Преподобный Феодор Студит. Книга 3. Письма. Творения гимнографические. Эпиграммы. Слова (fb2)

Преподобный Феодор Студит. Книга 3. Письма. Творения гимнографические. Эпиграммы. Слова   (скачать) - Феодор Студит, преподобный

Преподобный Феодор Студит
Творения
Том третий
Письма. Творения гимнографические. Эпиграммы. Слова


Предисловие к третьему тому Творений преподобного Феодора Студита

Вниманию читателей серии «Полное собрание творений святых отцов Церкви и церковных писателей в русском переводе» (сокращенно – ПСТСО) предлагается третий, и завершающий, том Творений преподобного Феодора Студита (седьмой том серии), содержащий в себе Письма, Творения гимнографические, Эпиграммы и Слова.

«Православия наставниче, благочестия учителю и чистоты, вселенныя светильниче, монашествующих богодухновенное удобрение, Феодоре премудре, ученьми твоими вся просветил еси, цевнице духовная, моли Христа Бога спастися душам нашим», – возносит хвалу в тропаре преп. Феодору Церковь за его деятельность и подвиги. Известно, что деятельность преп. Феодора Студита, как церковно-общественная, так и литературная, была широка и разнообразна. По словам исследователя творчества преп. Феодора Студита А. П. Доброклонского, преп. Феодор «служил душой оппозиционной партии, боровшейся за свободу Церкви от деспотизма государственной власти, стоял во главе православных в борьбе за иконопочитание и церковный обряд, нередко выступал как учитель-моралист и даже был главой ригористической партии, ратовавшей за точное соблюдение евангельских заповедей и церковных правил; он был реформатором расстроенного монашеского жития и в особенности реорганизатором Студийского монастыря, который впоследствии играл большую роль в церковно-общественной и культурной жизни Византии, и даже не одной Византии; он был церковным канонистом, писателем и творцом церковных песнопений»[1]. Предлагаемый читателю том, пожалуй, в большей степени, чем два предыдущих, отражает все грани церковной и общественной деятельности преп. Феодора. И первое место в томе, как по порядку, так и по объему, занимает эпистолярное наследие этого святого отца.

Письма преп. Феодора Студита составляют более половины объема тома: 562 письма на 630 страницах. Они «представляют собой наиболее важную часть корпуса его литературных трудов. В них он проявляет свой характер и личность, литературные способности, богословские идеи, отношения с широким кругом лиц, начиная с учеников и друзей и заканчивая императорами и патриархами»[2]. Разнообразие тематики писем и в особенности многочисленность адресатов их весьма показательны: этот святой отец «во многих отношениях отображает в себе и своих творениях свою эпоху, как отображают свою эпоху и многие другие великие общественные деятели… Как церковный и общественный деятель, Феодор не может рассматриваться вне отношений с обществом своего времени… Феодор ведь не был подвижником, замкнувшимся в себе, совершенно порвавшим связь с обществом и не желавшим знать его духовных потребностей, он был церковным общественным деятелем, связанным разнообразными нитями со всеми общественными группами, начиная от императорского двора и патриаршей кафедры и кончая рядовыми монахами и мирянами»[3]. И конечно же, общение со всеми этими людьми было не только (и возможно даже – не столько) непосредственным, ведь святой отец многие годы провел в ссылках и заключениях. Поэтому и «несомненно, что Феодор написал множество писем. Об этом свидетельствуют как биографы его и ученик Навкратий, так и сохранившиеся собственные письма»[4]. Сохранившиеся письма преп. Феодора написаны в промежуток между 786–787 и 826 годами, то есть за «период в 30 лет, и при этом часто он писал и получал несколько писем каждый день. Впрочем, более половины из них утрачено»[5].

До нас дошло 562 письма (от более чем четырех из которых, правда, сохранились лишь названия). Сохранность столь внушительного числа писем при условии частых гонений и продолжительных ссылок преп. Феодора во многом объясняется заботой самого преподобного отца о сохранности своих писем: «…для сохранности, если не со всех, то по крайней мере со многих из них своевременно снимались копии. С одной стороны, это давало возможность для Феодора делать потребные справки при его корреспонденции и иногда отсылать копии с прежних писем вместо того, чтобы трудиться заново писать на такие вопросы, к нему обращаемые, на которые он уже отвечал другим адресатам; с другой стороны, это облегчало для студитов составление более или менее полного собрания его писем»[6]. Вероятно, «копии с писем делались еще до того, как они отсылались адресатам»[7]. По всей видимости, систематизированное собрание писем было составлено довольно рано – вскоре после смерти преп. Феодора. И уже к «868–878 гг., когда была написана монахом Михаилом биография Феодора, несомненно, такой сборник существовал: “до настоящего времени у нас, говорит он, сохраняются пять книг его писем”»[8]. «Эти тома также копировались, и поздняя из этих копий является архетипом для антологии, сделанной после смерти преп. Феодора и содержащей в себе выборку из каждой книги»[9]. Письма преп. Феодора сохранились в семи крупных манускриптах IX–XV веков, а также еще приблизительно в 29 кодексах[10]. Самый древний из них – кодекс Coislinianus 269 IX века.

Письма преп. Феодора не оторваны от других его произведений и друг от друга, они тесно связаны с личностью преп. Феодора и событиями его жизни[11].

Среди адресатов писем можно встретить представителей самых разных слоев тогдашнего общества: «До 42 писем имеют коллективные адресаты или принадлежат к разряду окружных, подписываясь: к исповедникам, к отцам гонимым, епископам в ссылке, братиям в рассеянии или в ссылке или заключениях, монашествующим, монахиням, девственницам, ученикам, братиям студийским, саккудионским, лаврам св. Саввы, св. Харитона, братствам кизарскому, фотинудийскому, миельскому и т. п. Остальные адресованы к отдельным лицам. Сделавши подсчет, мы находим, что из сохранившихся писем более 400 адресованы к лицам монашествующим и белого духовенства, начиная с патриархов и епископов, кончая рядовыми монахами или инокинями, и около 130 к мирянам разных общественных классов, начиная с императорского дома и светских вельмож, кончая торговцами и промышленниками; в пределах этих двух категорий до 216 писем приходится на долю саккудионцев и студитов, что само собой понятно, и сравнительно очень мало на долю лишь белого духовенства и мирян – простолюдинов. Это последнее объясняется многими причинами, главным образом общественными связями Феодора, как столичного игумена, преимущественно с высшей иерархией, монашествующими и знатными мирскими домами. и выходившим отсюда расчетом Феодора воздействовать в интересах Церкви преимущественно на другие, более влиятельные элементы общества»[12].

Исследователь Р. Холий приводит иную классификацию и делит письма преп. Феодора на шесть групп – в соответствии с их тематикой и «тональностью».

1. Около 50 писем представляют собой открытые послания иконоборцам и монастырям; десять из них по сути оглашения (381, 382, 406, 410, 433, 457, 473, 480, 488, 503).

2. Письма, посвященные догматическим и нравственным темам.

3. и 4. Письма утешительные или письма, обращенные к монахам, оставившим свое монашеское призвание; здесь наиболее явственно влияние свт. Василия Великого.

5. Письма, адресованные высокопоставленным лицам, включая императоров и патриархов; это наиболее интересная для историков группа писем.

6. Последняя группа писем, наиболее многочисленная, адресована друзьям и знакомым, ученикам и сотоварищам по исповедническому подвигу[13].

Есть у преп. Феодора и собственный взгляд на эпистолярный жанр. Хотя Феодор Студит являет собой пример прекрасно образованного и начитанного человека своего времени и умеет где нужно продемонстрировать красноречие, все же главным принципом написания письма он объявляет лаконичность: «Достоинство письма – тотчас касаться предложенного предмета и говорить то, что нужно, а не возвращаться к тому, что не таково» (письмо 219). Нельзя не обратить внимания и на частоту написания писем: «…он рассматривал скорее как обязанность писать часто, особенно во время гонений и стесненных положений, для того чтобы поддержать других в их вере, исполняя Божественную заповедь о любви к ближним»[14]. Конечно, у преп. Феодора были и предшественники – образцы такой эпистолярной плодотворной деятельности, среди которых можно назвать свт. Василия Великого[15], преп. Исидора Пелусиота, сщмч. Киприана Карфагенского и особенно св. апостола Павла[16] (в отношении яркости и откровенности посланий).

Темы, затрагиваемые в письмах, самые разнообразные[17]. В первую очередь письма отражают борьбу преп. Феодора с «михианской ересью» и иконоборчеством. В связи с последним стоит упомянуть «Письмо к своему отцу Платону о почитании священных икон». В издании ТФС оно публиковалось отдельно от общего корпуса писем – среди догматических творений. В нашем издании оно включено в состав писем под номером 57. Здесь преп. Феодор повторяет в сокращенной форме аргументы, изложенные им в «Опровержениях иконоборцев» и других произведениях[18].

Среди тем, которые затрагивает преп. Феодор, выделим вопрос об отношении к Римской кафедре и о возможности насилия или государственного принуждения в делах веры, и в особенности наказания смертью еретиков. Если путь к признанию святости преп. Феодора и его заслуг перед Церковью в Византии был отнюдь не гладким, то «совсем иначе дело обстояло на Западе. Римская курия достаточно рано предприняла рецепцию наследия Феодора и попыталась представить его в качестве одного из немногих византийских клириков, принимавших примат папства. Уже после 869–870 годов, благодаря переводам Анастасия Библиотекаря, отдельные труды и личность настоятеля Студийского монастыря стали известны на латинском Западе. При этом уже Анастасий особенно подчеркивал тот факт, что Феодор неизменно сохранял общение с папой Римским (qui cum semper in apostolicae sedis communione persisteret). Впоследствии Феодор был канонизирован Римом, что выделило его из всего лика святых, прославившихся в борьбе за иконопочитание. При этом предпринимались попытки истолковать его письменное обращение к Римской кафедре в те времена, когда он рассорился с константинопольскими патриархами, а также содержащиеся в этих письмах формулы вежливости таким образом, как если бы Феодор тем самым соглашался с приматом папства. Фактически же дело обстояло иначе, так как из его работ без труда можно понять, что он постоянно настаивал на пентархии[19]. Разумеется, он вполне отдавал себе отчет в том, что Иерусалимский, Антиохийский и Александрийский патриархаты в его время играли лишь подчиненную роль, по причине своей слабости в сомнительных случаях занимая позицию Константинопольского патриархата. Поэтому когда Феодор оказался в конфликте с константинопольскими патриархами, ему по сути дела не оставалось иного выбора, кроме как обратиться за поддержкой к Риму. Это не было связано с безусловным принятием примата папства. Идею признания Феодором примата папства с готовностью подхватили католические историки Церкви в раннее Новое время; благодаря им эту идею унаследовали и [некоторые] новейшие историки»[20] за рубежом. По словам Доброклонского, сам же «преп. Феодор Студит, выражая свое уважение к Римской кафедре, величая Римского епископа высокопарными эпитетами и обращаясь к его суду, однако был далек от того, чтобы усвоить ему верховную власть во Вселенской Церкви и желать подчинения ему восточных патриархов. Признавая установившееся старейшинство между ними, он всех их называл главами церквей, считал их равными между собой во власти, как и апостолов, усвояя Самому Иисусу Христу верховное главенство над ними, всем им сообща он приписывал высший суд о Божественных догматах, присутствие или представительство всех их одинаково считал важным для вселенского авторитета соборов»[21].

Касаясь вопроса о еретиках, французский ученый Альберт Тугар указывает, что воззрения преп. Феодора относительно данного вопроса могут оказаться некоторой неожиданностью для мирского сознания: «Любопытно узнать, что этот муж, претерпевавший гонение много раз в своей жизни от еретиков, сам считает по поводу насильственного принуждения по отношению к еретикам следующее: “Церкви Божией, как говорит Студит, несвойственно мстить за себя бичеваниями, изгнаниями и темницею. Ведь церковный закон никому не угрожает ни ножом, ни мечом, ни бичом, ибо гласит: все, взявшие меч, мечом погибнут (Мф. 26:52)” (письмо 94). Это письмо современные издатели могли бы озаглавить словами: Еретиков следует убеждать, а не убивать»[22]. В этой позиции, по словам А. Тугара, проявляется особая терпимость преп. Феодора, сближавшая его по духу с такими отцами и учителями Церкви IV века – эпохи победившего христианства, как свв. Афанасий Великий, Василий Великий, Григорий Богослов, Иларий Пиктавийский, Амвросий Медиоланский, и в особенности со свт. Иоанном Златоустом[23]. Ересь для преп. Феодора – зло, отчуждающее от Церкви и от Бога, но насилие и уж тем более смертная казнь за религиозные убеждения – вещь недопустимая: «Начальствующие над телами имеют право наказывать виновных в преступлениях, касающихся тела, а не тех, кто виновен в делах душевных, ибо это принадлежит управляющим душами, которых наказания суть отлучения и прочие епитимии… даже блаженнейшему патриарху нашему мы дерзновенно сказали, что Церковь не мстит мечом, и он согласился с этим; императорам же, совершавшим убийство, мы сказали – первому: “Не угодно Богу такое убийство”, а второму, требовавшему одобрения на убийство: “Прежде пусть снимут мою голову, нежели я соглашусь на это”. Таков ответ от нас, грешных» (письмо 455). Остается лишь дивиться, как однобоко воспринимали наследие преп. Феодора Студита средневековые католики, превознося его за очевидные похвалы в адрес Римского епископа и Римской церкви и не замечая другие его высказывания, в которых звучит отчетливый глас Истинной Церкви против последующей католической инквизиции.

При работе над письмами в нашем издании преп. Феодора использовались новейшее критическое издание писем святого отца, осуществленное Георгом Фатуросом (Theodori Studitae Epistulae / Recens. Georgios Fatouros. Corpus Fontium Historiae Byzantinae. Vol. 31. Pars I–II. Berolini: Novi Eboraci, 1992)[24] и фундаментальный дореволюционный труд А. П. Доброклонского (Доброклонский А. П. Преп. Феодор, исповедник и игумен Студийский: В 2 ч. Одесса, 1914).

В дореволюционном издании писем преп. Феодора Студита[25] перевод был сделан с издания писем в 99-м томе «Греческой патрологии» Ж. П. Миня[26] (книга I – 57 писем; книга II – 221 письмо), дополнен 296 письмами из издания Анджело Маия[27], часть которых, впрочем, совпадала с письмами из «Патрологии» Миня. Фатурос помимо изданных Минем и Маием 554 писем поместил в своем издании тексты еще шести писем и заглавия четырех писем. Письмо 555, написанное игумену и братии монастыря св. Саввы в Палестине, и последующее 556-е («Чаду Григорию») касаются так называемой михианской ереси и были написаны предположительно в 809–811 годах. Письмо 556 было найдено лишь в XX веке в кодексе Vaticanus graecus 712 XIII века[28]. По смыслу оно связано с 48-м письмом «Чаду Афанасию», одним из ярчайших сохранившихся «антимихианских» произведений преп. Феодора, в которых тот повествует о гонениях на студитов и обозначает свою принципиальную позицию. Как видно из текста 48-го письма, студит Афанасий (близкий к преп. Феодору ученик) усомнился в необходимости столь строгой позиции святого отца и стал склоняться под давлением «михиан» к «прелюбодейной икономии». Тот же факт преп. Феодор упоминает и в 556-м письме. «В этом послании преп. Феодор упоминает о двух письмах с критикой в свой адрес: одно из них – письмо Афанасия (разбираемое в письме 48-м), другое – “от нашего отца”, то есть от преп. Платона, который, судя по всему, стал менее несгибаемым в отношении “прелюбодейного собора”. Так как он не сделал ничего, кроме как повторил слова архиепископа Иосифа и монаха Калогира (чьи имена были обозначены буквами “бета” и “гамма”), то и они, возможно, поколебались. И это совершенно неожиданно, так как Платон, Иосиф и Феодор были заодно в своем противостоянии и равным образом пострадали. В 809 году все трое были отправлены в ссылки в разные места»[29]. Данное письмо показывает, что и святые проявляли человеческие слабости под жесточайшим давлением своих собратьев по вере, но преп. Феодор даже в этих обстоятельствах демонстрировал несгибаемую твердость. Преп. Платон и студит Афанасий в своих письмах утверждали, что в случае прощения эконома Иосифа и связанного с этим событием собора не возникло никакой ереси и что Феодор своим гневным протестом только способствовал тому, что среди братии возник раскол и разлад, так что одни говорят о ереси, а другие только о попрании церковных канонов. В ответ на это Феодор, при помощи брата Евпрепиана, составил апологию своих взглядов, которую подкрепил цитатами из Библии и из писаний отцов Церкви. Но поскольку многие из братии тем не менее не желали говорить о ереси и поскольку Феодор опасался разделения, то он, в подражание отцам Церкви и из соображений икономии, предложил компромиссное решение, которое сформулировал следующим образом: «Поскольку среди вас возникло разделение, я из соображений икономии предлагаю следующее решение. Тот, кто не желает говорить о ереси, может, в пользу единодушия, этого не делать; причем условием остается не иметь общения (с михианами) и не изъявлять готовности к компромиссу. С другой стороны, мне позволяется в данном случае вести речь о ереси, поскольку я имею убеждение в этом, несмотря на тот факт, что наши противники упрекают нас в отсутствии единодушия. В конце концов, раскол Церкви, по словам Златоуста, ничуть не меньше ереси».

Письма 557–559 признаны Г. Фатуросом неподлинными по следующим основаниям. Письмо 557 представляет собой попытку позднейшего почитателя св. Феодора подражать стилю его речи, автор буквально списал значительную часть текста письма 423 к св. Никифору. Стиль письма 558 сильно напоминает эпистолярный стиль эпохи Палеологов (XIII–XV вв.), что свидетельствует о неподлинности этого послания. Письмо 559 не принадлежит руке св. Феодора, поскольку последний никогда не писал к находящимся в изгнании, не упоминая при этом о преследованиях и о борьбе с иконоборцами[30]. Впрочем, последний аргумент Фатуроса выглядит малоубедительным. Письмо 559 «К некоторым святым, пребывающим в изгнании» представляет собой послание ободряющее и вдохновляющее на радостное и исполненное небесной надежды продолжение подвига терпения гонений.

В послании 560, <К епископам и игуменам, общавшимся с Петром, что на Прекрасной горе>, говорится о преп. Петре Атройском (773–837; память в Православной Церкви совершается 13/27 сентября), который подвизался в районе горы Олимп в Малой Азии и славился крайним подвижничеством и чудотворениями. Отношение Феодора Студита и Петра Атройского к способу достижения спасения и святости было разным. Преп. Феодор был решительным сторонником общежительного монашества и спасения в многочисленной монашеской общине. Преп. Петр Атройский, возможно, так же как преп. Иоанникий Великий, являет собой яркий пример монашества отшельнического, обязательной принадлежностью которого считалось стяжание дара чудотворения; преп. Феодор же считал главным чудом само общежитие[31]. В житии преп. Феодора (Житие 1, 117; Житие 2, 59 // T. 1. C. 163, 210) упоминается о том, как преп. Феодор убеждал преп. Петра в 821 году отказаться от невкушения хлеба и вина и хождения босиком, что, как сообщает житие, многих соблазняло. В письме 560 (заимствованном из жизнеописания преп. Петра), так же как и в житиях преп. Феодора, Студит всячески ходатайствует за Петра, ручается за его православие и защищает от нападок. Тем самым он, возможно, примиряет собой два различных, хотя и ведущих к одной цели монашеских путей спасения – общежитие и отшельничество[32].

Новое отечественное издание писем в серии ПСТСО основывается на переводе ТФС, но также учитывает и результаты вышеуказанного первоклассного труда немецкого ученого Г. Фатуроса – наиболее важные и интересные из них для широкого круга отечественного читателя. В издании ПСТСО впервые публикуется русский перевод писем 553–560, а также дается различная информация из предисловия, комментариев и примечаний к изданию Фатуроса и из фундаментальной работы А. П. Доброклонского.

Творения гимнографические представлены текстами преп. Феодора из Триоди Постной, Октоиха, Минеи и гимнами (кондаками). По словам монахини Игнатии, «этот же авва великого монастыря, этот несокрушимый исповедник Православия был одновременно и гимнографом церковным»[33]. «Хотя до нас не дошел литургический Типикон, бывший в употреблении в Студийском монастыре при преп. Феодоре, мы все же можем предположить, что в этот документ вошли существенные элементы палестинского обряда, прежде всего из монастыря св. Саввы, дополненные гимнографией, сложившейся в сфере влияния константинопольской традиции. В соответствии с палестинской традицией преп. Феодор слагал каноны и стихиры, однако он пользовался и гимнографической формой, возникшей в константинопольской традиции, а именно кондаком. Влияние Феодора Студита на византийскую гимнографию находит свое выражение прежде всего в Триоди Постной (св. Четыредесятницы – с понедельника первой недели Великого поста до Лазаревой субботы), но также в Октоихе, Минее и Триоди Цветной (от Пасхи до дня Всех Святых – следующего воскресенья после Пятидесятницы)»[34]. Но в наибольшей степени как гимнограф преп. Феодор прославился своими трудами над Постной Триодью: «…обладая хорошим знанием святоотеческих трудов, преподобный Феодор Студит был весьма плодотворным песнотворцем, составителем песнопений Постной Триоди и одновременно ее редактором; наиболее отчетливо он выразил свой талант гимнографа на страницах этой обширной богослужебной книги»[35]. «В дни Великого поста и подготовительных к нему седмиц со страниц Постной Триоди встает образ составителя этой великой богослужебной книги преподобного Феодора Студита. Со всей силой достигают души кающегося и его сокровенных помыслов строки преп. Феодора. К тому времени, когда преп. Феодор принял монашество и изучал творения святых отцов, последование Великого Поста – Триодь Постная – еще далеко не представляла законченного произведения. В ней находились трипеснцы преп. Андрея Критского на первые дни Страстной седмицы, дву– и трипеснцы преп. Косьмы Маиумского и стихиры преп. Иоанна Дамаскина. Весь же строй этой богослужебной книги продуман преп. Феодором, для нее им написаны стихиры, каноны и трипеснцы, и вместе со своим братом Иосифом, епископом Солунским, он признается “составителем Триоди”.»[36]. По мнению дореволюционного исследователя-литургиста И. А. Карабинова, «значение трудов преп. Феодора Студита столь велико, что история Постной Триоди должна иметь такую периодизацию:

I Период – до преп. Феодора Студита.

II Период – деятельность преп. Феодора Студита и продолжателей его труда, песнописцев IX века.

III Период – с X по XV век»[37].

Мы публикуем в нашем издании те песнопения Триоди Постной, которые, согласно исследованиям проф. И. А. Карабинова[38] и монахини Игнатии[39], принадлежат преп. Феодору Студиту:

1) четыре полных канона:

Канон на субботу мясопустную,

Канон на неделю мясопустную,

Канон на субботу сырную,

Канон на неделю Крестопоклонную[40];

2) 35 трипеснцев[41];

3) 30 подобных стихир;

4) 30 седальнов на седмичные дни Четыредесятницы Великого поста[42];

5) четыре четверопеснца[43] во 2, 3, 4, 5 субботы Четыредесятницы;

6) стихира сырной субботы «Еже по образу»[44];

7) самогласен Великой Пятницы: «Кийждо уд святыя Твоея плоти»[45];

8) троичны и богородичны всех песен Великого канона.

Песнопения расположены в богослужебном порядке, т. е. в порядке самой Триоди. Тексты взяты из издания: «Триодион, сиеесть Триодь постная» (М.: Правило веры, 2007). Составление публикации и примечания к ней – диакона Александра Андреева.

И хотя есть сомнения относительно авторства некоторых из этих песнопений, а в приписываемых имени преп. Феодора текстах есть более поздние «слои», ему не принадлежащие, редакция сочла нужным включить в нынешнее издание все указанные разными исследователями песнопения для более полной картины творчества преп. Феодора.

Каноны этой великопостной богослужебной книги и «трипеснцы преподобного Феодора Студита сходны с его поучениями для монахов, с текстами Малого и Большого катехизисов»[46]. «Каноны преп. Феодора целиком представляют собой подобны (prosomoia). Их прототипами являются каноны палестинских авторов – преп. Андрея Критского, преп. Иоанна Дамаскина и преп. Космы Маиумского. В качестве катавасии, то есть заключительного ирмоса каждой песни, св. Феодор неизменно использует ирмос канона-образца. Однако отличие канонов Феодора Студита от канонов палестинского образца состоит в том, что в них каждая песнь более не является парафразой библейской песни, но тема данного канона проходит через все песни»[47]. «В этих песнопениях Преподобный открывается как великий авва монахов, но одновременно – и как любящий духовный отец всех грядущих к покаянию, всех христиан, ищущих обновления души. Крепки, ясны, тверды слова преподобного отца, когда он сначала убеждает верующих войти в постное поприще, а затем помогает каждому идти этим путем, уговаривает, поддерживает, ободряет»[48]. Преп. Феодор называет Великий пост весной души. «В стихирах, седальнах, тропарях трипеснцев он все время по-отечески бдителен, готов вовремя помочь, поддержать, ободрить постящегося»[49]. «Здесь же и духовное напоминание о смысле Поста: “Ныне в седмицах триех… очистившеся, братие, в гору молитв достигнем”. Изо дня в день он внимательно строит последование Постной Триоди, воистину как бы ткет одну прочную ткань, ведет одну-единственную нить, поддерживающую в людях постный подвиг. Эта нить будет идти до самой Страстной седмицы, заканчиваясь только в дни 6-й седмицы ваий»[50]. «Близко к творениям преподобного Феодора, в которых раскрывается изложенная выше тема его душепопечительной любви, стоят и строки его канона в субботу мясопустную, когда Святая Церковь поминает всех прежде усопших отцов и братий. Здесь преподобный Феодор не столько авва кающихся, сколько многопопечительный отец всех человеков, всех когда-либо живших христиан, умерших при тех или иных обстоятельствах. Живая любовь к человеку подсказывает Преподобному возможные причины и обстоятельства кончины, почему от первой песни и до последней он с глубокой любовью вникает в судьбы людские, связывая их с судьбами Божиими»[51]. «Ряд за рядом св. подвижник изображает пред нами печальные эпизоды, которые уносят в вечность память многих и многих христиан»[52]. При этом «для любви Преподобного нет недостойного образа смерти, все уходящие в иной мир должны быть им помянуты; все отражены, запечатлены в его сердце»[53]. «Печальная картина “чад Адама”, казалось бы, должна налагать минорный оттенок на тон песнопений канона. Но нет. Мы ясно слышим в них проясняющие, бодрые и жизнерадостные мажорные аккорды. Это и понятно. Св. подвижник взывает к Начальнику Жизни, Повелителю ада и смерти, к Тому, Кто пришел в мир, чтобы спасти падшее человечество, к Тому, Кто страдал и воскрес, чтобы воскресить и избавить нас от последствий греха, поэтому в его прошениях звучат уверенные мотивы, ободряющие христиан»[54].

Другой канон – мясопустной недели – «по силе религиозного чувства и поэтического воодушевления является одним из лучших церковных песнопений преп. Феодора. Св. отец с глубоким чувством сокрушения о своих грехах молится Господу о милосердии на Страшном Суде»[55].

Также «от преп. Феодора Студита сохранился канон на Сырную субботу. В печатной Триоди он не надписан его именем. О принадлежности канона преп. Феодору умалчивают исследователи Мансветов и свящ. Николай Гроссу»[56]. Правда, у Мансветова встречаются упоминания Иоанна Антиохийского (XII в.) о «песнословии преп. Феодора в честь всех святых», однако не указывается, о том ли каноне идет речь[57]. Я. Гольд отмечает, что этот канон формировался со временем, а не сразу. По-видимому, празднуемая память святых подвижников и подвижниц «первоначально была чисто монашеской, и только потом, после принятия ее мирянами, она расширилась памятью святителей и священномучеников»[58], что произошло предположительно уже после преп. Феодора Студита. Святые перечисляются по алфавиту. Общее количество упомянутых святых мужей и жен около 214, включая самого преп. Феодора и живших после него. В пользу написания преп. Феодором этого канона свидетельствует также и то, что большинство из этих монашеских имен преп. Феодор упоминает в своих оглашениях и других произведениях. Святость этих святых, как показывает в своем каноне преп. Феодор, состоит в том, что «великая внутренняя борьба и нечеловеческие страдания, которые так часто приходилось переносить великим подвижникам, преподобным женам и мученикам, закалили их волю, укрепили веру и возвели их на путь высшего духовного и нравственного совершенства»[59].

Важное место в гимнографии преп. Феодора занимают догматические песнопения: троичны и богородичны. «Если подсчитать число его троичных в Постной Триоди (а они могли бы составить более пяти полных канонов), оно было бы грандиозно. Однако Преподобный, имея душепопечительные заботы и глубокое смирение инока, не создал этих крупных произведений, а счел более правильным, более смиренным для себя и имеющим большее воспитательное значение дать эти троичны в своих трипеснцах на каждый день Великого поста (кроме воскресных), чтобы христиане, проходя поприще покаяния, одновременно укреплялись славословием Триипостасного Божества. Эти же троичны украшают и все полные каноны Преподобного, помещенные в Постной Триоди»[60]. «Преподобный Феодор, воспитанный в святоотеческой традиции, хорошо изучивший писания отцов золотой поры христианства, во всем остается верен исповеданию Святой Троицы. Но, живя почти пять веков спустя после великих вселенских учителей, он заботится о том, чтобы напомнить о живительном источнике Святой Троицы своим современникам. Поэтому он и полагает великий труд, великое горение своего духа, чтобы изобразить по существу неизобразимые, но животворные качества Трех Ипостасей Святой Троицы в своих трудах по составлению Постной Триоди, этого великого училища покаяния»[61]. «В канонах и трипеснцах преподобного Феодора, написанных им для Постной Триоди, кроме троичных, останавливают внимание и богородичные тропари. Они тщательно отделаны по форме и занимают важное место в творениях Преподобного. Все силы его души сосредоточиваются на воспевании догмата Воплощения, чуда Богочеловечества, для выражения которого он находит особо возвышенные выражения: чудо страшное, таинство великое и подобные»[62]. «Основной темой богородичных тропарей является прославление девства, непорочного зачатия Господа Иисуса Христа от Святого Духа и неискусомужнего Рождения»[63].

Меньший по сравнению с Постной Триодью вклад внес преп. Феодор в другие богослужебные книги – Октоих и Минею. «Значительный вклад в собрание текстов Октоиха преп. Феодор внес своими степенными антифонами (Anabathmoi). Они исполняются на утрене перед Евангелием, по гласу недели, поочередно двумя хорами. Эти антифоны состоят из следующих один из другим трех или четырех малых антифонов, связанных с псалмами 119–130 (132), которые представляют собой так называемые песни степеней (psalmi graduum). Подобная последовательность указана для каждого из восьми воскресных гласов Октоиха. Степенны можно найти в древнейших музыкально-литургических стихирарях XI в.»[64]. «Несмотря на то что Венская рукопись автором степенных антифонов именует преп. Иоанна Дамаскина, авторство преп. Феодора Студита подтверждают некоторые древние рукописи, например Синайская 778. Никодим Святогорец и Никифор Каллист также утверждают, что степенные антифоны составлены преп. Феодором Студитом. Согласно Никифору, степенны были написаны Феодором во время первой ссылки в 794–797 гг. в Солуни. [Ученый] Трембелас предполагает, что эти тропари существовали и ранее, а преп. Феодор их отредактировал и видоизменил. Текстуально тропари Степенн связаны с псалмами 18 кафизмы, а идейно – с сущностью христианского аскетического подвига, как восхождения по лестнице добродетелей к совершенству. По содержанию антифоны напоминают содержание псалмов 119–133. В 1-м и 5-м гласах антифоны подражают псалмам 119–121; 2-й и 6-й гласы – псалмам 122–124; 3-й и 7-й – 125–127; 4-й и 8-й – 128–132 (кроме 131). Кроме того, при составлении Степенн преп. Феодор преследовал и другие дидактические цели: а) к идее христианского совершенствования Феодор Студит присовокупил и идею троичности, которая была выражена троичным числом тропарей в антифоне и самих антифонов в каждом гласе; б) в содержании Троичнов выражена мысль, что любое дело, а особенно дело христианского подвига, действенно лишь благодатью Святого Духа; в) с идеей троичности также связана идея единства в многообразии и следующий из этой посылки принцип общежития – всё это выражено в особом антифоне – 4-м 8-го гласа. Степенные антифоны содержат молитву об исправлении и очищении души и выражают надежду, что это произойдет силой Святого Духа, Который прославляется в каждом 3-м стихе»[65].

В службах Минеи встречается некоторое количество самогласных стихир, надписанных именем преп. Феодора Студита. Они посвящены памяти таких святых, как Евфросиния Александрийская, апостол Фома, Иоанн Златоуст, Иаков Персиянин, Стефан Новый, Игнатий Богоносец, Анастасия Узорешительница, десять Критских мучеников, Феодосий Великий, св. отцы в Синае и Раифе избиенные, Антоний и Евфимий Великие и Георгий Победоносец. К мысли о принадлежности этих стихир перу преп. Феодора Студита склонялись такие ученые, как архиеп. Филарет (Гумилевский) и М. Скабалланович[66].

В Творениях гимнографических также помещен перевод «Канона победного» (PG. T. 99. Col. 1768–1780) или канона на Неделю Православия, приписанного преп. Феодору Студиту. «По-видимому, это тот канон, который пел преп. Феодор в 814 году во время совершения им крестного хода. Преосвященный Филарет указывает, что, возможно, его пел и святой патриарх Мефодий на восстановление иконопочитания, в день Торжества Православия»[67]. Однако этот канон не вошел в печатную Триодь, и потому его перевод на русский язык публикуется впервые. Канон имеет яркую полемическую заостренность; автор переходит на язык анафематствования еретиков как древних (Арий и Несторий), так и современных преп. Феодору – иконоборцев (речь идет об Антонии Кассимате, епископе Силейском, ставшем Константинопольским патриархом в 821–837 годах, и его синкелле Иоанне Грамматике, виднейшем иконоборческом богослове, будущем патриархе Константинопольском в 837–843 годах, и других).

Перевод гимнов (кондаков), как и вышеупомянутого канона, на русский язык выполнен П. К. Доброцветовым по изданию Ж. Б. Питры (Analecta sacra spicilegio solesmensi parata / Edidit Joannes Baptista Pitra. T. I. Paris, 1876. Р. 336–380). Редакция перевода П. В. Кузенкова. Из 18 песнопений[68] 13 посвящены знаменитым святым отцам – архиереям, богословам и великим подвижникам Пустыни: св. Павлу Исповеднику, преп. Евфимию Великому, преп. Ефрему Сирину, преп. Феодору Сикеоту, мч. Емилиану Доростольскому, свт. Василию Великому, свт. Афанасию Великому, свт. Григорию Богослову, свт. Епифанию Кипрскому, свт. Николаю Мирликийскому, свт. Иоанну Златоусту, свт. Григорию Нисскому, преп. Антонию Великому; три гимна посвящены мученикам: вмч. Феодору Стратилату, мчч. Кирику и Иулитте, мч. Евстратию. Кроме того, здесь мы встречаем песнопение «На обретение честной главы св. Иоанна Предтечи» – гимн св. Иоанну Крестителю, покровителю Студийского монастыря, которого преп. Феодор особо почитал и в честь коего написал еще целый ряд произведений[69] и песнопение «На погребение монашествующих».

Эпиграммы (или «Ямбы») преп. Феодора («Нашего святого отца и исповедника Феодора, игумена Студийского, стихотворения о различных предметах, в ямбах») издаются полностью на русском языке впервые. Некоторые из них были в прошлом переведены известным отечественным исследователем С. С. Аверницевым[70]. «При характеристике “колоссального наследия” преподобного Феодора Студита С. С. Аверинцев останавливается на “ямбических стихотворениях, посвященных монастырской жизни”, которые отличаются “простотой и непосредственностью”»[71]. Сохранились 124 эпиграммы – небольших стихотворения, последнее из которых, впрочем, не принадлежит преп. Феодору, так как посвящено ему самому. Перевод эпиграмм и примечания к ним выполнены А. В. Фроловым по изданию Пауля Шпека: Theodoros Studites. Jamben auf Verschiedene Gegenstande. Enleitung, kritischer Text, Uberzetzung und Kommentar besorgt von Paul Speck. Berlin, 1968. Ряд примечаний и комментариев взят переводчиком из упомянутого издания. Эпиграммы были разделены немецким издателем на несколько групп:

эпиграммы, обращенные к монахам (3-29);

эпиграммы, посвященные святым иконам (30–39);

эпиграммы, посвященные церкви Пресвятой Богородицы (40–41);

эпиграммы, посвященные [различным] частям церкви св. Иоанна Крестителя в Студийском монастыре (42–46);

эпиграммы, посвященные св. Кресту (47–60);

эпиграммы, посвященные святым (61–84);

эпиграммы, посвященные церковным зданиям (85–91);

эпиграммы, написанные по заказу других лиц (92–93);

эпиграммы на различные темы (94-123).

Эпиграммы преп. Феодора – не главное в его творчестве, но для личности такого масштаба, как преп. Феодор, сочинение эпиграмм не могло быть ни самоцелью, ни просто развлечением. Как правило, эпиграммы служили практической цели – прежде всего они создавались в качестве назидания в вопросах практических, догматических или сотериологических. Значительная часть собрания эпиграмм адресована непосредственно монахам Студийского монастыря (3-29).

По словам издателя П. Шпека, ядром собрания можно считать эпиграммы 3-29, которые, возможно, были собраны еще при жизни преп. Феодора, во всяком случае, до 842 года. Этот целостный корпус, посвященный различным предметам монастырской жизни, вероятно, имелся в рукописи в самом Студийском монастыре. Остальные эпиграммы создавались ad hoc – по случаю и вследствие этого были большей частью разбросаны по разным местам, так что их приходилось в прямом смысле слова собирать. Многие из них служили в качестве надписей к иконам, храмовым сооружениям и надгробным памятникам (эпиграммы, предназначенные для внутреннего пользования в Студийской обители, также могли служить в качестве надписей). Известно, что эпиграмму 32 можно было увидеть в притворе одного из храмов монастыря Naa Шощ («Новая обитель») на о. Хиос, а эпиграмма 46 служила надписью ко входу в храм в монастыре Гроттаферрата близ Рима и в Великой лавре на Святой Горе Афон.

Относительно полное собрание эпиграмм было подготовлено, вероятно, только около 900 года. Заглавия этих стихотворений, как правило, явно не принадлежат преп. Феодору. Автором заглавий был, судя по всему, редактор собрания. Возможно, некоторые эпиграммы преп. Феодора не сохранились до наших дней.

Все эпиграммы (за исключением, вероятно, неподлинной эпиграммы 96) в оригинале написаны двенадцатисложными ямбами. Несмотря на простоту стиля, эпиграммы отличаются тонкостью, и почти в каждой из них есть своя «изюминка». В эпиграмме 117 (а также 124, посвященной преп. Феодору) имеет место акростих. Мифологических образов у преп. Феодора не встречается; их наличие в стихотворении 96 говорит скорее о неподлинности этой эпиграммы.

Судя по дошедшим до нас спискам собрания эпиграмм, наиболее читаемы они были в Южной Италии и в монастырях Святой Горы Афон. Тем не менее, как свидетельствует немецкий издатель, несмотря на свое распространение, эпиграммы преп. Феодора не оказали значительного влияния на византийскую поэзию. Разумеется, непосредственное влияние эпиграммы преп. Феодора оказали на опыты ямбического стихосложения в самом Студийском монастыре. К этим опытам относятся три эпиграммы, дошедшие до нас вместе с «Малым оглашением», под заглавием Στιχελεγεία (одна из них в гекзаметрах); посвященное преп. Феодору длинное стихотворение в ямбах[72], а также несколько стихотворений брата преп. Феодора свт. Иосифа, которые, однако, были утеряны сразу после своего возникновения. Каких-либо значительных следов в литературе, как мы видим, эта студийская традиция не оставила. Однако даже несмотря на это, эпиграммы преп. Феодора по своим качествам, с точки зрения немецкого издателя, все же весьма выгодно смотрятся на фоне всего необозримого множества произведений византийской стихотворной традиции[73].

Слова преп. Феодора, помещенные в данном томе, продолжают собой цикл из 12 Слов, опубликованный в предыдущем (2-м) томе. Сюда вошли еще пять Слов, четыре из которых (2–5) на русском языке публикуются впервые.

1. «Слово на Рождество Пресвятой Владычицы нашей Богородицы» традиционно приписывалось преп. Иоанну Дамаскину и было издано среди его творений в «Патрологии» Миня (PG. T. 96. Col. 680–697), однако современная наука пришла к выводу о принадлежности его перу преп. Феодора Студита[74]. Данное произведение представляет собой похвальное Слово Пресвятой Богородице и рассматривает все Домостроительство спасения с точки зрения Ее роли в нем. Касается автор в том числе и таких догматических тем, как полемика против иконоборчества, сохранность свойств обеих природ Христа после соединения. Последняя глава – это похвала Пречистой Деве, составленная в форме акафиста, где каждое из предложений начинается словом «Радуйся!».

2. «Слово похвальное на третье обретение Честной главы святого Предтечи»[75] опубликовано на греческом языке под именем преп. Феодора Студита в 67-м томе «Латинской патрологии» (PL. T. 67. Col. 448–454) среди творений Дионисия Младшего – латинского автора V–VI веков. Это Слово во многом перекликается с другими произведениями преп. Феодора[76] и построено на противопоставлении вечной славы св. Иоанна Крестителя и вечного бесславия его убийц. Перевод профессора МГУ им. М. В. Ломоносова Д. Е. Афиногенова.

3. «Слово о перенесении из Самофракии в Сигриану священных мощей святейшего чудотворца отца нашего Феофана» агиографического характера. Посвящено оно другу и сподвижнику преп. Феодора – преп. Феофану Исповеднику, игумену Сигрианскому. Перевод выполнен Д. Е. Афиногеновым по изданию болландистов: Stephane Efthymiadis. Le Рanegyrique de s. Theophane le Confesseur par s. Theodore Studite (Edition critique du texte integral) // Analecta Bollandiana. T. 111. Bruxelles, 1993. P. 259–290. Преп. Феофан Исповедник преставился ко Господу 12 марта 818 года. По словам Стефана Евфимиадиса, «среди многочисленных агиографических документов, посвященных св. Феофану, панегирик преп. Феодора Студита представляет собой наиболее древнее свидетельство [о преп. Феофане]. Заглавие и другие свидетельства в тексте показывают, что это похвальное слово было произнесено в день перенесения мощей св. Феофана в монастырь “Великое поле” перед Пасхой 821 года – 24 марта. Останки святого, которые были перенесены с острова Самофракии в пригород Иерии, были положены в мартирион св. Прокопия, где они находились в течение года и где им поклонялись многочисленные верующие. В Житии св. Феофана, составленном будущим патриархом св. Мефодием между 823 и 832 годами, сообщается о десяти тысячах человек, сопровождавших перенесение останков в монастырь “Великое поле”, и все это множество людей, слушали похвальное слово аввы Феодора Студита»[77]. Это Слово сохранилось лишь в двух списках XIII и XIV веков. Стоит отметить, что при сравнении похвального Слова преп. Феодора и Жития св. Феофана свт. Мефодия выясняются некоторые фактологические различия относительно биографии св. Феофана[78]. В целом же это произведение традиционно повествует нам о всех периодах жизненного пути известного и прославленного святого: о его происхождении и родителях, кратковременном браке, расторгнутом по обоюдному согласию ради стремления к монашеской жизни, о самой монашеской жизни и ее подвигах, и главное, что особенно подчеркивает преп. Феодор, об исповедническом стоянии преп. Феофана за истину иконопочитания пред лицом гонения иконоборческого императора Льва V и его единомышленника Иоанна Грамматика, об изгнании и кончине святого, а также о его посмертных чудесах. Касается преп. Феодор и личных качеств этого святого мужа. Однако такая традиционная для византийского жизнеописания святых схема вовсе не означает исключительной «иконности» повествования: преп. Феодор сообщает и такие, может быть и не очень выгодные для памяти преп. Феофана, факты, как компромиссная позиция по так называемому михианскому спору, в котором преп. Феодор, как известно, занимал строгую и однозначную позицию. Впрочем, это создает лишь впечатление особой реалистичности и правдивости повествования. «Чтение похвального Слова весьма интересно. Историки здесь найдут целый ряд деталей, весьма интересных с точки зрения истории второго иконоборчества и жизнеописания святого. Однако интересно это произведение прежде всего тем, что оно показывает преп. Феодора Студита редким мастером красноречия»[79].

4. «Поучение годичное Студийского монастыря» (Διδασκαλία χρονική; Catechesis Chronica) (PG. T. 99. Col. 1963–1704), представляющее из себя оглашение, по словам Р. Холия, не встречается ни в одном из собраний оглашений преп. Феодора и дошло до нас непосредственно в немногих относительно поздних манускриптах[80]. Оно посвящено годичному богослужебному кругу и месте в нем постов и сплошных седмиц; здесь дается своеобразное богословское обоснование трех постов: Рождественского, Великого и Апостолов – во образ Святой Троицы. Упоминается и Успенский пост, а также многодневный пост (необязательный для всех за исключением одного дня) в честь праздника Крестовоздвижения. Впрочем, это поучение, возможно, и не принадлежит непосредственно перу преп. Феодора, а возникло в недрах студийской традиции после него. Перевод П. К. Доброцветова. Редакция перевода Д. Е. Афиногенова.

5. «Слово на Субботу Акафиста». Перевод Слова выполнен по изданию: Van Esbroek, M. Un Panegyrique de Theodore Studite pour la fete liturgique des sieges de Constantinopole [Ван Эсбрук, М. Похвальное слово преп. Феодора Студита на церковный праздник <избавления от> осад Константинополя] // Studia Anselmiana, 110. 1993. P. 525–536 – сотрудником Московской духовной академии С. А. Виноградовым. По словам Р. Холия, исследователь и издатель этого текста Мишель Ван Эсбрук доказывает, что преп. Феодор был автором утерянного текста, с которого существует ранний грузинский перевод[81]. Ван Эсбрук опубликовал французский перевод с грузинского языка наиболее важной части данного произведения (главы 71–88). Название Слова в одной из рукописей звучит следующим образом: «Славная и чудесная память, почерпнутая из древних книг хроник о преславном и блистательном знамении, тогда как царство варваров, персов и скифов держало осаду этого города, но как по Божественному суду они мгновенно погибли от страха, а сей город сохранился невредимым благодаря Всесвятой Богородице. И с тех пор из года в год Ей в признательность установили сей день, субботу перед Благовещением, для восхвалений, которые назвали Акафистом». Это рассказ об осаде Константинополя из грузинской рукописи 1042 года, опубликованной в 1900 году М. Джанашвили[82]. Это Слово посвящено Субботе Акафиста и было, возможно, составлено на основании различных исторических источников – повествований об осадах Константинополя разными варварами. Стоит отметить, что за свою историю этот город осаждался около 24 раз. Осады, о которых упоминает преп. Феодор: осада аварами и персами в 626 году и две арабских осады – в 674–678 годах при императоре Константине Погонате и в 717–718 годах при Льве Исавре.

В Приложении редакция поместила ряд важных текстов, относящихся к жизни и деятельности преп. Феодора Студита.

1. «Преподобный Навкратий Исповедник, игумен Студийский. Окружное послание о смерти преподобного Феодора Студита». Перевод послания был опубликован в журнале «Христианское чтение» (1837, октябрь. С. 217–246). Текст редакция сверила с текстом оригинала в «Патрологии» Миня (PG. T. 99. Col. 1826–1849) и исправила в соответствии с ним. Преп. Навкратий Исповедник, верный и ближайший ученик преп. Феодора Студита, был экономом Студийского монастыря, во время тюремного заключения преп. Феодора пребывал вместе с другими студитами «в рассеянии». Сохранилось множество писем преп. Феодора к Навкратию. Впоследствии преп. Навкратий после восстановления в 843 году иконопочитания стал игуменом в Студийском монастыре. Скончался он в 848 году. Память преп. Навкратия Студита, исповедника, празднуется в день всех преподобных отцов, в подвиге просиявших, на субботу мясопустную. Окружное послание – важный исторический и агиографический документ, в котором преп. Навкратий оповещает студитов, находящихся в рассеянии, о кончине преп. Феодора и о последних днях его жизни; рядом со святым отцом Навкратий находился после возвращения Феодора из заключения. Послание также содержит предсмертное оглашение преп. Феодора (31-е из «Малого оглашения»).

2. «На принесение и положение мощей преподобного отца нашего и исповедника Феодора – а там же и поминание в конце слова о положении обретенных мощей преподобного отца нашего Иосифа, бывшего архиепископом Фессалоникийским». Перевод этого анонимного повествования и примечания к нему выполнены Д. Е. Афиногеновым по изданию: Van de Vorst C. La translation de S. Theodore Studite et de S. Joseph de Thessa-lonique // Analecta Bollandiana. 1913. № 32. P. 50–61. Это произведение повествует об обретении св. мощей преп. Феодора Студита на острове Принкипо в 844 году после восстановления иконопочитания, при активном участии свт. Мефодия, патриарха Константинопольского, и торжественном их перенесении в Студийский монастырь и положении в гробницу к дяде преп. Феодора – преп. Платону. С тех пор Церковь 26 января / 8 февраля празднует это перенесение мощей. Как чудо автором воспринимается тот факт, что одновременно в Константинополь были перенесены из Фессалии останки брата преп. Феодора – Иосифа Фессалоникийского, умершего в изгнании в 832 году. Его мощи были также торжественно положены в ту же гробницу в Студийском монастыре.

3. «Житие блаженного отца нашего и исповедника Николая, игумена чтимой обители Студийской». Перевод Жития св. Николая Студита с греческого текста, опубликованного в «Патрологии» Миня (PG. T. 105. Col. 864–925), выполнен М. В. Грацианским; научная редакция и примечания П. В. Кузенкова. Житие было написано неизвестным автором-студитом в 915–930 годах и содержит существенную информацию о втором периоде иконоборчества и последующих событиях. Преп. Николай Студит (793–868) был воспитанником школы при Студийском монастыре, а затем стал близким учеником преп. Феодора и сопровождал его в самый тяжелый период жизни – во время тюремного заключения в Метопе с 815 года. В 846 году, после восстановления иконопочитания, его убедили стать игуменом Студийского монастыря, однако в 849 году он был вынужден уйти с этой должности в результате внутрицерковной борьбы. Та же ситуация повторилась в 853–858 годах. На сей раз преп. Николай оставил настоятельство в знак протеста против поставления в патриархи свт. Фотия Великого. Преп. Николай жил в разных местах, избегая общения со сторонниками свт. Фотия. После восстановления в патриарших правах свт. Игнатия император Василий I в 867 году вновь назначил преп. Николая студийским игуменом. В связи с этим оценки Жития св. Николая расходятся; так, исследователь Добшутц считал данное произведение «антифотианским» по своей направленности, но известный ученый Ф. Дворник оценил его, напротив, «как исполненное миролюбия»[83]. Память преп. Николая Исповедника, игумена Студийского, совершается Православной Церковью 4/18 февраля.

4. «О Тарасии и Никифоре, святых патриархах» – произведение, известное также под вторым названием «De schismate Studitarum» («О студийском расколе»). Перевод с текста в «Патрологии» Миня (PG. T. 99. Col. 1851–1853) и примечания выполнены диаконом Владимиром Василиком. Редакция перевода Д. Е. Афиногенова. На родине, в Византии, судьба студийского движения сложилась непросто, и даже память преп. Феодора Студита не всегда одинаково была принимаема церковным руководством. Публикуемый текст отражает сложное положение, в котором оказались студийские монахи после восстановления иконопочитания в 843 году. Исповедническое стояние в истине преп. Феодора и его учеников и последователей в «михианском» вопросе и в борьбе против иконоборчества, отношение к патриархам и архиереям, занимавшим либо компромиссную, либо даже еретическую позицию, а также те слава и влияние, которые приобрели преп. Феодор и другие студиты в этой борьбе, стали вызывать определенную ревность и недовольство византийского архиерейства в лице свт. Мефодия, патриарха Константинопольского. Поэтому свт. Мефодий потребовал от студитов анафематствовать сочинения преп. Феодора Студита, в которых тот полемизировал со свв. Тарасием и Никифором, патриархами Константинопольскими, по вопросу прелюбодейного брака императора Константина VI и судьбы повенчавшего его эконома Иосифа. Студиты ответили отказом, и тогда свт. Мефодий отлучил их от Церкви. Впрочем, после его скорой кончины в 847 году новый патриарх – свт. Игнатий снял со студитов все обвинения и в дальнейшем благоволил к ним.

Эта ситуация повторялась и далее: «Отношения между студитами и патриаршеством со времен великого реформатора иночества нередко бывали довольно напряженными. Сказывалось это и в поместном характере почитания св. Феодора»[84]. Так, например, студиты испытали на себе некоторое гонение со стороны патриарха Михаила Кирулария в XI веке. «Патриарх выступал против студитов не в одиночку, рассчитывая на поддержку влиятельных кругов в самой византийской церкви, в первую очередь многочисленного столичного клира во главе с клиром Агии-Софии. Им были не по нраву строгие, “консервативные” назидания и нравоучения студийских монахов, в случае их нарушения громогласно ими осуждаемые и порицаемые»[85]. Широкое народное почитание памяти преп. Феодора переросло в его официальное церковное признание не столь быстро. «Константинопольский синаксарь под 11 ноября отметил поминание его памяти, но отсутствовала формула ее празднования, требующая изложения подвижничества св. Феодора. Метафрастовский свод житий святых, составленный на исходе X в., не включает Жития Феодора Студита. На стремление ограничения культа св. Феодора указывает отсутствие изображений святого вне монастырских стен, хотя упомянуто существование его портретной иконы в первой половине IX в.»[86]. «Михаил Кируларий, потерпев неудачу в занятии императорского трона (1040 г.), решил сесть на патриарший стол (1043 г.). Став патриархом, властолюбивый до крайности, он не раз нарушал церковные каноны. Вопиющим было отмеченное Скилицей распоряжение вычеркнуть из церковных синодиков св. Феодора Студита (759–826), столпа и светоча византийского монашества. Только под решительным натиском императора патриарх отменил свое повеление. Он стремился прекратить празднование памяти святого (канонизирован в 842 г.), ликвидировать автономию Студийского монастыря и его филиалов»[87]. «Император Константин Мономах заставил властолюбивого донельзя патриарха отозвать свое распоряжение. Поняв, что студийское движение и монашество ему не осилить, Кируларий начал искать поддержки студитов в своем конфликте с папством в Южной Италии»[88].

Путь в Царствие Небесное преп. Феодора и святых сподвижников и последователей – «его гнезда птенцов» не был устлан цветами. Но плоды его – в том великом сонме святых, который дало византийское, а затем и русское монашество впоследствии, идя по стопам преп. Феодосия Печерского и других «русских студитов», окормляющих всю Русскую Церковь. В представляемом читателю третьм томе Творений преп. Феодора, как и в предыдущих томах, этот святой отец предстает перед нами как «замечательнейший боец воинствующей Церкви»[89]. Заслуги преп. Феодора и других студитов в борьбе за церковную истину и независимость Церкви от властолюбивых притязаний государства дали право Студийскому монастырю и даже целому движению студитов стать впоследствии своего рода влиятельной силой не только в Византии, но и за ее пределами: «В годы патриаршества Алексея Студита четко выступил вызревавший и ранее вклад студитов во все отрасли церковной жизни. Существенно расширилось число монастырей, подражающих в своих уставах студийскому типикону. Влияние студитов сказалось также в религиозном искусстве, гимнографии и книжности (скриптории). Из студийской среды вышли новые веяния в области [монашеского] любомудрия – их выразителем стал выдающийся мистик Симеон Новый Богослов (949-1022), обогативший интеллектуальный характер духовного мира христианина[90]. Новизна его полемических выступлений вызывала толки в самом Студии… Его учеником и биографом стал известный своей полемикой с латинянами в 1054 г. студит Никита Стифат, сумевший в 1043–1044 гг. публично назидать самого императора»[91].

Студийский монастырь стал и своего рода «кузницей кадров» для Константинопольской и других поместных церквей: «Из студитов был патриарх Алексей (1025–1043 гг.). В Студийском монастыре, игуменом которого он был раньше, проживали русские иноки, самый видный из которых – печерский монах Ефрем, будущий титулярный митрополит Переяславский. Из этого же монастыря поступил по заказу игумена Феодосия в Печерский монастырь студийский монастырский устав. Киевский митрополит Феопемпт был поставлен Алексеем Студитом, на что указывают три его печати с изображением святого Иоанна Предтечи, во имя которого был посвящен монастырский собор Студийского монастыря»[92]. Влияние студитов на Киевскую Русь и Русскую Церковь выразилось и в принятии на Руси преп. Феодосием Печерским студийского варианта организации монашеского общежития: «Идеалом возглавляемого игуменом Феодосием печерского иночества, образцом последования был великий реформатор византийского монашества Феодор Студит. Монахи, тем или иным образом связанные со Студийским монастырем в Константинополе, появились на Руси уже в X в., сыграли немаловажную роль в становлении русского христианства, и уже в XI в. студиты из греков, болгар и русинов придали просвещению славяно-Руси ту духовную самоуглубленность, которая доселе казалась непонятной. Студийское братство не являлось сообществом наподобие чуждых Восточной Церкви католических монашеских орденов, но было движением и самого Студия, и захватило другие иноческие общины, положившие в основу своего служения в храме, в быту и в общественной деятельности студийский устав и заветы великого Студита. Именно поэтому КиевоПечерская киновия являлась дочерней обителью Студия, а в смысле последования завещанию Феодора Студита печеряне стали русскими студитами»[93]. И для самого «печерского игумена совершенным образцом подвижничества был игумен и исповедник Феодор Студит»[94]. «Слова и практика игумена Феодосия свидетельствуют, что он строго следовал предписаниям устава Студийского монастыря, да к тому же по вопросу избрания и поставления своего преемника подражал завещанной Феодором Студитом рекомендации»[95]. «Приверженность Феодосия деяниям и назиданиям Феодора отразилась в достоверно ему приписываемых нескольких Словах к братии, напоминающих подобные поучения Студита, где печерянин прямо ссылается на последнего. В одном из Слов, призывая братию к подвигам аскетизма и страдальчества, он при этом называет исповедника Феодора страстотерпцем, желая подчеркнуть его неустрашимость и готовность терпеть за правую веру»[96].

