Избранница Шахрияра (fb2)

Избранница Шахрияра (Горячие ночи Востока)   (скачать) - Шахразада

Шахразада
Избранница Шахрияра

© Подольская Е., 2011

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», издание на русском языке, 2011

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», художественное оформление, 2011

Никакая часть данного издания не может быть скопирована или воспроизведена в любой форме без письменного разрешения издательства

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

* * *

– Воистину, сын мой, если ты не женишься сейчас, ты не женишься никогда!

– Увы, добрейший мой отец, значит, я не женюсь никогда…

– Глупец! Как смеешь ты такое говорить?! Ты – наследник необозримых земель, будущий властелин всего под этим небом, человек, покоряющийся одному лишь Аллаху всесильному и всемилостивому!

– Отец, прошу тебя, умерь свой пыл. Не стоит кричать на меня, да еще при открытых окнах. Тем более что я действительно и наследник, и будущий властелин…

– О, я несчастнейший из отцов! Ну почему Аллах сделал моим наследником строптивого и несговорчивого Шахрияра, а не разумного и послушного Шахземана?

– Увы, добрейший мой отец, Аллах всесильный не услышал твоей молитвы. Я думаю, что и сейчас он не слышит твоих слов, как бы сильно тебе ни хотелось назвать моего умного братца будущим властителем наших бескрайних земель…

– А брат-то тебе чем не угодил?!

– Отец, во имя любви, которой всегда была так сильна наша семья, прошу, не кричи на меня. Брата своего я люблю и уважаю, ибо он достоин и любви, и уважения. Но я другой. Быть может, я заслуживаю не меньшей любви и не меньшего уважения, чем он. Но… Но ему повезло больше.

– Повезло, сын мой? – Халиф в первый раз с начала разговора заговорил тихо.

– Конечно, отец. Ему очень повезло, ибо он родился младшим сыном, не наследником. Он мог выбирать, что ему делать, чему обучаться, о чем тревожиться. Ему никто и никогда не говорил, что его поведение недостойно будущего правителя и властелина.

– Разве это везение? Он на целых четыре года моложе тебя, и сам Аллах всесильный не позволил бы ему стать правителем.

– Ах, отец мой, веришь ли ты в то, что говоришь? Тебе ли, мудрому халифу, властителю блистательной Кордовы, не знать, сколь извилисты пути, которыми юноши приходят к власти! Мне же остается благодарить Аллаха всемилостивого именно за то, что разум нашей семьи, ее мудрость – мой младший брат Шахземан – никогда не готовился стать правителем. И потому смог и сохранить ясный ум, и во сто крат преумножить знания, какими с ним делились наши наставники. И пусть так будет и впредь: Шахземан, мудрый и спокойный, станет моим первым советником в тот самый миг, когда я взойду на трон.

– Сын мой, ты говоришь не о том…

– Не о том? Отчего же?

– Да оттого, упрямый ты ишак, что властителем блистательной Кордовы не может стать юноша, не обретший семьи! Никогда еще не бывало, чтобы на трон восходил халиф, обремененный заботами и гаремом, но лишенный жены и детей!

– О Аллах великий! Значит, я буду первым.

В покоях повисла тишина. Она была густой и душной, как старый мед. Она убивала остатки сыновней почтительности и отцовской любви, давила на разум и глушила чувства.

Первым очнулся юноша. Хотя, быть может, его привел в себя крик муэдзина, призывавшего к вечерней молитве.

– Отец, прости меня, недостойного сына. Но от своего не отступлюсь: я женюсь лишь тогда, когда душа моя сделает выбор. Не ты, достойнейший и заботливейший отец, и не толпа свах и советчиков.

Халиф лишь покачал головой.

– Отец, пожалуйста, согласись со мной. Первый твой внук родится у Шахземана – любящего мужа и почтительного сына. К счастью, вы с моей доброй матушкой, да хранит Аллах долгие годы ее мудрость и кротость, благословили этот брак. Пусть брат мой, а не я, первым даст продолжение нашему роду. Пусть все вокруг считают это недостойным или недальновидным… Но ты, отец, должен понять меня: я хочу лишь одного – любви, похожей на твою. Ибо не могу припомнить женщины лучше, добрее, мудрее и прекраснее, чем моя матушка – твоя любимая жена.

– Ты многого не знаешь, сын мой, – вполголоса проговорил халиф. – Есть тайны, которые не открывают никому, даже собственным детям.

– О нет, отец, мне не нужны тайны! Матушка моя, к счастью, еще не предстала перед Аллахом всесильным. И ее смех, и ее разумные речи, и то, какими глазами она всегда смотрит на тебя, – все это памятно мне с первых дней моей жизни. И я хочу для себя такой же доли: хочу найти женщину, которая походила бы на нее, мою любимую матушку, пусть и не внешне.

– Я устал от тебя, сын. – Халиф тяжело вздохнул. – Да будет так! Пусть окрестные властители назовут меня глупцом, пусть решат, что я презрел вековые устои… Поступай как знаешь. В конце концов, скоро ты станешь халифом, пусть и неженатым. Мое же дело молчать и не лезть с глупыми старческими советами к молодому и сильному правителю.

Шахрияр со слезами взглянул на отца. Как сильно сдал почтенный Мехмет! Некогда он носил гордое имя «Лев Кордовы» и был мудрым властителем и любящим отцом, заботливым мужем и достойным соперником. Сейчас же совсем седой старик скорее лежал, чем сидел, со всех сторон обложенный подушками.

– Благодарю тебя, мудрейший и справедливейший из отцов.

– Не благодари, глупец! Просто обещай мне, что более ничем ты не дашь повода нашим недругам упрекнуть повелителя великой Кордовы и правителя прекраснейших земель под рукой Аллаха всесильного и всемилостивого, кроме того, что он холост!

– Я клянусь тебе в этом, отец. Как поклялся когда-то, что женой моей станет лишь та, без которой я не смогу дышать и смотреть на мир.

– Упрямый осел, – прошептал халиф.


Свиток первый


За год до ссоры

Тишина объяла пышный сад. Двое, держась за руки, беседовали в густой тени старой магнолии. Вокруг не было ни души, но беседовали они столь тихо, что подслушать их могли лишь привидения, которые от скуки уже давно покинули сад у старой университетской колокольни.

– Нет и не будет в целом мире женщины прекрасней и желанней тебя, моя Герсими!

Девушка покраснела и опустила глаза. А Шахземан продолжил:

– Удивительной была наша встреча! Я помню ее так, словно это произошло вчера. И чувствую, что тот миг, когда наши глаза встретились, не забуду до конца дней своих. А потому, свет моей души, позволь назвать тебя своей суженой и просить у твоих благородных родителей согласия на наш брак.

– Но, быть может, сначала стоило бы спросить у меня, согласна ли я быть твоей женой, Шахземан?

Лукавые искорки плясали в глазах девушки, но Шахземан вдруг стал необыкновенно серьезен.

– О мудрейшая, ты права. Ведь я, плененный сладостными мечтами, вовсе не подумал, что ты можешь быть ко мне холодна…

Герсими звонко рассмеялась.

– Глупенький! Я? Холодна к тебе? Неужели ты не чувствуешь, что значишь для меня?

– Чувствую, моя мечта. Чувствую и знаю. Но тогда зачем же мне спрашивать у тебя согласия? Зачем сотрясать воздух, если ответ уже известен?

– Быть может, для того, чтобы я могла признаться тебе, любимый, в своих чувствах. Признаться вслух. Так, чтобы не только ты услышал об этом. Чтобы об этом узнали ветер и солнце, скалы и весь мир вокруг. Чтобы об этом узнал и твой Аллах всесильный. Ведь он должен это услышать от меня самой.

– Малышка, Аллах потому и всесилен, что читает в душах человеческих, как в открытой книге.

Герсими улыбнулась.

– Пусть так. Но я все же скажу, что люблю тебя, мой принц, и мечтаю стать твоей женой.

Шахземан наклонился и поцеловал тонкие пальцы своей избранницы.

– Да будет так. Отныне ты моя жена. Но все же, прекраснейшая из дочерей рода человеческого, как же мне встретиться с твоими благородными родителями? Ведь негоже называть девушку своей женой, не спросив их согласия.

– Они будут согласны, любимый, поверь.

– Откуда ты знаешь это, маленькая колдунья?

Девушка без улыбки посмотрела на юношу.

– Я знаю это. Ибо во всякий миг жизни чувствую своих родителей, слышу их мысли и знаю, что они точно так же слышат меня.

Посерьезнел и Шахземан.

– Воистину можно позавидовать такой близости ваших душ, моя прекрасная. Счастлив человек, который может сказать такое о себе и своих детях.

– Ты прав, любимый, мы счастливы этим. Вот только мои родители… Они не люди.

Шахземан вскочил. Ему вдруг показалось, что в этот весенний полдень, напоенный приближающимся летним жаром, ворвался суровый зимний ветер. Такой холодный, какой Шахземан ощутил лишь однажды, в те дни, когда отправился к далеким белым скалам на охоту за китами.

– Не люди? О Аллах… Они уже мертвы, и души их предстали перед Высшим престолом? Прости меня, Герсими.

Девушка покачала головой, и ее светлые локоны заструились по плечам.

– Ты зря извиняешься, мой друг. Родители мои, к счастью, не мертвы. Более того, думаю, они никогда не умрут. Ибо они не смертные люди, они боги.

Шахземану показалось, что земля уходит у него из-под ног, и он опустился, почти упал, на жесткую скамью.

– Боги, сказала ты?

– Но почему тебя это удивляет, мой любимый? Моя матушка, прекрасная Фрейя – богиня красоты и покровительница магии. У меня есть сестра Хнос, матушка называет ее своим драгоценным камнем. Об отце матушка говорить не любит, но мы все же знаем о нем, иногда слышим его. Так было всегда, с первого дня моей жизни.

Шахземану вдруг захотелось, чтобы этого разговора не было вовсе. Чтобы белокурая красавица Герсими, украшение его жизни, ничего еще не успела сказать о своих близких.

– А вот теперь тебе захотелось вернуться в тот миг, когда ты только собирался встретиться с моими родителями, – вполголоса заметила Герсими и подняла на него ясные синие глаза.

О да, Шахземан не раз удивлялся этой необыкновенной прозорливости своей возлюбленной. Удивлялся он и тому, сколь мудра эта юная дева, сколь она спокойна и несуетлива, сколь наблюдательна. Временами, что греха таить, это всезнание настораживало Шахземана; сейчас он не мог понять, что его так испугало, – ведь мудрость, спокойный разум и широту знаний он, Шахземан, почитал первыми из добродетелей человеческих.

«Что ж, Шахземан, глупый принц, – пронеслось в голове юноши, – тебе придется смириться с тем, что твоя любимая все о тебе знает. Что она дочь великой богини и в ее жилах течет кровь вечности…»

– О нет, – Герсими покачала головой, – я не знаю о тебе всего, да и не могу этого знать. Хотя я и в самом деле дочь богини, дарующей любовь и плодородие, и в моих жилах течет кровь вечности.

И в этот миг на Шахземана снизошло удивительное спокойствие. Он понял, что можно быть всегда откровенным и не бояться при этом, что его избранница поймет все превратно. Можно позволить себе быть самим собой и радоваться каждому мигу такой полной близости, потому что перед ним именно та, с которой его роднит не просто сиюминутное вожделение, не миг страсти, а вся душа целиком, все мысли и все чувства.

– О Аллах великий! – Шахземан готов был петь от счастья. – Воистину, не может быть подарка большего, чем ты даровал мне, соединив с этой удивительной девушкой.

Герсими нежно улыбалась. Да, она с легкостью читала в сердце своего любимого, но все же опасалась сегодняшнего разговора и оттягивала его, сколько могла. Увы, она понимала, что могут сказать люди, узнав, кто она такая. Помнила она и слова глупца Вальда, возжелавшего ее и сбежавшего, едва она рассказала о своей великой матери.

«Как же ты права была, сестричка, подарив мне терпение. Не зря же ты именно его называла главной женской добродетелью. “Потерпи немного, малышка Герсими, – говорила ты, – и твоим избранником станет мудрый и сильный, честный и мужественный человек…”»

Шахземан взглянул в лицо любимой.

– Но все же, моя звезда, когда я смогу коленопреклоненно просить твою матушку о том, чтобы она даровала мне счастье, разрешив назвать тебя своей женой?

– Как только ты наберешься смелости, чтобы предстать перед великой богиней, мой принц.

Сердце Шахземана вдруг часто забилось. «Вот он, тот самый миг. Сейчас решится вся моя жизнь… Если у меня достанет смелости…» Юноша глубоко вдохнул и решительно ответил:

– В любой миг, моя греза. В любой миг, когда прекрасная твоя матушка позволит мне это.

Тишина, казалось, стала текучей, как молодой мед, и густой, как сладкая патока. Двое смотрели друг на друга и молчали. В солнечных лучах, пробивавшихся сквозь не по-весеннему густую листву, танцевали пылинки. И тут раздался голос. Глубокий и волнующий женский голос, он звучал, казалось, со всех сторон:

– А он смел, твой избранник, девочка. Смел и отважен. Он не нашей веры, но наш духом. Этот сын человеческий будет тебе прекрасным мужем.

Из солнечных лучей соткалась, возникла обворожительная, прекрасная женщина. Каждое ее движение источало невиданную красоту – сильную и спокойную, ненавязчивую, но столь притягательную, что невозможно было отвести глаз.

– Матушка, – прошептала Герсими, – как давно я тебя не видела!

И девушка зарылась лицом в платье красавицы Фрейи.

– Моя доченька, моя маленькая мудрость, – прошептала та. – Мое сокровище…

Шахземан удивился тому, как Фрейя сейчас была похожа на обыкновенную женщину: как просты ее движения, как ласково гладит она свою дочь. Удивился и обрадовался, ибо понял и почувствовал, сколь велика и щедра любовь, что соединяет мать и дочь.

«Воистину, дитя, взращенное такой любовью, сможет дарить ее и получать сторицей».

– Так и есть, юный принц, – великая Фрейя поверх головы дочери взглянула Шахземану в лицо. – Только тот, кто вырос в любви, сможет нести любовь другим, дарить ее и вознаграждать ею. Помни об этом и сейчас, и в те дни, когда будут расти ваши дети.

– Матушка… – начала Герсими.

– Да, моя красавица, ты поняла меня верно. Я рада, что твоим избранником стал принц Шахземан. Он умен, хотя и совсем молод. Я вижу, что его мудрость будет много лет служить добру и миру.

– Благодарю тебя, мудрейшая. – Шахземан поклонился так низко, как только мог.

– Не благодари меня, мальчик. Не я подарила тебе пытливый ум и мудрую душу, не я дала тебе мужество и терпение.

– Прекраснейшая, ты просто подарила мне счастье, даровав своей дочери всю силу и красоту, отвагу и спокойствие, на которые способен человек.

Фрейя улыбнулась. Должно быть, она многое могла сейчас сказать, но решила, что слова мало что будут значить для Герсими и ее избранника.

– Мне пора, малышка. Самое главное я тебе уже сказала.

Богиня сделала несколько шагов из уютного зеленого полумрака.

– Будьте счастливы, дети мои. И всегда помни, Шахземан: чудо любви столь хрупко, что надо его беречь, словно оно создано из лепестков розы. Чудо это столь жадно, что ему нужно отдавать всю душу и все силы. И тогда оно вознаградит вас так, как не может наградить ни один владыка в мире, как бы богат и щедр он ни был.

– Я запомню это, великая. Клянусь тебе.

Богиня, отступив, растворилась в солнечных лучах. Но Шахземан, переполненный чувствами, повторил ей вслед:

– Клянусь.


Свиток второй


– О Аллах всесильный, девочка, чего ты боишься?

– О муж мой, свет очей моих! Я боюсь входить в этот дом, я боюсь переступать порог дворца…

Шахземан рассмеялся.

– И это говорит самая смелая из девушек, дочь великой богини, земное воплощение мудрости, дева, дарующая мужество великим воинам!

Девушка сердито стрельнула в него взглядом:

– Не смей никому говорить об этом! Это же тайна!

– Но здесь никого нет. Мы войдем через калитку для торговцев. Никто и думать не смеет, что невестка великого халифа, Льва Кордовы, решит войти в свое новое жилище через вход для челяди. Оглянись – вокруг ни души. Ну же, смелее!

Герсими толкнула калитку, и та, пропев едва слышную песню, открылась. Девушка подумала, что так должна открываться дорога в сказку. Во всяком случае, то, что открылось ее взору, было поистине сказочным.

Заходящее светило изливало душный зной на уставший за день город. Но на девушку пахнуло влажной прохладой – таким бывает полдень у водопада высоко в горах. Сотни роз всех оттенков, от кремового до темно-пурпурного, окаймляли дорожки из почти черного, старого камня. Плеск водяных струй далеких фонтанов доносился словно шепот призраков. Волшебная прохладная тишина опустилась на плечи Герсими шелковым покрывалом. Девушка сделала шаг, другой…

Шахземан хотел было сказать девушке что-то, ободрить. Но вдруг его охватило совсем неведомое ощущение: он почувствовал прикосновение бархатных башмачков к старым камням дорожки, ощутил, как кружится голова от запаха роз, как невероятно страшно подходить все ближе к логову дикого зверя – самого Льва Кордовы.

«О Аллах! Это же мысли моей крошки… Как же ей страшно!» – успел подумать Шахземан, и тут ощущение ушло, юноша увидел привычный Восточный двор теми же глазами, какими смотрел на него всю свою жизнь.

Герсими, закусив губу, осторожно ступала по камням. Она почти кралась, как может красться вор или лазутчик.

«Или маленькая девочка, напуганная глупыми россказнями страшных стражников…»

Словно услышав мысли Шахземана, девушка прошептала:

– Я уже почти не боюсь, мой принц.

Но голос ее предательски дрожал, дрожали и пальчики, придерживающие тонкую шаль у самых глаз.

– Звезда моя, моя любовь, ничего не бойся! Помни, что ты теперь моя жена. И здесь тебя встретят, как подобает встречать царственную особу.

Герсими подняла на юношу огромные испуганные глаза:

– Встретят, мой принц?

– Малышка, ты не хотела, чтобы мои близкие знали о наших встречах. Они не знали о них. Ты не хотела, чтобы они знали о том, что ты согласилась стать моей женой, – они не знали и об этом. Ты захотела, чтобы на нашей свадьбе не было никого, – и ты помнишь, что запись в Большой книге Кордовы о появлении нашей семьи сделал главный имам собственноручно, а заверил эту запись его помощник, который не видел ни меня, ни тебя.

– Я помню, – кивнула Герсими. – Он сидел за ширмой и, должно быть, только слышал наши голоса.

– Но я не могу не представить тебя, мою любимую жену, своей матушке и своему отцу!

– И теперь нас ждет страшная кара… – Голос девушки, и без того едва слышный, теперь уже не звучал, а лишь угадывался.

– О нет, глупышка! – Шахземан рассмеялся, подумав, что хорошо знать чуточку больше, чем гласит молва. – Нас ждет пышно накрытый стол, нас ждет матушка, которая расплакалась от счастья, узнав о нашей свадьбе. Нас ждет отец, который пробурчал, что давно уже пора привести в дом умную женщину под стать его, халифа, жене. Нас ждет мой старший брат Шахрияр – наследник Великого халифата, несчастный, который должен свято блюсти все традиции, сколь бы глупы они ни были.

– О, если бы это было так…

– Но это так, моя греза! Мне ли не знать своих близких!

«К тому же я сам видел, как радостно хлопочет матушка, как она отдает распоряжения и сама выбирает ковры, покрывала и занавеси в наши покои, наши семейные покои…»

От одних этих мыслей голова Шахземана сладко кружилась. Он предвкушал радость новой, семейной жизни так, как это дано только юным и безумно влюбленным. Но предчувствовал он и наслаждение обретением ближайшего друга – человека, который будет смотреть на мир теми же глазами, которыми смотрит сам…

Не говорил Шахземан своей любимой лишь о том, что ему было совсем нетрудно держать слово и ни о чем не рассказывать близким. Ведь он был младшим сыном, не наследником. Над ним не довлели с самого рождения условности и традиции, он мог выбирать себе стезю по вкусу, друзей по сердцу и любимую по душе.

– Моя душа говорит, что ты прав. Но разум велит опасаться всего в этих страшных стенах.

– Не бойся, моя красавица. Эти стены вскоре станут тебе родными и совсем не страшными. К тому же я всегда буду рядом.

– Всегда-всегда? – совсем по-детски переспросила Герсими.

– Всегда-всегда, – кивнул Шахземан. – Во всяком случае, до того дня, когда меня призовет на службу мой старший брат. Ибо в тот день, когда Шахрияр взойдет на трон и станет Шахрияром Третьим, я стану его первым советником.

– Первым советником… – почему-то грустно повторила Герсими.

– Да, ибо так заведено, что младший брат халифа обретает место рядом с троном старшего брата. Некогда мудрейший из мудрых, первый советник Мехмета Первого – первого халифа Кордовы – дал своему правителю такой совет: возвысить младшего сына столь же высоко, как и старшего, наследника. Ибо это есть единственный способ дать обоим вкусить горького и тяжкого бремени власти. Лишь тот, кто с малолетства знает, какая тяжесть ложится на плечи владыки, способен отказаться от коварных мыслей о захвате власти.

– И что, это помогает?

– Чаще всего помогало. Были, конечно, и неразумные, желавшие во что бы то ни стало называться властителями. Были и те, кто, не имея собственного разума, становились марионетками в руках коварных царедворцев… Однако совет пошел на пользу, и вот уже четыре сотни лет, как младший брат не посягает на место старшего.

Первый из уроков дворцовой мудрости лишь начался, а тропинка, по которой шли Шахземан и Герсими, уже закончилась у высоких дверей палисандрового дерева, сплошь покрытых изящной резьбой.

Шахземан распахнул их, и Герсими ахнула, ибо ожидала чего угодно, но только не того, что увидела.

Всего в двух шагах от нее возвышался, улыбаясь, сам Лев Кордовы, великий халиф Мехмет. За его спиной приветливо взирала на них красавица в темно-вишневом бархатном платье, а рядом с ней стоял юноша, высокий, крупный, совсем не похожий на Шахземана.

– Матушка… – растроганно проговорил Шахземан. – Отец! Брат мой!

Халиф гулко и раскатисто рассмеялся.

– Что, удалось нам напугать вас, юные лазутчики? Хотели тайком пробраться в свои покои?

Шахземан лишь качал головой, и Герсими с удивлением увидела слезы умиления в глазах мужа.

(Потом, поздно вечером, когда влюбленные наконец остались одни, Шахземан сказал:

– Это было настоящее чудо, Герсими! Отец мой, всегда такой строгий, почитающий ритуалы и традиции, вдруг повел себя как простой смертный, не обремененный властью и положением. Понимаешь, он стал просто радушным хозяином, любящим отцом – просто обыкновенным человеком! И стал он в этот миг на добрый десяток лет моложе.

– Должно быть, мне повезло, – прошептала Герсими, все еще не пришедшая в себя от пережитого волнения.

– Нет, малышка, это было не везение! Это было настоящее, подлинное чудо!)

Замешательство продлилось совсем недолго. Халиф, увидев, как испугана его невестка, приобнял ее за плечи и произнес чуть тише:

– Добро пожаловать, дитя наше! Теперь это твой дом… Войдите же, и возрадуемся вместе тому, что семья наша пополнилась!

Прекрасная Джамиля, мать Шахземана, нежно поцеловала в щеку Герсими.

– Здравствуй, дочь моя! Воистину прекрасен этот день, ибо теперь у меня есть и дочь!

Девушка не верила своим глазам, не верила своим ушам. Хотя, быть может, для начала надо было бы не верить сплетням и пересудам, которыми всегда полны столицы. Ибо нет темы более сладкой для любого подданного, чем скандалы и ссоры в семье правителя.

Но сейчас перед Герсими была настоящая семья – дружная, светящаяся радостью, где все любят друг друга. «Какое счастье, – пронеслось в голове девушки, – что теперь эти прекрасные люди будут моей семьей!» Сердце Герсими пело: она почувствовала, что этот дом вскоре станет ее настоящим домом, а люди, которые окружали ее, – ее семьей.

И пусть всех нас в этой жизни ждут невзгоды, но сколь щедр бывает Аллах всемилостивый, если дарует нам подобные мгновения счастливого прозрения!

Шахземан, конечно, не догадывался о чувствах жены. Он просто наслаждался редкими мгновениями, когда его отец был просто отцом, а брат – просто старшим братом.

Беседа за праздничным столом текла спокойно; халиф расспрашивал свою невестку, а та, преодолев первое волнение, отвечала так, будто подобная беседа была для нее обычной и привычной.

– Уже много лет, повелитель, я живу в прекрасной Кордове. Моя матушка привезла сюда нас с сестрой, когда мы были еще совсем крошками. Мы росли под присмотром мудрой нянюшки, которая отдавала нам всю душу и всю любовь.

– А твой отец, малышка? Где он? Жив ли?

Шахземан с некоторой тревогой прислушивался к расспросам, все ожидая того мгновения, когда Герсими проговорится. Но девушка лишь ответила, что отец ее жив, хотя давно уже дела держат его вдали от семьи.

– Должно быть, горько жить вдали от семьи, моя девочка, – сочувственно проговорила Джамиля.

– Горько, добрая повелительница, – кивнула Герсими.

– Называй меня матушкой, девочка. Мне это будет приятно, а твою мать, надеюсь, не обидит.

«Готов спорить на дюжину жемчужин, что прекрасная Фрейя сейчас здесь, – пронеслось в голове у Шахземана. – Если бы я обладал ее умением, то обязательно незримо был бы рядом со своей дочерью».

«Ты прав, мой мудрый зять, – раздался в глубинах его разума теплый голос матери Герсими. – И в тот день, когда твоя дочь предстанет перед родителями своего суженого, клянусь, я одарю тебя умением быть незримо рядом с ней. Пусть и нечасто…»

– Спасибо, добрая моя матушка. Моя мать, конечно, не обидится, ибо она мудра и добра, а потому давно уже считает моего мужа, твоего сына Шахземана, своим сыном.

«Герсими творит настоящие чудеса, – подумал Шахземан. – Ответа достойнее не мог бы придумать и опытный царедворец».

– Воистину, счастлив будет тот день, когда я смогу приветствовать ее в своем доме! – воскликнула Джамиля.

Шахземан улыбнулся этим словам матери. И почувствовал, как нежно рассмеялась невидимая гостья. Вскоре звук, слышный лишь ему одному, растаял в воздухе. И юноша понял, что Фрейя покинула их, убедившись, что оставляет дочь среди любящих ее людей.

– Горько жить вдали от дома, горько жить в чужой стране с чужими обычаями, – задумчиво произнес халиф Мехмет.

– Но Герсими уже много лет живет здесь, в Кордове, – с некоторым недоумением возразил Шахземан.

– Конечно, сын наш, однако много лет – это еще не вся жизнь. Более того, даже если бы наша дочь жила в блистательной Кордове со дня своего рождения, она бы все равно не знала обычаев и традиций, которые царят здесь, в доме повелителей Кордовы – хранителей ее души и достоинства.

– С этим трудно спорить, великий халиф, – согласилась Герсими. Голос ее был по-прежнему тих, однако больше не дрожал.

– А потому, думаем мы, следует найти наставника для нашей дочери, который помог бы ей впитать сам дух Кордовы, ее старинную историю, ее достоинство.

– Наставника? – В голосе Шахземана зазвучала ревность.

Халиф усмехнулся. Да, он поддел сына этим словом, но горячность Шахземана была сейчас по душе Мехмету.

– Наставницу, конечно. Прекраснейшая, – теперь теплый взор халифа обратился к жене, – помоги нашей дочери обрести в нашем доме свою родину, найди для нее наставницу, которая обучит ее всему, что должно знать принцессе – жене первого советника халифа.

– Повинуюсь, о мой муж и повелитель.

Джамиля склонила голову, но пытливый взор Герсими увидел веселые огоньки, которые плясали в глазах жены халифа.

Эти огоньки в глазах повелительницы сказали девушке куда больше, чем могли бы сказать сотни и тысячи слов. Герсими почувствовала, что дом, который ей суждено отныне называть своим домом, полон любви и что в первую очередь любовью, а не только долгом и традициями, держится эта семья.

«И да будет так вовек! – воскликнула про себя девушка. – Пусть и старший брат, Шахрияр, обретет свое счастье, найдя ту, которая откроет ему мир!»

О, сколь осторожными иногда следует быть, произнося вслух желания! Ибо они обретают в этот миг жизнь и силу подчинять себе судьбы людские.


Свиток третий


Джамиля, жена великого халифа, не очень долго размышляла о том, кого же призвать в наставницы для невестки. Ибо кто же лучше дочерей царедворцев мог справиться с такой задачей? А потому уже на следующее утро повелительница послала за старшей дочерью визиря, юной, но мудрой Шахразадой.

– Дочь моя, – заговорила Джамиля, когда девушка предстала перед ней, – великий халиф Кордовы повелел мне найти наставницу для нашей невестки.

Шахразада подняла на повелительницу удивленные глаза. Конечно, это было грубейшим нарушением этикета, но Джамиля не обратила на это никакого внимания. Ведь всех детей царедворцев она знала с малолетства и воспринимала их как собственных детей. (Такова уж была Джамиля из рода Сасанидов: несмотря на высокое положение, она оставалась обычной доброжелательной женщиной, которая обожает гостей, привечает соседок, радуется, когда ее дети приводят в дом друзей и часами играют с ними в тенистом саду.) Дочерей же визиря, осторожного и рассудительного Ахмета, она знала с самого рождения. Шахразада, старшая дочь, была сверстницей Шахземана. Малышами они частенько играли вместе и потому до сих пор оставались добрыми приятелями.

О нет, сему не стоит удивляться – блистательная Кордова являла собой воистину удивительную страну: традиции чтились, нравы были строги, но при этом знания о мире уважались не менее. Поощрялось и то, что девушки обучаются наукам и искусствам наравне с юношами. Громкая слава университета Кордовы легко перешагивала границы между странами, и из самых отдаленных концов обитаемого мира приезжали жаждущие знаний, дабы припасть к неиссякаемому источнику мудрости.

Все это вместо ожидаемого падения нравов дарило возможность выбора спутника жизни по душе, ибо общение юношей и девушек было открытым, никто не чинил препятствий ни в беседах, ни во встречах. Конечно, старики бурчали, что со дня на день – да простит такие слова Аллах всесильный и всемилостивый! – юное поколение поддастся соблазну и впадет в блуд. Но ничего подобного не происходило. Более того, браки становились крепче, ибо были основаны на уважении и любви, а не только на долге, лишенном чувств.

Вот поэтому и удивилась Шахразада повелению Джамили – не слыхала она о том, что Шахрияр женился. И, набравшись смелости, переспросила:

– Принц Шахрияр избрал себе жену?

Джамиля покачала головой.

– О нет, наш старший сын, думаю, еще не скоро станет семейным человеком.

Что-то в голосе Джамили заставило Шахразаду насторожиться. Но лишь на мгновение.

– Это Шахземан, друг твоих детских игр, привел в наш дом жену, – продолжила повелительница.

– Как странно… – Удивление Шахразады было столь велико, что девушка вновь пренебрегла этикетом. Однако задача Джамили была столь непростой, что она не обратила ни малейшего внимания на такое неуважение к традициям. – Ведь раньше никогда не бывало, чтобы младший сын халифа женился прежде старшего. Более того, история рассказывает, что некогда коварный Гулям, младший брат наследника, попытался своей женитьбой заставить отца признать именно его, Гуляма, достойным трона. Правда, – тут Шахразада замялась, припоминая подробности этой давней и очень некрасивой истории, – отец решил, что женитьба все же не есть поступок, который достоин вознаграждения в виде царского трона. Он изгнал и Гуляма, и его жену. Об их дальнейшей судьбе умалчивает мудрая история. С тех пор никто из юношей царской крови не решался на столь дерзкий поступок.

Джамиля слушала Шахразаду с улыбкой. О да, она не ошиблась в выборе – эта девушка, да благословит Аллах великий ее необыкновенный разум, сможет научить Герсими-иноземку всему, что должна знать жена мудреца и приемная дочь великого халифа.

– Да, все так. Ты права, дочь моя, ранее не принято было, чтобы младший брат приводил жену прежде старшего. Но раньше не рождался и упрямец, равный моему старшему сыну. Клянусь, – в сердцах проговорила Джамиля, – не найти в целом свете осла упрямее и своенравнее, чем Шахрияр.

Помедлив несколько мгновений, царица продолжила. Да, она понимала, что открывает перед дочерью визиря тайны, которых девушке вовсе знать не положено. Но, увы, голос материнского сердца сейчас был слышнее голоса разума. Это прекрасно разглядела Шахразада, дав себе клятву молчать обо всем услышанном.

– Этот несносный мальчишка вбил себе в голову, что женится лишь в тот миг, когда заговорит его сердце. Он решил, что никакие соображения долга или государственные интересы не смогут заставить его назвать своей царицей девушку, к которой его, Шахрияра, упрямая душа останется холодна. Более того, девочка, он уговорил и халифа, и меня, что не видит в женитьбе младшего брата ничего ужасного, что брат, счастливый в браке, будет ему лучшим помощником и советчиком, чем брат, печальный от неразделенной любви.

Джамиля замолчала. Воспоминания о трудном разговоре с сыном были столь болезненны, что царица решила не рассказывать об этом никому. Даже Шахразаде, в чьей скромности она не сомневалась.

Молчала и Шахразада. Она сердцем ощутила боль Джамили. От этой боли заныла и ее душа.

– Поэтому мы и не противились появлению в нашем доме младшей невестки – жены младшего сына. Герсими красива, умна. Она вполне достойна быть женой царского сына. Но, увы, она иноземка, пусть и много лет живущая в прекрасной Кордове. А потому не знает того, что должна знать жена царского сына. И мы повелеваем тебе, мудрая Шахразада, объяснить Герсими традиции, уклад жизни и историю нашего рода. Думаю, вы с ней подружитесь.

Шахразада почтительно поклонилась. Она понимала, сколь большая честь оказана ей, как понимала и величие самой задачи, ибо история любого рода вкупе с традициями, поверьями и укладом – поистине тема обширнейшая. А история царской семьи рода великих халифов Кордовы – эта тема не просто обширнейшая, а поистине гигантская. Ибо это не только история семьи, но и история самой блистательной Кордовы, да будет всегда над ней длань Аллаха великого и милосердного!

– Мы прекрасно понимаем, девочка, сколь велика твоя задача. Утешает лишь то, что временем ты не связана, как не связана и условностями: Герсими девушка добрая и простая, ты можешь рассказывать ей все, что сочтешь нужным. Никакие экзамены ни тебе, ни моей младшей невестке не грозят, разве что можно назвать экзаменом саму жизнь. Но, надеюсь, ты всегда сможешь подсказать своей ученице правильный ответ.

– Благодарю тебя, прекрасная повелительница, за это поручение, – голос Шахразады помимо ее воли задрожал. – Задача моя огромна, она велика так же, как велика и сама блистательная Кордова. Быть может, тебе угодно будет указать мне темы, о которых я не должна говорить со своей ученицей?

– Нет, – Джамиля улыбнулась. – Мы не хотим стеснять тебя никакими рамками. Любая недоговоренность всегда порождает сомнения во всем сказанном. А потому отвечай на все вопросы принцессы так, как считаешь нужным. Ибо она жена не только младшего сына халифа, но и будущего первого советника халифа. Кому, как не нам знать, что лишь женщине под силу давать мудрые советы, пусть даже устами своего мужа.

Шахразада от удивления широко раскрыла глаза. Она и представить себе не могла, что когда-либо услышит такое из уст царицы, хотя слухи давно уже твердили, что халиф не делает ни одного решительного шага, не посоветовавшись со своей прекрасной женой прежде, чем с диваном или советом мудрецов.

– Не удивляйся, дочь моя, этим моим словам. Женщине, и ей одной, дано быть душой любой семьи, хранительницей и защитницей ее традиций и уклада. Так почему бы ей, чьи плечи отягощены такой гигантской задачей, не давать советов мужу и не решать, как дальше жить этой самой семье?

«И этой стране», – мысленно продолжила слова повелительницы Шахразада.

Словно угадав мысли девушки, Джамиля сказала:

– Скажу тебе по секрету, дочь моя: я не вижу ничего дурного в том, что женщина может дать совет правителю. Более того, думаю, если бы первыми советниками их были женщины, а не мужчины, мир был бы устроен куда мудрее: войны сотрясали бы его гораздо реже, а страны становились бы лишь богаче и гостеприимнее. Жаль только, что мужчинам, чья роль – действие, не дано понять этой простой истины.

Шахразада подумала, что в этих словах Джамили много правды, но ни слова не произнесла – она видела, что повелительница сейчас скорее ведет беседу сама с собой, высказывая свои мысли, которые уже не в силах таить.

– Однако мы отвлеклись, – Джамиля словно очнулась.

– Я повинуюсь тебе, моя царица. – Шахразада низко поклонилась. – Я передам этой девушке все, что знаю, дабы мои знания пошли на пользу не только ей или Шахземану, но и всей нашей стране.

Джамиля вновь улыбнулась. В этот миг она подумала, что беседа с Шахразадой согревает ей душу так же, как согрело появление Герсими; сегодня она, повелительница прекрасной Кордовы, что бы там ни говорили льстецы или лжецы, улыбается куда чаще, чем раньше, и улыбки эти искренни и идут от самого сердца.

«Надеюсь, девушки подружатся. Они чем-то схожи… Быть может, умным своим взором, быть может, внутренним самоуважением, которое столь хорошо видно всякому, кто волен рассмотреть в лице женщины душу, а не бездумно рассматривать лишь черты лица».

О да, и сама Джамиля была вовсе не так проста, как думали многие. Душа ее была глубока и сильна. А за многие годы счастливого замужества она для себя уяснила немало истин, которые могли бы ужаснуть любого закостенелого ревнителя умерших традиций. Иногда, пусть и очень редко, она могла позволить себе высказать вслух мысли, которые смело можно было назвать крамольными, хотя то были лишь взгляды женщины, которая действительно властна над собственной судьбой.

Да и девушка, сидящая перед царицей на шелковых подушках и почтительно внимающая каждому ее слову, была не столь проста. Царица, знавшая ее с малолетства, видела, что Шахразада выросла человеком с сильной волей, что знания ее широки, однако столь же широки ее душа и чувства, которые она испытывает.

«Должно быть, нескоро найдется мужчина, который сможет по достоинству оценить этот удивительный цветок, – думала Джамиля. – Да и сам этот человек должен быть человеком совсем непростым, ибо не перед каждым раскроются глубины ее души».

Шахразада же, только проговорив последние слова, по-настоящему ощутила, сколь велика задача, стоящая перед ней. Она даже с некоторым страхом подумала, что мало знает сама, что ей придется прибегнуть не к одной сотне свитков, дабы не поверхностно, а по-настоящему глубоко осветить предмет разговора. Девушка столь глубоко ушла в свои мысли, что в комнате повисла глубокая тишина.

Царица первой ощутила эту тишину. Она словно бы впервые увидела свои покои: затянутые светло-кремовым полосатым атласом стены, вышитые шелком яркие подушки, лаковый столик и большую вазу с фруктами на нем. Драгоценное зеркало – подарок ганзейских[1] купцов – отражает пеструю гамму летних клумб под окном, залитых солнцем.

Почему-то именно нежащиеся под весенним солнцем цветы вернули мысли царицы в привычное русло.

– Однако ты так и не притронулась к фруктам, дочь моя.

Теперь в Джамиле говорила радушная хозяйка.

– Благодарю тебя, великая царица, – ответила Шахразада. – Моя непочтительность вызвана твоим поручением. Я столь углубилась в размышления о том, как выполнить его наилучшим образом, что забыла обо всем, что окружает меня.

– Моя девочка, никакого непочтительного поступка ты не совершила. Я просто хотела, чтобы ты чувствовала себя спокойно в этих стенах. Хотя, должно быть, вряд ли это возможно – царский дворец не самое уютное место в мире.

Шахразада кивнула, слабо улыбнувшись этим словам: воистину это было чистой правдой.

– Быть может, тебя утешит, что твоя ученица не живет во дворце – Шахземану и его жене отведены покои в Белой башне.

И вновь Шахразада удивилась. Белая башня славилась тем, что хранила обширнейшую библиотеку халифа и всегда предназначалась не столько для семейной жизни, сколько для ученых занятий.

– Да, великая царица, для занятий нет лучшего места.

– Поверь мне, девочка, это чудесное место не только для занятий. Говорят, что это самое уютное гнездышко во всей Кордове… Во всяком случае, таким оно было в те дни, когда я только переступила порог царского дворца.

И вновь царица углубилась в воспоминания. Теперь она унеслась мысленно на десятки лет назад, в дни своей юности.

Почувствовав, что аудиенция окончена, Шахразада легкой тенью покинула покои повелительницы, не боясь вызвать гнев прекрасной Джамили.

Да, сейчас ей было о чем подумать. И страху не было места в душе девушки – она опасалась лишь, хватит ли у нее сил. И пыталась представить себе, какой окажется иноземная принцесса – ее ученица.


Свиток четвертый


Сложенная из мрамора, Белая башня стояла среди обширнейшего сада. Ее полированные стены отражали все великолепие цветов, словно каменная красавица вместе с садом переживала смену времен года. Высокие стрельчатые окна, распахнутые в сад, вовсе не походили на обычные узкие прорези в толстой каменной кладке. Да и сама Башня лишь слегка оправдывала свое название – действительно возвышалась над всем окружающим.

– Должно быть, из верхних окон видно все на многие лиги[2] кругом, – пробормотала Шахразада, с некой опаской переступая порог. Так опасаются каждого нового шага в жизни и встреч с неведомым, на какие иногда бывает богата человеческая жизнь.

Комната, которая предстала перед Шахразадой, была более чем удивительной. Словно некий маг-шутник привнес в строгую библиотеку веселую девичью комнату, а затем, не удовлетворившись результатом, добавил немного музыкального салона.

Не успела Шахразада сделать и нескольких шагов по каменному полу, лишенному привычной мягкости ворсистого ковра, как увидела свою ученицу. Эта стройная девушка могла быть только иноземкой: пусть платье выглядело на ней более чем привычно, однако ярко-синие глаза, светлые длинные волосы и белая, словно мраморная, кожа яснее ясного указывали, что родилась она весьма и весьма далеко отсюда.

– Да благословит тебя Аллах, о хозяйка этого дома! – кланяясь, проговорила Шахразада.

– Здравствуй, добрая гостья! – звонко ответила Герсими, ибо это действительно была она. – Я рада твоему появлению.