Почитание преп. Феодора на Руси выразилось и в его храмовых изображениях: в церкви Святой Софии в Киеве, на колонне у входа в алтарь, сохранилось изображение в полный рост преп. Феодора Студита и преп. Николая Студита. Кроме того, «спустя сорок лет после росписи митрополичьего собора Премудрости Божьей Феодор Студит и один из его соратников, должно быть, вновь появились на фресках Печерского собора Успения Богородицы, освященного 14 августа 1089 г., готового принять мощи своего покойного (f 1074 г.) игумена и исповедника Феодосия»[97].

Современное монашество в своей духовной жизни и организации также живет опытом и наследием преп. Феодора: «В крупных афонских монастырях в наше время множество молодых монашеских общин ревностно воскрешают идеал общежития и непрестанной молитвы, восходящей к свт. Василию Великому и преп. Феодору Студиту»[98].


За основу издания ПСТСО взят текст издания ТФС. Номера колонок Миня приводятся в квадратных скобках: […]. Перевод писем преп. Феодора снабжен указаниями в круглых скобках (…) на страницы немецкого издания Георга Фатуроса. Theodori Studitae Epistulae / Recens. Georgios Fatouros. Corpus Fontium Historiae Byzantinae. Vol. 31. Pars I–II. Berolini: Novi Eboraci, 1992. Нумерация писем перед заглавием письма приводится по изданию Фатуроса; в круглых скобках, следующих после заглавия письма, даны номера писем по изданию Ж. П. Миня (первая латинская цифра I или II указывает на номер книги по Миню, а вторая цифра – номер письма), а в угловых скобках <…> – по изданию А. Мая: Sancti Theodori Studitae epistulae // Nova patrum bibliotheca. T. VIII / 1. Roma, 1871. Страницы издания Ж. Б. Питры (Analecta sacra spicilegio solesmensi parata / Edidit Joannes Baptista Pitra. T. I. Paris, 1876. Р. 336–380), по которому были переведены гимны преп. Феодора, даны в тексте в квадратных скобках: […].

Качество перевода ТФС в целом признается весьма высоким, однако и здесь встречаются некоторые неточности. Редакторы исправили ряд выражений – как неправильных, так и устаревших: вместо «создал изображения Ангелов» в ТФС стояло: «выставил на окнах изображения Ангелов»; вместо «ловушка для душ, западня для женщин» – «ловитва душ, притон женщин»; вместо «второго Ирода повенчал и приветствовал до смерти» стояло: «второго Ирода повенчал и целовал до смерти»; вместо «относись к нам по-братски» – «братское думай вместе с нами»; вместо «поражен своими перьями» – «возносится на собственных крыльях»; вместо «сокровища дома» – «прекрасного глаза дома»; вместо «зломысленными» – «лжеучителями»; вместо «враждебнее прежнего» – «превосходнее прежнего»; вместо «из мирского состояния» – «из мирского вещества»; вместо «епископы, посягающие на чужое» – «чуждые епископы»; вместо «одна природа у вещества иконы и другие – у Христа» – «одна природа у вещества иконы и другая – у Христа» (что могло бы навести на мысль о монофизитстве); вместо «допускает безразличие [по отношению] к подвластным» – «позволяет подвластным действовать безразлично»; вместо «приветствуй соблюдающих слово» – «приветствуй соблюдающих в словах осторожность»; вместо «К чаду Пасариону» – «К чаду Виссариону»; о диаволе было сказано: «Где он не может погубить посредством веры» вместо «Где он не может погубить из-за веры»; вместо «какой-то выкидыш» стояло «какой-то изверг»; вместо «Арсению» – «Антонию»; вместо «природа человека неустойчива» – «природа человека уклончива»; вместо «равнодушного» или «теплохладного» – «тепловатого»; вместо «подвиги во искупление грехов» – «подвиги в наказание за грехи»; вместо «даже до крови» – «даже до смерти»; вместо «сохраняют божественный блеск» – «сохраняют божественную гордость»; вместо «искусственных образов» – «художественные иконы»; вместо «не только ради вашего спасения» – «ради вашего тела (телесной безопасности)»; вместо «по причастию» – «по подобию»; вместо «ипостась» – «лицо»; вместо «скажу богословски» – «скажу словами [Григория] Богослова»; вместо «различаемому согласно определению сущности» – «по существу Слову»; вместо «И поклоняющийся иконе поклоняется ипостаси изображенного на ней» – «И поклоняющийся иконе поклоняется существу изображенного на ней» (здесь происходит отождествление двух важных понятий «сущность» и «ипостась»); «просвещение» (в смысле Таинства Святого Крещения) названо было абстрактно «священнодействием» и т. п. Ряд выражений и слов попросту отсутствовал в переводе ТФС. Кроме того, заменены некоторые устаревшие выражения и написание приведено в соответствие с нынешними нормами русского языка. В определенных случаях заменяемые слова и фразы редакция, как и в предыдущих томах серии ПСТСО, сочла необходимым помещать в постраничные сноски.

В результате научного редактирования в тексте ПСТСО появилось немало новых библейских ссылок. Тексты трудов преп. Феодора Студита сверены научными редакторами (А. И. Сидоровым, П. К. Доброцветовым, П. В. Кузенковым, М. Э. С. Ивановой-Панковой, Д. С. Чепелем) с греческим оригиналом и сопровождаются богословскими, церковноисторическими и текстологическими комментариями. Комментарии церковно-канонического содержания выполнены священником Александром Задорновым. В конце тома помещены: указатель цитат из Священного Писания по творениям преподобного Феодора Студита, а также предметный, географический и именной указатели (выполненные М. Дистановым и сотрудником ЦНЦ «Православная энциклопедия» священником Димитрием Артемкиным) и список сокращений.

Редакция надеется, что это издание привлечет к себе внимание преподавателей и студентов духовных учебных заведений и просто вдумчивого православного читателя, неравнодушного к святоотеческому наследию и его неотъемлемой составляющей – творениям преп. Феодора Студита.


митрополит Омский и Таврический


Преподобный Феодор Студит
Письма. Творения гимнографические. Эпиграммы. Слова



ПРЕПОДОБНОГО ОТЦА НАШЕГО И ИСПОВЕДНИКА ФЕОДОРА, ИГУМЕНА СТУДИЙСКОГО, ПИСЬМА К РАЗНЫМ ЛИЦАМ[99]


Книга первая


1. К Платону, духовному отцу (I, 1)[100]

(5) [Col. 904] О чем будем говорить с тобою, любезнейший отец наш, мы, отторгнутые ради Бога от твоей святой утробы? Что скажем приятного или радостного? Ничего жалобного или печального, досадуя на кажущееся изгнание, мы не скажем. Таковым мы научились от тебя признавать не это [изгнание], – так как мы пришельцы всей земли (см. Быт. 15:13; Пс. 118:19), – но одно только отпадение и далекое отлучение от Бога через преступление какой-либо заповеди Его. Поэтому радуемся и веселимся по поводу того, что и мы, хотя недостойные неба и земли[101], удостоились вместе с тобою, святым отцом нашим, потерпеть это за Его заповедь и лишиться общения с тобою по плоти[102]. Впрочем, ты, отец, всегда с нами, перед нашими глазами и собеседуешь с нами. И как же иначе могли бы мы [благополучно] жить, когда каждый из нас пребывает отдельно сам по себе, если бы покровом святых молитв твоих не были сохраняемы невредимыми от лукавого? Однако мы все остались целыми, невредимыми и твердыми, хотя дорогой немного пострадали, так что некоторые и заболели, однако Сказавший взгляните на птиц небесных и полевые лилии (Мф. 6:26, 28) и неложный в обетованиях Своих сохранил нас, как мы не надеялись, приведши нас сюда и [Col. 905] склонив к состраданию нашим бедствиям сердца здешних мужей[103], (6) и особенно архиепископа. Одна остается у нас забота и непрестанная дума, соединенная с усердным и недостойным молением, – чтобы ты укреплялся, вожделеннейший отец наш, и пребывал твердым и непреклонным в предпринятом исповедании за истину Божию, ничего не страшась и не колеблясь духом от наветов людей, старающихся низвратить дарованные тебе благодатью Божией подвиги за благочестие. Ибо молва об этом распространилась повсюду и устрашила души почти всех, и воздвиг рог спасения (Лк. 1:69) [Господь] между христианами и снял поношение с монашествующих (ср. Лк. 1:25); и знаю, каждый здравомыслящий скажет, что в нас живет и царствует Христос, и Ему мы повинуемся более, чем людям, которых Он создал не для того, чтобы Ему быть презираему, но – прославляему ими.

Ты знаешь всё, знаешь, что нужно делать, не нуждаешься в нашем напоминании; но сам ты прежде приказал нам писать об этом. Итак, отец, не бойся человека или огорчений от людей: ты знаешь, что святые, считая это за сновидение и тень, сделались предметом удивления на небе и на земле. Немного потрудимся, умоляю; еще немного потерпим, и доброе течение наше будет кончено (2 Тим. 4:7). Венец сплетен, вечная награда уготована, и назовешься ты другом небесного Царя, общником святых и исповедником между людьми. Так, так умоляю и заклинаю утробу отца моего, будь для нас опорою, терпением, мужеством, ибо если ты, отец, устоишь, то и мы, слабые дети твои, сделаемся твердыми, будем мужественными[104], всё случающееся перенесем мужественно силою Божией и твоими молитвами. Это – попущение от Бога, Который таким образом, конечно, испытывает нас и Сам подает силу. Не бойся же, отец, козней старающихся отклонить тебя от истины. Проста речь об этом. Святой Епифаний в беседе своей о Пасхе[105] говорит, каким бывает человек, советующий вопреки тому, что содержится в Божественном Писании, – он говорит от своего сердца и излагает уставы человеческие; о таких людях приведу слова апостола, который говорит: если это и Ангел с неба, (7) анафема ему (Гал. 1:8). Говорить ли о словах жерцы Мои отвергошася закона Моего и оскверниша святая Моя (Иез. 22:26)? Приводя это пророческое изречение, [Григорий] Богослов в великом защитительном Слове прибавляет следующее: «[Они] между святым и сквернавым неразлучаху (Иез. 22:26), но всё для них было одинаково»[106]. И сколько еще другого, если бы кто захотел слушать!

Да умолкнут, наконец, искажающие истину Божию ложными речами, и да внимают самим себе. Мы же, при столь ясной заповеди, притом угрожающей вечным огнем за преступление, не падем пред человеческими угрозами или мучениями, нет, клянусь подвигами за добродетель, – но если даже нужно пролить кровь, с радостью сделаем это, укрепляемые Богом через твои святые молитвы.

[Col. 908] Мужайся же и ты, господин брат мой Евфимий[107]: подвигом добрым подвизался ты (2 Тим. 4:7); не будем отставать друг от друга, свет мой и утроба моя; ради малого и временного благополучия не будем терять блаженной жизни: не услаждайся, брат, настоящими удовольствиями и не сокрушайся скорбями, не показывай тыла. Христос радовался, видя, что тебя бичевали за Него; не опечаль же Его, возлюбленный мой, равно как и сорадовавшихся Ангелов, и господина отца[108], и почтенную мать[109], болезнующую о нас духом [своим] святым, и всех братий твоих, особенно меня, которого ты называешь дорогим даром. Нас три брата по плоти[110]; будем же [братьями] и по духу: не обесчестим почтенного и богоначального числа; предадим себя на страдания за Божию заповедь, чтобы нам жить вовеки.

Великая, отец, у нас печаль и о прочих любезных братьях наших[111], как Господь устроил их. Ибо мы, грешные, молимся о том, чтобы Он Сам был их попечителем, управителем, руководителем, устрояя дела их, как Он знает и повелевает и желает. Ибо поистине мы проливаем о них горькие слезы и лица их постоянно имеем пред нашими глазами, прося молитв их (8) на помощь нашей лености. Впрочем, ты, отец, молись о всех, чтобы нам стяжать терпение, благополучие, помощь Божию и защиту от искушений диавола и, если угодно Богу, о том, чтобы нам увидеть во плоти тебя или братий наших; буди, буди! (Пс. 71:19). Осмеливаемся просить тебя приветствовать от нас любезного брата нашего, если он с тобою; если же случится кто-нибудь другой из братий наших, то [и ему] также поспеши сообщить это. Вместе со мною приветствует святую душу твою господин диакон и отец наш, добрый брат мой[112] и сын твой эконом[113] и прочие почтенные и многолюбезные братия. Молись о нас, отец, пламенно и непрестанно, как ты заповедуешь. Другого же чего-нибудь сказать не имеем.


2. К нему же (I, 2)

Второй раз уже я пишу к господину и отцу моему. Не знаю, получил ли ты мое письмо. И в нем мы, хотя недостойно, сказали нечто, чего требовало время и что было нам по силам; и теперь скажем, что следует и что даст Бог на пользу смиренной душе моей, а также, осмелюсь сказать, и к утешению твоего, отец, великодушия. Как прежде часто, так и теперь я говорю и исповедую, что если есть во мне какой-нибудь дар слова и способность, хотя бы малая, писать что-нибудь, то это дано не ради меня, уничиженного раба твоего, [Col. 909] но ради тебя, имеющего обильную, в сердце источающуюся благодать. Поэтому ты охотно и радостно продолжаешь учить и вразумлять не только нас, которых иные ошибочно считают твоими племянниками, но и всех сыновей и детей твоих, рожденных духом твоим; а что я говорю правду, это дела доказали о тебе, истинном пастыре, положившем жизнь свою за овец (Ин. 10:11), чтобы мы не уклонялись от истины, готовые сейчас охотно (9) пролить и собственную кровь. Такова бдительность истинного пастыря, обличающая лжецов и поистине являющаяся достойной перед Богом и Отцом и Архипастырем!

Итак, дарованное мне ради тебя весьма скудно приношу тебе, и ты пожинаешь эти – не знаю, как сказать, – тощие плоды семян, которые ты многозаботливо и обильно сеял, как добрый земледелец. Что же скажу приличного и благопотребного святой душе твоей, любезнейший отец мой? Кто отлучил меня от твоего всегда вожделенного лица, от сладкоречивого собеседования, от спасительного руководства? Ты – мой свет, всегда сияющий светильник среди мрачных душевных помыслов, жезл, укрепляющий немощь сердца моего, превращение уныния в бодрость, благовестие, радость, умащение, празднество, слава. Без тебя и солнце нерадостно для меня; я желал бы [лучше] не видеть света, чем не лицезреть твоего образа; нет для меня ничего приятного на земле без твоего присутствия, ибо что вожделеннее истинного отца, даже и пред очами Божиими? Это знает сын, любящий отца и поистине родной. Но к чему много слов? Скажу, что случалось со мною. Часто, когда я и не намеревался идти в святую келлию твою, незаметно как-то, как бы влекомый кем-нибудь, я приходил пред лице твое, так что часто, когда ты спрашивал: «Зачем пришел?» – я не мог ответить ничего; так от тебя зависело мое спасение! И кто не стремится к свету? Но благодарю Бога, ради Которого я отторгнут от тебя руками поправших закон Его и происшедших от подобных. Да не вменит им Господь Бог мой этого во грех (ср. Деян. 7:60), но да приведет их к сознанию безрассудства, и пусть они окажутся безответными в этом. Тебя заключили, как мы слышали, в тесное жилище[114], но [через это] показали тебя жителем неба. Ведь они заключили под стражу сокровище исповедания Божия, а не уразумели. Они, если бы видели, могли бы познать из этого, что сделали тебя досточтимым между людьми, спасительным для мира и вожделенным для многих.

Подражание Христовым страданиям

(10) Ты принял бесчестие и оскорбления вместе со Христом, подвергся гонению, как блаженный; рассеяли овец твоих, ибо поразили тебя, пастыря, как Христа (ср. Мф. 26:31). Хотя и дерзновенно сказать, но это Его слова: если [Col. 912] Меня гнали, будут гнать и вас (Ин. 15:20); и другие, которые последователям Его усвояют одинаковые [с Ним] страдания: если только с Ним страдаем, как говорит великий Павел, чтобы с Ним и прославиться (Рим. 8:17).

Животворные страдания святых

И это так. Мне же, непотребному и недостойному, по святым молитвам твоим, праведный отец, милосердый Господь даровал утешение, именно – быть вместе с тобою духом, ибо я постоянно как бы вижу тебя, как бы беседую с тобою, как бы принимаю благословение, как бы пользуюсь покровительством, как бы даю и получаю слова[115] к утверждению исповедания, которое ты исповедал. Мне кажется, что я слышу слова, произносимые твоим внятным голосом: «Смиренный Феодор, мы поистине претерпеваем малое, тогда как Бог подает прекрасную надежду». Это – для меня утешение; это – отрада. Не бойся, отец, за меня, раба твоего, совершенно отверженного. Подлинно, я – отребье неба и земли и охладел более всякого человека. Однако дерзаю говорить, как имеющий добрую надежду, [хотя и] недостойно, взирая горе, укрепляемый твоим предстательством, не превозносясь тем, что я потерпел, но укоряя себя, что терпел не мужественно и не как следует, но мало и незначительно в сравнении с животворными страданиями святых. Ибо я читал о многих мученических подвигах, описанных в двенадцати книгах[116], так что сердце содрогалось, и не смею сказать, что я потерпел что-нибудь ради Христа. И что вожделеннее, отец, – напоминаю как раб, – страданий ради Него? Воззри, отец, горе; взирай на Господа, представляй лики Ангелов, воображай сонмы святых, созерцай седящего на высоком превознесенном престоле Судию мира, Который провозгласит тебя верным рабом, хранителем Его заповедей и, что еще больше, исповедником. Потом куда Он пошлет тебя? Не в огнь вечный, который принимает не покоряющихся закону Его, но в живоносную обитель, в бессмертный покой, в беспредельную Божественную радость[117]: войди, скажет, в радость господина твоего (Мф. 25:23). Взоры всех нас обращены на тебя; все мы сильны духом, когда ты стоишь твердо. Да будет с тобою еще более помощь Божия, ограждающая тебя, укрепляющая (11) тебя, утверждающая тебя, ободряющая тебя! Боясь Бога, не бойся того, что сделал тебе человек или, может быть, сделает (Пс. 117:6). Ты надеешься на Господа, ты – гора Сион, не подвижишься в век (Пс. 124:1), ибо в тебе обитает Основатель и Создатель Вышнего Иерусалима. Убегай от ядовитых и обольстительных речей, искушающих тебя, подобно змиям, и желающих удалить тебя от животворного древа истины; и однажды утвердившись в истине и укрепившись до совершенной непоколебимости на многих свидетельствах Священного Писания, отчасти и благочестивых людей, внимай, чтобы тебе получить похвалу и этого изречения: творяй сия не подвижится во век (Пс. 14:5).

Братия здравствуют все: господин диакон, отец мой, брат мой любезный[118], а ныне еще более достойный любви, и прочие возлюбленные и почтенные мои братья и твои дети. О них всех вместе со мною молись, отец. Все они совершают доброе течение (ср. 2 Тим. 4:7); [Col. 913] одного только желают – твоего здравия в Господе, и всё то, что они терпят, переносится легко. Конечно, мы и скорбим, и сетуем, и скучаем, и унываем, и множество имеем порочных помыслов (и невозможно без печалей пройти настоящую жизнь), но укрепляемся надеждой и твоими молитвами. Обо мне же молись, отец, ибо я изучаю святого Исаию; и сообщи мне, желаешь ли ты, чтобы я, кроме того, что пишу, и читал [письма].


3. К нему же (I, 3)[119]

Прежде слов у меня льются слезы, внутренность содрогается, рука дрожит при письме. Я терзаюсь со всех сторон и не в силах переносить скорбь. О, как я стерплю твои, отец, отец, христоподобные страдания? О, как перенесу твое высокое и святое уничижение? Как стану отвечать тебе по-надлежащему? Куда обращусь и с чего начну письмо? Ко мне ли ты, отец, (12) пишешь это? Ко мне, червяку, праху и непотребному, отец произносит слова, свойственные сыну; принимаешь вид умоляющего ты, которого самого должно умолять. Что же после этого скажу я, несчастный? Какое покажу уничижение пред праведным отцом моим? Впрочем, я принял недостойными руками святое послание твое, отец, как богописанные скрижали; выслушал написанный голос твой, как иной выслушал бы голос Ангела или апостола; и сокрушило оно сердце мое, источило слезы, и я заплакал, и плакал не плачем Иеремии о бедствиях, постигших ненавидящих Бога, но некоторым особенным, в котором была и любовь к отцу, и истинная благодарность к Богу. Действительно, достойно похвалы то, что написал ты, отец праведный, достойно переписывания и служит признаком твоей всецелой преданности Богу.

Итак, отец, ты утвердил наши умы, укрепил наши сердца; мужество твое выше надежды; дерзновение твое выше ожидания. Ты явился нам иным, нежели каким узнали тебя; ты весь изменился в Боге; слава Укрепившему тебя! Не сразил тебя страх царской власти, не ослабило тебя коварное обольщение, не избрал ты наслаждение временным удовольствием, желая впереди других подвергаться опасности за истину Божию. Добрый пастырь тот, который жизнь свою полагает за овец (Ин. 10:11), который и теперь содержится узником под стражею, как апостол Христов. О, то жилище, в котором обращаешься и содержишься ты, как сосуд честный и благопотребный Владыке Богу! О, если бы мне обнять тот помост, по которому ходят ноги господина моего и отца! О, если бы мне облобызать те ключи и замки, которые охраняют тебя как сокровище благочестия! Или лучше: я желал бы облобызать честныя уста, исповедавшие слово истины, и преподобные руки, воздеваемые в святых и благоприятных [Богу] молитвах. Где исчезло любезное мне лице? Отчего умолк спасительный голос? Вот я – сирота, жалкий и совершенно одинокий, лишенный [Col. 916] отца моего, лишенный светильника моего, врача и питателя смиренной души моей, без руководителя и защитника от нападающих на меня невидимо; бых яко вран в пустыне, яко птица на кровле (Пс. 101:7, 8). (13) Ежедневно напрягаю я зрение, взираю туда и сюда, озираюсь кругом, и нигде нет желанного лица. Вполне же я не могу изобразить моего страдания. Впрочем, благодарю, и много благодарю, что я сподобился этого за закон Божий, что я – сын такого отца; сейчас мне кажется, что сегодня я царствую через тебя, святой отец, если молитвы твои сохранят меня невредимым. Я боюсь моей греховности и непотребства, но ты прими к сведению, что святыми молитвами твоими я укрепляюсь и утверждаюсь, хотя сам я весьма немощен; и не только я, но и все мы – одно, единомысленные с тобою, единодушные, решившиеся вместе страдать до смерти, и относительно нас ты ничего не бойся. Хорошо, отец, хорошо; хорошо, доблестный кормчий, ревнитель благочестия, подражатель святым; поистине великолепно ты подвизался, мужественно сражался; я знаю, что дух твой пребывает с мучениками.

Это так, хотя не как следовало, соответственно моему желанию и твоему достоинству. Но так как ты приказываешь обстоятельно описать тебе наше путешествие и случившееся с нами во время него с того дня, как мы подверглись этой прискорбной разлуке, то, хотя я и не в состоянии [это сделать], однако незамедлительно исполню приказанное мне. Итак, в тот самый день, в который ты, отец, добровольно пошел в путь к смерти, и мы отправились в ссылку, поехав на животных, какие случились. Сначала, как не подвергавшиеся [прежде] такому [несчастному] положению, мы были несколько в унынии. Ибо, останавливаясь в некоторых селениях, мы делались предметом зрелища для людей всякого пола и возраста; оба уха наши оглашались шумом и криками, когда ведшие нас отправлялись и останавливались для приобретения необходимого; но впоследствии, привыкнув, мы гораздо легче переносили эти неприятности. Более всего нас огорчала слабость отца, господина диакона. Таким образом мы совершили путь, измученные и изнуренные.

Остановки мы имели следующие: от Кафар[120] до Ливиан[121]; потом в Левки[122]; затем в Фирей, где случилось с нами нечто прискорбное, о чем следует рассказать. Ибо неожиданно как-то появились девять (14) первенствующих братий, рассеянные, как овцы, и они окружили нас со слезами, сокрушая наше сердце, но ведший нас не позволил нам разговаривать с ними; поэтому, жалобно посмотрев – мы на них, а они на нас – и сказав друг другу приветствия, наконец мы со слезами были разлучены. Далее, быв приведены в Павлу, мы нашли достопочтенную сестру твою[123] с господином Саввою[124] и, тайно повидавшись с ними, целую ночь пробыв вместе, поговорив о необходимом [Col. 917] и приветствовав друг друга, как приговоренных к смерти, расстались со стонами и воплями. Там можно было видеть, как терзаются и трепещут внутренности, когда природа бывает побеждаема священными чувствованиями.

[Отправившись] оттуда, мы остановились в Лупадии[125], встретив дружеское сочувствие со стороны принимающего странников, сделали [там] и омовение по причине ран, ибо у некоторых были трудноизлечимые раны от путешествия. Итак, нас привели в Тилис. Там встретил нас авва Захария с Пионием, которые от пламенного расположения к нам плакали и хотели идти вместе с нами, но это им не было дозволено. Оттуда в Алкеризу, а отсюда в Анаграммены, потом в Перперину[126], оттуда в Парий[127]; вступали в общение с епископами и, кроме того, со смирением напоминали им о клятве. Потом в Орк[128], оттуда в Лампсак, в котором, найдя ираклиотов[129], пробыли три дня, не имея возможности отплыть. Затем, отправившись, приплыли в Абидос[130], милостиво принятые тамошним начальником. Прожив там восемь дней до субботы, поплыли в Елеунт[131], где пробыли неделю времени, ввиду затруднительности плавания; потом, когда подул попутный ветер, прибыли на Лемнос, в течение девяти часов. Здесь останавливает мою речь благочестие тамошнего епископа, который так благосклонно, как никто другой, принял нас, утешил и снабдил на дорогу.

(15) Отплыв оттуда со страхом из-за соседнего народа, мы переплыли при сильном северном ветре море в сто пятьдесят миль и пристали у Канастра[132] в пределах Фессалоники; потом в Паллену, в местность, лежащую близ залива; затем в Эмбол[133]; оттуда, снова севши на животных, вошли в город[134] в субботу, в день праздника Благовещения, часу в третьем. И какой вход! Нельзя и этого пройти молчанием. Один из сановников, наперед посланный от префекта с воинами, ожидал у восточных ворот, и они [наше] приближение встретили, стоя в молчании; а после того как мы вошли, затворив ворота, повели нас через площадь торжественно перед глазами собравшихся на это зрелище и таким образом привели к начальнику. Это прекрасный человек: явившись с благосклонным лицом, он после поклона кротко разговаривал с нами и послал нас к архиепископу; мы же наперед помолились в храме Святой Софии. Святейший, окончив молитву в своей церкви, принял и приветствовал нас, побеседовал с нами о необходимом и, тогда же удержав нас, доставил нам отдых омовением и пищею.

На второй день рано утром взяли нас и, по просьбе нашей дозволив помолиться в храме святого Димитрия, разлучили друг с другом всех нас, после того как мы высказали благословения и приветствия друг другу. Нас, двоих братьев, отвели в то место, в котором я нахожусь теперь, и разлучили после того, как мы со слезами простились друг с другом, так что и некоторые из зрителей [Col. 920] тронулись от жалости.

В таком состоянии, отец, наши дела; и теперь влачу я, смиренный, здесь жизнь прискорбную и многоплачевную. Знаки благословения от святой руки твоей мы приняли как имеющие силу Святой Троицы, и храним их как сокровище, и кладем их (16) пред глазами своими, как бы лобызая твою десницу. Опять слезы, опять содрогается моя внутренность, ибо хочу окончить речь. О, отец, для чего Ты Меня оставил? (Мф. 27:46). Но ты не оставил. Как ты удалился от меня? Но ты пребываешь во мне. Где же еще увижу тебя? Как взгляну на тебя? Где услышу сладчайший и спасительный голос твой? Когда буду разделять с тобою трапезу? Где буду наслаждаться твоим святым[135] присутствием? Или когда буду читать вслух тебе, или петь пред лицем твоим, или получать вразумления, или епитимии, или напоминания, совершая по обычаю угодное тебе угощение, пищу, питие, беседу, стояние, сидение, возлежание? Что случилось со мною? Призываю людей в свидетели, призываю и Небесные Силы в защиту мою: закон Божий отлучил меня от тебя, одна вечная заповедь. Да услышит поднебесная! Поэтому я радуюсь и возношу глас хвалы Богу; переношу все более, чем с избытком; восхищаюсь; не буду более сиротствовать, не буду сетовать, не буду говорить что-нибудь непристойное. Прими, отец, и вышесказанное как благочестное (ώς ευαγή), ибо это – знаки любви к тебе. Однако я опять буду плакать, но [уже] от радости.

А ты, преблаженный отец, радуйся и веселись: тебе назначены награды, уготовано место покоя. Ревность твоя подобна ревности отцов твоих; заключение под стражею провозглашает истину. Связан праведник как непреклонный; благочестивые благодарны, соревнующие делаются более пламенными, видя прекрасное начало. Гонители внешне сплетают речи и злословят, особенно некоторые из монахов, а внутри терзаются мыслями, имея жестокого обличителя в собственной совести; притом и удивляются, ибо, как говорит великий Григорий [Богослов]: «Великим подвигам [человека] умеют дивиться и враги, когда пройдет гнев и дело оправдает само себя»[136]. Тебя Ангелы воспевают, люди ублажают, Христос принял и отверз тебе врата Царства Небесного навеки. Аминь.


4. К игумену Никифору (I, 4)[137]

(17) Когда нам передан был твой ответ через господина диакона, то мы хотели тотчас писать к тебе, истинный[138] и многолюбезный брат мой; но так как было зимнее время и нерешительность (η παλιμβουλία) останавливала, то мы почли за благо не скоро отвечать. Когда же вместе с [Col. 921] устным вопросом и письмо потребовало того же самого, то для чего еще рассуждать и не высказать того, что приходит на мысль? Во-первых, скажу это – и ты, почтеннейший, пойми меня, – что я, как и сам ты знаешь, для многих представлял своею жизнью пример великой греховности, и почти нельзя назвать греха, к которому бы и сам я не был причастен, и другим не подавал повода. Но зная, что человеколюбие Божие спасает и погрязшего в бездне зла и подает руку помощи к покаянию, я избегнул отчаяния и, по-видимому, несколько утвердился на пути правом.

Поэтому, как ведает Бог, знающий тайное (ср. Мф. 6:4), я уклонился даже от сношения с родственниками своими и обращения с друзьями моими по плоти и от всех других при помощи одной силы Божией, укрепляющей немощь мою во всем. То, о чем ты спрашивал меня, несведущего, и теперь находится в таком состоянии, как сказал тебе господин диакон. И это мы высказывали и представляли не без рассуждения, но основываясь и утверждаясь на исследовании и изучении Богодухновенного Писания, равно как и расспрашивая тех, кого следует. Подлинно, это истина, потому что Божественный закон ясно гласит так не только чрез святого Павла (ср. Гал. 1:8), но и чрез других богословствующих отцов, которые то же самое определяют и доказывают и излагают согласно с апостольской заповедью. Как же я смогу впредь оставаться неразумно безразличным? И не лучше ли мне уклониться и устранить себя от вредящих несчастной душе моей? И как это [безразличие] было бы опасно, когда верховнейший из отцов[139] взывает и говорит, что отнюдь не должно принимать ничего, что противно заповеди, или извращать заповедь, хотя бы [за то] обещали жизнь, хотя бы (18) угрожали смертью. Не стану говорить, сколько есть других изречений, не позволяющих нам даже малейшего отступления от заповеди, особенно когда мы притом имеем повеление Василия Великого, что «неопустительно должно соблюдать всё, преданное Господом в Евангелии и чрез апостолов»[140].

Это я осмелился открыть тебе, как отцу и любезному другу, между тем как мы – сердцеведец Бог свидетель! – не проповедуем этого, ибо не имеем преимущества, и не питаем ненависти, но и к самодержцу и благочестивейшему императору сохраняем любовь в сердце, и ко всем сродникам моим питаем благорасположенность, и поминаем его на Божественной литургии и молимся о нем наедине и общенародно. Также и с Церковью мы находимся в общении, и да не будет, чтобы мы когда-нибудь отделились от нее! Простите меня, который один только грешен; я предпочел оплакивать свои грехи [Col. 924] в этом углу и не вмешиваться в дела мирские. Какое в этом преступление? Позволь мне, любезнейший брат (ибо я знаю, что ты можешь это), и оставаться в покое здесь, и быть вдали от всех людей, сколько возможно, а ты мудрым умом своим сделай стропотное ровным и острое гладким (Ис. 40:4) и будь для нас виновником мира и споспешником покоя, чтобы, если случится что-нибудь полезное для нас, устроять это справедливо и разумно.


5. К секретарю Стефану (I, 5)[141]

Вчерашний день, когда мы наслаждались достославным твоим присутствием, после некоторых других бесед, для которых ты и прибыл сюда, у нас как-то зашла речь о предметах Писания, и мы, находясь в большом недоумении, расстались друг с другом, не достигнув в том соглашения. Конечно, господин мой, мы, как люди простые, совершенно не соответствуем (19) присущей тебе мудрости; но чтобы молчанием о том, о чем должно говорить, нам не навлечь на себя осуждения, – ибо обличением, говорит Писание, да обличиши ближняго твоего; и не приимеширади его греха (Лев. 19:17), а с другой стороны, обличая премудра, будем еще более возлюблены им (Притч. 9:8), – мы почли необходимым высказать тебе то, что должно. Ты, господин мой, скажу кратко, соединяя вместе многие вопросы и возражения, сказал, что, кроме веры, ни о каких других заповедях Господних никому не следует вразумлять предстоятельствующего пастыреначальника[142], когда он, по неведению или по своему желанию, делает что-нибудь непозволительное; а мы говорили, что следует, и очень, но только тем, которые превосходят других знанием и благоразумием. И каких только не можем мы привести доказательств неосновательности такого мнения! Во-первых, из Ветхого Завета. Как ты думаешь о поступке Даниила (Дан. 13)? Не удостоился ли он похвал за то, что не только вразумил, но и осудил старцев, беззаконно обвинивших святую Сусанну, хотя он был в таком возрасте, который по закону не давал права говорить и высказываться свободно? Так или нет? Потом разве ты не одобряешь Иоава, который по случаю переписи народа, послужившего поводом к гневу Божьему, возражал, удерживал и старался убедить божественного Давида, чтобы он не делал этого (2 Цар. 24)? Ты ведь знаешь это повествование. Убеждает меня в том и Иофор, который напоминал великому Моисею и убеждал его не так управлять народом, некоторым образом вразумляя его и склоняя к своему желанию (Исх. 18). А кто он был? Иноплеменник, хотя и тесть [Моисея]. И кому говорил? Тому, кто делал всё по откровению Божию.

Об этом – немного, чтобы речь наша не сделалась длинною; надобно перейти к Новому [Завету]. Послушаемся, если угодно, почтеннейший, повеления громогласного проповедника вселенной: если же последнему будет откровение, то первый молчи (1 Кор. 14:30); и это не относительно одной только веры, как возражает любовь твоя. Также, чего едва я не забыл, великий проповедник истины Иоанн обличал Ирода (Мф. 14:4). Прошу [Col. 925] (20) ответить мне. Знаю, что против меня готова насмешка: «Он ставит себя наравне с пророком». Но не так, почтеннейший: все это, говорит, описано в наставление нам (1 Кор. 10:11); и еще Павел: будьте подражателями мне, как я Христу (1 Кор. 11:1). А как можно мыслить право, действуя неправо, когда божественный Иаков утверждает, что вера является от дел и те, которые погрешают в одном, не имеют и другого (Иак. 2:17–18)?

При столь многих и таких свидетелях я не думаю, чтобы твое благородство стало возражать; если же так, то пришли недостоинству нашему разбор вышеизложенного, равно как и яснейшие возражения из того, что будет у тебя заготовлено. О, если бы они и были налицо! И мы замолчим и будем просить прощения за свою настойчивость, хотя и происходящую от ревности. Ибо только осуждать легко и [доступно] для всякого желающего, как читал ты; а вводить свое мнение, основываясь на свидетельстве Богодухновенного Писания, свойственно мужу, поистине здравомыслящему и умному.

Впрочем, чтобы слишком не распространить письма, мы здесь окончим речи, присовокупив еще изречения Василия Великого для полнейшего доказательства. Да пребудешь здоровым со всем домом своим, возлюбленный господин наш, благоденствуя во всех отношениях, ибо мы, и когда пишем, и когда не пишем, желаем сохранить благое расположение любви твоей.

Из 20-го Слова святого Василия о подвижничестве: «И предстоятелю, если преткнется, должны напоминать преимуществующие (21) из братий»[143]. Из Слова 34-го: «Кто не принимает одобренного предстоятелем, тот должен открыто или наедине сделать ему свое возражение, если имеет какое-либо твердое основание, согласно со смыслом Писания, или молча исполнять приказанное; если же он сам постыдится, то пусть употребит на это посредниками других»[144]. Из нравственных правил его же, из Слова 72-го: «Слушатели, наставленные в Писаниях, должны испытывать, что говорят учители»[145]. «Предстоятель слова должен всё делать и говорить с осмотрительностью и по многом испытании, с целью благоугодить Богу, как подлежащий испытанию и от самих вверенных ему»[146].


6. К Феоктисте, своей матери (I, 6)[147]

Если бы возможно было пересылать в письмах слезы, то я, наполнив ими это мое письмо, послал бы их в настоящие дни тебе, почтенная, любезная и богоугодная мать моя. Ибо поистине я не могу равнодушно слышать о твоем положении, не говорю – о близости ко гробу, но и о болезнях, угрожающих смертью. И для чего, мать моя, ты захотела оставить нас, возлюбив грядущий век, отойти от нас и пребывать [Col. 928] у Господа? Ты, конечно, возлюбила тамошние блага; по сильнейшей любви переменив образ мыслей, ты более пожелала пребывать с доброю и святою сестрою моею и с любезным моим господином Евфимием[148] или, лучше, в лике святых. Как же, о матерь, перенесу это[149]? Как могу без слез (22) продолжать изложение письма? Неужели суждено [мне] в моей горестной жизни и то, чтобы услышать о твоей смерти, воспеть тебе плачевные песни, увидеть твой гроб и написать надгробные стихотворения, чтобы ты почила телом под землею, ибо знаю, что духом ты будешь обитать на небесах, а я останусь на земле, продолжая влачить прискорбную и многогрешную жизнь мою?

Как можно стерпеть это? Да не будет этого со мной! Впрочем, надобно всё предоставить воле и определению преблагого Бога нашего. Ибо Он знает, что полезно каждому из нас; ведает, что нужно, устрояет потребное; Он – отец чадолюбивый; Он всё устраивает прекрасно, своевременно, благоразумно, промыслительно[150], всепремудро, всепрекрасно, непостижимо. И – о, премудрость и глубина судеб Его, как непостижимы и неисследимы пути Его (Рим. 11:33)! Еще раньше Он взял к себе сестру, потом взял брата, теперь желает третьего. Кто будет им? Если ты сама, то великая похвала; ты довершаешь тройственную награду, прекрасно проведши жизнь, оставив всё, предав Богу всё, голову, члены, саму себя, изнурив подвигами честное тело свое, совершив многопечальную жизнь или, лучше, прошедши узкий и тесный путь Господень (ср. Мф. 7:14) и теперь желая исхода в доброй старости. Об этом я молюсь доселе. Впрочем, самое лучшее то, что угодно Богу: кто родственнее Его может заботиться о наших делах?

Радуйся же, мать, и при жизни, и умирая. Ты не умрешь, потому что имеешь в себе жизнь; по своей воле ты умерла для жизни, потому что ты подвизалась добрым подвигом (1 Тим. 6:12), потому что ты отказалась от земного, чтобы наследовать небесное, потому что ты бескровно участвовала в подвигах мученичества, отсекая члены свои – нас по любви к Господу; ты отходишь без забот, без завещания. Ибо у тебя нет ничего, о чем бы делать завещание, кроме волосяной одежды твоей и другой какой-нибудь случайной принадлежности простой жизни: уже обнаженной ты идешь отсюда предстать Богу, имея душу чистую от вещественной нечистоты. Однако ты имеешь, что оставить нам, (23) именно: крепкую молитву, которою ты осеняла нас еще в юности нашей, знаменуя и запечатлевая нас в часы ночные[151], вознося за нас моления ко Господу во всякое время; оставишь и неленостное усердие свое в божественных службах, любовь к чистоте, ревность к добродетели и апостольскую хвалу трудолюбия. Ибо поистине много трудов совершили преподобные руки твои: и одевали, и согревали не нас одних, но и всех братий, которые, признавая и уважая тебя как духовную мать свою, одинаково с нами скорбят о тебе и ободряют [меня].

Это, еще не совершившееся, мы изложили в письме, доставляя утешение себе самим и выражая тебе чувствования нашего сердца, которые ты и сама [Col. 929] знаешь. Я же, как ты знаешь, святая мать моя, хотя и желал бы прибыть [к тебе], но никак не мог бы по причине забот, возложенных на меня, недостойного, и не знаю, каким образом. Ибо как удивительно было то, по словам Писания, что и Саул во пророцех (1 Цар. 10:11), так и то, что Феодор в игуменах; это задержало меня, это связало меня. Если бы я был связан железными цепями, то разорвал бы их и предстал бы пред лицем твоим; а теперь вместо себя посылаю к тебе для малого утешения пресвитера, потому что и сам он пользуется твоей любовью и уважением, чтобы он во всем помогал твоей немощи, наблюдая и заботясь о потребном; и если ты останешься в том же месте, то и он останется; а если отправишься, то и он отправится вместе с экономом. Впрочем, как управит Бог и позволит немощь твоя, так и располагайся, почтенная мать моя, и, желая отправиться, не напрягайся через силу. Поскорее пришли нам известие, как ты чувствуешь себя в болезни, чтобы нам успокоиться немного. Сейчас все братия совершили о тебе молебный канон, и постоянно они возносят моления о твоем здравии. Удостой нас святой молитвы твоей; благослови нас материнскими дарами, приветствуй нас письмом, даруй нам мир, который ты имеешь по благодати Христовой и будешь иметь во веки веков.


7. К императрице Ирине (I, 7)[152]

(24) Глас в Раме слышан, говорит созерцатель божественных видений Иеремия, и рыдания и вопль мног, Рахиль тогда плачет о детях своих (Мф. 2:18; Иер. 31:15). А ныне какие и сколь великие дела? Откуда явились вчера, добрейшая государыня наша, вестники священного двора твоего, возвестившие нам хвалы о всех недавно совершенных делах твоих? Поистине они огласили весь слух наш. Почему же? Потому что ты явила концам [вселенной] знак такого благочестия; и вот отовсюду несутся к тебе, как летящие облака, многочисленные мольбы, прославляющие Бога за добрые дела твои. Скажи нам, государыня, кто возвел чистейший ум твой на высоту разумения истины, так что ты, как бы с некоторого высокого и превознесенного места, увидела эти дела, богоугодные и святые? Научи, откуда вселилась в тебя такая любовь к благочестию, что ты ненасытимо возжелала благоугождать Богу и до чрезвычайности простерла попечение о душевной и телесной пользе христиан? Или ты, много помышляя о Божественном и имея материнское расположение, нашла недостаточным только освободить народ твоим верховным содействием как бы из некоторого египетского рабства, именно, от нечестивой веры[153], если бы не присоединила к прежним, разнообразно сияющим по подобию звезд добрым делам твоим и настоящую милость, как верх добродетелей?

Свят, свят, свят; возвеселитеся небеса горе, возгласим мы, хотя и дерзновенно, [Col. 932] вместе со святогласнейшим Исаией, яко помилова Бог чрез тебя народ Свой (Ис. 6:3; 44:23). Всё царство твое исполнилось радости и веселия; зане отъятся беззаконный ярем, лежай на нем, и жезл иже на выи такой державы (Ис. 9:4). Кто слыхал о таких делах? Вот скажите, мужи. Кто видал при другом царствовании такое и столь великое благочестие? (25) Хвалите ее все народы; величайте ее с нами, начальники и подчиненные, священники и монахи и весь христианский род. Ибо не только то удивительно, что прощено столько талантов золота, хотя и это – дело несравненное, но и то, что таким образом пресечен многообразный поток нечестия – дело святейшее: уничтожена сеть насильственных и пагубных для души вымогательств, скрывавшаяся от всех предшественников твоих, хотя некоторые из них и благочестиво царствовали[154]. Это предоставлено тебе. Прекратились присяга[155], многочисленные клятвы[156] или, скорее, клятвопреступления и требовавших, и тех, с кого требовали, отчего и те и другие, как случалось, погибали, когда один старался, чтобы скрыть, а другой стремился, чтобы захватить. Прекратилась скорбь притесняемых и забота бедных, старавшихся не о том, чтобы найти целительное врачевство против бедности, – это было бы менее прискорбно, – а о том, чтобы уплатить сборщикам неположенное и снова введенное, как бы порождение греха. Уже не облагаются пошлинами пути как на земле, так и на море. Это согласно со словами великого и святого Златоуста. От жителей суши уже не отнимаются несправедливо деньги в ущельях сидящими там, словно неким свирепым бесом или неукротимым зверем, непременно съедающим что-нибудь из запасов бедного путника; и бедные уже не остаются дома из-за боязни таких гнусных поборов, не посещая ни городских, ни приморских местностей, потому что везде стояли утесы[157] несправедливости. Мореплаватели, плывущие с востока и запада и севера, уже не стесняются во время плавания, принуждаемые отдавать, словно схваченные за горло, пошлины при узких устьях; освобождены от них занимающиеся и охотничьим ремеслом, исполняя его ныне легко, священной души Ирина! Рыболов, вытащив, может быть, три рыбы, (26) и притом после многих трудов в целый день, не отдает в пошлину одной из них. Стрелок или птицелов, поймав, может быть, немного птиц, которые служат ему необходимой пищей, и не обязываясь платить с них пошлину, может жить благополучно. Солдатки, удрученные домашней скорбью о потере мужей, не будут горько плакать от жалких и бесчеловечных поборов за умершего. Умалчиваю о пастухах, овцеводах, виноторговцах; не говорю о мясниках, ткачах, кузнецах, сапожниках, красильщиках, продавцах ароматов и плотниках и вообще о каждом ремесле, относящемся к обработке золота, или дерева, или всякого другого вещества.

Дабы не слишком растягивать речь таким подробным исчислением, [скажу, что] все, добрейшая государыня, восплескали [Col. 933] руками своими и возрадовались весьма великой радостью, взывая: «Благодарю тебя, Господи, яко помиловал меня и был мне во спасение» (Ис. 44:23; Исх. 15:2). Поэтому я с доверием буду относиться к богодарованной царской власти твоей. Всё это исполнено хвалы и величания, возлюбленная Христом, любезная делом и именем Ирина! Это разгласится не только в державе царства твоего, но и до пределов вселенной, и услышат о нас другие народы, и удивятся, и изумятся благодетельности мудрых начинаний твоих, ибо «великим подвигам человека умеют дивиться и враги», говорит громогласнейший из богословов[158]. Так сохраняется непоколебимым твое царство, так подчиняются и охотно покоряются тебе подданные; таким образом ты угождаешь Богу, таким образом ты радуешь избранных Ангелов Божиих и людей, живших преподобно и праведно, богоименитая Ирина! В этом сияет твое благочестие; за это всякие уста и всякий язык открываются для прославления тебя; это поистине слава Церкви; это печать сохраняемого тобою отеческого и богодухновенного Православия христиан, ревнительница по Боге и поборница истины! Таково (27) приумножение добродетелей твоих. Как же велики и достохвальны и награды твои, как велико и превосходно воздаяние[159] тебе от Бога всяческих! Великое дело и одного спасти, ибо не справедливо ли это, когда Божественное Писание говорит: аще изведеши честное от недостойнаго, яко уста моя будеши (Иер. 15:19), – как же спасение столь многих душ и всего народа не считать делом великим и почтенным и поистине достойным вышнего многовоздаяния? Итак, ты, именующаяся поистине великим и подтверждающимся делами именем, вступила на царство со всякими благами; благоволи же, чтобы остатки правды пребывали вечно.


8. К игумену Симеону (I, 8)[160]

Отеческая святость твоя, более нас заботящаяся о делах наших, в двух собственноручных[161] письмах своих сообщила нам странное и дивное. Но о подателях писем Бог благоволил так, что они с согласия игумена приняты в свой монастырь; хорошо сделало благочестие твое, возвратив их назидательным словом своим в отеческие и духовные недра. О брате же нашем[162], оставившем звание и изверженном из пастырского общежития, как бы из рая, не знаю, что сказать. И мы прежде взирали на этого человека как на виноград, поистине богонасажденный, весь истинен, весь плодоносен (Иер. 2:21). Как же теперь озоба и вепрь от дубравы, и уединенный дивий пояде и (Пс. 79:14), и он обратился, так сказать, в [Col. 936] горечь смертную? Не потому ли, что он предался неукротимым зверям страстей, разумею плотоугодие и любоначалие, и теперь можно видеть, как он в умственных помыслах пожирается ими и терзается, (28) как бы устами львов? Божественный Василий, как ты знаешь, приписывает безрассудно отлучившемуся и отвергшемуся от отца падение, равное с тем, кто нарушил и самый обет святой; поэтому они равно и осуждаются на отлучение и прочие епитимии[163].

Впрочем, мы, грешные, молимся, чтобы он опять воззрел на прежний свет из своей отупевшей от страстей и омраченной души и опять возвратился домой к любезному отцу и возлюбленной общине. Самих же братий мы увещеваем пребывать мужественно в общежительных подвигах и не колебаться падением нечестивого, но всё более и более по этому поводу прилепляться к истинной вере и неразрывному союзу даже до пролития крови, как учат богоносные отцы, чтобы за совершенство покорной жизни своей получить им венец мученичества в день Суда и ликовать вместе с Досифеем и Акакием и Дометианом[164], мужами вполне святыми, совершившими жизнь свою в полном послушании. Ибо ныне, как твое преподобие говорит в остальной части письма, господствует нестроение и непослушание, так как почти все, можно сказать, опираются на обычаи человеческие и на установления соседей, противные заповедям Божиим, и хотят лучше соблюдать образ жизни такого-то и такого-то игумена, нежели божественных отцов наших; поэтому пастыри, из них я первый, стали неразумны, не ищем Господа и не держимся безукоризненного и неизменного образа жизни, но – как будто обветшал закон Божий, упразднилось Евангелие, обессилели духовные уставы и, дабы не сказать мне нечто и более нечестивое, будто изменился неизменяемый Бог! Это относится к тем, которые говорят и ссылаются на времена, и дни, и поколения – иные тогда и иные теперь.

Упадок благочестия – не от смены времен, а от свободной воли.

А я возражаю, что такое различие произо шло не от времени. Ибо ни небо не получило другого вида или другого движения, ни светило, виновник дня, не приняло другого сияния, ни вселенная (29) не стала носиться и обращаться вопреки прежнему порядку: постави я, сказано в Писании, в век и в век века, повеление положи, и не мимо идет (Пс. 148:6). Но это произошло, святейший, от перемены свободной воли, оскудевшей божественной любовью и обратившей привязанность свою к вещам тленным, не желающей и не решающейся следовать достохвальным примерам и отображать первоначальный и отеческий боговидный образ, а следующей примерам безобразным, нелепым и чудовищным. Поэтому мы и носим в душе своей идолов, имеющих вид отчасти человека, отчасти пса, отчасти, может быть, леопарда, отчасти рыбы или какого-либо другого из пресмыкающихся; [Col. 937] твое преподобие [пускай] примет это иносказательно[165].

Итак, те, которые по заблуждению болтают это, пусть или с открытым лицом разорвут Евангелие, свидетельства и заповеди Господни и все преданные святые письмена, или, не делая этого, оставят младенческие и неразумные суждения как поистине достигающие мужескаго возраста Христова (Еф. 4:13), согласно божественному изречению; пусть и сами так поступают, и других научают; или, не делая ни того ни другого из сказанного, пусть обвиняют собственное нерадение и невоздержание. Ибо, может быть, и для них придет время вразумления.

Но горе мне, честнейший[166] отец, что я, будучи сам подвержен всему сказанному и причастен всякому пороку и нечестию, начал укорять других и предписывать законы. Да восплачут и возрыдают и самые камни бесчувственные обо мне, подвергающемся опасности каждый час и рассеивающем паству Христову, вверенную мне, недостойному. Это я вынужден отвечать тебе по твоему повелению, богопочтенный; ты же, укрепляясь силою Духа и соблюдением заповедей закона и отцов, да пребываешь неподвижным, непоколебимым и неустрашимым от многообразных слухов, приносимых к тебе некоторыми подобно ветрам и треволнениям, шествуя царским путем чистой жизни[167], не обращая внимания на вопиющее с обеих сторон пустословие людей и молясь непрестанно о нашем смирении с великим усердием.


9. К ученику Геласию (I, 9)[168]

(30) Сын мой, авва Геласий! Каким образом виновник зла сатана изгнал тебя из общежительного рая, как некогда Адама из Эдема, тебя, последовавшего совету змееподобного Аммона[169]? И теперь ты обитаешь в местах, которых не призирает Бог, производя терние и возделывая в поте лица бесчестные страсти (ср. Быт. 3:18–19). Ибо что хорошего ты сделал или делаешь, вышедши оттуда? Или, лучше, чего не сделал ты дурного и ненавистного? Оскудел руководственный свет ума твоего, погасла искра духовной любви; друзи твои и искреннии твои (говорю не только о возлюбленных братиях твоих, но и об Ангелах Божиих) прямо тебе отдалече сташа, и приближишася бесы, ищущии погубить прежде совершенные подвижнические труды твои (Пс. 37:12–13). Где твоя молитва, некогда чистая? Где твое исповедание, некогда непоколебимое? И светоносное проповедание, ангельское ликование, богоподобное послушание, христоносное смиренномудрие и то доброе и прекрасное, что воспевает песнописец Давид, еже жити тебе с братией вкупе (Пс. 132:1)?

Так как всего этого ты лишился, сын мой, то взамен ты имеешь поселившимся в тебе противное тому: помрачение ума, ожесточение души, ослепление сердца, неверие, отчаяние, малодушие, страх смерти, боязнь Суда. И для чего нужно исчислять всё порознь, когда ты живешь совершенно ясно, как Каин, стеня и трясыйся (Быт. 4:12)? Не говорю о [Col. 940] множестве плотских страстей, волнующих твою внутренность и воспламеняющих грех. Поэтому, сын мой, познав истину через смиренное письмо мое, обратив взоры к свету, предавшись божественному сокрушению, проникнувшись любовью, вспомнив и вникнув, откуда ты ниспал и в каких находишься бедах и где обитаешь, так сказать, за селениями кидарскими (ср. Песн. 1:4), оправься, восстань, пробудись, обновись и воспламеняй себя и, [не медля] ни часа, ни дня, (31) ни недели, скорее оставив всё, приди мужественно и уверенно ко мне, несчастному отцу твоему, и к доброму братству твоему, к великому моему отцу и твоему отцу.

Кроме того, я решил было, когда узнал, что ты извержен оттуда, послать к тебе и брата с письмом, чтобы он возвратил тебя; но так как относящий письмо пресвитер уверил меня, что ты непременно придешь и по одному этому письму, то я и довольствовался письмом. Итак, сын мой, как сказано, не только я, несчастный, и отец мой, но и владыки мои [Иоанн] Предтеча и [Иоанн] Богослов[170], безусловно, повелевают тебе поскорее удалиться, пока не постиг тебя конец от неожиданной смерти. Если же, чего я не думаю, ты, ожесточаясь, ожесточился и будешь упорствовать, то знай, что ты отлучен от общества, и от всех святых, и от нас грешных, пока не увидишь лица нашего; а если удалишься [оттуда], как мы советовали, то, возвращаясь, ты уже разрешен [к участию] и в Божественных Дарах, и в прочих снедях.


10. К ученику Николаю (I, 10)[171]

Так как ты, духовный сын мой Николай, по благоволению Божию возведен в звание игумена, то тебе надлежит соблюдать всё, заповеданное тебе в настоящем письме[172]. Без необходимости не изменяй ни в чем того порядка и правила, какой ты принял от своей духовной обители. Не приобретай ничего от этого мира и не сберегай собственно для себя даже ни одного сребреника. Не разделяй души и сердца своего в попечениях и заботах, кроме вверенных тебе от Бога и сделавшихся твоими духовными сынами и братиями, ни о бывших прежде близкими по плоти, (32) ни о родственниках, ни о друзьях, ни о товарищах. Не употребляй имущества обители своей ни при жизни, ни при смерти, ни в виде подаяния, ни по завещанию на упомянутых раньше близких и друзей своих, ибо ты – не от мира, чтобы тебе иметь общение с мирскими, разве если кто из них пожелает перейти из общественной жизни в наше звание, и в таком случае позаботься о них по примеру святых отцов. Не приобретай раба[173] ни для своей нужды, ни для вверенной тебе обители, ни для полей своих – сотворенного по образу Божию человека; ибо это допускается только для мирян, ты же должен сам служить для единодушных братьев своих рабом по своему произволению, хотя по внешнему виду считаешься [Col. 941] как бы господином и учителем. Не имей животных женского пола для служебной надобности, как совершенно отказавшийся от женщин, ни в обители, ни на полях, так как никто из преподобных и святых отцов наших не имел и самая природа не позволяет. Без необходимости не езди на лошадях и мулах, но по примеру Христа ходи пешком; когда же это невозможно, то пусть осленок будет твоим подъяремным животным. Наблюдай непременно, чтобы у братства всё было общее и нераздельное и ничто, в частности, [не обращалось] в собственность отдельного лица, даже и игла. Твои же тело и душа, не говорю уже о чем-нибудь ином, должны быть разделены равной любовью ко всем духовным сынам и братиям твоим. Не оказываи власти над двумя братьями твоими и сынами моими; ни в начальствовании, ни в руковозложении не делай ничего без разрешения отца твоего. Не вступай с мирянами в побратание или в восприемничество, как удалившийся от мира и брака, ибо на это не находится примера у отцов, а если бы и нашлось, то редко, и это – не по закону.

Равная любовь предстоятеля ко всем.

Не разделяй трапезы с женщинами, кроме матери по плоти и сестры, разве будет, не знаю, какая нужда и необходимость, как заповедуют святые отцы[174].

Не делай частых отлучек и путешествий, без нужды оставляя свою паству, тогда как и в присутствии твоем (33) с трудом могут спасаться разнообразнейшие и на многих путях находящиеся словесные овцы.

Старайся непременно преподавать огласительное поучение трижды в неделю и вечером, ибо это предано от отцов и спасительно.

Не давай малой, как говорят, схимы, а потом через несколько времени другой, как бы великой, ибо схима одна, подобно Крещению, как употребляли ее святые отцы.

Не преступай законов и правил отцов, преимущественно же пред всеми святого отца нашего Василия; но всё, что будешь делать или говорить, делай, как бы имея свидетельство из Писаний или как бы по обычаю отцов своих, без преступления заповеди Божией.

Не оставляй своей паствы, чтобы перейти к другой или достигнуть высшего достоинства, без разрешения отца своего.

Не вступай в дружбу с девственницей, и не ходи в женскую обитель, и не беседуй наедине с монахиней или мирянкой, разве когда заставит необходимость, и тогда в присутствии двух лиц с обеих сторон, ибо пребывание наедине, как говорят, подает повод к клевете.

Не открывай дверей овчарни[175] для входа какой-либо женщины без великой нужды; если же можешь принять ее без взаимного лицезрения, то и это не укоризненно.

Не устрояй для себя гостиницы или для духовных сынов своих мирского дома, в котором бывают женщины, который и ты часто посещал бы, но старайся останавливаться на пути и удовлетворять необходимые нужды у мужей благочестивых.

Не держи в своей келлии из пристрастия[176] юного ученика, но (34) употребляй для услуг себе лицо неподозрительное и различных братьев.

Не носи одежды изукрашенной и драгоценной, кроме того, когда совершаешь священнослужение, но по примеру отцов скромно одевайся и обувайся.

Не будь роскошен ни в издержках на самого себя, ни в [Col. 944] приемах гостей, ибо это свойственно сластолюбцам настоящей жизни.

Не храни золота в своей обители, но излишки всякого рода отдавай бедным, отворяя двор свой, как делали и святые отцы.

Не удерживай в своей власти сохранного места и не заботься о хозяйственных делах, но все твои заботы пусть относятся к душам, а золото и нужные вещи предоставь эконому, келарю и кому следует по каждой должности; а ты, разумеется, будешь иметь власть над всеми и передавать по своему желанию каждую должность тому или другому лицу и требовать отчета по каждой службе, как ты приказал.

Не делай ничего и не распоряжайся по собственному произволу ни в чем – ни относительно путешествия, ни относительно продажи и покупки, ни относительно принятия или извержения брата, ни при перемене должности, ни в каком-либо другом из плотских дел, равно как и в случае душевных проступков, – без совета преимуществующих знанием и благочестием, одного или двух, или трех, или и большего числа, смотря по предстоящему предмету, как заповедано отцами. Всё это и другое, что ты принял, соблюдай и сохраняй, да благо ти будет (Исх. 20:12) и да будешь благоуспешен в Господе все дни жизни своей. Противное же этому да не будет ни на словах, ни в мыслях.


11. К Анастасию, епископу Кносийскому (I, 11)[177]

(35) Что случилось с тобою, святейший отец, и почему ты после первого и второго отказа еще настаиваешь, чтобы от меня, несведущего и преданного страстям, получить полезное назидание? Больше я имею нужду просвещаться от тебя, низший по званию и омраченный по жизни, не относительно обязанностей епископства – увы, [виной тому] моя неспособность, – но относительно монашеского и потом игуменского состояния, именно: как бы мне, надлежащим образом руководя паствой, вверенной мне, недостойному, заслужить милость Божию в день страшного ответа моего [на Суде].

Но ты сделал это, конечно, по высокому смиренномудрию, ибо мне непристойно подозревать, что архиерейство твое хотело испытать мое невежество. Итак, я страшусь за собственный сан, священная глава, и поистине недоумеваю относительно управления душами, как привести вверенную мне малую словесную ладью из многомятежного и бурного духовного моря в пристань спасения; ибо для этого нужны и чистая жизнь, и достаточное знание, чтобы, управляя как бы двумя рулями, бодрственно и искусно сохранить и себя самого, и следующих за мною непотопленными водами греха.

Высота и сложность епископского служения.

Таково оправдание меня, несчастного. Но так как совершенно оставить без послушания повеление твоей святости, хотя оно и выше сил моих, небезопасно, а с другой стороны, я получил повеление и от собственного отца моего[178], то, повинуясь обоим, я, в виде напоминания, высказываю тебе, святейший отец, что корабль твоего совершенства гораздо больше и превосходнее моей ладьи, – разумею высоту епископского сана [Col. 945] в сравнении с игуменским достоинством, – и тем более, чем над большим числом людей ты удостоился начальствовать, и притом, может быть, не добровольно [подчинившихся], не единодушных, не одинакового пола

(36) и звания, но и над мужчинами и женщинами, отшельниками и общежительными монахами, начальниками и подчиненными, брачными и безбрачными, рабами и свободными, сиротами и вдовами, богатыми и бедными, господами и слугами, должниками и заимодавцами, живущими роскошно и изнуряемыми голодом, имеющими большое состояние и не имеющими крова, носящими изысканные одежды и одевающимися в рубище. Этого и еще большего, чем это, не оказывается в нашей жизни, а твоя исполнена. Притом не одним распоряжением устрояется весь народ твой, и не всех лица и имена ты знаешь, и не каждого образ жизни тебе известен, но различные весьма различно ведут свою жизнь. Ибо одни, может быть, возделывают землю, другие плавают по морям, иные занимаются скотоводством, иные ничего не делают, а иные занимаются предпринимательством; и долго было бы говорить о видимой деятельности каждого.

При всем этом какой и сколь великий нужен труд? Я думаю – невыразимый. Каков должен быть труд, борьба, подвиг, напряжение, забота, попечение, изнурение тела, скорбь души, утомление ума? Как управляющий кораблем во время великой бури и волнения морского бывает всецело бодрствующим и внимательным, не давая сна глазам своим, потому что немалой опасности подвергает и малый недостаток опытности и внимательности, так правитель душ должен еще тщательнее и точнее знать дело предстоятельства (τής προστασίας), чтобы не быть потопленным в бездне погибели. Поэтому, святейший, я думаю, и взывал великий апостол: кто изнемогает, с кем бы и я не изнемогал? кто соблазняется, за кого бы я не воспламенялся? (2 Кор. 11:29). И еще: для Иудеев я был как Иудей, для подзаконных был как подзаконный, для чуждых закона – как чуждый закона, но подзаконен Христу. Для всех я сделался всем, чтобы всех спасти (1 Кор. 9:20–22). Вот таковы, по словам его, законы и правила епископства, как свидетельствуют и сами божественные отцы наши.

Впрочем, ты, сам читая и разумея учение святых и имея в руках (37) своих богопреданные изречения, зачем требуешь чего-нибудь подобного от меня, бедного? Я думаю, что епископ есть начальник и подлежит ответственности за все действия подчиненных; неумолкающий вестник, проповедующий заповеди Божии; неусыпный глаз, наблюдающий за путями каждого из руководимых им; образ Христа, на который взирая, следующие за ним устрояют по-евангельски жизнь свою; всегда сияющий светильник, видимый подвизающимися во мраке неведения и греха; слово учения, напаяющее жаждущих спасительным питием; высший распорядитель, имеющий дать отчет за жизнь каждого во время воздаяния. Поэтому ничто столько не имеет близости и любви к Богу и столько не достойно награды, [Col. 948] сколько это предстоятельство, как сказал Сам Христос верховному апостолу: если любишь Меня, Петре, больше, нежели они, паси овец Моих (Ин. 21:15–17). И нет ничего опаснее и пагубнее, как недостойно носить этот сан.

Но сам ты, превосходнейший из отцов, – я это хорошо знаю, – как пастырь добрый, всегда полагаешь жизнь свою за овец своих (Ин. 10:11), готов на опасности за каждую из них, не боишься угроз человеческих, не скрываешь слова истины перед лицом противников, повинуешься воле одного Царя; притом обличаешь без всякого стеснения, наказываешь с состраданием, примиряешь и соглашаешь несогласных, благоразумно отделяешь сквернаго от святаго, здоровое от больного, чтобы оно не сообщило болезни своей ближнему, обращаешь заблуждающаго, подъемлешь изнемогшаго, перевязываешь сокрушеннаго (Иез. 22:26; 34:4).

Недостойные пастыри.

Подлинно, как много у тебя дела! Надзор за игуменами, разбор живущих по келлиям, рукоположение пресвитеров и диаконов и наблюдение за жизнью всех их, предстательство за вдов, покровительство сиротам, защита обременяемых, заступление за обижаемых и, кроме того, сохранение своего достоинства. Ибо когда ничто не вредит и не препятствует благочестию, то надлежит и нам повиноваться всякому начальству и власти и всегда, если возможно, оказывать дружелюбие ко всем посредством щедрого и радуш-ного приема и пожертвования. Да не говорится о (38) твоем блаженстве то, что, напротив, относится к худым пастырям, именно к тем, которые пасут паству для гнусного прибытка, которые считают этот сан средством к [удобствам] жизни, к плотским наслаждениям, к удовлетворению похотей, к собиранию скоропреходящего богатства, к приобретению такого-то и такого-то числа десятин земли, толпы рабов и множества скотов и потому человеческими, а не божественными способами достигают высоты предстоятельства, чтобы превозноситься пред подчиненными и гордо сидеть впереди более почтенных людей. Не стану говорить о тех, которые, подобно стряпчим, ведут тяжбы о вещах тленных, а не защищают догматы благочестия, или, что гораздо хуже, о тех, которые присвояют и отнимают принадлежащее подвластным и таким образом приобретают могущество и богатство. Не отказываясь мало-помалу притеснять и бедных, которым они скорее должны были бы подавать руку помощи, кому они могут быть уподоблены? Петру ли и Иоанну и их последователям, у которых, как говорится в Писании, не было серебра и золота (Деян. 3:6), но – благодать Божественного Духа? Или Симону волхву, и Иуде предателю, и сребролюбивому Гиезию[179] и прочим богатым века сего? Я говорю о тех, которые заботятся только о настоящем, как бы им было хорошо, угождают плоти, прилепляются сердцем к золоту, которые, может быть, отдают деньги в рост или снабжают ими бедных с лихвою, владеют [для удовлетворения] собственных пожеланий и пристрастно уделяют [Col. 949] недостойным или родственникам, которые, может быть, все заботы направляют к тому, чтобы много посеять и пожать, столько-то насадить и собрать плодов, прибавить и умножить рабочих скотов или стада, словно какие-то земледельцы, наблюдая время и пользуясь нуждами других для продажи и покупки того и другого, проводя жизнь подобно предпринимателям и торговцам, а не так, как следует епископам и священным лицам, чтобы только окрылять души, освобождать их от мира, возводить к Богу[180] и спасать всю паству от греховной смерти, а необходимое для настоящей жизни, как второстепенное, устроять через экономов и управляющих.

Но горе мне, потому что я перечислил это, по собственным своим страстям изобразив то, чего нет у других. Ты же, всечестнейший отец, (39) как чистый от всего этого, святыми молитвами отгоняй духовных волков от запечатленного Христом двора твоего; я хорошо знаю, что ты и делаешь это, и выводишь [пасомых] на пажити добродетелей, питая и утучняя их пищею своего сладчайшего учения и водою своей чистой веры, и непрестанно приносишь благоприятные жертвы при духовных и священных своих службах Богу; но, упреждая молитвами своими, упаси и меня, несчастнейшего и многогрешного, прошу и умоляю, и прости, если я чем-нибудь возбудил смех в тебе по своему невежеству. Впрочем, я приступил к этому не по собственному желанию, но побуждаемый твоей священной и духовной любовью или, лучше, повелением, высказав нечто не для пользы твоей, но в доказательство, как сказано, искреннего моего послушания тебе.

Будь здоров в Господе, молясь о нас, единых грешниках, во всем святейший отец!


12. К Фоме, консулу, дважды почтенному званием (I, 12)[181]

Какое приветствие или какое слово утешения может найтись у нас, смиренных, для твоей именитости при постигших тебя, господин, прискорбных обстоятельствах? Ты удален из города, в котором родился и воспитывался, лишен величайшего дома, лишен блестящего сана и, прибавлю, имущества; отлучен от друзей, знакомых, любезнейших детей твоих, отправлен в ссылку в разные места. Ссылке же свойственно то, что служит к изнурению непривычного к тому тела твоего: недостаток в пище, в питье, в омовении, отсутствие собеседников, множество оскорбляющих и огорчающих. Ибо теперь друзья и знакомые, некогда бывшие благорасположенными к тебе, может быть, стали нерасположенными и, находясь вблизи или издали, отвратили свои лица, чтобы не узнавать и не любить [тебя] и не заботиться [о тебе]. Кроме того, у тебя забота об оставшихся еще слугах и прежде них – о прекрасных [Col. 952] детях, а возможности для этого нет. И притом ты сидишь пред городом, как (40) некогда Израиль, отведенный к ассирийцам, при реках Вавилонских: тамо, говорит он, седохом и плакахом, внегда помянути нам Сиона (Пс. 136:1).

Непостоянство земной жизни.

Итак, твои обстоятельства достойны воздыхания, скорби и слез. Но так как у тебя есть благодать ведения и дар благоразумия, то мы думаем, что ты при этом не падешь совершенно, зная, что искушение – житие человеку, по выражению приснопамятного Иова (Иов. 7:1). Твоей многоопытности хорошо известно, сколько он претерпел, равно как и всё непостоянство течения настоящей жизни, изменяющейся почти каждый день и час. Подлинно, она подобна приливу и отливу, цветам и сновидениям и прочему такому же, по божественным изречениям святых. Пусть припомнит почтенная душа твоя, сколько перемен произошло со времени твоей ссылки, как одни пали, другие возвысились; иные умерли, одни достигли счастья, другие подверглись несчастью. Нет никакого постоянства в непостоянном и быстром течении нашей жизни.

C другой стороны, и то истинно, что все мы, люди, находимся в ссылке, так как через первозданного мы изгнаны из рая, как сказано, и обитаем в этой смертоносной стране, доколе воспоем: изведи из темницы душу мою, исповедатися имени Твоему (Пс. 141:8), переходя из странствования в свободу; поэтому, сказать точнее, люди и не могут отправлять в ссылку подобных себе, сами находясь в ссылке, ибо все мы изображаемся странниками и пришельцами (Пс. 38:13).

Если это может быть для тебя каким-нибудь врачевством к утешению и средством к успокоению, то просим и убеждаем великодушно переносить случившееся и с благодарностью – прискорбное, чего ты, уверены мы, уже и достиг. Ибо как иначе мы вытерпим несчастие? Притом через это мы приобретаем великие блага, через неблагополучие – большее благополучие, через бедность – негибнущее богатство, через бесславие – нетленную славу. И сами владыки, благочестивые императоры наши[182], может быть, наконец склонятся возвратить тебя домой и воздать тебе должное, ибо мы знаем их человеколюбие и снисхождение, какое они оказывают особенно (41) в этих делах. Но пока ты находишься здесь, да утешит тебя Господь Бог утешением терпения и благодарности и да внушит самим владыкам сделать с тобою вышесказанное нами и возвратить тебя, вожделенного, любящим тебя!


13. О служении умершим без призрения (I, 13)[183]

Так как человек создан по образу и подобию Божию (Быт. 1:26), то необходимо человеческой природе, как образу, насколько возможно, носить в себе черты первообраза. Так как Божество в самом деле простирает промышление Своей благости на всё, то справедливо было бы и людям по возможности подражать промыслительному действию неизреченной премудрости. Поэтому [Col. 953] и мы, смиренные и ничтожнейшие, благоговейно обращая взоры к Божеству и питая чувство любви к единоплеменникам, присоединяемся к этому благочестивому обществу, как оно учреждено, заботясь об оставленных без призрения вместилищах [душ], то есть об умерших, которые по бедности или по причине странствования остаются без выноса и погребения в этом царствующем городе[184].

Поминовение усопших.

Итак, следуя божественному примеру и делая ежегодно из посылаемых от Бога даров посильный взнос для покупки погребальных вещей, потребных к погребению других, определяем в Господе следующее: когда окажется или будет усмотрен на пути каждым из причисленных к братству умерший человек, то его с приличными погребальными принадлежностями [следует] выносить и полагать в назначенных у вас священных гробницах. И ежегодно в начале индикта[185] и многократно в дни Пятидесятницы совершать нам общее поминовение всех погребенных, устрояя в (42) то же время складчиной[186] и трапезу[187] (αγάπην) телесного утешения, впрочем, не преступая установленных пределов достаточной трапезы, чтобы многопитием или многоядением нам не обесчестить совершаемого поминовения, но с благоговением вознося славословие Богу, удостоившему вас совершить такой священный праздник, и таким образом приступать к употреблению трапезы, при чтении книги, чтобы и во время нашего принятия пищи преследовать угодное Господу, излишнее уделяя бедным и не употребляя во время трапезы праздных слов, шуток, а тем более насмешек, так как разум каждому христианину запрещает делать |это|. Если же надобно будет говорить, то о приличном христианам, именно – о том, чтобы нам воздерживаться от клятвы, иметь любовь между собою, произносить из уст истину, избегать обмана и зависти, по возможности делать благотворения, посещать находящихся в темницах и больных, быть внимательными к чтениям и к предстоятелям Церкви, оказывать честь друг другу и особенно священникам Божиим и монахам, принимать странников, совершенно воздерживаться от блуда и пьянства, блюсти православную веру, удаляться от общения с еретиками. Ибо беседа и попечение о таких делах может быть для нас источником многих благ.

Каким должно быть христианину.

Одобряя и сочувствуя таким божественным учреждениям, мы присоединяемся к этому обществу, как к Господу, ибо Он говорит: сотворивший одному из сих братьев Моих меньших, Мне сотворил (Мф. 25:40); ничего из постановленного не отвергая и не пренебрегая, так что если кто-либо из братий будет замечен, что он или не обратил внимания на лежащего мертвеца и не донес первенствующему в братстве, или за трапезой говорил непозволительное и делал непристойное, прогневляя этим Бога, на того налагается настоятелем епитимия – лишение вина в течение трех дней и уплата одного сребреника и на будущее время требуется исправление. [Col. 956] Кроме того, вам должно соблюдать следующее: когда приключится кому-либо из братий обыкновенная смерть, (43) то всем собираться вместе и совершать его вынос и погребение, так чтобы и чрез это прекрасная община наша[188] получала похвалу во славу и честь щедрого Бога нашего.

Итак, с верою и страхом присоединяясь к этому списку, мы подписываем имена свои с [приложением] пожертвования, ожидая за это малое усердие наше воздаяния в будущем веке от Мздовоздаятеля, праведного Судии всех Иисуса Христа, Господа и Бога нашего.


14. К игумену Игнатию (I, 14)[189]

Прежде всего другого считаю долгом приветствовать отеческую святость твою, ибо так следует, а потом таким образом скажу о причине письма. Словесная овца наша, известный брат, обольщенный многообразным коварством душепагубного волка, отторгнут от нашей смиренной паствы и, как известно нам, принят в обители твоего преподобия. Если бы ты, приняв его, тотчас внушил ему возвратиться, показав обольщение и погибель, какой он подвергся, и потом, исправив его, отослал к нашему смирению, то не сделал бы ничего несправедливого, но пристойное тебе, как нам заповедано святыми. Но так как прошло столько времени и нет никакого результата, то я хочу спросить, каким образом твое боголюбие задерживает моего ученика, как бы не зная того. Надлежало бы, узнав, отпустить того, которого ты не постригал, зная, как много отсюда вреда. Ибо тебе известно, что божественный и великий Василий заповедует не принимать ни в каких братствах отлучившегося от общества своих братий[190]. Ибо как могли бы и существовать общежительные обители, если бы прежде всего не соблюдалось это главное (44) правило? Ибо если учителям мира сего не позволяется принимать в учение отрока, отданного в другое училище, а кто сделает это, того все, собравшись, подвергают взысканию и наказанию, то не тем ли более, святейший отец, [должно быть так] у нас, которые руководим Церковью Божией и управляем душами по примеру первого учителя и пастыря нашего Иисуса Христа? Знаю, что ты исполнен мудрости и ведения; но прошу тебя, пойми несообразность сделанного, особенно ты, имеющий преимущество пред другими и влияние в священном братстве. Или ты не знаешь, преподобнейший, что и для самой твоей паствы вредно присоединять к себе чужую овцу?

Итак, если такое зло, наконец, признано всеми, то просим передать его по получении нашего нижайшего письма посланным для этого самого братиям нашим, чтобы они привели его к своей пастве с церковными вещами, которые он присвоил. Если брат не послушается, то благоволи тотчас извергнуть его из священной паствы своей. Если же, чего мы не думаем, после этого известия ты захочешь удержать его, то знай, что он связан [Col. 957] нами не без рассуждения, но весьма рассудительно или, лучше, Святой Троицей и всем священным законоположением, так что он не должен иметь общения в Божественных Дарах и участия даже во внешних яствах, пока, возвратясь, не будет принят в свою обитель. Как несправедливо было бы, если бы собственного ученика твоего, связанного твоею святостью, разрешил кто-нибудь вообще, ибо это дело беззаконное и по суду всего церковного общества подлежит такому же наказанию; так, конечно, и на нашу власть, которую Господь даровал нам, недостойным, не для погибели, но для назидания душ, да не посягает твоя святость, ибо [за это] – Страшный Суд. Потому, просим [тебя], (45) непременно передай духовного нашего сына братиям, моля о нас, грешных, непрестанно.


15. К столпнику Феодулу (I, 15)[191]

С давнего времени и до настоящего я имею желание прибыть к тебе, святейший отец мой, и испросить святых молитв твоих, но доселе не открылся мне путь, конечно за грехи мои, равно как и теперь. Посему я принужден послать брата нашего Калогира[192], который восполнит отсутствие нашего смирения; а после и мы придем преклониться пред честными стопами твоими, при помощи Божией.

Прости мне, отец, то, о чем я хочу сказать, ибо скажу в простоте, от искренней любви и по моему стремлению к безукоризненности твоей жизни. Некоторые, зная, что я искренний и единодушный друг и сын твой, и сами принадлежа к отличным друзьям, сказывали, что твоя святость поступает не по-надлежащему. Когда я негодовал и стал возражать и говорить о величайших подвигах твоей высокой жизни, то они согласились со мною в этом; но в некоторых словах и делах обвиняли [тебя], именно – скажу об одном: они говорили, будто ты создал изображения[193] Ангелов, и притом распятых на шестах, подобно Христу, и Самого Христа и Ангелов [изобразил] престарелыми. Много беседовав об этом, я не мог возразить им, ибо они утверждали, что это дело странное и чуждое церковному Преданию и, конечно, произошло не от Бога, но от врага, так как в течение столь многих лет и у столь многих богоносных и святых отцов не видано такого примера. Ибо от того, что теперь нововводится, хотя бы Ангелом, апостол предостерегает нас, говоря в одном месте: (46) если бы даже мы или Ангел стал благовествовать – прибавлю: и предаст – не то, что мы благовествовали, да будет анафема (Гал. 1:8).

Что сказать на это, святой отец мой, я не знаю и, находясь в недоумении, принужден писать к тебе, дабы отрешить себя от всякого вреда по отношению к тем, кто осуждает основательно и как бы от всей Церкви. Ради Бога, прими меня, как советующего сына твоего, заботящегося о тебе, считающего твою славу своей славой и не желающего слышать какой-нибудь укоризны на тебя, [Col. 960] провождающего жизнь поистине безукоризненную. Просвети, наставь, послушай, внемли, призри, избавь от всякого недоумения взирающих на высокую жизнь твою.


16. К императору Никифору (I, 16)[194]

Благому Богу нашему, промышляющему о Церкви Своей, благоугодно было поставить ваше благочестие царем над нынешним родом христиан, дабы не только мирское управление, находившееся в худом состоянии, было устроено хорошо, но и церковное управление, если в нем будет какой недостаток, было исправлено, и чтобы было новое тесто в обоих (ср. 1 Кор. 5:7). По благодати Его ваше христолюбивое царствование в одной части уже сделало исправления и еще больше сделает, укрепляемое внушением свыше; остается теперь и другой части испытать подобное внимание и заботливость. Это может быть даровано ради Бога и с Божьей помощью вами чрез совершение законного избрания[195] будущего архипастыря[196].

Но так как ты и от нас, грешных и недостойных, желал узнать представляющееся нам, то вот, как бы пред Господом, Который будет судить нас[197], ответ наш, за который мы дадим отчет в день Суда. Мы не знаем и не ведаем никого, не потому, чтобы оскудели сияющие жизнью и словом, – ибо есть известные и Богу, и (47) людям, хотя не в равной мере, и особенно твоей просвещенной душе, – но потому, что мнение и желание вашего царства требуют такого, который мог бы совершенным сердцем постигать уставы Божии, был бы по достоинству и чину постепенно возведен от низшего к высшему, искушен во всем (Евр. 4:15), который, как Сам претерпел, мог бы и искушаемым помочь (Евр. 2:18). И для чего нужно говорить много тебе, который хорошо знает и по собственному положению и успеху представляет, каков он должен быть. Он должен блистать пред многими, как солнце между звездами.

Не видя такого, мы и не осмеливаемся подать голос. Но как бы для памяти с покорностью и почтением предлагаем (что, конечно, небезызвестно и твоей многоопытной и божественной мудрости), чтобы, делая выбор из епископов, из игуменов, из столпников, из затворников, потом из клира и из самих сановников, взяли тех, которые преимуществуют пред прочими умом, благоразумием и жизнью. Пусть же сойдут и столпники, пусть выйдут и затворники, потому что ищется полезное для всех; ты обсуди и сравни и[198] вместе с ними избери достойнейшего. И блажен ты, а еще более преблаженны они, если устроите всё это, христоподобные владыки наши. Чрез это еще более утвердится царство [Col. 961] ваше, возвеличится имя ваше в род и род (Пс. 134:13) и умножатся годы державы вашей. Бог даровал христианам эти два дара – священство и царское достоинство; ими врачуется, ими украшается земное, как на небе. Поэтому, если одно из них будет недостойное, то и всё вместе с тем необходимо подвергается опасности.

Два дара – священство и царство.

Итак, если хотите доставить вашему царству величайшие блага, а через ваше царство всем христианам, то да получит и Церковь себе предстоятеля равного, сколько возможно, вашей царской доблести[199], дабы радовались небеса и (48) воспевала земля (ср. Пс. 95:11). Да будет рука Божия, в которой и сердце ваше, руководительницей и указательницей лучшего, и да сподобитесь вы от нее за предпринятые ваши труды, заботы и попечения об этом деле царства нескончаемого!


17. К спафарию Иоанну (I, 17)[200]

Услышав, что твоя именитость совершила некоторое божественное дело, мы удивились твоей поистине великой вере, человек Божий! Ибо известивший об этом говорил, что ты употребил святую икону великомученика Димитрия вместо восприемника и таким образом совершил крещение богохранимого сына твоего. О, уверенность! В Израиле не нашел Я такой веры, сказал Христос, мне кажется, не только сотнику тогда, но и тебе теперь, соревнователю его в вере (Мф. 8:10). Тот нашел, чего искал, и ты получил, что надеялся [получить]. Там Божественное повеление вместо телесного присутствия, а здесь телесное изображение вместо первообраза. Там слову было присуще великое Слово, Божеством невидимо совершившее чудо исцеления; и здесь великомученик был присущ духом своему изображению, воспринимая младенца.

Икона-восприемница.

Но для нечистого слуха и неверующих душ это неприемлемо, как нечто невероятное, особенно для иконоборцев; но для твоего благочестия проявления очевидны и доказательства ясны. Ибо чего не может Бог даровать верующим? И каким образом на иконе не созерцается и не признается присущим тот, кто изображается [на ней] соответственно имени? «Чествование образа, – говорит Василий Великий, – переходит к первообразу»[201]. Итак, ясно, что мученик через свой образ воспринял младенца, поскольку ты так веровал. Какое же счастье твоей (49) именитости, что ты приобрел такого, как говорят, кума, а не какого-нибудь начальника, или вельможу, или, можно сказать, самого облеченного в диадему[202]; ибо приобретенный тобою выше и превосходнее! Он – мужественнейший из мучеников, славнейший из чудотворцев, истинный друг Христов, сожитель Ангелов, столь многие и столь великие дела и могший, и могущий [сделать] в поднебесной, так что [Col. 964] трубой чудес своих он возвещается от края земли и до края земли.

Св. вмч. Димитрий Солунский.

Поистине блажен ты, благочестивейший муж, что получил такого восприемника, очень счастлив и сын твой, воспринятый столь великим славою и силою. Впрочем, мы желали бы увидеть этого сына твоего, соименного святому Димитрию, если позволишь, чтобы, обняв, как его сына, могли и мы, грешные, надлежащим образом приветствовать его, а также рассказать и другим об этом событии. Ибо добрые дела должно не замалчивать, но открывать другим, как очевидные доказательства благочестивой веры.


18. К спафарию Ставракию (I, 18)

О причине отсутствия нашего смирения мы уже сказали, и нет нужды больше оправдываться. С чего же мы начнем? Или какое лекарство найдется против страдания, постигшего почтенные души ваши? Как иной врач, встретив трудноизлечимую болезнь, останавливается в недоумении, каким образом приступить к делу, так и мы недоумеваем, какое слово утешения предложить при тягчайшем вашем страдании. О, несчастье! О, бедствие! Отошел от вас отрок добрый и прекрасный, тот, который первый разрешил материнскую утробу, чрез которого вы получили имя родителей, начаток преемства рода, корень чадорождения, отрасль словесного произрастания, как бы первородная роза отеческого плодоприношения. И что мне сказать, представляя (50) красоту этого сына, кроме того, что Младенец же возрастал и преуспевал в возрасте и благоразумием, и благодать Божия была на Нем (Лк. 2:40, 52), как и нам пришлось немного в этом убедиться? Как же такой и столь прекрасный [сын], отсеченный мечом смерти от самых, так сказать, чресл ваших, может не произвести неутешной скорби в сердце вашем? Кто не станет сокрушаться и страдать при отсечении мечом какого-либо из членов своих, как случилось с вами? Справедливо да воздыхают отцы, видя потерю такого отличного сына; да плачут и матери, взирая на отсечение столь прекрасного плода утробы. Ибо, поистине, отсечен член ваш, отрезана часть плоти вашей; горе велико, целительное врачевство найти трудно. Уныние в доме, скорбь у служителей, печаль у родных, а больше всех их у деда, господина патриция, и бабки, госпожи протоспафарии. Со всех сторон скорбь и печаль.

Но послушай меня, муж добрый, великий благоразумием, мудрый умом, стяжавший обширные познания в течение многих лет: побереги себя самого, уврачуй себя самого. Обрати, убеждаю тебя, око ума своего на созерцание творения: взгляни на древние роды, на самого праотца нашего Адама, посмотри и подумай, кто, явившись [Col. 965] на свет, остался в этом веке, а не отцвел и не иссушен смертью скоро, подобно произрастающей траве? Или как в течении реки одно проходит, а другое вступает на его место, так и преемственные роды не останавливаются, но проходят с каждым днем; так было с родившими наших родителей и с их предшественниками; так, восходя, ум дойдет до начала и, нисходя, опять придет к концу всего этого. И кто есть, по словам Писания, иже поживет и не узрит смерти (Пс. 88:49)? Настоящая жизнь есть некоторое определенное служение и однодневный труд, а потом тотчас – возвращение домой; (51) разумею переход отсюда туда. Патриархи были – и прошли; пророки были – и прошли; отцы и матери были – и прошли; братья, друзья и родные были– и прошли. А что – цари? Что – вельможи? Что – начальники? Что – всякий возраст и весь род человеческий? Не все ли пошли в землю и пойдут спустя немного, как происшедшие из земли? Но вот что нужно: чтобы, хорошо потрудившись здесь и проведши жизнь согласно с волею Создателя Бога, мы оказались бы неосужденными, предстоя тамошнему страшнейшему Судилищу, чего сын ваш, верно и несомненно, достиг и сподобился. Ибо блажен, говорят, тот из рожденных женами, кто мало жил и кого Господь избрал и принял (ср. Пс. 64:5) к Себе в первом возрасте, не испытавшим горьких грехов здешней жизни.

Блажен, кто жил мало.

Пришел и ушел господин Сотирих «во спасении», соответственно своему имени[203], удостоившись шума празднующаго (Пс. 41:5), веселия неизреченного, сопричисления к покоющимся в недрах Авраама святым младенцам, еще не служив тлению и плоти, вступив в вечность. Отсюда желаем мы тебе получить средства к утешению, отсюда – успокоение. Будь виновником радости и врачом не только для себя, но и для госпожи спафарии, которая особенно нуждается во врачевстве и утешении, по малой привычке к терпению, потом и для прочих близких к тебе, так чтобы ты явился сведущим в предметах божественных и поступающим по закону Божию и знающим, куда отошел преставившийся особенно любезнейший сын твой – не к смерти, не к небытию, но в жизнь вечную и к Богу, создавшему всё, и чтобы отцам и знакомым и собравшимся на погребение показать прекрасный пример – переносить с благодарностью и смиренномудрием потерю детей и не противиться Божиим повелениям.


19. К обществу народа антисархенского (I, 19)[204]

Мы получили от вашей досточтимости письмо об ученике нашем, который некогда убежал, и в тамошних местах, не знаю как, по неведению и нечестию, принят, и в одной пещере основал не монастырь, [Col. 968] а притон страстей, – чтобы мы удостоили его разрешения. Ответ краток. Ученик наш Маркиан, пока не возвратится в свой монастырь, в котором он пред свидетелем Богом принял на себя обеты отречения, будет связан и осужден и останется недостойным общения, по писанным Божественным правилам. Не нами положена такая угроза, но богодухновенными отцами.

Поэтому если вы по любви желаете ему спасения, то внушите ему возвратиться в свое место; а мы его, раскаявшегося и возвратившегося, готовы принять с отеческим расположением и простить ему все прегрешения. Ибо как овце, отлучившейся со двора своего и заблудившейся, невозможно не быть уловленной зверем, так и ушедшему из монастыря беззаконно, по собственной воле, и находящемуся на месте, которого не призирает Господь, невозможно не быть уловленным бесами. Таким образом, его келлия есть убежище бесов, ловушка для душ, западня для женщин[205], мастерская всякого беззакония, какими бы словами и способами или он, или вы ни старались смягчить сказанное.

Итак, если он послушается и вы послушаетесь, то хорошо будет и ему, и вам, так как избегнете Божественного гнева и угрозы; а если нет, то увидите пред глазами своими плоды вашего неповиновения. А святейший епископ благословен от Господа, если он будет соблюдать законы и далеко прогонит нечестивого. Ибо этот совершенно недостоин рукоположения, хотя бы он и возвратился сюда. Я знаю состояние его лучше его самого, как бывший [духовный] отец его.


20. К чадам Пинуфию и Марию (I, 20)[206]

(53) Я не хотел было писать к вам потому, что второе письмо ваше несогласно с первым (в первом содержалось обещание скорейшего раскаяния и возвращения к нам, а во втором – отказ и измена), и потому, что вы оправдываете то и другое, а не исповедуете более по правде свое падение, оплакивая и раскаиваясь в том, что худо сделали. Если же вы раскаиваетесь и есть в вас искра страха Божия, возгревающая в сердцах ваших данные вами исповедания и обеты Богу и нам перед страшным престолом Его, перед свидетелями Ангелами и всем братством, то будет хорошо; и уже не озирайтесь туда и сюда, но тотчас расторгните узы беса – самоугождение и своеволие, которыми он обольстил вас, выведши вас из монастыря и уведши в места, которых не призирает Господь. (Ибо как Он будет призирать на преступление святых Его заповедей?) Придите к нам, придите с сокрушенным сердцем и смиренным словом, чтобы вам вести жизнь не такую, как прежде, ибо прежняя была дурна и, при возрастании мало-помалу вашей дерзости и непокорности, довела вас до самого греха отступничества. Мы же, хотя сами грешны, примем вас с отеческим расположением и [Col. 969] готовы отдать смиренную душу свою на смерть, чтобы понести ваши немощи душевные и телесные. Ибо с тех пор как вы пали, мы не оставались без попечения о вас, равно как и о других, но сокрушались сердцем своим и возносили к Богу прискорбный и нечистый голос свой, чтобы Он возвратил вас в обитель вашу, внушив мысль о покаянии. Если вы так поступите, то опять умилостивите и нас грешных, ибо Он не хощет смерти грешника, но еже обратитися и живу быти Ему (Иез. 33:11).

(54) Обратитесь же, обратитесь, пока внезапно не постигла вас погибель, как Петрония[207], и пока не оказалось тщетным и напрасным для вас раскаиваться, когда уже не будет никакой пользы от раскаяния. Где же обеты твои, Пинуфий, и твои, Марий? Вы изъявляли желание принять подвиги мученичества за наше смирение или, лучше, для спасения, которое приобретается послушанием, и это много раз; а между тем малый ветер, придя, увлек вас, как какую-нибудь вертушку. Пробудитесь, обратите взоры к Богу, убойтесь суда Его и за те дела ваши, которые вы сознаете за собою, ибо для раскаяния и за них одних недостаточно вам всей жизни; для чего же вы еще более прибавляете грехов к своим тяжким грехам?

А что касается до того, чтобы нам писать к тем, которые, как вы говорите, приняли вас радушно и гостеприимно, этого мы не делаем потому, что вы отошли от нас не из послушания, чтобы мы считали вас достойными принятия. Но, рассуждая, напротив того, мы предлагаем вам следующее: в тот же день, когда вы получите письмо, быстро оставьте тамошние места. Если же останетесь непослушными, чего не дай Бог, чего и я не желаю, то будете вне общения, осуждены и обвинены судом истины, «мертвы душою и лишены благодати Духа», как изрек великий и божественный Василий[208]; равно и принявшие вас не свободны от осуждения, как не соблюдающие Божественных правил[209].


21. К монаху Симеону (I, 21)[210]

Из прежнего мы знаем, отец, каким и сколь великим ты был в отношении к нашему смирению при всех случающихся скорбях, умиротворяя и устрояя всё на пользу; и теперь знаем, (55) что ты опечалился по случаю обещания брата при настоящих обстоятельствах. Но что нам делать, когда есть заповедь Божия и отеческие правила, отстраняющие нас от такого общения. Пусть же упредит скорая помощь твоя и искренняя любовь твоя к Богу и к нам, грешным, чтобы отклонить искушение, как бы некое треволнение, и утишить беспокойство благочестивых [Col. 972] владык наших. Ибо не против них наш отказ в общении и причиной – не любовь к распре, а более почтение, уважение, любовь и благоговение по-надлежащему; но против того, который беззаконно повенчал прелюбодея[211] вопреки слову Господнему, который осмелился содействовать и одобрить такое зло пред всем миром, которого низложил Сам Христос, как подпавшего двум правилам, кроме других, из которых в первом не дозволяется пресвитеру даже пиршествовать на браке второбрачного[212] (в правиле не решились написать: на браке прелюбодея); не тем ли более венчать последнего? А во втором говорится[213], что от впавшего в какое-нибудь преступление и за это отлученного, если он в течение года не постарается о своем восстановлении, после уже не дозволяется принимать его голоса. А этот, просрочив более девяти лет, вторгся в Церковь. Если он невинен, то тем более – прелюбодей; а если тот виновен в грехе, то кто может сомневаться касательно сочетавшего и богохульствовавшего против Духа Святого, будто он не преступнее и не нечестивее?

Заповедь Божия и отеческие правила.

Вот что, святой отец, устрашает и стесняет наше сердце. Поэтому мы и не имеем общения с ним, как не имели и с предшествовавшим патриархом[214], когда он сообщался с прелюбодеем; мы были заключены: я – в том месте, где ты находишься, а игумен и прочие – (56) быв сосланы в Фессалонику. Но Бог опять собрал нас молитвами твоими, и мы не так, как пришлось, вступили в общение с патриархом, но только после того, как он признал, что мы поступали хорошо. Если же тогда, когда совершалось прелюбодеяние и преступление правил, мы силою Божией не устрашились, то как же теперь, когда царская власть благочестива, мы будем бояться ради одного пресвитера и изменим истине, подвергая опасности душу свою? Ни в каком случае, но скорее мы перенесем всё даже до смерти, нежели войдем в общение с ним и с теми, которые служат вместе с ним, пока он не будет лишен священства, как и при прежнем [патриархе]. Пусть он будет экономом, но для чего ему недостойно священнодействовать? Он перестал быть пресвитером. Если же служащим вместе с ним это кажется ничтожным, то они увидят, что делают, это будет их заботой; пусть они пощадят нас, смиренных, остающихся в покое и не говоривших ничего до настоящего времени, но воздерживавшихся в последние два года, с тех пор как он вторгся, чтобы таким образом нам проводить мирную жизнь. Владыки наши – добрые посредники и судьи правды, они любят свободно говорящих истину, как возвещают часто собственные почтенные уста их. Священники пусть по-священнически или убеждают, или сами убеждаются, но, хотя бы и не было ничего такого, нам говорить только шепотом невозможно – видит Бог, больше Которого нет никого, пред Которым одним должно страшиться и перед тамошним судилищем, где мы все предстанем отдать отчет во всем.

Впрочем, просим твою доброту и, как бы повергаясь к почтенным стопам твоим, убеждаем и умоляем сделать милость нам [Col. 973] и общую пользу как самим благочестивым императорам нашим, так и святейшему патриарху и всей Церкви, не только у нас, но и по всей вселенной, чтобы один был отлучен для славы Бога и чтобы не возмущалась Церковь Его. Если же нет, то просим о втором: чтобы нам остаться в том же положении, как в (57) последние десять лет. Ибо что прочие, хотя бы в бесчисленном множестве, иерархи и священники и игумены имеют общение с ним, это неудивительно, потому что они же имели общение и с прелюбодеем, и никто ничего не говорил. Это Бог через нас, хотя и дерзновенно сказать, внушает и изрекает; впрочем, как тебе угодно.


22. К нему же (I, 22)[215]

Опять мы почли за благо просить твою отеческую святость, чтобы ты усердно принялся за общеполезное дело и служил ему самым лучшим образом. Ибо не против благочестивых владык наших наш отказ в общении и причиной – не любовь к распре, как мы и прежде писали, а более почтение, уважение, покорность и благоговение понадлежащему; но против того, который беззаконно повенчал прелюбодея вопреки слову Господнему, против того, который осмелился содействовать и одобрить такое зло пред всем миром.

А чтобы более пояснить сказанное, не для научения, но для напоминания, если позволишь, мы приведем священную молитву, которая читается при венчании сочетающихся, и увидим отсюда, как он Самому Христу, хотя и дерзновенно сказать, противоречил и воспротивился нечистыми своими устами, объявив себя невинным. Ибо между тем как Христос называет прелюбодеем того, кто разведется с женою, законно сочетавшуюся с мужем (Мф. 19:9), а прелюбодеяние, как тебе известно, есть грех тяжкий и равносильный грехам убийцы, мужеложника, скотоложника, отравителя и идолопоклонника, по правилу божественного Василия[216], – он, поставив такого пред жертвенником, в слух всего народа осмелился произнести нечистые слова свои.

(58) Рассмотрим же, отец, прошу, как это страшно и непристойно, ибо говорится так: «Сам, Владыко, ниспосли руку Твою от Святаго жилища Твоего, и сочетай раба Твоего и рабу Твою; сопрязи я в единомудрии, венчай я в плоть едину, яже благоволил еси сочетаватися друг другу; честный их брак покажи, нескверное их ложе соблюди, непорочное их сожительство пребывати благоволи»[217]. Не страшно ли то, что слышится и что подразумевается? Какое оскорбление Святого Духа нужно полагать здесь при таком богохульстве и вместе – огорчение святых Ангелов при таком злословии! Или как земля, тотчас разверзшись, не поглотила, как Дафана и Авирона (Чис. 26:10), провозвестника лжи, называющего тьму светом и старающегося представить Христа впадшим в противоречие? [Col. 976] Ибо что произносит священник, то и Бог, безусловно, обещает утвердить, по словам великого Дионисия[218]. Но Он долготерпеливо переносил, отверзая дверь покаяния виновному во грехе; а потом этот, вместо того чтобы ему плакать и рыдать до смерти и оставаться отлученным и отверженным в пример божественного наказания для последующих поколений, опять вступил в Церковь и опять открыто является священником! Итак, он вошел, как бы сделавший что-нибудь доброе, а Христос побежден, как бы неразумно осудивший его? И это должно через служение его вместе с другими распространяться по всей нашей Церкви, и все должны одобрить такое дело? Ибо что иное произойдет, если не это?

Но да не будет! Отсюда по подражанию скоро должно произойти следующее: и прелюбодеи будут венчаться, и венчающие, как бы совершившие что-нибудь великое и могущие принести [этим] пользу многим и ввести [это] в обычай, будут приветствуемы многими. Но да не будет [такого]! Ибо и он не священник, и подражающие ему также. Пусть не обольщается тем, что прелюбодеем был царь; ибо законы Божии господствуют над всеми, как написано. И (59) однако совершивший это тягчайшее преступление еще старается представить себя святее Предтечи и Крестителя. Ибо тот умер за истину, что обличал прелюбодеяние Ирода, оказавшегося поистине виновным в одинаковом прелюбодеянии, а этот второго Ирода повенчал и приветствовал[219] до смерти, выражая не словами, а самыми делами, что Иоанн Предтеча заблуждался, неуместно и незаконно обличая и подвергшись смерти.

Но да не будет! Ибо тот был поборником закона и обличителем нечестия; а этот попрал Божественные таинства, сочетал и запечатлел незаконную связь. Тот и по смерти взывает: «Не должно тебе иметь жену Филиппа брата твоего» (Мк. 6:18) – и в лице Ирода говорит всей вселенной, чтобы никто не смел делать того же; а этот самыми делами, напротив, доселе говорит второму Ироду[220]: «Должно тебе иметь женою Феодоту прелюбодейцу» – и в его лице открыто повелевает людям до века прелюбодействовать, а тем, которые венчают их, быть священниками.

О, дерзкое сердце! О, презрение уставов Божиих! Почему же каждый не осуждает более этого поступка и не удаляется от такого человека и в пище, и в общении с ним, пока он не исповедует греха своего, подвергшись совершенному отлучению от всякого священнослужения? Поэтому мы просим твое благочестие и точность в соблюдении священного порядка внушить эти слова благочестивым владыкам нашим. Ибо мы веруем, что если они обуздают его с соизволения святейшего [Col. 977] патриарха нашего[221], то Ангелы восхвалят их, все святые прославят и вся Церковь возвеселится; и держава их получит великое приращение от (60) Божественной помощи свыше при победе над врагами и противниками и при мирной и долгоденственной жизни их.

А как мы, святой отец, поступим со священными правилами, отлучающими его от священства? Первое[222] не дозволяет пресвитеру даже пиршествовать на браке второбрачного, хотя этот брак дозволен Богом. Если же он на запрещенном и прелюбодейном браке пиршествовал целых тридцать дней, и не только это, но и возложил победные венцы девства на прелюбодеев и нечистых, то чего он достоин? Не мало ли, быть может, и низложения? Если же это останется ненаказанным, то божественные предметы обратятся в шутку и правила – в ничто. По второму правилу[223], от впадшего в какое-нибудь преступление и за это отлученного, если он в течение года не постарается о своем восстановлении, после уже не дозволяется принимать его голоса. А этот, просрочив более девяти лет, вторгся в Церковь.

Если же он скажет, что получил приказание от предстоятеля и его поступок безупречен, то почему же приказавший сам не повенчал? Обыкновенно патриархи венчают императоров, а не какой-нибудь священник; этого никогда не бывало. Очевидно, что, когда ему [патриарху] угрожала опасность лишиться самого архиепископства, он, найдя готового на такое дело (ибо этот обращался при дворе), сложил опасность на голову последнего (если только справедливо, что он приказал, чему мы не верим, основываясь на свидетельстве вашем и многих других). Если он еще скажет, что он не был отлучен прежним [патриархом], то почему же он не служил в течение девяти лет? Почему теперь, как он говорит, разрешен собором? Известно, что разрешается связанный, а не несвязанный[224]. Таким образом, он сам себе противоречит и в этом случае оказывается связанным, так как он в течение года, по правилу (κατά τον κανόνα), не доказал (61) своей невинности и открыто не получил разрешения, если только могло быть разрешение всецело связанному, хотя бы он представил тысячу лжесвидетелей.

Вот что, святой отец, устрашает и стесняет наше сердце. Поэтому мы и не имеем общения с ним, как не имели и с предшествовавшим патриархом, когда он сообщался с прелюбодеем; мы были заключены: я – в том месте, где ты находишься, а игумен и прочие с архиепископом – быв сосланы в Фессалонику. Но Бог опять собрал нас молитвами твоими; и тогда мы не тотчас соединились с патриархом, но после того, как он признал, что мы поступали хорошо. Если же тогда, когда совершалось прелюбодеяние и преступление правил, мы силою Божией не устрашились, то как же теперь, когда царская власть благочестива, мы будем бояться ради одного низложенного пресвитера и изменим истине, подвергая опасности душу свою? [Col. 980] Никогда, но [скорее] мы перенесем всё даже до смерти, нежели войдем в общение с ним и с теми, которые служат вместе с ним, пока он не будет лишен священства, как и при прежнем [патриархе], хотя последний хуже. Ибо прежний ни разу не служил вместе с ним, и тогда войти в общение было бы нелепо, но не было бы таким злом, а теперь угрожает нам лишением священства, если будем служить вместе с ним. Пусть он будет экономом, но для чего ему еще недостойно священнодействовать? Он перестал быть священником. Если же служащим вместе с ним это кажется ничтожным, то в отношении того, что делают, это будет их заботой; пусть они пощадят нас, смиренных, терпеливо переносящих и не говоривших ничего до настоящего времени, но воздерживавшихся в последние два года, с тех пор как он вторгся, чтобы таким образом нам проводить мирную жизнь. Владыки наши – добрые посредники и судии правды, они любят свободно говорящих истину, как возвещают часто собственные почтенные уста их. Священники пусть по-священнически ведут себя, или убеждают, или сами убеждаются. Если же нет ничего подобного, то нам все-таки невозможно говорить только шепотом – видит Бог, больше Которого нет никого, пред Которым одним должно страшиться и пред тамошним судилищем, где мы все предстанем отдать отчет во всем.

(62) Впрочем, просим твою доброту и, как бы повергаясь к почтенным стопам твоим, убеждаем и умоляем сделать милость нам и общую пользу как самим благочестивым императорам нашим, так и святейшему патриарху и всей Церкви, не только у нас, но и по всей вселенной, чтобы один был отлучен для славы Бога и не возмущалась Церковь Его. Если же нет, то просим о втором: чтобы нам остаться в том же положении, как в последние десять лет; ибо что прочие, хотя бы в бесчисленном множестве, иерархи и священники и игумены имеют общение с ним, это не удивительно, потому что они же имели общение и с прелюбодеем, и никто ничего не говорил. Это Бог чрез нас, хотя и дерзновенно сказать, внушает и изрекает; впрочем, как угодно.


23. К нему же (I, 23)[225]

Из всего, что ты сообщил нам теперь, святой отец, ничто не прискорбно так, как то, что благочестивые владыки наши не хотят, чтобы мы прибыли по обычаю и удостоились почтительно приветствовать их и высказать напутственные и благожелательные речи при отправлении их, как все люди делают. Но, конечно, снисходительное и незлопамятное и христоподражательное сердце их не всегда будет так поступать с нашим смирением; ибо оно умеет примиряться и с врагами, не только что с нами, любящими и почитающими их от искреннего сердца. [Col. 981] Прекрасно [сделала] святость твоя, предложив ответы нашего смирения священному слуху их; а что они одобрили их, это зависит от их великого божественного благоразумия: они умеют судить право о предметах божественных, как исполненные мудрости и полные ведения Божия. Впрочем, приказано спросить, почему мы приняли епископство, когда известно бедственное обстоятельство. На это мы с почтением отвечаем, что, сколько зависело от нас, мы не хотели того – как (63) по опасности такого достоинства, так и по самому упомянутому уже делу эконома. Но когда пришли фессалоникийцы с просьбой как бы от всего города и добрые владыки наши согласились на избрание, то мы боялись не послушаться и противиться Богу и благочестивым владыкам нашим, рассудив, что возможно избежать вышеупомянутой опасности, когда рукоположение совершится своими епископами. На прочее же [отвечаем], во-первых, что он живет далеко отсюда; во-вторых, что можно и живущему в чужой стране остерегаться различными способами; в-третьих, что случаются и смертные случаи, и соблазн прекращается, как случилось и с нами, смиренными, находящимися здесь, которые остерегались до настоящего времени, действуя применительно к обстоятельствам. Ибо должно, сколько возможно, избегать искушений, особенно тем, которые не имеют епископского достоинства.

Поэтому мы, как бы имея свидетелем Бога, приняли [предложенное], думая, прибавим еще, что это, конечно, не безызвестно благочестивым владыкам нашим, знающим отсутствующее и отдаленное по высокой мудрости своей, равно как и самому святейшему патриарху; ибо и ему писали тогда об этом деле мы, которые за необщение с повенчавшим прелюбодея и с прежним патриархом[226], когда он только сообщался с ним, различным образом подверглись изгнанию. Притом и собственные почтенные уста их часто произносили суждение и изъясняли, что это действительно так.

Вот наше оправдание, которое и представь, как тебе угодно, благосклонной державе их.


24. К магистру Феоктисту (I, 24)[227]

Что твое высокое превосходительство заботится о делах наших по своему чрезвычайному благочестию, это доказали слова, переданные благоговейнейшим игуменом, показали и слова, теперь переданные братом нашим, в ответ на посланные заявления и возражения. За такое доброе расположение твое к общей пользе Бог, распределяющий всё [Col. 984] мерою и весом (Прем. 11:21), конечно, воздаст тебе награды и без наших прошений. Но, господин, может ли быть икономия[228] с нашей стороны более той, какую соблюдали мы? Ибо и я, и архиепископ до настоящего времени уклонялись, сохраняя молчание, так как время глаголати и молчати (Еккл. 3:7), принимая все меры, чтобы это дело не обнаружилось. Но Судящий судил, и не солгал Сказавший: нет ничего тайного, что не сделалось бы явным (Мк. 4:22), так что и без нашего желания, по самому свойству своему, эти дела не могли долго казаться чем-нибудь иным в сравнении с тем, что они есть.

И теперь мы, пользуясь икономией, утверждаем следующие два положения: или пусть перестанет священнодействовать низложенный, и мы тотчас войдем в общение со святым патриархом, что вообще было бы полезно; или, если это не будет принято, мы останемся при той же сдержанности, как прежде, предоставив Господу суд об этом предмете. А что больше этого, то будет, прости, уже не икономия, а вина беззакония и преступления Божественных правил. Ибо предел икономии, как ты знаешь, состоит в том, чтобы и не нарушать совершенно какое-нибудь постановление, и не вдаваться в крайность и не причинять вреда важнейшему в том случае, когда можно сделать малое послабление по времени и обстоятельствам, чтобы таким образом легче (65) достигнуть желаемого[229]. Этому мы научились между апостолами от Павла, который очистился и обрезал Тимофея (см. Деян. 21:26; 16:3), а между отцами – от Василия Великого, который принял приношение Валента и до времени не провозглашал Духа Богом[230]. Но ни Павел не продолжал очищаться, ни Василий – принимать еще дары от Валента и не называть Духа Богом; напротив, видно, что они оба готовы были принять смерть за то и другое.

Приспособление и преступление.

Таким образом, кто приспособляется к обстоятельствам века, тот не отступает от добра; ибо он скорее достигает желаемого, уступив немного, подобно управляющему кормилом, который отпускает несколько[231] руль в случае противной бури. А поступающий иначе отступает от цели, совершая преступление вместо приспособления к обстоятельствам. На это много примеров, писать о них многословно – трата времени. Что же касается твоих слов, господин, будто Златоуст сделал послабление апостольского правила о рукополагающих и рукополагаемых за деньги[232] в отношении тех шести епископов, которых он низложил[233], то не было никакого нарушения правила, хотя и кажется так, когда он, лишив их всякого священного сана, дозволил им только причащаться от жертвенника. Но допустим, что он и отступил, и сделал послабление; пусть желающие подражают ему, и никто не будет препятствовать, ибо и он – уста Божии и общник апостолов; о нем многое вспоминается даже до настоящего времени, и никто не спорит об этом. Но здесь не то: ибо повенчавший прелюбодея опять священнодействует, как бы не сделавший ничего непристойного, и притом не в каком-нибудь сокровенном месте выступая, [Col. 985] но в самой кафолической церкви[234], как бы представляемый в хороший пример священникам.

Еретические епископы и соборы.

А чем [кажется] нам языческое двоеженство Валентиниана[235]? И венчавший его разве провозглашается за это святым, а не беззаконным, если только он был венчан? И кто из тогдашних досточтимых отцов (66) передал письменно, что Валентиниан поступал благочестиво, имея две жены, и что с тех пор должно это делаться? Так и многие другие, которых воля руководствуется законом не божественным, а человеческим и предосудительным, делали и, может быть, будут делать до конца века. Но Церковь Божия осталась невредимою, хотя и была поражаема многими стрелами, и врата ада не могут одолеть ее (ср. Мф. 16:18). Она не позволяет и делать, и говорить что-нибудь вопреки постановленным правилам и законам, хотя и многие пастыри нередко безумствовали, составляя великие и многочисленные соборы и Церковью Божией называя себя и по-видимому заботясь о правилах, а на самом деле действуя против правил. Что же удивительного, если и теперь пятнадцать, может быть, епископов, собравшись, признали невинным низложенного на основании правил по двум причинам и разрешили ему священнодействовать? Так, господин, собор есть не просто собрание епископов и священников, хотя бы их и много было, ибо сказано: лучше един праведник, творящий волю Господню, нежели тысяща грешник (Сир. 16:3), – но собрание во имя Господа для мира и соблюдения правил и для того, чтобы связывать и разрешать не как случится, но как следует по истине, и по правилу, и по точному рассуждению. Пусть же собравшиеся или докажут, что они так поступали, и тогда мы будем вместе с ними; или, если не докажут, пусть извергнут недостойного, чтобы это не послужило к их осуждению и не было передано последующим поколениям. Ибо для слова Божия, по свойству своему, нет уз (2 Тим. 2:9), и епископам отнюдь не дана власть преступать какоенибудь правило. А только – следовать постановлениям и держаться прежнего.