Шахразада во все глаза рассматривала свою ученицу. Ей вдруг почудилось, что она смотрится в зеркало, хотя что могло быть общего между ней, смуглолицей и темноглазой, и этой светлой, как лунный лучик, девушкой…

Должно быть, нечто похожее испытала и Герсими: она на миг прикрыла рукой глаза, затем вновь пристально посмотрела на Шахразаду.

– Как зовут тебя, сестричка?

– Я Шахразада, о принцесса…

– Ну какая же я принцесса? – Герсими звонко рассмеялась. – Быть может, тебе удастся сделать меня такой, а пока что я лишь невежественная иноземная девчонка, которой повезло стать любимой женой принца.

Шахразада улыбнулась своей ученице; по правде сказать, слово «сестричка» порадовало ее несказанно. Девушка почувствовала, что поручение великой царицы, которое ее так угнетало еще сегодня утром, перестало быть тяжкой обязанностью, превратившись в удовольствие от общения.

– Джамиля, великая повелительница, велела мне стать твоей наставницей…

– Ох, сестричка, какими длинными словами ты говоришь! Тут никого нет. Мой супруг оставил нас вдвоем, чтобы мы смогли спокойно и без помех поболтать.

Шахразада с трудом верила собственным ушам: девушка, которой выпала такая завидная доля, не раздувается от гордости, не пытается вести себя как владычица и госпожа…

– «Госпожа», – еще звонче рассмеялась Герсими. – Да я самая обыкновенная, хотя, сестричка, ты права, мне действительно выпала более чем завидная доля.

Шахразада со страхом поняла, что девушка читает ее мысли. «Ну что ж, сестричка, тогда я буду бить тебя твоим же оружием».

– Ты хитришь, прекраснейшая… Не может быть самой обыкновенной девушка, которая читает в голове собеседника так, словно это открытая книга.

– Ой, – Герсими на миг смутилась, – опять я забыла, что нужно вовремя остановиться… Прости меня, добрая гостья.

И Шахразада услышала, словно сказанные вслух, такие слова:

«Ну вот, теперь и эта девушка станет меня бояться. И вновь я останусь совсем одна…»

– Я не стану тебя бояться, прекрасная принцесса, – улыбнулась Шахразада не без внутреннего трепета. – Я буду просто знать, что моя ученица умеет читать мысли. Быть может, нам будет легче найти общий язык.

– Сестричка, – Герсими вдруг стала серьезной, – а ведь и ты умеешь читать мысли. Ведь я же мол чала…

Минуту девушки смотрели друг на друга, словно привыкая к тому, сколь они близки, сколь схожи их чувства, если слышны им мысли друг друга.

Первой пришла в себя Шахразада.

– Да будет так, принцесса. Отныне я тоже стану называть тебя сестрой.

– Да будет так, – с облегчением улыбнулась Герсими и обняла свою гостью.

Удивительное ощущение пронзило все существо Шахразады. Так нежно обнимала ее только матушка, да хранит Аллах всесильный эту прекрасную женщину во веки веков. Должно быть, нечто похожее ощутила и хозяйка дома.

– Как хорошо, что ты такая, моя добрая сестра, – проговорила она. – Пусть мы родились далеко друг от друга. Но, клянусь, никогда и никто, кроме, быть может, моей доброй матушки, не был столь близок мне.

Чувствуя, что огромный камень свалился у нее с души, Шахразада улыбнулась.

– Ну что ж, сестричка, значит, пора начинать.

Герсими легко присела на самый краешек кресла.

– Обещаю, я буду усердной ученицей.

Шахразада лишь покачала головой.

– Должно быть, сестричка, будет лучше, если мы не станем играть в учителя и ученика. Да и быть суровым наставником мне вовсе не пристало.

– Но ведь тебе велено научить меня всем премудростям жизни во дворце…

– Думаю, мне велено превратить тебя из иноземки в истинную жительницу Кордовы, жену мудреца.

– Но для этого и всей жизни будет мало. Ибо в мире столь много знаний, сколь много людей, когда-либо обладавших ими.

– Ты мне льстишь, сестричка, если думаешь, что я овладела ими всеми. Но ты права в другом: я и в самом деле не знаю, с чего начать.

– Думаю, девочки, надо начать с самого простого.

Прямо из воздуха выступила невероятно красивая женщина, окутанная темно-зеленым туманом. Во всяком случае, именно так показалось Шахразаде.

– Добрая моя матушка! – Герсими бросилась к ней навстречу.

– Здравствуй, доченька, – отвечала та, нежно обняв девушку.

В следующее мгновение она обернулась к окаменевшей Шахразаде.

– Не бойся, отважная Шахразада. Я всего лишь мать твоей ученицы. Не смогла удержаться и пришла посмотреть, кому же повезло стать наставницей моей малышки.

Язык не слушался, и потому Шахразада лишь кивнула. Испуг, ужас, любопытство и ощущение причастности к огромной тайне клокотали в ее душе, начисто лишая возможности говорить.

– Сестричка, это моя матушка, Фрейя. Она богиня, по этому может иногда вот так прийти прямо по воздуху…

Шахразаде казалось, что она сходит с ума. Герсими произнесла слово «богиня» так, как другая девушка могла бы произнести «белошвейка» или «прачка».

Фрейя взглянула в глаза Шахразаде пристально, словно пыталась разглядеть самую душу девушки.

– Да и ты вовсе не проста, красавица. Должно быть, некогда магические силы даровали твоей семье умение, которое сейчас проснулось в тебе… Или, быть может, ты и должна была стать плодом их усилий, родившись именно здесь и именно сейчас. Удивительные способы, как я вижу, находит судьба для того, чтобы одарить человека или наказать его…

– Матушка, ты опять заговорила загадками, – укоризненно произнесла Герсими. – Сестричка и так испугана.

– Да, малышка, прости меня. Что же касается испуга, то твоя наставница больше меня не боится. Но впредь я буду осторожней. И стану предупреждать твоих гостей о своем появлении вот так…

В воздухе возник звук – о нет, не человеческий голос… Должно быть, так могла бы петь виола под чуткими пальцами музыканта. Он появился и растаял. И вместе с этим звуком исчез и страх, который сковывал Шахразаду.

– Вот так-то лучше, девочка, – нежно произнесла прекрасная Фрейя.

Богиня обернулась к дочери:

– Ну что ж, я спокойна, а потому могу оставить вас с легким сердцем. От сего дня и на долгие годы вы будете добрыми подругами. И эта дружба поистине переживет века.

Слова еще звучали в воздухе, а той, которая произнесла их, уже не было.

– Ох, матушка, – вновь проговорила Герсими, – еще одна загадка.

– Как удивителен мир, – прошептала Шахразада, – в котором я живу… Как удивительно все то, что я вижу перед собой, что я узнаю…

– Ну, сестричка, приди в себя, – начала тормошить ее Герсими.

– Все в порядке, подружка, – по-прежнему шепотом ответила Шахразада. – Мне не страшно, нет. Я просто изумлена, сколь велик и прекрасен мир, сколь много в нем чудес…

– О да, это так. Теперь ты знаешь мою тайну. Наверное, больше не захочешь учить меня всем премудростям.

И тут Шахразада ощутила, что вместо страха в ее душе поселилась удивительная радость. Аллах всесильный вновь показал ей, как огромен мир. И даровал возможность узнать то, что останется тайной для многих, если не для всех, под этим небом.

– О нет, Герсими, сестра моя! Теперь я более, чем раньше, рада этому… И прошу, нет, просто умоляю, чтобы ты в ответ также учила меня тому, что знаешь ты!

– Да будет так! Я буду тебя учить тому, что знаю и умею я, дочь своей великой и мудрой матушки!

Девушки обнялись, словно и в самом деле были сестрами, которые помирились после долгой ссоры.


Свиток пятый


В те дни, о которых повествует наша правдивая история, в большой чести у многих народов был морской разбой. Не брезговали им жители полуночных земель, уважали его жители земель полуденных, и усердно занимались им жители земель прибрежных. Ибо кому, как не владельцам флотилий, странствовать по морям, добывая пропитание, а чаще – сокровища и рабов.

Старые легенды гласили, что некогда моря и океаны были мирными, лишь ветры и штормы становились виновниками кораблекрушений. Увы, с тех пор прошло много времени, и моря превратились в столь же легкое поле для поиска добычи, как и любая проезжая сухопутная дорога, изъезженная и исхоженная вдоль и поперек.

Да, морской разбой был источником пропитания. Но, увы, лишь для малой части мореходов. Для большинства же это превратилось в рискованное удовольствие сродни состязаниям с чудовищами или гладиаторским боям. Говоря проще, для богатеев, владельцев кораблей, это превратилось в возможность пощекотать себе нервы.

Увы, таким любителем рискованных удовольствий был и Шахрияр, наследник трона блистательной Кордовы. Для него шум ветра, высокие волны и пение снастей были признаками настоящего мужского дела. Добычу же Шахрияр ценил любую, однако и день, когда он мог вернуться вовсе без добычи, не был для него потерян, ибо уже в преодолении себя, своего страха видел наследник престола главную цель жизни.

В те же мгновения, когда Герсими обрела наставницу и лучшую подругу, завидел Шахрияр на горизонте паруса. Не задумываясь о том, чей флот впереди – врага ли, друга ли, не задумываясь, сколь силен может быть отпор, Шахрияр бросился в погоню.

Попутный ветер помог быстро догнать неизвестный корабль. Команда, собранная принцем из отчаянных храбрецов (быть может, разумнее было бы назвать их настоящими сорвиголовами), в мгновение ока приготовилась к абордажу.

Зашипели фитили пушек, заскрежетали по обшивке незнакомого корабля абордажные крючья – и вот уже корабль принца закачался рядом.

С недоумением смотрела абордажная команда на своего командира: палуба была пуста.

– Ну, что вы встали, лентяи! Бегом!

– Принц, но здесь же пусто! Ни души!

– Да они все бросились от страха за борт!

– А может, это и есть тот самый корабль-мститель, который забирает души всех живых, кто видел его?

Матросы перекрикивались, но ступить на пустую палубу никто не решался. Тогда Шахрияр, встав на планширь своего «Рубаки», одним прыжком опустился на пустую палубу.

– Ну, смельчаки, теперь вы что скажете?

Увы, абордажная команда, готовая без промедления вздернуть на рее любого, сейчас колебалась. О да, немного чести догнать и взять на абордаж неуправляемый корабль. Его палуба пуста, но вовсе неизвестно, какие сюрпризы таятся в крюйт-камере[3] или в кормовом трюме…

– А ну, гунявые, пошевелись! Не спать!

Голос боцмана заставил замешкавшихся моряков шевелиться. Сначала один, потом второй, потом уже и третий спрыгнули на палубу. Но говор над их головами все не стихал:

– С виду-то лоханка как лоханка…

– Это правда, братишка… Вроде и доски такие же, и паруса целые.

– Не-е, олух, ты ниже ватерлинии посмотри! Дно чистое, да сидит это корыто высоковато.

– Пустой, по всему видать…

– А второй-то сбежать успел, подставили умники нам пустышку…

Шахрияру надоели эти слова. Он перехватил поудобнее тяжелый боевой топор, рванул дверь, которая должна была вести в каюту капитана. Та распахнулась совсем легко, и принц почти рухнул внутрь.

Света, льющегося из двух окошек, хватило, чтобы разглядеть главное – пустоту, царящую кругом. Однако пустота была более чем странной: ни пыли, ни паутины по углам каюты. Пустой стол вытерт до блеска, рундук распахнут…

– Аллах всесильный, да как же они пустились в плавание, дурни…

Тишина была ответом Шахрияру.

Принц решил уже, что пора убираться прочь с этого странного корабля, но в этот момент краем глаза заметил странное движение в дальнем углу каюты. Принц сделал шаг вперед и от удивления присвистнул.

Там, в самом темном углу каюты, стояла огромная клетка. А в ней, будто птица, была заточена девушка. Она свернулась калачиком, спрятав голову в коленях.

– Аллах всесильный, что же это такое…

На голос Шахрияра девушка подняла голову. И в самую глубину души принца заглянули ярко-зеленые глаза пленницы. Губы ее едва шевельнулись, но принц отчетливо услышал:

– Спасена…

Девушка вновь опустила голову. И принц понял, что обязан вытащить незнакомку с этого странного и страшного корабля-пленителя во имя себя самого, ибо перед ним, воплощенная в плоть и кровь, была его мечта.

– Я спасу тебя, моя греза, – прошептал он.

Не прошло и минуты, как по палубе загрохотали тяжелые сапоги, четыре топора мгновенно разбили клетку, неведомым мастером созданную из тонких стволов дерева. Шахрияр поднял на руки тело пленницы, которая уже не подавала признаков жизни.

– Моя мечта, не покидай меня, – шептал принц, шагая по палубе. – Не бросай меня, – повторил он, осторожно перейдя на борт своего корабля.

Никому не доверяя драгоценную ношу, Шахрияр наконец добрался до своей каюты, привычно захламленной, но уютной, обжитой.

Бережно, боясь дышать, положил он девушку на дорогое меховое покрывало из барсовой шкуры и лишь тогда обернулся к команде, крикнув что было сил:

– Лекаря сюда, живо!

Спешно были обрублены все канаты, которые соединяли корабль принца и странное судно-пленитель. Вот уже между ними оказалось два локтя расстояния, потом пять, потом десять…

Вскоре реи зарябили от суетящихся матросов, с громкими хлопками развернулись паруса, ловя ветер. Оставив за кормой таинственный пустой корабль, «Рубака» уходил, вернее, убегал прочь. А потому никто не заметил, как странная дымка окутала сначала мачты оставленного корабля, потом стекла на палубу, сгущаясь в углах, поднялась по рулевому колесу, заструилась в распахнутую и теперь уже опустевшую каюту.

Вслед за дымкой раздалось странное шипение. Но вскоре оно затихло. Контуры необыкновенного корабля задрожали, и он растаял, как тает глыба льда на жарком солнце.

Лишь покачивалась на волнах шейная косынка Шахрияра, которой он отирал пот в тот миг, когда ступил на палубу корабля-призрака. Но вскоре, намокнув, опустилась на дно и она.

Теперь ничто не напоминало ни об абордаже, ни об удивительном корабле-пленителе, ни о сáмой большой ошибке, которую совершил принц Шахрияр.


Свиток шестой


– Мой принц, я больше ничего сделать не могу, – виновато прошептал лекарь. – Более того, я не понимаю, что произошло с твоей пленницей.

– Пленницей? Почему пленницей? Я же ее спас, вытащил из клетки, куда она была заточена, словно птица!

– А веревки на руках у нее были?

– Почему ты спрашиваешь, Ахмад?

– Раны, государь, раны на ее руках… Они столь свежи, что могли быть нанесены сегодня.

– Нет, я не помню веревок на ее руках. Помню лишь, что девушка лежала свернувшись и спрятав лицо в коленях. Должно быть, она пыталась укрыться от холода под этим ужасным серым рубищем…

Лекарь нахмурился:

– Никого не было вокруг, но она пряталась, словно младенец в чреве матери… Мне это очень не нравится, принц.

– Чего ты опасаешься, глупый лекарь? Ведь я же своими ушами слышал, как девушка прошептала, что она спасена.

– Эх, государь, что теперь говорить об этом…

Лекарь махнул рукой и похромал из каюты. Некогда и ему досталось абордажной саблей. Его умения хватило, чтобы остановить кровь и зашить рану. Но, увы, прежняя подвижность к ноге не вернулась. Ахмад любил говаривать, что он сам, как настоящий сапожник, ковыляет по палубе без сапог.

Шахрияр поспешил за лекарем, догнав его в два шага.

– Ответь мне, глупый лекарь, чего ты опасаешься.

– Уйдем отсюда, принц. Не стоит шептаться у постели больного человека.

Шахрияр молча повиновался, не услышав – увы! – странных нот в голосе лекаря.

Солнце опускалось в море. Стих ветер, что честно подгонял «Рубаку» к родным берегам, и на корабль пал вечерний жар. Такой, каким не может быть зной среди океана: казалось, что не морская гладь, а каменные стены окружают сейчас деревянную скорлупу «Рубаки». Зной, тишина и безветрие. Лекарь Ахмад никогда не был человеком робким, не пугали его ни россказни о джиннах – страшных духах огня, ни байки о Великом Морском Змее, какие можно услышать в любом портовом кабаке.

Но сейчас, на палубе «Рубаки», охваченной вечерним зноем, Ахмад испугался. Он уже пожалел, что начал расспрашивать принца. Ибо ответов на свои вопросы опасался больше, чем истины, которую эти ответы могли открыть.

– Так чего же ты опасаешься, глупец?

– Я отвечу тебе, принц Шахрияр, легендой, которую слышал лишь однажды. Тогда я был совсем молод и служил на корабле твоего достойного батюшки простым матросом.

– О Аллах всесильный! Речь идет о жизни и смерти человека, а он травит старые байки…

– Не торопись, принц. Моих знаний пусть и немного, но их вполне хватит, чтобы уверить тебя: девушка не очнется до рассвета. Такова уж природа…

Ахмад не произнес слова «человеческая». Сомнения и страх все сильнее тревожили его душу. Но как сказать об этих страхах принцу, он, Ахмад, не представлял. Потому и начал свой рассказ столь издали от дней нынешних.

Уверения лекаря чуть охладили Шахрияра.

– Ну что ж, раз ты говоришь, что она не очнется…

– Нет, силы покинули ее. Нужен лишь покой, и тогда…

И вновь у Ахмада не хватило решимости закончить фразу. Но принц вновь ничего тревожного не услышал.

– Рассказывай свою древнюю легенду. Иногда они бывают забавными.

Ничего не ответил на это лекарь Ахмад, лишь начал свой рассказ. В сгущающихся знойных сумерках его голос звучал печально и мог бы испугать того, кому хватило бы сил услышать не только слова, но и то, что скрывается за ними.

– Так знай же, принц, что в те далекие дни пристал наш корабль к берегам страны Офир, полной загадок и тайн. Быть может, мы были единственными, кто смог найти эту страну.

– Аллах великий… – простонал нетерпеливый Шахрияр.

– Некогда здесь плавили золото и строили дома и дороги, растили детей и вели прибыльную торговлю. А потом… Потом страна начала умирать… Ее последние дни и застали мы – те, кто вместе с твоим достойным отцом высадились тогда на разбитый волнами пирс.

– Лекарь, не серди меня! Если ты и дальше будешь тянуть кота за хвост, клянусь, твои безумные глаза более никогда не увидят утра!

– Боюсь, принц, что так оно и случится, причем совсем скоро. Но ты торопишься узнать правду… Что ж, это твое право. Тот вечер я помню так, словно это было вчера. Наступил такой же знойный закат, тишина окутала порт, который, по словам моих старших товарищей, всегда был шумным. Нигде не видно было ни души; даже тени, казалось, избегали появляться на улицах. Смеркалось быстро, но фонари еще не горели. Вскоре пала на город душная ночь. И лишь тогда наш боцман смог разглядеть вдали тусклый огонек. То было окно хижины у самого края пустыни, что охватывала всю полуденную часть порта.

Принц вновь шумно вздохнул, но лекарь не обратил на это ни малейшего внимания.

– То было жилище колдуна – местного знахаря, которого боялась вся округа, ибо черная магия была его вечной спутницей, а черные предсказания – единственными словами, которые слышали горожане. Колдун, похоже, тоже доживал последние дни – таким обессиленным и высохшим он выглядел. Сей знахарь отказался от нашей помощи, не захотел пригубить ни глотка воды, что мы пытались влить ему в рот.

Кто знает, слова Ахмада делали свое дело или сумерки мешали принцу трезво глядеть на мир… Но он вдруг почувствовал тяжкое удушье, какое, должно быть, терпел из последних сил колдун в рассказе лекаря.

– Когда же мы спросили умирающего, что произошло с прекрасной, некогда цветущей страной, он сказал, что виной всему глупое человеческое милосердие… Потерпи, принц, я близок к концу рассказа. Знахарь, да примет Аллах всесильный его неверную душу, сказал, что все началось с того дня, когда в порт вошел корабль ливийских купцов с живым грузом. Рабы и рабыни были тем грузом. Измученные до последней степени, они ступили на помост торговца живым товаром. В этот несчастный день в порту нашлись дела у наследника престола, такого же принца, как и ты. Торговля рабами не была для него в новинку. Он прошел бы мимо, если бы посреди помоста коварные купцы не водрузили огромную клетку из дерева, в которой, словно птица, томилась девушка, кутающаяся в ужасное рубище. Руки ее были покрыты ранами, лицо она прятала в коленях…

Принц поднял голову.

– Купцы не назначили за эту пленницу никакой цены, ибо нашли ее на пустом, покинутом корабле всего в нескольких лигах от порта. Девушка лежала, свернувшись калачиком, и едва дышала. Жадные, но трусливые ливийцы сочли эту находку знаком дурным и привезли в ближайший порт, дабы сбыть с рук как можно быстрее.

– Девушка свернулась калачиком и едва дышала… – повторил Шахрияр и вдруг почувствовал ледяное дуновение.

– Да, мой принц. Наследнику престола, когда он увидел несчастную пленницу, стало ее нестерпимо жалко. Он разбил клетку, вынес ее на руках и повелел лекарям следовать в самый дворец за ним, дабы излечили они несчастную.

Шахрияр вновь вспомнил едва слышное «спасена» и чуть заметное шевеление спекшихся губ.

– Колдун сказал, что все началось с этого глупого милосердия наследника. – Ахмад закончил свой рассказ. Оставалось сказать самое главное, и лекарю приходилось прилагать поистине невероятные усилия, чтобы не промолчать. – Ибо найденный купцами корабль на самом деле не принадлежал никому, как не был на самом деле и кораблем – то было наваждение, коварная игра черных сил. Корабль был колыбелью, вынашивающей смерть всего живого, скрытой от глаз обывателя. Тому, кто возьмет это порождение Зла на руки, грозит несчастье, более страшное, чем смерть в пылу схватки. Ибо он внесет на своих руках разрушение всего живого, всей жизни в тот мир, который любит.

Шахрияр рассмеялся. О, каким глупым оказался этот рассказ испуганного лекаря! А он, принц, уже было поверил!

– Глупец! И ты решил, что мы тоже встретили такую колыбель Зла?

– Да, мой господин. Ибо хорошо помню слова умирающего колдуна. Равно как и помню вой пустынного ветра в некогда шумных и веселых кварталах умершего города.

– Поистине, если бы не твое лекарское умение, незаменимое подчас в пылу схватки, ты бы уже опускался на дно, превращаясь в аппетитную добычу акул. Аллах всесильный, ну как же можно верить старым глупым байкам, когда мы живем в прекрасный, мудрый, просвещенный век?!

– Ты прав, мой принц, – лекарь покорно кивнул. – Я просто вспомнил старую сказку. Один Аллах всесильный знает, как мне хочется, чтобы мой рассказ и то давнее путешествие остались лишь сказкой для глупых стариков.

– Придет утро, лекарь, и развеет твои страхи. Поверь моему царскому слову.

Лекарь Ахмад вновь покорно кивнул. Однако черные предчувствия уже томили его душу тогда, когда он приложился к чаше с ромом и, оглушенный выпитым, погрузился в сон.


Свиток седьмой


Солнце клонилось к закату. Скрылись в густой тени Белой башни уставшие за день глицинии, поблекла листва на яблонях. Даже птицы, что весь день услаждали слух двух усердных учениц, замолкли.

Девушки же, погруженные в мир далекого прошлого, продолжали свои занятия. И лишь тогда, когда на сад пали сумерки, Герсими устало выпрямилась.

– Ох, сестричка, поздно уже… Ну почему мир устроен так несправедливо? Мы едва коснулись далеких дней, едва приоткрыли над ними завесу, а дня уже как не было.

– Полагаю, добрая моя подружка, что мало не просто одного дня. Быть может, не один год понадобится для того, чтобы во всей полноте познать историю мира и нашей прекрасной, как сон, страны.

– Ой, – Герсими в притворном испуге схватилась за щеки, – выходит, что я до смерти так и останусь невежественной?

Шахразада усмехнулась.

– Ой, сестричка, ты кривишь душой… Это я до смерти могу остаться невежественной дурочкой. А вот наступит ли для тебя день, когда Аллах великий подарит тебе первую морщинку, вовсе не ясно…

– Почему?

– Должно быть, потому что твоя матушка, сестра, а не моя – богиня любви и плодородия…

– Тсс… А вдруг нас подслушивают…

Герсими оглянулась по сторонам. Шахразада частенько не могла понять, когда ее ученица шутит, а когда совершенно серьезна. И потому она решила подыграть девушке.

– Конечно, слушают… Вон там, видишь, в траве у розового куста… Еще мгновение назад там колыхалась трава. Должно быть, то лазутчик древнего Маленького Народца пытался выведать тайны благородной семьи повелителей Кордовы. И еще во-он там… Видишь?

Шахразада посмотрела вверх. Герсими проследила за ее взглядом и увидела в ветвях силуэт совы.

– Вижу. А кто это?

– О-о-о, это тоже лазутчик. Вернее, соглядатай. Ибо эту мудрую птицу послали звери, дабы еженощно следила она за сыновьями и дочерьми Адама и могла криком оповестить все звериное племя в тот самый миг, когда сыновья и дочери человеческие решат извести весь звериный род…

«Ух, какая умная выискалась! И откуда ты все это знаешь?» – сердито фыркнула длиннохвостая неясыть[4], которая и впрямь много лет назад поселилась под самой крышей Белой башни именно для того, чтобы всю ночь следить за сыновьями и дочерьми Адама.

Герсими рассмеялась.

– Сестричка, выходит, ты и сказки знаешь?

– Ну конечно, как же их не знать. Мне не было и года, когда батюшка стал визирем при дворе великого Мехмета, мудрого нашего правителя. Тогда они с матушкой и решили, что девочке вовсе не место за высокими дворцовыми стенами. И меня отдали на воспитание к матушке моей матушки, доброй и мудрой Хакиме, жившей в крошечном селении в двух днях пути от блистательной Кордовы.

Герсими поерзала, пытаясь удобнее устроиться в плетеном кресле. Увы, это было почти невозможно, ибо такие кресла пригодны для занятий или чтения, а вовсе не для того, чтобы в них сидеть, поджав ноги. Герсими же вовсе не хотелось отвлекаться от интересного рассказа или отвлекать Шахразаду, успевшую сделать несколько шагов по сладкой дороге воспоминаний. И потому девушка соскользнула на пол террасы, устланный толстыми коврами.

– Когда же родилась моя сестра, малышка Дуньязада, матушка переселилась к бабушке. Те три года, когда мы жили все вместе, были самыми светлыми… Ведь матушка все свое время дарила нам, а когда ее силы истощались, бабушка, мудрая и веселая, забирала нас в свои покои и рассказывала сказку за сказкой. Так мы с сестрой узнали все сказки и притчи, баллады и сказания, какие знала сама Хакима…

– Как прекрасно… И ты помнишь их все?

Шахразада усмехнулась.

– Помню, конечно. Должно быть, я пошла в бабушку, ибо с тех дней помню все, что рассказывала нам матушка моей матушки.

– О, как бы хотела услышать их все!

– У нас в таких случаях говорят: «О Аллах всесильный, как бы хотела я услышать…» – наставительно произнесла Шахразада.

И Герсими послушно повторила:

– О Аллах всесильный и всевидящий, пусть расскажет мне хоть одну из сказок мудрая Шахразада!

– Ну что ж, старательная моя ученица. В награду за твое усердие расскажу я тебе сказку о вороне и коте. Садись поудобнее и слушай.

Шахразада тоже опустилась на ковер. Голос ее в сгустившихся сумерках зазвучал так таинственно, что перед глазами Герсими внезапно предстал совсем другой мир:

– Как-то раз, в давние времена, ворон и кот побратались. Сидели они под деревом и вдруг увидели пантеру, подходившую к ним. Заметили же страшную охотницу только тогда, когда она подошла совсем близко.

Ворон взлетел на верхушку дерева, а кот растерянно остался стоять. «О друг мой, – спросил он ворона, – знаешь ли ты какую-нибудь хитрость, чтобы спасти меня от когтей страшной пантеры?» И ворон отвечал: «Братья прибегают к братьям только тогда, когда нужна от них хитрость, если случится дурное дело. Вспомни, мой брат, слова поэта:

Тот верный друг, кто будет заодно с тобой
И пользу принесет тебе во вред себе.
И если поразил тебя судьбы удар,
Чтоб быть с тобою, душу растерзает он».[5]

Близ дерева проходили пастухи с собаками. Ворон спустился на землю перед ними, стал бить крыльями, каркать и кричать; потом он подлетел к пастухам и ударил крылом по морде одну из собак, поднялся немного над землей, и собаки побежали за ним, преследуя его. Пастух поднял голову, увидел, что птица летит близко от земли и падает, и тоже последовал за нею. И ворон летел лишь столь высоко, чтобы не оказаться в пасти собак. А потом он поднялся чуть выше, полетел чуть быстрее, но собаки по-прежнему следовали за ним, пока он не прилетел к дереву, под которым притаилась пантера.

И собаки увидели пантеру, прыгнули на нее, а пантера бросилась бежать – теперь она уже не мечтала съесть кота, хотелось ей только спасти свою черную шкуру. Вот так кот спасся благодаря хитрости своего друга ворона…

– Эта сказка, усердная моя ученица, повествует о том, что любовь искренних друзей выручает из бед и спасает нас тогда, когда погибель кажется неизбежной.

Шахразада замолчала. Перед ее глазами плясал огонек масляной лампы, которым некогда бабушка освещала свое уютное жилище. На девушку вдруг дохнуло запахами шафрана и корицы, кунжута и теплого теста – теми ароматами, которые с первых дней ее жизни и по сию пору сопутствовали самым дорогим и добрым воспоминаниям.

Герсими же видела высокую пинию, на ветвях которой сидит полосатый котище, изо всех своих сил вцепившийся когтями в кору. Видела девушка и черную как смоль пантеру, притаившуюся под деревом и не сводящую горящих желтых глаз с полосатой добычи. Слышала она и громкое карканье ворона, и лай собак, и тяжелый топот пастухов…

На террасе повисло молчание. Кто знает, сколько длилось оно, пока чары не развеял голос Шахземана:

– А дальше, Шахразада? Что было дальше?

Рассказчица пришла в себя.

– Вот видишь, сестричка, оказывается, нас с тобой подслушивали не только соглядатаи сказочного народца, но и самые обыкновенные сыновья рода человеческого.

– Только один сын, мудрая сказочница, только один! Мне было так любопытно узнать, как же проходит ваш урок, что я решил подслушать.

– Хитрец… – Голос Герсими стал теплым и по-кошачьи бархатным. – Так тебе понравился наш урок?

– Знаешь, любимая, ведь я тоже когда-то слушал сказки, которые рассказывала Шахразада своим куклам, а заодно и нам с малышкой Дуньязадой. И до сих пор помню, какие чудесные картины вставали перед моим взором, когда узнавал я о проделках львенка и гусыни, о странствиях бесстрашного купца Синдбада или о мудрости джиннов – детей огня…

Герсими нежно улыбалась, глядя на мужа. Его лицо яснее всяких слов говорило о том, как прекрасны эти детские воспоминания. А в ушах Герсими раз за разом звучали слова: «…какие чудесные картины вставали перед моим взором!»

Что-то было в этих простых словах… Какой-то ключ… Но как ни пыталась Герсими прозреть едва заметную картину грядущего, образы не складывались.

«Быть может, время еще не пришло», – с досадой подумала девушка.

Шахразада вскочила.

– Аллах всесильный! Время! Герсими, мы совсем заболтались с тобой… Уже глубокая ночь! Матушка, должно быть, сходит с ума от беспокойства!

Поднялся и Шахземан.

– Малышка Шахразада, позволь мне проводить тебя до жилища визиря… Помнишь, как в те давние годы?

– Помню, конечно… Ты был моим самым верным стражем. И всегда носил с собой палку, чтобы оборонять от ужасных собак…

– Которых почему-то ни разу не видел по дороге.

Герсими рассмеялась:

– Мне думается, мой муж и повелитель, что двое провожатых для моей мудрой наставницы лучше, чем один, пусть даже и царских кровей. Проводим Шахразаду вместе.

– А вам не страшно будет без меня возвращаться домой? – лукаво спросила Шахразада.

– О нет, – усмехнулся Шахземан. – Мы же не одни – нас двое…

И подумал, что ему следует стократно благодарить судьбу за два неоценимо больших подарка. Во-первых, она даровала ему встречу с лучшей из женщин мира – прекрасной Герсими. А во-вторых, сделала его младшим сыном царского рода. Человеком, над которым не довлеют традиции. Который может, словно простой горожанин, идти по едва освещенным улицам и весело болтать о прошлом.

И при этом не замечать тяжелых шагов царской охраны, которая не может все-таки допустить, чтобы царский сын вел себя как простой человек, пренебрегая долгом и забыв об опасностях, таящихся в переулках столицы.


Свиток восьмой


Злой, но и озадаченный, Шахрияр вернулся в каюту к спасенной им красавице. Ее сон был так тих, что принц наклонился над ложем, почти касаясь щекой губ красавицы, чтобы понять, дышит ли она.

В этот миг девушка глубоко вздохнула.

«Слава Аллаху великому, – подумал Шахрияр, – она жива, просто спит…»

Еще один вздох заставил сердце Шахрияра забиться быстрее. Но нет, спасенная красавица не просыпалась, она лишь улеглась на жесткой корабельной койке чуть удобнее. Аромат, что источали ее губы, был так тонок и так сладок; голова принца закружилась.

– О луноликая, – прошептал Шахрияр, – как ты прекрасна, когда спишь! Сколь же удивительным будет миг твоего пробуждения…

«И сколь прекрасным миг наслаждения…» Но эти слова, промелькнувшие в глубинах разума Шахрияра, не успели коснуться его губ. Ибо красавица открыла свои прекрасные глаза.

– Кто здесь?

Шахрияр сделал шаг вперед, позволив лунному лучу осветить свое лицо.

– Это я… Тот, кто вырвал тебя из цепких объятий смерти.

– Как зовут тебя, мой спаситель?

Только сейчас Шахрияр заметил, как красив голос девушки – мягкий, как нежный шелк, бархатный, как прикосновение южной ночи, околдовывающий, привязывающий к себе, как самые крепкие корабельные канаты.

– Друзья называют меня Шахрияр-пират. Но для тебя, моя греза…

– Для меня, – девушка решительно перебила принца, – ты будешь моим повелителем. Ибо имя значит для человека столь мало, а благодарность – столь много.

Девушка сначала села на койке, а потом и встала. Она была высокой, хотя, конечно, не такой, как гигант Шахрияр. Она была столь грациозна, что принц удивился, что она родилась человеком, а не пантерой.

– Прекраснейшая, а как мне повелишь называть тебя?

– Я Белль – красавица. Странное имя иногда дают девочкам, верно?

Шахрияр молча качнул головой, ибо имя не просто шло к его гостье – оно казалось продолжением ее, последней точкой в безупречной картине, созданной самой природой.

Девушка, подняв голову, рассматривала принца с непривычной тому прямотой.

– А ты красив, мой повелитель… Любая женщина сочла бы за честь отблагодарить тебя достойно. Ведь ты же велишь отблагодарить тебя?

Шахрияр задохнулся от этого прямого вопроса. И еще от того, каким оценивающим взглядом оглядела его Белль.

– Да, отблагодарить такого – великая честь… Ведь ты же согласен с этим, повелитель?

Да, эта спасенная красавица вовсе не походила на женщин, какие обычно делили ложе с принцем. Ибо те всегда словно ждали команды, позволяющей вести себя так, как женщина должна вести себя наедине с мужчиной. Эта же времени даром не теряла. Ее уверенные пальчики прошлись по телу Шахрияра сверху вниз, скользнув от плеч к узкой талии. Движение это, едва ощутимое, мгновенно воспламенило жар в чреслах Шахрияра. Но не успел он и рта раскрыть, как почувствовал, что его штаны скользнули на пол – красавице удалось мгновенно справиться с пряжкой широкого пояса.

– Что ты делаешь, прекраснейшая?

– Молчи, дурачок… Я хочу щедро отблагодарить тебя за дар, которым ты меня наградил. Надеюсь, моя благодарность скажет тебе больше, чем могут сказать мои уста. Молчи и просто не мешай. Клянусь, ты не раскаешься…

Она приподнялась и поцеловала его там, где пульсировала жилка на шее.

Его сердце учащенно забилось, а огонь, родившийся в чреслах, растекся по всему телу. Раньше оно никогда столь мгновенно не отзывалось на ласки, хотя в его жизни было немало женщин.

Шахрияр закрыл глаза и отдался ее ласкам. Быть может, ему померещилось, но рубаха из прочного льна исчезла с его тела еще быстрее, чем просторные штаны.

– О да, – промурлыкала Белль. – Тебе приятна моя благодарность…

Принц опустил глаза и хрипло проговорил:

– Клянусь, ты видишь это куда лучше, чем я чувствую…

Белль усмехнулась. Никогда еще Шахрияр не видел такой улыбки: и оценивающей, и обещающей и – о Аллах всесильный! – разжигающей во всем его существе подлинный пожар.

Меж тем Белль не медлила – она подтолкнула принца, и тот буквально упал на узкое корабельное ложе. Его хватило лишь на то, чтобы попытаться перехватить руки девушки, дабы запечатлеть на них жаркие поцелуи. Но у Белль было на уме нечто совсем иное.

Она начала целовать тело принца от широких плеч до узких ступней. Шелк ее волос скользил по его телу, и эти прикосновения жгли так, как не могли жечь и тысячи поцелуев.

Когда дело доходило до страсти, Шахрияр предпочитал быть поработителем, командовать, отдавать приказы. Но сейчас превращение из рабовладельца в раба было столь сладостным, что он мечтал лишь о том, чтобы его «Рубака» никогда не нашел дороги в порт, а утро не наступало бы и ночь длилась вечно.

«Аллах всесильный! Да она пытается привязать меня… Моей же рубахой. Нет, этому не бывать…»

– Нет, мой друг, не вырывайся. Тебе приятны мои игры – вот и играй в них.

Уже не сытая кошка, а разъяренная пантера отдала свое приказание.

И принц подчинился, ощущая и унижение, и восторг от такой колдовской игры.

– Я сделаю так, что ты запомнишь эту ночь навсегда. Хотя в этот раз ты не будешь повелителем, ты будешь самым послушным подданным… Нет, лучше, если ты станешь рабом!

Услышав это слово, он едва не подскочил на месте.

– Лежи спокойно, раб… Иначе вместо ласки ты получишь дюжину плетей… Две дюжины….

И острые коготки скользнули по низу живота принца.

– О да, – с удовлетворением в голосе сказала девушка, – ты понял, за что ты можешь быть наказан. Молчи же и терпи – сейчас я твоя госпожа.

Его руки были свободны, но у него появилось ощущение, что это не продлится долго; он обнял ее груди, натягивая ткань платья. Белль едва слышно застонала, но не отстранилась.

– О коварнейшая… И тебе ведома страсть… – проговорил принц, касаясь вмиг затвердевших сосков.

– Ты своими прикосновениями, мой повелитель, умеешь распалять мгновенно.

Шахрияр не услышал в этих словах ни подвоха, ни лести. Однако он с удивлением увидел, как одеяние девушки почти мгновенно испарилось, исчезло, явив его взору изумительное тело, знающее все, что должна знать женщина, жадная до плотских удовольствий.

Белль позволила ему насладиться зрелищем, но потом отвела его руки.

– А теперь, мой покорный раб, позволь мне делать с тобой то, чего хочется мне. Клянусь, я не буду тебя наказывать без крайней нужды.

Она коснулась его губ сначала своей грудью, а потом животом; ему мучительно хотелось поцеловать ее соски, но она лишь дразнила, уворачиваясь от его рук. Затем она взяла руки принца своими и резким движением запрокинула их за голову.

– Вот так… Теперь правильно.

Вновь наклонившись, Белль заскользила горячими губами по его рукам – по внутренней поверхности предплечий, по крутым мышцам, вдоль подмышек…

Шахрияр не мог поверить, что это происходит наяву.

– Ты добиваешься моей смерти, прекрасная…

Девушка улыбнулась в ответ – движение ее губ он скорее угадал напрягшейся от возбуждения кожей.

– Может быть… Однако не каждому повезет умереть от ласк, – проговорила она, принимаясь за его левую руку. Шахрияр изогнулся в ответ на ее изощренные ласки. Когда же через несколько нестерпимо долгих мгновений она спустилась к средоточию его желания, он застонал от невыносимого наслаждения.

– Нет, – проронила Белль, вновь проведя острым ноготком теперь уже по внутренней поверхности его бедра. – Раб все же должен быть привязанным…

– Нет! – Шахрияр почти кричал. – Молю тебя, не делай этого! И не останавливайся…

– Тогда молчи, глупый раб. Не бойся, но я остановлюсь лишь тогда, когда захочу этого сама…

Белль неуловимым движением села ему на грудь. Ее запах сводил его с ума; казалось, еще миг – и страсть его взорвется огненным фонтаном.

– Да, мой раб, я вижу, ты готов…

Стон Шахрияра стал для нее лучшим ответом. Тогда Белль, вновь привстав, уже оседлала его, вобрав в себя и застонав. А потом склонилась к лицу Шахрияра и, захватив его губы, впилась в них жгучим поцелуем. Он забыл обо всем на свете, желая лишь одного: чтобы эта, доселе неведомая ему игра длилась вечно. Ее губы скользнули вниз, к его груди.

Уже приближаясь к пику наслаждения, она вдруг привстала, но лишь для того, чтобы вновь опуститься, теперь тянуще-медленно, давая принцу насладиться каждым мигом соития. Он ощутил, что оказался в самой горячей и желанной пещере, которую только мог себе представить. Она наклонилась и позволила ему лизнуть свои перси. Белль двигалась медленно и ритмично; уже через минуту он словно впал в забытье.

Он выкрикивал ее имя; все помутилось в его сознании. Для него в этот момент не существовало ничего, кроме ее волшебного лона, которое дарило ему незабываемые ощущения. До него доносился ее протяжный стон, но он не мог оторваться от ее груди, словно жаждущий материнского молока младенец. Он извергался горячей лавой, не заботясь ни о чем, не желая упустить хотя бы мгновение этой необыкновенной ее благодарности…


Но утро все же наступило. Вернее, был уже полдень, когда принц наконец очнулся.

Все его тело ныло, но сладость этой боли лишь напомнила ему, сколь пылкой и сколь откровенной может быть подлинная женщина. Сколь не стыдится она на ложе ничего, позволяя удовлетворять и удовлетворяться, отдавать силы и наслаждаться силами другого.

«О да, эта женщина создана для меня. Она на ложе отважна и пылка, требовательна и щедра. Никогда еще я не был столь опустошен и столь наполнен… Нет, только для меня создана эта страстная красавица».