Истинный собор.

Я не знаю, есть ли что-нибудь, не определенное правилами и оставленное без внимания. Например, у святого Василия есть правило относительно священника, истинно поклявшегося, что он будет довольствоваться только своею церковью (67) и никогда не принесет дара в другой[236]; и снова – правило Собора Карфагенского[237] относительно тех, которые рукополагают ушедших из монастырей, что таким не дозволяется священнодействовать в другой церкви, кроме той, где каждый имеет епископство, а рукоположенные должны быть низложены.

Если же [согрешившие] в таких неважных и многим не кажущихся чем-либо преступным делах не оставляются без наказания судом и постановлениями Божиими, то не гораздо ли более в настоящем деле? Непозволительно, господин, непозволительно ни нашей церкви, ни другой делать что-либо вопреки постановленным законам и [Col. 988] правилам, потому что, если это будет дозволено, то тщетно Евангелие, напрасны правила и каждый во время своего епископства, если бы ему было дозволено так поступать со своими, как ему угодно, был бы новым евангелистом, иным апостолом, другим законодателем. Но нет. Мы имеем заповедь от самого апостола, что если кто станет учить или повелит нам делать не то, что мы приняли (Гал. 1:8), не то, что в правилах бывших в разные времена Соборов Вселенских и Поместных, того не должно принимать и не должно считать его в числе святых; не станем произносить того тягостного слова[238], которое он изрек. Итак, для нас, находящихся вне мира, нет никакой другой обязанности, как домогаться и делать то, в чем нам можно и превозноситься, и соревновать. И если жизнь будет проходить в этом, то хорошо будет; если же нет, то полезнее быть в ссылке и без крова и скитаться в поднебесной со всякой скорбью и теснотою. Итак, да поможет нам посильно душа твоя, боголюбивая и ревнующая о предметах божественных!


25. К патриарху Никифору (I, 25)[239]

Пользуясь смиренным письмом нашим, как бы некоторой завесой, из благоговения к ангелу блаженства твоего, мы, смиренные, (68) являемся пред святейшей главою твоею по необходимости. Ибо Иоанн, сослужитель и ученик наш, известил уже нас, что он, удостоившись почтеннейше поклониться тебе, слышал от твоего блаженства нечто странное и невыносимое. «Вы, – сказало [твое блаженство], – раскольники церковные[240]». Блаженнейший! Какой скорби справедливо должна была предаться душа наша при этих словах? Как не высказать оправдания пред твоею святостью, чтобы молчанием не подтвердить обвинения?

Какое зло больше отделения от Церкви?

Но прежде оправдания я с почтением докладываю, что не должно, как пришлось, отверзать слух для всякого, желающего сказать чтонибудь против кого-нибудь и без суда высказываться против обвиняемого лица. Судит ли закон ваш, говорится в Писании, человека, если прежде не выслушают его и не узнают, что он делает (Ин. 7:51)? Так [следовало поступить] и тогда, когда твое блаженство услышало тяжкое и прискорбное о нашем смирении. Подлинно, какое зло больше отделения от Церкви и того, чтобы овца лишилась архипастыря или сопастыря? Ибо и нам, грешным, хотя и недостойно, принадлежит помазание от Бога и имя пастыря, чтобы, осмелюсь сказать, сносить, рассуждать, внушать и наедине, и пред другими, по преданному от Господа учению, между тобою и им одним или при двух; а кто и после того будет упорствовать, тот, как говорит Он, да будет тебе, как язычник и мытарь (Мф. 18:15–17). Мы же доселе ничего такого не слыхали от святой души твоей ни через посланного, ни лично и не получали внушения; и такой произнести приговор! Да рассудит совершенство твое: справедливо ли причинена эта скорбь чадам твоим?

[Col. 989] Перейдем и к самому оправданию, отдавая отчет пред вездесущим Богом и пред твоей святостью. Мы не раскольники, святая глава, в Церкви Божией; да не случится этого с нами никогда! (69) Хотя мы и повинны во многих других грехах, однако мы православные и вскормлены кафолической Церквью, отвергающие всякую ересь и принимающие все признанные Вселенские и Поместные Соборы, равно как и изреченные ими канонические постановления. Ибо не вполне, а наполовину православный тот, кто полагает, что держится правой веры, но не руководствуется Божественными правилами[241]. И твое блаженство, когда ты был возведен, мы приняли, как и исповедали это открыто пред тобою. И с того времени доныне мы, как подобает, поминаем твое блаженство при священнодействии; и – свидетель Бог! – если бы в тот день ты захотел войти в общение с нами, то мы имели бы общение с тобою, нисколько не сомневаясь, потому что ты любезен нам с самого начала.

Кто наполовину православен.

Но это волнение – ради него, ради эконома, которого низложила сама истина, как виновного в нарушении многих правил; ибо еще прежде открытого прелюбодеяния он не только совершал богослужение для этого императора, прелюбодействовавшего с разными лицами, причащал и пиршествовал с ним, но и имел часть вместе с ним (ср. Ин. 13:8), отчего сделался готовым и на открытое бесчинство, презрев Бога и божественные уставы. А чтобы сказанное было яснее, – не для научения, нет, но для напоминания, – если угодно, обрати внимание на священное последование венчания сочетающихся и посмотри, какое здесь надобно полагать оскорбление Святого Духа в таких противоречиях[242]. Ибо что произносит священник, то и Бог верно утверждает, по словам великого Дионисия[243]. Поэтому просим твое совершенство запретить священнослужение тому, который низложен правилами и предшественником твоей святости был отлучен в течение целых девяти лет и вторгся незаконно.

Мы отверзли смиренные уста свои теперь, (70) когда вызваны к этому. Ибо когда происходило то собрание малое, – и не знаю, как назвать его, – тогда я возвращался из темницы и, увидев собравшимися тех, которые и прежде одобряли прелюбодеяние и принимали сочетавшего прелюбодеев, припомнил пророческие слова: премудр умолчит до времене, ибо время лукаво (Сир. 20:7). Но так как пророк говорит: молчах, еда и всегда умолчу (Ис. 42:14), то поэтому и я, подвергшись клевете, в благопотребное время высказал предлагаемое. Сколько зависело от меня, я всячески остерегался в последние два года, чтобы это дело не обнаружилось, рассуждая сам в себе: «Так как я, не имея епископского достоинства, не могу обличать, то для меня достаточно оберегать себя самого и не входить в общение с ним и с теми, которые заведомо служат вместе с ним, пока не прекратится [Col. 992] соблазн».

Итак, просим и умоляем, чтобы святая душа твоя склонилась обуздать этого человека, дабы не подвергалась порицанию безукоризненная святость твоя, и не осквернялся Божественный жертвенник служением низложенного, и не было основательных причин к расколам. Блаженство твое да знает истинно и ясно, что если это не будет сделано по мановению и [твоей] боголюбивой души, и благочестивейших и победоносных императоров наших (ибо они – ревнители), то одному Богу известно, что будет с ними, выступающими на защиту заповеди; а в Церкви нашей – свидетель Бог и избранные Ангелы Его – произойдет великий раскол. Сжалься же, пастырь добрый, помоги, врач сведущий, пастве твоей, овцам твоим, церквам твоим мерами твоей мудрости, словами твоего благоразумия, средствами твоего врачевания; отлучи одну овцу от одного только священнослужения, и ты достигнешь всего; и паршивостью одного да не заразится Церковь, которую приобрел Господь и Бог наш кровию Своею (Деян. 20:28)!


26. К игумену Симеону (I, 26)[244]

(71) Достойное священной и богоносной души твоей, почтенный отец, начертал ты нам письмо, которое и выражает дружелюбное расположение твое к нам, грешным, и показывает равное и единодушное согласие с нами относительно Божественных заповедей, а также научает лучшему и вместе обнаруживает готовность неуклонно переносить предстоящие подвиги и отнюдь не колебаться от пустословия иноверцев и лжецов. Поистине, почтенное письмо твое воодушевило наше мужество и укрепило наши силы, так что мы прославили благого нашего Господа, не оставившего совершенно смиренный род наш, но даровавшего животворные искры желающим пламенеть добрыми делами благочестия.

Это так. Мы же, грешные, усердно молимся, чтобы жизнь твоей святости оставалась примером спасения как для нас, так и для других желающих. Ибо искажающие правила и преступающие постановления совершенно не видят правоты в тех, которые точно соблюдают слово истины, но даже поднимают на смех и присоединяют порицания. Но что иное отсюда происходит, как не то, что мы еще более утверждаемся, познавая их нетвердость и непостоянство? Что твой высокий ум не уловляется ими, это достойно удивления и вожделенно для нас. Впрочем, ты желаешь знать, что нового произошло в настоящем деле; но мы не можем ничего сказать, потому что императоры теперь в [военном] лагере. Что сказать и об архиерее[245], который и не ответил нам ни слова, и не хочет ничего слушать, предоставляя все кесарю? Господин Симеон[246] двуязычен, изменяясь то так, то иначе; впрочем, (72) мы опять вели с ним речь и не скрывали истины. Он несколько смягчается, [Col. 993] но остается тем же, помышляя и заботясь о том, что совершенно угодно императорам. Когда благочестивый владыка наш отправлялся, то мы опять писали к нему по его собственному желанию, и однако он не хотел, чтобы мы явились пред лице его. Мы, грешные, остаемся, пока поддерживает молитва ваша, в том же состоянии, не желая изменить истине и входить в общение с ними, хотя бы угрожала ссылка, хотя бы сверкал меч, хотя бы воспламенился огонь. Но мы, недостойные и называться только монахами, не имели бы силы для этого, если бы Господь, внемлющий священным молитвам вашим, не укреплял нашей немощи и нетвердости.

Поэтому бодрствуйте в этом самом, святые отцы, считая своим делом, – что и действительно так, – защищать общеполезное. Отправляющийся по повелению Божию достопочтеннейший брат наш и эконом вашей святой обители доставит твоей святости копии с писем, посланных обоим лицам, чтобы ты, яснее узнав из них дела наши, частью содействовал письмами, частью помогал просьбами. И еще некоторую весть мы доверили этому брату, которую он, конечно, отнесет и передаст, когда прибудет и увидит честной лик твой.

Приветствуют тебя с нами и архиепископ[247], Калогир, и авва Леонтий, и остальное наше братство. Твою святую общину [также] потрудись приветствовать от нас.


27. К патрицию Никите (I, 27)[248]

Других, может быть, иногда благосклонность человеческая возводит на высоту достоинств; а тебя, благочестивейшего и превозлюбленного (73) господина нашего, не благосклонность какая-нибудь, а поистине добродетель возвела в великое достоинство, притом не на некоторое время и не в одной области, но навсегда и во многих, взяв тебя, как бы некое золото, и сделав во всех отношениях украшением благочестивого нашего царства. И это положение дела очевидно, хотя бы мы и не говорили. Поэтому и ныне христоподражательные императоры наши похвально сделали, что поставили тебя в настоящие дни образом своей благости в этом царствующем городе. Таков ответ наш на присланное ныне от твоего благочестия приветствие чрез подателя письма. И Господь Бог наш да сохранит тебя на будущее время невредимым душою и телом, в начальствовании и власти, чтобы самые дела засвидетельствовали, что власть дана тебе от Бога.

Но так как по снисхождению к нашему смирению, – ибо мы так думаем, а не иначе, – благочестие твое беседовало с братом о волосах, с которыми мы делаем следующее, и о том, что следует и наблюдать время, и поступать по правилам, и не выходить из своих пределов, когда и патриарх председательствует здесь, то мы предлагаем истинное оправдание, принося тебе наперед благодарность, что ты хлопочешь и печешься о делах наших. И справедливо, ибо это самое служит знаком [Col. 996] и свидетельством твоей доброты сердечной, которую мы провозглашаем; а может быть, и по родству[249] и должна быть некоторая особенная пред всеми остальными расположенность.

Божественные правила неизменяемы.

Так, господин, есть Божественные законы и правила, которые руководят каждым благочестивым, в которых нельзя ни прибавить, ни убавить что-нибудь. Они направляют нас, смиренных, хотя мы и ошибаемся многократно как в других предметах, так и в отношении к отращивающим волосы. И как твоя власть старается соблюдать установленное нашими благочестивыми владыками, то донося о случающемся, то исполняя приказанное, заключая и изгоняя и прочее, что случится, делая, не боясь (74) никаких лиц – ни малых, ни великих, и то, что услышит и что приказано, спешит исполнить тотчас, ибо не малая опасность и от малого промедления, – так точно и еще гораздо более гибельно и опасно нам, достигшим священства, не исполнять всего, предписанного Царем всех Богом чрез Божественные правила и досточтимых отцов. А что о [волосах] есть Божественное повеление, это, во-первых, показывает апостол (см. 1 Кор. 11:14), потом постановления[250], затем Златоуст, доказывающий, что мужчинам растить волосы – несомненный грех[251]; наконец, правило святого Собора шестого, в котором предписывается и отлучение неповинующимся[252], которое я и прилагаю[253], чтобы ты, сам прочитавши, знал, что мы, грешные, ничего не делаем без правил.

И не теперь мы стали держаться этого правила, но давно; и это было известно и предшествовавшему патриарху[254], ибо и он надлежащим образом беседовал с нами, не осуждая, но одобряя, – ибо как мог бы он [осуждать], когда есть правило? Причем мною и было упомянуто об этом, хотя мы не были выслушаны. Относительно икономии мы не рассуждали с ним; и доныне мы так проводили время, не высказываясь публично (потому что мы не епископствуем), а в собственной церкви соблюдая осторожность, потому что мы священствуем, и не следует давать Тело и Кровь Господа нашего Иисуса Христа тем, которые явно преданы греху, кто бы это ни был, я не знаю, если он не обещает исправления[255]. Впрочем, многим мы и прощали, и прощаем до первого и второго напоминания и даже до третьего; а свыше того – уже небрежность и презрение правил или, лучше, Бога, Который дал их.

Таково наше оправдание пред твоим, господин, высоким превосходительством; и какая бы ни донеслась молва, просим тебя, как имеющего быть судимым и получить воздаяние от Бога, не забывать должного. Ибо тому, будто мы здесь разделывались с кем-нибудь собственною рукою, смешно и поверить (75) для всякого благоразумного. Ни в каком случае. Но сделанное нами было исполнено со всяким увещанием и со всяким снисхождением к принимающим, равно как и обрезывание волос у обросших ими почти [Col. 997] до пояса и преданных беспечности, чтобы казалось, что и мы не отступаем от правила и в малом чем-нибудь, а равно и для того, чтобы чрез это произошло какое-нибудь преуспеяние к лучшему.

Итак, молись, господин, чтобы нам жить праведно и мирно, содействуя и со своей стороны делам нашим по возможности, дабы, если будет что-нибудь доброе, и честная душа твоя участвовала в добре.


28. К монаху Василию (I, 28)[256]

Мы получили письмо твоей братской любви и удивились ее внезапной перемене. Первое [письмо] – не стану говорить о прочем, не относящемся к предмету, – содержало в себе осуждение эконома Иосифа, как неправо вторгшегося в Церковь; а второе, напротив, объявляет его совершенно невинным. Ты одного и того же в одном и том же деле то хвалишь, то порицаешь; а твое благочестие должно знать, что говорит об этом некто из святых. Впрочем, поставим это ни во что, хотя [здесь] противоречие. Но почему ты решился так необдуманно, прежде исследования и тщательного испытания, провозгласить нашему смирению отлучение от нашей Церкви и, следовательно, анафему? Вникай в себя, говорит Писание (1 Тим. 4:16); и еще: первее, неже испытаеши, не порицай, уразумей прежде, и тогда запрещай (Сир. 11:7). А ты, не исполнив ничего из этого и не подумав, что и мы, конечно, можем говорить и делать разумно, упрекнул нас, как бы неопытных, неразумных, новичков в монашеской жизни и начинающих учиться; и не только это, но и подверг порицанию – и, о, если бы только это! – но еще и (76) предал анафеме. Увы, дела человеческие! Почему ты более не сохраняешь неприкосновенными пределов дружбы? Ибо если бы это оставалось нетронутым для твоей честности, то так неожиданно не укорил бы ты нашего смирения. Впрочем, мы достойны этого, и неудивительно, если порицаемся и твоею дружбою.

Кто мы такие есть – это известно Богу; а твоему благоразумию, когда оно претыкается и соблазняется, следует объяснить. Мы, почтенный, не раскольники Церкви Божией, да не случится этого с нами никогда! Хотя мы и повинны во многих других грехах, однако составляем одно Тело с нею, и вскормлены Божественными догматами, и правила ее и постановления стараемся соблюдать. Производить смятения и отделяться от той, которая поистине не имеет никакого пятна или порока (Еф. 5:27) как в предметах веры, так и в отношении к постановленным правилам от начала века и доселе, свойственно тем, вера которых извращена и жизнь неправильна[257] и беззаконна; из них один и есть этот Иосиф, повенчавший прелюбодея, равно и те, которые дозволяют себе служить вместе с ним, как бы с невинным, также и те, которые одобряют его как бы священнодействующего безукоризненно. Как твое благочестие, хотя пишет к нам на основании правил, не знает Божественных правил и того, что этот человек низложен на основании их? Ибо, если они [Col. 1000] не дозволяют пресвитеру пиршествовать на браке второбрачного[258], то что [сказать] о том, который повенчал двоеженца? Что – о пиршестве на прелюбодейном браке в течение целых тридцати дней? Что – о деле еще пагубнейшем, о венчании прелюбодея, по слову Господа, о том, когда сочетавающий прелюбодеев произносит при венчании священную молитву и нечестиво призывает Божественную благодать на нечестивых? Такой отвержен от Бога и чужд святыни, по словам божественного Дионисия[259]. Тратой времени было бы писать здесь о других правилах, лежащих на нем. Но что он, быв отлучен прежним патриархом, находился [в таком состоянии] девять лет, а правило не позволяет уже разрешать того, кто не разрешен в течение года[260], – как поступим [с этим]? (77) Конечно, возразят, что он был разрешен. Но если он был разрешен, почему не священнодействовал? И если был разрешен, почему недавно испрашивал разрешения от собора? Известно, что связанный ищет разрешения, а не несвязанный, так что и здесь он противоречит самому себе, желая противиться истине.

Итак, брат, оскорбление святыни – священствовать ему и совершенное извращение правил – не уклоняться от этого. Что говорит и Златоуст? «Не безопасно не делать исследования относительно священника»[261]. Не о вере, как ты думаешь, он говорит это, а об исправности в жизни. Исследовать и испытывать каждого, в каком он состоянии, не должно, ибо благодать и при недостойных нисходит ради приступающих. Но не действовать прямо против явно осужденных, из которых один и этот Иосиф, совершивший открыто перед глазами всех весьма великое беззаконие, запрещенное Господом, и таким образом оказавшийся преступнее того прелюбодея, которого он сочетал браком, – это, по словам [Григория] Богослова, явная измена истине и нарушение правил[262].

Или не знает дружба твоя, что Сам Бог был мстителем, когда не восстал управлявший тогда Церковью, как случилось некогда с Самуилом при безумном Сауле (1 Цар. 15), и пресек царствование нового Ирода[263] по роду прелюбодеяния? То же потерпел и тот Ирод, собственным народом изгнанный и умерщвленный, так как он, оставив законную жену свою, дочь царя Арефы, вступил в беззаконную связь с женою брата Филиппа Иродиадой. Если же такого не должно осуждать, то пред твоей любовью окажется согрешившим, хотя и дерзновенно сказать, Иоанн Предтеча, обличавший Ирода и умерший за обличение, равно как и Златоуст, ведший настойчивую борьбу за поле вдовы[264]. (78) Разве, говорится [в Писании], за благодетеля, может быть, кто и решится умереть (Рим. 5:7). Не говорю о таких же выступлениях других святых в защиту подобных. Или опять [разве] не знает честность твоя, что христианство состоит из двух, то есть из веры и дел, и если недостает одного чего-нибудь, то и другое не приносит пользы имеющему его?

Христианство состоит из веры и дел.

Итак, просим тебя, поревнуй о Божественном; и, во-первых, как сын общего нашего отца, стремись вместе с нами к должному; во-вторых, как ученик блаженного [Col. 1001] Саввы, стремись к точности не только относительно веры, но и относительно правил; в-третьих, как собрат, относись к нам по-братски[265] и, напоминаем, наблюдай за своим собственным местом, чтобы вследствие этого нам не преткнуться в главнейшем. Прости по-братски напоминающим, как и мы тебе: мы не должны негодовать, когда нам напоминают. Пусть же и твоя честность не сердится, но еще более воспламеняется любовью и пишет нам подобное столько раз, сколько захочет. Ибо мы от этого не потерпим вреда, а разве что будем жить осторожнее.

Что же касается папы, то какое нам дело, так ли он поступает или иначе? Он, прости, «поражен своими перьями», по пословице[266]. Ибо когда он сказал, что нисколько не заботится о явных грехах священника, то не священника какого-нибудь, но Главу Церкви он осмеял чрез это и презрел, так что нам стыдно и слышать. Если это справедливо, то увы священноначалию! Впрочем, просим, осторожно будем говорить о главах и не станем высказываться так резко. А что люди, как ты написал, могут начать говорить, что мы, оставив здешнюю патриархию, перенесли дело к другой, об этом пусть не беспокоится твоя честность. Бог знает и первое начинание, и второе, даже и третье Сам рассудит, Сам обличит, Сам представит (79) пред страшным престолом и Сам воздаст сообразно тому, как мы поступали и действовали. Ибо слова: если бы я… угождал людям, то не был бы рабом Христовым – не нами, грешными, сказаны (Гал. 1:10).

Мы поминаем при священнослужении, как подобает, и святейшего патриарха, как и благочестивых наших императоров, не отказываемся иметь общение и со всяким неосужденным. Мы писали и к самому архиерею[267], как известно и благочестивым императорам нашим, что мы ни в чем с ним не разногласим, кроме только дела об Иосифе, и когда этот будет отлучен от священнослужения, то мы тотчас войдем в общение с ним[268]. Притом он – возлюбленный нам муж, не только потому, что он – глава нашей Церкви, но и потому, что издавна уважаем нами, и, что есть в его жизни прекрасного, мы не перестаем превозносить.

Не отделение от Церкви, но защищение истины.

Если же случится, что и он сам примет ревность, – не стану говорить о святых епископах, игуменах, монахах и множестве мирян, – тогда что скажет любовь твоя? Поэтому знай, что у нас не отделение от Церкви, но защищение истины и оправдание Божественных законов; а иное, как сказала честность твоя, было бы нарушением истины и извращением правил, и справедливо можно сказать тебе следующее: жерцы отвергошася закона Моего и оскверниша святая Моя, между святым и сквернавым неразлучаху, но всё для них было одинаково (Иез. 22:26). Ибо [выражение] «не иметь пятна или порока» (Еф. 5:27), опять скажу, нужно разуметь так: [Церковь] не принимает нечестивых догматов и противных правилам деяний, равно как и запрещенных соглашений с делающими, как говорит в одном месте божественный Василий[269], с которыми великий Павел не позволяет и есть (1 Кор. 5:11). Ибо со времени [Col. 1004] апостолов и впоследствии часто вторгались в нее многие ереси и возникали нечистые дела, незаконные и запрещаемые правилами, как и ныне, однако она вышесказанным образом осталась нераздельной и непорочной (80) и останется вовек, между тем как дурно мыслящие и делающие отлучаются и отражаются от нее, как яростные волны от непоколебимой приморской скалы.

Итак, брат, останемся при себе и будем взирать на свет истины, твердо держась и священных правил, равно как и догматов, особенно мы, монахи, особенно мы, считающиеся значащими что-нибудь. Итак, если свет, который в нас, тьма, то какова же тьма? (Мф. 6:23); и: если же соль потеряет силу, чем сделаешь мирян солеными? (Мф. 5:13). Мы желаем и молимся, чтобы ты был для тамошних спасителем и просветителем и светильником строгости и благочестия, не делаясь всем для всех (ср. 1 Кор. 9:22), но высотою добродетели, согласной с правилами жизнью и благочестивым обращением. Напоминание же брата твоего перенеси как происходящее из любви, уважения к истине и божественного рассуждения. Желал бы я сказать и больше этого, но обширность письма заставляет нас остановиться здесь. Мы приняли твое богатое благословение. И то, что ты заботишься о смиренном монастыре своем, это доказывает, что ты сберегаешь и трудишься для него; труд же твой велик.

А Господь воздаст тебе, чего желаешь, – преуспеяние в добродетелях и наслаждение вечными Его благами.


29. К Льву, орфанотрофу (I, 29)[270]

Хотели мы сами прибыть и разделить [с вами] постигшее вас несчастье с блаженным сыном вашим, возлюбленнейший господин мой, а не только в письме оплакать беду и принять участие в вашей скорби. Подлинно, как не жалко, как не поразительно испытывать потерю одного сына за другим, лишаться как бы одушевленного сокровища, богатства родового преемства, многовожделенного плода материнской утробы, сокровища дома[271], радости бабки, [предмета] гордости[272] всей родни? (81) Появился новый плод – и преждевременно исторгнут из родительских рук; родился второй – и этого сразила жестокая смерть; произросла третья отрасль, в утешение за первые, цветущая, прекрасная, продолжавшая жить до третьего года, к которой были крепко привязаны души родителей, и – увы, несчастье! Страдание не позволяет продолжать речь! – ушла и она от глаз ваших, и, что еще прискорбнее, не на глазах отсутствующего родителя. Но для чего увеличивать несчастье?! Поражено сердце ваше, отца, матери, госпожи патрицианки, и меч прошел посреди обоих, и эту скорбь может уврачевать не [Col. 1005] слово, не утешение, не человек, не Ангел, но один Бог, так устроивший пределы нашей жизни. Ибо Сам Он взял превожделенного сына вашего, господин мой, как Он же взял и прежних.

Умершие дети.

Прискорбно и весьма прискорбно ваше положение, но отнюдь – не их, взятых: потому что они, чистые и не оскверненные грехами по причине недавнего рождения, отошедши отсюда к блаженной и бесстрастной жизни, ликуют в недрах Авраама, обитают со святыми младенцами, воспевают с окружающими Христа отроками. Итак, не погибли прекрасные дети, но спасены для вас и остались невредимыми, и вы увидите их спустя немного [времени], когда окончится эта временная жизнь, радующимися и веселящимися не в кратковременном возрасте, но в совершенстве полного [возраста] Христова (Еф. 4:13). Поэтому увещеваем и просим вас – действительно утешать себя этими мыслями и таким образом исторгать из души неумеренную скорбь. Господь назначил нам меру, дабы мы и выражали естественно сострадание, и не преступали в этом надлежащих пределов. Первое преклоняет Бога на милость, а последнее располагает противиться распоряжениям Промысла; первое радует отшедших, а (82) последнее обыкновенно огорчает их, достигших покоя. Ибо всякий желает, чтобы при его радости радовались, а не скорбели те, которые признаются, что любят его.

Пределы скорби и неумеренность в ней.

Мы же веруем, что госпожа хартулария опять зачнет и родит сына, уже не кратковременного, но имеющего жить долго для преемства рода; только умерим скорбь и вознесем словами и делами благодарственные жертвы о младенце Владыке Христу.


30. К патриарху Никифору (I, 30)[273]

Нет необходимости излагать в письме ангелу твоего блаженства то, что высказано было устами, хотя не от обоих нас, смиренных. Но чтобы собравшийся вчера по твоему повелению собор епископов, изрекший нечто несогласное с тем, что на нем сказано было нами, не смутил священного твоего слуха, мы почли пристойным представить кратко всю сущность нашего оправдания. Мы, блаженнейший, православны во всем, отвергаем всякую ересь и принимаем всякий признанный Собор Вселенский и Поместный, а также и изреченные ими священные и канонические постановления твердо содержим. Ибо не совсем точно соблюдает слово истины тот, кто считается содержащим правую веру, а не руководствуется Божественными правилами. Кроме того, мы принимаем и законную, по временам употребляемую святыми икономию, ибо и настоящее сношение нас, смиренных, с твоей святостью относительно извержения эконома есть дело поступающих не (83) точно по правилам, но весьма приспособляющихся к [Col. 1008] обстоятельствам и уступающих[274]; и с предшественником твоей святости, святейшим патриархом, мы сносились таким же образом по настоящему делу, когда мы возвратились из ссылки и прелюбодейный брак был расторгнут, а эконом отлучен от священнослужения. «Да не будет нам части с тобою [говорили мы] ни в сем веке, ни в будущем, потому что ты допускаешь прелюбодея безразлично иметь общение с твоей святостью». Когда же он сказал: «Я действовал применительно к обстоятельствам, уступая ему до времени» и потом выразился так: «Да будут отсечены руки мои, если бы они совершили прелюбодейное венчание; разве я венчал?» – тогда мы стали иметь общение с ним до кончины его. И твою святость мы также приняли в достоинстве архиепископа, равно как и поминаем тебя каждый день при священнослужении и ни в чем не разногласим, как только касательно эконома, низложенного священными правилами по многим причинам, особенно же потому, что после девятилетнего отлучения он опять стал священнодействовать, и притом не в потаенном каком-нибудь месте (это было бы еще сносно, так как мы не принимали бы участия в этом деле), но в самом источнике нашей святыни, то есть в явном общении с тобою вместе находится и вместе совершает богослужения постоянно.

Двойное подчинение.

Поэтому справедливо, и праведно, и нужно для избежания соблазна народу Божию, и особенно нашему званию, чтобы недостойно вторгшийся был отлучен от священнослужения, а мы продолжали бы поминать твою святость и иметь общение со всяким иерархом и священником, не осужденными явно, по учению [Григория] Богослова[275]. Если же это не состоится по грехам нашим, то да не будет (говорим не из страха, но из сострадания к обществу) с нашим смирением сделано святостью твоею что-нибудь неканоничное[276] и незаконное! Ибо мы, со своей стороны, потерпим силою Божией – что бы ни случилось по Его соизволению, но свидетельствуем (84) твоей святости пред Лицем Христа в слух святых Ангелов, что великий раскол произойдет в нашей Церкви. Хотя мы подчиняемся власти, как люди, но и властью священных и Божественных правил, волею или неволею, мы управляемся и руководствуемся.

Впрочем, умоляем твою святость: приклони ухо твое и услыши голос наш, как врач сведущий, как пастырь добрый; отлучи одну овцу от священнослужения и избавь всех от соблазна, чтобы паршивостью одного не заразилась наша Церковь, которую приобрел Господь и Бог наш кровию Своею (Деян. 20:28). О пустяках пусть пустословят желающие и клеветники пусть клевещут. Мы готовы на всякое оправдание, на всякое опровержение возводимых на нас обвинений[277]. Мы – твои друзья и хвалители, также и благочестивейших и победоносных владык наших. Если же мы таковы, то отчего смятение? Для чего случится то, что случится, хотя и противное повелениям Божиим? Удостой нас священной твоей молитвы.


31. К братиям, находящимся в Саккудионе (I, 31)[278]

[Col. 1009] Пока было время уклоняться и скрывать обстоятельство нашего необщения с экономом Иосифом, мы делали это, сыны и братия, руководясь не страхом, хотя мы и грешники, но вызываемой обстоятельствами снисходительностью, подражая некоторым образом святым отцам нашим. И они, поступая так же в надлежащее время, таким образом избавляли себя от искушений, с одной стороны, щадя более слабых (85) и злобствующих, а с другой – несколько уступая, по примеру кормчих, чтобы немного спустя достигнуть желаемой цели. Но так как в настоящее время по благоволению благого Бога нашего это обстоятельство обнаружилось, то мы и пишем теперь. Каким образом? Вследствие вопроса логофета дрома[279] и ответа со стороны архиепископа[280].

Тот говорит: «Для чего ты доселе не вступаешь в общение с нами и с патриархом, тогда как прошло столько праздников? Скажи откровенно причину». Архиепископ и высказал, не отрекся, а высказал: «Я не имею ничего ни против благочестивых императоров наших, ни против патриарха, но – против эконома, повенчавшего прелюбодея и за это низложенного священными правилами». На это [последовал] ответ логофета: «Благочестивые императоры наши не имеют в тебе нужды ни в Фессалонике, ни в каком-либо другом месте».

После того ни ответа не было дано тотчас, ни другого вопроса не было предложено доселе, хотя прошло тринадцать дней, кроме только того, что мы отправили письма[281] к господину Симеону, которые при сем прилагаем, чтобы вы узнали всю суть[282] дела. Это обстоятельство дошло до слуха патриарха и почти всего города; и есть много людей, сочувствующих и соглашающихся с нами, но они – ночные чтители Бога, которые не могут свободно действовать при свете.

Ночные чтители Бога.

А мы, сыны и братия, утверждаясь на вере в Бога и на основании истины, а также на совершившемся и открывшемся действии правды, которое видел мир на прелюбодее и сообщниках его[283], неуклонно соблюдаем заповедь и отеческие правила и не уступим, не изменим благочестию и не разрушим того, что прежде хорошо устроили твердостью в ссылке[284], чтобы нам не оказаться преступниками (86) закона; и, крепко держась Божественного закона, мы побеждаем, как и прежде победили, решившись скорее испытать всё и перенести всё, если благоволит Бог, нежели вступить в общение с ним и служащими вместе с ним, пока низложенный не перестанет священнодействовать.

Люди будут много пустословить, они как теперь насмехаются, так и будут насмехаться, и даже, что еще прискорбнее, немалое число из носящих один с нами образ [Col. 1012] и одно звание и кажущихся друзьями. Но [в этом] нет ничего странного; написано: врази мужу домашнии его (Мих. 7:6). И они сводничали, содействовали, вместе пили и ели на прелюбодейном браке и омочили трость для нашей ссылки. Но Господь, восставший тогда на отмщение закона Своего, прервавший царствование прелюбодея ослеплением его и посрамивший соучастников его, как жрецов Вааловых, а наше смирение возвративший сверх чаяния в свой монастырь, Он же и ныне присутствует Сам, хотя и попустил на малое время незаконное сочетание, но потом Он благоволил подвергнуть осуждению радость назореев[285], совершивших сочетание прелюбодеев и верных им, через справедливый суд благочестивых наших императоров, которые возвратили прелюбодея по смерти его законной его супруге[286], назвали прелюбодействовавшую прелюбодейцею и рожденное от прелюбодеяния дитя лишили наследства, как незаконное и недозволенное, о чем почтенные уста их при мне вслух говорили, по римским законам[287].

Однако совершившие беззаконие не стыдятся и богохульствовавший против Святого Духа в священной молитве при венчании сочетающихся не скрывается, но, вторгшись, как кот, в Церковь Божию, опять прыгает и опять начинает осквернять своим священнослужением, старается представить беззаконие правдою (87) и, так сказать, показаться святее Предтечи и Крестителя. Ибо тогда как тот обличал прелюбодеяние Ирода и умер за истину, этот оказавшегося вторым Иродом по прелюбодеянию повенчал и угождал ему до смерти, не словами, но самыми делами выражая, что Иоанн Предтеча заблуждался, как бы беззаконно и неуместно обличал и умер.

Но что я говорю об Иоанне, о величайшем из всех святых? Самому Христу, хотя и дерзновенно сказать, он противоречил и противился нечестивыми своими устами. Между тем как Христос называет прелюбодеем того, кто разведется с законною женою (Мф. 19:9), – а прелюбодеяние есть грех тяжкий и равносильный грехам убийцы, мужеложника, скотоложника, отравителя и идолопоклонника, по правилу святого Василия[288], – он, поставив такого пред жертвенником, среди всего народа, осмелился произнести нечестивые слова свои против Святого Духа, сказав так, – посмотрите, как страшно и непристойно: «Сам, Владыко, ниспосли руку Твою от святаго жилища Твоего, и сочетай раба Твоего и рабу Твою; сопрязи я в единомудрии, венчай я в плоть едину, яже благоволил еси сочетаватися друг другу: честный их брак покажи, нескверное их ложе соблюди, непорочное их сожительство пребывати благоволи с чистым сердцем».

Не вострепетали ли вы, услыхав об этом? Какое полагаете вы оскорбление Святого Духа в этом богохульстве? Какое огорчение святых Ангелов? Или как земля, тотчас разверзшись, не поглотила, как Дафана и Авирона (Чис. 26:10), провозвестника лжи, называющего [Col. 1013] тьму светом и старающегося представить Христа впадшим в противоречие с Самим Собою? Ибо что произносит священник, то и Бог верно утверждает, по словам великого Дионисия[289]. Однако совершив такое зло и подав пример нечестия для подражания подчиненным, (88) как это случилось, особенно же между далеко властвующими и начальствующими, что и совершалось по подражанию в Лангобардии, Готии[290] и тамошних пределах, между тем как и у язычников не делалось ничего подобного, – он, несчастный, не стыдится, но, как сказано, служит, нечестивый, и тех, которые справедливо отвращаются от него, старается отправить в ссылку. Но Господь – Помощник ревнующих о заповеди Его; Он преклонит сердца благочестивых императоров наших сделать отмщение за Церковь Его, как сделал с прелюбодеем, соизволив на отлучение и этого от священнослужения, ко благу святейшего патриарха и всей кафолической Церкви.

Поэтому мужайтесь, сыны и братия, не бойтесь и не падайте. Время исповедания, время борьбы, время подвига, а может быть, и других страданий, но – и венцов, и небесной славы. Ибо говорится: прославляющая Мя прославлю, и уничижаяй Мя безчестен будет (1 Цар. 2:30); и еще: блаженны не уклоняющиися от заповедий Его (Пс. 118:21). Посему радуйтесь и веселитесь, яко награда ваша, если вы устоите, велика на небесах (Мф. 5:12). Исполняйте дела ваши, молитесь об императорах наших, об архиерее, о том, чтобы Иосиф был извергнут от жертвенника, о мире Церкви, ходяще по пути непорочну, в заповедех Его восхощет зело (Пс. 100:6; 111:1), во всяком благочинии и согласном с правилами образе жизни, пока вы не услышите еще чего-нибудь или мы известим. Христос с вами, Богородица – покров ваш, Предтеча и Богослов – хранители ваши и все святые, молитвами отца моего и отца вашего[291]. Приветствую всех по имени; благодать Господа нашего Иисуса Христа да будет со всеми вами, сыны возлюбленные. Аминь.


32. К хартуларию Николаю (I, 32)[292]

Мы понимаем, как великое благочестие твое, возлюбленный господин наш, негодует на наше смирение ввиду некоторого внезапно случившегося обстоятельства. Но ты поистине доказал в настоящее время, что честная душа твоя чиста от всякой вражды и даже исполнена благочестия, что ради мира Церкви Божией ты скоро и охотно вошел в сношение со святейшим нашим патриархом[293] тотчас после первого нашего прошения. Это знак искренней дружбы, это свойство человека богобоязненного, это доказательство деятельной ревности к истине. Да воздаст тебе Господь всецелую праведную награду, хотя бы и ничего не произошло от того! [Col. 1016] Ибо не за окончание дел, но за расположение к ним, похвальное или не таковое, обычно назначает Бог воздаяния делающим. Итак, ты в одно мгновение времени приобрел не золото и серебро, но негибнущие сокровища небесного воздаяния.

Еще просим и убеждаем тебя настойчиво продолжать это дело, чтобы сам ты приобрел богатое сокровище, а мы, смиренные, удостоились лицезрения архиерея или, лучше, чтобы Церковь Божия, умиротворившись при твоем посредстве, сплела тебе великие венцы похвал. Больше ничего не нужно говорить. Но так как ты приказал объяснить, каково условие [для общения с патриархом] нашего смирения, то неложно извещаем великое превосходительство твое, как бы пред лицем Господа, ведающего тайное: нет у нас никакого препятствия к общению с архиереем, кроме дела об экономе, низложенном согласно Божественным правилам. И после того как он будет отлучен от священнослужения, как прежде [это уже произошло] по (90) благоизволению Бога и святейшего патриарха и благочестивых владык наших, ибо он эконом и имеет почетное звание, – мы тотчас станем и служить вместе, и иметь общение, и простирать руки, нисколько не входя в разбирательство сослужения его в последние три года ради икономии – не из-за страха, но ради пользы и спасения.

Пусть умолкнут лжесвидетельствующие языки, восстающие на мир Божий и говорящие, что если эконом будет отлучен от священнослужения, то мы найдем причину к низложению нашего архиерея, как уже служившего вместе с низложенным, потом к осуждению и предшествовавшего святейшего патриарха[294]. Коварны уста, говорящие такое, – это выдумка клеветников и ненавистников, не желающих исцеления приключившегося недуга Церкви. Нет, да не будет: мы и предшествовавшего патриарха принимали и принимаем и потому до смерти будем иметь общение с ним; и нынешнего архиерея принимали и принимаем, ибо за него ежедневно возносим молитвы. Пусть будет отлучен от священнослужения эконом, повенчавший прелюбодея, и тогда мы, как выше объяснили, будем служить вместе с ним, если он прикажет, в кафолической Церкви, каждый по собственному своему чину. И если это исполнится, то будет радость на небесах, мир в нашей Церкви Божией, раскол исчезнет, согласие ясно воссияет, архиерей наш будет увенчан похвалами так, что эта хвала его перейдет к последующим поколениям. Могущественные императоры наши вместе с драгоценными диадемами своими увенчаются ангельским славословием: священницы облекутся правдою, а тем более преподобнии, то есть монашествующие, радостию возрадуются (Пс. 131:9, 16). Владыка наш какую и сколь великую получит награду? Нужно ли говорить? Или лучше, чего не произойдет? Что приятное не (91) водворится? Прибавим к этому, что и сам [Col. 1017] эконом будет хвалим и прославляем и наследует за это великую милость и в настоящем веке, и в будущем. Мы же, грешные, будем припадать, и поклоняться, и благодарить, делом и словом воздавая ему, как архиерею, должное выше всякого человека, по-надлежащему. Для удостоверения же в сказанном представляем пространное письменное заявление о том, что после отлучения его от священнослужения по-прежнему, если мы тотчас не придем и не вступим в общение, как выше написано, да будет произнесен на нас приговор, какой вам угодно, и да не будет дозволено нам говорить более об этом предмете. Так не Ангел, не человек, но Сам Господь чрез нас влечет, и побуждает, и увещевает тебя.


33. К Льву, папе Римскому (I, 33)[295]

Святейшему и верховнейшему отцу отцов, Льву, господину моему апостольскому папе, Феодор, нижайший пресвитер и игумен Студийский

Так как великому Петру Христос Бог даровал вместе с ключами Царства Небесного (см. Мф. 16:19) и достоинство пастыреначальства, то Петру или преемнику его необходимо сообщать обо всем, нововводимом в кафолической Церкви отступающими от истины[296]. Итак, научившись этому от древних святых отцов наших, и мы, смиренные и нижайшие, так как и теперь в нашей Церкви сделано нововведение, почли долгом и прежде – через благоговейнейшего архимандрита, брата и сослужителя нашего Епифания, и теперь – (92) смиренным письмом нашим донести о том ангелу верховного твоего блаженства.

Так, божественнейшая глава всех глав, состоялось, по выражению пророка Иеремии, соборище преступников и собрание любодействующих (Иер. 9:2). Ибо что там было сказано чрез идольское прелюбодеяние, то здесь доказывается утверждением прелюбодейной связи. Те и другие отвергли Самого Господа: те преступлением Закона, а эти преступлением Евангелия. И на этом они не остановились, составив на первом собрании чрез принятие сочетавшего прелюбодеев и сослужение [с ним] недозволенное сборище (παρασυναγωγή), по выражению божественного Василия[297]; но, как бы с целью приобрести себе название совершенной ереси[298], они на другом открытом соборе подвергли анафеме не соглашающихся с беззаконным их учением или, лучше, всю кафолическую Церковь, и из тех, которые встретились им, – одного изгнали далеко, других заключили под стражу, возобновив опять гонение, по здешнему обыкновению. И в оправдание свое они опираются на нечестивый довод: утверждают, что прелюбодейное сочетание есть икономия[299]; постановляют, что Божественные законы не простираются на царей; осуждают защищающих истину и правду до крови, [Col. 1020] подобно Предтече и Златоусту.

Возвещают, что каждый из епископов имеет власть над Божественными правилами, несмотря на содержащиеся в них постановления; поэтому, когда кому-нибудь из посвященных лиц приходится тайно или явно подвергнуться низлагающим правилам, то властью желающего он может оставаться не низложенным[300]. И свидетелем этих слов служит сочетавший прелюбодеев, который вместе с другими подвергся различным правилам и открыто служит вместе с ними. Совершающих беззакония, как бы икономию, – и других, и самих себя – они называют святыми, а не одобряющих этого анафематствуют, как отчужденных от Бога. Доказательством же этих слов служит и здешнее гонение. Что же нужно, блаженный, сказать об этом? (93) Не апостольские ли слова: и теперь появилось много антихристов (1 Ин. 2:18), если мы, все люди, имеем власть над Божественными законами и правилами?

Донося об этом неложно, мы, смиренные, возносим христоподобному блаженству твоему то же воззвание, которое верховный апостол с прочими апостолами произнес ко Христу, когда на море поднялась буря: спаси нас, архипастырь поднебесной Церкви, погибаем (Мф. 8:25). Поступи по примеру учителя твоего Христа и простри руку к нашей Церкви, как Он к Петру: Он – к начинавшему утопать в море, а ты – к погрузившейся уже в бездну ереси. Поревнуй, просим тебя, соименному тебе папе[301], и как он при возникновении тогда евтихианской ереси восстал духом по-львиному, как всем известно, посредством своих догматических посланий, так и ты сам, осмеливаюсь сказать, согласно со своим именем возгласи божественно или, лучше, возгреми по-надлежащему против настоящего лжеучения. Ибо если они, присвоив себе власть, не побоялись составить еретический собор, хотя не властны составлять и православного Собора без вашего ведения, по издревле принятому обычаю, то тем более справедливо и необходимо было бы божественному первоначальству твоему – напоминаем со страхом – составить законный Собор, чтобы православным учением Церкви отразить еретическое, чтобы и твое верховное достоинство со всеми православными не подвергалось анафеме от новых суесловов и желающие, воспользовавшись этим прелюбодейным собором как поводом к беззаконию, не устремились легко ко греху.

Возвестив об этом, как следует нашему ничтожеству, как нижайшие члены Церкви и повинующиеся вашему божественному пастыреначальству, (94) мы, наконец, просим святую душу твою считать нас как бы собственными овцами и издали освещать и утверждать священными молитвами, а если и наставлениями, то это было бы делом твоего божественного снисхождения. Так и Христос писал к Авгарю[302], и многие из подвластных удостоились получить послания от апостолов и святых. Это письмо от меня одного, грешного и содержимого под стражею, [Col. 1021] потому что отец и служитель мой заключен, и архиепископ Фессалоникийский, брат наш, также содержится на других островах. Впрочем, и они через меня и вместе со мною говорят то же самое и припадают к священным стопам твоего блаженства.


34. К нему же (I, 34)[303]

Равноангельному, блаженнейшему и апостольскому отцу Льву, папе Римскому, Платон, затворник[304], и Феодор, пресвитер и игумен Студийский

Поистине великое для нас, смиренных, и [достойное] высочайшей признательности дело, что мы удостоились получить от вашего апостольского блаженства приветственное обращение[305] и изложение внушенных Духом священных изречений ваших чрез Епифания, сослужителя и возлюбленного нашего сына, и это в то время, когда мы заключены зломысленными (κακοδόξοι)[306], и притом так, что мы лично увиделись с доставителем послания. Поэтому мы возрадовались, возвеселились, восхвалили Господа, дивным образом даровавшего неожиданное нам, недостойным, по божественным твоим молитвам, так что мы чуть не воображали видеть и священные черты твои чрез эти изречения.

(95) Ты по примеру Христа воззвал к нам, смиренным, и оживил дух наш, укрепил немощь, утвердил слабость, как бы помазав нас своими превышающими нас утешительными и назидательными речами, увещевая стоять в православной вере непреклонно, до конца, что и да будет с нами по твоим милостивым молитвам. Мы же, ничтожные, опять сочли за благо как прежде чрез этого вернейшего нашего доставителя писем и потом чрез Евстафия, его друга и нашего сына[307], так и теперь донести тебе то, что необходимо.

У нас, блаженнейший, состоялся всенародный собор, на котором заседали и начальствовали сановники, собор к нарушению Евангелия Христа, Которого ключи ты получил от Него чрез верховного апостола и преемников его до предшественника священнейшей главы твоей. И как потерпит богоподобная кротость твоя слышать об этом? Начнем с Закона и Пророков. Так говорит Закон: не прелюбы сотвори, не послушествуй свидетелства ложна, не возмеши имене Господа Бога твоего всуе (Исх. 20:14, 16, 7). И Соломон: держай прелюбодейцу безумен и нечестив (Притч. 18:23). И Малахия: устне иереовы сохранят разум, и закона взыщут от уст его: яко ангел Господа Вседержителя есть (Мал. 2:7). Перейдем к Евангелию. Кто разведется с женою своею, говорит оно, и женится на другой, тот прелюбодействует (Мф. 19:9); и еще: что Бог сочетал, того человек да не разлучает (Мф. 19:6). А какое различие между Законом и Благодатью, это мы знаем из слов Самого Господа, Который говорит: [Col. 1024] здесь Тот, Кто больше храма (Мф. 12:6), затем и из слов апостола, который говорит: отвергшийся закона Моисеева, без милосердия при двух или трех свидетелях наказывается смертью, то сколь тягчайшему, думаете, наказанию повинен будет тот, кто попирает Сына Божия и не почитает за святыню Кровь завета и Духа благодати оскорбляет (Евр. 10:28–29).

(96) Это так. Не повинующиеся нечестивым языком своим Господним повелениям назвали спасительной для Церкви Божией икономией нарушение Закона и Евангелия, то есть прелюбодеяние прежнего императора, отвергшего законную жену и взявшего прелюбодейцу, и еще большее этого и тягчайшее беззаконие, то есть бракосочетание прелюбодеев, так как при этом священнодействии было произнесено лжесвидетельство на Бога, и употреблено имя Его в незаконном действии, и возложены на прелюбодеев победные о Христе венцы, с причащением Божественных Даров, которые, словно они были не священны[308], осквернил сочетавший прелюбодеев, оказавшись поистине вестником не Вседержителя Бога, а миродержителя сатаны, причем и все содействовавшие и соизволявшие участвовали в этом преступлении вместе с прелюбодеем и сочетавшим прелюбодеев, – [назвали икономией] столь основательной и богоугодной, что неуступивших и не заключивших дружбы с ними соборно предали анафеме с заключением под стражу и другими мучениями, как не признавших этой икономии святым делом.

По попущению, но не по закону.

Слыши, небо, говорит Исаия, и внуши, земле, яко Господь возглагола (Ис. 1:2). Мы же, смиренные, [взываем] теперь к тебе: услышь, великая глава Божия, и внемли тому, что устроил сатана. Так, если это сборище и этот анафематствующий приговор состоялся и по воле и попущению Божию, то, очевидно, не по Закону Божию, не по Пророкам, в числе которых и Предтеча, обличавший прелюбодеев; далее, не по Евангелию, вопреки которому они устроили свою любезную икономию. Ибо если они скажут, что это от Него же, то одно из двух: или они объявляют лжеучителем Христа, Который в древности говорил чрез Пророков и дал Закон, а ныне Сам от Себя – в Евангелии; или Он истинен, как и действительно Он есть сама истина, а они лгут и несомненно оказываются богохульниками и поэтому подлежат той анафеме, которую произнесли против Христа и святых Его, как признавшие прелюбодеяние, сочетание прелюбодеев и содействие прелюбодеянию мудрым делом Бога и святых.

Евангелие царей?

(97) Иначе быть не может, ибо нет лицеприятия у Бога (Рим. 2:11), [а не так], как объясняют эти прелюбодейцы, утверждая, что законы Его не равно относятся ко всем, но пред царями отступают и получают новый смысл. Где же Евангелие царей? Поистине они впали в крайнее нечестие, не разумея, что Бог не взирает на лице человека, как говорит святой апостол (Гал. 2:6), а также и того, что Он же, укоряя их чрез одного из [Col. 1025] пророков, говорит: вы не сохранисте путий Моих, но лиц обинустеся в законе: не Бог ли един созда вас? не отец ли един всем вам? (Мал. 2:910). И Соломон пишет так: слышите, царие, и разумейте; и далее: яко слузи суще царства Вышняго, не судисте право, ни сохранисте закона, ниже по воли Божией ходисте. Страшно и скоро явится вам, яко суд жесточайший преимущим бывает. Не щадит бо лица всех Владыка (Прем. 6:1, 4–7). С другой стороны, они и всё Евангелие отвергли своими прежними беззакониями, священная и божественная глава, ибо и одного беззакония достаточно, чтобы нарушить весь закон; ибо все заповеди связаны между собою, так что с нарушением одной и прочие необходимо нарушаются, говорит Василий Великий[309], объявляя это не от себя, но со слов Христа, Который говорит в Евангелии: кто нарушит одну из заповедей сих малейших, тот малейшим наречется в Царстве Небесном, то есть погибнет (Мф. 5:19). И блаженный Иаков говорит: кто соблюдает весь закон и согрешит в одном чем-нибудь, тот становится виновным во всем (Иак. 2:10).

Итак, блаженный, они нарушили Ветхий и Новый Завет преступлением не малых, но величайших заповедей Господних, когда выставили, несчастные, [свой] закон против закона евангельского, захотев волю царей предпочесть воле Бога. Впрочем, различные хотят различного и в различное время различно. И чрез это – разрушение всего, как бы во времена антихриста, и поэтому названное у них (98) икономией[310] справедливо будет назвать предтечею антихриста. О преступлении же правил нужно ли и говорить? Ибо когда отвратились от Евангелия, то о них поздно заботиться. Бог чрез пророка говорит так: дам ключ дому Давидова на рамо его, и отверзет, и не будет затворяющаго, и затворит, и не будет отверзающаго (Ис. 22:22). Они же, как враги Божии, затворили то, что Он отверз, низложив невинных, как угодно было им, а не Богу, и отверзли то, что Он затворил, возвысив подлежащих низложению по суду Божию; одним словом, постоянно распоряжались священными правилами по своему усмотрению и произволу, как господа слугами и рабами.

Таковы беззаконные и нечестивые предприятия и действия прелюбодейной ереси. Об этом мы, нижайшие чада кафолической Церкви, почли необходимым донести тебе, первейшей апостольской главе нашей. Впрочем, измыслить и сделать угодное Богу принадлежит тебе, руководимому Духом Святым как в других делах, так и в этом; благоволи также удостоить нас получения изреченного самим тобою и богоначертанного послания твоего по примеру одинаково с тобою ревновавших святых, как и теперь мы получили богатые и превышающие наше достоинство дары твои и благословения.

Отношение к еретикам.

[Col. 1028] Тот же брат наш Епифаний известил нас, божественнейшая глава, что он получил от тебя замечание относительно еретиков Варсануфия, Исаии и Дорофея, которых мы будто бы принимаем за православных. Мы весьма изумились, что мы, смиренные, страждущие за Православие, еще сверх того терпим, благодаря еретикам. Да заградятся всякие уста, доносящие и клевещущие на нас! Мы – православные, хотя в других отношениях и грешные, блаженнейший, но в этом не делающие никакого отступления от апостольской веры, принимающие всякий поистине признанный Собор Вселенский и Поместный с изложенными на них святыми правилами, отвращающиеся от всякой ереси и еретика и анафематствующие их. Анафема Варсануфию, Дорофею и Досифею, которые преданы анафеме святым Софронием[311]. (99) Если будет и еще кто-нибудь другой соименный им, также еретик, с подобною ересью или другою, епископ ли, подвижник ли и кто бы он ни был, да будет анафема. И кто благовременно по необходимости не станет предавать анафеме всякого еретика, да будет участь его с ними! Ибо мы чисты от всякого еретического мудрования священнейшими молитвами твоими, святейший.

Еще извещаем и о том, что мы – хотя это не было объяснено в письме нашем, посланном с братом Евстафием, – писали к святой главе твоей чрез Епифания. Епифаний не солгал, и дело было так: мы действительно вручили ему письмо[312], а потом из страха пред императорами стерли его; он же, понимая [оставшиеся] значки, с радостью принес это к святым стопам твоим после нашего изгнания. Это подлинно уста смирения нашего и слово, излившееся от сердца нашего. Пусть не подозревает святая душа твоя чего-нибудь зазорного в этом сослужителе нашем, весьма верном во всем.

Брат наш и архиепископ Фессалоникийский распростертыми руками сердца принял приветствие твоего блаженства и чрез нас почтительно приветствует священнейшую главу твою.


35. К игумену Василию (I, 35)[313]

Василию, благоговейнейшему игумену и архимандриту Римскому, смиренный Платон, затворник[314], и Феодор, нижайший пресвитер и игумен Студийский

Мы, смиренные, так ожидали получить письмо от твоего отеческого преподобия, как земля, жаждущая дождя своего, и, потеряв надежду, конечно же, скорбели. Но когда узнали (100) причину от Епифания, возлюбленнейшего и вернейшего нашего сына, и именно, что [это произошло] по необходимости, а не из презрения к нам, смиренным и весьма любящим твое благочестие, то оставили скорбь сердца и получили достаточную радость. Он известил нас, что ты остаешься одним и тем же в расположении и любви к нам и даже оказал еще больше доброты различным образом. Рассказом же о ревности [Col. 1029] по благочестию, какая присуща святой душе твоей, он занял весь слух наш. Благословен Господь сил (Пс. 23:10), поставивший тебя в первом из всех городов богосветлым светильником, распространяющим слово жизни обилием добрых дел, даровавший тебе язык, свободно возвещающий божественные истины Православия возвышенным проповеданием! Почему и просим помогать нашей Церкви как собственными силами, так и посредничеством пред святейшим апостольским [престолом]. Ибо ваше мужественное заступление за слово истины служит опорою поднебесной Церкви и ваша ревность обыкновенно всегда возбуждает всю вселенную к пламенному во Святом Духе исповеданию нашей веры. Поэтому пусть представит твое благоговение, какое в этом для вас основание для подвига за благочестие и какая похвала от Бога с достойными воздаяниями за Его защиту и исповедание; сохраняйте же и не переставайте проповедовать его, божественнейшие и достопочтенные отцы наши.

Для этого мы и послали снова брата, кланяющегося твоим ногам, Епифания, чтобы он известил о наших обстоятельствах, как они хороши, по святым молитвам вашим, как мы, грешные, радуемся и благодушествуем среди гонений и в темницах, так что дерзаем говорить: нам дано ради Христа не только веровать в Него, но и страдать за Него (Флп. 1:29), чтобы он расположил вас к усерднейшей молитве об укреплении нас, немощных, и общей пользе, о которой у нас речи и уже в третий раз просьба к вам, святейшим, не о том, чтобы нам освободиться из заключения, – ибо это мы считаем не бесславием, но величайшей и превышающей наше недостоинство славою, – но чтобы достигалась общая польза, хотя мы из числа последних. Ибо всюду должно, как говорит Богослов, предпочитать полезному для себя самих полезное для многих[315]. А полезно было бы то, – в чем (101) и состоит наша цель и желание, – чтобы соборно были осуждены от верховнейшего апостольского престола, как было издревле и от начала, составившие собор против Евангелия Христова и подвергшие анафеме держащихся его и не принявших прелюбодеяния и сочетания прелюбодеев и прелюбодейного сборища, как икономию, допускаемую святыми, что [и] утверждают прелюбодеи, называя при этом беззаконных святыми. Ибо никто из святых не имел участия с прелюбодеем, не венчал прелюбодеев и не приобщал их Божественных Даров, в то время как они учили не давать таким ни крова, ни огня, хотя бы то были цари. Притом они оскорбили и Само Божество при священнодействии венчания и произнесли анафему на Него посредством анафематствования держащихся закона Его. Если же этого не будет, то мы испрашиваем, наконец, сильных молитв ваших, крепкого союза любви, могущественных ответов, чего, конечно, вы не откажетесь сделать для утешения малодушных и для укрепления [Col. 1032] немощных, святейшие и возлюбленные и приснопочитаемые отцы наши.


36. К Евпрепиану и находящимся с ним (I, 36)

Я твердо надеюсь, возлюбленные чада, что вы проводите мирную и богоустановленную жизнь. Поэтому обращу речь к самому необходимому. Что же это? Когда мы раскроем нечестивое их учение и покажем причины, по которым они анафематствовали нас вместе с другими, то совершенно обнаружится, что они – не просто какие-нибудь еретики, но отступники от Евангелия Божия, проклинатели святых и нарушители правил. Во-первых, они поступают против Ветхого и Нового Завета. Не прелюбы сотвори, говорит Закон, не возмеши имене Бога всуе (Исх. 20:14, 7); закон един да будет иудею[316] и пришелцу (Исх. 12:49). Потом Евангелие, (102) или Христос, говорит: вы слышали, что сказано древним: не прелюбодействуй. А Я говорю вам: и не взирай на женщину с вожделением (Мф. 5:27, 28); и еще: кто нарушит одну из заповедей сих малейших, тот малейшим наречется в Царстве Небесном (Мф. 5:19), то есть будет ввергнут в огонь, как толкуют отцы[317]. А эти, страшно и слышать, прелюбодеяние, запрещенное Законом и Благодатью даже до взгляда с пожеланием, нарушение не малой, но, можно сказать, первой в жизни и величайшей заповеди и притом употребление имени Божьего не всуе, но при таком беззаконном и нечестивом действии, то есть употребление имени Божьего при сочетании прелюбодеев, приобщение Таин Христовых и противное Богу венчание, совершенное виновником прелюбодеяния диаволом и его служителем, – назвали Божьей икономией, благой и спасительной для Церкви.

Чего будет требовать антихрист.

Заградим слух свой, братия, чтобы нам как-нибудь не погибнуть от этого богохульства. А в оправдание себя они говорят, что в отношении к царям нужно не обращать внимания на законы евангельские. Вот другое предвозвещение антихриста! Что же значит: закон един да будет (Исх. 12:49)? Что значит: суд жесточайший преимущим (Прем. 6:5)? Что значит: Бог не взирает на лице человека (Гал. 2:6)? Кто же законодатель для царя?[318] Если по начальнику бывает и подчиненный, то евангельские законы будут и не для подчиненных. Ибо если [эти законы относятся] к нему, то и к ним, чтобы, подчиняясь одному закону и законодателю, они были покорными и мирными. Если же к нему не относятся, когда он хочет, – он же, может быть, не захочет соблюдать ни одного, – а к ним относятся, то одно из двух: или царь есть Бог (ибо только Божество не подлежит закону), или будет безначалие и раздор. Подлинно, где нет одного закона для всех, то как [может быть] мир, когда царь хочет одного, например прелюбодействовать или еретичествовать, а подданным заповедано не иметь участия с прелюбодеем, не участвовать в ереси и не преступать ничего, преданного Христом и апостолами? И как из этого не ясно, что антихрист уже при дверях? Ведь [Col. 1033] прелюбодеи не осмелятся сказать: «Неужели царь не может сделать и приказать, чтобы народ подчинился тому, что он беззаконно совершает?» Вот в этих словах их вполне выступает (103) антихрист. Ибо и этот, будучи царем, станет требовать только того, чего он хочет и что приказывает; и никакого различия не будет между ним и предшественниками его, кроме того, что он будет желать и требовать не того, чего они и [прежде] и теперь желали бы. Такой же произвол выказан и епископами на соборе. И как всякий здравомыслящий и не любящий споров не согласится, что это действительно так? Может ли быть что-нибудь хуже этой ереси до самого явления антихриста? Я не думаю, что оно уже наступило; но, начавшись отныне, оно достигнет своего конца в то время, и те, которые падут теперь, пали бы, если бы были и тогда, а те, которые силою Божией устоят в борьбе, были бы и в те дни победителями антихриста чрез смерть со Христом.

Немного таких, которые устоят.

Но, о бедствие человеческое! Как ныне [уже] теперь обратили тыл! Как мы показываем, чем мы будем! Поэтому немного таких, которые устоят; поэтому будут Илия и Енох (не знаем, будет ли также Богослов и Евангелист)[319] помощниками человеческой немощи, предстоятелями и победоносцами в исповедании Христовом; поэтому сократятся дни того бедствия, которое уничтожается явлением Христовым (Мф. 24:22). Разумеющие, стойте, не отрицайтесь Христа отныне, ибо настоящее есть начало имеющего быть тогда.

Второе не нуждается в продолжительном объяснении, делаясь ясным из предыдущего. Ибо анафематствовавшие тех, которые не принимают сочетания прелюбодеев и прелюбодеяния императора и беззакония всех, бывших и принимавших в том участие, за святую икономию, что иное сделали, как не анафематствовали святых, и прежде всего Предтечу и, справедливо сказать, хотя и страшно, – Самого Владыку святых? Ибо Он, без сомнения, запретил это, не принимает и не одобряет, но весьма угрожает неизбежным судом даже только имеющему общение с прелюбодеем, не таким-то или таким-то, но со всяким, кто бы то ни был: царь или вельможа, малый или великий. Закон един да будет, говорит Писание (Исх. 12:49), и одно Евангелие мы приняли; и кто бы ни стал изменять в этом Евангелии что-нибудь, хотя бы он был Ангел с неба (Гал. 1:8), у тебя достаточно твердое положение. А император разве больше Ангела? Миродержитель в этом мире не больше ли всех бесов и людей, управляющих по-мирски, (104) а не по-Божественному?[320] И, однако, что говорит апостол? Анафема да будет (Гал. 1:8). Ангелы не дерзают изменять, а если изменяют, то не остаются неанафематствованными, как дьявол и его отступническое общество; как же какой-нибудь человек, находящийся во плоти, изменяя и делая нововведения, и особенно такие нововведения, не будет чужд Богу?

Между тем кто не принимает запрещенного Богом (ибо должно снова начать речь оттуда, где она уклонилась), тот по приговору прелюбодеев или, лучше, антихристов уже предан анафеме. Если же [Col. 1036] о Господе они говорят, подобно иудеям, что Он изгоняет бесов силою веельзевула (Лк. 11:15), то что [скажут они] относительно рабов и служителей Его? Их они или признают не повиновавшимися законам Господним в их икономии, поставив сочетание прелюбодеев и общение с прелюбодеями в равной силе и на равной степени с икономией, и поэтому предали святых анафеме, как беззаконников и преступников заповедей, за что, конечно, сами должны быть преданы анафеме; или, признавая их хранителями законов, они, несчастные, анафематствовали самих себя, а не святых, присвоив себе имя святых в так называемой у них икономии при сочетании прелюбодеев; чрез это они опять анафематствовали святых словно они не святы, потому что, по их мнению, святые те, которые по возможности соблюдали и соблюдают икономию при сочетании прелюбодеев и общении с прелюбодействующим властителем, а те, которые не принимают способствующей прелюбодеянию икономии их и не следуют по стопам их, чужды Богу, беззаконники и нарушители заповедей.

Диавол, ереси и антихрист.

Так, с какой стороны тебе угодно и на какое слово этих нечестивых захочешь обратить внимание, вникни, благоразумный, и ты удивишься, усмотрев и нашедши бездну над бездною нечестия. Ибо ереси не прямо обнаруживают всё свое нечестие, но одни из них совершенно отступили от Евангелия, а другие, прикрываясь некоторыми изречениями Евангелия, вторгаются вместе с ними, выдают себя не противоречащими евангельским вещаниям, но по-видимому ратующими совершенно за них, придавая им такой, а не другой смысл и таким образом приписывая двусмысленность Божественным изречениям; и так как они отступают от правого разумения[321], то и названы ересями[322]. Но здесь явное отступление от веры, поскольку они не разумением ошибаются, но говорят: «И Христос сказал так и закон гласит то же, однако в отношении к царям должно быть [не] так, и преодолевается Евангелие»[323]. Посмотри, как началу соответствует конец. Со времени воплощения Христова (105) начались ереси, чуждые Евангелию[324]. Потом диавол, отраженный мало-помалу преуспевавшей благодатью, стал вторгаться прикровенно под видом самого Евангелия, порождал ереси до иконоборческой, прикрывая свою отраву Писанием и самыми его изречениями. Когда же он увидел, что люди внимают ему и уже приближается время скончания веков, то начал отныне, как и в начале, возжигать ненависть против самого Евангелия, дабы удобнее встретить антихриста, в котором он будет обитать, в котором откроется вся его жестокость и отвратительность и которого скоро умертвит Господь Своим явлением.

Что сказать о третьем? Те, которые дерзнули открыто нарушить Евангелие и не хотевших нарушать его предали анафеме, станут ли заботиться о правилах, хотя и запечатленных Духом Святым и хотя определением [Col. 1037] их решается всё, относящееся к нашему спасению? Ибо у них нет священства, жертвы и прочих средств врачевания наших душевных болезней. Впрочем, для чего я говорю о правилах и делаю различие? Говорить о них и о Евангелии Христовом – одно и то же. Ибо Он Сам даровал ключи Царства Небесного великому Петру, сказав: что разрешишь и что свяжешь, будет то и другое (Мф. 16:19); также и всем апостолам: примите Духа Святаго; кому простите грехи, тому простятся; на ком оставите, на том останутся (Ин. 20:22–23); и соответственно этому переводит власть к их преемникам, если только они будут так же поступать. Поэтому Василий и равные ему святые принимали эти правила как апостольские и следовали им, нисколько не изменяя их, но дополняя по нужде.

А эти на деле оказываются новыми лжеапостолами, когда совершенно не по установленным правилам святых, но вопреки постановленному от них, по своему произволу и решению иногда поступает каждый из епископов, разрешает то, чего по ним нельзя разрешать, и связывает то, чего по ним нельзя связывать. Это вы можете видеть совершаемым ежедневно. Святое осквернено, и прелюбодейный собор явно и тайно служит опорой для греха; низлагается не подлежащий низложению и рукополагается изверженный; подлежащий низлагающим правилам допускается (106) безнаказанно совершать священнослужение, и совершается возведение в степени по приказанию человеческому, а не по определению Бога и правил.

Но, увы мне, как прискорбно изображать все это! И кто из имеющих чувствительное сердце не станет скорбеть и воздыхать? И какой ум, взирая и вникая в это, не признает, что эта ересь отступила от Христа? Впрочем, для чего мне высказывать всё, что есть на уме, и преступать меру письма? Сказанное само собою очевидно, не приукрашено, не трудно для уразумения, потому что, с одной стороны, я не имею способности говорить высоко, но весьма некрасноречив, немногословен и малосведущ, имея и это самое по молитвам общего моего и вашего отца; а с другой – потому что некоторые из вас не могут понять отвлеченного изложения ереси; кроме того, слово истины просто, и эта ересь очевидна, чужда догматов и удобопонятна для младенца. Кому сказал Бог, того речь кратка. Они же неправо поступают, а право поступающих предают анафеме.

Да даст вам Господь благодать во всем, возлюбленные чада!


37. К Иосифу, архиепископу Фессалоникийскому (I, 37)[325]

Ныне присланное ко мне письмо твое, исполненное смирения и мудрости твоей, любви ко мне, несчастному, и превышающей мое достоинство хвалы твоей, преблаженный брат и отец мой, содержит чистую [Col. 1040] и несмешанную истину, далеко светящуюся из световидной души твоей. Радостно приняв ее, я возблагодарил исполнившего желание мое Христа, Подателя всех благ. И как не благодарить? Ты, обогащенный ведением и ревностью о должном и, кроме того, истинный сын общего отца, мыслишь и поступаешь согласно с нами, нижайшими!

Это хорошо: для меня, когда буду выслушиваем, особенно вожделенно согласие нас обоих. Чрез него луч истины яснее блистает, а коварство или, лучше, ночное мерцание противящихся ею ослабляется и помрачается. Впрочем, найдя в (107) письмах разделение необходимого, прости, я изумился. Ибо это разделение не необходимого, а случайного, которое разделяется на три[326]: на большее, равное и меньшее. А первое [разделяется] на настоящее и будущее; потом настоящее подразделяется на постоянное и бывающее, а бывающее подразделяется на подлежащее и сказуемое; часто случающееся переходит в существующее, а это – в необходимое; но [последующее] не переходит обратно [в предыдущее], хотя и от него происходит. Ибо если что необходимо, то оно уже не есть случайно, а часто случающееся, переходя в существующее, бывает необходимым. Например, «всякий человек грамматик» и «некоторый человек грамматик». Первое случайно, ибо оно может быть; а второе необходимо, как скоро оно действительно существует; по смерти же его эта необходимая действительность прекращается; это, так сказать, есть, если есть, то есть дотоле, пока есть. А есть иное, что никогда не изменяется сравнительно с тем, что оно есть, например вечные блага, Ангел и душа. Итак, мы достигли того, чего искали: подпавшего правилу, касающемуся случайного, можно иногда наказывать за другие несчастные дела этого человека по правилу, постановленному касательно необходимого; а подпавшего последнему нельзя по случайному; это уже не допускается и равносильно невозможному, ибо все невозможное в обратном смысле то же, что и необходимое; например, необходимо, чтобы солнце сияло, и, напротив, невозможно, чтобы оно не сияло. Если же оно некогда не сияло, как говорит святость твоя, именно – при страдании Христовом (Лк. 23:45), не знаю, как бывает ночью, – то это чудесные, необыкновенные, не всегдашние явления, а сверхъестественные или преестественные, и, во-первых, это произошло при Домостроительстве Христовом, во-вторых, – при нынешнем беззаконии, которое совершилось отнюдь не в сокровенном месте и не мимоходом, но явно и принято само по себе в законе соборным деянием и изгнанием защищающих истину, как бы за преступление какого-либо из Божественных правил или, справедливее сказать, за тяжкую и нечестивую ересь.

(108) О, дерзость виновников этого! Но как им угрожает осуждение за презрение Божественных законов или, лучше, Евангелия и всех правил, так нам, смиренным, опасно оставлять без внимания что-нибудь из надлежащего. Какая может быть икономия в отношении к тем, которые служат вместе с сочетавшими прелюбодеев и председательствовали на соборе, утвердившем прелюбодеяние, как сказал божественный Василий? [Col. 1041] Ибо он говорит, что иногда и удалившиеся вместе с непокорными, если раскаются, принимаются в тот же чин[327], но не от нас, хотя бы они и раскаялись, но от равностепенных, по выражению божественного Дионисия[328].

Прочее предоставляю твоему благоразумию, которое может свято прозревать и то, что от нас скрывается. Хвала Богу за освобождение братий, если это справедливо. Хвала Богу и за богодарованное терпение твое, брат мой, в жестоких огорчениях от тамошних людей, не обрезанных духом. Не оставь меня постоянным напоминанием, которое пробуждает меня, спящего, еще и теперь нуждающегося в священных молитвах всех вообще и особенно отца нашего и твоих. Я узнал, что ты, благодатию Божией, составил некое произведение[329], и желал бы, если позволишь, прочитать его на пользу.


38. К чаду Арсению (I, 38)

Как я и ныне обрадовался, прочитав письмо твое, возлюбленнейший сын мой, не столько тому, что для тебя более открыта дверь сноситься с братьями, хотя и это вожделенно, сколько Божией благодати слова, которою ты заграждаешь необузданные уста еретиков! Итак, да приложит еще тебе Господь слово ведения и мудрости для обличения защитников нечестия, чтобы (109) тебе справедливо можно было воспевать вместе с божественным Давидом: уста моя отверзох, и привлекох Дух, яко заповедей Твоих не забых (Пс. 118:131, 176). Неистовавшие же прелюбодеи, напротив, делами своими как бы произносят следующие слова Писания: отступи от нас, путий Твоих ведети не хощем (Иов. 21:14). Ибо если бы они знали, то не нарушали бы заповедей Господних и, нарушив, не признавали бы соборно этих преступлений икономией, спасительной для Церкви Христовой, предавая анафеме не одобряющих этого. Такое учение столь нечестиво, что им не только нарушается Святое Евангелие, так как нарушением части естественно нарушается целое, но упраздняется и самое Домостроительство Христово, так как они противоположны одно другому. А что сочетание прелюбодеев, названное ими спасительной икономией, противоположно Божественному и направленному к истреблению греха Домостроительству[330], это очевидно для всякого. Впрочем, этот прелюбодейный собор исполнен и других преступлений, о которых скажет тебе брат Евпрепиан, если тебе случится опять увидеть его.

Нарушением части нарушается целое.

Нападение с двух сторон.

Будь здоров и мужайся, сын мой, отражая невидимо нападающих [бесов] с обеих сторон силою веры, страха Божия и любви. Ибо когда они, нападая извне посредством производимых ими ересей, отражаются православным суждением, то коварные нападают внутри, стараясь похитить душевное сокровище. Да избавимся от их уловления, воздевая руки к Богу, при помощи молитв общего нашего отца и всех благочестивых, я и ты и все братия наши!

[Col. 1044] Игумен Авлита (Αύλητοΰ) играет на флейте (αύλεΐ)[331], но нечто непонятное и несогласное с Духом Святым; слова же его, что он взирает на Рим, суть прикрытие слабости и ложного оправдания сообразно с настоящими обстоятельствами. А то, что он говорит о Савве и Феоктисте, благочестивейших монахах, и будто в Риме делается то и другое, – несправедливо. Ибо они настаивали, чтобы обращающиеся из иконоборческой ереси епископы не были принимаемы в своих степенях, притом не все, но главные и высшие начальники ереси, по словам святого Афанасия[332], что и не несправедливо. (110) Но когда собравшийся в то время собор рассудил принять всех, следуя примеру Четвертого святого [Вселенского] Собора, то и они согласились, потому что не было нарушено что-нибудь необходимое[333].

Относительно же симониан тогда не было объявлено, так как это дело было рассмотрено после собора. А когда было рассмотрено, то… во-первых, епитимия на один год и более <…>[334] (о, дерзновение!) при помощи некоторых монахов, имена которых не буду называть. Издано было им[335] определение об отмене пожизненного извержения [из сана] (τής κααιρεσεως), так что те, которые низложены Богом чрез верховного апостола Петра, снова могут стать священнослужителями Христовыми. Так как на это не только не согласились единомысленные с Саввою, но и вступили в спор с ним, то что делает этот? Он исправляет зло добром: он отрекается, что не назначал такой епитимии и не принимал рукоположивших и рукоположенных за деньги. Но, говоря [это], он изобличается тогдашнею императрицей[336], которой он и был увлечен назначить беззаконную епитимию.

Наступил день Богоявления Христова; пришли в этот день и подвергнутые епитимии, исполнив свое наказание, и требовали разрешения; тот отказал, но императрица настаивала на их принятии. Патриарх снова сменяет добро злом: открыто служит вместе с ними в тот самый праздник; конечно, не против воли, но добровольно, коль скоро он служил, имея возможность не служить с низложенными, хотя иной и скажет, что он не мог поступить иначе. Отсюда произошло разногласие с ним единомысленных с Саввою; отсюда получило силу разрешение, превышающее Божественные правила. Рим же не одобрил этого – да не будет! – но признавал и самый собор не Вселенским, а Поместным и исправлявшим собственные погрешности здешних. Ибо заседавшие не были представителями прочих патриархов, это ложно. Римские присланы были сюда по другой причине, не для собора, поэтому, как говорят, по возвращении своем они и были низложены пославшим их, хотя и оправдывались принуждением. Другие же, восточные, были убеждены и увлечены здешними, а не посланы патриархами[337], потому что (111) они[338] и в мыслях не имели этого, или уже после [признаны посланными от них], именно – из страха перед народом; а здешние делали это с той целью, чтобы сильнее склонить еретичествующий [Col. 1045] народ к Православию тем, что будто бы на самом деле был созван Вселенский Собор.

Если же ты скажешь, почему мы тогда не противодействовали и почему после собора приняли рукоположение от господина Тарасия, то мы в свое оправдание и тебе, и всем говорим, что, с одной стороны, мы были подвластными и тогда не знали того, что нам стало известно после, а с другой стороны, мы имели основательную причину в словах Тарасия, что он и епитимии не назначал бы, равным образом ни с кем из таких людей не стал бы и служить вместе, если бы знал, но и низложил бы их. Хотя на самом деле не так было, как открылось; но мы, желая согласия, удовольствовались сказанным, рассудив, что в сомнительном деле надобно снисходительнее склоняться к миру, как говорит в одном месте [Григорий] Богослов[339]; а вместе с тем и потому, что он был одобряем за Православие и за мужественную ревность по нем прочими церквами.

Это я изложил тебе, сын мой, чтобы ты знал надлежащее и то, что единомысленные с Саввою имели и имеют основание, если не соглашались с ним по этой причине, а не по каким-либо другим неблагоразумным поводам. Ибо как мы на основании отзыва, что он не принимает таких, но и низлагает, имели общение с патриархом, так они на основании сделанного явно справедливо защищают Божественное правило. И, конечно, нет никого, кто мог бы возразить им в этом деле, хотя бы сказали, что Тарасий принял рукополагавших за деньги по приспособлению к обстоятельствам, даже если бы предстали Петр и Павел. Ибо они сами постановили такое правило и сами говорят: но если бы даже мы или Ангел с неба стал благовествовать вам не то, что мы благовествовали, да будет анафема (Гал. 1:8).


39. К игумену Феофилу (I, 39)[340]

(112) Хотел я скорее послать письмо твоей святости, но не находил удобного способа, содержась под крепкой стражей. Когда же благой Бог благоволил доставить и способ, и [подходящее] лицо, тогда я, смиренный, исполняю свое желание, приветствую и обнимаю тебя, моего духовного отца, которого поистине весьма люблю. Ибо разлучив нас телесно, начальники века сего этим еще не расторгнули нашего по Богу единодушия и расположения друг к другу, но еще более укрепили их. Ибо я уверен, что и твое преподобие любит нас, недостойных, и непреклонно пребывает в православном и богоугодном исповедании, на основании того, как ты и прежде и после показывал себя пред Богом и людьми, так что избрал вместе с нами, смиренными, и гонение за благочестие, хотя этого и не хотели властители, опасаясь изгнать и заключить многих и надеясь этим как бы убедить мир, что несогласие с ними ограничивается нами одними, а других противящихся нет; между тем таких множество в их державе, хотя они и скрываются по страху или [Col. 1048] по приспособлению к обстоятельствам, так что можно повторить слова божественного Давида, который взывает: изочту их, и паче песка умножатся (Пс. 138:18).

Никто из святых не преступал закона Божьего.

Подлинно, это нечестие не малое и не тайное, но весьма великое и очевидное для имеющих ум. Они, святейший, извратили Домостроительство Христово, сколько от них зависело, объявив нарушение Евангелия чрез сочетание прелюбодеев и прелюбодеяние икономией[341], спасительной для Церкви, и предав анафеме не одобряющих этого. Они нарушили Евангелие преступлением одной заповеди, объявив это преступление как бы Божьим Домостроительством. Ибо если тот, кто соблюдает весь закон, как написано, и согрешит в одном чем-нибудь, тот становится виновным во всем (Иак. 2:10), они же совершивших падение или, лучше, падения (прелюбодея и сочетавшего прелюбодеев, сообщников прелюбодея и всех, принявших участие в прелюбодее, потому что нельзя разделять друг от друга совершивших и увлеченных ими) называют не виновными, но домостроителями (113) Божьими, – то солгал Тот, Кто объявил [таких людей] виновными, и святые делаются чуждыми домостроителей Божиих; потому что никто из святых не преступал закона Божия и преступивший не может быть назван святым. Они же полагают в этом преступлении неизменный догмат, как бы закон Божий, и не принимающих вместе с ними участие в этом предают анафеме. Но святые на небе и на земле, конечно, не содействуют прелюбодеянию. Итак, очевидно, что они нарушением одной евангельской заповеди не только извратили всё Евангелие, соборно признав это нарушение спасительной для Церкви икономией и постановив, сколько от них зависело, неизменный закон, что при нарушении всякой заповеди это нарушение бывает, а вместе и называется икономией, но и анафематствовали святых, не одобряющих этого, ибо вместе с ними и Бог не одобряет. Впрочем, для чего говорить много о том, чего и письмо не может вместить? Тяжкое лжеучение объявлено в нашей Церкви. Эта прелюбодейная ересь вместе с извращением Евангелия нарушала и Божественные правила, признав невинным прелюбодея, низложенного ими; ибо когда они презрели Евангелие, то потерей времени было бы для них заботиться о священных правилах.

Великие угрозы за общение с еретиками.

Об этом напомнить твоему отцовству я почел необходимым вместе с моим приветствием, чтобы ты, зная, что это – ересь, избегал ереси или еретиков, чтобы не имел общения с ними и не поминал их при Божественной литургии в священнейшей обители своей; ибо великие угрозы произнесены святыми тем, которые участвуют с еретиками даже и в принятии пищи. Если же твое преподобие спросит, почему мы сами не говорили этого прежде взятия под стражу, но и поминали господствующих в Византии, то прими к сведению то, что тогда еще не было собора и не было произнесено этого нечестивого учения и анафемы. Прежде того небезопасно было совершенно отделяться [Col. 1049] от беззаконников, а разве только избегать явного общения с ними и по надлежащей икономии поминать до времени. Когда же еретическое нечестие открыто обнаружилось во время собора, то теперь следует и твоей осторожности вместе со всеми православными говорить смело, не имея общения со лжеучителями и не поминая никого из присутствовавших на прелюбодейном соборе или разделяющих образ его мыслей. Поистине, преподобный отец, следует тебе, Феофилу, живущему во всем согласно со своим именем[342], любить Бога и в этом. Ибо Златоуст великим и громким голосом объявил врагами Божиими не только еретиков, но и вступающих в общение с ними. И если твоя твердость не устоит, то кто же (114) спасется? Если тот, кто прежде совершенного обнаружения ереси дерзал силою Божией, как святой, станет уклоняться теперь, после обнаружения ереси, то как другой осмелится подать голос? Если монашеский чин не почитает все тщетою (Флп. 3:7), то есть монастыри и всё находящееся в них, то как мирянин оставит жену, детей и всё прочее?

Церковь Божия из троих православных.

Поэтому напоминаю, как наименьший брат и сын: не будем молчать, чтобы у нас не произошел вопль содомский (Быт. 18:20); не будем жалеть дольнего, чтобы нам не потерять горнего; не будем подавать соблазна Церкви Божией, которая может состоять и из троих православных, по определению святых (Мф. 18:20), чтобы нам не быть осужденными судом Господним. Не ради себя самого говорю это я, окаянный, – ибо для меня, хотя и дерзновенно сказать, и умереть за истину есть приобретение, радость и жизнь, если мы будем укрепляемы вашими священными молитвами, – но ради давней и духовной любви между нами и ради общей пользы. Подлинно, если Сын Божий, Господь и Владыка всех, принес Себя Самого в жертву за всех Богу и Отцу, то как должны мы и чего не обязаны потерпеть и перенести ради Него, особенно монашествующие и распявшиеся отречением [от мира], истинно и нетщетно отрекшиеся? Не по внешнему виду надобно судить о делах, ибо многие надевают маски и не суть то, чем кажутся, но по делам о внешнем виде. Итак, принадлежащие к монахам в настоящие времена пусть покажут это делами. А дело монаха – не допустить ни малейшего нововведения в Евангелии, чтобы, подав мирянам пример ереси и общения с еретиками, не подвергнуться ответственности за их погибель.

Дело монаха.

Много лишнего высказал я об этом предмете с позволения высокого смиренномудрия твоей святости. Ты же, отец мой, молись и умоляй обо мне, немощном и грешном, но весьма много любящем тебя. Содержимый под стражею вместе со мною[343] также и приветствует тебя, и испрашивает молитв твоих.


40. К чаду Навкратию (I, 40)[344]

(115) Опять ты в другой темнице, возлюбленный сын, но это опять позор для бесчестных еретиков, [Col. 1052] а для тебя умножение наград и почестей небесных. Поэтому о них я воздыхаю и плачу, о тебе же радуюсь и благодарю. Разве ты не делаешься более испытанным, благодаря вторичному заключению под стражу, подобно золоту, дважды сжигаемому в горниле? Укрепляйся же, святой сын мой, и являйся пред Владыкой Господом во всем чистым и непорочным, сосудом поистине благопотребным, годным на всякое доброе дело (2 Тим. 2:21). Переноси долготерпеливо необычность второго стража твоего, не скажу – игумена или священника, ибо никакой служитель Божий и монах не станет оказывать помощь в военных делах и даже иметь общение с таким прислужником. Впрочем, извести меня, как он обходится с тобою; ибо, я думаю, он враждебнее[345] прежнего. Но так ли, иначе ли ты все-таки, сын мой, стой мужественно, облегчая скорби радостными надеждами и пользуясь уединением для приобретения себе бесстрастия посредством обращения взоров к одному только Богу, взирающему на тебя, и посредством соединения [с Ним] постоянно, с презрением отвергая и негодные помыслы, вводимые сеятелем плевел (ср. Мф. 13:25).

Что же касается до желания твоего, чтобы я обстоятельно отвечал о ересях и крещениях, то это превышает меру письма, и притом излишне было бы распространяться о том, что богоносный Епифаний исследовал и описал как никто из отцов[346]. Поэтому прочитай священную книгу его о них и из нее узнаешь, что желаешь узнать. Тебе вручит ее добрый Евпрепиан.

О крещаемых кратко отвечу. (116) Суждение о них троякое. Крещаются маркиониты, таскодругиты[347], манихеи и подобные им, до мелхисидекиан, – всего двадцать пять ересей[348]. Помазуются святым миром квартодециманы, новациане, ариане, македониане, аполлинаристы – всего пять. Не крещаются и не помазуются, а только анафематствуют свою и всякую другую ересь мелетиане, несториане, евтихиане и подобные им, до нынешней ереси; числа их я не указываю теперь, потому что ересь акефалов распадается на много частей, и письмо было бы слишком длинно.

Относительно же сказанного тобою, что правило не различает, но определенно гласит, что рукоположенные или крещенные еретиками не могут быть ни клириками, ни верными; прими во внимание, что апостольское правило называет еретиками тех, которые не крещены и не крестят во имя Отца и Сына и Святого Духа[349]. Тому же научаемся мы и божественным голосом Василия Великого. Он говорит, что «ереси суть те, которые совершенно отторглись и стали чуждыми по самой вере; расколы – те, которые по другим каким-нибудь причинам церковным и по вопросам исправимым разногласят между собою; а недозволенные сборища суть собрания, составляемые [Col. 1053] непокорными пресвитерами, или епископами, или невежественным народом». Сам же он, приводя один пример первого, говорит к святому Амфилохию: «Какое основание принимать крещение их [пепузиан], которые крестят в Отца и Сына и Монтана или (117) Прискиллу? Те и не крещены, которые крестились в то, чего нам не предано». Поэтому правило и отцы, как говорит божественный Василий, назвали их и подобных им еретиками. Далее святой Василий приводил пример второго: «кафары принадлежат к числу раскольников»[350].

Если ты скажешь, почему же называются еретиками и эти, и все последующие, то мы говорим и понимаем это так: первые суть в собственном смысле еретики, потому что они нечестиво учат о самой сущности нашей веры в Троицу; вторые [называются еретиками] по злоупотреблению (κατά κατάχρησιν) [этим словом] и потому, что их производят от первых. Они исповедуют и веру, и крещение в Троицу, с сохранением особенного свойства каждой Ипостаси, а не только одного общего трем, хотя об ином и еретически учат. Пример третьего также приводит сам святой [отец]: «Например, если кто, по обличении во грехе, удален от священнослужения и не покорился правилам, но сам себе присвоил председательство и священнослужение»[351]. Как вторые соименны первым, так и третьи соименны вторым. Так, мелетиан, которых увлек за собою раскольник Мелетий, древние называют раскольниками, хотя они не держатся лжеучения; ибо они, анафематствуя собственный раскол, как говорят, были принимаемы кафолической Церковью.

Ереси подобны цепи.

Вообще, ереси подобны некоторой цепи, сплетенной бесом: они держатся одна другою и все зависят от одной главы – нечестия и безбожия, хотя различаются по названиям, по времени, месту, количеству, качеству, силе и деятельности. Так и одно и то же тело состоит не из одного только члена, но из многих, и различны их действия друг на друга, силы, свойства, отношения и значения.

Относительно других твоих вопросов. На первый из них – о пресвитере православном и, однако, из страха гонения поминающем епископа-еретика – я прежде отвечал тебе, впрочем, и опять [скажу]: если он не служит вместе (118) с еретиком и если не причащает таковых, то должно [допускать] его к общей трапезе, псалмопению, благословению пищи (и то по икономии), но не к Божественному Причащению. Непременно нужно исследовать, когда господствует ересь, и, приняв исповедание, довольствоваться им, если только оно не будет явно ложным. Ибо могу сказать тебе, что мы научились от отцов не исследовать в такое время, когда не свирепствует ересь, и относительно лиц, не осужденных явно. Ныне же редко можно найти такого пресвитера, который бы не сносился и не имел общения с еретиками.

[Col. 1056] Второй вопрос – о христолюбивом человеке, приглашающем в свою часовню отслужить всенощную: должно ли служить в ней и с кем? Нужно согласиться и идти и петь вместе, конечно, если приглашающий и певцы православны и тот и другие остерегаются общения с еретиками. Нужно и служить в часовне, если владелец удостоверит, что в ней еще не служил еретик. Ибо раньше сказано, что нужно исследовать всюду по причине свирепствующей ереси.

Третий: если кто-нибудь из православных примет от кого-нибудь церковь, а между тем там есть обычай собираться народу однажды или дважды в год и на литургии поминать еретика, то петь там по необходимости можно позволить, но служить литургию – нет. А если возможно прекратить этот обычай, то следует и литургию служить.

Четвертый: если случится церковь, в которой служащий поминает еретика, а православный имеет освященный жертвенник на плащанице или на досках, то можно ли полагать его в той же церкви, в отсутствие поминающего, и служить на нем православному? Не следует, но лучше по необходимости [служить] в обыкновенном доме, избрав какое-либо чистейшее место.

Пятый: если на пути случится православному быть приглашенным от какого-нибудь священника или мирянина на общую трапезу и будет время песнопения, то как нужно поступить? Я сказал и опять скажу: когда ересь господствует и не поражена православным Собором, то необходимо исследовать как при Божественном Причащении, так и при общей трапезе, и в этом отношении нет места ни стыду, ни медлительности. Чтобы просто принять хлеб от кого-нибудь, для этого не нужно исследование, равно как и принять от него угощение, может быть – наедине, и получить ночлег; конечно, в том случае, если раньше он не был известен (119) ересью или нравственной испорченностью. Но относительно прочего по необходимости должно исследовать.

Шестой: если православный на дороге встретит церковь близ села или города, то следует ли ему молиться там или даже остановиться, избегая входить под кров к мирянам? Следует и молиться, и останавливаться, если она одна; но и в доме мирянина или священника, как сказано, по необходимости в случае позднего времени в равной мере можно остановиться и вкусить пищи наедине, без исследования и принять потребное, если, как я сказал, принимающий раньше не будет известен принимаемому как принадлежащий к числу нечестивых или беззаконных. А без необходимости нехорошо принимать сказанное, как случится, а нужно исследовать и останавливаться у православного и, если нужно, от него брать потребное для дороги; ибо так заповедует Господь чрез святых своих.

Пресвитеру и игумену ты хорошо ответил, что отлучены от священнослужения те, кто ныне рукоположен [епископом], оказавшимся еретиком, хотя и говорящим, что собор был дурной и мы погибли[352]. Ибо почему он, признавая это, не убегает от погибели, уклоняясь от ереси, чтобы быть епископом Божиим? Тогда и рукоположения его тотчас будут [Col. 1057] приняты. Или почему при господстве ереси игумен послал братий для еретического рукоположения? Итак, если бы рукоположивший исправился, то им тотчас можно было бы священнодействовать, а так как он находится в ереси, поминая еретика, то, хотя бы он и говорил, что содержит здравый образ мыслей, невозможно, чтобы рукополагаемые им были истинными служителями Божиими. Если же в игумене воспламенится дух ревности по Богу и он пожелает получить венец исповедания, то пусть и не служит в церкви, в которой тот председательствует, и не поминает его как епископа; и блажен он, являясь примером спасения и многим другим. Когда же в той же церкви будет помещен жертвенник, то нет никакого препятствия служить там.

Что я забыл отметить выше, о том напомню здесь. Когда святой Василий говорит об участвовавших в недозволенных сборищах, что иногда и находящиеся в [церковной] степени, и отступившие (120) с непокорными, если раскаются, принимаются в тот же чин[353], то да не подумает твое благочестие, что эти слова противоречат апостольскому правилу, которое гласит: «Если кто, принадлежа к клиру, будет молиться с низложенным, как с клириком, да будет низложен и сам»[354]; но пусть вспомнит, что как положено отцами различие между ересями и расколами, так по последовательности мыслей различается, к кому относится правило, низлагающее безвозвратно, именно – к молящемуся вместе с низложенным, а не к участвующему в недозволенном сборище; ибо тот знает, что он молится вместе с явно низложенным, и потому справедливо тотчас низлагается, как действовавший безразлично и не повиновавшийся правилу, а этот, как не считавший низложенным того, к которому он был увлечен толпою, «если раскается, принимается в тот же чин», говорит [святой отец]. В словах святого часто прибавляется и то, что и раскаявшийся не принимается в тот же чин[355]. Притом эти слова изречены условно, апостольское же правило говорит решительно и безусловно[356].

Что лжеименный Христофор[357] опять возвратился на свою блевотину (2 Пет. 2:22), этому я нисколько не удивился, зная нетвердость и непостоянство его. А что Клидоний только один день переносил за истину заключение под стражей и бичевания от нечестивых, этому я весьма удивился. Если он доселе стоял твердо силою Божией, то не излишне было бы тебе и прочим братьям подать ему руку помощи, если возможно.

О вышесказанных же, то есть крещаемых, помазуемых святым миром и анафематствующих ересь, я написал не так, как божественный Епифаний распределил и исчислил ереси, но как нашел я в толковании одного из древнейших трудолюбивых мужей, сделавшего исследование и извлечение из книг византийской Церкви.

Брат Григорий искренно приветствует тебя.


41. К чадам Силуану и Евпрепиану (I, 41)[358]

Эпистолярный шифр.

(121) Так как я часто желаю знать об учениках, сыны мои, [Col. 1060] или и вы сами иногда хотите известить о них, то я почел за благо как для краткости, так и для сокровенности обозначать их алфавитными знаками, или двадцатью четырьмя буквами, а именно: а будет означать отца нашего[359], β – архиепископа[360], γ – Калогира, δ – Афанасия, г – Варсануфия, ζ – Николая, η – Софрония, $ – Евфимия, ι – Иоанникия, κ – Дометиана, λ – эконома[361], μ – Арсения, ν – Акакия, ξ – Мелетия, ο – Лукиана, π – Епифания, ρ – Литоия, σ – Василия, τ – Евсхимона, υ – Силуана, φ – Евпрепиана, χ – Григория, ψ – Евстафия, ω – меня.

Итак, когда в надписи поставлена какая-нибудь буква[362], то она показывает, чье именно это письмо; например, а – отца нашего, и каждая точно так же. Опять, когда я спрашиваю, как здравствует β, то, очевидно, надобно разуметь, что вопрос касается архиепископа. Подобным образом, когда я снова спрашиваю, как здравствуют находящиеся при β, то очевидно, что вопрос касается находящихся при нем; точно так же и с другими буквами. Еще другой вопрос: что слышите о π, или о ρ, или о ψ? Ответ – относительно каждой из этих букв. Опять я спрашиваю: кто пришел от внешних? Вы должны отвечать по буквам: или η, или ο, или из прочих; или: не пришел η или ο, но бывшие при η или ο, столько-то числом; случилось то-то и то-то с такою-то буквою. Также когда приключится смерть: «умерла такая-то буква», или «больна», или «скорби» и прочее. Если что-нибудь случится с кем-либо из находящихся при букве, то, указав имя, скажите, например, о Христофоре, что он убежал от г, как и случилось.

Таким образом, когда вы будете получать посылаемые нами письма, то письмо будет иметь в надписи букву, конечно, в том случае, если оно от лица из числа букв. (122) Так и вы сами, посылая письма от тех же букв, ставьте в своем письме эти буквы. Если посылающие не знают этого, то вы стирайте надпись и ставьте букву писавшего [письмо]. Если же он не из числа букв, то пусть остается надпись, как и в моих письмах. Если [адресат] не из числа букв, то пусть остается надписание [имени] того, к кому письмо. Еще надобно заметить, что в каждом моем письме к тем, которые означены буквами, надпись будет такая: ω к а, и так далее. И присылаемые ко мне письма пусть имеют а или ω или какую-либо из других букв.

Надобно знать и следующее: [Col. 1061] так как есть еще три буквы, которые стоят вне двадцати четырех букв, а именно: ς [сигма], _ [копа] и _ [сампи], то ς будет означать всех братий наших, совершивших некогда прегрешения, прежде или после; _ [копа] – патриарха, _ [сампи] – императора. Итак, когда нужно будет или спросить меня, или известить нас об одном из этих троих, то пусть будет обозначено одною из этих букв.


42. К монахине Анне (I, 42)[363]

Я думал, что блаженная мать моя уже умерла, а она, оказывается, еще находится на земле. Подлинно, можно ли сделать больше того, что сделала ты, побуждаемая материнской заботливостью обо мне, смиренном? Хотя я и грешник, однако верую, что Господь воздаст тебе за наше недостоинство немалую благодать и получение того, чего ты желаешь и просишь. Впрочем, сделанного достаточно. Об этом я говорил и в прежнем письме. Но ты, напротив, еще более сделала издержек на пожертвования. Как же и ныне мы могли бы не помнить о твоем благочестии? Одеждами, священным приношением, пищею и питием и всем ты привела нас в изумление. Поэтому положи конец дарам и будь в благой надежде на Божественное воздаяние. Ибо неложен сказавший, что Он воздаст награды и за (123) чашу холодной воды (Мф. 10:42).

Ты говоришь, что огорчаешься заботой о [своем] чаде (του τέκνου), которая отвлекает тебя от надлежащего попечения о душе. Бог силен – и дела прекрасного чада устроит, и тебе доставит досуг всецело заниматься душеполезным, чтобы с готовым сердцем встретить исшествие из тела. Ты не можешь поститься и трудиться, имея болезненное тело, и это переноси без скорби, принося Господу возможное и избытком смиренномудрия восполняя недостаток подвижничества.

Как подобает молиться.

Ты желаешь научиться, как следует тебе молиться. Этому Сам Господь научил словами Отче наш (Мф. 6:9), заповедав и о том, чтобы не просили ничего временного, но – Царствия Его и правды вечной. Кроме того, отцами заповедано, во-первых, благодарить Бога, потом исповедовать пред Ним грехи, а затем просить прощения их и достижения других средств ко спасению[364].

Порядок совершения молитвы: благодарение Богу.

Исповедание Богу.

Итак, когда ты намереваешься молиться, то благодари Господа и Владыку за то, что Он привел тебя из небытия в бытие[365], что избавил тебя от всякого заблуждения, призвав и удостоив быть причастницей ведения о Нем Самом от заблуждения языческого, от заблуждения еретического; потом за то, что Он приготовил тебя начать монашескую и равноангельскую жизнь после наслаждения общественной жизнью; размышление об этом достаточно расположит душу к сокрушению и пролитию слез; отсюда просвещение сердца, услаждение духа, стремление к Богу, а когда это пребывает в сердце, то прогоняется всякий порок. Когда таким образом вознесешь благодарность Богу, исповедуйся пред Ним, говоря: «Ты знаешь, [Col. 1064] Владыка, сколько я грешила пред Тобою и сколько грешу каждый час», – припоминая тот или иной грех и «яже ведением и неведением», впрочем, не перечисляя без разбора то, что усиленным припоминанием может причинить вред душе. Отсюда произойдет у тебя благодать смиренномудрия с сокрушением сердца и страхом воздаяния Божия. После того проси, вздыхай, (124) умоляй Господа твоего о прощении их и укреплении тебя на будущее время для угождения Ему, говоря: «Более, Господи мой, Господи, не буду прогневлять Тебя, более не буду любить ничего другого, кроме Тебя, поистине достойного любви; а если опять прогневаю, то, припадая к милосердию Твоему, молю даровать мне силу, чтобы я могла угождать Тебе». Если у тебя явится мысль совершить что-нибудь другое доброе, усердно проси о том. После того призывай Святую Богородицу, чтобы она помиловала тебя; святых Ангелов, того Ангела, которого имеешь хранителем жизни твоей, чтобы он охранял тебя и покровительствовал тебе; Предтечу, апостолов, всех святых и тех, кого ты особенно имеешь обыкновение призывать, и того, которого память совершается в тот день.

Прошение к Богу.

В этом, кажется мне, состоит сила молитвы, и хотя каждый может молиться иными словами, а не совершенно одними и теми же, – ибо и молящийся сам к себе не всегда говорит одно и то же, – но сила [молитвы] необходима одна и та же для всех, по моему мнению. Бодрствуй, молясь о должном, постоянно усовершаясь и строгой жизнью представляя всю себя угодной Господу.


43. К Иосифу, брату и архиепископу (I, 43)[366]

И первое письмо братской и отеческой святости твоей было исполнено глубины, хотя по количеству слов оно было мало; и второе исполнено всякого ведения и смиренномудрия, имея один только недостаток – незаслуженные похвалы мне, бедному. А я не для красоты речи, нет, но по истине сказал, что ты сияешь среди нашего поколения в архиепископском сане, подобно святым отцам. И не погрешил бы я, назвав тебя столпом и утверждением Церкви, прекраснейший брат мой. Ибо всякий, заступающийся и страждущий за истину, есть основание и вершина ее.

(125) Хорошо, что ты просмотрел тетради (τετράδας)[367]. Ибо твое напоминание или, лучше, приказание послужило для нас поводом к рассмотрению и разрешению этого предмета, которое вместе с другими приложениями, по совету отца нашего, в вышеупомянутых тетрадях я послал твоей святости, не привнеся от себя самого никакого суждения во всем сочинении (потому что нельзя быть законнее закона и справедливее правила), а только выбрав и соединив, хотя и неискусно, мнения и заповеди божественных отцов, как того требовало содержание противного учения. Если ты не откажешься от труда прочитать, то, я уверен, это будет полезно.

Но так как мир (ειρήνη), несомненно, есть прекрасное дело (я люблю его, хотя и грешник) и так как надобно [Col. 1065] склоняться к нему, то мы и делали это, пока было возможно, удалив значительное бремя, по выражению божественного Кирилла, частью тем, что по общему совету хранили молчание, когда еще раньше объявили невинным сочетавшего прелюбодеев (тогда я находился там), а молчание есть отчасти согласие, за которое ухватившись, противники, как ты знаешь, старались отклонить нас от противодействия, частью тем, что когда объявлено было второе оправдание его от поправших законы Божии, мы говорили: пусть он перестанет только священнодействовать, продолжая пользоваться почетом[368], по правилу святого Василия[369], тогда как он служил уже два года вместе с патриархом, что было страшно и выходило за пределы икономии. Не стану говорить о ложных суждениях относительно того, почему мы удалились от него, и о том, как принимали участие в благословениях от пресвитера на пиршествах и в поминовении патриарха. Но между тем как мы по икономии столько уклонялись, они, напротив, с упорством возрастали во грехе; Бог же прозревал нечто лучшее, чтобы и мы, смиренные, не напрасно переносили первую ссылку, и вторгшееся в мир прелюбодеяние как-нибудь не признано было маловажным от излишнего снисхождения к сочетавшему его.

(126) Поэтому теперь, возлюбленный, настало время говорить нам: доколе ты будешь применять икономию? Покажи свою готовность когда-нибудь и наставлять[370]. Согласно с божественным Василием, нам нужно в точности следовать правилам, ибо иные речи – прежде войны и иные – после войны; в терпении проводить дни наши, как ты внушал, и молиться за гонителей. Я соглашаюсь и с радостью принимаю три твои почтенные изречения: не вводить в Церковь раскол по поводу падения одного человека, не принимать участия в разрешении его и иметь общение со всяким неосужденным священником. Таков, конечно, смысл их.

Отделение из-за одного.

Прости мне, брат, если я не для научения, но для общей пользы разъясню эти слова. Относительно первого: ради одного человека мы не отделяемся от Церкви, которая от севера и запада и моря (Ис. 49:12), и даже от здешней, конечно, кроме одобривших прелюбодеяние. Ибо они – не Церковь Господня; если же они – Церковь, то мы, то есть не принимающие сочетавшего прелюбодеев, отделяемся от этой Церкви ради одного человека, принятого в общение с нею. А так как они – не Церковь Божия, то поистине они отделяются от Церкви Божией ради одного человека, принятого в общение с ними, уподобляясь тем, о которых говорится в летописях; а мы не отделяемся от нее ради такого человека. Относительно второго: мы не принимаем участия в разрешении его, ибо не имеем общения с явно разрешившими его. Если бы мы имели общение с ними, то вместе с тем принимали бы участие и в разрешении его. Но так как мы благочестно не вступаем в общение с разрешившими, то, несомненно, не принимаем участия в разрешении его. Относительно третьего: со всяким неосужденным священником мы имеем общение. Поэтому мы не имеем общения и с Иосифом, как открыто осужденным; осужденными же, конечно, должны быть [Col. 1068] и те, которые служат вместе с ним, низложенным. Если бы мы имели общение с ними как с невинными, то невинным был бы и Иосиф, служащий вместе с ними. Но так как он поистине осужден, то мы и не имеем общения с ним, а также, конечно, и с теми, кто служил вместе с ним, как тоже осужденными[371].

(127) Итак, слова твоей святости тверды, и таким образом мы соглашаемся с ними. Да будет между нами чрез истинное согласие здесь нерасторжимый союз и в будущем веке, любезнейший брат мой, чтобы и нам, смиренным, удостоиться хотя несколько последовать доблести отцов наших! Что же касается города твоего, то в нем ты возжег высокий пламень благочестия, которого человек не погасит вовеки. Не печалиться следует, а больше радоваться этому, как и я, окаянный, [радуюсь] рассеянию смиренного монастыря моего, ибо это рассеяние – ради Господа. И не только в том великая слава, что столь многие устояли, не преклонив колен, но хотя бы один, потому что лучше един, творящий волю Господню, нежели тысяща грешник (Сир. 16:3). И не ты сам виновен в рассеянии их, хотя некоторые и болтают это, но я, несчастный. Да будет у нас, если позволишь, общение в том и другом! И такую ты получишь награду за благоугодное рассеяние братий, какой я желал бы себе за оставление Фессалоники ради закона Божия.

О страже моем ничего не скажу: такой он человек и единодушный с Иосифом. Не переставай крепко молиться о моем смирении, добрый и преподобнейший брат и отец мой. Прими к сведению, что Феосост подвергся преследованию за то, что не вступил в общение с тем, кто святотатственно вступил на престол твой, и дерзко изгнан из своего монастыря. Живущие с Афанасием братия наши опять взяты и сосланы туда. Страж мой, отправившись, принес мне поклон от патриарха, который говорит: «Бог простит тебе, мы желали иметь тебя здесь в помощь нам; ты ушел и остался там, я завидую тебе». Выслушав это, я рассмеялся, ибо в то время мне ничего не нужно было отвечать, кроме следующего: если он завидует, то пусть и сам уйдет. Впрочем, он ослабил содержание под стражей, желая доставить отдых. Принес он и от Симеона поклон и [известие], что он хочет сказать императору, что ты истомился в темнице, и смиренный поклон от Леонтия, (128) который говорит: «Я вытерпел нужду, и да не лишит меня Бог слова твоего!» Я сказал, что не требую этого от него. Его принуждали идти к эконому, и к Арсению, и к Иоанну[372] и сказать, что господин Тарасий разрешил его и что теперь только я [прозрел]. Его действительно бичевали.

Находящийся со мною[373] с великим усердием приветствует пастыря моего чрез меня.


44. К консулу Сергию (I, 44)[374]

Ты, как я узнал, получаешь одну государственную должность за другой [Col. 1069] у здешнего кесаря, и притом против воли, возлюбленный мой и почтеннейший. А я, смиренный, не перестаю желать, чтобы ты стал близким другом вышнего Царя всех посредством благочестия, потому что лучше быть поставленным самым незначительным на отдаленном и самом последнем месте пред Небесным Царем, нежели на самом первом пред земным. Впрочем, я, зная твое ревностное попечение о спасении, надеюсь, что ты не потерпишь никакого вреда в душе, но еще получишь пользу от этого сана, так как есть немало способов к достижению пользы. Для бедного данника достаточно не только облегчения податей, но и благосклонного взгляда сборщика царских денег и ласкового голоса и приветливой речи, не говорю о расторжении союза неправды и о других [благодеяниях], которые начальнику легко делать для подчиненного.

Что мы возьмем с собой на тот свет.

Итак, при доброте к другим, которым ты имеешь возможность благодетельствовать, не неради о себе самом, господин мой, но [поступай] как благоразумный и знающий, что спустя немного мы отойдем из здешней жизни, ничего другого не взяв с собою, кроме деяний; к ним и будем прилежать, ими и будем обогащаться, как имеющим быть для нас средством [достижения] вечной жизни и наслаждения. Так увещеваю мою кровь, (129) мое желание, поистине отрасль доброго корня Анны[375], для меня весьма почтенной и весьма любезной и всеми знающими похваляемой за честность, поистине моей блаженной матери во всех отношениях.


45. К чаду Навкратию (I, 45)[376]



46. К игумении Анне (I, 46)



47. К чаду Навкратию (I, 47)



48. К чаду Афанасию (I, 48)[377]

С великим терпением прочитал я письмо твое, возлюбленный брат, и весьма изумился внезапной перемене твоей. Пройду молчанием прежнее, как ты, находясь пред глазами моими, соглашался, что прелюбодейное лжеучение есть ересь, ссылаясь на свое невежество и собеседование с другими; и как после того, прочитав пять слов (πεντάλογον), отозвался, что они суть пять светов. А теперь, кажется, ты говоришь против них, во всей речи своей высказав сходство с прежним своим невежеством или, лучше, вражду против сказанного моим смирением. Если бы то были слова мои, человека темного, то не было бы ничего удивительного. Но так как словами Господа, апостолов и пророков и, кроме того, богоносными отцами доказано, что это (130) тягчайшая ересь, то пусть посмотрит твое благоразумие и кто бы ни был другой, единомысленный с тобою, против кого вы хотите ратовать. Ибо ваши доказательства относительно того, что это не ересь, простите, не от слов Господних и не от уст святого, но, говоря словами пророка, от земли гласящих (Ис. 29:4), от законов чуждых и от толпы, побуждаемой страхом человеческим [Col. 1072] говорить всё. Ты говоришь, что все друзья и благочестивые, ученые и неученые, изумляются, слыша, что это ересь, и в свое оправдание приводят это: как мы станем называть их еретиками, когда никто не настаивает и не учит прелюбодействовать и разрешать святотатцев? Что они преступники заповедей Господних, нарушители Божественных правил и святотатцы, это справедливо.

Но можно ли не удивляться, во-первых, вашему усилию, с каким вы неоднократно представляете то же, что и они, слыша притом истинные суждения, которые могли бы убедить и детей; потом опять, как бы забыв прежде слышанное, представляете то же самое с сильнейшим недоумением и нападением на нас, как будто неосновательно называющих это ересью? Это наиболее всего мне поразительно в отношении вас. О противниках же скажу следующее: как они говорят, что не проповедуют и не учат тому, что они соборно проповедовали и утвердили с анафематствованием тех, которые противятся их учению, или икономии, и чему еще продолжают учить каждый день своими делами? За что же я, смиренный, заключен здесь? За что заключенный отец мой[378] страждет, быв прежде отделен [от других], а потом отведен в то место, в котором содержится? За что архиепископ[379] низложен по суду их и затем в великом стеснении, запрещении и под наблюдением, так что и пищу получал мерою, согласно приказанию, отданному подателям пищи, был заключен во дворце, а недавно отправлен в ссылку? За что твоя честность с братиями находитесь под стражей в Фессалонике, а игумен Феосост изгнан из того же города с учениками своими, а другой тамошний игумен был безмерно бичуем? За (131) что братия Навкратий и Арсений доселе содержатся под крепкой стражей, равно как Василий и Григорий? Почему добродетельный игумен Стефан ушел из своего монастыря с пятьюдесятью учениками, со ста десятью другими и с прежним епископом, произнесши анафему на прелюбодейный собор, как нарушивший Евангелие, о чем свидетельствует отправленное им послание? За что находится под стражей в Амории[380] благочестивейший игумен Антоний, подобно предыдущему вместе со своим братством произнесший анафему на прелюбодейный собор? За что жившие с братом Емилианом связаны и отведены из Никомидии в Финий[381] и испытали бичевания и поругания, а напавшие на них разграбили имущество монастыря, как бы воинскую добычу? За что потерпел гонение в Херсоне благочестивейший епископ Лев, по прозванию Валелад, и почтенный игумен Антоний с двумя другими заключен под стражу? За что наши братия содержатся в темнице в Липаре, по ту сторону Сицилии? За что жившие с Литоием в Херсоне задержаны, оттуда отправлены под стражею к императору, затем посажены в темницу [Col. 1073] в Византии, а другие стерегутся в монастырях?