Облачаясь в церемониальные одежды, он заметил, что Белль грустна.

– Отчего столь печален твой лик, моя греза? – спросил Шахрияр.

– Оттого, мой принц, что близок миг нашего расставания…

(О, конечно, Шахрияр не смог долго таить своего имени и высокого положения. Ему показалось ночью, что это на миг расстроило его возлюбленную. Но всего лишь на миг.)

Сейчас же девушка продолжала:

– Ты поместишь меня в свой гарем, мой принц и спаситель. И забудешь обо мне, как и обо всех прочих…

– О нет, я никогда о тебе не забуду.

– Ах, это мужское «никогда»… Как оно сладостно для девушки, как любит она его повторять, наслаждаясь им, как обещанием счастья… Так можно любоваться драгоценным камнем, который играет бесчисленными оттенками цвета под солнечными лучами. И как же мало значит это слово для мужчины…

– Для настоящего мужчины, моя греза, каждое слово драгоценно. Он не будет, словно прорицатель на шумном и вонючем базаре, плести словесные кружева, дабы выманить лишний фельс у доверчивого простака.

Белль улыбнулась. «Ах, болтун, а разве сейчас ты не вяжешь кружево слов, дабы заманить мое сердце в свои коварные сети?» – словно говорила ее улыбка.

Но Шахрияр продолжал, этой улыбки не замечая:

– О нет… Если я, принц и наследник великого Льва Кордовы, сказал, что никогда тебя не забуду, то так оно и будет. Ты не станешь очередной пленницей гарема, нет. Ты станешь жить в моих покоях, украшая их и оберегая. Я же, возвращаясь, буду видеть тебя – ожившую мечту свою и самую прекрасную из драгоценностей моей души.

– Ах, мой принц… Твои слова ласкают мою душу.

– Так значит, ты согласна?

– Конечно, прекрасный Шахрияр! Разве можно отказаться от любви лучшего из мужчин?

Голова Шахрияра, и без того слегка одурманенная страстью, закружилась по-настоящему. Перед его глазами поплыли сладостные картины ласк прекрасной Белль. Нежность ее рук, блеск атласной кожи, страстный свет глаз, стоны в тот миг, когда она уже не в силах сдерживаться…

Какому мужчине не захочется лицезреть это каждый день своей жизни?! Кому не жалко будет всех своих сил ради того, чтобы прикоснуться к нежной щеке, ощутить тепло желанного тела, почувствовать, как душа соприкасается с любящей душой?

Шахрияр приник к губам Белль в долгом и страстном поцелуе. Он и впрямь ощутил, как сливается его душа с душой прекрасной девушки, как его силы перетекают в нее, соединяя и оберегая их союз.


Свиток девятый


– Итак, моя строгая наставница, о чем сегодня будем беседовать?

– Помнится, моя усердная ученица, мы некогда договорились, что будем учиться друг у друга…

– Да, – Герсими склонила светловолосую голову. – Я тоже помню такой разговор…

– А значит, наступила твоя очередь, прекраснейшая, рассказать какую-нибудь из давних историй. Или, быть может, легенд твоей родины.

Утро было удивительно свежим и прохладным. Для Герсими, разумеется. Шахразаде же оно казалось холодным настолько, что она с удовольствием закуталась в меховую накидку, выставив наружу только порозовевший носик.

Птицы, радуясь свежести, громко пели; даже стены старой Белой башни, казалось, помолодели в этот день.

Герсими молчала. Она очень хотела порадовать свою подругу какой-нибудь необыкновенной историей; на ум приходила только одна. И тогда девушка, поняв, что не следует спорить с самой Судьбой, заговорила:

– Знаешь, сестричка, я думаю, что история, которую я сейчас расскажу тебе, столь давняя, что уже превратилась в легенду. И, думаю, легенде этой дано будет пережить века и предстать перед людьми, быть может, даже через полтыщи лет не менее загадочной, чем сегодня… А быть может, и более загадочной…

– Ого! – Такое начало удивило Шахразаду. Настолько удивило, что на миг она забыла об утренней прохладе: над меховым воротником теперь было видно все ее лицо.

– О да. История эта, как рассказывала мне кормилица моей матушки, уходит своими корнями в те дни, когда на далеких полуночных островах еще человек не появился. То были прекрасные дни расцвета мира Маленького Народца, расцвета столь же прекрасного, сколь и непонятного для тех, кто пришел на острова позже.

Шахразада уселась на ковре поудобнее. Она не замечала холода – он будто отступил под натиском картин непостижимо прекрасного и давным-давно исчезнувшего мира.

– Маленький Народец в те дни был не только племенем знахарей и колдунов, но и целым народом с правителями и рабами, крестьянами и учеными… То был настоящий народ, подобный нам, людям. Однако магия их, в те дни уже более чем могучая, была смыслом их жизни, доблестью любого из мужчин их рода и главным секретом их существования. Маленький Народец жил токами всего живого – деревьев и трав, воды и грома. Даже страшные силы, живущие под землей, смог поставить он на службу себе: те дни, когда подземные боги выходили на поверхность земли в огненных облаках, сопровождаемые длинными языками изливавшейся лавы, жители полуночных островов встречали как самый большой праздник. Ибо лава, которая сжигала на своем пути все живое, знали они, подарит земле необыкновенное плодородие и наградит их самих новыми годами счастливой жизни…

– О Аллах всесильный и всевидящий, – прошептала Шахразада. – Как, должно быть, были обширны и непонятны их знания, если даже самую страшную из стихий – огонь – считали они источником своей силы…

Перед глазами Шахразады встала картина, необыкновенно яркая и столь же пугающая: высокая коническая гора, вершина которой теряется в серых клубах пепла. По склонам горы ползут вниз языки пламени, и нет от них никакого спасения ни зверю, ни птице, ни человеку…

– О да, ты права, сестричка. Однако Маленький Народец так уверовал в свои поистине огромные и непостижимые силы, что перестал знания свои пополнять, превращаясь из народа магов в народ лентяев. К сожалению, так бывает и сейчас, не только в те далекие годы. Да и грядущее, я боюсь, будет весьма похожим: те, кто уверует в собственную непогрешимость и всесилие, непременно превратятся в надменных лентяев, которым грозит вымирание, а не расцвет.

– Жестокие слова, – отвечала Шахразада. Беседа столь захватила ее, что она отбросила меховую накидку и порывисто встала с мягких подушек. На месте девушке усидеть было уже затруднительно.

– Увы, жестокие, но справедливые, – согласно кивнула Герсими. – Однако мы отвлеклись. Итак, Маленький Народец столь уверовал в свое всесилие, что перестал быть народом-магом. А потому нет ничего удивительного в том, что на полуночные острова в тот же миг хлынули волны нового племени – на островах появились люди. Да, они были слабы, зачастую вооружены лишь каменными орудиями. Но сила их заключалась в том, что они знали о своей слабости и старались весь мир заставить защищать себя: шкуры животных стали дарить им тепло…

– Как мне сегодня, – улыбнулась Шахразада.

– Да, сестричка, как тебе сегодня… Пещеры стали их укрытием. Звери из хищников превратились в помощников, даже деревья стали рабами человека…

Шахразада понимала, что Герсими повествует о днях седой древности. Ее живое воображение рисовало картины столь яркие, сколь и необыкновенные: девушка словно видела сама, как человек, чья нагота прикрыта пятнистой шкурой, карабкается на дерево, дабы разглядеть, что скрывается за далеким горизонтом.

– И в этот миг предводители Маленького Народца поняли, в какую беду попали: угроза полного вымирания стала столь явной, что уже не о спасении народа, а о спасении знаний шла речь.

– О Аллах всесильный…

– Да, сестричка. Это было страшно. Гибель неизбежна, это понимали все. Раньше или позже истлеют во тьме подземных пещер кости самого последнего из детей Маленького Народца. Но тут пришло спасение, вернее, спасительная идея.

– Должно быть, разум все же возобладал…

– Возобладало желание во что бы то ни стало сохранить знания, и не просто сохранить, а сохранить их живыми, заставить тех, кто будет ими обладать, учиться далее, постигая все новые…

– Мудро. Но где же найти тех, кто воспользуется столь щедрым даром? Ты же говорила, что Народец стал вымирать.

– О да. Но они врагов превратили в союзников. Увидев, сколь предприимчиво и любопытно людское племя, маги Маленького Народца стали на камнях, ветвях деревьев изображать знаки, несущие магическую силу. Люди, которые видели эти знаки, старались понять, что они означают, для чего предназначены и кем начертаны. Эти усилия разума и стали мостиком, по которому самым способным можно было передать древние знания.

– Как странно… То есть люди учили сами себя.

– Не совсем. Самые способные усваивали знания, с ними приходило желание знать все больше. Они искали новых знаков, а значит, и новых знаний, превращаясь в магов своего народа.

– И знание древнего Народца не пропало?

– Должно быть, жив еще и сам Маленький Народец: легенды повествуют о нем столь же упорно, сколь и долго. Но знания народа-мага действительно перестали быть его сокровищем и тщательно охраняемой тайной. Они распространились среди людей, став орудием тех, кого мы зовем магами и пророками, предсказателями и оракулами. Живы и сами знаки, которые некогда разбудили человеческое любопытство. У них много имен: на полуночных островах их называют «огам», а там, где сейчас привольно живется народам, предводительствуемым суровыми конунгами, знаки эти называют «рунами», то есть знаками тайны.

– Аллах всесильный! Так ты можешь показать мне эти знаки? – Шахразада, присевшая было, вновь вскочила.

– Конечно могу.

– И я тоже смогу постичь древнюю тайну?

Герсими рассмеялась.

– Сестричка, ты так нетерпелива. Ведь это же только половина истории. Я рассказала тебе, как появились руны – знаки тайны. Они и теперь живы, но служат людям уже как совсем другое орудие, ибо будят не желание узнать, как появились они сами на камне или древесном стволе, а что означают и предсказывают.

– Они стали просто орудием шарлатанов…

В голосе Шахразады зазвучало горькое разочарование: досадно, когда великое знание, пережившее тысячелетия, превращается в простой инструмент для того, чтобы дурачить простаков.

– Ну что ж, ты в чем-то права, – вынуждена была согласиться Герсими. – Среди истинных предсказателей, которые советуются с огамом или рунами, действительно, есть и шарлатаны. Но разве мало шарлатанов среди лекарей? Или тех, кто называет себя великими путешественниками? Разве нас не лечат те, кто понятия не имеет о врачевании? Разве нам рассказывают о дальних странах только правду, не приукрашивая ничего из увиденного?

Увы, Герсими была права. Таково уж свойство человека – не только хранить и развивать великое, но и использовать это великое во имя личной славы и обогащения, тем самым унижая, низлагая самые возвышенные знания и умения.

– А потому, сестричка, вернемся к великой силе рун. Ибо в них действительно сокрыто древнее знание и магическое умение, более старое, чем сам человеческий род.

Шахразада вновь опустилась на подушки. Она чувствовала и правоту своей подруги, и свое разочарование, которое едва не умалило уважение к давней тайне. «Это же просто древняя легенда, – подумала девушка, и от одной этой мысли, такой простой, на душе у нее стало куда спокойнее. – Сестричка рассказывает мне такую же сказку, как я вчера ей…»

Герсими мимолетно улыбнулась:

– Ты и права, и неправа, Шахразада. Да, история очень древняя и действительно походит на сказку.

Шахразада вздрогнула – вновь она почувствовала, что ее подруга умеет не просто чувствовать собеседника, но и с легкостью читает его мысли.

– Но не только на сказку походит история. Она и о том, что человек, ищущий знаний, обязательно их находит.

– Ты права, сестричка, – Шахразада покорно кивнула. – Я позволила себе быть надменной и свысока судить о том, о чем не имею ни малейшего понятия.

– Тогда слушай, Шахразада, продолжение этой истории. Ибо она продолжается, как продолжается и жизнь человеческая.

В руках у Герсими появилась горсть камней, хотя Шахразада могла поклясться, что еще мгновение назад руки девушки были пусты.

– Смотри, вот таковы эти древние знаки. У каждого из них есть имя, каждый из них в силах напугать человека или успокоить его, отвести черные чары или призвать силы, которым не место под светлым небом…

– Так что, знаки эти используют и сейчас?

– Ну конечно! Ведь можно одурачить простака и заработать медный фельс. Но можно и начертать знак над дверью или на самой двери и защитить дом от нечисти, от какой не спасет даже молитва вашему доброму и сильному Аллаху…

– О Аллах всемогущий… – непроизвольно вырвалось у Шахразады.

– О да, умнейшая. Ибо чары появились столь давно, что даже истинное имя их стерлось из памяти Маленького Народца еще в те дни, когда он был силен и не помышлял о том, чтобы сохранить и передать врагам свою самую заветную тайну.

В глазах Шахразады зажегся огонек любопытства.

– Сестричка, а скажи, есть ли среди этих удивительных знаков такие, которые могут приворожить мужчину? Ой, Аллах всесильный, что я говорю…

Герсими рассмеялась.

– Шахразада, неужели нашелся тот, кого ты хочешь видеть спутником своих дней?

Шахразада смутилась. К сожалению, она не видела вокруг никого достойного подобных грез. Но разве не полезно иметь в запасе оружие просто так, на всякий случай?

– Нет, сестричка, никакое магическое оружие не полезно просто так, на всякий случай, ибо у каждого действия есть его противоположность, как два конца у обычного посоха. Следует знать, что, призывая магию, мы привлекаем к себе не только светлые, но и темные стороны ее: как нельзя воспользоваться только верхней частью посоха, так нельзя только обольстить мужчину или сделаться богатым. Когда-нибудь потом тебя может разочаровать эта искусственно призванная любовь или богатство твое принесет тебе смерть вместо покоя и радости.

Однако не только Герсими умела читать в душах собеседников. Шахразада тоже иногда чувствовала недоговоренность или откровенную ложь, желание собеседника ускользнуть от неприятных подробностей.

– Сестричка, – Шахразада лукаво взглянула в лицо Герсими. – Но разве такое предупреждение уже не спасает от неумелого обращения к древней магии?

Герсими улыбнулась подруге.

– Конечно спасает. И теперь я могу раскрыть тайну знаков, ведь ты уже знаешь, что применять их нужно весьма осторожно, а все, что творится вокруг тебя, следует рассматривать с разных точек зрения: не обернется ли вредом польза от забытого волшебства.

Шахразада улыбнулась в ответ.

– А раз так, то ты можешь смело показать мне один-два древних знака.

– Ну что ж, лисичка, смотри. Вот это древняя руна Феу…

На раскрытой ладони Герсими покоился полукруглый камешек с несколькими черточками – так малыши рисуют веточки на дереве. Только веточек было две, обе смотрели вверх и были нарисованы с одной стороны от палочки-ствола.

– Феу – руна защиты. Она убережет от промахов при покупке дома, поможет избежать ошибок при переговорах торговцев. Считается, что она помогает и привлечь, приворожить мужчину или женщину. Однако следует помнить, что Феу – руна приземленного мира. И внимание, чувство, которое она поможет вызвать, будет не высоким, а приземленным, как она сама, телесным. Не столько долгая любовь, сколько пылкая страсть, даже грубая похоть появится в душе того, чьего внимания ты будешь добиваться с помощью древней Феу.

Шахразада взяла камешек в руки. Ей он показался неожиданно теплым, почти горячим. Но то был жар согревающий. Девушка поймала себя на том, что камешек этот ей не хочется отдавать подруге и вообще не хочется выпускать из рук. Более того, ей показалось, что и камешку не хочется покидать ее ладонь.

– Пусть руна пока побудет у тебя, – проговорила Герсими, заметив ее колебания. – Думаю, в богатой библиотеке моего уважаемого свекра найдется не одно наставление по правильному прочтению этих древних колдовских знаков.

На раскрытую ладонь Шахразады лег второй камешек. На нем был вырезан знак, более всего напоминающий рыболовный крючок.

– Это руна Уруз. Она покровительница силы. Женщине она дарует женственность, мужчине – мужественность. Бессильный человек не способен ни любить, ни быть настоящим другом. Поэтому руна Уруз может помочь укреплению дружбы, зарождению любви. Иногда она дарует истинный супружеский союз – такой, что основан на высоком подлинном чувстве.

Шахразада с неким душевным трепетом смотрела на невзрачный камешек. Сейчас она услышала, почувствовала, сколь стара и сильна эта магия. Более того, Шахразаде на секунду показалось, что в ее руках не два невзрачных серых камешка, а тяжеленные меч и щит…

– А вот смотри, сестричка. Это – первая из рун, которая появилась перед глазами человека. Именно она некогда заставила пытливый ум доискиваться тайного смысла знаков на камнях; именно она научила человека использовать для получения знаний не только разум, но и душу; это она подарила человечеству высокое, поистине мистическое понятие вдохновения. Это руна Ансуз.

И вновь перед глазами Шахразады был рисунок почти детский. Половинка деревца, только теперь две веточки справа от палочки смотрели не вверх, а вниз.

– Какие удивительно простые узоры.

– О да, сестричка. И их можно изобразить на любом материале. На камне их можно вырезать, на дереве выжечь, на стене нарисовать углем. Если пожелаешь, можно даже расшить рунами подол платья. Если ты студиозус и тебе предстоит тяжелый экзамен, то руна Ансуз поможет тебе его сдать.

Шахразада рассмеялась:

– Должно быть, сестричка, если тебя не остановить, ты можешь говорить об этих самых рунах часами.

– О да, могу. Но я же обещала тебе древнюю историю и древнюю легенду.

– И сдержала свое обещание, – кивнула Шахразада своей ученице-подруге.

О, сколь удивительным бывает мир! Иногда древняя магия способна защитить твою жизнь, сделать ее проще и спокойнее. Знать бы еще, когда наступит тот самый миг, когда следует прибегнуть к этой магии…


Свиток десятый


Глубокой ночью корабль принца Шахрияра вошел в порт. Белль лениво выглянула в иллюминатор:

– Какая темнота… Как страшно… Мой принц, быть может, нам лучше будет остаться здесь до рассвета? Поверь, я могу сделать так, что время для тебя пролетит незаметно.

Томная нега в голосе девушки заставила сердце Шахрияра биться сильнее. «Вот так, глупый лекаришка, – подумал принц. – Если бы Белль, моя мечта, была тем самым средоточием зла, разве не спешила бы она на берег? Разве не уговаривала бы меня спустить шлюпки и отправиться во дворец, едва лишь огни столицы показались бы на горизонте?»

– Увы, моя прекрасная греза, такого я себе позволить не могу. Хотя мысль остаться с тобой вдвоем здесь, вдали от всех, мне кажется весьма заманчивой.

– Подумай, мой повелитель, и не торопись отдавать приказ…

– Нет, Белль, – в голосе Шахрияра зазвенел металл. – Приказ уже отдан, сходни спущены. Собирайся, нам пора.

Превращение изнеженного любовника в жесткого повелителя было поистине мгновенным. И Белль ничего не оставалось, как подчиниться. Ее сборы были бы весьма долгими, ибо за несколько дней пути Шахрияр положил к ее ногам много щедрых даров: платья и украшения, лакомства и – о Аллах великий, это-то зачем? – книги в переплетах из толстой телячьей кожи… Но отданный приказ касался не только поклажи принца, и поэтому девушке оставалось лишь надеть темно-лазурное бархатное платье, сшитое по ромейской моде (и найденное, конечно, в сундуках ромейского купеческого судна).

Горячие кони, запряженные цугом, всхрапывали от нетерпения. И вскоре кавалькада уже неслась по улицам вверх от порта.

Несколько мгновений – и показались огни: дворец халифа готовился встретить старшего принца. Слуги, прекрасно осведомленные о суровом нраве наследника, двигались быстро и бесшумно. Поэтому Белль показалось, что из тесной каютки в роскошную опочивальню ее перенесли джинны.

– Аллах всесильный, – простонал Шахрияр, сбрасывая с себя перевязь с мечами. – Как же я устал…

– Устал? – Девушка подняла на принца удивленные глаза. – От чего, мой повелитель? Мы же не пробыли в дороге и часа. Я подумала, признаюсь, что тебе служат сами духи огня – столь быстро мы добрались до покоев.

– Глупышка… – Голос Шахрияра смягчился на мгновение. – Лошади шли почти шагом. Они просто спали на ходу. А мне сегодня еще предстоит разговор с братом. Не могу же я вырывать своего любимого младшего брата надолго из объятий любимой женушки.

– Не злись, свет моей жизни, – промурлыкала Белль, надевая тяжелый ромейский бархат. – Твои повеления исполняются мгновенно. Так повели же что-нибудь мне…

Глаза Шахрияра вспыхнули в предвкушении.

– Я тебе велю, – проговорил он вмиг севшим голосом, – всегда оставаться такой как сейчас. И ни на минуту не забывай, что я жажду тебя всегда…

– Слушаю и повинуюсь, – прошептала Белль, легко опускаясь на колени. – Я буду твоей каждый раз, когда ты этого пожелаешь.

– Однако, моя греза, придет еще твое время. А сейчас я покину тебя. Но когда вернусь…

И вновь Белль повторила:

– Я буду твоей каждый раз, когда ты этого пожелаешь.


«Аллах всесильный, – пронеслось в голове Шахземана. – Ну почему церемониймейстер всегда выглядит так, будто он и есть халиф? Должно быть, повелитель всех правоверных, ты что-то напутал и нашему Рахману суждена была совсем иная доля».

Рахман, церемониймейстер, тем временем набрал полную грудь воздуха и громко провозгласил:

– Его светлейшее высочество, наследник престола, Шахрияр Карим, сын великого халифа Мехмета, Льва Кордовы!

Голос почтенного Рахмана достиг, должно быть, самого дальнего из поворотов коридора. Но тишина, окутавшая в этот поздний (или, быть может, уже ранний) час сонный дворец, не рассеялась. Более того, еще яснее стало, сколь мало пристало так кричать в тиши уснувших опочивален.

– Угомонись, почтенный Рахман, – совсем по-домашнему прозвучал голос Шахрияра. – Отправляйся спать, мы с братом можем побеседовать и без твоей недремлющей охраны.

– Повинуюсь, – величественно склонил голову церемониймейстер.

Его шаги, неторопливые и достойные, еще звучали в тиши коридора, когда Шахрияр поднял на брата слезящиеся глаза.

– Шахземан, мне хотелось бы обсудить с тобой весьма важное, но пренеприятное известие, которое принес гонец сегодня на рассвете…

«Надеюсь, к нам сегодня никто не приедет…» – подумал Шахземан, но в ответ лишь поднял на брата вопросительный взгляд.

И, не удержавшись, присвистнул. Ибо сейчас, при ярком свете светильников, сидящий рядом Шахрияр, который был старше Шахземана на каких-то четыре года, выглядел старше их отца, шестидесятилетнего Мехмета.

– Аллах всесильный! Брат, что с тобой?!

Теперь пришел черед Шахрияра недоуменно смотреть в изменившееся лицо брата.

– Ты захворал? Какой недуг довел тебя до столь печального вида?

– Ты, должно быть, брат, совсем с ума сошел… Я здоров как бык.

– Прости мне мой вопрос, наследник, – в голосе Шахземана зазвучала издевка. – Но если перед собой я вижу не пышущего здоровьем мужчину, а изъеденного годами старца, то, конечно, спрошу, чем страдает тот, кто называет себя «здоровым как бык». Быть может, разум мне и изменяет, но тебе же не может изменить твое отражение в зеркале…

– Аллах великий, ты стал разговаривать, как ненормальная баба, а не как будущий мудрец! Давай уже закончим этот разговор безумцев и перейдем к делу.

– Нет уж, брат. Ни к какому делу мы не перейдем, пока ты не взглянешь на себя в зеркало, дабы увериться, что мой разум светел и я, будущий мудрец, не обманываю тебя.

Шахрияр пробурчал что-то себе под нос и потянулся за драгоценным венецианским даром, обрамленным в золотую раму. Еще вчера подобное движение не доставило бы ему ни малейшего труда, но сейчас Шахрияр вдруг ощутил, как тяжела золотая оправа, сколь слабы его руки и как страшно болят все суставы, стоит ему лишь шевельнуться на мягких подушках.

– Проклятый ветер, – пробурчал принц. – Должно быть, я застудил руки, когда мы наткнулись на тот странный корабль.

– Ты боишься взглянуть в глаза правде, брат мой. Ведь ты даже не поднял взора, чтобы увидеть собственное отражение.

– Запомни, ничтожный, – хотел прорычать Шахрияр. – Я ничего не боюсь…

Он пытался быть суровым, но вместо этого был жалким, так бессильно звучал его голос. «Должно быть, лекаришка чего-то недоглядел. И кораблик-то полон был более чем неприятных сюрпризов… Вздернуть бы его на рее – и вся недолга…»

Но все же Шахрияр заставил себя посмотреть в зеркало. О да, его брат был воистину прав! Ибо на Шахрияра, черноволосого и чернобрового великана, смотрел из зеркала седой и наполовину лысый старик.

– Аллах всесильный… – прошелестел Шахрияр. Ему показалось, что он стал чувствовать себя еще хуже, чем несколько минут назад, когда только вошел в малый зал для церемоний.

– Так-то, брат, – устало отвечал Шахземан. – Поэтому мы сейчас не будем с тобой беседовать о серьезных делах, но призовем лекаря, дабы указал он, что нужно сделать для излечения моего старшего брата.

– Старого брата, – нашел в себе силы криво усмехнуться Шахрияр.

– Захворавшего брата, – вновь проговорил Шахземан.

Он легко поднялся с подушек и, распахнув тяжелые кованые двери, закричал в глубину коридора:

– Лекаря Анвара сюда!

Зазвучали торопливые шаги – охрана бросилась исполнять повеление. Вслед зазвучал еще один приказ Шахземана:

– И призовите госпожу Герсими!

– Брат, – тихо и устало проговорил Шахрияр. – Мне кажется, что ты слишком перепугался. Сейчас мы расстанемся, я отдохну, а утром все спокойно обговорим…

– Брат мой, – взгляд Шахземана был серьезен. – Я испугался, ты прав. Честно говоря, я не просто испуган – я в отчаянии. Но прежде чем появится Анвар, мудрый лекарь нашего батюшки, расскажи мне, что произошло с тобой в этом плавании.

– В плавании? При чем тут плавание, глупый?

– Но еще десять дней назад я провожал на пирсе тебя, брат мой… И был ты силен, как слон, черноволос и легок в движениях. Сейчас же я вижу перед собой…

Шахрияр поднял на брата глаза.

– Да ты и сам это видишь: больной лысый старец, едва переставляющий ноги. Должно быть, пустынная лихорадка, что живет в песках Либии, обожгла тебя огненным вихрем.

Шахрияр покачал головой.

– Мы не опускались к пескам Либии, брат. Мы вышли в океан мимо столпов Джебель[6] и отправились на полудень… Вскоре нам встретился удивительный корабль…

И Шахрияр рассказал брату о том, как он ступил на палубу корабля-пленителя, о том, как спас девушку необыкновенной красоты, что почему-то сильно испугало корабельного лекаря. И о том, как великолепна оказалась пленница этого корабля, ведь не зря же ее имя Белль – прекраснейшая.

– Должно быть, брат, она и в самом деле великолепна. Если уж ты так превозносишь ее красу и ласки.

– Она лучшая из женщин, брат, поверь мне. Я дал ей обещание, что она станет моей спутницей, никогда не переступит порога гарема.

– О Аллах всесильный…

Многое хотел сказать Шахземан своему старшему брату, но не успел – распахнулись двери и Герсими легкой тенью вбежала в малый зал церемоний.

– Ты звал меня, мой муж и повелитель?

– О да, Герсими. Как ты заговорила…

– Меня учит лучшая из наставниц… Хотя, полагаю, я здесь не для того, чтобы сдавать экзамен.

– О да, моя душа. Шахрияр заболел: он нашел где-то в море странный корабль и, насколько я понимаю, подхватил какую-то неведомую хворь…

– Ах, как нехорошо, – покачала головой Герсими и присела рядом с дремлющим Шахрияром.

Ее тоже поразила внезапная старость принца, но сейчас было не время причитать.

– Муж мой, – прошептала Герсими, осторожно касаясь тонкими пальцами висков Шахрияра. – Я чувствую, что некая сила, быть может, некое существо, высасывает из твоего брата саму его жизнь. Сейчас он лишь сосуд, наполненный кормом для кого-то… кого-то страшного… Мне кажется, что это существо… Что оно подобно гусенице, которая торопливо насыщается, дабы потом, переждав какое-то время, расправить крылья…

– Глупости говоришь, малышка, – проскрипел, не открывая глаз, Шахрияр. – Просто скверный полуночный ветер… Я простудился, и все, что мне нужно – хорошенько выспаться.

Герсими подняла на мужа глаза. Что-то в лице Шахземана удержало ее от лишних слов. Она лишь ласково провела пальцами по лбу и щекам принца.

– Отдыхай, повелитель. Должно быть, ты прав. Сейчас лекарь составит снадобье, которое вернет тебе силы…

Герсими встала и сделала несколько шагов к окну. Ночь была тиха и черна. И девушка увидела, что так же черно беспокойство ее мужа.

– О чем ты задумался, Шахземан?

И во второй раз стены малого зала услышали историю странного корабля-пленителя, рассказ о прекрасной пленнице и том, сколь желанна она оказалась для принца Шахрияра.

– И кажется мне, жена моя, что не Анвара-лекаря следует нам звать, – закончил свой рассказ Шахземан. – А призвать отряд охраны и привести сюда эту «желанную женщину», которой обещана жизнь жены принца.

В глазах Герсими заплескался страх.

– Должно быть, это вовсе не женщина, муж мой. Мне тоже ведомы истории о семенах Зла, которые таким образом входят в наш мир. Боюсь лишь, что одних моих сил не хватит для того, чтобы уничтожить эту страшную силу.

– Ты не одна, малышка, – нежно прошептал Шахземан. – Рядом я, где-то, надеюсь, всегда присутствует, пусть и незримо, твоя поистине великая матушка. Но есть еще и заговоренное холодное железо – страшная клетка, которая некогда смогла удержать джиннию-злодейку…

Герсими вспомнила, как несколько дней назад Шахразада поведала ей о том, как джинния эта забрала силы и молодость у красавца принца, превратив его в горбуна.

Шахземан тем временем уже отдавал распоряжения. Герсими заметила, что муж все чаще поглядывает на задремавшего брата и старается говорить как можно тише.

– Должно быть, мой муж и повелитель боится потревожить сон брата, – прошептала Герсими. Сейчас у нее не хватило сил улыбнуться тому, что уроки Шахразады все же не прошли даром.

Она стояла у распахнутого в сад окна. Ночь была бархатно-теплой, но девушке казалось, что вокруг – ее зимняя родина и холодный ветер выдувает остатки самой жизни из ее слабеющей души.


Свиток одиннадцатый


Грохот, раздавшийся вскоре, возвестил, что Шахземан возвращается. О, конечно, грохотали не его, юного принца, башмаки, а состоящая из нескольких частей кованая клетка, похожая на птичью. Хотя вряд ли кому-то из любителей птичьего пения придет в голову сажать соловья за прутья, утыканные толстыми шипами, к тому же направленными внутрь.

– О Аллах великий и всемилостивый, ну что за шум… – едва слышно простонал Шахрияр, с трудом раскрывая глаза. – Я только что уснул… Как смеете вы, ничтожные, тревожить покой наследника?

Последние слова были едва различимы.

– Должно быть, силы покидают его быстрее, чем я смел опасаться, – прошептал Шахземан прямо над ухом Герсими. От неожиданности девушка вздрогнула.

– Ты напугал меня, супруг мой, свет жизни моей.

– Ого, оказывается, Шахразада отличная наставница, – улыбнулся жене Шахземан. – Как я раньше не догадался нанять ее – учила бы меня хорошим манерам, достойным царедворца… Быть может, я бы тогда не поспешил жениться…

Герсими улыбнулась. О, она прекрасно видела, что Шахземан пытается за неуклюжей шуткой спрятать свою озабоченность.

– Любимый, я бы все равно нашла тебя.

Юноша улыбнулся, но улыбка вышла кривоватой. От этой странной, такой непривычной для ее мужа улыбки мысли Герсими приняли совсем иное направление.

– Что принесли сюда слуги? Что это за страшные шипы?

– О, это долгая история, моя греза. Некогда из этих страшных прутьев была сложена клетка, которая смогла пленить джиннию, посмевшую наложить проклятье на наследника древнего рода. Сказку эту я расскажу тебе не сегодня. Мне вполне достаточно знать, что это заговоренное железо по-прежнему хранит магические силы – не зря же властитель далекой страны отдал клетку в нашу Магическую Палату.

Герсими подошла ближе. Потоки холода стали ощутимее – так дует из неплотно прикрытой двери, когда там, вне дома, студеная зимняя ночь и буран только начинает набирать силу.

Девушка не решилась прикоснуться к длинным шипам: ей отлично было видно, что они ничем не смазаны и время от времени вокруг их кончиков пляшут черные сияющие искры.

– Аллах великий, – прошептала девушка, – что это?

И вновь Шахразады не оказалось рядом, чтобы порадоваться успехам своей ученицы.

«Твой муж прав, дочь моя, – услышала Герсими шепот прекрасной Фрейи. – Это ловушка для черных чар. Однако, боюсь, ей не справиться с тем злом, от которого пытается избавиться смелый Шахземан. Даже моих сил, думаю, не хватит для этого…»

«Но тогда принц Шахрияр умрет… – Герсими так привыкла к неожиданным появлениям своей матери, что вовсе не удивилась тому, что слышит ее голос. – Как же быть?»

«Принц Шахрияр все равно умрет, как умрут почти все, кто стоит сейчас на коврах в этой комнате. Так стоит ли оттягивать неизбежное?»

«Ах, матушка, как я иногда боюсь тебя! И твоего всеведения боюсь…»

«Нет, малышка, я вовсе не всеведуща. Просто это свойственно смертным – умирать. И так удивительно, что они, зная об этом, все же отчаянно хватаются за тоненький стебелек жизни».

«Ма-атушка…»

«Я помогу твоему мужу, девочка. Но и ты должна будешь помочь мне. Думаю, что магические силы, которые некогда даровала тебе моя матушка, сегодня понадобятся как никогда».

– А потому, дочь моя, – договорила Фрейя, выступая из полумрака, – соберись с духом.

– Дорогая матушка! – воскликнул Шахземан. – Я знал, что в трудную минуту ты обязательно появишься!

– Льстец, – ласково улыбнулась Фрейя. – Ну разве я могу оставить вас в беде, дети мои? К тому же беда сия столь велика, что в одиночку вы не справитесь. Сил одной только магической клетки не хватит, чтобы спрятать то зло, которое внес по недомыслию в этот мир твой старший брат, сын мой.

В голосе Фрейи прозвучало равнодушное всезнание, сильно напугавшее теперь уже и Шахземана. Но и мужества юноше было не занимать.

– Но я сделаю все, чтобы избавиться от этого зла.

– Ах, люди, как же я удивляюсь всегда этому! И как вас люблю за это, – снисходительно улыбнулась Фрейя. – Да будет так! Все силы, что есть у нас, соберем мы во имя этой цели.

«Сколь бы смешна она ни казалась…» К счастью, эти слова смогла услышать только Герсими.

– А теперь призовем зло сюда!

Шахземан, должно быть, думал, что сейчас посреди комнаты появятся страшные черные тучи, откуда выступит… Но что должно было выступить из туч, принц не знал. А потому несказанно удивился, когда Фрейя просто распахнула плотно закрытые двери и негромко произнесла в черноту коридора:

– Змея-краса, любовь-забава… Приди на мой зов та, что родилась от черных звезд и алых небес, та, чья жизнь есть всеобщая смерть… Та, которая никогда не умрет, ибо никогда не жила…

Нет, не раздался гром, не вспыхнула молния. Даже звука змеиного шипения не услышали стены дворца. Просто на пороге малого зала появилась девушка яркой красоты в весьма скудном одеянии. Она недоуменно оглядывалась, должно быть, не понимая, какая сила призвала ее сюда. Наконец ее взору предстало нечто знакомое.

– Шахрияр… Мой принц, – прошептала она, опускаясь на колени перед дремлющим стариком, в которого с необыкновенной быстротой превращался Шахрияр.

– Нет, не смей! Дочь моя, не дай ей коснуться его руки!

О, то был не голос красавицы богини, то был щелчок бича, ожог души, который взорвал молчание, царившее в малом зале для церемоний.

– Кто ты такая, чтобы командовать здесь? – взвилась Белль, занося над головой Фрейи руку с невесть откуда взявшимся коротким кинжалом.

– Змея! – закричала Герсими. – Мрак, прочь от живых!

Шахземан испугался вида своей горячо любимой жены. Ибо перед ним стояла во всем блеске обретенной силы сама валькирия-воительница, равная любому из мужчин и покоряющая силы, с которыми не справится простой смертный.

«Аллах великий и всевидящий! Ну зачем я увидел это? Клянусь всем, что мне дорого, я постараюсь забыть о том, что моя жена – дочь богини… Иначе я больше никогда не посмею пальцем к ней прикоснуться!»

Меж тем красавицу Белль, в занесенной руке которой все так же поблескивал короткий кинжал джабия, опутали светящиеся веревки – Шахземану показалось, что то были молнии, какой-то неведомой силой собранные вокруг тела девушки.

– Успокойся, – почти ласково проговорила Фрейя. – Тебе ли, глупое порождение Мрака, не знать меня…

Веревки охватывали тело Белль все туже – конечно, если можно так говорить о веревках, сплетенных из огня и извивающихся, словно клубок рассерженных змей. Лицо девушки исказилось, но не от боли. Казалось, за считанные мгновения оно из привлекательного личика молоденькой девушки превращается сначала в холодный лик злой и сильной женщины, а потом в отвратительное обличье мстительной злобной старухи.

Шахземан не мог отвести глаз от этого зрелища, столь гипнотическим было превращение красавицы в саму смерть.

– Сегодня ты победила меня, Мать Мщения, – прошептала, нет, прошипела Белль. – Но так будет не всегда. Когда-нибудь я доберусь и до этого червя, ничтожного Шахрияра, и до тебя, слышишь, убогая девчонка…

– Не груби старшим, – покачала головой Фрейя.

Лишь Герсими понимала, сколько сил отнимает у матери этот незримый поединок Света и Тьмы. И лишь Герсими чувствовала, сколь сильно помогает она ей в сражении, в котором еще вчера и не мыслила участвовать.

Шахрияр внезапно открыл глаза. О, теперь на подушках уже не полулежал иссохший старик, а полусидел высокий, вновь черноволосый, сильный как бык мужчина, возвращающийся к реальности из долгой и тяжкой болезни.

– Что здесь происходит? Кто вы все? Что ты здесь делаешь, Белль? Разве не велел я тебе остаться в моих покоях?

– Ты?! Мне? Разве ты, червь, можешь что-то повелеть?! Да и кому? Мне, чье имя – Дитя Смерти!

Ничего не понимающий Шахрияр молчал, должно быть, только сейчас он увидел, что Белль оказалась здесь явно не по своей воле и все тело ее охватывают странные святящиеся, о нет, горящие путы.

– Тебя, кто вынес меня к свету, но не смог защитить, я проклинаю! Ты, сегодня отказавшийся от меня, завтра откажешься от другой женщины. И будет так каждое утро: та, которую ты пожелаешь вечером, утром будет тебе отвратительна. Лишь одного ты будешь хотеть: немедленной смерти этой мерзкой, как древняя змея, твари… И никогда не станешь ты ей защитой, как не смог стать защитой мне!

Кинжал выпал из пальцев девушки, сама она в этот миг лишилась тела человека, превратившись в колышущийся черный, словно дым, столб. Но черный дым этот не рассеивался – наоборот, столб становился все тоньше и чернее, стягиваемый живыми полосами огня.

– Зять мой, не медли – распахни клетку!

Под сильными пальцами Шахземана клетка раскрылась, как орех. И… в следующий миг захлопнулась, спрятав в своем железном чреве черный дымный столб, по-прежнему окутанный веревками из живого огня.

– Нет, такой темницы будет мало для тебя, душа Зла. Что ж, придется мне отправить тебя туда, где еще много лет не смогут зреть зерна Тьмы…

Клетку затянуло облако странного сиреневато-сизого цвета. А когда оно рассеялось, на драгоценном палисандровом полу остался лишь черный выжженный круг. Исчезла и Фрейя.

– Аллах великий, что это было? – первым пришел в себя Шахрияр.

– Это было чудо – тебя, глупца, спасли от неминуемой смерти силы, о которых нам с тобой, братец, лучше не знать.

Герсими озабоченно покачала головой: обычай молчать, когда разговаривают мужчины, по-прежнему казался ей глупостью и дикостью.

– Ох, муж мой, боюсь, что силы, спасшие великого принца от смерти, не смогли защитить его от проклятия, и теперь слова этого монстра обретут силу в тот миг, когда принц Шахрияр возжелает женщину…

Шахземан и его брат молча смотрели в озабоченное лицо Герсими. Увы, она чувствовала, что права, но не знала еще, что ей самой придется придумывать, как избежать шага в ту пропасть, которая разверзлась перед ней в эту тягостную минуту.


Свиток двенадцатый


– Отчего ты так печальна, сестричка? – озабоченно спросила Шахразада.

– Нет, Шахразада, я не печальна. Скорее, я озадачена. Быть может, и огорчена к тому же. Однако, думаю, моя озабоченность не должна мешать нашим занятиям.

– Полагаю, не должна. Но наши занятия можно и отложить на день-другой.

Герсими улыбнулась наставнице.

– К сожалению, подружка, один-два дня ничего не изменят. Возможно, это только мои глупые предчувствия. И я молю Аллаха всесильного и всемилостивого, чтобы это так и осталось пустым предчувствием.

Шахразада не смогла сдержать довольной улыбки. У нее получилось! Воистину, силы повелителя всех правоверных бесконечно велики. Ведь удалось же ей, простой девушке, дочери визиря, научить эту красавицу из далекой полуночной страны изъясняться так, как это принято в блистательной Кордове, как подобает жене принца и мудреца!

– Чему ты улыбаешься, Шахразада?

– Твоим словам, сестричка…

Герсими пожала плечами: увы, сейчас ее мысли были слишком далеки от занятий. Она вновь и вновь переживала события вчерашнего вечера. Раз за разом перед ней вставал тот миг, когда прекрасная юная дева сбрасывает человеческий облик и предстает в своем истинном обличье – черной носительницы Зла, коварного порождения Мрака.

Должно быть, стоило объяснить Шахразаде свое состояние, рассказать о событиях сегодняшней страшной ночи. Но, Герсими это прекрасно понимала, то было настоящей дворцовой тайной. И кто знает, чем могут обернуться для Шахразады, да и для всей Кордовы сегодняшние откровения.

К счастью, дочь визиря не просто знала очень много, но и была по-настоящему умна и тактична. Она прекрасно понимала, что Герсими все-таки жена принца, царственная особа, и, как бы сладко ни звучало слово «сестричка», на самом деле разделяет их не только разная кровь, но и многое из того, чему обучает она, Шахразада, светлоглазую жену Шахземана.

А потому девушка лишь порадовалась, что ее усилия не были потрачены впустую.

– Я вижу, подружка, сегодня ты менее всего думаешь о серьезных уроках.

– О да, Шахразада, это так. – Герсими кивнула.

– Ну что ж, так бывает. А потому, должно быть, пришла моя очередь рассказать древнюю легенду… Слушай же.

Герсими поудобнее умостилась на подушках и прикрыла тонкой шалью плечи – весна выдалась капризной, хмурое утро грозило перерасти в холодный и дождливый день.

– В далекие времена жил в городе Басре мудрец, именуемый Хакимом-странником. Цыгане, стоявшие табором неподалеку от селения его родителей, выкрали новорожденного, дабы продать его богатой бездетной семье в далекий город. Быть может, если бы сему намерению удалось сбыться, мальчика назвали бы Фархадом или Нарифом. Однако судьбе угодно было распорядиться иначе.

Шахразада сделала паузу и подняла глаза на подругу. Та, похоже, забыла о своих бедах – лицо ее светилось интересом.

«Воистину, нет для разума лучшего лекарства, чем любопытство!» – подумала дочь визиря.

– Неподалеку от селения родителей малютки, в огромной пещере, жил маг и предсказатель по имени ШаррКан. Рассказывают, что он, как бы ни был умен сам, служил всего лишь толмачом у Нага-повелителя, мудрого, как мир, огромного змея.

– У нас его зовут Йормундгадом, – прошептала Герсими.

– Может быть… Так вот, в тот день, когда цыгане выкрали малыша, случилось преудивительнейшее событие: отшельник и мудрец ШаррКан спустился в селение. Он, узнав об исчезновении новорожденного, смог успокоить родителей – сказал, что непременно отыщет кроху. Однако матери его не вернет, ибо мальчику предначертана совсем иная судьба: ему надлежит стать сначала учеником самого ШаррКана и его друга Нага-повелителя. А затем, когда достигнет он зрелых лет и станет уже сам наставником наследников правителя далекой страны Ал-Лат, то совершит удивительное странствие и тем прославит и крошечное селение, приютившееся у подножия крутых гор, и весь свой род до седьмого колена.

– Бедный малыш, – прошептала Герсими. – Несчастная мать…

– О да, мать малыша очень горевала. Но отец его, пусть он был простым сапожником, успокоил жену словами, что малыш не станет ни рабом, ни солдатом, ни игрушкой в чьих-то недобрых руках.

– Мне почему-то кажется, что это было слабым утешением…

– О нет, сестричка. Ибо в те времена, о которых повествует легенда, ни одна из матерей не могла быть спокойна за судьбу своего малыша: набеги разбойников, тяжелые болезни, ужасные катастрофы сотрясали весь обитаемый мир. А потому мать малютки, если и не утешилась, то успокоилась: слова ШаррКана были пророческими всегда. А потому, получив золотой – огромную по тем временам сумму, – родители крохи благословили судьбу своего ребенка и возблагодарили Аллаха всесильного и всевидящего.

Ветерок, который шелестел в кронах пальм, становился все сильнее. От холода поежилась и Шахразада. А перед Герсими уже вставала целая картина: глинобитные лачуги у подножия высоких гор; суровый гигант, чей возраст определить невозможно и чья фигура – это фигура сильного человека, который привык добывать тяжелым трудом хлеб насущный; лицо избороздили морщины, словно время старалось оставить отпечаток всех прожитых лет… Он беседует с заплаканными мужчиной и женщиной… Шкура огромного невиданного зверя укрывает плечи неизвестного, а тяжелый посох в руке выглядит так, словно для его создания вырвали с корнем целое дерево.

– В тот же день ШаррКан вошел в цыганский шатер и забрал новорожденного малыша. Говорят, что цыгане, не медля ни секунды, снялись с места. А их барон поклялся, что никогда более не приведет свой род к горам, даже если они будут сложены из чистого золота.

– Похоже, чем-то напугал цыган твой мудрец…

– Об этом история умалчивает. Известно лишь, что мальчик вырос привлекательным юношей, который, однако, более ценил время в окружении свитков и книг, чем в обществе людей, пусть уже жил к этому времени не у мага и прорицателя, а при дворе правителя далекой страны Ал-Лат. Сам правитель, зная о беспредельной любви к знаниям, что вела по жизни молодого мудреца Хакима, старался брать его с собой во всякое странствие, ибо любой совет его оказывался простым и верным, а любое деяние, совершенное по этому совету – благородным и справедливым. Пять десятков лет прожил в стране Ал-Лат Хаким, превратившись из мудрого юноши в красивого мужа, полного сил и знаний. Время, казалось, было не властно над ним: как и его наставник, ШаррКан, был Хаким человеком, которому с равной вероятностью можно было дать и двадцать пять лет, и сто двадцать пять.

Герсими мысленно улыбнулась – для нее это было вполне привычно: матушка ведь тоже не знала, сколько ей лет, как и не знала, сколько лет любимому, отцу ее дочерей. «Но ведь Хаким-мудрец не был богом… – одернула себя Герсими. – Как же ему удавалось обманывать вездесущее время?»

Увы, девушка вновь не обратила внимания на то, что перед ней оживает целая картина: высокий привлекательный мужчина средних лет с мудрыми и насмешливыми глазами перелистывает толстые страницы книги в переплете из телячьей кожи с широкими медными полосами по углам.

– Прошло пять десятков лет, и решил Хаким, что пора ему совершить странствие к самым восточным пределам мира, туда, где Великий океан омывает крутые берега и откуда в ясную пору видна страна Канагава. И совершил он это странствие, вновь встретившись со своим наставником ШаррКаном и Нагом-прорицателем. Рассказывают, что знания Хакима к тому дню, когда увидел он за дымкой прибоя берега страны Канагавы, были столь обширны, что даже его наставник уже не осмелился бы соревноваться с ним.

– Бедняга… Как же, должно быть, болела временами у него голова…

– И об этом умалчивает история, – улыбнулась в ответ Шахразада. – Однако известно, что с тех пор всех врачевателей стали звать «хакимами», ибо знания о человеке должны быть более чем обширными. Иначе как излечить его от хвори?

– Превратить в камень, к примеру… А потом обратно в человека…

– Сестричка, увы, этот совет не подходит для того, кто рожден обычными мужчиной и женщиной.

Герсими, в который уже раз поежившись, кивнула.

– Итак, всезнающий Хаким, предприняв столь долгое путешествие, вернулся в страны, что нежатся под рукой повелителя всех правоверных Аллаха всесильного и всемилостивого. По долгом размышлении поселился он в городе Басре и решил скрыть от людей, сколь большими знаниями обладает. Ибо знал, что жизнь его превратится в ад, едва только узнают об этом глупцы, охочие до легкого знания.

– Полагаю, – пробормотала Герсими, – они бы просто снесли жилище мудреца.

– Должно быть, так рассуждал и сам Хаким. Ибо он отрекся от своего имени Хакима-мудреца и стал Наби-предсказателем.

– М-да… Должно быть, это мало что изменило в его жизни: люди, которые хотят получить в руки готовое решение, не менее назойливы, чем те, кто ищет легких знаний.

– О да, сестричка, это правда. Однако предсказатели, как известно, противны всякому, кто пребывает под рукой Аллаха всесильного. Равно как и те люди, которые приходят за советом к прорицателю. Как известно, пророк Мухаммад, да благословит его Аллах, сказал: «У того, кто пришел к предсказателю, спросил его о чем-либо, поверил в то, что он поведал, Аллах не примет молитвы в течение сорока дней». Поэтому не стоит удивляться тому, что поток искателей легких путей почти полностью иссяк.

– Мудро… Однако неужели никто не беспокоил Хакима?

– Наби-предсказателя, ты хотела сказать. К сожалению, беспокоили. И было таких людей много, куда больше, чем можно себе представить: вскоре понял Наби-Хаким, что иноверцы согласны отдать за готовые знания много золотых монет, да и приверженцы Аллаха всесильного порой пренебрегают мудростью пророка и открывают дверь в жилище предсказателей.

– Должно быть, Наби был не самым бедным человеком?

– Да, это так. Когда почувствовал Наби-Хаким, что никакими силами не отвратить его сограждан от охоты за знанием будущего, придумал он огромные предсказательные таблицы, которые якобы давали ответы любому из вопрошающих. В каждой клеточке такой таблицы была начертана буква. Гадающий должен был бросать кость, для того чтобы найти все буквы ответа.

– Но это же так просто… – разочарованно проговорила Герсими. – Знай себе придумывай вопросы, а потом бросай кости, пока не получишь ответ.

– Просто, да не просто. Ибо таблицы эти были более чем велики – сто на сто клеток или двести на двести. А буквы, вписанные в них, были буквами всех алфавитов, когда-либо существовавших в мире: и древними литерами твоего народа, сестричка, и буквами, дарованными правоверным, процветающим под рукой Аллаха всемилостивого, и значками древнего народа Кемер, и далекой страны Канагава…

– Забавно… Выходит, что вместо предсказания человек получал бессмыслицу?

– Самое забавное, подружка, что находились умники, отлично «понимающие», что же предрек им Квадрат Знания (ибо именно так назвал Хаким свое изобретение).

Герсими удивленно посмотрела на Шахразаду.

– Ну чему ты удивляешься? Ведь есть же люди, понимающие, что пророчит им движение звезд и недовольство стихий. Есть те, кто получает ответ, взглянув на дно простой чашки с кофе. Поэтому и бессмысленный набор знаков, который появлялся после предсказания по Квадрату Знаний, научились растолковывать.

– Ага, так, как это угодно вопрошающему…

– Ну конечно… Шарлатанов в этом прекраснейшем из миров не может извести никто – ни мудрец из мудрецов, ни самый грозный воитель, ни даже Аллах всесильный.

– Должно быть, твой Наби-Хаким немало потешался над ними…

– Должно быть, да. Однако и об этом умалчивает история. Как не говорит она ни слова о том, что стало в грядущем с этим удивительным мудрецом.

Герсими подняла на подругу разочарованный взгляд.

– И это вся история?

– Увы, сестричка, это вся история. И повествует она не о судьбе человека, пусть и самого умного, а о его хитрой придумке, которая позволяла ему облапошивать легковерных глупцов, жадных до легкого знания, равно как и изобличать шарлатанов.

– Печальная история, – Герсими плотно укуталась в шаль. – Надо будет спросить у матушки, что стало с этим удивительным человеком.

А Шахразада подумала, что не каждый может вот так просто узнать будущее. И, должно быть, это есть великое благо, дарованное человеку.


Еще один двенадцатый свиток


Увы, Герсими в тот страшный вечер оказалась права. Собственно, предсказания дочери богини редко (чтобы не сказать никогда) оказывались пустыми.

В самом деле, от смерти принца Шахрияра спасти удалось. Более того, удалось избежать и гибели прекрасной Кордовы в результате многих смертей ее жителей. Но проклятие действительно обрело силу в тот миг, когда Белль исчезла из жизни наследника престола.

Шахрияр теперь был словно одержимым, его разум раздвоился. Весь день он вел себя как обычно: охотился, присутствовал в диване, беседовал с мудрецами. Но едва только опускалась ночь, он приказывал «найти Белль».

Шахземан как-то раз попробовал указать брату, что Белль была порождением Мрака, на что Шахрияр ответил:

– Ну так найди мне ту, что лучше Белль!

Каждый вечер перед Шахрияром представала новая наложница, каждый вечер он говорил:

– О Аллах всесильный и всемилостивый, наконец ты мне послал ту, что излечит меня от проклятия!

Но приходило утро, и Шахрияр от одного взгляда на красавицу приходил в неистовство:

– Подлые лжецы! И вновь вы обманули мои ожидания! Это создание столь же неумело, сколь и уродливо. Это не женщина, а подлинное средоточие всего самого мерзкого, что может быть в человеке. На плаху ее!

И несчастную казнили, ибо никто не может перечить наследнику престола, сколь бы безумными ни были его приказания.

Обезлюдел гарем наследника: девушки предпочитали сбегать или бросаться на камни двора из окон Черной башни гарема. Находились и такие, кто подкупал евнухов, и те «забывали» о Наиле или Зухре, Бесиме или Ясмине.

Но безумие продолжалось. Более того, жажда познания все новых и новых женщин теперь не отпускала Шахрияра целый день. И он «выходил на охоту»: спрятавшись у городской стены, выискивал глазами самую красивую из горожанок и, увидев такую, приказывал своим нукерам хватать ее, словно дичь. Наступал вечер, и Шахрияр вновь повторял, что наконец нашел ту, что излечит его от проклятия.

Но утро вновь возвращало ненависть принца, которую не могли смягчить ни слезы, ни крики о помощи.

Увы, подобное утаить невозможно. Страх объял жителей прекрасной Кордовы. Они прятали своих дочерей, племянниц и внучек, нанимали корабли и караваны, чтобы увезти любимых как можно дальше от кровожадного чудовища, в которое превратился Шахрияр.

Ни Мехмет, Лев Кордовы, ни орды лекарей ничего не могли поделать с принцем. Не помогали ни снотворные снадобья, которые, казалось, могли сбить с ног и слона, ни крепкие стены темницы. Вновь и вновь Шахрияр вырывался из зиндана и выходил на охоту, дабы найти себе прекраснейшую, которую утром назовет ужаснейшей.

Ничего не могли поделать и Шахземан с Герсими.

– Увы, мой повелитель, – отрицательно качала головой девушка, – не в силах моей матери, не в силах даже всех ее соплеменников справиться с этим проклятием. Боюсь, я не могу найти даже лазейки… Пытаюсь, но не могу придумать, что же может заставить принца пожелать увидеть женщину еще раз.

– Должно быть, одного любовного искусства здесь мало.

– Кажется, любовное искусство – это вовсе не то, чем можно увлечь избалованного ласками принца. Думаю, мой повелитель, тебе следует вспомнить о своем брате нечто такое, чего не знает никто. Быть может, он более, чем страсть, любит, к примеру, военные состязания. Или долгие морские странствия, или…

– Ох, звезда моя, одного морского странствия нам уже никогда не забыть… Но я попытаюсь вспомнить, клянусь тебе.

В таких беседах проходили вечера. Но дни Герсими были по-прежнему посвящены занятиям с Шахразадой. Вернее сказать, Герсими делала вид, что слушает истории Шахразады и учится тому, что должна знать и уметь жена принца.

Мудрая же дочь визиря не только делала вид, что не замечает этого, но и пыталась понять, что происходит с Герсими и как ей помочь. Однако оказалось, что не Герсими нужна помощь…

Ибо увидев, что «охота» для него, Шахрияра, теперь всегда заканчивается ничем, он приказал, чтобы любая девушка, которая пройдет по улице, была изловлена и водворена в гарем. Увы, проклятие только усилило скверный характер принца, а страсть, ежеминутно пылающая в его разуме и чреслах, и вовсе сделала его более похожим на безумца, чем на наследника престола великой страны.

– Аллах всесильный, – прошептала Герсими в тот вечер, когда обеспокоенный Шахземан рассказал ей об этом. – Выходит, теперь по городу придется ходить в окружении дюжины стражников.

Шахземан протяжно вздохнул.

– Любовь моя, полагаю, что некоторое время тебе лучше вовсе не покидать нашего сада и Белой башни.

– Но как же мои уроки? Не могу же я ослушаться твоего доброго батюшки и перестать изучать быт и нравы великой Кордовы, да хранит ее Аллах во все дни и все ночи бытия!

– Милая, ты и так уже знаешь больше, должно быть, чем знаю о своей стране я сам.

Шахземан не договорил, так испугало его выражение лица жены.

– Шахразада… – прошептала девушка. – Она же ничего не знает! Надо немедленно спрятать ее!

– Повинуюсь, моя греза, – Шахземан кивнул.

Да, во власти принца, пусть и не наследника, сделать жизнь своих друзей чуть легче и проще. А потому уже через несколько минут быстроногий гонец отправился к дому визиря с распоряжением (о да, именно распоряжением) укрыть наставницу царской невестки от любых невзгод.

– Благодарю тебя, – нежно прошептала Герсими. – Однако, боюсь, это не выход. Как бы ни укрывали мы Шахразаду, рано или поздно она все-таки пройдет по улице… Не до седых же волос ей скрываться от посторонних глаз за толстыми стенами.

– Это верно. Но, быть может, безумное желание все же покинет Шахрияра. Быть может, взойдя на трон, он перестанет охотиться за прекрасными девами как голодный тигр.

– Ты так и не понял, любимый мой супруг. Это выше Шахрияра, выше любого смертного: над наследником тяготеет проклятие… Чары, каких не преодолеть простому человеку, будь он трижды наследник престола и самый сильный из силачей мира.

– Но тогда, выходит, Шахразаде надо будет прятаться воистину до седых волос…

– И всем остальным девушкам этого города и всех других селений тоже.

Супруги замолчали. Ибо правы были оба: Герсими понимала, что магия взяла верх над личностью Шахрияра, Шахземан же понимал, что вереница смертей бесконечна.

Молчание затягивалось. Мгновения будто уснули – не спешили сменить друг друга.

– Аллах великий, теперь евнухи и нукеры будут, словно ищейки, рыскать по городу и…

– Увы, это так. Думается мне, что Шахрияр, как ни старались вы с матушкой обезопасить наш прекрасный город, все же навлек на каждого из жителей великой Кордовы неслыханную беду.

– О да, обличий зла бесконечно много, и не в силах даже богине извести их все и навсегда. Магия, особенно черная, сродни хорошему судейскому или изворотливому имаму: всегда найдет лазейку, придумает, как избежать ловушки, ускользнет там, где все будут видеть глухое препятствие.

– Получается, выхода нет?

Ответом на эти слова были глухие рыдания, которые послышались у открытой двери в Белую башню.

Выскочивший Шахземан увидел визиря Ахмета, отца Шахразады. Вчера еще полный сил пятидесятилетний мужчина сегодня выглядел древним старцем. По его запавшим щекам катились крупные слезы.

– Принц Шахземан, – проговорил Ахмет, увидев Герсими и ее мужа. – И ты, далекая красавица. Моя старшая дочь, Шахразада, попала в беду. И виной всему я, старый осел…

– Что случилось, уважаемый Ахмет? – заботливо спросил Шахземан.

– Я велел своей мудрой и послушной дочери сегодня за час до заката прийти к дивану, дабы встретить меня. И там…

Слезы мешали визирю говорить.

– …и там ее увидели слуги нашего наследника, принца Шахрияра…

– О Аллах великий!

– Да, красавица. – Визирь обернулся к Герсими. – Я, глупый осел, не послушал разговоров, какие уже не один день ходят по городу. Я, неумный старик, не послушал и твоего вестника, умолявшего, приказывавшего мне беречь моих дочерей от глаз нукеров Шахрияра… И теперь…

– Да что случилось, почтенный? – вне себя воскликнул Шахземан.

– Сейфуллах Безухий, ближайший друг наследника престола, передал мне приказ Шахрияра: завтра на закате я должен привести свою дочь в покои принца. Сейфуллах трижды повторил, что мне и моей дочери оказана величайшая честь, ибо не каждую девушку принц хочет видеть в час своего отдохновения.

Герсими озабоченно покачала головой. Она знала куда больше, чем могла рассказать визирю Ахмету.

– Ослушаться приказа принца я не могу. А выполнить его приказ не в силах, ибо я потеряю дочь, если она появится в покоях Шахрияра, или собственную голову, если в указанный час моя крошка не появится на пороге царских покоев. И всему виной моя глупость… Ах, вареный я кушак…

Герсими было безумно жаль уважаемого и честного визиря. Но утешить его она не торопилась, ибо решения этой задачи еще не знала. Хотя чувствовала, что в одном шаге от прозрения…

– Почтенный Ахмет, не лей слезы. Аллах всесилен, он не позволит, чтобы случилось черное дело. Я полагаю, что твоей дочери и в самом деле оказана великая честь…

– О да, – горько усмехнулся визирь. – Ей оказана великая честь: умереть на рассвете от рук царского палача.

– Не говори так, глупый человек, не гневи судьбу. У тебя есть еще день, чтобы порадоваться тому, что твои дочери с тобой. А в тот час, когда тебе придется выполнить приказ, надеюсь, Аллах всесильный прояснит разум принца Шахрияра.

– Ах, услышал бы повелитель всех правоверных твои слова, уважаемый Шахземан! Поверить им так сладко. Но разум желает быть судьей… И судья этот безжалостен: на рассвете третьего дня я останусь без дочери, моей мудрой и веселой Шахразады.

Шахземан лишь молча покачал головой. У него не было слов ни чтобы утешить визиря, ни чтобы обнадежить его.

Ахмет, не простившись, ушел. Лицо его все так же заливали горькие слезы расставания навеки.

Внезапно Герсими воскликнула:

– Шахземан, мой муж и господин! Кажется, я знаю, как помочь моей сестренке, любимой наставнице! Я немедленно отправляюсь к ней!

– Ах, глупая женщина! Ты отправляешься… Мы посетим дом визиря вместе. Я никуда тебя одну не отпущу. Пусть нас будет сопровождать целая сотня отборных янычар!

– Да будь их хоть три сотни! Я согласна! Только медлить нельзя! Собирайся же поскорее!

Лихорадочный румянец окрасил всегда бледные щеки Герсими. Решение казалось ей таким простым, а загадка – такой легкой, что она почти приплясывала на месте. Шахземан, видя нетерпение, которое снедало жену, не стал медлить ни минуты.

Не успело солнце скрыться за горизонтом, как портшез, за занавесями которого скрывались Герсими и Шахземан, уже проплыл через главные дворцовые ворота. Глашатаи не кричали: «Дорогу царскому чиновнику!», но любому, кто вышел бы в этот миг на городские улицы, стало бы ясно, что так может передвигаться лишь сановник по чрезвычайно важным и срочным делам.

И был бы прав, ибо есть ли дело, более важное и срочное, чем спасение друга?


Свиток четырнадцатый


В доме визиря царила печаль. Нет, никто не лил слез, не причитал, вырывая пучки волос: «На кого ты нас покидаешь!», и не стенал. Но тишина, что поселилась в некогда веселых и шумных комнатах женской половины, где царили умные дочери визиря Шахразада и Дуньязада, угнетала куда сильнее, чем водопады слез.

– Аллах всесильный, – прошептал Шахземан. – Да они уже похоронили свою дочь! Они уже простились с Шахразадой, жена моя!

– Тем больше обрадует их известие, что она будет жить! Не медли же, муж мой. Ночь коротка, да и день не длиннее…

– Как скажешь, моя греза!

Шаги визиря Ахмета раздались в тишине дома подобно грому.

– Да будет мир над вами, мои гости! От всего сердца рад был бы вас приветствовать в этом доме, однако сегодня, боюсь, Шахразаде не до гостей.

– Почтенный визирь, уважаемый Ахмет! Не в гости мы пришли и не яствами надеемся насладиться. Прошу тебя, проводи мою жену и меня в покои твоей мудрой дочери. Герсими, да хранит ее Аллах всесильный, придумала, как превратить последний день ее жизни в тысячи и тысячи дней…

– Увы, – визирь покачал головой. – Мой дом сейчас не место для шуток. И сколь бы я ни уважал тебя, принц Шахземан, но этой просьбы выполнить не могу. Дай моей дочери проститься с миром, домом, матерью и сестрой. Не прельщай ее пустыми надеждами!

– Аллах великий! Как иногда упрямы могут быть старики! – воскликнула в гневе Герсими. – Тебе, глупец, говорят, что угроза смерти не так велика, что есть возможность отвести ее вовсе! А ты не веришь и не даешь нам это сделать…

– Девочка моя, – визирь взглянул в лицо Герсими глазами, полными слез. – Я рад, что у моей Шахразады такие друзья. Рад, что мне будет с кем оплакать мою умницу. Однако не пущу вас в ее покои – не смущайте душу дочери…

Герсими в отчаянии посмотрела на мужа. Тот едва заметно пожал плечами, не зная, какие слова найти, чтобы убедить визиря.

– Отец, – раздался от дальней двери голос Шахразады. – Впусти моих друзей да вели подать сладостей в восточную комнату. Пусть их попытка будет тщетной, но они хотя бы попытаются. Да пребудет над вами благодать Аллаха всесильного, друзья мои!

Глаза Шахразады были сухи, а в голосе звучало такое отчаяние, какого не выказали бы и сотни плакальщиц.

Герсими с любопытством оглядывалась по сторонам: как бы ни был прекрасен дворец, как бы ни была уютна Белая башня, сейчас ее глазам открывался совсем иной, настоящий мир. Мир обычных людей, пусть и близких ко двору, но мир простой семьи, в которой дети любят родителей, а те души не чают в детях.

Восточная комната сейчас была погружена в полумрак: солнце из нее давно ушло, а тусклой свечи было недостаточно, чтобы рассеять тьму, затаившуюся в углах.

– Аллах всесильный, Шахразада, что это такое?

Рука Шахземана указала во тьму.

– Где именно? Я ничего не вижу…

– Вот и я ничего не вижу! Почему к приходу друзей не накрыт пышный стол? Почему в комнате пусто, даже мухи покинули ее в печали? Где музыканты? Почему печальна ты сама?

– Ах, друг мой, – едва заметно улыбнулась Шахразада. – Ты хочешь развеселить меня, отвлечь от печальных мыслей. Благодарю, это льстит мне. Но, увы, нет у меня сил слушать пение, как нет сил угощаться сладкими финиками. Ибо завтрашний закат будет закатом моей юности. И как мне не увидеть более рассветов, так и моей семье более не увидеть меня…

– И это моя мудрая наставница, – укоризненно покачала головой Герсими. – Это та, каждое слово которой призвано учить меня!

– Я честно исполнила свой долг, сестра, – ответила Шахразада. – Ты теперь настоящая жительница прекрасной Кордовы, достойная жена своего мужа. А я…

– А ты глупая девчонка, которая отказывается от сладкого и готова умереть от голода в шаге от стола, полного яств!

– Ты о чем, Герсими?

Сердце девушки забилось от радости, ибо в голосе ее наставницы зазвучали нотки обиды.

– Я о том, почтенная моя учительница, любимая сестра, что знаю, как тебе уберечь свою жизнь. Знаю, как прожить дольше, чем до послезавтрашнего восхода!

– Я не буду прятаться, – гордо выпрямилась Шахразада. – Не сбегу, чтобы не призвать гнева владыки Кордовы и его наследника на голову моего отца!

– О Аллах, – почти простонала Герсими. – Но тебя же никто не заставляет прятаться!

– Но иначе, увы, мне не выжить…

– Ну почему?!

Шахземан не выдержал, ибо зрелище Шахразады, ведущей себя будто гордая горянка над пропастью, было столь же непривычным для него, как зрелище солнца, встающего на полуночи.

– Почему, упрямая дочь ишака, ты не хочешь выслушать нас? Раз уж ты впустила нас в дом, помолчи и дай нам сказать. Клянусь Аллахом всесильным, сединами моего отца и мудростью жены, что мы бы не пришли сюда лишь из пустого сочувствия.

– Да будет так, друзья мои. Рассказывайте.

Шахразада опустилась на подушки. Герсими и Шахземан, перебивая друг друга, поведали девушке и о корабле-пленителе, и о том, как Шахрияр на руках внес красавицу-пленницу в свою каюту. Как испугался спасенной девушки корабельный лекарь; как Белль, порождение Мрака, попыталась свести в могилу Шахрияра, дабы стал он первым в цепочке смертей, вошедшей в Кордову вместе с кораблем принца. Как могучей Фрейе удалось пленить Белль и заточить посланницу Зла в клетку, в какой некогда содержалась злая джинния.

И наконец поведали они Шахразаде и о проклятии, которое слабеющая Белль выкрикнула в лицо Шахрияру.

– Вот поэтому, сестричка, принц Шахрияр и ведет себя подобно древнему сатрапу, уничтожая всех тех, кто пытался скрасить его ночи и утолить его голод. Ибо ни одна из них, столь желанная на закате, не оставалась желанной на рассвете.

– Но зачем вы мне рассказали все это? Чтобы я заранее знала, на что иду? Знала, почему меня утром будет ждать плаха, как бы сладка ни была страсть принца?

– Муж мой, – простонала Герсими, – она опять взялась за свое! Сестричка, ну выслушай же меня внимательно. Ни одна из них не была желанна, не была интересна принцу утром. Понимаешь, не была интересна!

Последнее слово Герсими просто прокричала.

– А потому, глупая упрямица, тебе нужно сделать так, чтобы ты была интересна принцу утром.

Это уже произнес Шахземан.

– Аллах всесильный, но как же мне это сделать? Что, всю ночь плясать? Рассказывать принцу сказки?

– Ну вот, ты сама все поняла!

– Да он и слушать меня не станет.

– Станет, глупышка, еще как станет! Ибо знай: ты наделена редчайшим даром – даром оживлять слово. Ибо все, рассказанное тобой, превращается в настоящую картину, живущую, дышащую: птицы взлетают на ветки, корабли качаются на высоких волнах, а тот, кто слушает тебя, слышит шум крыльев или ощущает на своем лице морскую влагу…

Шахразада слушала Герсими, раскрыв рот от удивления.

– Вспомни, малышка Шахразада, – вступил в разговор Шахземан, – сколько раз ты пересказывала нам сказки, которые слышала от своей уважаемой матушки и ее уважаемой матушки. И клянусь тебе самой жизнью, я проживал многие жизни, совершал сотни путешествий вместе с птицами и героями, джиннами и вихрями.

– Я не понимаю, к чему вы это все говорите, – озадаченно произнесла Шахразада. – И как это поможет мне?

– Ты можешь сделать так, что принцу будет интересно все, что бы ты ему ни рассказала… Ибо твой дар воистину подобен алмазу – он столь же редок, сколь и драгоценен. Но мало того: чем сильнее ты желаешь, чтобы тебе поверили, чем сильнее ты сама веришь в свой рассказ, тем более яркая картина встает перед твоими слушателями. Тот, кто слышит тебя, увлеченную своей сказкой, сам словно живет в ней.

Шахразада видела необыкновенное волнение друзей. Оно уже начало пробиваться и в ее иссушенную болью душу. Однако девушка все еще не верила, что путь к спасению столь прост.

– Ну, давай же, сестричка! Ну, поверь нам… Для начала вспомни какую-нибудь простую-простую историю. Расскажи ее нам. И ты во всем убедишься сама.

Шахразада уже желала поверить своим друзьям. Желала, но боялась, что ее сил будет мало. И в этот миг ей пришла в голову простая мысль: «Аллах всесильный! Но чем я рискую? Самое страшное я уже пережила – я простилась с жизнью… Что мне мешает просто рассказать сказку? А вдруг мои любимые друзья правы?»

– Да будет так, сестричка! Да будет так, принц Шахземан. Воистину, тот, кто борется – побеждает, кто упал – умирает… Слушайте же историю о еже и вяхире.

Девушка откинулась на подушки, глаза ее потемнели, а голос стал мягким и напевным.

– Рассказывают, – начала она, – что еж устроил жилище около пальмы, а на ней поселился вяхирь со своей женой. И свили они там гнездо и жили приятной жизнью. И еж говорил себе: «Вот вяхирь и его жена едят плоды с пальмы, а я не нахожу к этому пути. Но надо обязательно придумать какую-нибудь хитрость, дабы и нам с женой досталось сладких плодов».

Шахразада увидела перед собой оазис, овеваемую теплыми ветрами высокую пальму, на которой зрели финики, вяхиря на ветвях и ежа у корней дерева.

Девушке, конечно, не дано было это знать, но и Герсими увидела ту же пальму и того же ежа. А перед глазами Шахземана еж предстал толстым и хитрым, как первый советник дивана.

– И вырыл еж у подножья пальмы нору и сделал ее жилищем для себя и своей жены, а рядом построил мечеть и стал уединяться там, выказывая благочестие и богомольность и пренебрежение к миру. И вяхирь видел, что еж поклоняется Богу и молится, и сердце его смягчилось из-за его великого воздержания.

«Сколько лет ты живешь так?» – спросил он. «Тридцать лет», – отвечал еж. «А что ты ешь?» – продолжал вяхирь. «Что упадет с пальмы», – сказал еж. «А во что ты одет?» – спросил вяхирь, и еж ответил: «В иглы, жесткостью которых я пользуюсь». – «А почему ты предпочел это место другому?» – спросил вяхирь. «Я выбрал его не на дороге, чтобы направить заблудшего и научить незнающего», – ответил еж. И вяхирь сказал ему: «Я думал, что ты не таков, но теперь я хочу того, что есть у тебя».

«Поистине, – отвечал еж, – я боюсь, что твои слова будут противоположны твоим поступкам и ты станешь подобен земледельцу, который, когда пришло время посева, не спешил сеять и говорил себе: „Я боюсь, что дни не приведут меня к желаемому и, поторопившись сеять, я погублю добро“. А когда пришло время жатвы и он увидел, как люди гибнут, ему стало жаль, что он упустил время, отстав от других, и он умер от горя и печали».

И вяхирь спросил ежа: «А что мне делать, чтобы освободиться от пут здешнего мира и предаться только поклонению Господу?» И еж отвечал: «Готовься к будущей жизни и будь воздержан в пище». А вяхирь воскликнул: «Но как мне быть, когда я птица и не могу улететь дальше пальмы, на которой моя пища? А если бы я мог это сделать, я бы не знал места, где поселиться». – «Ты можешь отрясти столько фиников с пальмы, что хватит запаса на год и тебе, и твоей жене. А сам поселись в гнезде под пальмой и проси у Аллаха хорошего наставления, – сказал еж. – Потом примись за те финики, которые ты отряс, перенеси их все и спрячь, чтобы питаться ими во время недорода. И если финики кончатся, а твоя отсрочка будет продлена, обратись к воздержанной жизни». – «Да воздаст тебе Аллах благом, ты напомнил мне о будущей жизни и вывел меня на верный путь!» – воскликнул вяхирь.

Весь долгий день вяхирь и его жена до тех пор трудились, сбрасывая финики, пока на пальме ничего не осталось. А хитрый еж подбирал эти плоды и наполнял ими тайные закрома. И говорил себе: «Когда вяхирю и его жене понадобятся эти припасы, они попросят их у меня и пожелают того, что у меня есть, полагаясь на мое воздержание и благочестие. А услышав мои советы и наставления, они подлетят ко мне близко, и я поймаю их и съем. И тогда это место останется пустым, плоды будут падать, и мне их хватит».

Когда же вяхирь и его жена спустились с пальмы, сбросив все плоды, они увидели, что еж перенес их все в свою нору. И вяхирь сказал ежу: «О праведный еж, увещеватель и советчик, мы не видим следа фиников и не знаем других плодов, чтобы ими питаться». А еж ответил: «Может быть, они улетели по ветру. Знай же, вяхирь: пренебречь пропитанием ради пропитающего – в этом сущность успеха. Ведь тот, кто прорезал углы рта, не оставит его без пищи».

И еж продолжал давать им такие наставления и проявлял благочестие красивыми словами, пока птицы ему не доверились. С каждым словом они подступали все ближе к ежу и наконец ступили на порог его жилища… И коварный еж съел их, как и собирался. Ибо сказано: верь другому до тех пор, пока позволяет тебе твой разум. Но верь лишь себе, когда закричит твоя душа.


Свиток пятнадцатый


Шахразада замолчала. Ее воображение все еще рисовало пальму, у корней по-прежнему копошился хитрый и жадный еж, а в ветвях суетились вяхири, сбрасывая вниз зрелые финики… Картина не меркла, девушке показалось даже, что ее щек коснулось горячее дыхание летнего ветра, хозяйничающего в оазисе.

«Быть может, Герсими права… Может, мне повезет…» – Робкие ростки надежды осветили опечаленную душу девушки.

– Аллах всесильный… Ты видела, Герсими?

– Так же ясно, как вижу тебя, мой супруг. Я видела все: и жадину ежа в норе, и пару вяхирей… И даже ветви пальмы, колеблемые горячим ветром.

«О Аллах, она слово в слово повторяет мои мысли!» – с некоторым страхом подумала Шахразада.

– Все получилось, умница! – Шахземан, не в силах сдержать радость, схватил Шахразаду за руку. – Ты понимаешь, малышка? Все получилось, как и говорила Герсими! Ты и в самом деле не просто рассказываешь сказки – тебе дано удивительное умение силой слова оживлять картину! Если бы мне кто-то сказал, что сие возможно, я бы рассмеялся ему в лицо. Но сейчас я в этом уверился сам… Ах, как прекрасно!

От этих ликующих слов принца Шахразада словно очнулась.

– Так значит, есть надежда?

– Не просто надежда, сестричка! Теперь я знаю, как тебе сберечь собственную жизнь! Теперь знаю! Да простит меня Аллах, я призову на помощь свою матушку и ее силу, дабы она помогла тебе завтра.

– Твою матушку, сестричка? Но зачем?

– Она подарит тебе уверенность, усилит твой замечательный дар. Принц Шахрияр не посмеет наутро сказать, что ты ему прискучила. И казни не будет. А моя дорогая наставница вновь сможет улыбнуться мне и своим добрым родителям!

Шахразада и в самом деле улыбнулась несмело, едва заметно. Но эти дрогнувшие губы так много сказали Герсими.

– Мысленно с тобой буду и я, моя мудрая наставница! Пусть мне не дано колдовское умение, но я могу придавать человеку уверенность, делать неустрашимым и сильным в самые трудные часы его жизни.

– Мои добрые друзья! Вы спасаете меня! – На глазах Шахразады показались слезы.

Это были первые слезы с того момента, как отец принес в дом повеление принца Шахрияра. И слезы эти были слезами надежды, они словно смывали черную пелену, что уже легла на душу девушки.

– Отдохни, сестричка, завтра у тебя трудный день. Я появлюсь в твоем доме в полдень и помогу собраться. Надеюсь, ты не выгонишь свою усердную ученицу?

Шахразада лишь молча покачала головой: дескать, конечно не выгоню. Говорить она не могла: слезы душили ее – слезы радости, слезы надежды.

Так же молча девушка смотрела вслед уходящим друзьям. Она уже ждала полудня, чтобы страшная ночь ожидания поскорее осталась позади и появилась Герсими, в присутствии которой девушка и в самом деле чувствовала себя куда спокойнее и увереннее.

Умница Герсими сдержала слово. Едва отзвучал крик муэдзина, призывавшего к полуденной молитве, как она вошла в комнату Шахразады.

– Да будет над тобой милость Аллаха всесильного, моя добрая наставница! – Герсими поклонилась, следуя всем правилам.

– И да хранит он тебя во веки веков, моя мудрая ученица! – с улыбкой проговорила Шахразада.

Появление Герсими было для нее подобно дождю в знойный полдень – такое необыкновенное облегчение снизошло на душу дочери визиря.

– Надеюсь, сестричка, ты спала этой ночью? Не лила горьких слез? Не причитала, вырывая волосы из кос?

– Нет, подружка, не плакала и не причитала. Спала, как ты велела, и даже снов не видела.

– Вот и славно! А теперь давай займемся делом… Пусть оно и не угодно Аллаху всесильному и всевидящему, но у нас нет выхода: со Злом придется бороться… не совсем дозволенными методами.

– О чем ты?

– Я ночью подумала, что ты должна заранее решить, какую историю будешь рассказывать принцу.

– Да согласится ли он меня вообще слушать?

– Об этом позаботится Шахземан. Уж он-то, поверь, сделает так, что принц будет сгорать от любопытства. Как ему это удастся – не наша с тобой забота. Мы же должны подумать о твоем облачении и о твоей сказке.

– Аллах всесильный… Почему?

– Что «почему»?

– Почему мы должны думать об облачении? И почему о сказке?

– Слушай меня внимательно, сестричка. Сегодня я буду твоей наставницей. Правило первое: собираясь в трудный путь, следует подумать о том, что твоя одежда не должна тебя стеснять, не должна тебя душить, не должна мешать тебе ходить. Это равно справедливо и для долгого странствия, и для той дороги, на которую ты ступишь вечером, войдя в покои принца Шахрияра.

– Думаю, сестричка, что одежда очень быстро превратится в гору тряпок у края ложа… – грубовато ответила Шахразада.

– Пусть будет и так. Но это не единственно возможный путь. Ибо ты должна выглядеть такой, какая ты есть на самом деле – сдержанная, немного таинственная. Нести в себе загадку, понимаешь? Такую, какую принц не сразу сможет разгадать.

Шахразада пожала плечами:

– Увы, моя добрая наставница, думаю, что меня принц разгадает в мгновение ока.

– Ты опять не веришь судьбе, не веришь мне. Запомни: ты ступишь в его покои удивительной рассказчицей, о которой говорят как о подлинном чуде даже в далеких полуночных странах. Ты будешь скромна и сдержанна, но не молчалива, ибо твое волшебное умение и есть твое оружие.

– Да будет так.

– И не спорь! Итак, мы сейчас подберем тебе одеяние удобное и скромное, но не бедное. А потом чуточку поколдуем над ним, чтобы оно превратилось из украшения в оберег. Раз уж нам противостоят все силы Зла, что пленили душу принца, то и мы будем противостоять этому Злу всем оружием, какое только сможем найти.

Говоря все это, Герсими распахнула сундук с одеждой Шахразады. Она продолжала говорить, однако шорох шелка, бархата, индийского батиста и иранской кожи почти заглушали слова девушки.

Наконец она вынырнула из вороха платьев, держа в руках «скромное и сдержанное» одеяние для Шахразады. Та не успела и слова сказать, как в руках Герсими замелькала игла: длинной золотой нитью девушка вышивала руны на подоле нижней рубашки.

«О да, – с печальной иронией смотрела на это священнодействие Шахразада. – Расшитая золотом везде, даже на спине, я буду, конечно, самой скромной из скромниц во всем дворце…»

Герсими же продолжала. Теперь у нее в руках были узкие и длинные костяные бусины, украшенные черными «глазками». Их она стала нашивать вместе с монетками на зеленую, как первая листва, шаль девушки.

– Аллах великий, сестричка. Что ты делаешь?

– Я превращаю одеяние в защиту. И не спорь со мной, Шахразада. Я хочу быть уверена в твоей безопасности.

– Но при чем тут эти побрякушки?

– Они послужат тебе амулетами. Древние чинийские монетки даруют везение, бусины из далекой горной страны защищают от дурного глаза; руны, как ты помнишь, принадлежат магии столь могучей, сколь и древней. И потом, считай, что это я делаю для своего спокойствия. Ведь мне тоже предстоит пережить эту ночь в волнении за тебя.