Скажу еще о нас троих. За что в монастыре Агафском объявлено нам от императора через спафариев: «Вы преданы анафеме и низложены собором»? За что содержание под стражею у святого Маманта нас троих, отделенных друг от друга? Зачем прибытие туда тех же спафариев с тремя принесшими от противника [грамоту] для прочтения опять о низложении и анафематствовании нас, хотя мы и заграждали уши, чтобы не слышать? За что мы отправлены в разные места и заключены: и эконом, и Арсений, братия, а другие сосланы за двенадцать миль от Константинополя, так что иные скрываются в пещере, чтобы тайно служить (132) нам, переодевшись в одежду мирян; иные весь день прячутся в гробницах и, не имея возможности являться днем, ходят друг к другу ночью? За что те, которые были найдены, задержаны воинами, заключены в темницу, а потом высланы из города?

И если говорить о бывшем вначале, зачем Студийский монастырь был охраняем отрядом воинов, внезапно прибывших, так что мы не смели даже дышать, и зачем прибыли туда епископы Никейский и Хрисопольский, чтобы мы приняли сочетавшего прелюбодеев, будто бы получившего приказание от прежнего патриарха[382] совершить это прелюбодейное сочетание? «Так как, – говорили они, – повелевший это был святой, подобно Златоусту, то это было приспособлением святого к обстоятельствам, поэтому примите его». За что мы четверо были взяты оттуда ночью начальником и воинами и отведены к Симеону[383], которого я не знаю, как назвать, и чрез которого было объявлено нам от императора, чтобы мы, переменив свое мнение, за которое доселе стоим, приняли их распоряжение, как бы икономию? За что опять мы были заключены у святого Сергия, куда опять приходил Симеон от императора с тою же целью? Зачем мы были приведены начальниками на многочисленный собор[384], на котором заседали и трое важнейших сановников? За что я, смиренный, был там оскорбляем и со всех сторон осыпаем словами: «Ты сам-то знаешь, что говоришь, что ты болтаешь?» Тогда как я взывал: «Гибнет Предтеча, нарушается Евангелие, это – не икономия», они многократно повторяли, что икономия, что так поступали святые и предшествовавший святой [патриарх]; вот свидетели, что он приказал совершить прелюбодейное сочетание, хотя они и не называли его так, но на слова «сочетавший прелюбодеев» скрежетали зубами, как бы желая растерзать [говорившего]. За что была громко произнесена анафема на не (133) принимающих такой икономии святых и я вместе с отцом моим и Калогиром был вытолкан из середины рукой властителя, архиепископ же задержан и низложен ими, как обыкновенный пресвитер, по тому поводу, что отслужил по моей просьбе в Студийском монастыре? Сочетавшего прелюбодеев, который низложен Самим Христом и Божественными правилами, [Col. 1076] они оправдали, признав его невиновным во всем и еще прежде допустив к священнослужению вместе с ними, а того, который не подлежит низложению по правилам, подвергли низложению, самым делом подтверждая свое учение, что епископы имеют власть по своему произволу пользоваться правилами. Так они действуют постоянно, не желая понять, что если так будет, то низлагающие епископа тем самым, кого низлагают, сами могут быть низложены, во исполнение апостольского изречения[385].

Эту заповедь и относительно правил примите от нас, епископы! Соблюдая ее, вы спасетесь и будете иметь мир, а не повинуясь, потерпите наказание и будете иметь постоянную войну между собою, подвергаясь надлежащему воздаянию за непослушание. Зачем было и случившееся после собора – допрос всех братий императором, говорившим, что мы низложены, а собор, утвержденный им, свят, как будто прелюбодейное сочетание есть допускаемая святыми икономия и совершивший его невинен? А когда не приняли этого, то – заключение каждого порознь, или двоих вместе, или троих, или большего числа в монастырях и крепостях, бичевания и мучения некоторых, так что это разгласилось везде, на суше и на море?

Кратко сказать – за что всё это? Не за то ли, что не согласились сказать и признать нарушение Евангелия икономией, которую противники делом и словом провозгласили миру как спасительную и подобную действию святых и еще доселе продолжают так говорить и действовать чрез гонение? Почему же говорят: когда никто не настаивает и не учит этому, как мы станем называть их (134) еретиками? Вышесказанное – мечты и сновидения или истинно? Если истинно, то разве не учат они везде и не проповедуют делом и словом? И вы, слушаясь их, не стоите ли почти вместе с самими говорящими это (впрочем, если бы мы и молчали, концы вселенной возвещают истину), навлекая на самих себя Страшный Суд за молчание? По этой причине я, смиренный, вынуждаюсь не молчать письменно и неписьменно, по мере имеющихся у меня сил, со страхом и трепетом, с готовностью к смерти, хотя кто-нибудь из вас, может быть, и думает, что я не необходимо, скажу даже – напрасно, действую таким образом.

Но обратим речь к предмету. Ты говоришь, что когда никто не настаивает и не учит прелюбодействовать и разрешать святотатцев, на каком основании мы станем называть их еретиками? Прелюбодействовать и разрешать святотатцев, действительно, они не учат словом, ибо и язычники, не имеющие закона, не учат прелюбодействовать; и мы не утверждали, что они открыто провозглашают это. Но утвердив прелюбодейное сочетание и прочее вместе с ним, а через это признав с произнесением анафемы и другие преступления против Евангелия, с нарушениями Божественных правил, спасительной икономией и это оправдывая ежедневно вышесказанными ссылками и заключениями под стражу, они нарушили Евангелие, по суждению святых, и насильно внушают, что при всяком преступлении бывает икономия, изменяя неизменные [Col. 1077] заповеди Божии и представляя их изменяемыми. И как не будут они изменяемыми и превратными, если соборно делом и словом учат, что нарушения их суть спасительные приспособления к обстоятельствам? Конечно, они не будут простирать ложь до такой степени, чтобы говорить, что они не составляли собора, а разве только скажут, что они не называли прелюбодейного сочетания икономией, подобной действию святых, и не предавали анафеме не принимающих этого. Но если они скажут, что не предавали анафеме, то зачем провозглашали: «Не принимающим приспособительных действий святых – анафема!»? Очевидно, что некоторые не соглашались принимать, и потому сделан такой возглас, если только мы не опьянели. Какого же другого предмета касалось несогласие, если не прелюбодейного сочетания? Итак, несомненно, за него было произнесено анафематствование как за сопротивление приспособительным действиям святых. Если же их действие подобно этим, то приспособительные действия святых (135) беззаконны; но так как святые – не беззаконники, что истинно, то преданы анафеме те, которые не принимали сочетания прелюбодеев, какими бы искусными способами ни старались они представить очевидное темным. Но совершившееся не может скрыться.

А что заповеди евангельские неизменны, о том послушай Василия Великого, который говорит: «Может быть, Господь хотел укрепить мою душу и сделать ее более бодрственной на будущее время, чтобы она не внимала людям, но руководилась евангельскими заповедями, которые не изменяются вместе с временами и обстоятельствами дел человеческих, но остаются одними и теми же: как были произнесены неложными и блаженными устами, так и пребывают вовеки»[386]. А они, провозгласив сочетание прелюбодеев спасительной икономией, что иное объявили, как не то, что заповеди Божии изменяемы, что они иногда изменяются, а иногда не изменяются и действуют неизменно, в некоторые же времена и при некоторых обстоятельствах человеческих, как, например, по их словам, в отношении к императорам, изменяются и не применяются к беззаконию и между тем имеют такую силу, что не принимающие таких, как говорят они, приспособительных действий святых, то есть этих преступлений, предаются Церковью анафеме?

Отсюда следует не что иное, как то, что Бог изменяем и превратен; это подобно тому, как если бы кто прямо сказал, что Евангелие не проводит различия между спасением и погибелью. Как же – относительно всех людей и при всяком нарушении заповеди соблюдается икономия или относительно некоторых и при некотором? И какое основание, чтобы относительно некоторых и при некотором бывало так, а относительно некоторых и при некотором нет? Относительно же кого именно и сколь многих соблюдается икономия? Относительно одних ли епископов или и священников? Соборно совершаемая или и частным образом всякая? Если же относительно одних только императоров, то в отношении ли к одному прелюбодеянию или и ко всякому беззаконию? И как в отношении к императорам теряют силу заповеди Бога? Совершенно ли, как будто бы Царство Его получило конец, ибо и закон императора не теряет силы, пока не преемствовал ему другой император? Но и это еще требует разрешения, так как божественный апостол говорит: мужья, любите своих (136) жен, как и Христос [Col. 1080] возлюбил Церковь и предал Себя за нее, чтобы освятить ее, очистив банею водною посредством слова; чтобы представить ее Себе славною Церковью, не имеющею пятна, или порока, или чего-либо подобного, но дабы она была свята и непорочна (Еф. 5:25–27). Как же она [Церковь], допуская теперь прелюбодеяние и сочетание прелюбодеев, а в другие времена другие подобные грехи, могла бы остаться без пятна и порока и не сделалась бы оскверненной? С трепетом говорю это. Пусть разрешат нам это нынешние «евангелисты», ибо они, допуская такие дела, называют самих себя Церковью Божией, а не принимающих этого признали противниками ее. Но поистине, как говорит пророк, юрод юродивая изречет, и сердце его тщетная уразумеет, еже совершати беззаконная и глаголати на Господа прелесть (Ис. 32:6).

Михианство – тягчайшая ересь.

Итак, это тягчайшая ересь, и можно здесь повторить слова блаженнейшего апостола: удивляюсь, что вы от призвавшего вас благодатью Христовою так скоро переходите к иному благовествованию, которое только есть люди, смущающие вас и желающие превратить благовествование Христово. Но если бы даже мы или Ангел с неба стал благовествовать вам не то, что мы благовествовали вам, да будет анафема (Гал. 1:6–8). Ибо вопреки тому, что благовествовал не апостол, но Сам Христос, прелюбодейный собор проповедовал, что сочетание прелюбодеев, от которого происходит прелюбодеяние, и разнообразное послабление блудникам есть спасительная икономия. И это он постоянно проповедует делом и словом, хотя коварно и старается прикрыться, чтобы по уловлении обманутых опять возвысить своего корибанта[387]. Хитрого замысла его да избегну я, несчастный! Молю я, грешный, чтобы и вы избежали, хотя и не хотите внимать мне!

Итак, брат, вот я из Евангелия, из апостолов и из отцов доказал тебе, если хочешь послушаться слов истины, что этот прелюбодейный собор, несомненно, ввел полную ересь, начав с прелюбодеяния, хотя он и прикрыл это одним названием или, лучше, проповеданием, что прелюбодейное сочетание есть икономия (137) Церкви Божией. Впрочем, не удивляйся, что одно слово производит ересь, когда слышишь слова Господа, Который говорит: ни одна иота или ни одна черта не прейдет из закона, пока не исполнится все (Мф. 5:18). Не думай говорить: «Какая нужда много исследовать и из одного слова выводить ученые суждения и делать такие и такие умозаключения?», чтобы тебе не впасть в ересь гносимахов, о которых один писатель говорит: «Гносимахи восстают против всякого познания христианского, утверждая, что напрасно трудятся ищущие каких-нибудь познаний в Божественных Писаниях, потому что Бог не требует от христианина ничего другого, кроме добрых дел; поэтому гораздо лучше всякому жить в простоте и не исследовать никакого догмата ученым образом»[388].

Так говорят гносимахи. [Col. 1081] Докажи же сам, если можешь, из Божественных изречений, что это не ересь, а не указывай мне на большинство и не хвастайся ночными чтителями Бога, которых ты называешь сведущими, и простыми, и дружелюбными. Если они почитают Бога, то где смелость речи? Если они сведущи, – я не говорю, что они не таковы, ибо сознаю, что многие выше меня, человека простого, – но если они содержат истину, пусть разумно докажут это из самой истины, равно как и примерами, но идущими к делу, а не негодными и противными истине и апостольским и отеческим правилам. Если они дружелюбны по Богу, то почему они имеют общение с еретиками? Такие люди не суть истинные и верные друзья.

Послушай же, брат, что говорит божественный Василий тем, которые судят об истине по большинству. «Кто не осмеливается, – говорит он, – дать основательный ответ на предложенный вопрос и не может представить доказательства и поэтому прибегает к большинству, тот сознается в своем поражении, как не имеющий никакой опоры для смелой речи». И далее: «Пусть хотя один покажет мне красоту истины, и убеждение тотчас будет готово. А большинство, присвояющее себе власть без доказательства, устрашить может, но убедить никогда. Какие тысячи убедят меня считать день ночью, или медную монету признавать золотой (138) и за таковую брать ее, или принимать явный яд вместо годной пищи? Так в земных вещах мы не станем бояться большинства лгущих; как же в небесных истинах я буду следовать бездоказательным внушениям, отступив от того, что предано издревле, и весьма издревле, с великим согласием и свидетельством святых Писаний? Разве мы не слышали слов Господа: много званых, а мало избранных (Мф. 20:16); и еще: тесны врата и узок путь, ведущие в жизнь, и немногие находят их (Мф. 7:14)? Кто же из здравомыслящих не желает быть лучше в числе немногих, тесным путем достигающих спасения, нежели в числе многих, широким путем несущихся к погибели? Кто не пожелал бы, если бы ему случилось жить во время подвигов блаженного Стефана, быть лучше на стороне его одного, побиваемого камнями и бывшего предметом всеобщих насмешек, нежели на стороне многих, которые по несправедливому самовластию считали дело свое правым? Один благоугождающий Богу достойнее уважения, нежели тысячи самовольно превозносящихся. Так и в Ветхом Завете мы находим, когда тысячи народа падали от ниспосланного Богом наказания: один Финеес ста, и умилостиви, и преста сечь (Чис. 25:7). А если бы он сказал: “Как я осмелюсь пойти против того, что согласно делается столь многими, как я подам голос против рассудивших жить таким образом?” – то и он не сделал бы доблестного подвига, не остановил бы зла, и прочие не были бы спасены, и Бог не оказал бы Своего благоволения. Итак, прекрасно, прекрасно и одному быть по правде дерзновенным и разрушить неправое согласие [Col. 1084] многих.

Ты предпочитай, если угодно, спасающемуся Ною утопающее большинство, а мне позволь с немногими войти в ковчег; также присоединяйся, если угодно, к числу многих в Содоме, а я пойду вместе с Лотом, хотя он один спасительно отделяется от толпы. Впрочем, для меня почтенно и большинство – не избегающее (139) исследования, но представляющее доказательства, не отмщающее тяжко, но поступающее отечески, не радующееся нововведению, но соблюдающее отеческое наследие. О каком же ты говоришь мне большинстве? О том ли, которое подкуплено лестью и дарами, обманывается по невежеству и неопытности, предано страху и трепету, предпочитает временное греховное наслаждение вечной жизни? Это многие выразили явно. Не ложь ли ты поддерживаешь большинством? Этим ты показал чрезмерность зла. Ибо чем большее число людей находится во зле, тем больше несчастье»[389].

Об этом так сказано. Разбирать же другие предложения твои, возлюбленный, было бы тратой времени как потому, что письмо превысило бы меру, так и потому, что для того, кто принимает слова с добрым чувством, сказанного может быть вполне достаточно.


49. К чаду Навкратию (I, 49)[390]

Ты никогда не говоришь и не говорил мне, возлюбленный сын мой, о чем-нибудь излишнем и пустом, но всегда о благовременном и пристойном и ведущем к душевной пользе, как и теперь делаешь. Я же, восхваляя твою ревность, признаю и усовершающийся образ речи, который ты еще больше улучшишь, если будешь в состоянии заняться грамматикой. Подлинно, должно владеть и силой, и искусством слова тому, кто защищает Православие и желает бороться с лже-учителями. Ибо если они, при таком знании воображая иметь нечто великое, хвалятся, когда услаждают ищущих одного лишь приятного для слуха, то прекрасно и православным не иметь недостатка в силе слова, чтобы низлагать гибельные их орудия. Таким образом, мне приятно, сын мой, что ты укрепляешься в этом. (140) Впрочем, чего я желаю для тебя, того не для всякого вообще, потому что каждый имеет свои способности и каждый по-своему полезен.

Важность образования для защитников Православия.

Ты говоришь, что братья Филипп и Филон скончались; хорошо, хорошо, что оба – благой кончиной; не потому, чтобы дела их прежде кончины были неодобрительны, – как можно сказать это, когда они отреклись от мира, плоти и крови и возложили на себя благое иго послушания? – но потому, что они сподобились высочайшего блаженства, быв ради Господа гонимы, огорчаемы и притесняемы. Против этого никто не станет возражать, кроме бесчестных прелюбодеев, нарушивших Евангелие. Приятно и этим ограничить похвалу Филону; у доброго же Филиппа много доблестей, которые ты сам прежде исчислял. Я же, кроме сказанного, еще удивляюсь его простоте и искренности, негневливости и незлопамятности, сострадательности и братолюбию, послушанию и смирению, кратко сказать, бесстрастию, от которого происходило и [душевное] сокрушение, и [Col. 1085] отвращение от мира, и любовь к Богу, и скромность. Прибавь к этому, как ты и прежде говорил, частые слезы этого мужа, любовь к отцу и охотное повиновение (φιλακόλου%ν), в опасностях смелость и ревность, совершенную безропотность и как бы постоянное цветение добродетелей многоцветущей души его.

Доблестен и крепкий Гаиан, прошедший почти по всем местам, где рассеяны братия. Что они здравствуют – благодарение Господу Богу; что они не падают в скорбях, но еще более укрепляются – слава укрепляющему их Христу; а что они терпят гонение, не удостаиваясь даже крова от некоторых монахов, особенно от всех, согласившихся в этом между собою, не удивляйся. Написано: и враги человеку домашнии его (Мф. 10:36). Разве не гнали они, несчастные, Самого сказавшего это – Христа Бога нашего? Так говорит сын грома: Пришел к своим, и свои Его не приняли (Ин. 1:11).

Какое же различие, когда те не приняли Христа, Искупителя мира, а эти – потерпевших за Него и за Его (141) Евангелие гонения и заключение под стражею? Никакого, кроме распятия и умерщвления. Да не вменится им этот союз неправды! Они, как ты сказал, не перенося возражений от подчиненных им и желая не того, чтобы им воссиял свет истины, но чтобы им ходить во тьме неведения, изгоняют братий наших, чтобы святое слово истины и правды не достигало слуха их, то есть не служило напоминанием. Но не будет так, не исполнится этот их замысел, а слово Божие, которое они попрали, будет возвещаться и стоять твердо вовеки. Ибо небо, говорит Он, небо и земля прейдут, но слова Мои не прейдут (Лк. 21:33). Кто же может восставать против этого, кроме разве мучителя сатаны и глашатаев его[391], признавших прелюбодеяние спасительной для Церкви Христовой икономией, суемудрых и враждебнейших?

Твердость слова Божьего.

Впрочем, нужно обратить речь к твоим вопросам. Ты спрашиваешь, почему божественный Кирилл [Александрийский] соблюдал икономию, [дозволив] не отделяться от тех, которые на востоке поминали в диптихах еретика Феодора Мопсуестийского?[392] Потому что догматы благочестия у них соблюдались в совершенно неповрежденном и надлежащем виде[393]. Так написано упоминающим об этом святым Евлогием, архиепископом Александрийским[394], в его Слове об икономии (περί οικονομίας), употребление которого мы объяснили в составленном нами особом сочинении «Об икономии вообще»[395]. Итак, разрешение дал сам рассказавший о том. В другом каком-нибудь месте не сказано об этом, и нет нужды искать другого. Но для разъяснения приведу здесь сказанное нами о том же предмете. Из приспособлений к обстоятельствам одни были допущены отцами на время, другие имеют постоянную силу. Например, имеет постоянную силу позволение, данное святым Афанасием италийцам, употреблять выражение πρόσωπα вместо υποστάσεις [о Лицах Святой Троицы]. А на время – например, распоряжение апостола касательно обрезания (Деян. 16:3), [Col. 1088] или Василия Великого[396] касательно Святого Духа, или настоящее – божественного Кирилла. То, что было допущено до некоторого времени, не подлежит осуждению и нисколько не странно и не беззаконно, а только (142) уклончиво и не очень точно. Это временная икономия[397]. Ибо невозможно ни для врача тотчас избавить больного от болезни, ни бешеного коня или сухую ветвь немедленно сделать первого – покорным узде, а вторую – исправною для самого опытного в этом, но разве мало-помалу, пользуясь как одобрениями и ласковыми словами, так и нежным обращением.

Временная икономия.

Каждый православный анафематствует всякого еретика.

Так поступали и святые в икономии; так и великий Кирилл в настоящем случае. Он несколько снисходил к медлительности восточных в рассуждениях или к их наклонности не признавать еретиком того, кто на самом деле еретик. Ибо как иначе мог бы он поступить, когда они исповедовали православную веру и этим самым анафематствовали того, кто был ими поминаем? Ибо каждый, православный во всем, деятельностию своею, если не словом, анафематствует всякого еретика. А потом, когда у них пробудился совершенный ум, тогда святой, может быть, во всем был согласен с ними. Не то же ли самое и мы делаем явно? Случается, что некоторые, единодушные с нами, разнятся от нас в чем-нибудь таком, от чего немного вреда или отступления от точности, и однако мы имеем общение с ними, чтобы из-за малого, что спустя немного времени может быть исправлено, нам не потерять всего: это было бы свойственно людям неопытным, а не домостроителям таин Божиих.

Ложная икономия.

Таково временное приспособление, (οικονομειν) к словам и нравам в суде, истине и законе, а отнюдь не в беззаконии и лжи. Пусть же прелюбодеи не злоупотребляют здесь выражениями, пусть не называют руководителем того, кто ввергает в пропасть, и кормчим того, кто потопляет, и врачом того, кто причиняет болезни, которому они сами уподобились, прелюбодействовав вместе с прелюбодеем, сочетав прелюбодеев вместе с сочетавшим их, клеветав на Бога вместе с клеветавшим на Бога, нарушив Евангелие вместе с нарушившим Евангелие, по-собачьи; ибо так точнее можно выразиться. Диоскора же, александрийского еретика, где и каким образом принимал божественный Кирилл, как говорят прелюбодеи, пребывающие во мраке близ света и клевещущие на святых? Это не слыхано, и (143) их ложь неправдоподобна, ибо он – позднее божественного Кирилла. Как же того, кто оказался еретиком по кончине святого, во время разбойничьего собора в Ефесе, после Третьего и святого [Собора], сам святой принимал, быв уже выше мира? Так они лгут, сочиняя басни, чтобы уловить души простых людей[398].

Поэтому будьте искусны и сведущи во всем, дабы вам избежать змия и говорящих змииным голосом, от которых погибли весьма многие из рода в род. О других вопросах. Если епископ не находился на прелюбодейном соборе и называет его [Col. 1089] лжесборищем, но поминает бывшего на нем митрополита своего, то следует ли иметь общение с пресвитером такого православного епископа? На это я отвечал в другом письме к Еводию, что – следует, по икономии, только если он не служил вместе с еретиками. Ибо когда епископ, который поминается, православен, то ничего не значит, если он поминает своего митрополита-еретика из страха пред ним. Когда такой пресвитер приглашает на всенощную, нужно идти, и когда он предоставляет церковь, надобно принимать, и когда сам входит в нее отслужить, надобно позволять, или – помянуть покойника, только бы православного, надобно дозволить, и когда берется служить в ней, не надобно препятствовать. Если же он поминает епископа еретика, то, хотя бы он ублажал, хотя бы сам мыслил православно, нужно воздерживаться от Божественного Приобщения [вместе с ним] и от общей трапезы, если при этом надлежит помянуть того. Можно принимать его в общение при благословении и псалмопении разве только в том случае, если он не совершает священнослужения с еретиком, своим ли епископом или каким-либо другим, или не имеет с ним общения сознательно. Если кто вкушает пищу вместе с сочетавшим прелюбодеев или с другим еретиком, безразлично, то не надобно и принимать пищи вместе с таковыми, хотя бы они и притворялись православными. Ибо они не соблюдают заповеди (144) апостола, повелевающего с таковыми даже не есть (1 Кор. 5:11). Далее, не нужно исследовать или дознавать, не пиршествовал ли он с тем, кто пришествовал вместе с еретиком, а тот с другим, и таким образом уводить разум с прямого пути и уклоняться от всех. Это произвольное дело, и несвойственное святым. Ибо сказано: до сего дойдеши, и не прейдеши (Иов. 38:11). Разве они не умели исследовать этого и предать нам? Но нет. Поэтому нехорошо преступать пределы, яже положиша отцы наши (Притч. 22:28). А с кем мы не вкушаем пищи, от того не нужно и принимать дара, если он, получив внушение раз и дважды, не обращает внимания и не слушается нас. Не знаю, следует ли от стражей принимать [подаваемое] не как благословение, но как потребность, разве ввиду икономии; и от других, только бы избегающих безразлично пиршествовать вместе с еретиками, если случится какая необходимость, не знаю, не следует ли также и принимать и вкушать пищу вместе с ними. А давать таким и стражам пищу и питие нужно без сомнения, потому что и всякому человеку нужно подавать. А чтобы наш пресвитер служил в церкви господина Григоры, нашего сына, этого не смею сказать, потому что она открыта после прелюбодейного собора и освящена первым из прелюбодеев, служащим и служившим вместе с сочетавшим прелюбодеев.


50. К нему же (I, 50)[399]

(145) Ты, возлюбленный сын, горишь желанием спрашивать и узнавать о полезном, и это – похвальное дело; но я не в состоянии разрешать твоих недоумений; [Col. 1092] впрочем, для общей пользы нужно и теперь предложить посильное.

Твой вопрос о второбрачных. Есть сомнение относительно сочетания их: следует ли венчать их так, как первобрачных, или нет? И если принять последнее, как может быть их сочетание, когда они не будут сочетаться священником? Носится молва, что обычай венчания второбрачных получил силу со времен нечестивого Константина[400], по поводу его троебрачия, ибо прежде него этого не было. Я не отвергаю достоверности этой молвы; но любителям истины должно заимствовать убеждение о предметах не из молвы, носящейся как случится, или обычая человеческого, (146) но из самого Богодухновенного Писания и из отеческого и канонического Предания.

Невоздержание, потерявшее силу мужества.

Известно, что второй брак дозволен святым апостолом и чрез него Христом, но это не закон, как говорит Григорий Богослов, а позволение[401]; позволение же может быть не относительного того, что безукоризненно и безгрешно (ибо как иначе и для чего?), но относительно некоторого падения и предосудительного поступка. Это самое выразил и божественный апостол, сказав: но если не могут воздержаться, пусть вступают в брак (1 Кор. 7:9). А невоздержание, потерявшее силу мужества, сродно падению и прегрешению. Руководясь этим, божественные отцы подвергли второбрачных епитимии: именно, отцы Лаодикийского Собора – неопределенно, сказав: «По непродолжительном времени и по упражнении в молитвах и посте по снисхождению даровать им общение мы определили»[402], а Василий Великий – определенно, ибо он говорит: «О троебрачных и многобрачных отцы постановили то же правило, то есть какое и о второбрачных, одинаково; ибо второбрачным [назначили епитимию] на год, а иные на два года»[403].

Божественное установление брака.

Таким образом, из сказанного видно, что второй брак подвергался епитимии, как падение. Посему и святые отцы (147) Неокесарийского Собора запретили пресвитеру пиршествовать на браке второбрачного[404]. Если, говорят они, второбрачный имеет нужду в покаянии, то как пресвитер станет сочувствовать этому браку, участвуя в пиршестве на нем? Что же необходимо следует отсюда? То, что первый брак, как собственно законный, справедливо венчается священниками как нескверный, как чистый, как свободный от блудной страсти и поэтому увенчиваемый, как победитель над грехом; от этого при нем бывает и Приобщение святыни (των αγιασμάτων), и присутствие венчавшего и всякого другого священника на таком браке. Так и Господь и Бог наш удостоил разделять трапезу [на браке] в Кане Галилейской (см. Ин. 2:1-11), благословив участием Своим в нем всякое брачное пиршество. Также и наложение венцов Он издревле благословил, даровав их прародителю нашему Адаму. Каким образом? И сотвори Бог человека, по образу Божию сотвори его, мужеск пол и женск сотвори их. И благослови их Бог, глаголя: раститеся и множитеся, и наполните [Col. 1093] землю, и господствуйте ею (Быт. 1:27–28).

Вот благословение брачного союза, от которого произошло всякое благословение однобрачного сочетания, ибо и Адам был однобрачный. Надобно заметить, что отсюда произошло и возглашение при наложении венцов, которое напоминает о создании первого человека и сочетании с женою, происшедшей из ребра его (Быт. 2:22). А второй брак, хотя и дозволен, но подлежит епитимии. Ибо как может быть достойным венчания побежденный, а не победивший? И какой пресвитер станет венчать его, (148) получив от отцов запрещение даже просто присутствовать на его пиршестве? И как будет участвовать в божественном приобщении тот, кто для этого самого отлучается от святыни на один или два года? И чья или какая благословенная молитва будет читаться при сочетании его, когда нет другой, кроме одной, читаемой при однобрачном и первом сочетании?

Второй брак.

Итак, из всех Писаний и отцов следует, что второй брак не имеет венчания и поэтому не сочетавается священником; он и не предан, а допускается тогда, когда будет исполнена какая-либо епитимия, наложенная по определению священника, после чего они [второбрачные] могут и приобщаться Божественных Даров, получая благословение чрез это, как бы при венчании, второстепенным образом[405], по снисхождению (μετά συγχώρησιν). Ибо благословение есть дар и вместе знак сочетания от священника; и с того времени не воспрещается ему разделять пиршество с второбрачными, как и с однобрачными. Таким образом, второбрачие пользуется законом снисхождения, по апостолу, сознавая, что оно занимает второе место после однобрачия, и не домогаясь безрассудно прав первого брака, которых уже прежде вкусило.

Ты, может быть, спросишь: как же они вступят в союз? С человеческими обрядами[406], как и троебрачные, и многобрачные, ибо так названо отцами сочетание после третьего брака. Или пусть венчаются (149) и эти? Ибо поистине крайнее нарушение правил или, лучше, – Евангелия сделало теперь то, что не второбрачные и троебрачные, но и прелюбодеи венчаются священниками; а тех, которые, защищая Божественный закон, не соглашаются на это, преследуют и предают анафеме, как чуждых Христу, поборников заповеди и истины Его. Ужаснись о сем, небо! Горнее сделалось дольним, правда – беззаконием, свет – тьмою вследствие того, что говорят и делают прелюбодеи. Это свойственно слепым и глухим душою и, следовательно, предшественникам антихриста.

Может быть, ты еще скажешь: если одна сторона – девственная, как говорят некоторые, то не следует ли одному [из сочетающихся] возлагать венец на голову, а другому, уже бывшему в браке, на плечо при чтении молитвы венчания? Это, кроме нелепости, мне кажется еще и смешным. Ибо допустим третий брак: тогда где будет возложен венец – на руке или на колене, если вдова, вступающая в брак, будет принимать венец на плечо? [Col. 1096] И кто будет возлагать венец? И как разделится нераздельная молитва? Одна из сторон, как непорочная и победительница, будет благословляться, а другая нет? Это смешно и невозможно. И как одна сторона будет принимать Приобщение, а другая нет, как находящаяся под епитимией? Если это будет муж, а муж – глава жены (Еф. 5:28) и оба они составляют одно тело, то остальное тело будет участвовать [в Приобщении], а глава нет? Таким образом, соединяемое тотчас же будет расторгаемо самим священником, который соединяет, если по снисхождению будет дозволено (150) ему сделать это (ибо главная принадлежность и цель сочетания есть святое и единое Тело и Кровь Христовы). Или он станет приобщать обоих?

Впрочем, оставим пустословие. Очевидно, что такой будет не священником, а преступником Божественных постановлений и поэтому лишенным священства, так как ему не дозволено и пиршествовать на таком браке, не только что совершать такое беззаконие[407]. Как же, скажешь, неужели девственная сторона теряет победный венец с благословением и, не быв побежденной, не одерживает большей победы, так чтобы доставлять вместе с собою благословение, и венчание, и участие в Приобщении и стороне, побежденной второбрачием? Если бы было так, то было бы определено отеческими правилами, но никакого различия не сделано. А что не определено и не утверждено свидетельствами отцов, то вымышлять и говорить и делать есть тщеславие. Я же скажу так: справедливо будет, если девственная сторона лишится однобрачного преданного [венчания], ибо она могла бы воспользоваться им чрез сочетание с равночестным; и следует сочетаваться чистому с чистым, девственному с девственным, побеждающему с побеждающим. А кто захотел сочетаться с недевственным, тот падает и чрез это бесчестит девственную хвалу, которой, может быть, он и не имел или, имея, некоторым образом унизил ее пристрастным расположением к второбрачному; поэтому не только не возвысит, но еще унизит его до епитимии, [назначенной] стороне второбрачной.

(151) Это мною по силам моим найдено и сказано, добрый сын мой. Если же тебе или кому-либо другому представится истинным иное, только бы на основании Писания и отеческого и канонического Предания, при помощи и собственного разумного соображения, то и мы готовы последовать и охотно желаем просветиться светом других, весьма нуждаясь в свете.


51. К нему же (I, 51)[408]

Три действия произвело на меня настоящее письмо твое, возлюбленный сын: я изумился, и возрадовался, и воспел; первое – о беззаконных, второе – о соблюдающих законы, третье – о Боге, укрепляющем поборников закона Его. О святом моем Афанасии и тех трижды возлюбленных, что вместе с ним, также и о мужественнейшем моем Феососте и богохранимой его общине из семнадцати человек не стану говорить здесь, так как достаточно сказано в моих к ним письмах[409], хотя они и достойны больших речей и похвал, [Col. 1097] подвизавшись и еще подвизаясь свято и мужественно.

Перехожу к главному предмету речи. Какой христианин слыхал когда-либо о таких беззаконных и безумных делах, какие совершены бесчестными прелюбодеями, которые называются епископами, а на самом деле совершенные святотатцы по суду апостольскому и отеческому, даже и помимо их ереси? Какая человеческая, не говорю – христианская, но варварская рука, [когда-нибудь] бичуя, бичевала так (двести шестьдесят шесть ударов и потом, спустя немного, четыреста ударов ремнями по спине!), как благородный архиепископ или, лучше, лжеепископ Фессалоникийский, (152) и не кого-нибудь из простых людей, но монаха, притом игумена, и весьма благочестивого, по имени Евфимий, поистине соименного благодушию (ζύυμία). Ужаснулось об этом небо, и вострепетал я[410], несчастный, и, думаю, всякий человек, имеющий естественную сострадательность и жалость, слыша об этом. Тот, кто должен представлять собою образ Христа и, получая удары, не воздавать ударами, оказался свирепее зверей, не имея в себе никакого следа христианского, а тем более – епископского.

И для чего это истязание? Для того, чтобы заставить подвижника Христова поминать его как епископа. Но – о мужество и твердость блаженного! (Ибо справедливо так сказать). И после столь многих ударов и такого пролития святой крови, что обагрились подошвы ног присутствовавших там и прах в здании церкви Божией сделался пурпуровой грязью, лежа почти уже бездыханным и безгласным, на вопрос терзавших, будет ли он поминать тирана[411], говорю я, а не архиепископа, блаженный отвечал: «Нет»; так он сохранил ум непреклонным почти до смерти и не отступил от того, в чем православно был убежден!

Едва не опустил я самого важного [в данном случае], а именно, что преторией Пилата (ср. Мф. 27:27–31) был храм Божий. Ибо там, то есть в так называемом храме Архангела, говоришь ты, был бичуем этот мученик, которого жестокие истязатели оставили полумертвым; а некто, подражающий Христу, взял его в свой дом и, приложив к кровавым ранам и язвам телесным свежую кожу убитого ягненка, оживил этого мужа, немного и постепенно укрепив, отпустил его тайно ввиду письменного приказания. Таким образом он избег, быв уже мертвым и дивно воскресши для утверждения Православия и торжества над лжеучителями.

Что нечестивее этого? Кто из православных когда-нибудь поступал так с еретиком? Но чтобы и отсюда открылось, каково нечестие прелюбодействующих и кто чей ученик, Христов ли бичуемый и страждущий, подобно Ему, и диаволов ли бичующий, – для того епископ таким образом старается устрашать и мстить за себя. Будем, брат, избегать участи его, а первому сочувствовать со всеми (153) благочестивыми[412]. Воззри, Господи, Господи, на такое бедствие и пощади народ Твой, устроив мир Православия нашей Церкви. Ничего другого не можем мы сказать при настоящих обстоятельствах, кроме того, что надобно охотно переносить всё за имя Его.

[Col. 1100] Ты же, возлюбленный сын мой, хотя ты и заключен под стражей в другом месте, как сообщаешь, радуйся: ибо тебе сплетается много венцов. И хотя Леонтий[413], некогда бывший учеником, а теперь отступник, будет игуменствовать в том месте, в котором ты заключен, не удивляйся этому: ныне время долготерпения Божия, дабы искусные явились (1 Кор. 11:19) и да царствует сын Тавеилев в Вифлееме (Ис. 7:6). Что касается покаявшегося и просившего себе епитимии, то она хорошо назначена ему; я соглашаюсь с твоим ответом ему, что, если он не хочет подвергнуться епитимии за умерщвление врагов, то пусть и не перестает умерщвлять, и мы не будем судить; а если он желает подчиниться правилам Церкви, то ему надобно избрать одно из двух: или, умерщвляя, пользоваться почестями, или не оставаться без епитимии. Впрочем, ради последнего не надобно отвергать первого, ибо такие достойны похвал, как говорит божественный отец, но им надобно принимать и епитимию; так и в древности Моисей Боговидец оставил израильтян, возвращавшихся с победой после войны с мадианитянами, вне стана на семь дней, без сомнения, по внушению Божию, сказав так: всяк, убивый душу и прикоснувыйся убиеному, да очистится в третий день и в день седмый, вы и плен ваш (Чис. 31:19). Этим руководствуясь, кажется мне, или, лучше, – по вдохновению Божию, Василий Великий назначает таким епитимию на три года и научает, как может соблюдать икономию назначающий ее[414]. Ибо назначение епитимии таким людям, конечно, касается предмета случайного, а не необходимого[415].

Будь здрав о Господе, возлюбленный сын мой, молясь обо мне, грешном, и о приветствующем тебя вместе со мною возлюбленном сыне моем, а твоем брате Григории.


52. К диакону Филиппу (I, 52)[416]

(154) Не думай, священный муж, что я затворяю дверь покаяния, – это дело новациан[417]; но я не хочу открывать дверь греха желающим. Не таково ли и то, о чем ты извещал в прежнем письме своем? Девица, давшая обет, хотя бы жених ее и выздоровел, уневестить себя Христу, а после, когда тот выздоровел, захотевшая сочетаться с ним, с отвержением второго [Жениха], ищет врачевства против этого. Мы отвечали тебе самым лучшим образом, и не может иначе отвечать тот, кто предпочитает дела Божии человеческим. Ибо кто назначает епитимию тому, кто еще не согрешил, а только намеревается [согрешить]? Или какой врач лечит прежде болезни, а не предохраняет, чтобы не заболел имеющий наклонность к тому? Обязанность врача или сохранять имеющееся здоровье, или восстанавливать потерянное. Но, прости, безрассудно было бы лечить болезнь еще не существующую, а только воображаемую, как бы существующую: это дело не врача, а убийцы, вовлекающего в болезнь то, что еще не болит. Так рассуждай и касательно девицы. Я не говорю о том, что если кто намеревался сделать что-нибудь доброе, но не привел этого в исполнение, [Col. 1101] тот будет подлежать суду, как определил божественный Василий (ср. Иак. 4:17). А здесь как бы предшествовало и дело, волею совершенное посредством прошения и божественного обета.

Нет ничего неисцелимого для желающих.

Остерегайтесь же, возлюбленные, шутить этим, слыша слова: благо тебе еже не обещаватися, нежели обещавшуся тебе, не отдати (Еккл. 5:4); Чем ты владел, не твое ли было? Ты солгал не человекам, а Духу Святому (Деян. 5:3–4). Следующее за этим прохожу молчанием, как злословие. И не потому я говорю так, чтобы я презирал (155) эту девицу: я жалею ее, как зеницу ока моего, и ради нее самой, желающей врачевания от моего смирения, и ради госпожи матери ее, которую почитаю и уважаю как преподобную мать мою, – но потому, что страшусь приговора, который предстоит в день Суда каждому – и спрашивающему, и отвечающему, так что нам невозможно избежать того, н чтобы и за случайное праздное слово не отдать отчета неподкупному Судии (Мф. 12:36). Поэтому если девица еще не сочеталась, то ответ наш один и тот же, а не иной, пред Богом и людьми, которого и вам следует держаться. Если же она сочеталась – увы, мое несчастье! – то надобно известить, и тогда мы назначим епитимию, ибо нет ничего неисцелимого для желающих исцелиться.


53. К чтецу Стефану и находящимся с ним (I, 53)[418]

Я получил письмо от ревнующей по Богу любви твоей, посланное по надписанию от одного, а по смыслу от различных лиц. Но от одного ли или от многих – я, спрошенный, обязан дать удовлетворительный ответ, сколько это возможно для моего неведения. И, во-первых, те похвалы, которыми превознес меня многоглаголивый язык твой, не относятся ко мне, как грешнику и проводящему неисправную жизнь. А если есть во мне что-нибудь, то это Божий дар, дарованный по молитвам духовно родившего меня отца и на будущее время могущий сохраниться невредимым по молитвам вас, любителей благочестия. Во-вторых, я не знаю, как мне составить ответ, (156) когда вопрос предложен неясно. По моему разумению, вопрос, конечно, касается бывшего патриарха Тарасия.

Об этом предмете я уже давно заботился, много рассуждая с самим собою и внимательно рассматривая последствия дел. Тех, которые ревнуют о благе и много лет страдали, я хвалю и одобряю, но отнюдь не упускаю из вида, как сейчас объясню, и того, чтобы они были единомысленны; и можно ли думать иначе о тех, которые оказались столь мужественными в благочестии? Впрочем, на основании истины, по мере возможности и пристойным образом [дам ответ]. Итак, здесь скажу следующее.

Что было причиной нашего разногласия с Тарасием? [Col. 1104] Вера ли? Но, сколько известно, он был православный, следовал святым Соборам, по образу мыслей был согласен с прочими патриархами и прежде весьма много подвизался за веру. Принятие ли возвращавшихся из ереси? Но это не его нововведение, ибо они принимались святыми отцами трояким образом: или через перекрещивание, как пепузиане, или через миропомазание, как ариане, или через проклятие собственного учения, как несториане. Рукоположение ли за деньги, которое необходимо наказывается низложением? Да, это совершенно справедливо: тогда пастыри оказались свирепыми волками, разрушались жертвенники, подвергались бесчестию божественные мощи, сожигались священные книги. Что еще? Самая икона Христова вместе с другими священнейшими была оскорблена и попрана. И кто может кратко исчислить то, что требует продолжительного повествования? А не от того ли, что тогдашний предстоятель, вдруг возведенный из мирского состояния[419] в епископское достоинство, был не в состоянии достаточно бороться за дух? Отсюда соблазны, отсюда получили начало и нынешние смятения.

Вы знаете, как вам относиться к нему. А мы, услышав, в частности, о рукоположенных за деньги, (157) что они не принимаются им в общение, хотя о нем думали не так, почли полезным для блага мира сохранять согласие с ним; ибо [Григорий] Богослов говорит, что, пока возможно, надобно склоняться к миру, и где прискорбное только подозревается, то снисхождение лучше надменности[420]. Впрочем, ни мы не принуждаем вашей совести, ни вы не требуйте от нас решения относительно того, что неясно для нас; ибо и личное свидание, и время, и опыт изменяют тех, которые неодинаково относились к одному и тому же.

А для чего обращение назад к божественному Герману и требование рукоположения непременно оттуда? Ибо что значат и три еретика[421], бывшие в промежутке? Разве нет никого, кто был бы не рукоположен ими или рукоположенными от них, тогда как рукоположение преемственно передавалось до Тарасия? Сколь многие от востока и запада, от севера и моря (Пс. 106:3) приходили в этом промежутке и вступали в общение с нашей церковью в священном звании? И сколь многие тогда были рукополагаемы и рукополагали без денег, хотя и были еретиками? Всё это можно знать одному только Богу, человеку же невозможно утверждать и по этой причине считать всех низложенными. Мы – люди, и потому, как люди, будем смотреть на дела, увещеваю вас, ибо человек зрит на лице, Бог же зрит на сердце (1 Цар. 16:7); и надобно требовать только исповедания устами, когда оно не произносится явно ложно, по которому и Тарасий принял рукоположение, относительно которого и тогдашние ревнители и строгие исполнители согласились с Тарасием и были единомысленными с ним, а вскоре после Собора стали разногласить, по их словам, по поводу принятия [Col. 1105] рукоположения за деньги и по некоторым другим вопросам. Если это и вам кажется делом справедливым, то мы перейдем к последующему; скажем и о том, что было со времен Тарасия доселе. Какое же следует отсюда заключение? То, что со всяким священником неосужденным, согласно с Богословом и Златоустом, надобно иметь общение. Ибо первый говорит: «Считай каждого способным к (158) очищению, только бы он был из числа избранных и не из явно осужденных и чуждых вере»[422]; а последний: «Исследуй, дознавай, ибо общение без исследования небезопасно, и опасность касается великих предметов»[423].

Итак, будем исследовать и дознавать о том, с кем мы должны вступить в общение, исповедует ли он правую веру, не рукоположен ли он за деньги и не справедливо ли что-нибудь другое опасное, подозреваемое в его жизни или передаваемое молвою. Если же справедливо то, что он получил рукоположение от такого-то еретика или рукоположенного за деньги, но сам не еретик и по неведению рукоположен рукоположенным за деньги, то есть симонианином, исповедует всю истину, соблюдает веру и правила неизменными и уклонившихся от того и другого отвергает, то нам нет никакого основания удаляться от него. Ибо такой не подлежит осуждению, по мнению вышеупомянутых святых, а через них и по мнению всех.

В таком случае и мы имеем общение, и вам советуем делать то же. Ибо если исследование простирается далее, то отвергаются увещания святых, как сказано, и становится тщетным столь великий дар священства, с помощью которого мы получаем имя христиан, так что мы можем впасть в язычество, что было бы безрассудно. Притом делающие такое исследование, путешествуя по Западу и Востоку, не нашли бы искомого, так как все один от другого сделались бы подлежащими низложению по причине взаимного служения вместе; ибо известно, что при Тарасии посланные отсюда апокрисиарии служили вместе с предстоятелем Римским, а от него посланные, может быть, [служили] вместе с восточными; и таким образом священство уничтожилось бы, что совершенно отвергая, мы, согласно со святыми, станем соблюдать вышеупомянутую меру [икономии]. (159) В Церкви случалось и случается много подобных проступков, которых никто из святых, сколько известно, не исследовал таким образом, потому что это невозможно, и не предал нам соблюдать то же.

Это так. О том же, будто наша настойчивость для нас не полезнее собора, утвердившего прелюбодеяние, услышав, я удивился, ибо она столько достопочтеннее, сколько голос Господень – апостольского. Я не говорю, будто Тарасий не высказывал, что было рукоположение за деньги; но он, как известно, объявил, что он не принимает таких[424]. А ныне через принятие сочетавшего прелюбодеев соборно, вопреки Евангелию, Предтече и [Col. 1108] правилам произнесено учение, которым признается беззаконие икономией, и будто епископы и священники могут господствовать над правилами, когда захотят, а те, которые не согласны с этим, проклинаются и преследуются, как вы знаете. Это хотя оказалось после иконоборческой ереси, но не меньше ее для рассуждающих благочестиво. Их молитвами Господь да истребит зло и дарует прежний мир своей Церкви! Впрочем, как ты писал, одно опровергается другим, и признание и отвержение беззаконного действия сменяются взаимно.

Господь да сохранит тебя со всем домом твоим здравым и молящимся о нашем смирении, первейший из друзей и лучший из ревнителей!


54. К игумении Анне (I, 54)[425]

Почему ты перестала писать и извещать нас о делах твоего преподобия? Но мы, несмотря на то, не перестанем [писать к тебе] как потому, (160) что уже однажды мы отверзали смиренные уста свои, так и по причине твоей ревности о Боге и пламенного благочестия. Ибо я слышу, что ты непрестанно благодетельствуешь братиям нашим, путешествуя туда и сюда и каждого приходящего принимая человеколюбиво и провожая с благожеланиями, как служителя Христова.

О, прекрасное твое такое занятие! О, священная душа твоя, бодрствующая в делах божественных! Эти действия не одиноки, но они – отрасли других добродетелей и произведения твоего духовного плодородия, ибо невозможно не благоухать носящему ароматы и не светить – несущему свет. Поэтому везде и всегда, особенно же во время гонений за Христа, одни обнаруживают себя любителями святости и богоблаженными, а другие – преданными порокам и недобрыми, хотя с внешней стороны и делают вид, что имеют внутри добро[426]


55. К патриции Ирине (I, 55)[427]

Письменное собеседование есть некоторое средство к оживлению любви, производящее привязанность в душах любящих и тем более, чем чаще бывает это собеседование, как бы возбуждая скрытые искры любви и воспламеняя сильную взаимную расположенность. Нечто подобное произвело и в нас, смиренных, письмо твоей милости, исполненное духовной дружбы твоей и содержащее в себе живейшие искры воспоминания. Пользуйся же, благочестивейшая госпожа, этим средством любви и извещай нас о твоем здоровье и благополучии, ибо мы знаем о твоей всегда цветущей добродетели и великом благочестии из того, что слышали и еще слышим, и из того, что сами испытали и испытываем, [Col. 1109] или пользуясь голосом других, или беседуя собственным языком. Мы слушали бы его с большим удовольствием, внимая не одному простому звуку, но вместе разумея и то, что (161) ничто так не выражает души, как выходящее из нее слово, каково бы оно ни было.

Узнав о госпоже дочери твоей, что с нею случилось такое, мы опечалились; но какую молитву или какое облегчение доставим мы, грешные? Впрочем, будь уверена в том, что такие скорби ничего не могут сделать, если мы сами не дадим им места какой-нибудь невнимательностью. Ибо как невозможно какому-либо месту, освещенному солнцем, заключать в себе противоположный мрак, так [невозможно] и человеку, руководящемуся Божественным светом, то есть мудростью и добродетелью, потерпеть что-нибудь от враждебных и бесовских наваждений. Да исцелится же дочь твоя во имя Господа, исцеляющего всякую болезнь и всякий недуг, и да будет рука Божия распростерта над нею, осеняя голову ее и отгоняя всякое вредное влияние, чтобы она в здравии могла вместе с богобоязненною матерью воссылать свои молитвы с благодарением Господу!


56. К Антонию, игумену [монастыря] святого Петра, и находящимся с ним (I, 56)[428]

Письмо ваше, написанное к нам с великим стеснением и скорбью сердца, мы получили от отеческой вашей святости, и нужно ли говорить, сколько мы плакали, проникшись братским состраданием, хотя мы и недостойны, и вследствие одинаковых страданий понимая и представляя ваше затруднение. Ибо понять скорбь может не кто иной, как те, которые подобным образом переносят такие же скорби. Но грехи наши так умножились в настоящий род беззакония, когда охладела любовь, по слову Господа (Мф. 24:12), что те, которые должны были бы устранять соблазны и преткновения, сами (162) делают, как можно видеть, подобное и даже более тяжелое, нежели внешние власти.

Вы говорите, что вы терпели и еще терпите заключения в темницах, ссылки, поругания, гонения, притеснения от управляющих церквами Божиими, вы, которым никак не следовало бы переносить это от пастырей Божиих не только тогда, когда вы защищаете заповедь, но и тогда, когда бы вы были уличены в человеческих преступлениях, не то что подвизаясь за истину, которых надлежало бы хвалить и ублажать и которые притом украшены монашеским обетом. От дел их познаете их, сказал Господь (Мф. 7:20). Подлинно, не видано подобного у святых, а, напротив, они скорее сами подвергались страданиям, научаемые голосом апостола, который говорит о Господе: будучи злословим, Он не злословил взаимно; страдая, не угрожал (1 Пет. 2:23) и кротко подставлял бьющему божественную ланиту (Лк. 6:29). Отсюда узнаются пастыри Христовы; отсюда – и епископы, посягающие на чужое[429].

Но что приходится терпеть при утвердившемся в [Col. 1112] несчастном роде нашем нечестии человеческом, которым превозносятся, как бы предметом гордости, считая беззаконное законным и пользуясь властью для противления Божественным велениям? Да получат они то, что делали и делают, или, лучше, – да получат прощение от неподкупного Судии, Который не оставит ничего неисследованным и безответным в день Суда! Вы же, честнейшие братия и достопочтеннейшие отцы, радуйтесь и веселитесь, что вы получили славу божественного блаженства, с честью приняли бесчестие Христово, взамен за малые труды и подвиги достигая величайших и вечных наград. Так как, о чем мы и прежде писали, по благоволению преблагого Бога не стало того, от кого произошло разногласие в (163) нашей Церкви[430], и водворился мир по мановению, устроению, благосклонности и, прибавлю, по убеждениям победоносных и христолюбивых наших императоров[431], равно и при содействии и защите святейшего патриарха нашего (ибо отныне так надобно называть его), то да примет и ваше преподобие обсужденное и определенное нами, смиренными, после многих соображений, исследований и обозрений отеческих деяний и церковных соблазнов, какие иногда случались, дабы таким образом и в нашей Церкви Христовой царствовал мир Божий в сердцах всех. Ибо если мы не сделаем так, то не будет это свято пред Богом и не одержим мы победы, но, может быть, излишне домогаясь справедливого, потеряем и то благо, которого достигли прежними трудами.

Итак, признайте, увещеваем вас, и примите святейшего нашего патриарха; имейте общение и с вашим епископом в том, в чем нет явного беззакония, предоставив бывшее между тем Господу, испытателю и мздовоздаятелю дел и слов. С этой целью мы решились послать письмо и святейшему нашему патриарху с просьбою, чтобы и вы были освобождены из заключения под стражею и составили между собою союз мира, дабы, если случится что-нибудь сомнительное, тотчас было разрешено, а если случится что-нибудь такое, чего нельзя исправить тамошним сношением между вами и почтеннейшим епископом, то эти болезни были бы исцеляемы в присутствии самого вселенского патриарха, чтобы все содействовало радости мира и искренности согласия.


57. Письмо к своему отцу Платону о почитании священных икон[432]

(164) [Col. 500] Мы утешаем самих себя, когда говорим со священною главою нашею. Ибо что утешительнее для сына, как не беседовать с отцом, особенно же с таким отцом, и столь великим, что его добродетель прославляют многие города, страны и острова? Таков мой любезный отец, хотя плод непохож на дерево по причине негодности моего смирения. Но мы имеем в тебе образец благочестия, – и не только мы, но и все, избравшие благочестивый образ жизни, окрыляются мужеством и побуждаются к преуспеянию и совершенствованию. Но так как давно требовала твоя святость, чтобы я объяснил, каким образом должно почитать священное изображение Христа (не потому, что ты этого не знаешь, но желая этим пробудить мое неразумное слово), а мне, однако, доселе не удавалось ответить, то теперь, вспомнив об этом, я решил, что, насколько возможно, должен исполнить порученное мне при содействии твоих священных молитв; хотя кое-что о сем предмете я, кажется, достаточно высказал в другом месте.

Итак, всякое искусственное[433] изображение (τεχνητή г/κών) является подобием (ομοιωσις) того предмета, с которого оно сделано, и по подражанию показывает очертание первообраза (τον χαρακτήρα του αρχετύπου) [Col. 501], как говорит искусный в божественных вещах Дионисий: «Истина – в подобии, первообраз – в образе; каждое из двух – в каждом из двух, кроме различия сущности»[434]. Итак, поклоняющийся изображению поклоняется тому, кого (165) верно представляет изображение. Ибо не сущности изображения он поклоняется, но начертанному на нем, и в отношении тождества поклонения изображение неотделимо от первообраза, ибо в отношении подобия изображение тождественно первообразу (ταύτον γάρ ή εικών τώ αρχετΰπω τη ομοιώσει). Поэтому и Василий Великий говорит, что «царем называется и изображение царя, хотя, однако, не два царя, ибо ни сила не рассекается, ни слава не разделяется. Ибо как правящее нами господство – одно и власть – одна, так и воссылаемое нами славословие одно, а не многие, потому что чествование образа переходит к первообразу»[435]. Если же оно переходит к первообразу, то не разное, но одно и то же и поклонение, как один и тот же первообраз, которому воздается поклонение и в образе. Но одно дело – природный образ (φυσική εικών), и другое – подражательный (μιμητική). Одно, по сравнению с причиной, имеет не природное различие, но ипостасное (ου φυσικήν διαφοράνί, αλλ’ υποστατικήν), как Сын по отношению к Отцу, ибо одна Ипостась Сына и другая – Отца (природа же очевидно одна). Другое же, напротив, имеет различие природное, но не ипостасное (φυσικήν διαφοράν, άλλ ουχ υποστατικήν), как образ Христа по отношению к Самому Христу. Одна природа у вещества иконы, и другие[436] – у Христа; Ипостась же не иная, но одна и та же – Христа, хотя бы Она и была начертана на иконе, как тот же божественный Василий говорит: «Что там образ по воспроизведению, то здесь Сын по природе; и как в произведениях искусства является подобие в отношении наружного вида, так в Божественной и несложной природе – единство, вследствие общности божества»[437].