– Аллах великий, сестричка!

Слезы опять подступили к глазам Шахразады, но теперь это были горячие слезы благодарности.

– Ну вот, она опять плачет… Подружка, это нечестно: я тружусь, а ты просто слезы льешь.

– Ох, знала бы ты, Герсими, какой это тяжкий труд – правильно лить слезы… – улыбнулась Шахразада. И слезы, как по мановению руки, бесследно исчезли.

– Ну наконец! Так мне нравится куда больше! Присядь вот здесь, в уголке. И постарайся вспомнить такую сказку, которая задела бы чувства принца. Ибо от тебя, от твоего волшебного умения зависит куда больше, чем от всех моих приготовлений. Не ленись, думай!

И Шахразада, как самая послушная ученица, присела на вышитые шелком подушки у низкого лакового столика. Она рассматривала свои руки и вспоминала разные истории, какими ее потчевали с раннего детства. Но все сказки казались ей слишком простыми, слишком детскими – обыкновенными сказками.

«Герсими права, это и в самом деле должна быть подлинно волшебная история. И если я не смогу вспомнить, то придется ее придумывать…»

Не прошло и нескольких минут, как Шахразада уже не видела и не слышала ничего вокруг – она погрузилась в размышления. Сказочная история разворачивалась перед ней, как огромная живая картина. Девушка чувствовала себя подобно игроку в шахматы, который по своему желанию передвигает фигуры, добиваясь наилучшего для себя положения их на доске. Сейчас Шахразада добивалась того же: все те, о ком будет она повествовать сегодня вечером, должны защитить ее, показать принцу, что она удивительная, необыкновенная, что ее нельзя, как короткий свиток, прочитать до рассвета. Что она подобна огромной инкунабуле, скрывая, быть может, целую библиотеку. И чтобы познать ее, потребуется целая жизнь. Но и тогда должен оставаться вопрос: все ли я знаю о тебе, мудрая рассказчица?


Свиток шестнадцатый


За размышлениями время пролетело незаметно. И наконец наступил закатный час.

– Дочь моя, – в дверях появился визирь Ахмет. – Пора…

Только проговорив эти слова, визирь смог поднять глаза на девушку. И с удивлением увидел перед собой не несчастную с обвисшими плечами, а красавицу в необыкновенном одеянии, выпрямившуюся, как воин перед решающей схваткой. В голосе Шахразады также звучал вызов:

– Я готова, добрый мой батюшка. Не будем продлевать неприятное, пойдем, пока стража не поспешила нам навстречу.

Визирь молча кивнул. Его удивило спокойствие Шахразады, но не успокоило и не заставило трезво взглянуть на мир. Ему вполне хватило бессонной ночи, чтобы мысленно расстаться с Шахразадой, пусть даже наяву старшая из дочерей шла рядом с ним.

Девушка же готовилась к предстоящей встрече с принцем Шахрияром. Да, младший сын халифа был ее добрым приятелем с детских лет, но старшего, наследника, девушка видела всегда лишь издали.

Пусты были в этот закатный час коридоры дворца, как пусты были и улицы, по которым прошествовал портшез с визирем и его дочерью. Шахразада слышала звук шагов, чувствовала движение воздуха, но мысленно была уже там, в парадных комнатах дворца. И пусть она никогда не видела ни опочивальни принца, ни курительной, ее живое воображение рисовало ей сцены и забавные, и ужасные, и откровенные…

И еще чувствовала Шахразада, что не одна; но нет, не отец в эти минуты был рядом с ней. Она ощущала, что где-то рядом, невидимой, шествует по этим же коридорам и Герсими, даря своей наставнице силы выстоять в любой схватке.

Стражники распахнули высокие узкие двери, и Шахразада шагнула в теплую полутьму. Да, именно такими она и представляла себе покои наследника: толстые ковры укрывают пол, выложенный драгоценной плиткой из далекой страны. Кушетки покрыты шкурами зверей, кальян источает тонкий аромат, а по стенам висят маски – многочисленные трофеи, привезенные из разных стран, в которых бывал принц. Или в которых бывали купцы, суда которых принц посетил.

Когда глаза девушки привыкли к полумраку, она увидела в дальнем углу некое подобие трона – роскошное кресло из слоновой кости, украшенное тончайшей резьбой. Некогда это кресло и было троном, на котором восседал правитель полуденной страны Кемет по прозвищу фараон. Злые языки утверждали, что принцу понадобилась целая дюжина дней, чтобы откопать его из захоронения этого самого фараона.

«Должно быть, неуютно сидеть на троне, уже видевшем могильные стены…» Не успела Шахразада перевести взгляд, как за спинкой кресла открылась дверь и в курительную вошел принц Шахрияр.

«Аллах великий, – пронеслось в голове девушки, – как же непохожи братья!»

Действительно, сыновья халифа совсем не походили один на другого. Старший, Шахрияр, был подобием отца – высокий, крупнокостный, черноволосый, с суровым неулыбчивым лицом. Младший же унаследовал внешность матери, уроженки полуночных провинций страны Ал-Лат. Он был и ниже ростом, и менее смугл, и более приветлив. Но сейчас перед Шахразадой возвышался наследник прекрасной Кордовы принц Шахрияр. И девушка почувствовала, что ступила на поле боя.

– Да пребудет с тобой милость Аллаха всесильного! – произнесла она вполголоса и поклонилась.

Шахрияр поднял бровь: не так должны ему кланяться наложницы, не так говорить!

– А ты совсем не боишься меня, красавица? – вместо ответа спросил принц.

Шахразада подняла глаза и взглянула в лицо Шахрияра:

– Почему я должна тебя бояться, повелитель?

– Но ты первая из девушек, что разделяли со мной печаль сумерек, которая не заливается слезами, не просит о пощаде.

– Должно быть, они не умели разделять печаль сумерек должным образом. Потому и плакали.

– А ты умеешь «должным образом» разделять тишину ночи?

Что-то в голосе Шахрияра заставило Шахразаду помедлить с ответом. Быть может, принц желал узнать, сколь сведуща девушка в любовной игре, быть может, пытался запугать ее… Однако сейчас дочери визиря следовало вести себя так, как не вела себя ни одна из тех, кто уже входил в эту комнату.

– Да, мой принц, – тихо ответила Шахразада. – Я могу сделать так, что сумерки не будут печальными, а ночь не станет молчаливой. Ибо каждый миг нашей жизни удивительно прекрасен, и я знаю ему цену.

Должно быть, каждый из них все же говорил о своем. И потому Шахрияр услышал лишь то, что желал услышать.

– Да, мне говорили, что ты умелая сказительница. Даже мой брат убеждал меня, что нет на свете такой истории, какую ты бы не знала.

– Это правда, мой государь.

Шахрияр зло рассмеялся:

– Это ложь, женщина. Нельзя знать всего!

– Однако можно стремиться к этому… – потупила взор Шахразада.

Двое по-прежнему стояли посреди полутемной комнаты. Любому, кто взглянул бы на них со стороны, стало бы ясно, что перед ним не мужчина и женщина, не повелитель и наложница, а бойцы, которые меряются незримой силой. И победа, похоже, на стороне невысокой, но гордо выпрямившейся девушки, которая не отводила взгляда от исказившегося лица принца, не дрожала от его громового голоса.

Должно быть, возможность этой победы ощутил и Шахрияр.

– Да будет так, моя непонятная гостья…

Он опустился на подушки и жестом пригласил Шахразаду сделать то же самое.

«Да, мой повелитель, ты и в самом деле боишься трона мертвецов», – мысленно улыбнулась Шахразада. В этот миг она перестала видеть перед собой монстра: перед ней был высокий, о да, сильный, без сомнения, но такой ранимый юноша.

Она легко опустилась на подушки и вновь взглянула на принца. Тот смотрел в темнеющее окно.

– Должно быть, мой господин, темнота страшит тебя, сумерки удручают…

Шахрияр рассмеялся, но странным был этот смех: от него веяло холодом и болью.

– Ты все спутала, глупая женщина. Это ты боишься темноты, это для тебя сумерки таят угрозу.

Шахразада молчала. Она если и не поняла, то почувствовала, что ее поведение удивляет принца и он чувствует себя не в своей тарелке. И решила, что самым мудрым будет продолжать удивлять Шахрияра, пусть даже одним своим молчанием.

Принц же продолжал:

– …А меня темнота радует. Ибо вскоре наступит утро, и я вновь стану самим собой…

Шахразада молчала. О, она прекрасно поняла, что имел в виду принц! Но промолчала.

– Однако оставим глупую болтовню… Ответь мне, почему ты не льешь слезы?

Уклониться от прямого ответа было нельзя, но и правдиво отвечать на него не следовало. И Шахразада выбрала только половину правды.

– Потому, мой повелитель, что слезы делают меня некрасивой. Но я не могу себе позволить такого неуважения, ведь ты, владыка, должен видеть вокруг лишь красоту, твое сердце не должны ранить боль и страдания.

И вновь Шахрияр услышал лишь часть слов.

– Так ты не хочешь предстать уродиной? И не боишься, что можешь не увидеть завтрашнего дня, если прогневишь меня?

– О да, мой владыка, я не хочу предстать уродиной. Хотя, конечно, боюсь прогневить тебя. Но на все в этом мире воля Аллаха, и, если он рассудил так, мне останется покориться этой воле…

«Молодец, сестричка! Не сдавайся! От удивления принц, должно быть, просто язык проглотил». Безмолвная речь Герсими заставила Шахразаду едва заметно улыбнуться.

Шахрияр замолчал, разглядывая свою странную гостью. Она не боялась его, ибо чувствовала над собой власть самого Аллаха всесильного. «Да, братишка не соврал – предо мной необыкновенная девушка. Аллах всесильный, быть может, она станет моим спасением. А если нет…»

Жестокая ухмылка искривила губы принца. Но Шахразада сделала вид, что не заметила ее. Она по-прежнему молчала, и молчание это затягивалось. Выглядело все так, что это принц не находит слов должным образом ответить дерзкой девчонке.

Наконец Шахрияр промолвил:

– Да будет так, дерзкая… Однако я все же властвую сейчас над тобой и потому приказываю: сделай этот вечер для меня необыкновенным. Чтобы я запомнил каждый его миг.

– Слушаюсь и повинуюсь, мой господин, – Шахразада чуть склонила голову. И вновь это не выглядело рабской покорностью.

Кто знает, чего ожидал принц. Быть может, того, что девушка начнет сбрасывать с себя одежды. Или вытащит из складок платья кинжал, или попытается выброситься из окна…

Но то, что сделала Шахразада, воистину удивило Шахрияра.

Девушка встала, сделала несколько неслышных шагов по пышным коврам и опустилась на трон владыки далекой страны Кемет. Не произнося ни слова, она провела ладонью по резьбе подлокотников, рассматривая рисунок, потом чуть поерзала, устраиваясь поудобнее, и… подобрала под себя ноги, умостившись в драгоценном кресле, как в уютном гнездышке.

– Прошу тебя, мой принц, сядь поближе. История, которую я хочу поведать тебе, дабы запомнил ты сегодняшний вечер, длинна, а мне не хочется кричать, как глашатай на площади.

Шахрияр на миг почувствовал себя маленьким: так когда-то говаривала его нянюшка. Она тоже рассказывала сказки, дожидаясь того мига, когда малыш уснет. Увы, сказки были всегда такими короткими…

«Или, быть может, я засыпал слишком быстро? Но сейчас я не усну, ибо передо мной не моя добрая нянюшка, да и огонь проклятия, что уже разгорается в чреслах, увы, не даст мне уснуть…»

– Слушай же, мой принц. Я расскажу тебе историю о странствиях купца Синдбада, которого за его удивительные приключения прозвали Синдбадом-мореходом…


Свиток семнадцатый


– Отец Синдбада был купцом и нажил немалое состояние. Унаследовав богатство, Синдбад стал кутить и прокутил бы все до последнего фельса, если бы не возобладал его разум. На последние деньги он вместе со своим другом нанял корабль и отправился в дальнее странствие, дабы найти товары, от которых не сможет отказаться никто из достойных посетителей базара.

Шахразада говорила вполголоса. Постепенно Шахрияр перестал слышать ее слова: перед ним распахнулась морская даль… Тихие волны качали корабль, а свежий ветерок гнал его вперед, к неведомым берегам. На миг Шахрияру показалось, что дыхание этого ветерка достигло и его лица.

– Увы, – продолжала Шахразада, – судьба любого странника прихотлива и непредсказуема. Вскоре легкий бриз превратился в настоящую бурю. Высокие волны смыли с палубы и пассажиров, и тюки. Оказался в воде и купец Синдбад. Весь день он плыл, сам не зная куда, и на закате увидел прямо перед собой неведомый берег. Сил купца хватило лишь на то, чтобы выбраться на песок и укрыться в дюнах. Долгое забытье стало наградой за спасение…

Губы девушки шевелились, но Шахрияр слышал чуть хрипловатый мужской голос, который повествовал о вещах воистину необыкновенных:

– Лишь на следующий день к вечеру я очнулся. Голод разбудил спящий разум. Я понял, что следует выяснить, где я нахожусь и смогу ли здесь у кого-либо просить помощи, дабы вернуться к родным берегам. Я поднялся по склону холма и огляделся по сторонам.

На горизонте высились горы, а у их подножия темнел лес. Прозрачный воздух позволял видеть все до листика на дереве. И показалось мне, что где-то там, у кромки леса, созданные рукой человека, стоят дома. Быть может, был это мираж. Хотя откуда взяться миражу на прекрасном щедром зеленом острове? Я решил, что будет вполне разумным добраться до тех построек. Даже покинутые, они будут мне лучшим приютом, чем опушка леса или горячий песок дюн.

И вот я, влекомый голодом и жаждой, пошел, не разбирая дороги. Однако вскоре понял, что ноги мои ступают не по скользкой траве, а по узкой земляной дорожке. «Аллах великий, – возликовал я, – значит, здесь живут люди!»

А через миг впереди я увидел что-то живое и огромное.

Страха не было в моей душе, только любопытство. Ибо откуда взяться страху после того, как возрадуешься спасению?

Это оказался конь. Вернее, кобыла. Невиданной мною доселе породы – изумительно красивая, с точеными высокими ногами, горящими глазами и невероятно высокая в холке. Она нетерпеливо заржала, увидев меня, и начала бить копытом. Но с места не сходила. Удивившись такому странному поведению лошади, я подошел ближе и увидел, что красавица лошадь привязана. Значит, люди живут совсем неподалеку, быть может, именно в тех постройках, что скрывались в уже сгущающихся сумерках. Ибо только человеку может прийти в голову остановить бег прекрасного животного.

Перед взором Шахрияра теперь был не океан, а неведомый остров с высокой зеленой травой, горами и лесами. Прекрасное животное било копытом на расстоянии вытянутой руки. Теплый вечерний воздух поднимался вверх, отчего контуры лошади едва заметно колыхались…

Шахразада тем временем продолжила рассказ, который до слуха принца доходил словами усталого странника.

– Я сделал еще несколько шагов в сторону животного и услышал рассерженный шепот, идущий откуда-то с самой земли. Но говорил со мной не дух острова. Это был человек, который прятался в кустах и старался быть как можно более незаметным:

– Ты не можешь идти тише, незнакомец?

Невольно я сдержал шаг, вернее, начал почти красться. Но недовольный наблюдатель не унимался:

– Да не топай ногами! А лучше подползи ко мне ближе. Видишь же, еще мгновение – и она испугается!

Я послушно опустился на землю и, стараясь двигаться бесшумно, подполз к недовольному бородачу.

– Кто ты? И что делаешь здесь, на заповедных землях нашего повелителя, царя аль-Михрджана? – спросил тот.

– Я Синдбад, купец. Страшное несчастье в один миг сделало меня из богатого бедным, из счастливого – несчастным, из жителя щедрого и роскошного Багдада – заблудившимся путешественником.

Я вынужден был замолчать, ибо ладонь человека, сидевшего в засаде, зажала мне рот. Сердитый голос прошипел:

– Говори потише, а лучше прошепчи мне все это на ухо… Наши кобылы так боятся громкого голоса, тем более сейчас, когда должны появиться их суженые – морские крылатые кони – счастье и богатство нашего острова и царя аль-Михрджана, да продлит Аллах всемогущий его годы!

Вот так, вполголоса, вернее, полушепотом, я поведал бородачу свою историю от того дня, как решил я сделаться странником и до того мига, как, смирившийся, собрался искать помощи у неведомых обитателей неведомой страны.

– Повесть твоя печальна, Синдбад-чужестранец. Знай же, ты попал на остров царя аль-Михрджана, владыки самого богатого в мире конного царства и самых прекрасных в мире коней! А я Джафар – первый конюх его Восточной конюшни!

Я поклонился, приветствуя Джафара. (Хотя кланяться лежа было совсем неудобно, но разве неудобство остановит правоверного, чтобы пожелать здоровья и процветания ближнему?)

– Теперь нам надо затаиться, Синдбад-чужеземец. Вот-вот из моря должны появиться крылатые кони. Их мы и ждем. Видишь, красавица Алхас привязана? Сегодня она должна понести от морского коня. А когда родится жеребенок, станет он дороже целого мешка золота, ибо крылатые кони царя аль-Михрджана уже с момента рождения предназначены самым могущественным магам подлунного мира.

– А скажи мне, о Джафар, Алхас единственная ждет сейчас коня морского?

– Ну что ты, чужеземец, – улыбка конюха в полутьме была чуточку насмешливой. – Хороши б мы были, если б у нас была только одна кобыла-невеста! Сейчас по всему берегу наши красавицы ждут своих мужей. Ведь крылатые морские кони привязываются на всю жизнь. Соединившись, они становятся парой до самой смерти. Когда жеребец удовлетворяет свое желание, он всегда стремится увести за собой кобылу. И только крепкие веревки не дают ему это сделать. Знал бы ты, как страшно кричат они, когда приходит миг расставания! Их зовет в пучину безжалостная судьба. И только знание или, быть может, надежда на встречу через год не дает прекрасным морским крылатым коням и нашим кобылам замертво упасть на месте. Так продолжается из года в год уже не одно столетие. А когда рождаются жеребята, происходит еще одно чудо: жеребчики, едва родившись, взмывают в небо. А там, словно точно зная этот час, кружат их отцы… И только кобылки и их матери остаются с нами…

В голосе первого конюха Восточной конюшни царя было столько гордости, что я невольно позавидовал ему.

– Я свидетель этого уже почти два десятилетия, но великое таинство соединения и изумительной верности наполняет мое сердце благоговением перед чудесами повелителя всех правоверных, Аллаха всемилостивейшего и милосердного! Вот если бы он и людям дал такую же любовь!

– Да ты поэт, Джафар! Я завидую и тебе, и твоему нелегкому, но прекрасному ремеслу!

– Спасибо на добром слове, чужеземец.

Шахрияр уже не сидел на горе подушек в курительной комнате дворца. Он вместе с Синдбадом и говорливым конюхом полз по шелковистой траве, а кочки (ибо нет поля без кочек) чувствительно давили ему бока…

Ползком мы проделали недлинный путь, и вскоре Джафар указал мне на какую-то странную дыру в земле. Там оказалась дверь. А за ней ступеньки вели глубоко вниз, в уютные комнаты под землей. Здесь было все для ожидания.

– Будь моим гостем, чужеземец. Вот еда, вот вино…

Мы ели и пили, пока не насытились. А потом в полутьме курили кальян, думая каждый о своем.

В который раз я мысленно возносил благодарность Аллаху за свое спасение, за встречу с человеком. И за то, что, пусть невольно, стал свидетелем чуда. Ведь Джафар и в самом деле был прав: верность и надежда – казалось, такие человеческие чувства, но среди людей можно их встретить реже, чем среди этих сказочных животных…

Голос Джафара отвлек меня от мыслей:

– Уже скоро, Синбдад. Когда таинство свершится, мы отведем Алхас в стойло, а после я представлю тебя нашему царю аль-Михрджану, если Аллах будет милосерден и не пошлет нам бед… Знай же, что если бы ты не встретил сегодня меня или одного из моих товарищей-конюхов, то до нашего жилья тебе бы пришлось идти не одну неделю. И неизвестно еще, какие несчастья подстерегли бы тебя на этом пути. Ведь мы живем в самом сердце острова и выходим к берегу только тогда, когда ведем кобыл на встречу с их крылатыми мужьями.

Я хотел бы, конечно, прямо сейчас отправиться в обитаемые места. Ибо во мне ожила и окрепла надежда на то, что когда-нибудь, пусть и нескоро, но попаду я в обитель своего сердца – несравненный и прекрасный Багдад. Но понимал я и Джафара. Великое чудо, ради которого он и его товарищи пришли сегодня на берег моря, требовало времени и терпения. Значит, всем нам приходилось ждать.

Медленно текли минуты, мерцали огоньки светильников. Веки мои смежились, я почти уснул. Но в этот момент раздался удар, похожий на раскат грома, а затем мы услышали крики, которые не мог издавать человек. Низкие, полные отчаяния и тоски звуки дошли к нам под землю так же легко, как если бы не существовало никаких преград.

– Что ж, Синдбад, – сказал мне Джафар, – пора. Это кричал муж нашей прекрасной Алхас. Его сердце рвется от боли: он мечтает остаться с ней, но пришла пора улетать. Обычно мы не торопимся подниматься на берег и даем им попрощаться, но сейчас я потихоньку выведу тебя – ты должен увидеть это чудо.

Крадучись, отсчитали мы ступени вверх, прохладный ветерок погладил нас по щекам. Розовело небо, до восхода оставались мгновения. Несколько шагов – и мы пришли на поляну, где привязал Джафар кобылу. Сейчас, в свете разгорающегося утра, она выглядела не только громадной. Появилась в ней какая-то угроза. Но, быть может, мне так только показалось. Рядом с ней стоял ее муж. Прекраснее существа не видал я в мире подлунном. Огромный конь, высотой превышающий взрослого мужчину вдвое, черный как смоль. Гордый и грозный поворот головы выдавал его горячий нрав. Я до этой минуты не верил Джафару, но конь и впрямь был крылат. Огромными крыльями, не похожими ни на крылья птицы, ни на крылья нетопыря, он словно обнимал свою подругу.

– Смотри, чужеземец, они прощаются, – прошептал Джафар, – еще немного, и он улетит… Я вижу это чудо уже не первый раз, но всегда мое сердце замирает от счастья и боли. Я молю Аллаха всемилостивейшего, чтобы дал он мне сил прожить еще год, привести сюда прекрасную Алхас и подарить им еще одну встречу…

Чудо любви, пусть воспетое лишь в сказке, заставило чуть сильнее биться сердце Шахрияра. Ибо как ни коварно было проклятие, оно не убило душу принца. Мечта о тепле, нежном взгляде, соединении с единственной воспрянула в его разуме. Надежда проснулась там, где, казалось, не осталось никаких человеческих чувств, кроме пепла сгоревшей страсти. Шахрияр протянул руку, желая ощутить человеческое тепло. Но пальцы его наткнулись на резную ножку трона.


Свиток восемнадцатый


Холод слоновой кости, казалось, ожег пальцы принца. Но всего лишь на миг. Он поднял руку чуть выше и коснулся колена Шахразады. Девушка шевельнулась и опустила ноги на пол.

«Осторожнее, сестричка, – услышала она голос Герсими, – твоя колдовская сказка только началась. Позволь принцу насладиться сполна тем, что тешит его воображение. Не торопись. Пусть твой рассказ будет как можно длиннее…»

Пальцы принца едва заметно сжали ступню Шахразады. «О нет, мой принц, – подумала она. – Не сейчас». И девушка продолжила:

– Я хотел расспросить Джафара о маленьких кобылках, но меня перебил громоподобный звук – это конь ударил копытом. Потом раздался еще один страшный, оглушающий крик, и порыв ветра начал клонить нас к земле. То взмахнул своими чудовищно огромными крыльями морской конь. Морда его еще раз с великой нежностью коснулась морды кобылы – и вот он уже парит в небе, стремительно уменьшаясь… В лучах восходящего солнца он казался еще чернее, чем был на самом деле. Вот к нему присоединились другие крылатые кони… Они улетали, в последний раз криками попрощавшись со своими подругами. С земли ржанием им отвечали кобылы. И были в том ответе и радость от встречи с любимыми, и надежда…

– Что ж, Синдбад-чужеземец, нам пора. Идем отвяжем Алхас и отправимся домой. Я отведу тебя к царю аль-Михрджану и по пути покажу нашу страну. Для меня это будет и честью, и наградой, ибо нет большего удовольствия, чем показывать незнакомцу любимую родину, прекраснее которой не знаю ничего в мире.

(Я был согласен с ним. Правда, однако, заключалась в том, что для человека его родина и место, которое он называет самым прекрасным, не всегда одно и то же. Ибо родиной может быть и всеми забытая деревушка, красота которой лишь в воспоминаниях человека о сладостных минутах детства.)

Мы отвязали кобылу, которая почти безучастно подпустила нас к себе. Она была так велика, что и вдвоем мы свободно устроились у нее на спине.

Джафар был прав: те строения, которые я увидел с холма, оказались довольно далеко. Ехали мы почти до полудня, и это притом, что чудесные кони несли нас гораздо быстрее, чем самые быстрые лошади у меня на родине.

Город царя аль-Михрджана был велик и богат, но я не увидел заборов и засовов. Двери домов были гостеприимно распахнуты, а на порогах играли веселые упитанные дети.

– Не удивляйся, Синдбад-чужеземец. Да, наш город богат. Маги более чем щедро платят за волшебных коней, а наш царь мудр и справедлив. Он отлично знает, что главное богатство – это честный и самоотверженный труд его подданных. Чем больше царь нам отдаст, тем лучше мы будем трудиться на благо нашего царства и на благо наших семей.

– Я не вижу у вас заборов и засовов. Вы так доверяете людям?

– Конечно, ведь это мои земляки, мои соседи. Мы вместе обрабатываем землю, вместе растим детей, а потом женим их; мы вместе работаем и вместе радуемся праздникам. Нам нечего бояться друг друга, таиться от ближнего. Да, мы гостеприимны и открыты. Конечно, бывает, что ссоримся с соседями. Случается, что жена бывает недовольна мужем. Или муж женой. Конечно, бывают непослушными наши дети. Но разве этого не бывает в другой стране, другом городе, где живут люди?

Дома становились все богаче, и я подумал, что мы подъезжаем к дворцу царя. Но ошибся – это оказались царские конюшни. Выстроены они были из камня и богато украшены. Да, уже по одному виду жилища для коней становилось ясно, что составляет главное сокровище царя аль-Михрджана.

Мы с удобством устроили красавицу Алхас, которая, увидев привычные стены, с заметным удовольствием опустилась на мягкий ковер, которым был устлан пол ее загона. (Честно говоря, более всего этот загон походил на богатую и уютную комнату какой-нибудь избалованной красавицы: чистота, уют, мягкие ковры и приятный запах незнакомых мне трав, что в пучках висели на стенах… Но как еще назвать место, где живет лошадь?)

– Хочешь посмотреть на малышей, Синдбад?

– Конечно хочу.

Я рассматривал жеребят, которых держали в другом крыле огромных Восточных конюшен. Как и все малыши, были они забавными и немного неуклюжими. Однако становилось видно, что, когда вырастут и окрепнут, станут прекрасными животными. Я ожидал увидеть и крылатых, но потом вспомнил рассказ Джафара, что крылатыми рождались только жеребчики, которые сразу же взлетали к отцам и уже более не возвращались к матерям.

Малыши содержались в чистоте и неге еще большей, чем их матери. Да, вот что было истинным сокровищем этого затерянного острова.

Накормив сладкими фруктами кобылок, мы отправились в царский дворец.

Он поражал воображение. Не своими размерами, а тем, насколько уютно и продуманно и вместе с тем роскошно был выстроен.

– Дворец построил отец нашего царя, благородный аль-Нареддин. Был он великим волшебником, учеником ученика благородного Сулеймана ибн Дауда (мир с ними обоими!). Когда-то, еще в ученичестве, узнал он из древних книг о нашем острове, что теперь зовем мы островом Кассиль, собрал единоверцев и переселился сюда. Уже тогда слава о волшебных крылатых конях ходила между магами. И аль-Нареддин понял, что будет мудро стать хозяином этих коней.

– Но ведь волшебных коней приручить нельзя!

– Ты правильно понял, приручить их нельзя. Но кобылы очень нежны. Они любят чистоту и ласку. А потому их просто приманили: им устроили жилища безопасные и роскошные. Хотя и не такие, как сейчас. Постепенно конюшни перестроили, чтоб нашим питомицам жилось хорошо. Они и сами не хотят отсюда надолго уходить. Только тогда, когда ждут свидания со своими избранниками, их можно увести достаточно далеко. В такие дни им желаннее всего шумы моря и морского ветра. А когда кобылы ждут малышей, они, точно домашние кошки, ищут тепла, уюта и неги.

По богато устланным полам мы пришли в зал, который мне показался залом приемов. Пока здесь, кроме нас, не было никого. Этим и воспользовался Джафар, чтобы продолжить рассказ о своих повелителях:

– Когда первые кобылы были устроены и принесли первых жеребят…

– Постой, о мудрый Джафар, но получается, что магам не достаются крылатые кони – малыши ведь сразу улетают к отцам и больше не возвращаются к матерям…

– Ты правильно понял, но неправильно перебиваешь рассказ, чужеземец. Ведь точно так же, как и их отцы, в нужный день, они прилетают на берег в поисках невесты. Вот тогда их можно ловить, приручать, хотя и слегка, чтобы продавать затем волшебникам всего мира. Вместе с жеребцами мы продаем и кобыл. Да, они не летают. Но для народа, у которого живет такая пара, наступают долгие дни благоденствия и счастья. А многие властители, если они умны, обязательно желают обзавестись подобными лошадьми, ибо ничто не говорит лучше о мудрости властелина и его заботе о своих подданных, как их процветание…

Монолог Джафара перебили шаги, и вскоре в зале для встреч показался сам царь аль-Михрджан. Был он высок ростом и строен, хотя уже немолод. Седина весьма обильно посеребрила его бороду, но глаза смотрели молодо и, пожалуй, строго.

– Здравствуй, о царь! – Джафар поднялся с подушек, где мы сидели, и с достоинством поклонился (я заметил и раньше, что не в чести у здешнего народа было суетливое притворство). – Знай же, что сегодняшней ночью чудо свершилось и мы ждем рождения прекрасных малышей и следующего года, когда вновь прилетят к нам волшебные кони…

Царь, похоже, знал уже благоговение Джафара перед своей работой и волшебными конями. Даже я успел заметить, что первый конюх может часами, не останавливаясь, говорить на эту тему.

– Благодарю тебя, Джафар, – с легкой улыбкой ответил царь, перебивая конюха. – Ты честно сделал свое дело. Как, впрочем, и всегда. Кого ты привел в наш дворец?

– Царь, это Синдбад-мореход. А его история столь необычна, что я теряюсь и не могу найти слов…

– Что ж, Синдбад-мореход, я рад твоему появлению. Сядь же рядом с нами и поведай свою необыкновенную историю…

Мы устроились на шелковых подушках, и я начал свой рассказ, не приукрасив ничего. Чем больше я рассказывал, тем больше интереса появлялось на лице повелителя города Крылатых Коней. Должно быть, известия с разных сторон мира нечасто долетали до этого затерянного волшебного островка…

Слова Шахразады околдовали Шахрияра. Он сам, а не Синдбад-рассказчик, ступал по плитам дворца, он сам беседовал с царем, повествуя о том, что происходит в далеком мире под рукой Аллаха всесильного и всемилостивого. И именно он сам мечтал о возвращении туда, откуда вырвала его судьба, послав страшную бурю.

Шахразада рассказывала и сама попадала под чары своей истории. И перед ее взором словно уже стоял царь далекого острова. Был он чем-то похож на принца Шахрияра, но куда больше походил на халифа Мехмета. Девушка уже не обращала внимания на руки принца, что гладили ее ступни. Они оба в этот миг пребывали на далеком острове и вели долгую неспешную беседу с его хозяином.

«Очнись, сестричка, – зазвучал в ушах Шахразады голос Герсими. – Не время еще погружаться в магию. Принц лишь слегка заворожен…»

И девушка удивительным для себя самой усилием воли вернулась в курительную комнату. Глаза принца были полузакрыты, лицо, суровое и привыкшее хмуриться, разгладилось. Шахразада впервые подумала, что страшный принц Шахрияр совсем молод, что он всего на четыре года старше ее самой. От жалости сердце девушки заныло, но Герсими, ее невидимая защитница, была права: принц был просто околдован, но не завоеван. А потому девушка вновь заговорила:

– Благодарим тебя за рассказ, о Синдбад-мореход, и приветствуем в наших владениях. Слава Аллаху всемилостивейшему и милосердному за то, что спас он тебя и привел под наш гостеприимный кров! Будь же не нашим гостем, а нашим соотечественником. Хочешь ли ты служить у нас или готов стать земледельцем?

– Я благодарю тебя, о царь, за твое гостеприимство! С великой радостью я пойду к тебе на службу, ибо вижу, что ты правишь мудро и заботишься о благе подданных. И с удовольствием посвящу свою жизнь благородному делу.

Сердце мое наполняло восхищение мудростью этого человека. Я мысленно возблагодарил Аллаха, что не отвратил от меня своего взора и позволил найти себе дело, требующее всех сил и знаний.

– Ну что ж, да будет так! – Царь поднял вверх левую руку. – От сего мига ты, Синдбад-мореход, становишься нашим подданным. Мы давно ждали человека, который бы видел и умел многое. А твой рассказ убедил нас, что такой человек появился. Знай же: с сего дня ты становишься начальником охраны нашего порта.

Такое необычное назначение поразило меня. Я не знал, что здесь есть порт, думал, царь владеет лишь городом и народом. Но потом вспомнил, что его отец был учеником ученика Сулеймана ибн Дауда (мир с ними обоими!), а значит, и магом. Теперь мне стало многое ясно: царь аль-Михрджан был волшебником, а потому видел суть и вещей, и людей. Сердце мое переполнилось благодарностью. Я молча склонил голову в знак почтения и согласия.

– Итак, выбирай себе дом. Вскоре, надеюсь, появится в нем и хозяйка. Теперь ты чиновник на царской службе.

Царь задумчиво погладил бороду, устремив взгляд в окно. Я понял, что аудиенция окончена.

Поклонившись, я вышел из покоев. Вслед за мной вышел и Джафар.

– Царь поручил мне присмотреть для тебя дом.

Я очень удивился: не было сказано об этом ни слова. А тогда, когда говорили мы с царем, остальные просто молчали.

Да, видно, я не знал еще и малой доли тайн этого острова и его необыкновенных жителей.

Так я стал жить на острове Кассиль. Служил начальником охраны в порту. В подчинении у меня были люди разные – и молчаливые, и болтливые, и на вид богатырски сильные, и слабые, как дети. Каждому из них я нашел занятие по силам и уму и удивлялся лишь, что слушают они меня со спокойным достоинством. Соглашаются, не перечат или несколькими словами поправляют тогда, когда говорю я вещи неумные по незнанию.

Дни шли за днями. Порт жил, как все порты: приходили и уходили суда, купцы привозили товары… Бывало, что у причалов слышалась иноземная речь, иногда понятная, а иногда и вовсе незнакомая, хотя я считал себя путешественником и знатоком.

Как-то раз, когда солнце уже опустилось почти на край океана и я, закончив дневные дела, шел мимо рынка, послышалась мне речь родного города. Я подошел к лавке купцов в ярких одеяниях, так похожих на виденные когда-то одеяния жителей моего родного Багдада. Да, то были мои земляки.

Какая надежда вспыхнула в моем сердце! Но, увы, ей не суждено было сбыться… Старшина купцов, Касим ибн Касим, рассказал, что несколько лет назад судно их захватил сильный шторм; три дня оно щепкой носилось по океанским просторам, пока не попало в воды этого острова. Дивное диво: огромный крылатый конь, круживший в вышине, привлек их внимание. Удивились они, но понадеялись, что где-то рядом земля. Последовав за тем конем, высадились они на гостеприимном острове и возблагодарили Аллаха за милосердие.

Что ж, теперь мы все были жителями одного города и подданными одного царя. Дарованную нам жизнь следовало прожить достойно и ни о чем не сожалеть.

Была у Касима ибн Касима прекрасная племянница со сказочным именем Лейла. Нравы острова пришлись им по вкусу, как и многим другим.

Здесь женщины могли выбирать себе спутников жизни так же, как и мужчины. Ум и благородство девушки быстро стали приманкой для самых лучших женихов. Но, не знаю уж почему, выбрала она меня. Каждый день после службы в порту приходил я в лавку Касима и засиживался далеко за полночь за разговорами с прекрасной Лейлой.

Вскоре понял я, что девушка пленила мое сердце, ибо во сне видел я только ее и наяву думал не о делах, а о ее мудрых речах, прекрасных глазах и мелодичном голосе. Что ж, вот и сбылось предсказание царя аль-Михрджана, и в моем доме вот-вот должна была появиться хозяйка.

Касим не возражал против нашего брака, согласна была и девушка. Ибо в обычаях острова было спрашивать ее желания и согласия. Сам царь почтил скромное торжество в честь нашего союза и объявил нас мужем и женой.

И увидел Шахрияр прекрасную девушку; ощутил, как желанна она Синдбаду-рассказчику, как манит к себе ее милое лицо, как прекрасны ее речи и хороша душа. Более того, принц почувствовал необыкновенное волнение, что бушевало в сердце Синдбада в эти мгновения – мгновения первого соединения возлюбленных. Огонь, уснувший было в душе принца, разгорелся вновь. Он встал с подушек и поднял из кресла рассказчицу. Однако не его глаза смотрели в глаза Шахразады – это были глаза Синдбада, входящего в семейную опочивальню и предвкушающего сладкие мгновения близости.

Девушка почувствовала это, как почувствовала она и тяжесть рук принца на своих плечах, и свое гулкое сердцебиение, и участившееся дыхание Шахрияра.

Но первое объятие было даровано магией, а не желанием. И у Шахразады хватило сил продолжить свой рассказ, дабы чары не рассеялись.

Наступила ночь, первая ночь нашего союза. Не знал я, что принесет нам грядущая жизнь, но надеялся, что смогу даровать своей любимой лучшую ночь из прожитых ею.

Я потушил светильники в нашей спальне, оставив лишь два, чтобы рассеять сумрак ночи и страх моей жены перед таинством соития. Лейла улыбнулась мне нежно и призывно, и я стал на колени рядом с ней. Мягко коснулся губами ее губ и понял, что эта женщина самой судьбой предназначена мне, что только ее и жаждало мое тело, а моя душа может соединиться лишь с ее душой.

И я впился в ее губы поцелуем, быть может, и не нежным, но жаждущим. Да, то был поцелуй неудержимой страсти. И жена моя поняла, что эта страсть кипела во мне лишь к ней, а до того была невостребованной. Поцелуи становились все жарче. Я чувствовал, что еще минута – и сгорю в огне невероятной страсти, а через мгновенье я уже лежал рядом с ней, не помня, как это произошло.

Словно повторяя слова Шахразады, принц наклонил голову и коснулся губами ее щеки. Девушка вздрогнула, ибо обожгло ее прикосновение этих чуть теплых губ. И ожог этот превратился в огонь, который потек по жилам, распаляя все тело Шахразады. О, как бы ей хотелось, чтобы желание, которое она разожгла своим рассказом, превратилось в желание, разожженное ее молчанием!

Когда я оторвался от ее губ, чтобы отдышаться, моя жена попыталась воспользоваться этой возможностью и заговорила:

– Я неумела, неопытна. Хочешь ли ты меня такую?

– Хочу, хочу. Очень хочу. – Я сделал глубокий вдох. – Ты пахнешь цветами. Цветок мой, прекрасная Лейла, мне нужно слиться с тобой, чтобы полностью насладиться радостью нашего брака.

В раскрытые глаза Шахразады впился взглядом Шахрияр. О, то были глаза самой страсти. И уже он, а не Синдбад, спросил у Шахразады, а не у Лейлы:

– А ты, маленькая колдунья, что умеешь ты? Готова ли ты поплыть по волнам желания так же, как мечтаю об этом я? Готова ли вместе с теми двумя в темной опочивальне насладиться страстью?

– Мой принц, – голос Шахразады дрожал. – Я готова на все, но не с теми двумя, а с тобой. Ибо как ты жаждешь меня в этот миг, так и я жажду тебя…

Закончить Шахразада не смогла: горячие губы коснулись ее губ. А затем два дыхания слились в одно в первом, самом горячем, самом желанном поцелуе.

Быть может, Шахразада и не произнесла бы больше ни слова, но Шахрияр, касаясь девушки, хотел слышать рассказ о первой ночи любви, дарованной Синдбаду.

Мои слова сломили ее неумелое сопротивление. Думаю, она мечтала об этом с того самого момента, когда я появился в ее жизни. Сейчас, я видел это, ее захлестывали острейшие ощущения; мое тело так близко к ее, руки прижаты к моей груди; а запах моей кожи, моя жажда ее просто кружили ей голову…

Я вожделел ее тело не менее, чем раньше вожделел ее душу. И сейчас, получив все это, был не в силах сопротивляться водовороту страсти, что увлекал меня в самую пучину наслаждения.

Мою юную жену терзали невероятные ощущения. Неторопливо я совлек с нее покрывало и медленно обнажил прекрасное тело. Хриплый звук сорвался с ее губ, когда я коснулся руками внутренней поверхности ее бедер.

Шахрияр и Шахразада опустились по ковер. Нежно и бережно, стараясь не испугать девушку, принц избавил ее сначала от верхнего бархатного платья и шали, а потом и от прозрачных индийских шальвар. Теперь лишь тонкая шелковая рубашка прикрывала наготу Шахразады.

И в этот миг она поверила, что не колдовство царит в душе принца, а простое желание мужчины. И желание это, разожженное не без помощи магии, стало теперь страстью, рожденной в душе Шахрияра именно ею, Шахразадой.

«Он со мной! – торжествовала ее душа. – Он не повторяет, словно глупая марионетка, жизнь сказочного Синдбада, он жаждет меня, именно меня!»

Аллах всесильный, нет в мире большей силы, чем та, что наполняет душу женщины, когда она ощущает, что разожгла желание в душе мужчины, что огонь чресел, терзающий его тело, своим появлением обязан ей!

Лейла готова была потерять голову, когда я нежно добрался до ее цветка наслаждения, обнажив самую уязвимую часть тела. Медленно-медленно я наклонил голову, и, прежде чем поняла, что я собираюсь делать, она почувствовала мое горячее дыхание, дразнящее ее нежную плоть.

– Синдбад, что…

«О да, дружище, ты прав!» – подумал Шахрияр.

Он последовал этому совету далекого рассказчика и, медленно наклонив голову, также коснулся губами цветка наслаждения. Тело Шахразады изогнулось дугой в его руках, и первый стон страсти вырвался из ее уст.

– Ах, волшебница, как прекрасно твое тело… – бормотал Шахрияр.

Тепло его дыхания обжигало кожу девушки так же, как всего несколько мгновений назад ее щеку ожег его первый поцелуй.

Теперь неистовый огонь пылал в обоих телах.

Так и осталось неведомым, продолжала ли свой рассказ Шахразада, или Шахрияр слышал то, что ему нашептывало его воображение…

В то мгновенье, когда мои губы коснулись ее тела, Лейла вскрикнула. От неожиданности она замерла, и неописуемое ощущение от этих ласк заставило ее тело выгнуться в невероятном наслаждении. Оно дрожало, томимое вожделением, которого не знало прежде. Когда я провел по нему языком, Лейла застонала, не в силах сдержаться. Я провел руками по стройному стану, лаская и возбуждая ту, что была мне обещана самой судьбой. Мой язык ласкал самые потаенные места ее девственного тела.

Затем я позволил себе поиграть ее персями, Лейла начала метаться на подушке, хватаясь руками за мои плечи. Она билась в поисках опоры, искала защиты, пыталась прекратить это невероятное, но сладостное мучение. Охваченная наслаждением, она дрожала так, словно стояла на краю пропасти. Дыхание ее прерывалось.

Неизвестно, куда исчезла рубашка, прикрывавшая тело Шахразады, неизвестно, куда делось и платье принца. В тот миг, когда горячее тело Шахрияра коснулось ее тела, Шахразада распахнула глаза. Ей показалось, что она погрузилась в теплую воду и тепло, бережное и ласковое, столь желанно, сколь и необыкновенно.

Руки Шахрияра касались тела девушки, губы следовали за руками. Теперь уже Шахразада не могла понять, что происходит в ее рассказе, а что наяву, и где край, за которым начинается пропасть…

Неожиданно для самой себя Лейла провалилась в огненную бездну наслаждения. Она закричала, затерявшись в вихрях страсти, а ее руки прижимали к себе мою голову. Затем ее тело обмякло, и лишь прерывистое дыхание нарушало сгустившуюся тишину.

– Что это? – выдохнула она.

– Только что ты в первый раз ощутила, как сладостна человеческая любовь.

Лейла была смущена.

– Что-то странное произошло с моим телом, внутри меня. Ты почувствовал?

– Еще нет, но сейчас почувствую.

Лейла завороженно смотрела на меня. Да, в те годы я был неплохо сложен – широкие плечи, узкие бедра и талия, сильные ноги и мускулистые руки. Она смерила меня взглядом с головы до ног, украдкой взглянув на возбужденный жезл любви. Я улыбнулся ее робости… Покраснев, она отвернулась, но любопытство возвращало ее взгляд к той таинственной части мужского тела, что сейчас впервые открылась ей.

От ее украдкой бросаемых взглядов я возбуждался все сильнее. Огонь желания пронзал мои чресла.

– Любимый…

Я взглянул на жену. В глазах Лейлы колебались отблески лампы. Я хотел ее, хотел еще раз довести до криков страсти. Хотел… войти в нее.

– Мой принц… – прошептала Шахразада.

– Моя волшебница… Как ты прекрасна…

– Как прекрасен ты, возлюбленный мой…

Я провел руками по ее шелковистым бедрам, погладил их внутреннюю часть и стал приближаться к цветку страсти… Я не торопился, но знал, что скоро сдерживаться не смогу, почувствовал, что и она напряглась. Лейла выдохнула мое имя, схватилась руками за мои плечи, а тело ее вытянулось и дрожало, как струна. Я наклонился и начал целовать ее груди, покусывая, щекоча и при этом не прекращая ласкать другие части тела. Она тихонько стонала.

Я поднял голову и взглянул на Лейлу. Сейчас моя любимая была так красива, намного красивее той девушки, которую назвал своей женой всего несколько часов назад. Я слегка сдвинулся и, не отрывая губ от ее груди, наконец соединился с ней.

– Лейла, – хрипло прошептал я. Услышав, как она охнула, я подался назад, но ненадолго. Мое тело требовало удовлетворения. Я вошел немного глубже, стараясь не торопиться, но не могу описать, насколько тяжело мне это удавалось. Почувствовав, как ее лоно сжалось, вбирая меня вглубь, я полностью утратил контроль над собой.

Я резко подался вперед, словно погнавшись за ускользающим наслаждением. Жена вскрикнула, и я понял, что сделал ей больно.

– Прости меня, Лейла. Тебе будет хорошо, я обещаю.

Затем подождал немного, позволяя ее телу свыкнуться с новыми ощущениями, а потом вновь начал медленно двигаться. Моя прекрасная жена начала двигаться вместе со мной, овладевая великой наукой взаимной ласки.

Тяжесть тела, которую ощутила Шахразада, была для нее более чем сладка – она наслаждалась тем, как высок принц, как сильны его руки; наслаждалась тем, как горячо его желание. Как тяжело дышит Шахрияр, сдерживая готовое прорваться наружу наслаждение…

– Я дождусь тебя, моя греза, – прошептал он.

Слова эти, будто заклинание волшебника, мгновенно бросили Шахразаду в пучину наслаждения.

Она застонала, не помня себя. И вслед за ней застонал Шахрияр, наслаждаясь мигом первого слияния.


Свиток девятнадцатый


Лунный луч скользнул по стене. Причудливая игра теней разбудила задремавшего Шахрияра. Никогда еще он, считавший себя более чем опытным любовником, не испытывал такой чистой радости. Его тело наконец насладилось сполна, и насладилась сполна его душа. Неудовлетворимый огонь, что терзал его каждую ночь до самого рассвета, наконец погас. Сладость этого спокойствия была столь необыкновенна и столь желанна… Шахрияр возблагодарил Аллаха, даровавшего ему эту передышку.

Принц повернул голову и взглянул в лицо Шахразады, прикорнувшей у него на плече. Щеки девушки, вечером бледные, окрашивал легкий румянец, а волосы, с вечера собранные в сложную прическу, сейчас растрепались. В покое девушки, должно быть, жила какая-то волшебно чистая вода, которая омыла очерствевшую душу принца.

Взгляд принца разбудил Шахразаду. Ленивая истома все еще владела ею; казалось, что даже просто раскрыть глаза будет невозможно.

Но поцелуй принца вернул Шахразаде силы.

– Что же было дальше, моя волшебница? – нежно спросил он.

Девушка хотела было подняться, чтобы прикрыть наготу, но принц, улыбаясь, удержал возлюбленную.

– Не уходи, колдунья.

И Шахразада, глядя в глаза Шахрияра, продолжила рассказ.

Магия его была столь сильна, что в ушах принца вновь зазвучал хрипловатый голос Синдбада-купца, повествующего о своей необыкновенной жизни.

После того, как стала Лейла моей женой, понял я, что теперь имя мое Синдбад-счастливейший из смертных. Ибо не было на свете женщины лучше, чем моя прекрасная жена.

Помните, что я в те дни был совсем молод. Хотя и сейчас еще не стар…

Теперь дни мои были быстры, как лани.

На заре Лейла будила меня лаской, или я, просыпаясь, дарил ей любовь, которую она принимала и которой отвечала со всем пылом прекрасной и умелой дочери Востока. А после дневных трудов, возвратясь домой, находил я его уютным и гостеприимным. Глаза моей жены всегда загорались огнем радости, стоило лишь мне ступить на порог.

Думал я, что судьбе было угодно оставить меня на острове Кассиль до заката дней. Но стали мне сниться удивительные сны. В них я пробирался сквозь заросли невиданных растений, плыл на неизвестных суденышках, боролся бок о бок с незнакомыми людьми, летал по воздуху на чудовищных огромных птицах… Остров волшебника аль-Михрджана подсказывал мне, что я ошибаюсь и жизнь, полная чудес, только начинается.

Прошел год. Как-то по дороге домой встретил я своего друга Джафара, который рассказал мне о новом чуде: теперь над нашим островом частенько кружат крылатые кони, обороняя его от врагов и показывая потерявшим дорогу в океане путь к обитаемой земле. Джафар уже знал историю появления Касима и Лейлы на острове. И потому появление в небе крылатых коней смог истолковать мудро и правильно.

С радостной вестью мы отправились к царю. Ведь такое необыкновенное событие, как появление хранителей острова в небе не могло не порадовать нашего владыку.

Царь принял нас радушно. Но наша весть, как показалось мне, его не удивила. Он лишь сдержанно усмехнулся в усы. И опять я вспомнил, что царь был волшебником. «Быть может, – подумал я, – сам он когда-то уже предвидел появление крылатой охраны. Ведь не только ради золота стали разводить волшебных коней».

– Да, – голос царя прозвучал ответом на мой незаданный вопрос, – мы давно уже ждали подобных известий. Крылатые кони стали нашими защитниками. Но тебе, Синдбад, рано радоваться – мы ждем появления в наших водах страшных чудовищ… Был нам сон, который рассказал, что они могут уничтожить все живое не только в море, но и на берегу нашего прекрасного острова. Мы решили поручить тебе набрать учеников и обучить их всем премудростям твоего ремесла. А сами мы собираемся учить их магии, которая поможет оборонить наш дом от разорения и бед.

– Я согласен, о царь. Твои повеления всегда мудры…

Он усмехнулся:

– Просто мы давно живем на этом свете… Знай же, Синдбад, ты должен выучить воинов-стражей быстро, ибо нам ведомо, что не пройдет и двух лун, как ты и твоя прекрасная жена покинете нас.

– Но как… – Голос мой пресекся, в голове закружились и надежды, и опасения.

– Сие еще не открылось нам. Знаем лишь, что это произойдет, и в указанный срок. А потому расскажи все жене и помни о защитниках…

Я отправился домой и поведал жене о пророчестве царя аль-Михрджана. Ее радости не было границ. Ведь она, как и я, мечтала вернуться в Багдад. Нет, не потому, что здесь нам было плохо…

Почему изгнанники мечтают о возвращении на родину? Потому что это их дом, их родной воздух. Там их ждут близкие или просто люди, такие же, как они сами…

Лейла не раз говорила мне, что теперь у нее словно две родины. Одна – наш остров, который дал ей семью и любовь. А второй оставался Багдад – обитель мира.

Теперь забот у меня стало много больше. Я по-прежнему был начальником охраны порта. Но теперь рядом со мной всегда были мои ученики – одиннадцать достойных уважения юношей, которым я должен был передать все знания, которые у меня накопились за мои, пусть и недолгие, но насыщенные событиями годы.

Ученики радовали меня своим умом и прилежанием. Сам же царь аль-Михрджан учил их таинственному мастерству защитной магии, куда мне, понятно, ход был закрыт.

Дни следовали за днями, часы за часами, но в жизни моей пока ничего не менялось. Уже истекали две луны, о которых говорил царь, но не происходило ровным счетом ничего…

Дни мои принадлежали труду, а вечера и ночи – прекраснейшей Лейле. Ей я открыл, что должно истечь две луны, и ее снедало нетерпение. Хотя, как все женщины, она лучше умела скрывать свои чувства. Но трудно скрыть даже самое потаенное от истинно родной души, ведь я чувствовал ее, как себя самого.

Но этот день все же настал. С самого утра все шло не как обычно. На безоблачном ранее небе носились тучи, грозившие разразиться дождем. Птицы не пели, в природе все как будто замерло.

– Проснись, Синдбад, свет очей моих, – так разбудила меня Лейла. – Я чувствую, сегодня что-то произойдет. К добру ли, к худу ли, но наша жизнь сегодня изменится. Знай же, о мой муж и повелитель, ты всегда будешь самой большой радостью моей жизни!

Ее поцелуй был долгим и горячим, а на губах я почувствовал соль ее слез.

– Что ты, прекраснейшая! Не плачь, ничего не бойся. Боги не дадут нам расстаться. Что бы сегодня ни произошло, ты всегда будешь рядом со мной. Это так же неизбежно, как восход солнца утром и заход вечером.

Говорил я уверенно, но и у меня на душе поднялась буря. День обещал быть необычным. Но в словах моих не было лжи – Лейла стала частью меня самого, и даже сам Аллах теперь не мог разлучить нас.

Как всегда, я отправился в порт. Мои ученики, как и в любой другой день, были рядом со мной, и началась наша ежедневная и вместе с тем необычная работа.

В гавани показался корабль. Его очертания были мне смутно знакомы, но откуда, понять не мог. Я уговаривал себя не думать о нем, не пытаться вспомнить. За год перед моим взором прошли купеческие корабли всех стран подлунного мира и даже корабли стран, что прячутся от взора Аллаха, – стран магических.

Спустили сходни. На берег сошли люди. Теперь уже и их облик показался мне знакомым… И вдруг я вспомнил, где видел обводы этого корабля и плутоватые глаза его капитана. Ведь это же он кричал нам тогда: «Спасайтесь, правоверные!»

Значит, он не погиб в водовороте! Значит, выжили и другие мои товарищи, что успели взбежать на палубу!

Отбросив всякое достоинство, задрав повыше полы халата, я бросился со всех ног к кораблю. Сердце от волнения готово было вырваться из груди.

Не успел я добежать, как раздался крик:

– Синдбад! Синдбад, пройдоха! Ты жив!

Навстречу мне бежал бородач. Он крепко обнял меня и начал трепать по плечу. Я узнал своего друга детства.

– Фарух!

– Узнал, бродяга! Теперь я – уважаемый Фарух, владелец и этого корабля, и многих товаров, что привез он.

– Как ты попал сюда? Найдешь ли дорогу обратно? – перебил я его.

– Найду ли? Да что с тобой? Наш капитан найдет дорогу потому, что он привел нас сюда. Мы же шли за предсказанием и ловили легенду.

– Ты о чем?

– Знай же, дружище, сбылось предсказание Хасана Басрийского – мудреца, почитаемого, как царя. Он предсказал, что в один день появится у берега потрепанный корабль с командой, более похожей на разбойников, чем на людей достойных. И что этот корабль привезет с собой славу и легенду и что ведомый крылатыми конями корабль вернет на родину самого великого путешественника по имени Мореход. Слава этого странника переживет века и станет легендой, а рассказы о его приключениях будут более ценными, чем иные сокровища, и переживут и его, и всех, кто будет знать его, а также его детей и внуков.

– Удивительное пророчество…

– Удивительное и непонятное. Но нам оно было только на руку. Нас приняли как ближних из близких. Мы починили корабль, распродали товары, что по-прежнему лежали у нас в трюмах, и стали воистину богачами. Ведь никто не подозревал, что когда-то встретим мы тебя и других наших товарищей.

– Так ты теперь богач?

– Да, у меня много кораблей, много домов… Но я разделю с тобой по чести. Все до последнего медяка я тебе верну, да еще с процентами. Фарух некогда был воином, потом стал купцом. И, быть может, станет еще кем-то… Но он был и остался человеком честным.

Я рассмеялся. Огромный камень упал с моей души. Значит, вот так сбылось пророчество царя аль-Михрджана. Вот почему мне надо было подготовить себе смену. Значит, скоро домой… И в этот момент тучи разошлись, яркое солнце радостно осветило все вокруг.

– Идем же, Фарух, в мой дом! Там ты мне расскажешь и то, как сюда попал, и то, какие новости у нас на родине – в обители правоверных, прекрасном Багдаде…

– А-а-а, так ты не забыл нашего детства!

– Ну что ты, я помню все! Идем же!

Мы поспешили в мой дом. А прекрасная Лейла уже вышла нам навстречу. И был Фарух изумлен и домом моим, и таким приемом, и более всего тем, как радостно, открыто и необычно ведут себя женщины на улицах города. Он прошептал мне на ухо: «Клянусь Аллахом, уже к вечеру я стану женатым человеком! Никогда я еще не видел таких красавиц!»

Нас ждало щедрое угощение. Насытившись, Фарух продолжил свой удивительный рассказ.

– Итак, мы распродали товары, починили корабль. Капитан нанял команду, и мы отправились домой. А впереди нас бежала слава корабля из пророчества. И в Багдаде стали нас осаждать любопытные и безумцы. Все жаждали услышать еще раз эту историю и самим рассказать то, что слышали от кого-то… Так в один из дней на порог моего дома ступил Хасиб-странник, о котором рассказывали множество непонятных историй, но который сам историй никогда не рассказывал. Выпив с десяток пиал сладкого чая, он вдруг заговорил. И его повесть была удивительной и длинной. А заканчивая ее, сказал, что нам предстоит долгое странствие вслед за крылатыми конями, которое принесет нам небывалую славу и вернет в Багдад самого знаменитого горожанина. Меня так поразили слова Хасиба-странника, что я сразу начал собираться в новое путешествие. Мы терялись в догадках: что это за крылатые кони, кто этот знаменитый горожанин, но согласились отправиться вместе с капитаном.

Путешествие было странно быстрым. Уже на одиннадцатый день пути увидели мы в небе черную точку, что стремительно приближалась. Замечу (тут голос Фаруха стал тише), мы сначала испугались, что нас выследила легендарная птица Рух, которая больше горы и страшнее преисподней. Точка быстро приближалась. Бойся или не бойся, но с палубы корабля бежать было некуда… Мальчишка, что сидел в бочке на мачте, вдруг закричал: «Конь! Крылатый конь!» В этот момент я понял, что все время нас вела судьба. Конь кружил над нами, словно звал куда-то. И уже наутро мы увидели остров и порт. А в порту я встретил тебя. Похоже, что ты и есть тот самый горожанин из пророчества…

Я засмеялся.

– Что ты, Фарух. Теперь я просто смогу вернуться домой. А со мной, если ты согласишься отправиться прямиком в Багдад, поедет и моя жена, прекрасная Лейла.

Распахнулась дверь, и вбежал мальчишка.

– Синдбад-стражник, тебя и твоего гостя зовет к себе царь аль-Михрджан!

Фарух посмотрел на меня удивленно:

– Почему ты стражник?

– Потому что я служу начальником охраны порта. Эту почетную обязанность мне поручил сам царь острова, великий маг и мудрец, который призывает сейчас нас к себе.

Мы поспешили во дворец.

В обычно пустом зале приемов я увидел всех тех, кто стал за этот год моими добрыми соседями и соратниками. Увидел и царя. Глаза его, обычно скрытые под бровями, в этот раз смотрели прямо:

– Здравствуй, Синдбад-мореход!

От такого обращения я вздрогнул, вспомнив первую часть рассказа Фаруха. Так, значит, вот о каком Мореходе говорило пророчество…

– Здравствуй и ты, Фарух, сын почтенной Мариам. Знаем, что еще до заката ты заберешь с собой нашего брата, Синдбада. Сбылось пророчество, стражник. Ты подготовил охранников порта, теперь мы можем отпустить тебя. Служба твоя закончена, но наши пути еще пересекутся. А пока нам осталось только проститься с тобой и сказать, как мы счастливы тем, что некогда тебя прибило к берегу нашего острова. Помни, мы всегда тебе рады. Здесь был твой дом, здесь ты нашел свою любовь. Сюда тебе еще предстоит вернуться… А пока да хранит тебя Аллах, да раскроет он над тобой длань и продлит твои годы без счета в довольстве и счастье!

Фарух молчал, не в силах пошевелиться. Молчал и я.

Значит, дорога к дому мне открыта. Я могу плыть на родину, но теперь у меня есть место, куда можно вернуться и где осталась частица меня самого.

Тем же вечером мы с женой собрались и ступили на корабль. Фарух, как и обещал, до медяка рассчитался со мной. Теперь я был богат по меркам любого купца.

И последнее, что я сделал перед тем, как на следующий день корабль отплыл от причала острова Кассиль, я послал дар Джафару-конюху. Это была золотая статуэтка крылатого коня.

Нам сопутствовала удача и помогала судьба. Со мной была моя прекрасная жена, друг Фарух и достаток, которому я обязан отчасти собственным усердием, а отчасти – честностью моего друга Фаруха. Я прошел по улицам родного города в свой квартал. Тот дом, который я некогда продал, стоял нежилым… Мальчишки на улице мне сказали, что его хозяин исчез уже давно, а слуги султана не смогли войти даже в его ворота. Ни пламя, ни топоры, ни воры – ничто не коснулось его.

– Это твой дом, – услышал я откуда-то издалека голос аль-Михрджана, – он будет всегда только твоим. Войди и назови его «Обитель Морехода».

Вот так я попал домой и зажил богато и спокойно. А рядом со мной теперь была моя жена, которая подарила мне счастье любви[7].

Шахразада замолчала. Молчал и Шахрияр. Он чувствовал, что всего миг назад вернулся в свою курительную комнату.

Принц видел перед собой привычные стены и ковры, древний трон более не пугал его резным узором. Но самое удивительное, что только сейчас ощутил Шахрияр, – это то, что необыкновенный, долгожданный мир царил в его душе. Она не клокотала ненавистью к женщине, лежащей рядом с ним, воспоминания о страсти не вызывали у него отвращения, и он не был противен самому себе, как это бывало прежде не одну сотню раз. И главное, что там, где царствовали прежде одни лишь холодные далекие звезды, светило солнце. Утро пришло в мир, но рассвет сегодня не заставил его, принца, призывать палачей…

– Какая удивительная история, – наконец нарушил молчание Шахрияр.

Шахразада, всего мгновение назад приготовившаяся к самому худшему, расслабленно улыбнулась.

– Я рада, мой повелитель, что смогла порадовать тебя. Но, поверь, эта история не столь необыкновенна, как рассказ о храбром Куакуцине, готовом отдать свою жизнь ради мира, который любил всем сердцем.

Шахрияр посмотрел на Шахразаду, и в его глазах девушка увидела вновь разгоревшийся огонь.

– А ты расскажешь мне об этом?

– Если ты пожелаешь, мой принц…


– Тогда повелеваю: поведай мне об этом замечательном бойце и о том, что с ним случилось.

Шахразада опустила глаза.

– Прости меня, повелитель, но я прошу у тебя позволения немного отдохнуть, привести себя в должный вид, дабы предстать перед тобой, как подобает смиренной рассказчице и твоей гостье.

Шахрияр и сам уже чувствовал, что более всего на свете хочет просто уснуть. И спать до самого вечера…

«Аллах великий, неужели ты пощадил меня? Неужели мне вновь даровано счастье просто спать и просыпаться не от ненависти или неутоленного желания?»

Но ответа на этот вопрос пока не было. И тогда Шахрияр решил вновь испытать судьбу – быть может, едва появившаяся надежда превратится в уверенность.

– Да будет так, Шахразада, дочь визиря. Повелеваю тебе вернуться в эти покои сегодня вечером и поведать мне историю об удивительном храбреце и о том, что случилось с ним.


Свиток двадцатый


Шахразада проснулась вскоре после полудня. Она устала куда больше от причитаний матери и бессильных слез отца, чем от поединка с проклятием. И потому, как бы ни была взволнована ее душа, спала она, подобно камню, без сновидений. Матушка дважды заходила в комнату к дочери и наклонялась к самим устам – все прислушивалась, дышит ли Шахразада.

Быть может, она спала бы и дальше, но все усиливающийся шум почти у самой двери ее комнаты не позволил ей дольше нежиться в постели.

– Аллах всесильный, что же я лежу?! Вскоре начнется урок у моей доброй Герсими, а я забыла обо всем на свете.

Шахразада вскочила и начала поспешно собираться. Уютный хиджаб, гребень из слоновой кости…

И в этот миг дверь распахнулась.

– Шахразада, сестричка!

Они обнялись.

– Подружка! – На глаза Шахразады навернулись слезы. О, она прекрасно знала, насколько помогла ей ее ученица!

– Как я счастлива, сестренка! – Герсими тоже едва не плакала. – Расскажи, расскажи мне все.

– Но разве ты не была все время со мной рядом? – недоуменно спросила Шахразада. – Я же чувствовала твое присутствие, слышала твой голос…

– Конечно, милая, сначала я старалась быть прямо у тебя за спиной. Но когда поняла, что…

Шахразада вопросительно посмотрела на подругу.

– Что «что»?

Герсими покраснела. Увы, какой бы усердной ученицей она ни была, сколь долго ни жила бы в Кордове, но все же ее взгляды на отношения мужчины и женщины, на дозволенное и постыдное порой весьма заметно отличались от взглядов Шахразады.

Дочь визиря принялась расчесывать густые волосы. Почему-то покрасневшая Герсими и неторопливые движения гребня вновь мысленно вернули ее в покои принца Шахрияра. Вновь она услышала аромат кальяна, вновь почувствовала, каким на самом деле уютным может быть трон, пусть даже трон давным-давно умершего правителя. Вспомнила она и то ни с чем не сравнимое ощущение женской силы, какое этой ночью впервые пришло к ней…

Тем временем Герсими придумала, как выпутаться из неудобной, по ее мнению, ситуации.

– И вот когда я поняла, что ты околдовала принца Шахрияра, сразу поспешила удалиться.

– Хитрюга, – нежно улыбнулась подруге Шахразада. – Жаль, что ты «поспешила удалиться». Мне так нужен был твой совет…

– Но зачем? Ведь ты победила! Ты живой вернулась утром под отчий кров! Тебя сопровождал, говорят, целый отряд мамлюков, которые охраняли даже следы от твоих башмачков…

– Каких башмачков, дурочка? – Шахразада усмехнулась. – Меня доставили домой в паланкине, как уважаемую пожилую матрону.

Глаза Герсими широко раскрылись.

– Это же несомненная честь! Внимание принца, оказывается, простирается куда дальше, чем его курительная комната или палуба на «Рубаке»…

– Но почему же ты об этом ничего не знала, сестренка?

– Ох, Шахразада, с самого раннего утра я знала так много, как только могут рассказать все сплетники и сплетницы на дворцовой кухне, а еще метельщики, водоносы, оставшиеся не у дел палачи и даже стражники, сменившиеся сегодня утром.

– Увы, подружка, я бы не говорила так уверенно, что палачи остались не у дел… Ибо сегодня на закате принц велел мне вновь предстать перед ним.

Это был настоящий удар. Кровь отлила от щек Герсими, ее сил едва хватило, чтобы опуститься на кушетку.

– Аллах всесильный и всемилостивый… – прошептала она.

– Да, подружка, сегодня вечером, как и вчера, я вновь должна появиться в курительной комнате, дабы поведать принцу историю о необыкновенном воине по имени Куакуцин.

– Опять… И ты не осмелишься ослушаться? Решишься вновь войти в логово льва?

– Да, сестричка, я не посмею ослушаться, вновь войду в логово. И не потому, что пытаюсь отвести беду от своих уважаемых родителей.

– Но почему же тогда, глупышка? Неужели ты позволила себе пожалеть это чудовище, почтенного принца Шахрияра?

– Нет, сестричка, принц не чудовище. Чудовищно то, что с ним сотворило проклятие. Мне просто жалко его – ведь никто, понимаешь ты, глупая девчонка, никто не ведет себя с ним, как с равным! Женщины боятся его, мужчины заискивают или тоже боятся… Царедворцы лебезят, лекари лгут, и лишь Зло ждет того мига, когда душа принца окажется целиком во власти черной стороны.

– Шахразада, ну что ты такое говоришь?

– Я говорю, что именно это я увидела, едва лишь вошла в покои принца. Шахрияр очень одинок, более, чем любой другой на его месте. Мне стало жаль его, и потому я, конечно же, отправлюсь на закате во дворец. Но мне опять будет нужна твоя помощь, сестричка…

– В чем?

– Ну, во-первых, скажу честно, я бы хотела знать, что увидела ты, пусть и моими глазами. Расскажи, что ты заметила, пока не… не удалилась.

– Не сбежала, хотела ты сказать? – Герсими улыбнулась. – Ну что ж, расскажу, хотя не знаю, порадует тебя мой рассказ или опечалит.

Шахразада кивнула – ей нужно было знать все, что видели другие, еще раз обдумать то, что увидела и почувствовала она сама. А времени оставалось совсем мало.

Меж тем Герсими начала свой рассказ… Вот она вместе с Шахразадой вошла в полутемную комнату, вот услышала первые слова принца… Увидела его жестокую улыбку…

– …Хотя, сестричка, похоже, ты права. Теперь я начинаю понимать, что за этой маской должно что-то скрываться. И непохоже, чтобы хладнокровный убийца. Скорее, так пытается скрыться человек, которому причинили страшную боль, и теперь он хочет отомстить за нее всему свету…

– Что, думаю, тоже не говорит о принце хорошо.

– Ты права: мщение не красит никого, а мстительный правитель – это горе для его народа.

Шахразада поджала губы. Нет, она еще не готова была броситься на защиту любимого, да и не был принц Шахрияр ее любимым. Хотя в его ласках она не чувствовала угрозы, не ощущала мщения, не видела желания унизить.

– Должно быть, сестричка, ты и твой принц увидели друг друга через призму твоей сказки.

– Мой принц?

– Ну конечно твой. Ты возлегла с ним на ложе… Ты пытаешься понять, как оправдать его деяния, как излечить его душу…

– Да-да, ты права. Но продолжай же.

– Так вот. Ты повествовала о событиях необыкновенных: о спасении человека, о зарождении прекраснейшего из чувств, о магии и магах. Вот и околдовала принца. А заодно заколдовала и проклятие. Ведь принц пожелал увидеть тебя на закате именно для того, чтобы услышать новую сказочную историю, погрузиться благодаря тебе в мир новых ощущений, в мир чувств другого человека.

– Что ты сказала? – Глаза Шахразады расширились. Ей показалось, что разгадка в одном шаге, что еще миг – и она ляжет в ее раскрытые ладони.

Герсими повторила, уже на полтона тише:

– Я сказала, что он хочет погрузиться в мир новых ощущений, в мир новых чувств.

– О нет, глупенькая моя мудрая Герсими, ты сказала «в мир чувств другого человека». Понимаешь, в мир его чувств!

Шахразада готова была петь, ибо она нашла ключик, который отопрет темницу принца, освободит его от проклятия.

Герсими смотрела на подругу и молчала. Она просто ждала объяснений, чувствуя, как ликует душа ее наставницы.

– Принц этой ночью воистину увидел перед собой другой мир, понимаешь ты, глупенькая колдунья! Более того, он прожил в этом мире какую-то часть своей жизни, стал другим человеком, пусть и ненадолго.

– Он, – медленно проговорила Герсими, – стал человеком, над которым проклятие не тяготеет…

– Ну конечно! Вот в этом ключ, понимаешь?

Герсими ожидала всего чего угодно, но только не такого.

– И ты, малышка Шахразада, дочь визиря, хочешь превратить жестокого и сурового принца Шахрияра в другого человека?! Превратить одними своими сказками?!

– Да, подружка, ибо чувствую, что, пусть ненадолго, но он окунается в другой мир. Становится другим человеком…

– Но он же вновь возвращается сюда, в эти стены, которые слышали и вой коварной ведьмы, и приказы о казнях!

– Пусть так. Но возвращается тогда, когда Зло уже не имеет той сокрушительной силы.

– А если принцу наскучат твои сказки?

– Тогда он меня казнит, как казнил других.

Что-то в голосе Шахразады насторожило Герсими.

– Сестричка, уж не влюбилась ли ты в это чудовище?

– Нет, – нежная улыбка тронула губы Шахразады. – Я не влюбилась в него, но могу сделать так, чтобы он влюбился в меня. Кажется, могу…

– О Аллах, но для этого тебе, боюсь, потребуется бесконечно много времени и сил.

– А в этом и состоит моя вторая просьба к тебе: сестричка, Герсими-валькирия, подари мне часть твоей силы, сделай меня неустрашимой, как самого отчаянного берсерка!

Почтенная ученица широко улыбнулась мудрой своей наставнице.

– Я подарю тебе все силы, какими может обладать самый отчаянный воин, самый закаленный боец, не только не знающий страха, но даже презирающий его. Если это поможет, я отдам тебе свою жизнь…

– О нет, добрая моя подружка, мне не нужна твоя жизнь, ибо всякая жизнь драгоценна и неповторима. Мне нужны лишь силы, и, клянусь, я подарю принцу Шахрияру бесконечное число жизней, покажу ему бесконечность ликов любви!

«Доченька, – услышала Герсими голос своей матери. – А ведь твоя наставница и в самом деле придумала, как уничтожить проклятие. Она превратит принца в тысячи других людей, раскроет ему миры тысячи чувств. Подарит ему судьбы тех, над кем не властна глупая болтовня бессильной ведьмы, которую мы восприняли столь серьезно. Хотя, думаю, для этого твоей подруге понадобится не один и не два вечера. Боюсь, даже дюжина дюжин летних ночей ее не спасет…»

Герсими вздохнула – ее матушка была опять занудно права.

– Ну что ж, моя любимая сестричка-воин. Давай собираться. До заката не так много времени, а я еще и не начала готовить тебя.

Герсими захлопотала над платьем подруги. А та вновь погрузилась в размышления, ибо судьба Куакуцина этим вечером могла решить и ее, Шахразады, судьбу.


Свиток двадцать первый


Шаги по полутемному коридору уже не так пугали Шахразаду. Да и курительная комната сегодня показалась ей не такой темной, не такой унылой. Быть может, потому, что путь девушки освещали вчерашние воспоминания, а быть может, потому, что светильники горели ярче.

Нашлось и еще одно отличие от вчерашнего страшного вечера: принц не испугал ее, бесшумно появившись из потайной двери. Более того, Шахрияр уже ждал девушку. И глаза его горели в ожидании новой истории, как горят глаза мальчишки, который знает, что ему сегодня дадут подержать настоящее боевое оружие.

– Приветствую тебя, моя прекрасная гостья! – В голосе принца звучала радость, которую с удовольствием уловила Шахразада.

– Да будет с тобой всегда благодать покровителя всех правоверных, принц Шахрияр!

Но ее строптивый характер не позволил ей склониться перед принцем ниже, чем она проделала это вчера, ибо вчера она шла на казнь, которая, казалось, просто перенесена… Быть может, перенесена на сегодня.

– Каким был твой день, прекрасная моя гостья? – И снова голос принца коснулся самых глубин сердца Шахразады, ибо был полон истинной заботы и, как показалось девушке, еще каких-то, быть может, куда более глубоких чувств.

– Благодарю тебя, повелитель. Я отдохнула и могу предстать перед тобой как должно…

Шахрияр улыбнулся широко и чуть лукаво.

– А мне ты показалась самой прекрасной сегодня утром, на рассвете…

«О нет, коварный принц, тебе меня не обмануть. Я знаю, что буду наказана, едва лишь позволю себе стать неинтересной, привычной, едва лишь стану вести себя подобно другим девушкам».

– Ты был прекрасен, мой повелитель, – с видимой покорностью проговорила Шахразада. – Особенно твой храп…

Шахрияр в голос рассмеялся.

«О да, хитрец, от меня ты не услышишь медоточивых заверений, не услышишь льстивых слов… Я не твои наложницы. Я – Шахразада!»

Тем временем принц опустился на подушки. А Шахразада, как и вчера, вновь устроилась на древнем троне фараонов, подобрав под себя ноги. Вчерашний вечер повторялся, однако сейчас черный лаковый столик украшал огромный поднос с фруктами, а в высоком прозрачном кувшине играл тысячами янтарных искр королевский шербет – драгоценный напиток, над которым, как рассказывали на всё знающем базаре, колдовала обычно целая дюжина поваров.

Принц налил шербет в две чаши и пригубил из одной.

– Итак, моя удивительная гостья, пришло время обещанного рассказа о неустрашимом воине.

Шахразада сделала пару глотков, подумав, что зря над этим шербетом суетилась целая дюжина бездельников, и отставила пиалу.

– Слушай же, принц Шахрияр.

Горы, поросшие густым лесом, утопали в зное. Раскаленный добела огненный шар солнца висел, казалось, над самой пирамидой. Обычно угрожающе длинная зубчатая тень сейчас была столь мала, что не покрывала даже каменную площадку перед ней.

– Полдень, – прошептал жрец, – всего лишь полдень.

Его ученик, тот, кому предстояло сегодня ступить на каменные плиты этой заповедной площадки, промолчал. Он готовился к сражению так, как ни к чему и никогда не готовился. Ибо не только его судьба зависела от исхода этой кровавой игры. От нее зависела и судьба многих, кто жил в округе. Ни одно из соревнований никогда не назначалось просто так, для развлечения глупой публики, охочей до кровавых зрелищ.

Да и мячи, тяжелые мячи из застывшего сока каучуковых деревьев, никогда не отливались просто так, как не открывался без лишней надобности и каменный сундук, в котором они хранились.

Лишь в те дни, когда решалась судьба правителя, города или всего народа, звучал над утренними притихшими горами натужный звон бронзового диска с письменами, призывая зрителей к вымощенной камнем площадке-ристалищу. Ибо по тому, кто победит в сражении, по тому, сколько крови прольется, сколь много игроков останется в живых, будет сделано предсказание.

Никогда еще это предсказание не бывало ошибочным, ибо жрецы, которые составляли его, жили бесконечно долго и столь же бесконечно долго наблюдали, сопоставляли и делали выводы из всего, что происходило вокруг.

Ему, совсем еще молодому бойцу, временами казалось, что своего наставника он знал всегда и за это время тот не изменился ни на йоту. Все так же были сильны его руки, так же бесстрастно лицо; холодные, оценивающие глаза так же, почти не моргая, вглядывались в мир. Иногда, в страшных снах, он, потомок древнего рода императора Тлакаэлеля-Отважное сердце, видел своего наставника самим Крылатым Змеем с такими же неподвижными, немигающими глазами, таким же холодным, невозмутимым лицом и… толстым, толщиной со ствол дерева, телом змеи. Он, молодой Куакуцин, послушник, никогда и никому об этом не говорил, как не пытался признаться в том, что тайком от всех сочиняет стихи. Ведь его с первых дней жизни готовили вовсе не для высокой поэзии. Его растили бойцом; его судьбой должны были стать битвы, пусть и на церемониальной каменной площадке для соревнований в древней игре тлачли[8].

Шахрияр вновь перестал быть самим собой – о, теперь он стал молодым бойцом! Его мускулы налились силой, тренированное тело жаждало схватки, глаза горели азартом. Каменные плиты, о которых повествовала Шахразада, он знал, казалось, всю свою жизнь, как знал и правила древней церемониальной игры. Даже запах… О, запах горного леса, где многие дни проводил он в тренировках, сейчас витал в воздухе курительной комнаты. Да и была ли сейчас эта комната курительной? О нет! Стены ее исчезли, как исчезла и сказительница, оставив Шахрияра-Куакуцина наедине с наставником.

Знал Куакуцин и то, что его судьба, пусть и связанная сейчас, пока он молод и силен, с тяжким резиновым мячом опли, все еще не определена. Да и как может быть определена судьба того, кто рискует собственной жизнью во имя других? Да, иногда игроки, получив тяжкие увечья, становились учеными, иногда, пройдя еще один круг долгого и сурового обучения, – жрецами. Самые уважаемые становились наставниками в школах игры в мяч. И пусть совсем редко, но тем, кто выжил на площадке и не был принесен в жертву, удавалось спокойно дожить до седин в окружении любящей семьи.

Не помышлял пока о столь далеких временах он, Куакуцин, о нет! Он просто радовался тому, как много умеет и как хорошо подготовлен для того, что стало сейчас целью его жизни. И пусть он готовится лишь к простой победе на каменной площадке, но разве этого мало? Разве мало помочь своему наставнику сделать верное предсказание, обещающее его народу спокойный урожайный год без страшных болезней и беспощадной саранчи? Разве этого мало?

А стихи… Что ж, потом, когда седина выбелит его черные волосы, а увечья не позволят ему сражаться, он сможет сполна насладиться сладкозвучием рифмы, нежностью слова и возбуждающим ритмом поэмы… Или поэм…

– Поэм, прекраснейшая?

– О да, мой повелитель. Ибо любому из людей необходима красота. Даже если ты боец и твое предназначение схватка, в твоей душе должна быть гармония.

– Но я думал, – с недоумением сказал Шахрияр, – что поэтам свойственно не замечать окружающего, воспевая лишь то, что существует в их воображении. Казалось мне, что все поэты – болтуны и неженки…

– Ты заблуждался, принц. Ибо поэмы Саади созданы дервишем, а поэмы Фирдоуси – царедворцем и ученым. Лишь тот, кто видит обе стороны медали, может описать все великолепие мира. Как слепой не может рассказать о буйстве красок весеннего цветения, так глухой от рождения не может описать пения птиц в весеннем лесу…

Шахрияр кивнул. Он замолчал, и Шахразада поняла, что может продолжать.

– О чем ты задумался, мальчик? – прервал мечты Куакуцина голос наставника, и его немигающие глаза заглянули, казалось, в самые потаенные глубины души.

Взгляд наставника давно уже не пугал юношу, не заставлял краснеть и лепетать глупости. Куакуцин уже знал, что проще всего отвечать правдиво, не скрывая мыслей. Хотя, как все мальчишки, столь же давно научился не выдавать всей правды.

– Я думал о будущем, наставник. О тех днях, когда увечья уведут меня с площадки для игр в огромный мир. Думал об этом и терялся в догадках, что же я изберу – жизнь жреца или ученого, скромного землепашца или изнеженного землевладельца…

Жрец усмехнулся. Он столь давно был наставником у молодых, что прекрасно знал все их уловки. И столь же давно вынес для себя решение: никогда не показывать, что ты сомневаешься в правоте слов юного собеседника, в их искренности. Любая ложь себя покажет, любая тайная мысль когда-то прозвучит, надо лишь дождаться этого. А дождавшись, запомнить и сделать выводы.

– Ну что ж, мой друг, меня радует, что ты задумываешься о столь отдаленном будущем, радует, что не взвешиваешь свои шансы на победу и даже в мыслях не допускаешь возможность поражения.

– Но как же я могу думать об этом, учитель? Ведь поражение будет означать беду для моего народа! Разве я могу это допустить?

Он, Куакуцин, был искренен. Жрец, похлопав его по плечу, конечно, не сказал, что поражение вовсе не предвещает беду народу, равно как победа – радость. Да, в игре значение имеет буквально все – каждое движение игроков, каждый их крик, даже то, как лягут вечерние тени на церемониальную площадку. Но все это – лишь знаки, буквы языка предсказаний, который открыт немногим. Тем, кто являются истинными властителями страны, что бы там ни думали кацики[9].

– Как бы то ни было, мальчик, сейчас лишь полдень. До сражения есть еще время. А тебе следует хорошо отдохнуть. И приготовиться к тому, что ты выйдешь победителем, как всегда.

Куакуцин молча поклонился и поспешил к себе. Его приютом уже несколько лет была хижина у леса. Такая привилегия была дарована юноше после первого десятка сражений, выигранных им вместе со своей командой. Тогда предсказания стали истинным благословением для города и сбылись полностью. Хищные звери, двуногие и четвероногие, не тревожили обитателей столицы, болезни обошли город стороной. Дожди были обильными, но беды не принесли.