Заметь различие: в природном образе и причине, то есть в Сыне и Отце, как одна природа, так одно и поклонение вследствие тождества природы, а не Ипостаси (так как мы исповедуем одну природу Святой Троицы, то исповедуем, что Ей принадлежит и одно поклонение и славословие; но Лица – три: Отца, и Сына, и Святого Духа). Относительно же первообраза и подражательного образа, то есть Христа и иконы Христа, ибо здесь одна Ипостась Христа, (166) бывает одно и поклонение – по причине тождественности единой Ипостаси, хотя природы Христа и иконы различны. Если же мы скажем, что одно поклонение образу и первообразу бывает как по причине тождества Ипостаси, так и по причине тождества природы, и не признаем различия образа и изображаемого, но признаем как одну Ипостась, так и одну природу иконы Христа и Самого Христа, – то впадем в эллинское многобожие, обоготворяя всякое вещество, употребляемое для начертания образа Христа. И этим мы откроем уста иконоборцам, давая им повод обвинять нас в том, что, поклоняясь Единому Богу в Трех Ипостасях, мы поклоняемся многим богам и почитаем их. Если же кто-либо скажет, что ни по тождеству [Col. 504] Ипостаси, ни по тождеству природы поклонение, воздаваемое изображению, не относится к первообразу, то, очевидно, тем самым он рассечет силу и отделит славу первообраза от изображения и, таким образом, поклоняясь иконе Христа, явно будет идолопоклонствовать, вводя не одно, но два поклонения. Это и стараются доказать иконоборцы. Но, естественно, на этом основании отрицая то, что Христос описуем по плоти, они изобличаются в нечестии подобно тем, которые учат, что Бог обитал на земле с людьми призрачно и в воображении.

Но пусть нечестие тех и других одинаково будет низвергнуто в свойственную им тьму. Истинная же вера христиан – это уже было сказано – как во Святой Троице исповедует одно поклонение по причине общности Божества, так и по отношению к изображению Христа признает одно и то же поклонение по причине тождества Ипостаси Христа. Ибо поклонение воздается одной и той же Ипостаси, хотя бы оно и было начертано, в противном же случае, – если бы изображение в отношении воздаваемой чести было отделено и оторвано от первообраза, – это был бы не образ, но некоторый предмет, существующий самостоятельно (ιδιοϋπόστατόν τι πραγμα). Наконец, и в поклонении иконе Христа – одно поклонение и славословие усердно прославляемой и Блаженной Троице.

Поклонение и служение.

(167) Может быть, кто-нибудь скажет: так как поклоненние (προσκύνησις) есть служение (λατρεία)[438], то, следовательно, иконе Христа приносится служение вместе со Святой Троицей. Но таковой представляется не знающим различия в поклонении. Мы поклоняемся (προσκυνοΰμεν) святым, но не приносим им служения (λατρεύομεν) [подобающего Богу]; и хотя признаем их нашими вождями в законе Божием, но божеского служения им не воздается. Кроме того, пусть таковой знает, что поклонение воздается не веществу изображения, ибо это нам чуждо и есть дело служащих твари вместо Творца (Рим. 1:25); но когда в изображении Христа поклонение воздается Христу, то вещество изображения остается совершенно не участвующим в поклонении, воздаваемом изображенному на нем Христу ради того подобия, которое принадлежит Ипостаси Христа и которое мыслится отдельно от вещества, хотя и в нем бывает видимо. Это, мне кажется, похоже на отражение в зеркале, так как и здесь лицо смотрящего как бы начертывается в зеркале, но подобие остается вне вещества. И если бы кто-то захотел поцеловать свое изображение в зеркале, то поцеловал бы не вещество, ибо не ради него и стоит перед зеркалом, но – отображенное в нем подобие себя самого, поэтому он и прильнул к веществу. Конечно, если он удалится от зеркала, то вместе с ним отступит и образ, как не имеющий ничего общего с веществом зеркала. Таким же образом следует рассуждать и относительно вещества изображения: если уничтожено подобие, которое было на нем видимо и к которому относилось поклонение, то вещество остается без почитания, как не имеющее с подобием ничего общего.

Еще пример – оттиск перстня, на котором начертано изображение царя, на воске, на смоле и на глине. Печать, конечно, будет одна и та же, неизменная на всех веществах, вещества же друг от друга отличаются. Печать и не может не остаться неизменною на различных веществах как не имеющая ничего общего с материалами, но, отделенная от них мыслью, она остается на перстне. Таким же образом и подобие Христа: на каком бы веществе [Col. 505] ни было начертано, (168) не имеет ничего общего с этим веществом, оставаясь в Ипостаси Христа, Которой оно принадлежит. Говоря кратко, Божеское почитание принадлежит не иконе Христа, но Христу, Которому в ней воздается поклонение; и поклоняться ей должно ради тождества Лица Христа, несмотря на отличие сущности иконы.

Таким образом, очевидно, почитание иконы Христа основывается на учении святых oтцов. Если почитание иконы уничтожается, вместе с тем уничтожается и Домостроительство Христа; и если поклонение не воздается иконе, точно так же уничтожается и поклонение Христу. И поэтому, святой отец, должно со страхом и благоговением приступать к иконе и поклоняться ей, так как поклонение переходит ко Христу, и должно веровать, что в ней обитает Божественная благодать и что приступающим к ней с верою она сообщает освящение. Ибо как в образе Животворящего Креста, так и в иконе Всесвятой Богородицы и всех святых всякое освящающее почитание икон через посредство изображенных на них первообразов восходит к Богу. И поэтому одно и только одно Божеское поклонение воздается Святой и Единосущной Троице, ради Которой бывает различное поклонение и другим и к Которой относятся все другие поклонения. Если же, по неведению, я сделал ошибку: сказал или менее того, что следовало, или же более, – то ты, как добрый отец, удостой одно исправить, другое восполнить, а иное и уничтожить, молясь, и усиленно молясь, о моем смирении, чтобы я и мыслил правильно, и говорил без преткновения, и поступал, не заслуживая порицания.


58. К cвятым отцам моим и исповедникам Христовым Иоанну, Михаилу и Василию (II, 83)[439]

[Col. 1325] (169) И ныне я признал за благо написать письмо отцам моим и написать всем вместе, как удостоенным одинаковой добродетели и одинакового образа мыслей или, лучше, исповедания Христова. Так как по благоволению благого Бога нашего и мы, грешные, освобождены из заключения под стражей покровительством доброго императора, то как бы некоторый дар приношу вам это письмо, радуясь и сорадуясь вашему отцовству и, так сказать, победе о Христе. Подлинно, вы, дивные, победили лукавого (ср. 1 Ин. 2:13) и внутренне – борьбою с помыслами, и внешне – божественным терпением, не преклонив колена пред служителем его, драконом. Ибо его помощником, без сомнения, был Лев, злейший слуга его, оскорбитель иконы Христовой и убийца святых. Они, согласившись друг с другом, оба заключили между собою договор – истребить имя Христово посредством уничтожения божественного и почитаемого поклонением образа Его. Ибо еще не пришло время Второго Божественного Пришествия, чтобы совершенно открыто отвергать Христа.

Но благословен Бог, Который и гонителя поразил смертью жестокой и достойной отступничества его, ибо надлежало рассекшему Тело Христово, будучи рассеченным мечом, лишиться жизни[440], и вас сделал венценосцами и сохранил во славу Своей Церкви – наставников добродетели, утверждение веры, опору истины, примеры мужества, действительных учителей, истинных монахов, образы блаженных и древних святых, которые, оказавшись мужественными в подобных обстоятельствах, украсились нетленным венцом правды и ликуют вечно.

Таковы вы, и хвала ваша выше моего ничтожного языка, воспевающего лишь столько, сколько нужно, чтобы исполнить [требование] времени, (170) и удовлетворить своему желанию, и воспламенить дух к непрестанному молению Бога, чтобы Он даровал нам совершенное благо мира. Ибо видите, почтенные, как дела еще колеблются. Но Он силен явить за началом и конец счастливый.

Не откажитесь молиться о нашем смирении, приснопочитаемые.


59. К игумении гординской (II, 93) <285>[441]

[Col. 1345] <p. 235> Возлюбленный брат наш Антоний[442] потребовал у нас настоящее письмо, утверждая, что мы давно обещали сделать это. Поэтому и ради посланных вами вот и я беседую с вами и приветствую вас как матерей, как сестер в Господе, помня ваше радушие и подвиг любви, которую вы явили во имя Его, избегнув общения с еретиками и сохранив себя неврежденными от мира.

Увещание к монахиням.

Будьте же внимательны и впредь, святые, так как нечестие еще угрожает. Сохраняйте залог веры неприкосновенным <p. 236> и, если бы должно было умереть, скорее с радостью предайте самих себя, чем сделаться общниками ложного учения иноверных. Призываю же вас свято проводить остальную жизнь, чтобы вам не воспламеняться рабской страстью, но девством, которым Христос уневестил вас Себе, освящать сердца и тела, избегая лицезрения мужчин, насколько это возможно. Ибо от этого созерцания огонь воспламеняется и грех возбуждается. Игумения пусть будет как игумения, образ благочестия предлагая. Ученицы пусть будут как ученицы, имея одно сердце, одну волю, не споря, не пустословя, <p. 237> не приобретая ничего в собственность, но внимательно слушая наставницу, соблюдая в законе Господнем то, что повелено ею. Если же ученицам это приличествует, то тем более игумении, для которой насколько велика награда за предстоятельство, настолько и велика опасность впасть в грех. Эти слова «мое» и «твое» да уйдут из киновии, как (171) причина тысячи войн. Своеволие в мыслях и делах да будет изгнано, как разрушение надлежащего порядка. Пусть не будет словопрений и шума, как недостойных монахов. Но что есть молчаливое, что есть молитвенное, что есть хвалебная песнь, что есть трудолюбивое, это делайте. И Бог мира и любви да будет с вами (ср. 2 Кор. 3:11).

Молитесь обо мне, грешном, чтобы и я был спасен[443]. Благодать Господа нашего Иисуса Христа со всеми вами. Аминь.


60. К игумену Василию (II, 95) <286>

[Col. 1348] В том, что написал ты, почтеннейший брат, ты выразил свое довольство епитимией и готовность к исправлению, как объяснил мне не только письмоносец, но еще прежде него почтеннейший брат наш Петр[444], любимый и тобою; этому возрадовался я, смиренный, и возблагодарил. Подлинно, не маловажно и не недостойно внимания то, что мы допустили, почтеннейший, приняв участие в отречении от иконы Христовой[445], а, напротив, весьма преступное дело и очевидно соединенное с отречением от веры, ибо отвержение образа восходит к первообразу[446]; и к этому отречению от Христа причастны все, как-нибудь имевшие в том общение. Так как ты еще изъяснил, что ты, по страху перед гонителем, дозволил истребить иконы, то это – тягчайшее беззаконие; если же ты, как говоришь, и подписал, то и это всецелый грех и отречение.

Отвержение образа восходит к первообразу.

Что же нужно делать, что не можешь перенести немногого остающегося, ссылаясь на болезнь и соглашаясь лучше принять то и то? Тесно мне отовсюду – и от братолюбия, если так оставлю, и (172) от величия греха, если уменьшу врачевство. Впрочем, побуждаясь более любовью, со страхом и трепетом определяю следующее: в течение еще одного года воздержись, брат, от причащения Святых Таин за оба прегрешения, то есть за ниспровержение святых икон и за нечестивую подпись (ибо и то подпись, хотя бы ты принужден был начертить только знак креста), совершая те же молитвы и коленопреклонения, если не будет болезни. Но так как эта епитимия очень мала, то прибавлением достаточной милостыни <p. 237> сделай надлежащее вознаграждение, а какой именно – это объяснит брат Евсевий[447], которому вместе с другими двумя братиями по твоей просьбе я позволил идти туда ради икономии, для того, чтобы успокоить тех, которые уловлены здесь и там, равно и для того, чтобы ты имел доброе утешение для души не только в том монастыре, где ты сидишь, но и в каком-либо диком месте.

Остерегайся, возлюбленный, вперед, как ты обещал, чтобы никогда более не пал и не предстал пред очи Антония. Но будь готов выйти не только из монастыря, но и из тела ради любви ко Христу.


61. К игумену Григорию (II, 103)[448]

Мы по обещанию уже писали тебе, как нашему сыну, чтобы ты пас тамошнюю паству с благоразумием, по заповеди Господней, не оставляя без внимания ничего, относящегося к пользе братий. Ибо если тот, кому вверены бессловесные овцы, не предается сну, а бодрствует, не бывает беспечным, а заботится день и ночь, чтобы какая-нибудь из них не была похищена дикими зверями или не исхудала, также остерегается воров и разбойников, отгоняет зверей, разговаривает со своими животными и, идя впереди них, старается доставить им корм, отдых при воде (173) и под тенью и прочее, [это то] что относится к пастушескому посоху, то как и сколько нужно трудиться тому, кому вверено попечение о душах, которых кровь, если она была сколько-нибудь чистой, взыщется от рук его, как написано (Иез. 3:18)?[449]

Будь же внимателен, чадо, бодрствуя над паствою; врачуй немощных, обращай заблудших, увещевай, вразумляй, напоминай о Царстве, обещанном живущим свято, и, напротив, о бесконечном осуждении живущим порочно, да и себя таким образом спасешь, и слушающих тебя (1 Тим. 4:16). Кто любит, тот тщательно воспитывает, а кто ненавидит, тот допускает безразличие [по отношению] к подвластным[450]. Также и вы, братия и чада в Господе, будьте как овцы, с любовью исполняя заповеди Его и проводя жизнь по-монашески, а не по-мирски: пусть будет у всех одна воля, одно сердце, одна душа[451], пусть не будет моего и твоего, но всё общим, всё чистым при помощи исповеди. А если не будет так, то вы и мирское потеряли и, как монахи неистинные, будете осуждены Судом праведным.

По любви мы напомнили об этом. Будьте же здоровы и благоугождайте Богу, молясь и о нас, грешных, чтобы нам и исполнять то, чему учим, во Христе Иисусе, Господе нашем, Которому слава. Аминь.


62. К монахиням Ирине и Евфросинии (II, 104)[452]

При отправлении брата и помощника эконома [Col. 1361] мы признали благовременным начертать краткое письмо вам, сестрам в Господе. И мы спрашиваем, как здравствует ваша святая двоица и все сестры? Видите, как мы, по своей преданности Богу, спрашиваем и беседуем с вами, а не с другими сестрами, и справедливо, ибо где вера, там и (174) любовь, влекущая и влекомая Духом Святым, а где это, там и попечение о теле. Поэтому мы, недостойные, пишем, увещевая от лица Христова держаться доброго исповедания, которое мы все исповедали пред лицем Бога и избранных Ангелов, жить в Господе, отринув плотское мудрование, то есть расторгнув узы пристрастия к здешнему веку, и пребывать с Богом, Которого мы возлюбили, Которому уневестились, с Которым и будем всегда. Всегда, сестры, будем жить Им[453], будем любить Его – Истинную Любовь, недоступный Предмет желаний, единого Владыку неба и земли, Которого любовь к людям такова, что Он Сам принял образ раба (Флп. 2:7), чтобы избавить нас от тления и сделать богами (ΰεούς απεργάσασΰαι). Какое великое обетование! Какая чрезвычайная встреча на небесах! Там праведники воссияют, как солнце (Мф. 13:43); там украшенные девством сочетаются с нетленным Женихом; там подвизавшиеся в подчинении и послушании будут вечно ликовать, как начальницы Христовы, а поступающие противно тому, без сомнения, подвергнутся противному.

Избравшие добродетель – боги и Божии.

Итак, крестоносные сестры, будем остерегаться, чтобы нам вместо жизни и беспредельной радости не навлечь на себя наказание и вечный огонь небрежностью и плотским растлением, непослушанием и жизнью, преданной страстям; добродетель от Бога и божественна, а порок от сатаны и [есть сам] сатана. Избравшие первую суть боги и Божии, а избравшие второй суть бесы и принадлежат сатане. Так и теперь мы приветствуем вас. Да не окажусь я для вас тягостным, как говорящий тяжкое, но скорее приятным, как увещающий от лица Божия. Это слово [обращено] не к госпожам (они учительницы других), а к общине сестер, которую да сохранит Бог еще и еще в здравии и благополучии, к похвале и мне, как увещателю, в день Христов (ср. Флп. 1:10), Которому слава вовеки! Аминь.


63. К монахам Аволию и Иоанну (II, 198)[454]

[Col. 1598] (175) Получив приветствие от вас, святых, чрез Исаию[455], боголюбезнейшего епископа и духовного отца, я не только узнал, кто такая ваша преподобная и отеческая двоица, но и получил побуждение начертать вам это побуждающее к жалости письмо. Мы, хотя и смиренны и грешны, но желаем воспламенить в вас любовь, которой нет ничего драгоценнее. С другой стороны, и желая оказать послушание, мы приступили к написанию письма. Благодарим Бога, что и вы, святые отцы, остались непоколебимыми в буре иконоборческой ереси, не увлекшись в душепагубное общение с нею, но бегством достигнув богоблаженного[456] венца гонения, поистине достойного вашей добродетели и явившего прежде совершенные вами аскетические подвиги. Ибо при этих случаях всякий представляет доказательство прежней жизни, хороша ли она или нет. Украсившись святостью, вы облеклись и в исповедание Христово, сделавшись прекрасными со всех сторон. Ибо исповедание Христа, отцы, – борьба за святую икону Его; и наоборот, отрицается Христа отвергающий ее, потому что, говорит Василий Великий, «чествование образа восходит к первообразу»[457], и одно в другом созерцается и почитается поклонением, хотя Лев, соименный зверю и служитель сатаны, [Col. 1600] подражая нечестию прежде жившего Константина, неистово бесновался против Христа, святой Матери Его и всех святых; память его да погибнет с шумом вечного проклятия (Пс. 9:7, 8). Вы же да сохранитесь столпами и опорою для Церкви Божией, защитниками и ходатаями пред Благим Богом о нас, смиренных, (176) чтобы нам, имея веру, действующую любовью (ср. Гал. 5:6), спастись от лукавого.

Нет ничего драгоценнее любви.

Как мы, исполняя дело любви, написали вам письмо, так и от вас желали бы получить написанное слово, чтобы нам более узнать друг друга и продолжать как бы видеть [вас] и [вами] быть видимыми через письменное общение[458] во Христе Иисусе, Господе нашем, Которого икона есть спасение мира вопреки идольскому заблуждению.


64. К братству, находящемуся при духовном сыне Григории (II, 156)[459]

Вера и любовь.

Братия и отцы! Получив приглашение от отца вашего, как отец его и ваш чрез него, сказать вам полезное ко спасению, я, смиренный, убедился, что это справедливо, и начинаю речь так: [Col. 1488] наше спасение, возлюбленные чада, состоит в том, чтобы правильно веровать в Святую Троицу и совершать дела, засвидетельствованные святыми заповедями Божиими. Ибо во Христе Иисусе, как говорит апостол, не имеет силы ни обрезание, ни необрезание, но вера, действующая любовью (Гал. 5:6). Понятие о вере относится к учению о Православии, а понятие о любви – к учению о доброделании.

Описуемость и неописуемость Христа.

Итак, мы веруем в Отца и Сына и Святаго Духа, которые суть три Лица, одно естество, одна сила, одно начальное царство над всем, поклоняемое в одном как естестве, так и воле и действии, державе и славе. Веруем, что один из Святой Троицы, Сын и Слово Бога и Отца, по высочайшей благости, уничижив Себя Самого, принял образ раба и явился в нашем подобии (Флп. 2:7). Это и значит то, о чем говорит Богослов: И Слово стало плотью (Ин. 1:14) и о чем говорит великий апостол: Бог явился во плоти (1 Тим. 3:16). Он, один и тот же в двух естествах, есть совершенный Бог и совершенный человек, и в том (177) и в другом совершенстве не имеет недостатка ни в каком свойстве, но имеет всё отеческое по божеству и всё материнское по человечеству, как Сын истинный. Как по Отцу Он неописуем, так по Матери описуем, то есть может быть изображаем на иконе, подобно Матери. Поэтому иконоборцы, которых касается этот догмат, не исповедуя Его описуемым, несомненно оказываются не исповедующими Его истинным Сыном Матери. Ибо как рожденное будет родным, а не совершенно чуждым, если оно не будет подобно родившей во всех физических свойствах? Как по описуемости Он не имеет никакого общения с Отцом, но с Матерью, так по неописуемости, обратно, у Него общение с Родителем, а не с Родительницею. Таково правое учение истины, такова вера апостольская: исповедовать описуемым Христа во плоти. Так и Василий Великий говорит: «Да будет изображен на картине и подвигоположник в сражениях Христос»[460]. Начертанную икону надобно почитать, так как на ней почитается поклонением Христос. Золотой Златоуст взывает, что он видел Ангела на иконе[461]. Если же бестелесное существо изображается на иконе, то не тем ли более воплотившееся Слово? Если он взирал, то, конечно, и поклонялся Ангелу на иконе, равно как и Христу. Ибо удостоиться видеть на иконе то же, что и поклоняться, так как «чествование образа восходит к первообразу»[462], как говорит опять божественный[463] Василий. Поэтому Христа отрицают те, кто оскорбляют икону Его и, отвергая ее, отвергают Его, хотя они и говорят, что исповедуют Христа; ибо и бесы исповедуют Бога, как говорит [Писание] (Иак. 2:19; Тит. 1:16), но делами отрицаются.

Велико нечестие и велико исповедание.

Итак, братия, велико нечестие их и велико исповедание наше, нисколько не ниже исповедания древних мучеников. Стойте же, [Col. 1489] сильные[464], мужественно, отнюдь не колеблясь относительно того, истинность чего достоверно известна, но принимая на себя подвиги за эту веру до крови, если обстоятельства потребуют [этого]. (178) Отсюда происходит и светлая жизнь, как солнце от солнца, ибо одно свидетельствует о другом, как объяснил брат Господень (Иак. 2:18). Любите Бога всеми тремя способностями, как заповедь повелевает (Мф. 22:37). Любите и самих себя, как членов Христовых (1 Кор. 6:15), ибо по тому, говорит Господь, узнают все, что вы Мои ученики, если будете иметь любовь между собою (Ин. 13:35). Имейте доверие к игумену вашему: никто пусть не будет скрытен пред ним, ибо такой питает в себе змия. Никто пусть не будет тепло[хладным] по вере, ибо такой не причастен горению[465] Святаго Духа. Никто пусть не приобретает имущества тайно, ибо такой подобен вору Иуде (см. Ин. 12:6). Никто пусть не будет упорен в своих мнениях, ибо такой не монах. Никто пусть не будет дерзок на словах, ибо такой бывает виновником погибели. Никто пусть не вкушает пищи тайно, ибо такой подобен рабу. Каждый пусть будет ни в чем не полагающим претыкания, чтобы не было порицаемо служение, как взывает апостол, но во всем являющим себя, как служители Божии, в великом терпении, в бедствиях, в тесных обстоятельствах и в прочем, что исчислил он, совершая [описание] истинного христианина (2 Кор. 6:3–4). Если же таков должен быть подчиненный, то что и сколько требуется от игумена, который должен быть добрым примером для тех, кого он учит?

Наставления монахам.

Велик подвиг, но беспредельна и награда, Царство Небесное, которого да сподобимся мы, и начальствующие, и подчиненные, живя свято во Христе Иисусе, Господе нашем, Которому слава и держава вместе с Отцом и Святым Духом, ныне и присно и во веки веков. Аминь.


65. К девственницам принцевым (II, 125)[466]

Вчера, увидев вас, сестер в Господе, я не мог побеседовать с вами, сколько следовало, так как нужно было спешить по причине болезни боголюбезнейшего архиепископа[467], (179) а теперь я признал за благо письмом восполнить недостающее. Я видел ваше сестричество, каково оно и сколь велико, как оно умножилось числом и отличается благоразумием, и прославил Благого Бога нашего, Который собрал вас воедино в таком множестве, чтобы при крестоносной жизни служить Ему в святости и правде. Кого же мне хвалить больше – игумению или вас, следующих и подчиняющихся ей? Та и другие полны одобрений, похвал и почестей не только за единение в духовной жизни, но и за то, что при строгой жизни и воздержании, как узнал я, вы сохраняете и взаимную услужливость, и всякое служение.

Благословенны вы в Господе; блаженна община ваша, достохвальна жизнь [Col. 1408] ваша; все вы – невесты Христовы, каждая девственница, скажу словами Песни Песней, вертоград заключен, источник запечатлен (Песн. 4:12), роза благоухания Божьего, лилия нетления. О, прекрасный рай! О, боголюбезный луг! Христос посреди вас, Который есть Древо жизни (Быт. 2:9).

Древо смертоносное – наслаждение.

Но так как для искушения и испытания добродетели есть и запрещенное дерево (Быт. 2:9, 17), которое прекрасно для зрения, но не таково на самом деле, каким кажется, а горько и смертоносно по вкушении его (что же оно такое, как не наслаждение[468], которым прельстилась праматерь Ева?), то напоминаем и увещеваем вас никогда не касаться смертоносного плода его, но причащаться заповеди, этого прекрасного и действительно истинного плода, с послушанием и смиренномудрием, с любовью друг к другу и незлобием, с нестяжательностью и творя мир. Ибо при такой жизни вы можете прославить Бога в теле вашем и в духе, как взывает святой апостол (1 Кор. 6:20); таким образом вы еще более умножитесь, таким образом и здесь наречетесь именем святости, и в будущем веке прославитесь вместе с Ним, ибо написано: если только с Ним страдаем, чтобы с Ним и прославиться (Рим. 8:17). И что, наконец, прекраснее вас? Что почтеннее, как называться дочерьми Божиими, жертвами священными, храмами девства?

Если же это так, то радуйтесь, сестры в Господе, радуйтесь, ненавидящие радость мира, ненавидящие пристрастия к своим по плоти, (180) ненавидящие наследство земное, ненавидящие всё вожделенное в мире, ибо ваша жизнь – на небесах (ср. Флп. 3:20), и наследство – Царство Небесное, и жених – Сам Христос, призвавший вас следовать за Ним и имеющий ввести вас чрез совершенство в небесный брачный чертог вместе с мудрыми девами (Мф. 25:1-13).

Об этом [говорю] в немногих словах, чтобы вы знали, что мы почитаем вас как сестер во Святом Духе и желаем вам всего лучшего.


66. К девственнице Марии (II, 128)[469]

Так как мы один и другой раз получили письма от твоего почтения, то признали за нужное приветствовать досточтимость твою не одним только приветствием, но и письмом, и не столько по поводу твоих писем, сколько из уважения к тебе. Ибо мы узнали, что ты решилась избрать девственную жизнь, чтобы служить Господу в преподобии и правде. Подлинно, что лучше девства? Его забота – как угодить Господу (1 Кор. 7:34), как получить будущие блага, как убежать от разнообразных козней диавола; а замужняя, напротив, – как угодить мужу (1 Кор. 7:34), как благоустроить дела мирские, обуревается горькими волнами жизни, заботясь о детях, о рабах и рабынях, особенно же об угождении мужу, не имея возможности преодолевать козни мира и на крыльях ума возноситься к Господу.

Бедствия брака в сравнении с девством.

Итак, ты, прекраснейшая из жен, поистине блаженна и преблаженна, что избрала благую часть, подобно приснопамятной Марии, как бы села у ног Иисуса и в спокойной жизни слушая слово Его (Лк. 10:39–42). Ты освятила себя, принеся свою жизнь в дар Богу; ты облагородила кровь свою (181) во Святом Духе, представив собою прекрасный пример. И находящиеся под игом какую приобретут пользу, если и они не ощутят и не найдут ли Бога, сколько возможно (Деян. 17:27)? Не все ли супружества расторгаются смертью? Не проходят ли красоты здешней жизни, как сновидения? А сколько бедствий сопряжено с браком! Одни бездетны, другие имеют дурных детей; бедность и богатство – та мучит и как бы расплавляет, а это перебрасывается, подобно игральным костям, от одного к другому; брачные чертоги воздвигаются и с плачем разрушаются; плач и рыдание, непрерывные несчастья, которыми наполнена жизнь и которых примеры перед глазами.

Ты же, прекрасная дева, избегла всего этого, одинокой обитая в доме и соблюдая себя в девстве, как благоуханная роза, для Господа, хотя, конечно, имея и скорби от врагов видимых и невидимых. Ибо где жертва Богу, там и разбойник притаился, чтобы похитить и ограбить святыню. Но мужайся в Господе, на Которого ты уповаешь, для Которого ты переносишь труды; Он Сам – хранитель твоей жизни, покровитель [Col. 1416] и помощник в скорбях; Он доведет до конца твое течение и сделает тебя достойною Небесного Царства Своего.

Это высказано тебе нами, грешными, чтобы ты знала, что ты, раба Господня, имеешь и в нас, усердных служителях Господних, братий твоих по духу и сослужителей по природе, молящихся о твоей досточтимости.


67. К братству кизарскому (II, 130)[470]

Весть о кончине духовного отца нашего и вашего, возлюбленные братия, поразила нашу душу, как и следовало, и ввергла в тяжкую скорбь не об умершем – блажен он, окончивший блаженную жизнь, истинный монах (182) и до старости доблестно подвизавшийся, и, главное, с сохраненною среди гонений и бедствий за добро православною верою отшедший отсюда и как бы увенчанный венцом правды за исповедание Христово, – но о нас или, лучше, о вас самих, оставшихся подобно стаду, находящемуся в беспомощном состоянии после переселения доброго пастыря. Подлинно, к сожалению и сокрушению сердца располагает воспоминание об этом предстоятеле, приводящее на мысль место и образ его управления в Господе, как он иного падающего увещевал, другого же, дерзко поступающего, наказывал; иного, непокорного, убеждал, другого, ленивого, пробуждал, с кротостью и смирением делая [это] по примеру Самого Владыки, сказавшего: научитесь от Меня, ибо Я кроток и смирен сердцем (Мф. 11:29), и вообще всё, чем [Col. 1421] он отличался среди вас, как звезда утренняя; особенно и от долговременной привычки разлука с отцом обыкновенно весьма тяготит душу.

Но что нам делать, братия, пред законом Божиим, который так повелевает: земля еси и в землю отыдеши (Быт. 3:19)? Лучше сказать, эта разлука есть переселение к Господу. Ему повелено было переселиться, он и вышел из тела, отделился от вас и приложился к отцам своим (Деян. 13:36), оставив вам в своей жизни прекрасный пример добродетели в подражание. Что же затем еще нужно? Прийти в самих себя и утешать друг друга в Духе Святом; и так как он оставил вам настоятелем господина Антония, то по тем же правилам и по тем же стопам благочестия начать вам жить, соблюдая веру, с готовностью злострадать за нее, если будет нужно, даже до смерти среди нынешнего гонения и отнюдь не изменять истине; также всеми силами стараться иметь любовь между собою и послушание настоятелю. Это служит к вашему спасению; это – хвала и для того блаженного в день Христов (Флп. 1:10); это превожделенно и для нас, друзей и братьев ваших. Ибо, шествуя таким прекрасным образом, вы будете иметь и нас последователями вашими, сколько возможно, в делах Господних, почтеннейшие братия.


68. К Ефрему и Агафону и прочим чадам (II, 133)

(183) Скончался блаженный Лаврентий. Для него смерть есть покой, ибо может ли не так быть для доброго мужа, отшедшего от подвижнических трудов жизни или, лучше, от гонения за правду переселившегося к Господу? Его добродетелей свидетели многие. А для вас, почтеннейшие братия, и для нас, смиренных, это событие прискорбно, так как мы лишились доблестного монаха, достопочтенного брата, стоявшего во главе духовного руководства. Впрочем, эта скорбь изменяется у нас обоих в радость, потому что избранник Божий взят от нас по повелению Благого Бога в преподобии и правде. Поэтому и я, смиренный, радуюсь и сорадуюсь вам, что мы проводили к Богу такой сосуд, ибо Лаврентий поистине стал сосудом избранным (Деян. 9:15) – сначала через неложное отречение [от мира] и послушание, потом через ревность и преуспеяние в добродетелях, почему он и удостоился священства и получил достоинство наблюдения над многими братьями и достолюбезно пас их, быв полезен для паствы, живя поистине для Бога и для игумена, а не для мира и дел мирских; [известны] и его ссылки ради Господа и гонения, и прежде и после; его и ноги красны, скажу словами Писания (Ис. 52:7), так как он ходил туда и сюда и возвещал братиям спасительные обетования; миро – духовный поток его, священная роса – добродетельное подвижничество его; он, взятый среди этого самого настоящего гонения, что иное получил от Господа, как не блаженство? Так, он ныне на небе в обществе равночестных ему, а мы еще стоим на поприще и находимся под страхом изменения, ибо не бывает совершенного блаженства для человека прежде окончания жизни, по неизвестности исхода (ср. Сир. 11:28).

Поэтому увещеваю вас, братия, бодрствовать и трезвиться, мужаться и укрепляться в предстоящем подвиге духовного и чувственного (184) гонения. Ибо живущий по воле Божией всегда бывает гоним (ср. 2 Тим. 3:12) невидимым гонителем для увлечения ко греху; будем избегать его, мужественные воины Христовы. Как же избегать? Находясь под крепкою рукою Божией, посредством благоугождения Ему во всем. А это будет тогда, когда вы станете жить не по своему произволу, а общежительно, именно – имея своим настоятелем брата Ефрема, как и тот оставил, и мы соизволяем, и время и обстоятельства требуют. Пусть будет у вас всё общим, «мое» и «твое» пусть будет изгнано; пусть оказывается любовь, [Col. 1429] пусть соблюдается послушание; и, если это знаете, говорит Господь, блаженны вы, когда исполняете (Ин. 13:17).


69. К монаху Прокопию (II, 137)[471]

Пишу к твоему почтению теперь, когда встретил доставителя письма моего и твоего, который и побуждал меня к тому, так как и твое благочестие желает этого и любит. Радуйся же, человек Божий, радуйся, прекраснейший из друзей и притом старых; радуйся, знаменитый благочестием и славный ведением. Где ты, зачем некогда оставил нас, скрыв почтенное лице свое на столь долгое время? Почему ты заключился дома, не выходишь и не являешься между людьми? И, в-третьих, скажу смелее или любезнее (ибо любви свойственно не уклоняться от напоминаний, полезных для любимого): зачем ты так поступаешь, ты, который удалился от мира чрез принятие монашеского совершенства и опять возвратился домой, расторг узы пристрастия, ибо это [означает] отречение от мира, и опять связал себя сожительством с госпожою супругою и богохранимыми детьми? И что еще страннее: остригся (185) по обыкновению живущих в уединении и принял посвящение чрез Божественное тайнодействие и опять отпустил волосы по примеру живущих в пустыне. Каждый, говорит апостол, оставайся в том звании, в котором призван (1 Кор. 7:20). И еще в другом месте: не подавайте соблазна ни Иудеям, ни Еллинам, ни Церкви Божией (1 Кор. 10:32). И еще в ином месте он говорит о самом себе: не буду есть мяса вовек, чтобы не соблазнить брата моего (1 Кор. 8:13). Каждый дает о себе знать собственным видом: воин – тем, что носит меч, гражданин – тем, что носит плащ. Вообще почти каждый из облеченных властью или занимающихся искусствами или ремеслами носит приличествующую ему одежду: так, врач не возьмет пастушеского посоха, а пастух не возьмет в руку врачебного орудия. Если же так бывает в этих делах, то тем более в духовных и величайших никто не должен ни жить, ни являться несвойственно своему состоянию, чтобы ему не подвергнуться определенному от Господа осуждению, как соблазнителю мира, чего постараемся избегнуть, возлюбленный, особенно мы, отличающиеся от других и ведением, и саном. Ибо суд жесточайший преимущим бывает, малый же достоин есть милости, как [Col. 1440] написано (Прем. 6:5–6). Также и Господь сказал: кому много вверено, с того больше взыщут (Лк. 12:48).

Итак, увещеваю: [будем остерегаться], чтобы нам, которые должны быть светом для находящихся во мраке, не сделаться противным тому и чтобы нам, которые обязаны осолять, по Евангелию (Мф. 5:13), не обуять[472] по нерадению. Все должно быть благопристойно и чинно, взывает апостол (1 Кор. 14:40), всё на пользу ближнего, а не ко вреду. И в делах, дозволенных нам, если может произойти соблазн, и Василий Великий этого требует, и весь вообще Ветхий и Новый Завет повелевает: каждому оставаться в собственных пределах и обычаях. Не подумай, господин, что я обращаюсь к тебе с высокомерием – нет, с великой любовью и заботливостью, относя твои дела к себе самому, по союзу любви, и желая спасения почтенной душе твоей так же, как самому себе; если же в словах моих есть что-нибудь непристойное, то ты своим словом научи мое смирение и убеди, что ты поступаешь надлежащим образом в том, что подверглось укоризне как непристойное.


70. К диакону Феодору (II, 170)[473]

(186) По требованию любви твоей приступаю к опровержению [Col. 1536] еретических возражений, и если опровергну их хорошо, то и ты приложи печать к словам моим, а если нет, то сам объясни рассудительнее. Но так как невозможно хорошо опровергнуть мысль[474] еретиков, если не будет изложено самое предложение их, то пусть наперед будет оно представлено, а потом – православное разрешение[475].

Возражение еретика

Исповедуя одну природу Бога Слова воплощенную[476], вы называете Христа одною цельностью, состоящей из частей (μίαν ολότητα εκ μερών), божества и человечества. Итак, мы спрашиваем: что вы причисляете к Святой Троице – целое или часть? Если целое (το ολον), то Святая Троица не будет единосущной, а если часть (το μέρος), то, если причисляете божество, очевидно оставляете человечество вне Святой Троицы, а если причисляете человечество, оказываетесь допускающими божество вне Троицы.

Разрешение этого

Исповедуя одну природу Слова воплощенную, мы исповедуем Христа не просто чем-то целым, но состоящим из двух соединенных цельностей (εκ δυοΐν ολοτήτων), божества и человечества; по этим цельностям, как частям, взятым в совокупности, Он есть и целый как Бог (ολος εστίν ώς $εός), естественно (φυσικώς) соединенный с Отцом и Духом, и целый как человек (ολος ώς άνθρωπος), существенно (ούσιωδώς) соединенный с Матерью и с нами, единственным образом соединяя в себе крайности и свойства этих крайностей сохраняя в соединении неврежденными и неслитными. Причем Троица остается Троицей, не принимая в состав свой чего-нибудь несродного, и человечество остается человечеством, не отделяясь от соединенного с ним божества. Итак, (187) неразумно возражение твое, заимствованное из смешивающей [предметы] ереси акефалов[477].

Другое возражение того же еретика

Этот Христос, Который исповедуется нами, причисляется к Святой Троице или нет? Если Он причисляется к Святой Троице, то как после того Троица будет единосущной? Если же не причисляется, то Он не будет Богом, а только простым человеком. Поэтому те же доводы, какими вы станете разрешать недоумение, сохраняя учение о едином Христе неприкосновенным, послужат и нам при этом недоумении.

Разрешение этого

Этот Христос, Который исповедуется нами, теми же доводами, какими Он опроверг первое возражение, может опровергнуть и настоящее, как в равной мере нечистивое. А тот Христос, Которого вы чтите, то есть как одну естественную цельность, состоящую из частей – божества и человечества, не был бы ни единосущным Отцу, так как Отец есть только Бог, а не и человек, ни единосущным Матери, так как Мать есть только человек, а не и Бог; и [в таком случае] время вам искать других Христов, с которыми Он был бы единосущным, ибо невозможно, чтобы Он был познаваем как единоличное естество (μονοπρόσωπον φύσιν). Если же вы не можете найти, то, запутываясь в собственных возражениях, [Col. 1537] этой пустой выдумкой полагаете, что вовсе нет Христа.


71. К иконоборческому собору как от лица всех игуменов (II, 1)[478]

(189) [Col. 1116] Следуя Божественным заповедям и каноническим постановлениям о том, что не должно без согласия своего епископа делать или говорить что-либо, касающееся церковного благочиния, а тем более относящееся к догматическому исследованию, хотя ваша власть и один раз, и другой приглашала к тому наше смирение, мы не дерзали прибыть и сделать что-либо вопреки узаконениям, как поставленные Божественным Духом под священною рукою святейшего патриарха Никифора. Когда же некоторые из одинаковых с нами по чину игуменов, решив сделать некую попытку, рассудили прибыть туда и вступить в словопрения, то что иное пришлось нам услышать, как не то, от чего сокрушается наше смиренное сердце? Ибо, говорят, это собрание состоялось для ниспровержения второго Никейского святого Собора[479], то есть для уничтожения [Col. 1117] поклонения честной иконе (190) Господа нашего Иисуса Христа и Богородицы, а равно и всех святых. Слыша об этом, кто не воздохнет тяжко из глубины сердца, как если бы чрез это уже ниспровергается спасительное Домостроительство Господа нашего Иисуса Христа? Слыши, небо, и внуши, земле, да воскликнет с нами велегласнейший Исаия, и что следует за этим по связи (Ис. 1:2), или, лучше, чтобы ближе сказать: слыши, восток и запад, север и морская страна (ср. Пс. 106:3), в каком положении ныне наши дела и для чего дерзнули составить собор.

Но мы, нижайшие, и прибывшие и неприбывшие (ибо у тех и других одна речь, как у единодушных в единой божественной мысли), содержа согласную с поднебесной Церковью веру, не только утверждаем, что выставлять и почитать божественную икону Самого Спасителя нашего Иисуса Христа и Пресвятой Матери Его и каждого из святых справедливо по учению второго Никейского святого Собора или другого, божественно учившего прежде него, но и, имея письменные и неписьменные свидетельства от самого пришествия Господа нашего и Бога, мы твердо пребываем на том основании, о котором говорит Христос: ты – Петр, и на сем камне Я создам Церковь Мою, и врата ада не одолеют ее (Мф. 16:18).

Подлинно, какое может найтись слово у желающего противоречить такой силе истины? Ибо если Господь наш Иисус Христос несомненно явился в человеческом образе и в нашем виде, то справедливо Он пишется и изображается на иконе подобно нам, хотя по Божественному образу (ср. Евр. 1:3) Он остается неописуемым, потому что Он есть посредник между Богом и человеками (1 Тим. 2:5), сохраняющий неизменными свойства обоих естеств, из которых состоит. А если бы Он не был описуем, то перестал бы быть человеком и тем более – посредником, так как с уничтожением описуемости уничтожаются все однородные с нею свойства[480]. Ибо если Он неописуем, то и неосязаем, а если осязаем, то вместе и ощутим, чему противоречить было бы глупо, ибо это свойства тела, подлежащего осязанию и изображению. (191) И как Он будет неописуем, если может страдать? Если же Он описуем и может страдать, то, конечно, нужно и поклоняться Ему в том виде, в каком Он изображается, так как слава первообраза не разделяется в образе, по выражению Василия Великого, ибо «чествование образа переходит к первообразу»[481], то есть всякого – естественного ли или художественного. Так же точно надобно рассуждать и относительно изображения честного Креста: чрез поклонение этому изображению чествуется поклонением и Животворящее Древо; равно как и наоборот: вместе с уничтожением [первого] по необходимости уничтожается [и второе]. Разве исповедание этого изображения не есть исповедание Животворящего Креста? Равным образом и отвержение, в противоположном смысле. Подобное отношение надобно полагать и между иконою Христа и Самим Христом всякому здравомыслящему. Впрочем, теперь не время для догматического [Col. 1120] изложения, которое легко может убедить и весьма слабоумного признать свет истины.

Такова евангельская вера нас, грешных; таково апостольское исповедание нас, смиренных; таково преданное от отцов богопочтение нас, нижайших! Паче этого, если не только кто-нибудь из нынешних или древних, но если Петр и Павел, – говорим о невозможном как бы о возможном, – и даже если пришедший с самых небес [Ангел] станет учить и проповедовать (ср. Гал. 1:8), то мы не можем принять его в общение, как не согласующегося со здравым учением веры. Наконец, как бы ни было угодно вашей власти, наше смирение готово скорее страдать до смерти, нежели отречься от такого искреннего нашего исповедания.


72. К Иосифу, брату и архиепископу <1>[482]

(192) <NPB. 8 (1). p. 1> Я получил письмо от твоей святости. Узнав из него о твоей беседе с властителем[483] (τον κρατούντα) и в конце концов о твоем благословенном изгнании, восстенал я, смиренный (как же иначе?), однако прославил Бога, прославившего тебя этим[484]. И вот я радуюсь, возлюбленный брат, и сорадуюсь твоей удаче, горжусь твоим торжеством или, разумеется, изгнанием, как царствующие – своими венцами. Кто дал бы мне возможность видеть твое желанное лицо! Я жадно бы обнял тебя, который вот уже в третий раз подвергаешься изгнанию и заключению за правду Божию[485]. В самом деле, твоя добродетель терпела ущерб, пока ты жил в монастыре[486], и была как бы под спудом. Теперь она возносится на подсвечник и светит всей Церкви (ср. Мф. 5:15). Так желавшие скрыть твою добродетель содействовали ее торжеству. Прекрасно изгнание и других святейших епископов[487] и вполне заслуживает похвалы, но не может быть поставлено рядом с твоим. Почему? Потому что однократно и не развивается от силы в силу (Пс. 83:8) подобно твоему, троекратному и трехчастному. Поэтому хвально имя твое, славен подвиг твой, вечно веселие твое. Мы разлучены друг с другом и расселены, но милостив Бог соединить нас и поселить вместе навеки. Может быть, Ему благоугодно будет и здесь дать нам возможность опять лицезреть друг друга.

Мы отправили святых отцов и братий, в том числе и доброго Калогира, который почил на руках у тебя, который как бы по повелению Бога, а не тленного царя покинул Фессалонику и <p. 2> пришел в Саккудион[488]. Двоим мы предоставили беседу – не знаю, какую для людей, но для благочестивых – добрую, хотя я по грехам и лишен дарования. Ты же, блаженнейший, всегда преуспевай в добре, молясь непрестанно о моем спасении, так как и я поминаю тебя. Ведь что после Бога [мне важнее], как не твое отдохновение? Оторвали от ребра твоего брата (193) Афанасия[489] (умножение скорби, но и награды), почти так же и Нектария; но если против его воли, не так прискорбно, если же с его согласия, горе мне, несчастному; впрочем, время покажет, как он взят[490]. Ты остался почти одинок, лишь с добрым моим Анфом и Епифанием. Да дарует Господь им благодать служения твоему преподобию, и я очень их прошу и молю явиться спутниками тебе до смерти. Что сказать о прочем? Да призрит Бог на Свое достояние и водворит мир в Своей Церкви.

Приветствуют тебя раболепно братья, состоящие при мне.


73. К нему же <2>[491]

Вот уже второе письмо[492] посылаю тебе после отъезда твоей святости из Византия[493]. Я желал бы делать это ежедневно, если бы было возможно. Однако должно воздавать Богу [и за то], что Он, Благой, дал нам, возлюбленный, возможность посредством писем на таком большом расстоянии беседовать друг с другом в столь короткий срок.

Ведь теперь нам не приходится беспокоиться о [твоем] переезде через море, ибо мы уверены, что ты в безопасности с Богом достиг места, куда сослан за правду, ты, столп Православия и утверждение Церкви[494]. Каково это место, каков дом, в котором ты поселился, каковы его владельцы – всё это, очерченное в различных красках, представляется нашему умственному взору никак не подобающим [тебе]. Однако, каково бы всё это ни было, я уверен, что твое боголюбие, уже привычное, готово подвергнуться бедствиям в мученичестве за Христа.

О нас, грешных, нечего сообщить нового сверх того, что ты уже знаешь, исключая распространившийся слух, будто нам предстоит переселение в другое место[495]. Но куда <p. 3> бы нас ни забросили, [всюду], разумеется, Господня земля (Пс. 23:1). (194) Не переставай молиться о том, чтобы мы разумом, сердцем и душою обитали в добре; открыто признаем, что мы преданы тысячам греховных наклонностей. Что касается ереси[496], то она разрастается с каждым днем, по мере наших грехов, и как бы клокочет пламенем мучений и изгнаний, [встречая] сопротивление по милости Христовой от очень многих – прежде всего, игуменов, не говорю уже о простых монахах. И [в числе их] даже некогда гонитель Христов, теперь за Него страждущий, благоговейнейший игумен Иосиф[497]. Видишь, брат, Божие человеколюбие, как Он хочет спасти всех. Но, с другой стороны, взгляни на коварного врага; он увлек Нектария[498], бывшего некогда с нами, а теперь [приставшего] к нечестивым, который никогда не был верным, но очень часто предателем. И что тягостнее, он – один из берущих подписку в нечестии от настоятелей дальних областей. Так не удивляйся, человече Божий, и не очень огорчайся, хотя, конечно, печально, что из наших недр вышел беззаконник, но ведь и Иуда был из числа апостолов. Да обретут милость соумерщвляемые с тобою верные братья наши, которых я усиленно приветствую, особенно моего доброго Анфа, если он с тобою, и моего Афанасия – бессмертного по имени[499].

Мои братья с почтением целуют твои ноги.


74. К Евфимию, [епископу] Сардийскому <3>[500]

Ради Владыки всех твое преподобие удалено властью[501] от нас, грешных, но [удалено] не духом, объединяться в котором особенно богоугодно, тогда как многие, соединенные телесно, но не соединенные духовно, лишены действительной взаимной связи. Поэтому, если оы властитель[502] из упорства разослал нас на самые границы вселенной, он не разлучил бы нас, особенно если Бог благоизволил нам письмами видеться и беседовать друг с другом.

Единство духовное и телесное.

Это я хочу сказать во-первых. Затем – близость варварской страны к <p. 4> окраине, куда ты сослан, возбуждает опасение за твою безопасность. (195) Впрочем, всё, что касается тебя, в руке Господа, Который, сопутствуя тебе, да оградит тебя от всякого зла. Может быть, Бог, желая, чтобы Его избранники, подобно звездам, сверкая, прорезывали твердь веры, добродетельных, как ты, мужей разослал в разные стороны, так чтобы светило Православия обтекало не одно [лишь] место, а просвещало еще многих непосвященных. Итак, как светлая заря, распространи лучи своего блестящего учительства, устрой день спасения подвизающимся в ночи и укрепи страждущих от недостатка света. Будь соузником [апостола] Павла, а если так – то и сподвижником Афанасия, ведь с Запада[503] [пришла] ему великая слава.

Так мы из сильной любви к доброму отцу сыновне беседуем, стараясь воспламенить таящиеся в твоем боголюбии священные искры, дабы еще ярче засиял пламень твоего учительства, ибо, как ты знаешь, [теперь] трудная ночь и глубокая тьма, значительно пагубнее девятой египетской казни (Исх. 10:21–23), [тьма], которая приводит в столкновение и беспорядок и потемняет не только тела, но, что еще горестнее, души. Гремит властитель – угрозы, заключения, язвы, озлобления, испытания, следствия, наказания, ссылки, всякого рода устрашения и коварство. Но продолжает ли блистать, держится ли кто другой, кроме наших назореев[504] (ΝαζιραΓοι), этих нервов (τα νεΰρα) Церкви[505], отборных начатков (ακροίνια) преподобия, которых мир недостоин (ср. Евр. 11:38)? Вместе со многими сюда причисляется и благоговейнейший Керамейский игумен: ведь так следует называть того, который, потерпев поражение, снова вступил в битву[506]. И благословен Господь, имеющий много мучеников в это гонение во утверждение Своей непорочной веры.

Да не премолчит твоя святая душа в молитве, чтобы по Божественному Промышлению зло прекратилось. [Молись] также и обо мне, смиренном, чтобы я шествовал по вашим, святых отцов, следам.


75. К Игнатию, епископу Милетскому <4>[507]

(196) <p. 5> Я улучил хорошую добычу, найдя письмоносца (γραμματηφόρου), через которого начертываю твоей святости настоящее письмо, не имеющее, впрочем, никакого значения, но в сильной степени выражающее мою большую любовь и расположение [к тебе]. Мы любим тебя, наилучший из отцов, особенною любовью не только как пастыря богоблаженного, поскольку, подвергшись в числе первых опасности, ты принял за веру злострадание, изгнание и лишение всего, но и потому, что ты принадлежишь к одному с нами схимническому лику (ομοσχημος ήμΐν) и к нашим изначальным знакомым и друзьям[508]. Я прибавил бы – и ради благоговения, которое ты старался выработать в себе путем воздержания.

И вот мы рады, что имеем такого и столь великого отца, особенно же тому, что Церковь Божия имеет столп и утверждение (ср. 1 Тим. 3:15) в это тяжелое землетрясение от нечестия, – действительно землетрясение, во время которого нечестивые падают, не имея опоры, а из благочестивых – одни колеблются, а иные ничего подобного и не испытывают, обладая великой душевной твердостью. Поэтому чем больше столпов и духовных утверждений, тем более укрепляемся и мы, смиреннейшие. Благословен Бог, явивший твою добродетель еще более яркой в настоящее время. Ибо этот опыт есть искушение или, точнее сказать, очищение, дабы обнаружились избранные, а прочие были обличены. Конечно, ты, богочестивый, хорошо наслышан о том, кто и в каком числе принадлежит одной и другой стороне. Поэтому мы с горестью стенаем по отсеченным членам: как это честные и равноценные золоту превратились в глиняные сосуды! (ср. 2 Тим. 2:20).

Это произошло с ними. А тебя, дорогого нам отца, великая рука Божия да сохранит здравым, сияющим в учении, прославляемым за дерзновение, молящимся как о Церкви Христовой, так и о нас, недостойных, чтобы мне, спасаясь от зла, шествовать по вашим стопам.


76. К игумену Иоанну Халкиту <5>[509]

(197) <P. 6> Я хотел было воспользоваться для [доставки] этого письма услугами Силуана, нашего духовного чада, чрез которого и получил увещание, присланное мне твоей святостью, когда ты отправлялся в ссылку ради Господа.[510] Но так как в тот раз у меня не получилось, я счел подобающим приветствовать твою честность через апокрисиариев, которых нашел только что. Радуйся, благой брат, из [всех] отцов наиболее мне любезный, ты изгнан со Христом, состраждешь Страдавшему за тебя. Благо тебе, что подъял духовное состязание, благо тебе, что ради Христа ты все почел за сор (Флп. 3:8). Прекрасен монастырь, который ты построил, не пожалев своего труда и пота, и который превосходит окрестные острова своим местоположением и многими другими свойствами.

Но прими во внимание, что Он предоставил тебе место [вечной] жизни в раю, да и тот [монастырь] Бог, конечно, в силах вернуть тебе, если пожелает. Ты ярче солнца воссиял среди братьев по чину [монашескому]. Ты на деле стал монахом[511], ради истины оторванный от всех: и от духовных чад, и родственников, и друзей, и отечества, и всего прочего. Прибавлю нечто и более смелое (ибо ты позволяешь мне дерзновение): ты выполнил свои обязательства. Я потерпел доброе поражение и, побежденный, даже радуюсь, усвояя себе твой [победный] венец. Такова любовь по Богу (τα κατά Θεόν φίλτρα). Ты знаешь, о чем я говорю, – [о том], когда я порицал тогдашнее падение, хотя его и не считали таким; твое же благоговение искало более совершенного[512].

Я в твоей власти, друг. Но как здесь я проявляю благожелательность, так и ты в том, прошу, согласись [с нами]. В чем же именно? Что и тогда под стражу [отдавали] за истину. Это я говорю не в свою защиту, да не будет, но для того, чтобы Бог чрез признание этого укрепил тебя в настоящем [заключении], дабы ты подвизался законно (ср. 2 Тим. 2:5). Это я сказал от чрезмерной любви, (198) ибо другому я не осмелился бы сказать это, хотя сильно желаю, чтобы все думали так, от головы до пят. Ведь теперь наши дела уже вне подозрений и <p. 7> кривых толков (σκαιότητος), хотя вообще мы [живем] во грехах.

Сообщи нам, отец, и ты, в каких ты условиях и как сидишь, не унывая и не отчаиваясь в милости Божией, ибо если бы Он изрек: умолкни и перестань (Мк. 4:39), то и престала бы сечь (Пс. 105:30)[513]. При этом, прошу тебя, молись обо мне непрестанно, чтобы избавиться мне от лукавого.


77. К патриции Ирине <6>[514]

Тебе поистине подобает песнь (Пс. 64:2) не от меня только, грешника, но почти и от всей Церкви Божией. За что? За то, что в это потрясение от нечестия, когда иереи падают, архиереи погибают, монахи сокрушаются, начальники ниспровергаются, подчиненные разгоняются, мужи обессиливают, жены боятся, ты одна из [всех] женщин явилась непреоборимой, твердой, непоколебимой, бесстрашной, неподкупной, несокрушимой. Чем это объясняется? Тем, что ты основала на духовном камне свой душевный дом (ср. Лк. 6:48), скрепленный и украшенный, словно духовными камнями, многими и разнообразными прежними [твоими] благодеяниями, на которых, с помощью Божией, обнаружились тщета и бессилие демонских ветров и грозовых туч.

Благословенна ты в женах (ср. Лк. 1:28); блаженна ты среди властительниц, славна ты среди супруг. Ты поистине воздвигла рог спасения (ср. Лк. 1:69) для Церкви Божией, обрадовала Ангелов, посрамила демонов, победила нечестивых, поразила обманщиков народа, утвердила колеблющихся, уязвила отрекшихся от монашества, обожгла плотоугодников, исповедала Христа чрез Его святую икону, сопричислена к Его исповедникам. Радуйся, мужественная душа; радуйся, готовое к мученичеству сердце; (199) радуйся, почтенная моя мать! Если ты творила и творишь волю Христа, – я совсем не хочу сказать – волю меня, недостойного, – то и Бог также прославил и возвысил тебя и, может быть, еще возвысит, если только мы будем верны до конца своему лучшему исповеданию. Какая же <p. 8> польза от него? Небесное Царство, в котором ты со всеми святыми просияешь, как солнце (ср. Мф. 13:43).

Твоей сподвижнице и поистине отпрыску шлю соответствующие приветствия.