Жрец посмотрел вслед ученику и улыбнулся. О, как бы удивился Куакуцин, заметив обыкновенную мягкую улыбку на суровом лице своего наставника! Мальчика ждал сюрприз. И он, его учитель, радовался этому. Ибо иногда успех в игре можно и подстроить… Хотя разве подстроишь радость мужчины, познавшего любовную страсть, способную сделать его во сто крат сильнее и смелее?

– Увы, прекрасная сказочница. – Голос Шахрияра был печален. Даже если бы Шахразада и не узнала от подруги о проклятии, сейчас бы она догадалась, что у принца есть горькое воспоминание. – Иногда телесная радость делает человека столь уязвимым…

– Прости мне эти слова, повелитель, но счастье, удовольствие всегда делают человека уязвимым. Он словно отбрасывает щит, которым закрывается от глумливой судьбы. И та, конечно, не преминет ударить в самое слабое место.

Шахрияр с недоумением посмотрел на девушку. Откуда она знает об этом? Почему говорит столь спокойно о вещах сложных, давно выстраданных?

Шахразада на миг подняла глаза и ответила на удивленный взгляд принца прямым и честным взглядом.

– Быть может, повелитель, я только выгляжу глупой женщиной…

Шахрияр нетерпеливо дернул плечом. Нет, он не мог совершить второй раз ту же ошибку: пустить в самые глубины души женщину, которая только и думает о том, как бы больнее ударить.

И Шахразада продолжала дозволенные речи.

В хижине было полутемно – единственное окошко, занавешенное плетеной циновкой, давало совсем мало света. Но все же Куакуцин сразу увидел гостя, сидевшего на лавке у стола. Через миг, когда глаза привыкли к полутьме, он понял, что это не гость, а гостья. Девушка напряженно и чуть испуганно смотрела на него.

Никогда раньше он, юный боец, не удостаивался подобной чести – принимать в своем жилище «Ту, что дарует вдохновение». Ибо именно таково было предназначение девушек, украшающих собой ложе бойца перед решающей игрой. Теперь он, Куакуцин, знал, сколь весомы будут предзнаменования на площадке и сколь много они будут значить для всех. В том числе и для этой грациозной молчаливой красавицы.

– Здравствуй, прекрасная греза! Я Куакуцин, боец.

– Здравствуй, Куакуцин-боец. Я Нелли.

– Приветствую тебя, Истина,[10] на моем ложе!

Девушка мягко улыбнулась. Юноша был необыкновенно серьезен, но что-то в глубине глаз говорило о том, что его душа – большее сокровище, чем душа простого бойца. Что ему свойственны и мечтательность, и, быть может, тонкость, более присущие поэту или художнику.

– Я здесь для того…

– Я знаю, зачем ты здесь, красавица. Это честь для меня.

И, не давая Нелли сказать больше ни слова, Куакуцин прижался устами к ее устам в первом, удивительно отрадном для обоих поцелуе.


– И для меня это честь, мой герой…

Тихий голос красавицы и сознание того, что он желанен ей, наполнили торжеством душу юноши, а в чреслах зажгли жажду такой силы, что ему едва удалось сдержать стон.

Нежные прохладные пальцы едва коснулись губ Куакуцина. От этого прикосновения, легкого, как пушинка, он содрогнулся. Необыкновенная сила, что до времени спала, в этот миг ожила и обожгла обоих огнем разгоревшегося желания.

Голос Шахрияра, теперь бархатный, а не презрительный, прервал повествование:

– Как ты это делаешь, несравненная? Почему я вижу перед собой все, о чем ты повествуешь? Почему слышу шорох одежд и вижу улыбку красавицы? Ты колдунья?

– О нет, мой принц. Я всего лишь хочу доставить тебе удовольствие, какого ты ранее никогда не ощущал.

– Что ты знаешь о моих удовольствиях, глупая?

Нет, принц не насмехался, не кривил презрительно губ. Он лишь вновь вернулся мыслями туда, где был наказанным за легковерие принцем Шахрияром. Ей же, Шахразаде, хотелось, чтобы он сейчас превратился в Куакуцина и чтобы его, как и молодого воина, поглотила радость наслаждения.

А потому она чуть прикрыла глаза и продолжила:

Глаза воина были наполнены любовью; она сверкала, словно наибольшая из драгоценностей, какую только мужчина может подарить женщине.

– Не ждал тебя, не ждал женщину… Но, увидев, понял, что лишь этого и жаждал. Я мечтал лишь о тебе, неизвестная моя звезда. Я готов ждать твоего желания ровно столько, сколько потребуется.

– Тебе не придется ничего ждать… Я горю желанием и мечтаю лишь о том, чтобы зажечь в тебе жажду невиданной силы. Жажду, которая не может быть утолена никогда.

И слова уже оказались не нужны. Только его губы на ее губах, его руки на ее теле… Девушка наслаждалась этими прикосновениями, как бы вспоминала и узнавала своего единственного. Действия юноши становились все смелее. Сначала на пол упала шелковая накидка, потом просторное вышитое платье… Нелли, более ни о чем не думая, помогла Куакуцину избавиться от простой рубашки и свободных коротких штанов из оленьей кожи, и глазам девушки предстало тело Куакуцина, столь совершенное, сколь и уязвимое. Несколько мгновений она молча любовалась этим удивительным произведением природы, не в силах коснуться его. Но юноша словно разбудил ее, сняв с волос расшитую бисером ленту. Девушка гордо выпрямилась, представ во всем блеске своей нетронутой красоты. Она словно грелась в обожающем взгляде, которым ее окутывал Куакуцин.

Юноша еще никогда не чувствовал себя таким свободным. Он не стеснялся ни своей наготы, ни откровенных взглядов Нелли. Лишь браслет из черного обсидиана, с которым он не расставался никогда, по-прежнему поблескивал на его левой кисти.

– Ты так прекрасен, любимый…

Но договорить Нелли не смогла – нежные губы юноши прильнули к ее губам. Этот поцелуй яснее любых слов говорил о чувствах Куакуцина. Голова девушки закружилась, и она отдалась во власть наслаждения.

Словно околдованный этими словами, Шахрияр вновь, как вчера, коснулся ступни Шахразады. Она посмотрела на принца. О, его глаза сейчас не были глазами околдованного волшебством! Они горели не хуже, чем глаза юного бойца, в них пылал огонь желания. Но в то же время у Шахрияра хватало сил, чтобы сдерживаться, не превращаясь в дикое животное, подчиняющееся сиюминутному желанию.

Шахразада замолчала. Тогда Шахрияр, легко поднявшись с подушек, выпрямился во весь свой немалый рост и поднял с кресла девушку. Принц был столь силен, что его дыхание не сбилось ни на миг, когда он взял Шахразаду на руки.

– Должно быть, и нам пора последовать примеру этого юного героя, – нежно проговорил Шахрияр.

Девушка не заметила, как открылась потайная дверь, но почувствовала, что покрывала на ложе принца нежны, как пух.

Столь же нежны были и прикосновения царского наследника. Шахразаде показалось вчера, что вспыхнувшая в его теле страсть была вызвана ее рассказом. Теперь же, девушка это чувствовала, ее глаза, голос, ответные прикосновения разожгли в Шахрияре желание сколь сильное, столь и сдержанно-бережное.

Принц вновь узнавал тело девушки. Теперь он не позволял ей говорить, ибо поцелуи, сколь бы прекрасны они ни были, весьма затрудняют связную речь. Руки Шахрияра скользили по телу Шахразады, вызывая в ней прилив необыкновенно ярких чувств.

Должно быть, не только Шахрияр, но и она сама вчера вечером была заколдована историей Синдбада. Теперь же, подобно Куакуцину-бойцу и его пылкой подруге, они дарили себя друг другу, как в первый раз.

Голова Шахрияра кружилась, но это было мало похоже на его прежние встречи с женщинами! Магия ли слов, волшебство ли прикосновений – принца удивляло все. Ибо Шахразада, хоть и была неопытна, однако не скрывала своих желаний, не хотела покоряться, но и не пыталась покорять. Принц ощущал, что они – две половинки одного целого. Так может чувствовать себя опытный пловец в спокойных водах, когда он сам как бы становится частью стихии.

«О нет, мой принц, еще не время мне молчать!» – Шахразада нежно отстранилась, даже едва заметно оттолкнула Шахрияра, и… продолжила сказку.

Нежные касания становились все смелее, поцелуи все настойчивее. Казалось, что юноша пытается в одной этой встрече наверстать все те долгие ночи, что провел вдали от нее.

Куакуцин несмело коснулся ее груди. Нелли подалась навстречу этой ласке и положила обе ладони на плечи юноши. Почувствовав жар ее желания, Куакуцин прижался к ней всем телом. И Нелли пронзило изумительное ощущение: так могли соединиться только две половинки в одно целое! Девушка хотела бы еще насладиться этой неземной гармонией, но в ее героя словно вселился демон. Он гладил и целовал ее так неистово, что Нелли испугалась такого напора.

Куакуцин стал другим – слишком возбужденным и порывистым, и все же ее тело с готовностью отвечало ему. Когда он принялся теребить губами ее сосок, сладчайшее наслаждение обожгло красавицу… Кровь пульсировала в такт его касаниям.

– Да! Да! – выдохнула она, погружаясь в океан бурлящих ощущений. Жаркая волна обожгла низ живота. И, словно почувствовав это, губы юноши стали опускаться по телу все ниже. Нелли после каждого его прикосновения окатывала жаркая волна. Лоно ее наполнилось соками, и она мечтала о том миге, когда их тела наконец сольются воедино. Словно подслушав ее заветное желание, Куакуцин прошептал:

– Не торопись, прекраснейшая! Я так давно ждал тебя…

Его язык нежно и умело ласкал ее бедра. Нелли откинулась на ложе и наслаждалась его ласками, теперь уже настоящими, свободными, пылкими. Губы юноши приникли к ее средоточию желаний, и Нелли вскрикнула от жгучего наслаждения. Но какое-то странное веселье всколыхнулось в ней. Она выпрямилась на ложе и начала играть с изумительной игрушкой, которую ей даровал, пусть лишь на краткий миг, этот страстный герой. Она нежно поцеловала прекрасный в своем возбуждении жезл страсти, затем прошлась языком от его корня вверх. Куакуцин изогнулся и охнул от наслаждения.

«О нет, мой герой! Тебе придется потерпеть! Сейчас моя очередь наслаждаться!»

Прикосновения Нелли становились смелее. Она никогда еще не испытывала такого удовольствия, даруя наслаждение другому. И наконец настал миг, когда терпеть эту сладкую муку больше не хватало сил.

Юноша упал на ложе, увлекая девушку за собой. Он начал неистово целовать ее тело, открывшееся ему в ответном порыве не менее пылкого желания. Это ощущение, свободное и головокружительное, наполняло каждое прикосновение новым, глубоким смыслом. Так соединяются не неистовые любовники, но люди, глубоко любящие друг друга.

Волна наслаждения вновь накрыла Нелли, она закричала от страсти. Она ждала мига соединения и наконец ощутила тело любимого на себе.

– Ты меня любишь?

– Я безумно люблю тебя, – ответил Куакуцин. – Я любил тебя уже тогда, когда еще не знал тебя. Люблю сейчас, знаю, что ты создана лишь для меня.

Нелли смотрела на него, пораженная красотой, которую любовь придала его чертам. Глаза юноши сияли, скулы смягчились, на губах играла улыбка, и он будто светился изнутри. Даже соприкосновение их тел стало другим.

– Я люблю тебя, мой герой. Возьми же меня! Я должна чувствовать тебя так же, как ты должен почувствовать меня!

Он улыбнулся и быстро поцеловал ее в губы.

– Конечно, любовь моя. Сейчас все наяву, и наша жизнь едва началась и продлится столь долго, сколь мы сами этого захотим.

Нелли почувствовала, как осторожно вошел в нее и начал двигаться Куакуцин. Он входил медленно, слегка продвигаясь вперед, затем снова уходил назад, но оставался в ней его жар. С каждым толчком он пробирался вперед, и это дарило ей удивительное, ни с чем не сравнимое ощущение. Он заполнял ее всю и открывал даже для нее самой.

– Ты такой сильный, – задыхаясь от страсти, прошептала Нелли.

– Только когда я с тобой, – ответил Куакуцин. – Я не знал, что любовь может сделать меня таким. Ты даришь мне настоящую жизнь.

С каждым движением юноши Нелли чувствовала, как расширяется ее сердце, выпуская любовь, которая наконец потекла свободным потоком, омывая ее и Куакуцина. Этот чистый родник закрутил их обоих в водовороте чувств, сняв на какое-то время мысли о будущем. Они были вместе и любили друг друга.

Куакуцин погружался в нее все глубже, но девушка видела, что он сдерживает себя: его руки дрожали, дыхание вырывалось размеренными толчками.

Нелли молчала. У нее не было слов, она задыхалась от нахлынувших чувств. В эту минуту ей хотелось только одного: чтобы между ними не было никаких преград, никаких ограничений. Обхватив его ногами, она резко выгнула спину. Одно быстрое движение – и они сомкнулись воедино.

Два сладострастных стона слились в прекраснейшую музыку наслаждения. Это был голос самого восторга, голос любви и счастья.


Свиток двадцать второй


«Она моя. Прекраснейшая из женщин, что когда-либо рождались в этом мире, дарована мне». – Куакуцин любовался чертами прикорнувшей Нелли. Истома, что овладела его телом, не коснулась разума. Лучи заходящего солнца осветили неширокое ложе. Черные волосы девушки рассыпались роскошными волнами, грудь легко вздымалась, а улыбка была так нежна, что сердце юноши сжалось от счастья.

– Ты все-таки колдунья, прекраснейшая из женщин! – Глаза Шахрияра смеялись, а руки неистовствовали на теле Шахразады.

О, как сейчас дочь визиря понимала чувства той, что некогда жила в другой стране, а сейчас воскресла благодаря ее сказке! Ибо неземные ощущения сотрясали тело девушки; ей казалось, что своему возлюбленному она может позволить все…

И вот принц протяжно застонал, не в силах более сдерживаться. Мгновением позже ответный порыв накрыл и Шахразаду. Их стоны слились в удивительной гармонии ощущений.

Мир, что ожил рядом с ними, мир Куакуцина и Нелли, жил собственной жизнью. И здесь, и там высшее наслаждение уступало место напору судьбы, и Шахрияру оставалось только следить за бурным потоком времени.

Тяжелый звон прокатился над домами и утонул в зелени гор. Нелли открыла глаза.

– Мне пора, мой герой. Запомни сегодняшний день! Если боги будут милостивы к нам, мы встретимся и вспомним все, что подарили нам они.

– Прощай, моя мечта.

– Нет, Куакуцин, не прощайся. Повтори за мной так: «До встречи!»

И юноша покорно проговорил:

– До встречи, юная краса!

Вновь над полем прокатился протяжный звон бронзового диска – до решающей схватки оставались считанные минуты.

Нелли уже исчезла, развеялся даже едва слышный аромат ее благовоний. Но Куакуцин все еще медлил. Эти несколько мгновений он мог посвятить своим мечтам, тому, что не под силу отобрать ни наставнику, ни любому другому человеку. Тому, что может отобрать лишь смерть.

– Когда я перестану быть бойцом, – пробормотал он, – ты, моя прекрасная Нелли, станешь моей женой. Мы будем растить детей, учить их и радоваться каждой их шалости. А в тот день, когда родится наш первый внук, я решусь прочесть тебе поэму, которую напишу в твою честь.

Несколько мгновений Куакуцин пребывал там, в далеком будущем. Он любовался новорожденным внуком, декламировал своей прекрасной, ни на день не постаревшей жене стихи, которые посвятил ей, и солнце осеняло их долгое, незамутненное счастье.

В третий раз запела бронза. Низкий и долгий звук вернул юношу в хижину, заставил его вновь стать тем, кем он был – бойцом, собирающим все силы для решающей игры-схватки.

Появившийся вскоре наставник застал Куакуцина сосредоточенно затягивающим сыромятные ремни вокруг предплечий. Некогда удар мяча сломал юноше кость, и теперь ему приходилось быть вдвойне осторожным.

Юноша ощущал, как постепенно его душу наполняет волнение. О нет, то было не волнение, которое охватывает при виде совершенного женского тела или удивительной красоты природы. То было волнение бойца: кровь быстрее текла по жилам, тело готово было мгновенно реагировать на команду разума. Куакуцин уже чувствовал в руках упругую тяжесть мяча и слышал гудение голосов зрителей и жрецов, окруживших площадку.

– Пора, мой друг, – проговорил наставник.

– Я готов, учитель.

Вечерело. Куакуцин шагал по дорожке к ристалищу, но уже не видел ничего вокруг: он ждал, более того, он уже жаждал того мига, когда его ступни коснутся нагретых за день каменных плит, а кожа ощутит тепло, источаемое стенами вокруг площадки.

Наконец перед его глазами предстало ристалище: освещенные сотнями факелов древние каменные кольца казались зловещими. Плиты площадки сверкали всеми оттенками серого цвета. Камни, отполированные тысячами ног, помнили смерть и возвышение каждого из бойцов.

Гул – тот гул, который слышался юноше, – и в самом деле звучал вокруг: то пели зрители, приветствуя бойцов.

Все, кто в этот вечерний час пришел к церемониальной площадке, стояли за вторым кругом безопасности. В первый допускались лишь жрецы, наблюдавшие за игрой-схваткой. Ибо поведение тяжелого каучукового мяча мало предсказуемо, только жрецы были выучены уклоняться от самых удивительных его полетов. Попадание же мяча в кого-то из зрителей грозило тому смертельными увечьями и было столь страшным предзнаменованием, что он, Куакуцин, не решался даже представить себе его значение.

Шествуя по живому коридору, Куакуцин видел в глазах зрителей и предвкушение схватки, и жажду крови, и ожидание победы. За спиной юноши раздавались все новые и новые шаги – то присоединялись к нему члены его команды, бойцы, выигравшие уже не одно сражение.

– Сегодня вашими соперниками, мальчик, будут не пленные… Не рабы и не враги. Мы ожидаем бедствия куда более страшного, чем саранча или недород. Мы ожидаем войны, которая истребит и весь наш народ, и соседние народы. Увы, это записано не на облаках, а в камне. И теперь мы хотим лишь знать, когда столь страшное бедствие обрушится на наши земли. А потому твоими соперниками будут юноши-бойцы из долины Анауак, столь же сведущие в правилах игры, как и ты, и столь же желающие победить, как желаешь этого ты.

– Бедствие, учитель? Почему же ты не сказал мне об этом раньше? Быть может, я бы смог куда лучше подготовиться к схватке. Возможно, я бы не тратил время и силы на любовное сражение…

– Чему суждено случиться, мальчик, то случится. И никакая дополнительная подготовка не поможет бойцу. Более того, она не изменит предначертанного. Ты знаешь, что судьба и твоя, и каждого из нас не только в твоих руках, но и в руках твоих соперников. А потому сражайся отчаянно, но разумно.

– Но почему так ликуют зрители? Разве они не знают?

– Нет, мальчик, не знают. Лишь несколько десятков человек осведомлены о том, что на самом деле решается сегодня на поле. Но они молчат. Все остальные радуются зрелищу. Думаю, наши земляки предвкушают твою победу, мальчик. Ведь никогда еще ты не проигрывал схватку.

– Но никогда еще я не сражался с самой судьбой, – проговорил Куакуцин едва слышно.

Учитель лишь кивнул и отошел. В ближний круг безопасности войти не мог никто – только игроки и лекари знали этот узкий каменный коридор без крыши.

Блеснула у горизонта первая звезда – над Теночтитланом всходила Птица. Вновь зазвенела бронза. Сражение началось.

Теплые камни, казалось, сами подталкивали игроков под пятки. Он, Куакуцин, почти сразу завладел мячом и теперь бежал к кольцу соперников, уворачиваясь от преследователей. О, те не скупились на подножки и удары! К счастью, члены команды, как могли, защищали его. Вот уже пять шагов отделяет его от прыжка, вот три… Вот…

И в этот момент он почувствовал страшную боль, пронзившую все его тело. Огонь, заглушающий разум, поднимался все выше, не давая вдохнуть полной грудью. То был первый из неприятных сюрпризов, приготовленных соперниками. Их руки, как и руки самого Куакуцина, были обвиты сыромятными ремнями. Но ремни эти были унизаны длинными бронзовыми шипами. Удар соперника пришелся по животу юноши.

Но ничто, казалось, не могло его остановить, даже скверные, пусть и дозволенные правилами удары и зуботычины. Куакуцин знал, что тому, кто нанес удар, несдобровать: ответные удары последуют незамедлительно и будут в сто раз жестче и болезненнее шипов и колючек. Ему же нужно лишь преодолеть огненную лаву боли, что затопила его, взвиться в воздух и забросить тяжелый мяч в кольцо.

Тело повиновалось само – и уже через миг, в этот раз бесконечно короткий, Куакуцин увидел каменное кольцо перед самым своим лицом. Мох покрывал верхнюю его поверхность, паутина затянула просвет. Но мяч, тяжелый, черный, не отражающий света звезд и факелов, безжалостно прорвал ловчую сеть паука.

Зрители взревели. Но лица жрецов, наблюдавших за сражением, остались безучастными. Они словно читали книгу, ожидая появления каждого следующего знака, чтобы проникнуть в суть грядущих перемен.

Мячом завладели соперники. Теперь они стремились к кольцу команды Куакуцина. И он не мог сейчас им воспрепятствовать. Конечно, можно было бы ударом головы или ноги попытаться остановить того, кто нес мяч. Но вряд ли такая попытка увенчалась бы успехом. Гораздо разумнее дать им добраться до кольца, но не позволить совершить бросок.

Бег без мяча оказался удивительно быстр и легок. Сколько раз замечал это Куакуцин в дни прежних игр-сражений, столько раз поражался этому, пусть и вполне объяснимому факту. И соперники, и члены его команды остались позади. Зрители улюлюкали, решив, что Куакуцин пытается сбежать с поля, чтобы спасти свою жизнь.

Сейчас юноша не замечал саднящей боли, не чувствовал, как капли крови прокладывают себе путь вниз. Почему-то сейчас ему вспомнились глаза Нелли, ее нежный и горящий взгляд.

«Она будет моей женой. Мне надо лишь сделать так, чтобы бедствие, которого ожидают жрецы, пришло на нашу землю еще очень нескоро…» О, сколько же может передумать человек в один короткий миг!

И вновь Куакуцин взвился в воздух. Его лицо вновь оказалось напротив кольца, на этот раз собственного, а ладони сложились щитом, готовые оттолкнуть мяч. Удар ожег кожу рук, отдался в каждой кости, и Куакуцин услышал хруст. Но мяч летел обратно – он, не коснувшись каменной плиты под кольцом, летел в лицо соперника, уже ликовавшего, что ему все удалось…

Что было дальше, осталось Куакуцину неведомым: без сознания его уносили с поля лекари. Руки юноши были сломаны в локтях, кожа на ладонях висела клочьями, содранная ударом чудовищной силы.

– Ну вот, мальчик, – прошептал жрец, – твоя судьба и определилась. Сюда, на ристалище, тебе нет возврата. Но ты смог защитить свою страну еще на долгие сотни лет. До того дня, когда Птица, совершив полный оборот, вновь поднимется над горизонтом.[11]


Свиток двадцать третий


– Аллах великий! Как странно – спасаться от войны или наводнения, играя в мяч.

Шахрияр не мог представить себе, как противники удовлетворились результатом этой игры. А как же кипение в крови, поистине волшебное презрение к боли, ощущение, что ты в силах перевернуть мир?

– Быть может, мой принц, это и странно, но не более, чем любые схватки и поединки. Для женщины игры мужчин в солдатиков всегда не только странны, но и дики.

Шахрияр усмехнулся словам этой удивительной девушки. Ибо она дарила всю себя без остатка, но при этом не покорялась, будь то соединение тел или поединок разумов. Она была спокойна и смела, и этим отличалась от всех, кто побывал в ненасытных объятиях принца до вчерашнего дня.

О, как же умеют заблуждаться мужчины! Отрадно лишь то, что им не дано об этом знать. Ведь Шахразада, такая внешне смелая и здравомыслящая, внутри дрожала, как листок на свирепом ветру. Ей показалось отчего-то, что ее болтовня уже прискучила принцу и теперь ее от плахи отделяют считанные мгновения.

Ей виделись залитые кровью доски помоста, свирепая ухмылка палача и его тяжелый меч. А потому в отчаянии перечила принцу. (Герсими вспомнила бы поговорку одного из полуночных народов: «Чему быть – того не миновать». Однако Герсими была далеко и мысленно, и телесно.)

– Дики?

– О да! Женщина так тяжко дает человеку жизнь, а мужчина может отобрать ее так легко… А потому сражения на церемониальном поле, о котором я поведала тебе, в глазах любой женщины выглядят куда мудрее.

– Ты странная девушка, Шахразада. – Принц приподнялся на локте и внимательно посмотрел в лицо возлюбленной.

Впервые Шахрияр назвал ее по имени. Но никакой радости не ощутила дочь визиря, совсем наоборот, это показалось ей началом смертного приговора. Принц же продолжил:

– Ты смела и мудра, пылка и нежна. Но таишь в себе все это. Должно быть, сдерживаться так непросто…

– Да, повелитель, сдержанность штука непростая. Однако человек, который умеет управлять своими чувствами, сдерживать свои желания и даже отказываться от мечты во имя высоких целей, всегда бывает вознагражден. Как случилось это с властителем далекой страны на восходе, который отказался от мечты, лелеемой десятками поколений…

Шахрияр порывисто сел.

– И ты можешь мне поведать об этом?

– Да, мой повелитель, могу. Однако прошу позволения рассказать об этом на закате солнца, когда твои дневные дела будут завершены и ты сможешь прикоснуться разумом к подлинной мудрости.

Шахрияр улыбнулся. Шахразада готова была поклясться, что такую улыбку на устах наследника она видит впервые. И только сейчас девушка заметила, что лицо принца освещает солнце, и при этом солнце не восходящее, а стоящее высоко над горизонтом. Новый день давно уже вступил в свои права.

– Отдыхай, моя мудрость, отдыхай, светоч знаний, – голос его был куда теплее, чем на закате. – Я жду твоего появления вечером, в тот час, когда неутомимое светило бросит последний взгляд на минареты нашего великого города.

– Слушаюсь и повинуюсь, мой принц! – Шахразада едва заметно наклонила голову.

Что ж, еще одно сражение с проклятием она выиграла. Еще один день впереди. И надо придумать, как превратить этот день из последнего в предпоследний. Или, быть может, просто в солнечный день, в один из солнечных дней ее жизни.

Короткое путешествие в паланкине опять закончилось у дверей дома. К великому счастью, дома ее встретила не скорбь, а возродившаяся надежда. И девушка поняла, что действительно сможет отдохнуть и набраться сил перед новой схваткой.

Шахразада уже спала, когда посыльный доставил Герсими ее короткую записку: «Сестренка, ты оказалась права. Но твоей глупой наставнице еще раз нужен твой совет. Жду тебя за час до заката».

Конечно, Герсими выполнила просьбу своей наставницы. И неудивительно, ибо ее сжигало любопытство. Более всего ей хотелось расспросить «сестренку», каков на самом деле Шахрияр и так ли он страшен, как гласит молва. Однако она понимала, что не стоит задавать прямых вопросов, лучше просто дождаться рассказа самой Шахразады.

– Да хранит тебя во веки веков Аллах всесильный, моя мудрая наставница! – с улыбкой проговорила Герсими, едва Шахразада показалась на пороге.

– И да накроет он тебя, моя усердная ученица, своей дланью! – с улыбкой ответила Шахразада на учтивые речи. – Благодарю, что ты пришла на мой зов…

– Шахразада, сестренка! Ну как же я могла не прийти? Я беспокоюсь за тебя, боюсь услышать крики глашатаев на улице…

Шахразада кивнула. Она хотела рассказать о том, как едва не сделала шаг в пропасть, но промолчала об этом. Сейчас следовало поговорить о вещах более серьезных, чем ее глупые чувства.

– Скажи мне, Герсими, права ли я, утверждая, что проклятие, грозящее смертью всем наложницам Шахрияра…

– И тебе, моя добрая подружка, – прервала ее Герсими.

– …и мне тоже. Права ли я, говоря, что проклятие коснется лишь принца, того Шахрияра, каким его знала… знало то порождение Зла?

– Ты права, сестренка. Это так. Но в каждом человеке навсегда остается тень его прошлого, и потому одного только превращения принца в другого человека мало. Для того, чтобы проклятие навсегда потеряло силу, Шахрияру следует произнести, что он желает видеть тебя…

– Меня?

– …Ну, или другую женщину во всякий миг дня и ночи, вечера и утра, что она ему желанна всегда.

Шахразада молча смотрела в окно. Она пусть и не была дочерью богини, но чувствовала почти то же самое: нужно дождаться таких слов.

«Или вынудить… Хотя это недостойно». – Почему-то эти слова Шахразада не решилась произнести вслух. Однако Герсими не была бы самой собой, если бы не услышала их.

– Недостойно, сестренка? – От возмущения всегда бледная девушка залилась густым румянцем. – Недостойно, говоришь ты? Но разве можно бороться со Злом лишь достойными, благородными методами?

– Благородство в чести всегда, – невпопад ответила Шахразада.

– О да, в чести у честных. Но для того, чьи деяния черны, как ночь, для того, кому неведомы запреты, смешно благородство. И выглядит оно не уделом достойных, а слабостью робких. А потому, сестричка, прошу тебя, не борись со Злом так, словно оно играет с тобой в шахматы.

– Но ведь оно и впрямь играет в шахматы, передвигая по жизни фигурки так, как ему кажется разумным.

– Ну, о разуме Зла мы с тобой судить не будем. Лучше давай подумаем, как сделать так, чтобы принц сам произнес заветные слова.

И тут Шахразада рассказала подруге о своих ощущениях. О нет, не о том, каким любовником оказался принц, а о том, как она, Шахразада, ощутила его интерес к себе, а не к своему рассказу.

– Знаешь, сестричка, – закончила девушка, – был миг, когда я увидела перед собой совсем другого человека – не наследника, не жертву собственной глупости, не будущего властелина, а просто молодого сильного мужчину, совсем незнакомого, но необыкновенно привлекательного.

– Как хорошо, сестричка! Теперь осталась самая малость – сделать так, чтобы именно он остался с тобой, а все прочие, о ком ты вспомнила сейчас, ушли в прошлое, покинув душу и разум принца.

– Действительно, – не очень весело усмехнулась Шахразада. – Самая малость…

– Аллах великий! Ну когда наконец ты поймешь, глупая курица, что человек сам управляет своей судьбой! Тебе лучше, чем многим другим, известно, что задача эта велика, но ты же единственная понимаешь, что, только решив ее, останешься жива! Так не рискуй жизнью! Возьми судьбу в собственные руки!

Герсими, скажем откровенно, не только беседовала с подругой. Почувствовав сомнения Шахразады, она сразу превратилась в деву-воительницу, вдохновительницу воинов. И сейчас, почти крича на подругу, вынуждала ее из жертвы превратиться в героя, ибо злость и упрямство порой куда лучшие советчики и помощники, чем бессильное согласие с коварством судьбы.

– Да будет так, моя умная ученица! – Шахразада гордо выпрямилась. – Если другого пути нет, мы переломим судьбу и хитростью добьемся того, чего не сможем добиться мудростью.

– Вот такой ты мне нравишься куда больше. Позволь дать тебе один совет, о мудрость…

– Я с нетерпением жду его.

– Расскажи сегодня принцу сказку, в которой не будет места плотской страсти, а будут лишь высокие чувства.

– Но почему? – Шахразада спросила, хотя и предвидела ответ.

– Ибо принц уже привык к тебе страстной и твоим повествованиям о страсти. История же о странствиях и магах заставит его увидеть тебя иной, подарит еще один миг удивления. И тогда принц захочет узнать, какая ты сама и какой еще может быть жизнь в твоих рассказах.

Сказать по секрету, Шахразада и сама подумывала о чем-то подобном, ибо сколь ни многолика страсть человеческая, но в жизни есть и множество других, не менее нужных и важных вещей.

– И значит, я каждый день должна быть разной?

– О да, сестричка, ибо не бывает в нашей жизни двух одинаковых дней, какими бы иногда похожими они ни казались.

В час, когда лучи заходящего солнца позолотили вершины минаретов, Шахразада в третий раз вошла в покои принца. Ей показалось, что она уже знает в лицо стражников; показался знакомым и шорох тяжелых занавесей, и даже аромат благовоний. «Аллах всесильный, скоро я начну считать это место своим домом. А принца… Кем я стану считать принца?»

Скрип двери, которому неоткуда было взяться здесь, в тиши дворцовых коридоров, спугнул мысли Шахразады. Она увидела в этом знак и решила, что более никогда, ни при каких обстоятельствах не будет задумываться ни о странностях принца, ни о будущем…

Сегодня Шахрияр встречал ее на пороге своих покоев. Он был оживлен, и девушке показалось, что ждал ее с нетерпением.

– Да приветствует тебя Аллах всесильный, вечерняя греза!

– И пусть во всякий день твоей жизни он охраняет твои пути, повелитель! – Шахразада поклонилась, и вновь Шахрияр не увидел в этом поклоне ни капли угодничества, лишь простую дань вежливости.

– Едва солнце начало заходить, терзался я мыслями о том, от чего же отказался этот твой повелитель далекой земли…

– Не торопись, мой принц. Познание мира не терпит суеты. К тому же, не узнав всего, что сопутствовало приключениям этого правителя, ты не сможешь понять, что заставило его принять столь сложное для человека решение.

– Повинуюсь тебе, коварная рассказчица. Но не медли, ибо я могу и рассердиться…

И Шахрияр погрозил девушке пальцем. Менее всего это походило на угрозу. Шахразада не верила собственным глазам: принц-тиран перед ней представал мальчишкой – любопытным, пылким, страстным, порой даже нерешительным. Он вовсе не был тем суровым и коварным деспотом, каким его знал весь дворец, да и вся Кордова к тому же.

«Аллах великий, какой же из них настоящий? Или, быть может, он коварен и просто играет со мной, как кошка с мышью? И проклятие все так же пребывает в его душе, все так же отравляет ему солнечный день, превращаясь в похоть, едва наступит вечер? О, Шахразада, будь осторожна… Не ты охотница в этом лесу. Будь начеку; как бы не стать дичью».

Однако внешне девушка была спокойна. Она приняла пиалу с шербетом, пригубила напиток, вновь удивившись тому, как скверно готовят дворцовые повара, и наконец приготовилась к рассказу. Она более чем старательно не замечала распахнутой двери, что вела в опочивальню, более чем усердно отводила глаза от горящего взгляда принца.

«Не поддавайся, Шахразада! Это может быть приманкой в мышеловке…»

А потому девушка, поджав под себя ноги, уютно устроилась в облюбованном ею кресле, позаботившись о том, чтобы поднос с фруктами стоял неподалеку. И лакомство, и оружие должны быть под рукой всегда.


Свиток двадцать четвертый


– Слушай же, мой повелитель…

Шумели верфи великой страны Канагавы. С утра до вечера и с вечера до утра кипела работа, ибо сам император Фудзивара решил отправиться на великую морскую охоту. И не просто морскую охоту – императоры и раньше охотились на китов и косаток в полуночных водах – о нет! Император решил навсегда поселить в своем саду самого покровителя вод – Великого Морского Змея.

Едва Шахразада заговорила, как Шахрияр перенесся мысленно через необозримое пространство и с неведомой высоты увидел все то, о чем повествовала девушка. Голос ее словно растворился в шуме гавани, в плеске воды под веслами лодок и лодчонок, в многоголосом говоре большого порта, в пении свежего ветра в снастях. О, сколько бы он, Шахрияр, отдал за то, чтобы выйти в море вместе с этими людьми с раскосыми глазами и на собственной шкуре испытать тяжесть и сладость долгого странствия!

Быть может, если бы рядом с ним на каком-нибудь суденышке понадежнее была и эта невозмутимая девушка, его путешествие было бы еще желаннее…

Шахразада продолжала, уже не удивляясь тому, как простая картинка перед ее глазами может заворожить того, кто слушает ее немудреные рассказы.

Фудзивара был смел и решителен, не боялся штормов и ураганов и шел по жизни уверенно, ибо знал, что ему покровительствует сама Аматэрасу Оомиками – великая богиня-солнце, основательница императорского дома. Ведь все в стране Канагава от мала до велика знали, что именно она была прародительницей императорской семьи, а первый император был ее правнуком. Фудзивара же свято верил в это и потому знал, что покровительство богини не оставит его даже в самом рискованном предприятии. А разве можно придумать предприятие рискованнее, чем пленение самого Хозяина Морей?

О нет, Фудзивара вовсе не хотел его уничтожить! Более того, он верил в древнее поверье, живущее в семьях рыбаков и ныряльщиков за жемчугом, которое гласило, что Великий Змей – это сама душа океана, иногда добрая, иногда суровая. Император решил, что, пленив Покровителя Вод, сможет навсегда удержать у своих берегов рыбацкую удачу, что отмели вокруг его прекрасной страны всегда будут полны отборного жемчуга, воды обильны рыбой, а океан – спокоен и безопасен. Более того, император называл мысленно свою охоту просто «приглашением в гости». Дескать, он не собирается ловить и пленять Повелителя Вод, а лишь настойчиво пригласит его к себе в гости.

Многие сведущие люди, и молодые, и старые, пытались отговорить императора от этой затеи, но Фудзивара был непреклонен. Он считал спокойствие вод вокруг страны великим благом и готов был ради этого на любые подвиги. Его оппоненты соглашались, что спокойные и богатые воды – благо, но опасались, что цена, которую придется за это благо заплатить, окажется более чем высокой, что она сломит самого императора и уничтожит его прекрасную островную страну.

Как бы то ни было, но император, приняв решение, отступать от него не собирался. Вот поэтому и шумели верфи, сооружая огромные джонки, превосходящие размерами даже те, которые достигали берегов великой и далекой страны краснокожих людей Фузан. Сотни мастеров рубили и высушивали тростник, чтобы сплести паруса, превращавшие джонки в подобие огромных рыб с распяленными плавниками. Но паруса эти, пусть и нелепые с виду, были удивительно надежны: они не боялись свирепых ветров, ибо их было легко чинить, не боялись корабельных пожаров, ибо были всегда влажны от морских ветров. Тысячи купцов считали делом своей чести помочь в снаряжении необычной экспедиции императора, и потому не было у интендантов недостатка ни в чем.

– Как странно, – вполголоса заметил Шахрияр. – Ведь и в нашей прекрасной стране некогда жила легенда о Великом Змее – страже китовых стад, о том, что люди, удостоившиеся его благосклонности, становятся богачами.

– Но отчего ты говоришь «некогда жила легенда»?

– Потому что наши ученые, которые избороздили океаны вместе с купцами, уже давным-давно доказали, что это лишь пустая болтовня. Единственный змей, который обитает в глубинах – это гигантский угорь. Ну и, быть может, еще коварную мурену, жительницу рифов, можно назвать змеей.

– Ну что ж, принц… Быть может, после моего рассказа ты иначе взглянешь на океан, на его жителей и тех горе-ученых, которые давным-давно кому-то что-то доказали.

Пара глотков воды, а не шербета (Аллах всесильный, только не его!) позволили девушке продолжить рассказ, который все сильнее захватывал воображение принца и который все больше, как этого и хотелось Шахразаде, смеялся над напыщенной самоуверенностью придворных ученых.

Фудзивара считал себя человеком предусмотрительным и потому, приняв решение совершить это удивительное странствие, стал готовиться к нему всерьез. Более года он собирал предания, легенды и правдивые рассказы тех, кто сам видел Великого Морского Змея, кто слышал об этом от родственников или соседей, а также мнения тех, кто ни единой минуты в это чудовище не верил. Ибо последние приводили убедительные доводы, отрицающие существование подобного животного в прибрежных водах, а остальные клялись всем, что для них свято, будто видели, ловили и ужасались мигу встречи с Хозяином Морей.

Все эти свидетельства, россказни и споры лучше любых клятв убедили императора, что чудовище вовсе не вымысел. Более того, он узнал, каковы размеры Морского Змея, а также что он предпочитает есть и где охотиться.

И тогда император повелел вырыть в саду огромный, о нет, воистину гигантский пруд. Раз уж Змей будет жить в неволе, гостить, конечно же, гостить, то он должен чувствовать себя, как в океане. И потому после того, как водоем был вырыт, императорские знатоки заселили его рыбой и травами из прибрежных вод, а императорские ученые соорудили удивительные механизмы, исправно снабжающие пруд морской водой.

В приготовлениях прошли пять стремительных лет, и вот наступил день, когда флотилия двинулась прочь от берега в полуденные дали, ибо там, говорили, Змей чувствует себя уютнее, а потому найти его куда легче, чем в водах полуночных. Последний из кораблей скрылся за горизонтом, и страна замерла, ожидая того дня, когда император вернется с добычей.

Шло время, рос наследник императора, старились царедворцы, но не было ни единой весточки от смельчаков, отправившихся в удивительное странствие. По прошествии трех лет собрались старейшины и решили, что страна без императора жить не может, и пали ниц перед императрицей, дабы она правила вместе с юным наследником до того самого дня, когда император, божественный Фудзивара, вернется. Если же придет известие о его смерти, то наследник станет править страной в срок, который укажут великие боги.

Императрица согласилась и принялась ждать своего мужа, управляя страной, быть может, и не так мудро, как он, но куда мудрее, чем это могли делать сановники, не ведомые царственной кровью. В тишине и ожидании прошло еще десять лет. И вот долгожданная флотилия показалась на горизонте.

Но что это была за флотилия! Два несчастных корабля, истрепанные жестокими штормами, уже ничем не напоминали тех крутобоких красавцев, что покинули шумную гавань страны годы назад. Паруса порвали ветры, обшивка потускнела и прогнила, весла с трудом проворачивались в пазах. Без слез на возвращение императорской экспедиции смотреть было невозможно.

Слезы, о да! горькие слезы застлали глаза императрицы, когда она увидела это печальное возвращение. Когда же стало ясно, что кораблей всего два, императрица почти потеряла голову, ибо ее Фудзивара был так смел, что наверняка погиб в первом же сражении. Она не ожидала, что среди героев, возвращающихся на родину, сможет увидеть своего мужа.

Каково же было ее счастье, когда в полуседом оборванце она узнала его божественное великолепие, великого императора Фуздивару, властелина страны Канагавы и сотен сопредельных островов! Да, время не пощадило их обоих. Но не это сейчас тревожило императрицу. Более всего ей было интересно, где же та самая великая добыча, ради которой император покинул свою страну более чем на десять лет.