78. К консулу Захарии <7>[515]

Приветствую тебя, человече Божий, наилучший из друзей, делатель Христов. За какое доброе дело нас, грешников, ты воздаешь милостями? И милостями, которые не плоть увеселяют, от которых благодеяние не временное, а поистине относящимися к душе и не истощающимися вовек. Ты знаешь, о чем я говорю – [об оказанных] и боголюбивейшему архиепископу и брату нашему[516], и протопресвитеру[517], и нам, грешным, и кому-либо иному из наших чад[518]. Конечно, вовсе не ради получения какого-то блага – но отчего и когда? От доброго своего сердца и из боголюбивого расположения, по которому ты и раньше благодетельствовал [нам], и тогда, когда царь неистовствовал против нас по-иродовски (ήρωδιανίζων) – так сказать будет вполне подобающе (σεμνοπρεπεστερον).

Тот, Кто по человеколюбию принял на Себя милости, какие ты сотворил на нас, смиренных, да воздаст тебе благодать на благодать (Ин. 1:16) и избавит тебя со всем домом от всякого зла, и прежде всего от безумствующей на Христа ереси.


79. К чаду Афанасию <8>[519]

(200) Познал Господь Своих, как написано (2 Тим. 2:19). Поэтому, чадо мое любезное, Он не восхотел, чтобы ты в настоящие дни прошел незаметно, но чтобы явился открыто, как некий бисер благочестия, дабы Ему как можно более прославиться от твердости твоего сердца, как и в некоторых из прежних твоих братий. Впрочем, разве не печально, что ты разлучен с боголюбезнейшим архиепископом, лишенным утешения и совета твоей стойкой добродетели? Однако силен Бог промыслить о полезном, дабы обнаружилась испытанность добродетели обоих.

Самое невыносимое.

Я радуюсь о тебе, чадо мое, и горжусь. Ты – Афанасий[520], так будь им и на словах, и на деле, по милости укрепляющего всё Бога. <p. 9> Перенеси, чадо мое, заключение за Христа и, если Он судит и еще что-либо, прими с радостью. Ведь для рассудительных самое невыносимое и вредное – это не страдать, а не вынести страданий за Христа. Господь со духом твоим. Да осенит тебя благословение блаженного отца нашего[521] и преподобных братий, а прежде всего предстательство Святой Богородицы со всеми святыми.

Поминай меня, своего грешного отца.


80. К чаду Тимофею <9>[522]

О, добрый Тимофей, я знал тебя всегда боголюбивым, отцелюбивым, благожелательным, задушевным, бесхитростным, верным, сострадательным к блаженному отцу нашему, ко мне, грешному, и к боголюбивейшему архиепископу[523]. Яви же теперь дела своей силы, дружбы, (201) верности, богочестия, божественной ревности. Что это [значит]? Чтобы ты не давал сна очам своим (см. Пс. 131:4) и решительно не успокаивался, пока не найдешь боголюбивейшего архиепископа. Соболезнуй ему, чадо мое любезное, подвизайся с ним, запечатлей прошлое уже наступившим. Таким образом ты благоугодишь Господу и уврачуешь меня, грешного. Только поезжай надлежащим путем и осмотрительно, найди его и вручи ему мое письмо.

Всегда молись обо мне, чадо желанное.


81. К чадам Анатолию и Савватию <10>[524]

Вот уже третье письмо я получил от вас, мои милые и любезнейшие чада. Из него я узнал ваше доброе расположение по Богу и отношение ко мне, грешнику. То обстоятельство, что вы сравнительно часто пишете и сообщаете о своих делах и даже о делах братьев, в окрестности рассеянных, – где и как они проживают, о чем и говорило предыдущее письмо, – служит доказательством вашей теплой любви к отцу и пылкой ревности по Богу. Да пребудете в этих чувствах, добрые дети, заимствуя теплоту от [моей] теплой [любви] и воспламеняемые Духом на всякое дело благое. Теперь время терпения, братья, время злострадания, воины Христовы. Перенесите бедствия. [Этих] страданий <p. 10> нельзя и сравнивать с будущей славой, ради которой много потрудившиеся отцы наши удостоились венцов.

(202) Вы знаете, что Нектарий, старинный предатель, отступил, совершив дело, худшее Иудина. Тот, став отступником и предав Господа славы (ср. 1 Кор. 2:8), от раскаяния удавился (Мф. 27:5); а этот изменнически отложился от Христа, отрекшись от святой Его иконы, и нераскаянно вместе со своей душой погубил души многих других, требуя нечестивые расписки. Также и Орест, ради гнусной страсти отпав от семи[525], впал в бездну нечестия.

Поэтому, чада мои, будем остерегаться. Как говорится, когда нечестивые падают, праведные становятся осторожнее (ср. Притч. 29:16). Будьте внимательны к себе, прошу [вас], и не давайте места диаволу (ср. Еф. 4:27), но пусть страх Божий ограждает нас во всех случаях. Я сильно хочу, чтобы вы были образованны, но [вот] вы видите, что знание надмевает (ср. 1 Кор. 8:1) неосторожных, а надмение прорывается наружу. Итак, да приложится вам знание и усилится в вас смирение.

Из Метопы меня ссылают в Вонитскую крепость, в [фему] Анатоликон, и я рад, что меняю место ради Господа моего и Бога. Прошу [вас], чада мои, молитесь о моем спасении. Братиям своим, особенно «десяти»[526], прострите руку [помощи] словом [и] делом по мере возможности, чтобы заменить [меня] в мое отсутствие.

Братья ваши, Ипатий и Николай, тепло приветствуют вас. Благодать Господа нашего Иисуса Христа со духом вашим. Аминь.


82. К Петру, [митрополиту] Никейскому <11>[527]

(203) Готовый написать твоей отеческой и любезной мне святости, я очень часто встречал препятствие в своих грехах. Ни на какую другую причину я до сего времени сослаться не могу. Теперь же, найдя удобный случай и письмоносца, уже с радостью обращаюсь и <p. 11> приветствую почтенную для меня и священную главу. Если вообще всякий, подвизающийся ради благочестия, заслуживает сильной любви со стороны моей гнусности, то твоему отцовству подобает от меня исключительное почитание. Так как я не по заслугам удостоен от тебя любви, то понятно, что и люблю тебя значительно сильнее, чем многих других. А что на меня обращена любовь, это в сильнейшей степени доказывается тем, что во время испытания дел [гонения] ты меня превозносил и восхвалял, как будто я полезен для общего блага, – и это делалось не как-нибудь частным образом и незаметно, а доводилось даже до сведения патриарха[528]. Это – знак твоей любви и, так сказать, попечения о других и – уродливости моего недостоинства, поныне подавленного похвалой твоего богомудрия.

Столько я, как бы в свою защиту, говорю об этом. Но что [сказать] дальше? Ты взят, отец, и переведен (ηρ$ης και μετήβης), выслан и сослан в другое место (περιωρίσης και μεωρίσης). Слух, распространяясь от одного к другому, оглушил, поразил нас, чад твоих, не знающих образа действий, не осведомленных об обстоятельствах[529]. Ведь мы, смиренные, в нынешнюю шумную и бурную ересь, как на якорь, полагаемся на твое величие, окормляющее (πηδαλιουχούσу) и направляющее нас богокрепкими настояниями (ταΐς Βεοστενεσιν ενστάσεσιν) в безопасное и благополучное плавание. Итак, сообщи нам, блаженный, как-нибудь вкратце о своем положении, дабы мы с твоей поддержкой препоясались силой (ср. 1 Цар. 2:4), а кроме того – укрепи молитвами, возбуди нас увещаниями, уверь, что не до конца Господь попустит жезлу грешников поражать Его Церковь и что потому мы должны твердо выносить медленность, которую по неисследимым судьбам Своей Премудрости Бог положил полезным применить к нам, смиренным во всех отношениях.


83. К игумену Иосифу <12>[530]

(204) Пришло время, когда я могу обратиться к твоей святости с дружеским письмом. А ведь раньше, когда по моим грехам державными были возбуждены в Церкви Божией к ее вреду печальные вопросы, мы так разошлись друг с другом, что этот горестный раздор стал известен и Востоку, и Западу. Горе тем дням! Горе тому печальному событию! Это было нарушением <p. 12> Евангелия Божия, [нарушением], от которого сотряслись концы земли и восстенало небо. Но теперь, когда прежние замешательства по мановению Промысла устранены, возгорелось по Его попущению даже и худшее, будучи, понятно, последствием предыдущего. И воистину, горе нынешним дням, которые следует считать не за что иное, как за преддверие пришествия антихриста.

Но так как [твоя святость], по благодати Всеблагого Бога, оказалась во всем согласною с нами, правильнее же сказать – с истиною, избрав вместе со всеми православными один и тот же путь благочестия с горячей ревностью, несмотря на старость, что достойно и удивления, и похвалы, – то я, смиренный, опять обращаюсь к прежней любви и близости[531]. По словам Божественных уст, ничто не содействует единомыслию так сильно, как согласное [учение] о Боге, ни разномыслию в такой степени, как разногласие [в учении] о Нем[532].

Поэтому, сбросив прошедшее, как некое тяжелое облако, с великой радостью являю тебе в настоящее время небесный свет единомыслия и обращаюсь к тебе, как к возлюбленному моему отцу, приступаю, как к изгнанному и заключенному за правду, венчая тебя одобрениями и похвалами, возвеличивая почтенную седину и долговременные подвиги. О, великое дарование Божие, не попустившее твоим блестящим подвигам быть укрытыми под прежним темным сосудом! Ныне тебя почитаю как исповедника Христова, (205) восхваляю как стража Православия, радуясь с тобою и торжествуя по поводу твоих подвигов в добре. Хотя, по апостолу, страдание за Христа есть самое большее из дарований (ср. Флп. 1:29), однако я жалею твою честную старость, считая страдания не легким делом. Впрочем, я убежден, что ты всё превозмог бы вукрепляющем тебя Христе (Флп. 4:13) для торжества Православия, для превозношения меня, грешника, и, подобно мне, любящих тебя, а прежде всего – всей Церкви Божией, во [обретение] нетленного венца правды.

<p. 13> Если ответить на письмо для тебя невозможно, то даруй мне самое лучшее из того, что имеешь, – святые твои молитвы, ибо я исполнен грехов и более всех людей жалок.


84. К мирянину Григоре <13>[533]

Великое и теплое твое служение и неотступное пребывание при заключенных в темницу братьях сделали тебя, человече Божий, бездомным, беглецом, скитальцем. Но дерзай – в крове Бога Небеснаго водворишься (Пс. 90:1), небесный Иерусалим будет тебе обиталищем. Ты действительно подвизался, бедствовал, израсходовался, часто подвергался побоям и даже был задержан, и хотя неокончательно[534], велика твоя награда, наравне с заключенными, если даже не больше. Ты нам брат единодушный, общник в благах, какие только у нас есть, равным образом и во временных. Бог да спасет тебя. Молись о нас и отныне впредь по мере сил помогай заключенным за Бога, мужчины ли это или женщины, – ибо все [мы] во Христе братья.


85. К игумении Анне <14>[535]

(206) Услышав о твоей честности[536], я с особенной радостью принял известие о твоем нынешнем заключении ради Господа и Бога нашего. О, мудрая из женщин! О, кровная родня (αίμα) блаженной Феоктисты, телесная и духовная[537]! Это для тебя – увенчание совершенных аскетических подвигов. Это – цвет твоей испытанной покорности. Как велика твоя слава! Как блестящ твой успех, из благородных благородная и по плоти, и по духу! Какое слово может тебя должным образом восхвалить? Какой язык, прославляя тебя, не останется пред тобою в долгу? Но что же требуется для этого? Чтобы ты довела до конца свой подвиг. Хотя ты и терпишь одиночное заключение, но [его разделяют с тобою] Христос и <p. 14> Ангелы. Хотя это с телесной точки зрения и может печалить, но с духовной должно веселить, если ты взираешь не на видимое тленное, а на невидимое небесное. Если доведешь свое дело до конца, ты можешь быть причислена к лику исповедников Христовых.

Прошу, госпожа, будь стойка, укрепляйся свыше. Не бойся царя, если тебе предстоит явиться пред его лицо, как не побоялись мученицы ни обнажения тел, ни ран, если даже и это случится. Ведь Христос – твое ограждение и помощь, дабы ты победила всё так же, как Феврония и ее сподвижницы[538]. Это я должен тебе сказать от большой о тебе заботы и из любви о Господе, чтобы ты не сделалась отступницей от Христа.


86. К патрицию Льву <15>[539]

Если ты из снисходительного человеколюбия не тяготишься оказывать милость моему смирению, то разве я позволю себе отказаться от оправдания хотя бы словом пред твоей доброй душой? О, сострадательное твое расположение! О, сердце (207) милостивое; о, душа снисходительная! Для меня ты, господин, подобен вечно текущему источнику, угашающему мою жажду, чувственную и умную, или скорее – саду, полному различных прекрасных плодов, которыми я могу наслаждаться по выбору. И в самом деле, ничто из существующего не может заменить верного друга. А я осмеливаюсь называть тебя отцом, ибо ты с давних пор и доныне являешь мне признаки чадолюбия. Только удивляться следует тому, что ни время, ни степень печали, ни искушающие события, ни отнятие имущества по злобе, ни что другое, ни великое ни малое, не ослабило полноты твоей доброты. Тогда как родители, как мы видим, не всегда сохраняют естественное чувство любви и оно у них иногда ослабевает или по какой-либо случайности уступает место даже ненависти, – в твоем благородстве и богопочитании[540] ничего подобного нет. Ты всегда один и тот же и не изменяешься[541], ибо усвоил себе любовь к Богу неизменяемому и всегда равному Себе.

Такая тебе подобает слава, человече Божий. Но я боюсь, как бы обилие твоей благости не обратилось мне в осуждение. Ибо что могу я, нищий, воздать за нее, кроме своей отвергнутой молитвы? <p. 15> Итак, молю благого моего Бога сотворить посещение (επισκοπήν) тебе, вместо моего смирения, к совершенному спасению, особенно от безумствующей христоборной ереси.


87. К патриции Ирине <16>[542]

Хотя я и не получаю писем от твоей честности, госпожа, однако не прекращу посылать тебе, как моей духовной матери, всякий раз, когда окажется верный письмоносец[543]. И как мне не называть так тебя, страдающую за Христа, оторванную от главы, изгнанную из дома, из города, [отлученную] от родственников, друзей, сосланную в какие-то дальние места?! Я уже не говорю о славных, совершенных в давнее время, прочих твоих благодеяниях, (208) наконец, об оказанных и еще оказываемых мне, грешнику. Это свойственно женщине благороднейшей по духу, свойственно душе, мученически настроенной, сердцу, всею силою ищущему Бога. Да услышат кротции и возвеселятся (Пс. 33:3), что женщина из сенаторского сословия (συγκλυτικη) приняла венец за исповедание Христа. Пусть слышит Восток и Запад, что ныне вновь взошел золотой род блаженных жен, к которым принадлежат Фекла и Феврония[544]. Ибо что же? Хотя ты и не заклана, однако перенесла страдание с таким же расположением и в такой же обстановке [как и они]. Блаженна ты среди женщин! Треблаженна среди матерей! Куда прочим матерям [до тебя], куда принадлежащим к высшим достоинствам! Ты – единственная из всех и торжествуешь над всеми. Ты нанесла диаволу смертельную рану.

Но так как достоин ублажения не тот, кто только взялся за доброе дело, а кто хорошо начатое довел до конца, молю тебя, владычица моя почтенная, укрепи свой дух к концу подвигов, чтобы своей жизнью оставить последующим поколениям образец славного жития. Прошу и напоминаю тебе о том, чтобы ты дорожила своим телесным здоровьем. Ведь я знаю твою безудержную ревность [к подвигам]. Пользуйся укрепляющими средствами, <p. 16> утешай себя. Подвиг [монашеского] отречения от всех уже немал.

Это вкратце [я сказал] тебе, матери. А что нам сказать госпоже [твоей] дочери, сопутствующей тебе в добродетели? От доброго корня произрос добрый плод. Не печалься, что разлучена с супругом, ибо если бы он был здесь, ты не была бы в нынешнем состоянии. Ты с матерью, и притом мученицей; с отцом, но сверх того – с Вышним и Бессмертным, уже не как во плоти, но выше плоти. Поддерживай, прошу, родившую тебя мученицу. Раздели с ней подвиг изгнания, как ты и делаешь. Служи исповеднице Христовой. Для доброй славы и спасения достаточно тебе [чистой] совести и участия в чужих подвигах. Это [я говорю] из духовной любви, из угнетающей меня заботы, ибо, как уже сказано, мы знаем, что ты по своей мудрости делаешь всё, что требуется разумом.

(209) И я теперь подвергся твоей участи и пока доныне [нахожусь] в изгнании. Впрочем, ревность всякому легко доступна. Пусть всё [это] будет принято в воню благоухания Христу. Молитесь и вы обо мне, грешном.


88. К мирянину Мосху <17>[545]

Много у тебя благодеяний, боголюбивейший господин, которые нам, смиренным, не только оказал, но и еще оказываешь. Чем ты не утешал, чего не рассылал! И в числе [твоих посылок] последние многочисленны и очень приятны. Кто воздаст тебе за это, как не Благой Бог? Своими делами ты доказал свою неизменную любовь, ярко обнаружил свою быструю, как молния, готовность. Отделенный таким пространством, я все-таки наслаждаюсь твоими милостями, после того как пришедшие братья доставили тебе труд: я слышал, что некоторые из них даже и лечились в твоем жилище Авраамовом[546] (’Άβραμιαία) и благословенном, так как оно служит убежищем для многих монахов и местом воспитания для сирот. Отец сирых, Бог, да препитает тебя вовеки. Авраам да согреет тебя, как своего подражателя, на лоне своем (ср. Лк. 16:23) вместе с госпожами твоими сестрами, с которыми ты служишь Христу. Вот и на нас исполнилось <p. 17> изречение: се, что добро или что красно, но еже жити братии вкупе (Пс. 132:1). По пути в ссылку я насладился твоими благами от благословенного твоего имения под Пруссой[547]. И ты, даже будучи далеко, приветствуешь нас.

Да умножатся у тебя духовные и вещественные блага. Да будешь сохранен для меня невредимым и в телесном здравии, и в душевном чрез строгое удаление от христоборных еретиков.


89. К Евсхимону, [епископу] Лампсакскому <18>[548]

(210) Я узнал, что твое преподобие схвачено гонителями. Это дело Промысла, чтобы твоим исповеданием поддержать и укрепить Церковь Божию в постигшее ее потрясение от нечестия. Какие падения ты видишь, друг! Как немного уцелевших на всех ступенях! Все низвергнуты. О, какая ярость возгорелась! О, возвращение к прежнему состоянию! Мы вернулись к тому положению, в каком были раньше, когда Церковь была лишена красы и закон Божий отменен[549]. Ныне все находятся в жалком, печальном состоянии: жертвенники опозорены поруганием святых[550] икон, храмы осквернены нечестивыми священниками. Зачем распространяться? Христос поругаем и гоним в силу отвержения Его священного изображения. И если так [поступают с изображением] Христа, то что говорить об [иконах] Богородицы или кого-либо иного из слуг Божиих? Это [достойно] плача и рыданий. Об этом мы слышали от своих отцов, на опыте изведавших тогдашние события; теперь это в еще более печальном виде совершилось с нами, смиренными.

Но воздвигни, отче, к небу свои длани, умоли Бога, протяни свою десницу, руку ходатая, и мне, ленивому и грешному, дабы мы с радостью перенесли всё, сколько Христос дарует пострадать за Него, боясь, по Божественной заповеди, не могущих убить тело, а Могущего и тело и душу ввергнуть в неугасаемый огонь геенны (Мф. 10:28).


90. К архимандриту Илариону <19>[551]

(211) <p. 18> С опозданием я нашел возможность письменно приветствовать моего святого отца. Как известно твоей честности, ввиду безумий ереси и моей далекой ссылки очень редко [случается] найти письмоносца, и тем более надежного. Сильно желаю узнать о тебе, отче, где ты теперь находишься и как был пересылаем беззаконниками. Во всяком случае, и особенно ввиду того что своими добродетелями ты превосходишь очень многих, я предполагаю, что ты перенес очень много огорчений и притеснений. Ибо где Божественные дарования обильны, туда [направляются] ожесточенные нападения противников. Однако, отче, и ты можешь сказать: все могу в укрепляющем меня Иисусе Христе (Флп. 4:13). Тебе известно, как очень многие из братий, имена которых я охотно умолчу, покинули нас, возлюбив нынешний век. Увы, какое несчастье, какое поражение! Если свет, говорит Господь, который в тебе, тьма, то какова же тьма? (Мф. 6:23); и: если же соль потеряет силу, то чем сделаешь ее соленою? (Мф. 5:13) – скажу в сокрушении и волнении. Этому учить тебя, отец, нет нужды. Оскуде мех, говорит пророк, всуе ковач сребро кует (Иер. 6:29). Сколько [ни наставляет] наш иерарх и истинный пастырь, сколько [ни убеждают] братия друг друга, – всё бессильно: [достаточно] слабого порыва противного ветра, и душевный корабль целиком погружается в бездну нечестия.

Такие да сподобятся позже как-нибудь подняться на поверхность и снова начать борьбу. А тебя Благой Бог да соблюдет в подвигах и трудах к великой пользе Церкви Его, к гордости Византиды[552] и славе монахов и, кроме того, в молитве обо мне, грешном чаде твоем, чтобы мне пребыть здравым, следуя вам, моим святым отцам.


91. К двум братьям грамматикам <20>[553]

(212) Мое письмо совершенно бессильно утешить горестные души, какими [стали] ваши, почтенные отцы мои, от искушения и темничных тягостей со стороны притеснителей. Но так как <p. 19> взаимное объяснение приносит облегчение, то я счел полезным теперь написать, дабы дать вам понять, что мое внутреннее настроение в сильной степени запечатлено любовью к вашей честности, в немалой степени озабочено вашей безопасностью и задумывается над тем, почему из всех прочих только вы оказались там в руках беззаконника, подвергающего ужасам преподобных Господних. О, Божие долготерпение, не отклоняющее вообще событий, дабы доказательство веры страждущих в Него явилось ярче золота, а стремительность действующих направилась бы по пути покаяния, то есть совершилось осуждение грехов. Я знаю, отцы мои, вы терпите горькие и невыносимые страдания. Разве не так? Угнетающий вас ужасен, и настолько, насколько всех превосходит своим нечестием[554]. С вами нет, как у многих подвижников, земляков и знакомых, что обыкновенно в сильной степени утешает в бедствиях. Что же нам сказать на это? [То], что вам громко возвещают апостольские уста: нынешние временные страдания ничего не стоят в сравнении с тою славою, которая откроется в нас (Рим. 8:18).

Божие долготерпение.

Поэтому, почтенные, уделите нам, неустойчивым, долю вашей мужественной стойкости; укрепите наши колеблющиеся души святыми своими молитвами; умолите Бога поспешить с прощением к тем, кто утратил терпение и заботится о временном, а не о душе. И да услышит [вас] Господь и сотворит скорое и немедленное посещение.


92. К племяннику Стефану <21>[555]

(213) Я узнал, что и ты, родной мой и честнейший, схвачен бесчестными еретиками. И я был бы опечален, если бы это [произошло] по какой-либо другой причине, но очень обрадовался, ибо ты заключен за Христа. Нынешние нечестивцы предоставляют всё, лишь бы достигнуть желаемого. Но благодарение Христу, укрепившему тебя презреть всё за одно-единственное – за то, чтобы не впасть в нечестие; это обратится для тебя в благородство души, славу человеческую, торжество добродетели, во <p. 20> всякого рода благо.

Так будем терпеть, брат, заключение за Господа, огорчение, притеснение, в награду за которые тебе воссияют вечная радость, бесконечная жизнь. И теперь [уже] Ангел сопровождает тебя, став твоим домашним (ύφέστιος), одобряют тебя знакомые, восхваляют православные. Всё тебе содействует во благо и будет содействовать, пока ты совершаешь сей путь силою Христовой. Сообщи мне о себе письменно и ты, если сможешь, не забывая, брат, молиться за меня, ибо я более всякого другого грешен.


93. К торговцу воском <22>

В эти дни приветствие или простое обращение к изгнанным за Христа служит сильным доказательством дружбы и благочестия. А рассылка даров – это признак величайшей преданности и ревности по Богу. Таков мой возлюбленный господин в отношении (214) к моему смирению. Твои посылки – приятные для меня источники света, они – знаки твоей душевной чистоты и светлого, православного образа мыслей. Ведь теперь, как видишь, церковные дела [объяты] тьмой и бурей, которая поглощает не тела, что было бы еще не так страшно, а потерпевшие крушение бессмертные души. О, ужасное бедствие! Не видно поблизости ни маяка, ни пристани.

Поэтому остерегайся, возлюбленный, направляя [свою жизнь] по-православному, чтобы [тебя] не объяла еретическая буря, возводя взоры к небу, откуда и ожидаем Спасителя Господа славы, Которого поступающие равно иудеям (τα Ιουδαίων ’ίσα πράττοντες) осмеливаются бесчестить через поругание Его иконы. Таково в ответ на любовь наше малое приветствие к твоей любезной честности с нашей грешной молитвой, [кроме которой] у нас нечем воздать вам.


94. К торговцу ароматами Льву <23>

Пишу тебе и как человеку Божию, и как искреннему другу и благочестивому мужу и горячему ревнителю. Ты видишь, друг, <p. 21> каково настоящее положение вещей, какой [сильный] огонь охватил Церковь Божию, конечно, разгоревшись от прежней подтопки. Нас изъело пламя прелюбодеяния[556], источила нас стрела прелюбодейной связи, – я разумею преследования и заключения, совершившиеся из-за них, наказания, изгнания и бедствия; не без основания я прибавил бы и бывшее до этого дело симониан и по поводу симониан. Ведь Церкви Божией несвойственно мстить за себя бичеваниями, изгнаниями и темницею. Кроме того, (215) [я хочу сказать] о деле павликиан и преследовании павликиан[557]. Ведь церковный закон никому не угрожает ни ножом, ни мечом, ни бичом, ибо гласит: все, взявшие меч, мечом погибнут (Мф. 26:52). Но ввиду того что всё это было применено, вспыхнул как бы из недр ада столп зла – эта христоборная ересь, губящая всех. О, ужас! И [теперь] можно нам сказать: несть во время сие ниже жертвы, ниже приношения, ниже кадила, ни места, еже пожрети пред Тобою, и обрести милость (Дан. 3:38–39).

Поэтому умоляю твое боголюбие беречь себя от общения с безбожными еретиками и по мере возможности простирать руку [помощи] погибающим, и не только им, но и благочестивым, что ты и привык всегда исполнять и делом, и словом. [Имей в виду], что опасности подвергается бессмертная душа. Я убежден, что Бог будет тебе защитником и оградит тебя от опасности, если будешь так поступать, принося за меня молитву, в которой я, как грешник, нуждаюсь. Если твои сестры могут сохранить тайну, приветствуй их от нас.


95. К доместику Политиану <24>[558]

Из того, что ты сделал по отношению к нашим братиям[559], [видно,] что ты, господин мой, в действительности и словом и делом искренний друг нашего смирения. Чего только ты не сделал и до какой только степени ты не отдавался, сожалея им, сострадая, укрывая, ободряя, вдыхая в них ревность, сообщая [им] о каждом событии, собирая [всех] у себя и давая им возможность видеться друг с другом, беря на себя ответственность и наперед почти <p. 22> подвергая себя опасности! Но, может быть, [это же делает] кто-либо из прочих соседей? Совсем нет: они – друзья (216) трапез, а не друзья Христовы, ибо они или сами впали в ереси, или входят в дружеское общение с еретиками. А ты, человече Божий, даже друг гонимых за Христа. Поэтому, как слышно, ты бережешь себя от общения с беззаконниками. И да будешь Господом и далее соблюден вместе со своей превосходной супругой и благороднейшими детьми, ибо ты принадлежишь к числу благородных, любишь Христа и находишься под руководительством Христа.

Многим я тебе обязан, но при тебе Господь, Который вместо меня воздаст тебе воз благодать (Ин. 1:16). Да будешь спасен вместе со всем своим домом, человече Божий и прекрасный друг.


96. К монахине Анне <25>[560]

Даже не получая ответов, имею сильное желание писать госпоже моей. Более, чем всякий другой, я обязан принести тебе благодарность за все те великие и многие твои милости, которыми я пользовался и еще продолжаю пользоваться. О, если бы я мог и телесно, самым делом, принести ее! Но ты знаешь, что я без средств, и притом грешен. Несостоятельный в обоих отношениях, каким образом я мог бы заплатить тебе [свой] долг? Никак, если только не с помощью Бога, принимающего на Себя благодеяния, оказанные ближним.

Это [говорю] относительно многих твоих прошлых [благодеяний]. А что же [сказать] о том, что и после огорчения от обидевших тебя по неразумию ты не перестала благодетельствовать братиям[561]? Пришли к тебе [братия] аввы Ипатия – и ты предупредительно оказала им милость; вне [города], в одном из [твоих] имений, питаемы (σιτηρετούμενοι) [братия] аввы Феоктиста. Не буду уже говорить о себе самом, или о брате Силуане, или о ком-либо другом, кто приял от десницы твоей.

(217) Итак, да будет часть[562] твоя со святыми. А если ты не избегаешь, будет у тебя [общение] и с нами; ибо если ты служишь нам в телесном, естественно тебе принимать участие и в духовном, по апостольской заповеди (см. Рим. 15:27). Поэтому, особенно ввиду ереси, я забочусь и о твоей душевной цельности. Но Сам Бог под сильной Своей рукой да сохранит тебя невредимой и безупречной.


97. К консулу Захарии <26>[563]

<p. 23> Твоей боголюбезной знатности, господин мой, я, смиренный, должен опять писать. Почему? Потому что ты всегда оказываешься нашим благодетелем, могущественным и верным другом. Каково же свойство верного друга? То, что друг полагает свою душу за любимого. Посмотри на самого себя и реши, не до такой ли степени [ты дошел] в отношении к нашему смирению в [оказании] помощи боголюбивейшему архиепископу[564] и останавливающимся у тебя нашим братиям. Обращаясь к каждому из [оказанных тобою] благодеяний, мы тебя любим и благословляем, просим и умоляем, указывая, как на воздаятеля тебе награды, на Христа, обещавшего мзду и за чашу студеной воды (см. Мф. 10:42), не говоря уже о таких великих [заслугах].

Да будешь для нас сохранен на многие лета в здравии, изобилии, благодушии и уже, конечно, в правомыслии о непорочной вере.


98. К другу Льву <27>[565]

(218) Не могу я, смиренный, забыть о твоей любви, добрый друг, ибо ты во всякое время являл нам знаки любви, не смутившись даже в час нашего искушения. Ведь я знаю, что в то время, как все друзья и[566] наши ближние отступили, один ты из страха и любви к Богу непрестанно являлся по ночам с дарами, с указаниями, с мольбою, сожалением, с вопросами о способе соблюсти честную свою душу, с готовностью [на всё].

Поэтому пишу тебе эту краткую записку с глубокой благодарностью за гостеприимство, оказываемое [тобою] братиям, приходящим туда по делам послушания теперь, когда со всех сторон угрожают страхи. Но Бог вознаградит тебя Своими милостями, избавит тебя от гнусного общения с иконоборцами и спасет в Царстве Своем Небесном.


99. К консулу <28>[567]

Я получил, брат, твою записку, и так как ты принудил мое <p. 24> смирение, то по милосердию Бога, прощающего всякий грех, да отпустится тебе епитимия. С этого времени вкушай от всего освященного, остерегаясь на будущее время впасть в те же преступления, дабы суд не оказался навеки немилостивым к нам, если мы не образумимся после врачевства и скорого прощения.

Бог да простит тебе, брат, согрешения. Молись за нас, грешных.


100. Ненадписанное <29>[568]

(219) Не следовало бы выставлять напоказ сокровище благочестия, ибо оно и против своей воли могло бы быть осквернено нечестивыми святотатцами. Поэтому вполне справедливо оно предоставлено Богом исключительно Церкви Божией для благосостояния Православия. Такая тебе [приличествует] слава, наилучший мой из отцов и из правомыслящих твердейший и желаннейший! Как ни печально [всё] то, что ты навлек на себя – отнятие дома, лишение друзей, разлучение с детьми и многое другое, причиняющее тем сильнейшую скорбь, чем большими личными преимуществами ты выдавался.

Не падай духом, разумнейший. Ибо ты оказался защитником благочестия, великим в земном достоинстве, еще более великим в небесном, знаменитым в [своей] мирской полезности (χρησιμεύσει), еще более знаменитым в монашеской созерцательности. Ты всегда пред моим умственным взором; я в сердце обнимаю и целую тебя, молюсь, сколько [могу], грешник, чтобы ты был здоров телом, чтобы всегда над тобою была рука Божия. Это же, господин мой, постарайся сделать и относительно чада твоего, увещевая по мере возможности Калогира или хотя бы господина моего Божия человека, – я говорю о спафарии.


101. К Исидору из Византия (Βυζαντίω) <30>[569]

Ты всегда, добрый друг, вспоминаешь обо мне, и тебя да помянет Бог мой. Считаю меньшим получить от людей важных влиянием толстый кошель, чем посылку от твоей боголюбивой честности, хотя и оказалась бы она ценой в один обол: воистину, даже такая посылка велика и превышает мои заслуги. <p. 25> За это да даст тебе Господь всякое житейское довольство, сохраняя тебя непричастным к христоборной ереси.

Будь здоров о Господе, во всем мною уважаемый.


102. К странноприимцу Георгию <31>[570]

(220) Слышу, что твое благословенное жилище стало прибежищем наших братий. И всегда это – великая милость, но теперь особенно, когда двери почти во все дружественные дома для нас закрыты из человеческого страха. Но страх Божий [внушает тебе] держать свою дверь открытою для нас, входя в которую мы, насколько грешникам возможно, возвещаем тебе мир от Господа, благословляя и прославляя тебя [за то], что ты стал домом Божиим. Да будет тебе часть с Авраамом, принявшим Ангелов (Быт. 19:1-15). Да умножится у тебя всякое благо, духовное и видимое. Да будет тебе радость и в сем веке, и в будущем. Но вместе с этой добродетелью пусть охраняет тебя воздержание от общения с теми, кто еретичествует против Христа, Богоматери и всякого святого.


103. К чаду Навкратию <32>[571]

Так как Благой Бог благоволил, чтобы мы увидели брата Адриана, то мы сочли, чадо мое возлюбленное, благовременным приветствовать тебя, а чрез тебя и прочих твоих братий, а наших чад. Что касается нас, то мы вашими молитвами устроились: и помещение у нас хорошее, и тишина приятная[572], и Бог близок. Но [близок] и враг наш диавол, который сопровождает каждого для искушения. Молю тебя, не переставай в молитвах своих поминать меня, чтобы мне спастись с братьями, которые также приветствуют [тебя]. Кроме того, прошу вас пребыть в вере и надежде и не приходить в озлобление от теперешних скорбей. Близ Господь всем ожидающим Его (Пс. 144:18). А ты, (221) чадо мое, как моя душа и сила, отдай себя [в распоряжение] рассеянным нашим братиям, насколько можешь и сколько будет требовать [того] нужда. Для <p. 26> этого-то, во всяком случае, Богом и устроено так, что ты остался на свободе. Имей в виду, что вам можно посылать [кого-нибудь] сюда[573] и даже по временам и тебе самому приходить, но только осторожно, чтобы это не было разглашено какими-либо простодушными братьями. Адриан знает, когда он проник и как. Ни в чем, кроме книг, мы не имеем нужды, и если найдется толкование на Евангелие от Иоанна, принадлежащее моему отцу по плоти, то пришли его мне вместе с другими, о которых я сказал.

Бог да сохранит тебя, чадо мое, как зеницу ока.


104. К нему же <33>[574]

Увидев брата Протерия, я, смиренный, возблагодарил Господа, потому что беспокоился о его безопасности; знаю, что она [обеспечена ему] от Господа, Который, невзирая на мои грехи, к пользе братий сопутствует ему при входе и выходе и предоставляет ему пройти невредимо как бы сквозь огонь[575]. Что же касается теперь сообщенных [мне] новостей, как хороших, так и худых, то за первые следует радоваться и благодарить, особенно ввиду того что и женщины мужаются против диавола, по поводу же вторых – печаль и стенание. Да и как нам не испытывать угнетения от падения братьев, и настолько, насколько преуспевает обманывающая народ (λαοπλάνος) ересь! Однако нам необходимо это перенести, оставаясь неуклонно верными в любви Христовой, и если даже, что вполне вероятно, положение православных станет все более и более трудным, это хорошо укрепляет нас. Но я не знаю, как ты ранее уберегся от своей супруги[576]. (222) Теперь, брат, решись вместе со мной ύγγνωι) говорить и молчи, ибо множество людей полезны мне: одно [отношение] к чуждым по вере, а другое – к единомысленным.

А я, несчастный, проникаюсь страхом пред Божиим судом и прихожу в негодование, когда не посылаю или не получаю писем. Ведь это – дело божественной любви, а молчать и таить про себя свои намерения небезопасно, ибо не только не свидетельствует <p. 27> о любви к ближнему, но и угнетает душу поступающего таким образом. Впрочем, я иду как бы средним путем, и притом – по желанию и с одобрения моих спутников; я исполнителен лишь настолько, чтобы не прогневать Бога и не отпасть от истины еще до нападения врагов Божиих; имею также в виду и то, что мне должно быть настойчивым по отношению к другим. [Таким образом] я нахожусь перед тройным обязательством, но, может быть, ни одного и не выполняю, так как написано: кому много вверено, с того больше взыщут (Лк. 12:48).

Все-таки, чадо мое, пиши и принимай предосторожности. Это меня не отяготит, а, с другой стороны, может быть, я скажу тебе, что нужно. Бог же отца моего да призрит на всё, что мы делаем и можем совершить в благоугождение Ему. Будь здоров и спасайся, чадо многожеланное.


105. К нему же <34>[577]

В письмах к брату архиепископу[578] я в достаточных выражениях оплакал смерть покойного моего Калогира[579] и теперь не могу, чадо возлюбленное, сказать ничего, кроме того, что Бог отнял у нас избранный сосуд (Деян. 9:15). Описание его добродетели – для меня дело желанное, но ныне не ко времени, тем более что и письмоносец спешит, и я сам изнурен болезнью. Я хочу сказать тебе, чадо, что печаль сильно поразила мое сердце, и я пролил горькие слезы, (223) хотя и не присутствовал при его кончине. Но вскоре я опять пришел в благодушное настроение, глубоко возблагодарив благого моего Бога, ибо ради Него я был разлучен и с блаженно усопшим, и с вами.

И вот он, подвизавшийся, как все знают, добрым подвигом и в конце через гонение за Господа достигший блаженства, как богосплетенного венца, не говоря уже о многом другом, и преселился, соединившись с нашим блаженным отцом [Платоном] и приснопамятными братиями, удостоившись, скажу с дерзновением, ангельского состояния и упокоения. А нам, чадо, теперь предстоит бороться, не отставая от добрых <p. 28> отцов; поэтому будем стоять твердо, управляемые их молитвами, и Благой Бог приведет нас к их пристанищу.

Я видел доброго Гаиана и успокоился, расспросив и выслушав от него, о чем хотел узнать. Я опечалился, узнав, что ты от огорчения по поводу смерти опять тосковал. Очень внимательно оберегай себя ради того прочего, о чем ты дал хорошие сведения.


106. К нему же <35>[580]

Ты обо всем предупреждаешь, чадо мое, разумеется, споспешеством Божиим. Ибо одновременно с [твоей] запиской (πιττάκιον) явился царский [человек] (о βασιλικός), сообщивший, о чем был спрошен от царя, а равно и какие приказания получил. Они же таковы: «Если обнаружишь, что он[581] кого-либо учил или что говорит: “Я должен учить”, подвергни его ста [ударам] бича из жил (κορδάτα)». Человек сказал это со стыдом, прося прощения и извиняясь за эти слова. Я же отвечал ему: «Здесь, куда я заключен, мне не с кем разговаривать, кроме птиц» – и вообще [повторил то], что заявил чрез сопровождавшего меня в изгнание и чрез господина Льва. Он же отказался сказать это [царю]. И я ему сказал: «Я остаюсь при своем и готов лечь под удары (εκδύσασΰαι)». А он: «Как знаешь». С этим я его и отпустил.

(224) Я очень обрадовался тому, что архиепископ[582] и братия выпущены на свободу. Хотел было ему написать, но по искушению отказался. Объясни ему это. Ибо его сослали в эти же места[583] как будто по искушению, и я знаю, что он опечален, как сказал мне и царский человек, но так устроил Господь. Приветствуй его по-родственному и упроси его молиться о моем смирении; то же сделай и по отношению к окружающим его братьям моим и чадам, особенно к протопресвитеру[584] и авве Тимофею. И ты сам, и братия аввы Тифоия потрудитесь по возможности упокоить его, смотря на него, как на меня. Прими к сведению, что господину Исакию я не писал ничего, кроме [пожелания]: «Да воздаст тебе Бог за посещение, за то, что ты один написал мне, и молись о том, чтобы я хотя бы когда-нибудь благоугодил Богу». Должен сказать, что я готов к <p. 29> бичеванию за Христа по той или по другой причине, хотя и всяческим образом избегаю искушения, снисходя к своей слабости, а деятельны именно вы. Так и ты поэтому пребудь в служении, особенно мне, пиши и посылай, сколько на то, по твоему мнению, будет воля Божия. При этом условии я всё вынесу, хотя бы правитель грозил огнем, или мечом, или зверьми, или чем угодно. Не потому, что я силен, – на самом деле я слабее паутины, – а потому, что Бог желает, чтобы таковым сделался каждый христианин. Впрочем, дело устроилось снисходительно (οικονομικως), ибо стражи – и здешний старец, и монах – уверились и ушли.

С нами Бог и ваши молитвы. При удобном случае сообщи [мне], куда разошлись братия, получили ли десять и семь[585] [мои] письма, и, если возможно, пошли к десяти [братиям], как мы условились. Находящиеся со мной много приветствуют [тебя].


107. К нему же <36>[586]

(225) Действительно, чадо, я досадовал на промедление, но, имея в виду, что теперь зима, не негодовал. А теперь, одновременно и получив письмо, и увидев брата, и с обеих сторон узнав, о чем спрашивал, я возблагодарил Господа, изволившего нашему доброму брату и отцу – я разумею архиепископа – с прочими братиями и отцами подвергнуться изгнанию за истину[587]. Вы малодушно унываете ввиду ожидаемого переселения, но ничто не останется без возмездия. Будьте ради Господа готовы на всё, что Он повелит. Хорошо было бы в ясную погоду отправить морем в Город[588] одного брата Протерия, для того чтобы если даже и никто другой, то по крайней мере те, к кому я недавно писал, получили письма. Если даже он и не прибудет сюда, на нем пребывает мое смиренное благословение. Я дал ему распоряжение обо всем. Пусть он осмотрительно войдет в ворота (πάρτη) и вручит письма, но не ходит по своему желанию (παρρησία) где придется.

Пусть Господь будет над ним покровом по молитве отца нашего. Если придет помощник эконома, напомни о нем, чадо, чтобы нам обсудить и со своей стороны сделать, что следует. <p. 30> Если чтонибудь опять узнаешь об отцах, при удобном случае напиши мне. А пока ввиду зимнего времени не трудись посылать нам что-нибудь не первой необходимости. Когда только соберется брат Тимофей, я желал бы узнать, чтобы дать ему письма.

Бог да будет тебе, чадо, покровом во всем. Из наших приветствуют тебя братья δ и λ[589].


108. К нему же (III, 37)[590]

(226) Ты, чадо мое богожеланное, хорошо поступил, послав брата с доброй вестью. Возрадовавшись при виде его, а также от его сообщения, мы возблагодарили Господа. Ты решил, что после изустной речи для нас не было нужды в письменном обращении. Но это неправильно, тем более что и устно ты не ответил нам на наши вопросы, именно о том, можно ли написать сосланным епископам и хорошо ли написать ямбами стихотворение на иконоборцев – не столько для пользы других, сколько для своей собственной, чтобы, дав работу уму, отвлечь его от нелепостей.

Поэтому каждый раз пиши, с кем придется, хотя бы о том, что ты здоров и что братия живы. Твое малое приветствие для меня дороже, чем длинные речи других. Ведь я дышу только тобою, мое сердце. Необходимо опять послать моего Протерия к тем, кто в Городе, проведать наших братий. Полагаю, хорошо тебе вручить ему и письмо к братии аввы Григория, чтобы укрепить их в твердости. Нужно и другим сделать то же, а не только нам, – в последнее время я стал воздерживаться от этого из опасения, чтобы не сделалось известно. А к живущим в Студийском [монастыре обратись] непосредственно с утешительной речью, сообщив, что я за них молюсь и волнуюсь.

Не бойся, чадо. Христос с нами, аще и пойдем посреде сени смертныя (Пс. 22:4). Зачем ты сообщаешь, что <p. 31> сюда идут такие-то? Я вижу, кого ты посылаешь. Кто это именно – о том не спрашиваю, ибо ты достаточно предусмотрителен. Смотри посредством брата Адриана и хеландия[591], кого и когда ты можешь послать, а именно – кого нужно и как нужно. Относительно себя же примирись [со своей судьбой], а далее – как Господь устроит.

Читай, занимайся делом, горячо молись – и Господь спасет тебя. Приветствую моего Каллиста. Приветствует тебя, мое братство.


109. К нему же <38>[592]

(227) Получив первое и второе твое письмо, я обрадовался, чадо мое, и обрадовался выше меры и стойкости твоей души, и твердости твоей веры, и твоей настойчивости, и ревности во всем прочем. Благодарение Господу, укрепляющему и утверждающему тебя в страхе Своем! Господь премудро сохранил тебя доселе в безопасности для исполнения необходимых послушаний. Также я видел и доброго Гаиана и укрепился душой, [получив] известия относительно десяти[593]. Одно лишь огорчило меня – это именно, что с двумя братьями, пришедшими некогда из Пелекитского [монастыря][594], обошлись не как с нашими членами и братьями. Но пусть они будут обустроены (διοικηΒ’ήτωσαν), как это возможно и насколько этого требует любовь Божия.

Я получил всё, что ты прислал и в этот раз. Обрадовался книгам да и всему прочему. Господь за это да упокоит тебя, чадо мое, в Царствии Своем. Встречи с еретиками тяготят вас, но и это к вашему испытанию. Поддерживай брата Тифоия, смягчись, так как написано: братья да будут нам полезны в нуждах. Приветствуй его и от моего имени. Прошу также и его: подобно тому как вы трудитесь для всех, явите соответствующее расположение и к брату нашему авве Петру и, по возможности, снабдите его [всем] необходимым. Он мне сообщил, что вы покинули его на произвол судьбы. Соблаговоли приветствовать от нашего имени прежде всего брата Дометиана и помощника эконома; скажи последнему, что я получил его письма[595].

Бог да простит тебе все. Христос со всеми вами.


110. К нему же <39>[596]

(228) <p. 32> По милости Божией я, чадо мое возлюбленное, видел брата Силуана с Дорофеем. Я сказал «по милости», потому что они пришли не с дурной целью и не несвоевременно, явившись – и именно в такое время – к своему отцу, хотя я и дурной [человек]. Я видел их с предосторожностями, с какими и они пришли, встретившись со мною как-то незаметно. Я им советовал нигде [даже и] случайно не упоминать о свидании. Так я отпустил их с миром, нашедши Силуана таким, каким желал. И ты по-братски прими его, когда он придет к тебе с добрым Дорофеем из личного побуждения и расположения, из сильной к тебе любви и уважения. Ведь он не притворялся, как это сообщили тебе, когда в первый раз хотел к тебе прийти. Впрочем, он устно объяснится. Я наставил (ετνπωσα) его относительно его сидения (κατά το κάθισμα αύτοΰ) и [теперь] совершенно спокоен ввиду его полного смирения. Я почувствовал облегчение, узнав от него о том, как архиепископ отправился в путь, а также и о заключенных братьях наших. Теперь я желал бы узнать и о брате Протерии, отправился ли и он, опасаясь [за него] ввиду зимы.

Поэтому когда кто-нибудь согласно [нашему] условию придет сюда, сообщи мне обо всем. Господь да будет со духом твоим.


111. К Иосифу, брату и архиепископу <40>[597]

Благодарю Бога моего, что ты пребываешь в здравии; об этом я узнал из честного твоего письма. Далее, кто такой я, несчастный, чтобы выслушивать от твоего боголюбивого преподобия такие [слова], какие скорее я должен воздавать твоей дивной добродетели, ибо ты, [как немногие] из епископов, (229) прославил Господа. И не только теперь, когда и некоторые из наших братьев вместе с тобою воспрянули к превыспренной истине, но и в прошлом, можно сказать, с самого начала [своего] епископства: когда многие пастыри, обезумевши (хотя это выражение и резко), перестали искать Господа, – [ты прославил] Его в темницах, <p. 33> уединении, нуждах, тесноте, болезнях, слезах, удушениях и во всякого рода несчастьях[598]. Твоя слава апостольская, твои победы равны отеческим! Хотя и я терплю нечто подобное, но незначительность моей степени и сила моих грехов покрывает [всё это] и не дает обнаружиться. Впрочем, твои доблести – моя гордость, многожеланный брат, вершина отцов; поэтому, прекратив похвалу, лучше молись [обо мне], чтобы моя смиренная душа укрепилась в страхе Божием против видимых и невидимых врагов с помощью молитвы и блаженного отца[599] нашего. Я очень боюсь за себя, брат, доколе пребываю в этом теле, и если на что-нибудь дерзаю, то лишь в надежде на Бога, просвещающего по Своей великой милости отчаявшегося.

Я очень рад, что добрый Афанасий разделяет с тобою утешительное уединение в изгнании. О том же, каковы обстоятельства здесь, сообщит прилежный Силуан, знающий [это] по опыту; и не только об этом, но и обо всем, о чем я не мог сообщить в письме. Если Господь уготовал нам еще во плоти увидеться друг с другом, это дело Его воли. Так ли это или нет, но ты, отец, молись о том, чтобы мы с отцом или, правильнее, с отцами и братиями – все вместе увиделись в блаженном явлении и чтобы благосклонно воззрел на нас Бог, ради Которого [терпим] нынешнее разлучение и брани.

Кланяется тебе раболепно брат Николай, который один оставлен при мне. Благоволи приветствовать окружающую тебя братию, особенно доброго Афанасия.


112. К Евфимию, [епископу] Сардийскому <41>[600]

(230) Вот уж второй раз пишу письмо твоему блаженству, но горе мне, грешному, – я говорю это со слезами, – так как двое прежних письмоносцев по дороге к месту твоего изгнания потерпели крушение и [этим] немало огорчили смиренную [мою] душу[601]. Но так как мы сыновья послушания и предназначены к такому служению и, в-третьих, так как только одна смерть достойна слез – смерть от грехов, хотя бы и на постели, <p. 34> то я с благодарностью перенес [это], отложив печаль.

Итак, и в первом письме я принес подобающее твоему боголюбию прославление; ты достоин быть назван блаженным, подвизавшись и обнаружив дерзновение превыше всех иерархов, и это в то время, когда ввиду вдовства кафедры дерзновение было бы неуместно. Но, занимая престол в царстве истины, ты победил почти всех подчиненных тебе [епископов], получив венец исповедничества. Это же я и теперь повторяю твоей священной главе, возлагая на нее не золотом украшенный венец, ибо и победа не по плоти, а венчая божественно сплетенным словом, ибо торжество – небесное. Итак, радуйся, дивный, и веселись, еще совершая и проходя поприще изгнания, чтобы изо рва ссылки тебе увенчанным взойти на небеса. Но, о, если бы до этого я имел возможность увидеть тебя в мирное время сияющим на престоле!

О том, как ныне взволнована и охвачена пламенем наша Церковь, долго рассказывать вследствие многообразия нечестия. Божественные алтари уничтожаются; священные храмы, лишенные икон, теряют свое благолепие; почти всякая душа преклонилась, дав расписку нечестивым; только немногие борются, и они, словно в огне, пытаемы бедствиями; из епископов поскользнулись Смирнский (231) и Херсонесский, из игуменов – Хрисопольский, монастыря Диева, Хоры и почти все столичные; держатся, по милости Христовой, вифинские. Молись, отец, о том, чтобы они с нами, смиренными, держались до конца. Из мирского чина никто не устоял, кроме Пиксиминита, который по бичевании сослан; из клириков – дивный Григорий, по прозвищу Кентрокукур[602]; а игумений – около шести, которые и заключены по монастырям.

<p. 35> Я обращаюсь к безусловности твоей заповеди. То, что ты, отец, заповедал обо мне, какое имеет отношение к моей степени и текущей нужде? Я могу обращаться тайно, и то лишь к близким друзьям. Всем страшно, а особенно мне, грешному, как бы всё не стало известно правителю. Хотя я и сослан в Анатоликон, гнев на меня, жалкого, у кесаря немалый, особенно раздраженный доносами. Он повелевает мне молчать и запрещает учить, а я без стеснений отвергаю это и всё резче возражаю. За это [мне присуждено] бичевание, хотя я и избег его благодаря стыду и благочестию палача[603] (πλήκτορος); за это мои служители ограблены вплоть до книжек, какие они имели. Я недоумеваю, как при таких обстоятельствах я мог бы исполнить что-нибудь из твоих приказаний. Прости моему смирению, хотя это дело и блаженное. Не буду прибавлять, что бедствие голода здесь таково же, как и там. Впрочем, положившись на одно лицо, я послал письмо; если что-нибудь случится с письмом, сообщит посланный.

Итак, молись о чаде своем, чтобы оно шествовало по стопам твоей святости.


113. К патрицию <42>[604]

(232) Считая себя обязанным твоему преславному великородию, я решил теперь обратиться к тебе, желанному, не только с устным, но и письменным приветствием. Хотя обстоятельства и не позволяют выдавать чужим тайну, но не мешает [сообщить это] вам, моим родным, ибо вы – мои господа и близкие по крови. Отсюда и наша любовь, не столько в силу родства, сколько [ввиду] добродетельного духа. Ведь [у меня] есть и другие родственники, но они не так мне любезны, чтобы обмениваться с ними письмами. Хотя я и грешен, однако сильно желаю вам спасения и здравия, телесного и душевного. Это я говорю ввиду наставшей ереси и душетленного заблуждения, чтобы даже без пастыря ты соблюл, богобоязненный мой господин, себя со всем своим домом. Гнев Господень начался со строптивой Византиды, <p. 36> поскольку она издревле привыкла отвергать всё, что о Господе, и уже огонь занялся повсюду. Блажен разумевающий и не задетый пламенем!

Ведь если Христос стал ради нас нищ и беден, как же могут быть не приложимы к Нему признаки бедности, то есть цвет, осязаемость, тело, вследствие которых и в которых [заключается] описуемость? Итак, человече Божий, не исповедующие описуемости разрушают спасительное таинство Слова, и настоящие события оказываются преддверием пришествия антихриста[605]. Но горе тебе, Византида, ибо как с тебя начался грех, так на тебе и окончится зло, когда исполнятся твои прегрешения.

Из любви и страдания [сказано это] мной твоему высокоумию, знающему более.


114. К чаду Афанасию <43>[606]

(233) На этот раз, чадо мое, я пишу тебе против воли, и причина тебе известна. Горе мне, несчастному! Увы мне, бедному! Что случилось с двумя нашими братьями?[607] Хотя они дороги мне и оба, как истинные чада, однако свой[608] более любезен. Почему же? Потому что он – человек Божий, полон веры и истины, сын послушания, чадо света, муж желаний (Дан. 9:3), неложный послушник, укротитель страстей, ревнитель, готовый шествовать по пути заповедей, сильно любящий своего духовного отца и в равной мере им любимый, отрекся от плоти и прилепился Богу, полезен для всех и всем желателен. Ты полагаешь, что этот муж мне по душе: в действительности – более того. Скорбь по нем меня сильно поразила, потрясла мой ум, сокрушила мое сердце; я горько заплакал, в рыданиях взволновался как никогда, не потому, что они скончались, а потому, что скончались в таком месте; боюсь, не мое ли приказание было тому причиной. Ведь он с радостью соглашался идти хоть в огонь с верою, что не потерпит никакого вреда; однако я не решался отпустить их в зимнюю пору и согласился [лишь] потому, что эконом[609] приготовил [все] к их отъезду.

Вот что <p. 37> произошло. Однако, чадо мое, я не остался в скорби. Овладев своим рассудком и подумав, что только один вид смерти губителен, именно – смерть греховная, и что важно не место смерти, а образ смерти, возблагодарил за происшедшее Господа, предоставив всё неисповедимым судьбам Его Промышления. Он еще до сложения мира определил каждому приличное и время, и место кончины.

Поэтому благодушествуй и ты, брат мой, вечно желанный, руководя после Зосимы и дивного Гаиана такими же братиями, как по духу, так и по телу. О, если бы я, недостойный, разделил их участь! Всегда молись о моем спасении, чадо мое возлюбленное.


115. К чаду Навкратию <44>[610]

(234) Я хочу с тобою говорить, даже когда не представляется случая [отправить письмо], и – тем более, когда такой случай представляется. С радостью из твоих писем, чадо, я узнал о хорошем, ибо для меня радостна весть, что мой истинный брат и архиепископ[611] и прочие отцы мои и братья отправляются в ссылку ради Христа. Кто бы дал мне силу обратиться к ним с победным возгласом? Впрочем, я верю, что когда-нибудь [такой случай] представится, ибо даже если бы царь захотел со всех сторон пресечь мой голос, все же я найду исход и, окрыляемый духом, воскликну это.

Последование Христовым страданиям.

А ты, чадо мое возлюбленное, укрепляйся о Господе и нисколько не падай духом перед ссылкой. Твердо стой. Если спросят, принеси свое доброе исповедание. Если нужно подвергнуться заушению, заушайся вместе со Христом, подвергнись заключению, испей желчь горестных обстоятельств, взойди на крест произволением: ибо это зачтется каждому, кто предпочел вынести страдания. Разве не довольно с тебя стать сыном Божиим? Разве мало тебе сделаться сонаследником Христа? Кому превозноситься, кому радоваться, веселиться и благодушествовать, <p. 38> как не тем, кто заключен и страдает за Христа? О, если бы подвергнуться и другим страданиям, подобно Владыке! И кто достоин? Но в равной степени бывает и благодать достигшим.

Я, несчастный, никогда так не радовался и не был благодушен, даже и в прежние свои изгнания, хотя и не забываю милостей Господних ко мне. Но вообще и теперь, проводив блаженного отца моего[612] со святым моим Калогиром, я царствую, владычествую, радуюсь и ликую.