И вновь плавное повествование перебил вопрос Шахрияра:

– А ты, мудрая греза, ты бы ждала такого безумца? Ты бы правила страной, ты бы надеялась на возвращение такого сорвиголовы?

Шахразада несколько минут молчала, обдумывая ответ. Однако шум морского ветра в снастях джонок, входящих в порт, не утихал, хотя и был едва слышен. Более того, в воздухе стоял отчетливый аромат моря и рыбы (хотя уж ему-то неоткуда было взяться в курительной самого наследника престола).

– Ты задал мне непростой вопрос, мой принц. Боюсь, я не смогу на него ответить так, как тебе бы того хотелось.

– О нет, прекраснейшая, я не хочу ответа, который мне понравится. Я хочу ответа честного.

– Он тебя может разгневать.

– Должно быть, мне нужнее знать правду, чем выслушать еще одну льстивую тираду. Но говори же!

Шахразада поняла, что чувствует человек, который стоит у края пропасти, однако решилась и произнесла:

– Должно быть, я не ждала бы императора. Ибо бросить страну на добрый десяток лет может лишь тот, кто не печется о благе своего народа, а печется лишь о собственном неутоленном любопытстве. Однако я бы ждала любимого, который пропал на годы. Что для настоящих чувств годы, если жива надежда на встречу?

Да, Шахрияр такого ответа не ждал. Быть может, он надеялся услышать нечто более покорное, более ласкающее слух принца и наследника престола. Однако нашел в словах Шахразады мудрость и честность.

«Да, – думал принц. – Эта девушка совсем иная: она не перечит, но и не льстит, не готова излить реки меда, затаив в душе океан яда. Быть может, ради такой можно было бы и постараться вернуться невредимым. Даже отказавшись от заветной мечты».

Принц размышлял, подставляя лицо прохладному морскому ветру, и думал о том, что может уравновесить чаши весов, если на одной из них – мечта всей жизни.

Шахразада же продолжала рассказывать:

Этот вопрос так сильно мучил ее, что она едва дотерпела до того мига, когда император переступил порог своего дворца. Да, Фудзивара наконец насладился и обжигающе-горячей фуро, и изысканнейшими яствами, и благороднейшими напитками. И только после того, как все традиции императорского дома были соблюдены, посмела императрица осведомиться:

– Удачным ли было твое странствие, о мой муж, отрада моего сердца?

Император перевел взгляд с лица любимой на окно, откуда открывался изумительный вид на тихий в это время года океан.

– Ты задала мне, прекраснейшая, весьма непростой вопрос. Ибо я не достиг той цели, какую ставил, отправляясь в путешествие: Великий Морской Змей все так же бороздит океанские глубины. И значит, следовало бы назвать мое странствие неудачным. Но я столь много видел за эти долгие годы, столь много узнал, столь усердно размышлял, что считаю наше плавание более чем удачным.

– Тогда расскажи, муж мой, что же ты узнал.

– О, жена моя, это долгий-предолгий рассказ. И мудрецы будут заняты чтением дневников, что вели мы все в этом странствии, еще долгие годы. Тебе же я расскажу лишь одну историю о том, как я удостоился беседы с Владыкой Вод.

Императрица ахнула. О да, она ожидала чего угодно, но только не этого. И еще одно заставляло тревожно биться ее сердце – отрешенный, задумчивый взгляд мужа, который скользил по цветам и стенам, ширмам и яствам, но ни на чем не останавливался надолго. Императрице почудилось, что Фудзивара все не решается начать свой рассказ, до сих пор колеблется, не может собраться с духом и произнести что-то очень важное. Но она молчала, положившись во всем на судьбу.

Молчание затягивалось; наконец император заговорил:

– Сначала я решил, что никому и никогда не поведаю этой истории. Скажу лишь, что все рассказы о Великом Морском Змее оказались лишь пустой болтовней и суеверными сказками рыбаков… Но вновь и вновь возвращаясь к своему решению, я понял, что заблуждаюсь и людям надо, о нет, просто необходимо знать, что Великий Морской Змей существует, что он и в самом деле правит морями и хозяйничает в них, что он и в самом деле покровительствует честным морякам и рыбакам, охраняет ныряльщиц-ама и позволяет своим детям показывать самые щедрые жемчужные отмели.

Императрица молчала. Она внимала мужу так, как не слушала никогда ни одного человека, ибо в словах мужа жила такая боль, что ей становилось страшно.

– В тот миг, прекраснейшая, – продолжал Фудзивара, – когда я осознал это, повелел морякам, оставшимся в живых, перестать прокладывать новые курсы и повернуть к родным берегам. Ибо теперь самым важным стала не охота, а необходимость привести в страну это великое знание того, что Великий Змей существует на самом деле. Я вижу на твоем лице любопытство, и, поверь, жена моя, я обязательно удовлетворю его. Но сейчас, о звезда моего разума, мне следует поблагодарить тебя за то, что была разумной правительницей и сберегла для страны императорское имя Фудзивары.

Тень досады промелькнула на лице императрицы. Она и хотела, и не решалась сказать мужу, что просто достойно несла бремя своего сана, ибо любила мужа и уважала его великую мечту. Но сейчас ее сжигало любопытство. Сжигало так, словно она была не почтенной матерью семейства и правительницей страны, а пятнадцатилетней девчонкой, которой старший брат начал рассказывать интереснейшую историю, но прекратил, так толком ничего и не сказав.

Император прекрасно это понял, ибо, отставив чашу с цветочным чаем, наконец начал свой рассказ.

– Шел восьмой год нашего странствия. Мы пересекли к этому дню уже не один океан и сейчас шли по Узкому морю в сторону полуночи, оставив за спиной гостеприимную страну Фузан. О, как она хороша! Как прекрасны ее храмы, как суровы традиции и как сильны духом люди! Но об этом будет мой другой рассказ. Сейчас лишь скажу, что один из местных жителей согласился быть нашим проводником в бесчисленном лабиринте прибрежных островков.

– Проводником, о муж мой?

– Да, и поверь, никто лучше него не мог справиться с этим. Когда же он вывел нас в глубокие воды, то поинтересовался целью наших долгих странствий. И, узнав, что ищем мы Повелителя Морей, дабы пленить его и поселить в пруду императорского дворца, неожиданно испугался. Когда же я поинтересовался, почему уважаемый Ицкоатль столь испуган, он ответил, что за сотни лет процветания под солнцем его прекрасной страны люди его племени множество раз видели Великого Повелителя Морей. Видели, приносили ему на берег щедрые дары. Даже предлагали юных дев, но никогда не решались изловить его, ибо в их стране живет легенда о том, сколь страшные бедствия постигнут страну, повинную в пленении или – о, это страшно даже произнести вслух! – смерти Морского Змея. Все, по словам почтенного проводника, будет смыто гигантскими волнами вдвое выше самой высокой из их пирамид. Волны прокатятся от одного океана до другого, сметая все на своем пути, не оставляя живым ни человека, ни зверя, не пощадив ни дерева, ни цветка. Когда же мои спутники осмеяли уважаемого проводника, он, не проронив ни слова, прыгнул за борт и поплыл в сторону покинутой нами земли Фузан, не убоявшись ни расстояния, ни акул, которыми были знамениты те воды.

Императрица молча кивала. Она видела, что император рассказывает более для себя, чем для нее. Любопытство уже не сжигало ее: она была напугана странным выражением глаз Фудзивары – отрешенным и полным какой-то затаенной боли.

– Мои спутники даже не попытались вытащить этого смельчака на борт, должно быть, не менее меня озадаченные странным его поведением. Но ветер был попутным, и мы быстро потеряли достойного Ицкоатля из виду. Был ясный день, мягко светило солнце, подсказывая, что где-то началась осень. Мальчишка-юнга, сидя в корзине на мачте, закричал, указывая рукой вперед. Там, чуть в стороне от нашего курса, резвились летучие рыбы: они выпрыгивали из воды высоко в воздух и, пролетев с десяток локтей, пропадали в глубине. Их было так много, что весь воздух наполнился серебристо-белым сиянием. Это было воистину необыкновенное зрелище. Помню, я в тот миг подумал, что готов считать свое странствие удачным уже хотя бы потому, что не узнал бы и сотой доли чудес, увиденных за эти годы, если бы остался в своем дворце.

И вновь императрица лишь кивнула, ибо муж, безусловно, был прав: немногое видно из окон императорского дворца.

– Я задумался и потому не сразу заметил огромную черную тень, что появилась справа по борту. Неизвестное чудище не выныривало на поверхность, не скрывалось в глубине – оно следовало рядом с «Манмо»[12], не удаляясь и не приближаясь. Несколько невыносимо долгих минут длилось это состязание, а потом чудовище вдруг пропало. Я подумал, что мне померещилась эта длинная черная тень рядом с кораблем, но в этот миг оно появилось впереди, прямо перед кораблем. Мне показалось, что сейчас нос «Манмо» разрежет эту тень надвое, но, конечно, этого не произошло.

Перед глазами императрицы встала эта картина: сияющий день, сверкающая тысячами крошечных радуг чешуя летучих рыб и огромное черное тело в глубине….

– Более того, чудовище поднялось ближе к поверхности воды, и в этот миг я узнал его по сотням, тысячам описаний. Да, это был он – наша цель, Хозяин Вод, Великий Морской Змей. Не могу передать тебе, о жена моя, какая буря поднялась в моей душе! Я и торжествовал, ибо видел свою цель прямо перед собой, и до обморока боялся, ибо не было ни одного рассказа без угрозы смерти очевидца.

Владыка Вод скользил рядом и наконец поднялся над волнами. Из воды на высокой шее вверх вздымалась голова, как у огромной лошади, с острыми зубами. У чудовища была длинная змеиная шея, которую венчала красная, как у ярмарочного дракона, грива, и не менее длинное туловище, больше всего походившее на туловище тюленя. Огромные толстые лапы с перепонками между пальцев напоминали лапы ящерицы. Серебристые блики играли на мокрой коже. Невероятная змея словно осматривалась по сторонам.

– Какое чудовище! – воскликнула императрица.

– О нет, жена моя, вовсе не чудовище. Клянусь, в жизни не видел существа более прекрасного, гармоничного и совершенного. Воистину, только таким и мог быть Повелитель Морей, пастух китовых стад, смотритель жемчужных отмелей и покровитель рыбаков. Голова Повелителя чуть покачивалась – знаешь, как бывает у древесных змей. Он, мне кажется, осматривался, словно пытаясь понять, достойны ли его охотники.

Несмотря на восхищение, голос императора звучал глухо и отрешенно. Должно быть, тогда он просто был вне себя от восторга, но никакой восторг не длится вечно.

– И в этот миг Повелитель увидел меня. Наши головы оказались на одной высоте, а глаза его впились в мои. Я увидел и высокий вертикальный зрачок, и чешуйки вокруг круглых темно-зеленых глаз. Поверь мне, жена, я постарался с честью выдержать это испытание. Не знаю, получилось ли, но Змей более не смотрел мне прямо в глаза. Он окинул взглядом «Манмо», паруса, моих людей. И в этот миг я услышал в своей голове голос Повелителя Морей.

Императрицу объял ужас. Она была дочерью Островной Страны и потому так же, как и многие простые жители ее, знала, что значит, когда в голове человека звучит голос Повелителя Вод. О, это страшное испытание для человека! Так вот почему ее муж говорит таким тихим, даже безжизненным голосом… Его душа была словно выжжена этой беседой, этим испытанием для разума любого человека, владей он даже целым миром.

– Да, жена моя, ты права, это было страшно. Повелитель Вод сказал мне, что давно уже следит за моими странствиями. Сказал, что его немало порадовала наша отвага в поисках. Но столь же сильно его оскорбило наше намерение пленить его, заставить, словно золотую рыбку, довольствоваться теплой стоячей водой пруда. Сказал мне Великий Змей, что он бы давно уничтожил экспедицию, если бы я сам не отправился в странствие на флагманском корабле. А сейчас решил показаться мне для того, чтобы умерить мой охотничий пыл. Ибо если я приму решение повернуть к берегу, то кара, которую понесет моя страна, будет не столь страшна, как в том случае, если я продолжу гоняться за ним по морям и океанам.

«Кара! Вот в чем дело! Вот почему так отрешен и печален он, мой муж и император! А я обвиняла его в трусости…»

– Сначала моя душа вскипела, что не потерпит никакого диктата, но это продолжалось один лишь миг, ибо я прекрасно знал, каким может быть наказание Повелителя Вод! И тогда на меня снизошло откровение: я понял, что никакая охота не стоит спокойствия страны, врученной моему попечительству самими богами. Да, я мечтал, что он, Морской Змей, будет хранителем богатств моей страны. Но пусть лучше моя мечта так и останется мечтой, чем страна, моя прекрасная, любимая страна Канагава, погибнет в пучине, низвергнутая туда гневом этого самого Повелителя Морей…

«О да! С таким трудно было не согласиться», – подумалось императрице. Она вновь кивнула, и камни, украшавшие ее высокую прическу, приветливо блеснули в лучах заходящего солнца.

– Должно быть, Великий Змей легко прочитал мои мысли, ибо его голос в моей голове замолк. Он еще раз окинул меня взглядом и… слегка качнул головой, словно кланяясь или прощаясь. Миг – и лишь высокий спинной плавник мелькнул среди волн. И сразу все пришло в движение: закричали матросы, гарпунеры забегали по палубе, ловчие принялись разматывать сеть, которую сплели сорок четыре опытных рыбака. Я с улыбкой смотрел на суету моих людей, ибо понимал, сколь велик был их страх и как много сил пришлось им приложить, чтобы преодолеть его. Когда же я отдал команду возвращаться, клянусь, испытал такое счастье, какого не испытывал со дня рождения нашего сына.

– Но что же тебя так тревожит теперь, муж мой? – подала наконец голос императрица.

– Тревожит? О нет, сейчас меня не тревожит ничто. Я лишь все время взвешиваю, каким будет гнев Повелителя Морей и чего придется лишиться мне и нашей прекрасной державе. Пусть я и перестал охотиться за ним, но чего я заслужил одними лишь помыслами о такой охоте?


Свиток двадцать пятый


Шахразада замолчала. Умолк и шум морского ветра, и крики чаек. Теперь в окна лился аромат цветов из дворцового парка, и ничто не напоминало о запахе рыбы, свежего дерева и сушащегося тростника для постройки кораблей отважной флотилии.

Молчал и Шахрияр, должно быть, еще не вернувшийся в свои покои из императорского дворца. Да, не такого рассказа ждал он этим вечером. Быть может, надеялся услышать глупую сказочку, которая положит конец очарованию мудрых рассказов Шахразады и тем самым вернет все на свои места: женщину – на плаху, мужчину – на трон.

Но повесть о мудрости отказа от мечты удивительным образом всколыхнула душу принца. О нет, не просто всколыхнула – она ее перевернула.

«Что было бы, – думал Шахрияр, – если бы я не дал команду настичь тот странный корабль? Что было бы, остановись я перед тем, как рубить клетку в каюте? Что было бы, упрямый я ишак, если бы прислушался к рассказу корабельного лекаря, не обозвал бы его глупцом и перепуганным стариком, а просто дал себе труд задуматься над этим рассказом?»

Горько было признавать свои ошибки, однако эта горечь, принц сам чувствовал это, врачевала его душу, возвращала того Шахрияра, каким был он всего несколько лет назад. И лишь одно сейчас в глазах принца оправдывало все его ошибки – сидящая напротив него девушка.

«Аллах великий, но тогда бы я не встретил ее, дочь визиря – красавицу и саму мудрость!»

Говоря по совести, Шахрияр влюбился. Но было ли это чувство вызвано самой девушкой или всего лишь даровано коварным проклятием, ибо сказано же было, что принц будет желать любую женщину на закате и ненавидеть ее на восходе?

– Да, – наконец Шахрияр заговорил. – Бремя, которое теперь несет повелитель, более чем тяжко – оно под силу лишь самым сильным и самым мудрым. Однако я понимаю его: он поставил всю свою жизнь на службу мечте.

– Но стоила ли его мечта этого? Быть может, прежде чем начать собираться в поход, уродовать парк, создавая клетку для чудовища, и прикидывать, что еще понадобится в походе, следовало бы сначала задуматься о том, о чем он задумался лишь спустя десятки лет: чего он заслужит помыслами о подобной охоте?

Шахрияр не мог не согласиться со словами Шахразады, ибо перед тем, как предпринимать любые решительные действия, следует неоднократно взвесить все их последствия. Но почему об этом ему, будущему халифу, говорит женщина, которая призвана была для того, чтобы услаждать его тело, а не бередить душу?

И, о Аллах великий, почему он слушает эту девушку так, как не слушал никого из мудрецов? На этот вопрос не было у принца ответа.

Шахразада смотрела в окно. Солнце освещало верхушки акаций, их листья трепетали под легким ветерком. Прохладное утро вот-вот должно было смениться знойным днем.

«Аллах всесильный и всевидящий, – вздохнула про себя девушка. – Куда делась ночь? И почему молчит принц? Быть может, его душа кипит гневом от моих непочтительных слов?»

– Твоя мудрость, красавица, меня покорила. Никогда я не испытывал столь противоречивых чувств; судьба далекого правителя задела самые болезненные струны в моей душе.

Нет сомнения, что слова эти успокоили Шахразаду. Однако она отлично помнила, что сохранить интерес к ней можно лишь одним – обещанием новых историй, еще более удивительных, чем уже рассказанные.

– Приключения мудрого правителя открыли тебе, мой принц, еще одну сторону жизни. Рассказ же о шуте, воссевшем на трон вместо подлинного властителя, куда более поучителен, ибо может поведать о том, на что способен человек, имеющий пустую голову и непомерные желания. Тебе, властелину, такая сказка придется по вкусу.

Солнечный луч осветил лицо принца. Он улыбался, и глаза его (о, Аллах милосердный, как прекрасны были эти глаза сейчас!) горели радостью предвкушения новой сказки.

– Повелеваю тебе, прекраснейшая из мудрейших, на закате сегодняшнего дня, не откладывая, поведать мне эту историю.

– Повинуюсь, мой принц! – В который уже раз Шахрияр удивился гордости поклона Шахразады.

– Должно быть, тебя весьма утомляют наши беседы, моя греза? Может, тебе следует отдохнуть, не покидая моих покоев? После долгой ночи, думаю, путешествие через полгорода для тебя более чем утомительно.

Шахразада отрицательно покачала головой.

– Благодарю, мой повелитель. И прошу позволения все же отправиться под родительский кров, ибо внимание близких столь же благотворно для души, как долгий и сладкий сон.

«Глупец, да отец просто с ума сойдет от горя, если я не появлюсь до полудня. Он будет сидеть под дверью и ожидать глашатаев, как бы мудр и спокоен ни бывал в твоем диване».

Шахрияр, удивляясь самому себе, следил из высокого окна за тем, как опускается на шелковые подушки уставшая Шахразада, как закрывается бархатный полог и четверо сильных рабов поднимают на плечи паланкин. Вот уже процессия с дремлющей девушкой исчезла за поворотом… А принц все скользил взглядом по опустевшему дворику у закатных ворот…

«Чем же околдовала меня эта странная красавица? – в который уж раз задавал он себе вопрос. – Почему я ловлю каждое ее слово, как малыш сказку кормилицы; почему, стоит лишь ей заговорить, как я переношусь в мир, который описывает этот дивный тихий голосок? Чем она околдовывает?»

Быть может, глупцу следовало просто радоваться тому, что этот тихий голосок околдовал того, кто был проклят. Быть может, следовало просто забыть обо всем и радоваться каждому мигу жизни, не обагренной более кровью ни в чем не повинных жертв проклятия? О да, это было бы куда мудрее.

Но принц Шахрияр был молод, а молодости не свойственна мудрость. Хотя… Ведь Шахразада была моложе наследника, однако ее разуму мог позавидовать любой из мудрецов дивана. Но она была обычной женщиной. А кто из мужчин признаёт ум, не то что мудрость, у женщины?..

Итак, принц, ведомый любопытством, поспешил к брату, чтобы у него узнать о непонятной ему дочери визиря.

Появление наследника в Белой башне столь изумило Шахземана, что в первые минуты он просто молчал; да и где это видано, чтобы будущий халиф, дабы утолить свое любопытство, самолично является в покои будущего главного мудреца вместо того, чтобы приказать тому явиться в малый зал для церемоний? Или в большой зал дивана…

Шахрияр же, похожий сейчас на любопытного мальчишку, каким был лет десять назад, откровенно рассматривал жилище Шахземана и его жены. Всему удивлялся принц: и тому, каким уютным, оказывается, может быть дом, обустроенный любящими женскими руками, и как непохожи покои младшего брата на большой дворец или обитель книжника.

Наконец Шахземан пришел в себя.

– Да будет благословен каждый день твоей жизни, брат мой!

– И да благословен будет этот чертог! – с удовольствием сказал Шахрияр.

Герсими же, увидев наследника, сочла за лучшее спрятаться. Но так, чтобы слышать все, о чем будут беседовать братья. Не к добру этот визит венценосного Шахрияра, ох не к добру…

Принц же не замечал удивления брата. Говоря по секрету, он не замечал почти ничего вокруг – его вело любопытство, и он жаждал как можно скорее удовлетворить свой интерес.

– Скажи мне, добрый мой мудрый брат, хорошо ли ты знаешь Шахразаду, дочь визиря?

Шахземан с удивлением посмотрел на брата.

– Ты же знаешь, брат, что хорошо и очень давно – детьми мы частенько играли вместе. Наш добрый батюшка, да хранит его Аллах во веки веков, сделал девушку учительницей моей прекрасной жены, да ты присутствовал при этом. Но почему ты спрашиваешь?

– Да, я помню. Как помню и твои слова о том, что девушка эта воистину необыкновенная. Уже три ночи я с ней беседую, слушаю ее рассказы, ее голос, касаюсь ее руки…

Шахземан теперь уже не просто с удивлением, а с самым настоящим изумлением слушал брата, ибо тот никогда не говорил с ним как с равным и, конечно, никогда не делился впечатлениями о своих девушках.

– …и чем больше я слушаю эту маленькую мудрую красавицу, тем больше удивляюсь и пугаюсь.

– Пугаешься, брат?

– Пугаюсь. Самого себя, ведь при первых же ее словах я перестаю быть самим собой. Я странствую по океанам в поисках мифических чудовищ, играю в неведомые игры во имя неведомых народов, восседаю на крылатых конях – короче, чувствую все то, о чем рассказывают ее коралловые уста, слышу шепот и чувствую страсть всех тех, кем становлюсь по прихоти этой малышки… Должно быть, она владеет какой-то древней магией…

Шахземан рассмеялся.

– Нет, добрый мой струсивший брат. Никакой магии тут нет… А чуду перевоплощений мы удивлялись и тогда, когда нам было по семь лет, уже тогда сказки Шахразады переносили нас, как тебя сейчас, через горы и океаны, через часы и столетия… Уж таков ее удивительный дар – уметь представить мир, о котором повествует.

– Так просто… – с разочарованием в голосе произнес Шахрияр.

– Ты разочарован, брат? Неужели и Шахразаду теперь постигнет судьба всех прежних твоих наложниц?

– О нет… Я буду наслаждаться удивительным даром этой женщины до тех пор, пока не истощится ее фантазия, пока не прискучат мне ее рассказы… А уж тогда…

«А уж тогда, глупый принц, твоя седая борода отрастет на целый фарсах и ты просто запутаешься в ней!» – с удовольствием подумала Герсими. Она услышала вполне достаточно, чтобы быть за Шахразаду спокойной. Но решила пока девушке этого не говорить, ибо не почувствовала она в голосе Шахрияра уверенности подлинного хозяина существующего положения.

И вновь наступил вечер. Зажглись на небе звезды, показался из-за легких облаков тонкий серп луны. Вновь ступила Шахразада в покои принца. Ее уста улыбались, однако душа была насторожена, как дикая серна у края пустыни, готовая в любую минуту совершить головокружительный прыжок прочь от опасности.

– Да пребудет с тобой милость Аллаха всесильного! – Поклон девушки и на этот раз был сдержан и полон достоинства.

– Здравствуй и ты, прекрасная волшебница! – Шахрияр с удовольствием смотрел на нее.

Сегодня он чувствовал себя не повелителем, а лишь гостеприимным хозяином, к которому зашла на огонек красавица, появления которой он ждал с надеждой и нетерпением.

– Так как же звали того шута из сказки, который посмел утвердиться на троне правителя?

– Не торопись, повелитель. Кто знает, сказка ли это или так все и было на самом деле…


Свиток двадцать шестой


В те далекие дни, о которых повествует легенда, правил прекрасным, как сон, Багдадом великий Гарун аль-Рашид, чей род, как утверждают, восходит к самому Сулейману ибн Дауду, мир им обоим.

– Ого, так бедняга решился отобрать трон у самого Гаруна аль-Рашида? Смелый парень…

– И вновь я тебе повторю, мой принц, не торопись. Ибо не мечтал ни о каком троне этот юноша, хотя не раз повторял: «Если бы халифом был я, жизнь в нашем великом городе была бы куда лучше». Известно, что халиф любил переодеваться и под покровом ночи выходить в город, дабы узнать настроения людей, почувствовать себя таким же горожанином, как все вокруг.

И вот как-то раз решил Гарун аль-Рашид развлечься. Вознамерился он, спрятавшись за пышными занавесями, понаблюдать за тайной жизнью дворца. Но как же сделать это халифу? Очень просто, ибо халиф был не только любопытен, но и предприимчив. Он решил всего на один только день посадить на трон вместо себя первого встречного юношу, который будет самую малость походить на него, великого правителя. Всем же обитателям дворца он разошлет повеление, что этот ряженый и есть он, Гарун аль-Рашид, и что именно этого подставного халифа следует уважать и бояться, ублажать и восхвалять. Сам же он спрячется так, чтобы все его царедворцы, церемониймейстеры, евнухи, хранители и смотрители не знали, откуда именно халиф будет наблюдать за исполнением своего повеления. Даже визирь, верный Умар, не должен был знать, где приготовил себе тайник повелитель.

Но для начала следовало найти того, кто будет на троне изображать халифа в этой забаве. Удача улыбнулась, едва только визирь и переодетый простым горожанином Гарун аль-Рашид вышли в город. Стояло раннее утро, улицы были полупусты. И вот…

– Послушай, визирь. Видишь в дальнем конце улицы юношу, который бросает по сторонам косые взгляды и ежеминутно поддергивает свои шаровары?

– О да, мой халиф, вижу… Только, по-моему, он их не поддергивает, а просто придерживает, чтобы не упали. Да и кушака я на юноше не вижу. Должно быть, – тут у визиря помимо его воли вырвался длинный завистливый вздох, – должно быть, юноша этот столь поспешно покидал дом своей возлюбленной, что забыл где-то и кушак, и чалму…

– О визирь, – с интересом посмотрел на Умара халиф, – я вижу, и ты знавал такие дни?

– О да, мой владыка… Хотя это было столь давно, что я и сам сомневаюсь, было ли такое вообще.

– Расскажи мне об этом немедля!

– О нет, халиф. Прости своего недостойного слугу, но этот длинный рассказ я приберегу для иного случая. Ты же зачем-то обратил мое внимание на этого счастливца.

– Полагаю, визирь, он вовсе не так счастлив, как ты думаешь. А пришла мне в голову преотличнейшая мысль. Я вижу на лице этого неудачливого любовника печаль и потому хочу подарить ему… день царствования. Путь он всего один день побудет халифом. Мне почему-то кажется, что это может стать для всех замечательным развлечением: простолюдин, который правит великой страной и великим городом!

– Прости меня, прекраснейшая, неужели визирь не догадывался о планах своего повелителя?

– Думаю, что не догадывался. Более того, мой принц, я подозреваю, что не только развлечься хотел великий халиф. Ибо одна лишь любовь к забавам не может толк нуть мужчину на такие странные шутки. Однако мне об этом ничего не известно.

Шахразада продолжила свой рассказ. Шахрияр же не просто увидел двух богатых незнакомцев у калитки в простом дувале, но даже расслышал мысли одного из них:

«О Аллах милосердный! Да он совсем ума лишился! Пригласить какого-то сопляка во дворец, чтобы он воссел на трон халифа?!»

Визирь оглянулся и, увидев нешуточный азарт на лице повелителя, лишь глубоко вздохнул. Он уже понял, что халифом овладела новая идея и теперь проще воплотить ее в жизнь, чем доказать владыке, что делать этого ни в коем случае не следует. Мудрости визиря хватило и на то, чтобы, поняв это, начать искать свою выгоду в такой каверзе.

– Забавно… Это действительно может стать забавным. Более всех, думаю, повеселятся твои советники, когда им придется выполнять глупые повеления этого мальчишки.

– Да они просто лопнут со смеху! – рассмеялся халиф.

– Ну, лопнуть со смеху им не позволят их драгоценные вышитые кушаки. Но, думаю, дворец славно повеселится в этот день. А где же будешь ты, о владыка?

– Я буду веселиться вместе со всем дворцом. Сначала я проберусь в тайные покои рядом с опочивальней и буду оттуда подслушивать. Когда же глупец перейдет в трапезную, я по тайному ходу перейду в кладовую для посуды, а потом, должно быть, в хранилище каламов и пергаментов рядом с диваном…

– А если он захочет насладиться твоими наложницами?

– О, в этом ему ни в коем случае препятствовать не следует! Пусть и девушки позабавятся… А я, невидимый, поучусь властвовать по-настоящему.

Улыбнувшись в ответ на недоуменный взгляд визиря, халиф продолжил:

– Думаю, даже самый недалекий из моих подданных хоть раз в жизни говорил: «Вот если бы я был халифом, я бы навел порядок!» Вот мы и посмотрим, как наведет порядок этот юноша, который все никак не может решиться войти в дом.

– А он мудрец, этот Гарун… Должно быть, не грех иногда и подслушать, что думают о тебе подданные. Или как они посоветовали бы тебе повелевать… Быть может, мне и самому попробовать пройтись невидимкой по улицам блистательной Кордовы?

Шахразада хихикнула, представив, как высоченный Шахрияр будет горбиться и рядиться в простое грубое платье, пытаясь стать похожим на обывателя. Быть может, он и перестанет походить на наследника престола, но вот стать невидимкой у него точно не получится.

– Не торопись делать выводы, мой господин. Быть может, не для того умный халиф пожелал посадить вместо себя на трон первого встречного, чтобы узнать, как следует править… Быть может, и не для того, чтобы позабавиться самому и развлечь придворных. Слушай же, что было дальше.

Двое пышно одетых иноземцев поравнялись с юношей. Абу-ль-Хасан, а звали его именно так, попытался ответить на поклон незнакомцев, стараясь при этом не потерять штаны.

– Да воссияет над тобой, юноша, благодать Аллаха всесильного и всемилостивого во всякий день твоей жизни! – проговорил на чистом арабском языке тот, кто был одет побогаче и выглядел помоложе.

– Да пребудет с тобой, незнакомец, милость его, – пробормотал Абу-ль-Хасан, озабоченный больше тем, что он сейчас скажет матери, чем появлением этих павлинов у калитки своего дома.

– Должно быть, юноша, ты удивишься нашему вопросу, но скажи нам, как зовут тебя?

– Я Абу-ль-Хасан, наследник великой семьи торговцев Хасанов и последний отпрыск этого великого рода. – Трудновато гордо расправить плечи, когда боишься потерять штаны… Но юноша решил, что у него получилось.

– Меня зовут ибн Мансур, – проговорил тот, кто был помоложе и повыше ростом. – Я первый советник главного советника великого халифа Гаруна аль-Рашида, а это мой друг Умар, он визирь. Мы оба имеем честь служить при дворе нашего повелителя. Не удивляйся нашему странному виду. Мы оделись так специально для того, чтобы легче было исполнить тайное повеление халифа.

– Тайное повеление?

– О да. И именно сейчас, в эти минуты раннего утра, мы исполнили его. Знай же, Абу-ль-Хасан, что тебе выпала удивительная доля: сегодня ты станешь халифом!

От удивления из головы Абу-ль-Хасана пропали все слова – и вежливые, и совсем невежливые. Он выпучил глаза на вдохновенно глаголющего ибн Мансура и даже поперхнулся воздухом.

– Х-халифом?

– О да, – продолжал Гарун аль-Рашид, – сегодня наш халиф проснулся в скверном расположении духа. Столь скверном, что долго капризничал, выбирая платье; столь скверном, что отказался от трапезы, ограничившись только легким завтраком из шести блюд; столь скверном, что прогнал наложниц, не прикоснувшись ни к одной из них…

– Я его понимаю, – вздохнул Шахрияр. – У меня тоже бывает более чем скверное настроение после трапезы из шести блюд… Куда уж тут платье выбирать, если стыдно смотреть в глаза отражению и хочется спрятаться от всего мира под собственным ложем.

– О да, мой господин. – Шахразада опустила глаза.

Принц подумал, что сейчас последует колкость или, быть может, мудро высказанная насмешка. «Она всегда опускает глаза, когда хочет добавить к беседе каплю яда. Должно быть, чтобы никто не видел этих чудесных смеющихся глаз».

О, если бы брат принца, умница Шахземан, мог подслушать эти мысли!

– После шести блюд, приготовленных твоим, государь, главным поваром, я бы тоже пребывала в скверном настроении. До тех самых пор, пока не заставила бы его отведать всего, что он наготовил.

Шахрияр улыбнулся нежно и довольно. Нежность предназначалась Шахразаде, а удовлетворение – себе самому. Ибо он угадал…

Шахразада же продолжила рассказ, и он воочию увидел и разряженных иноземцев, и глупца, поддерживающего штаны, и даже смог рассмотреть рисунок на шелке чалмы болтливого ибн Мансура.

– Халиф наш, – продолжал плести сети Гарун аль-Рашид, – будучи по-прежнему в дурном настроении, собрал ближайших советников, к числу которых принадлежим и мы с Умаром, и велел разойтись по всем улицам города, дабы найти того, кто станет править великой страной и великим городом вместо него, халифа Гаруна аль-Рашида. «Идите, – сказал халиф, – о мои верные слуги, и найдите среди всех юношей города того, кто ликом более всего походил бы на меня и звался бы Абу-ль-Хасан!»

– О Аллах всесильный и всемилостивый!

– Да-да, юноша, наш повелитель сказал именно так. А затем продолжил: «И если вы не найдете такого юношу, то не снести вам головы!» Опечаленные тем, что нас обезглавят на закате, разошлись мы по разным улицам города и спрашивали у всех молодых мужчин их имена. Нам встречались Хасаны и Абу, Равшаны и Масруры… О Аллах, видели мы, не поверишь, юноша! даже Эммануила и Агасфера… Но лишь ты один оказался Абу-ль-Хасаном – тем человеком, за которым нас посылал халиф и который стал нашим спасением от жестокой и бессмысленной казни.

Голова Абу-ль-Хасана шла кругом, он уже смутно понимал речи этого долговязого говорливого царедворца. И лишь слова «спас от казни» на миг привели его в чувство.

– И вот теперь я спрашиваю тебя, о избранник Абу-ль-Хасан, согласен ли ты воссесть на трон великого халифа и принять все причитающиеся почести?

– Этим я точно спасу ваши жизни, о советник? – спросил юноша.

– Клянусь всем, что для меня свято! Более того, – приложив ладонь к груди, ответил тот, – ты спасешь не просто наши жизни – ты спасешь наши добрые имена. Ибо мы достойно выполнили повеление халифа и уже этим заслужили награду.

– Тогда я согласен. И щедро вознагражу своих усердных слуг…

Визирь Умар едва слышно фыркнул. О, он уже начал находить забавные моменты в затее своего повелителя. Этот глупый мальчишка и в самом деле станет отличным развлечением для всего дворца. Главное – удержаться и не рассмеяться в голос.

Гарун же аль-Рашид лишь удовлетворенно улыбнулся. Его цель была достигнута: хитроумный план становился реальностью. А визирь из противника превратился в сторонника его, халифа, затеи. Чего же еще было желать?

– Должно быть, доволен был и этот недалекий мальчишка… как там его? А, да, Абу-ль-Хасан…

Впервые принцу удалось удивить Шахразаду.

– Почему, мой господин, ты думаешь, что он был доволен?

– Аллах великий, но это же так просто! Он без штанов и чалмы топтался на пороге дома, похоже, собственного дома. Но войти не решался. Должно быть, его ждал пренеприятнейший разговор с женой или матушкой… Или с ними обеими. Как же не радоваться тому, что бурная встреча откладывается?

– Должно быть, ты прав… А почему ты решил, мой принц, что дом его собственный?

– Только на пороге собственного дома можно топтаться, не решаясь войти. В дом к возлюбленной, да еще и рано утром, обычно вбегают со всех ног.

Шахразада любовалась собеседником. О, как непохож Шахрияр сегодняшний на Шахрияра, каким он предстал перед девушкой всего три дня назад! Красивый, сильный, молодой… и желанный («О, Аллах великий, прости мне эту мысль! Почему я стала желать его, если должна прятаться за сказками от его гнева? Почему вдруг перестала чувствовать себя дичью, а его охотником?»)

– Ты стотысячно прав, мудрейший! Юноша, как бы глуп он ни был, действительно обрадовался тому, что скандал откладывается. Но посмотрим, что было дальше…


Свиток двадцать седьмой


– Да пребудет с тобой милость Аллаха всесильного и всемилостивого, о великий халиф Гарун аль-Рашид, краса и гордость великого Багдада!

Визирь Умар склонился в привычном поклоне перед Абу-ль-Хасаном.

– Виделись… – пробормотал новоиспеченный халиф и сделал жест рукой, будто отгонял муху. – Показывай, визирь, мой раб, где тут у вас нашего величества, великого халифа, комнаты. Нам надо привести себя в порядок, умыться, надеть достойное нас одеяние. И выйти наконец к народу, который так жаждет увидеть своего повелителя.

– Повинуюсь, о солнце нашей страны!

– Вот-вот, это правильно! Мы – солнце страны, и да называют так нас вовек! Такова моя воля! Эй, рабы! Запишите!

Двое писарей, уже посвященных визирем в тайну халифа, прыснули в углу. А визирь, которого все произошедшее уже порядком утомило, подумал: «Да-а, а халиф-то умнее этого безголового шута. Да и держится куда достойнее. Интересно, а сам халиф что думает о том, как выглядит этот глупец?»

О, как же хотелось сейчас визирю найти тайную комнату при опочивальне, где прячется в эти мгновения Гарун аль-Рашид, дабы поделиться с ним своими наблюдениями! Как хотелось узнать у него, доволен ли он своими верными слугами, веселится ли, видя, сколь жалок его «заместитель». Но, увы, сам халиф строго-настрого запретил кому бы то ни было тревожить его в тайнике. Он желал в одиночку наслаждаться своей шуткой. И потому визирь, покорно кивнув, бросил строгий взгляд на хихикающих писарей.

Те, разом присмирев, усердно заскрипели перьями.

– Веди нас, глупец. Не видишь, халиф гневаться изволят!

– Слушаю и повинуюсь, – в который уж раз за утро поклонился Умар.

Шагая по извилистым коридорам дворца, визирь размышлял о том, каких почестей будут удостоены те, кто выдержит испытание невежественным глупцом. «Кто знает, чего на самом деле хотел халиф – посмеяться над нами, недостойными, или развеселить нас, заставив служить этому ничтожному земляному червю и давиться от смеха в углах дворца?»

– Воистину, у великого халифа и визирь вовсе не глуп, – задумчиво пробормотал Шахрияр. – Однако мне кажется, что он все же не понимает замысла своего повелителя. Я бы, спрятавшись, следил вовсе не за тем, что делает глупец, усаженный мною на трон…

– Воистину, – в тон ему проговорила Шахразада. – Ты, повелитель, куда умнее, чем визирь великого Гаруна аль-Рашида.

Шахрияр ухмыльнулся. Ему очень хотелось узнать, что же будет дальше. Но девушка, повествующая о столь необыкновенных событиях, волновала его не меньше. «Аллах всесильный, – позволил себе признаться Шахрияр, – я готов больше ничего не узнать о проделках этого умного халифа. Пусть бы только она позволила мне взять себя за руку…»

Мысль о том, что он, Шахрияр, может просто повелеть девушке подчиниться, показалась ему сейчас кощунственной. Чем дальше, тем больше наследник ощущал себя не повелителем, но самым обыкновенным молодым мужчиной, который наконец встретил свою единственную и теперь мечтает о ее прикосновениях и ласках.

Не в силах удержаться, принц взял руку Шахразады и сжал в своих ладонях. Шахразада улыбнулась, руки не отняла, но едва заметно покачала головой.

Перед высокими дверями из драгоценного эбенового дерева визирь почтительно замер. Ведь дальше начинались покои, вход куда был дарован лишь избранным.

– Ну? Что же ты медлишь, ничтожный? Или ты забыл, как следует слушать нас, вашего повелителя и господина?

«Тупоголовый индюк! Наш повелитель умен и достоин уважения. Ты же достоин десятка палок по пяткам и ничего более…» Но вслух визирь ничего не сказал, ибо он себя уважал и опускаться до уровня новоявленного халифа вовсе не хотел.

– В твои покои, о великий, могут войти лишь немногие особо доверенные слуги. Я не принадлежу к их числу.

– А этот, ну, такой, высокий, как его… а, да, ибн Мансур? Он может впустить нас в наши покои?

– Это могу сделать только я, о великий!

Прямо перед визирем, словно ниоткуда, появился высокий нубиец.

– Я главный постельничий, и никто, кроме меня, не может потревожить твои покои, о халиф!

Конечно, постельничий Джалал-ад-Дин тоже был посвящен в тайну нового халифа. Вот он-то решил повеселиться всерьез. Много обид затаил он на Гаруна аль-Рашида, но высказать их и не лишиться при этом головы, конечно, не мог. А потому решил отыграться на этом легковерном дурачке, который клюнул на пустую приманку, завороженный словом «халиф».

– Войди же, о великий, и насладись покоем. Я буду помогать тебе в каждом твоем шаге, как это делаю уже на протяжении сотен лет.

Визирь вздрогнул, услышав эти слова, Джалал-ад-Дин осклабился, как тигр, увидевший долгожданную добычу, а писарь в углу, обязанный неотступно следовать за владыкой, вновь прыснул со смеху.

– И ты будешь щедро вознагражден за это, достойный постельничий! Эй, сопляк, запиши, что нашему постельничему за долгие годы верной службы мы повелеваем выдать столько золотых, сколько лет прослужил он при нашем величестве! Так сколько, ты говоришь, служишь? Что-то я плохо запоминаю разные там даты, цифры…

– Долгие сотни лет, – гордо выпрямился постельничий во весь свой огромный рост. О, он уже видел блеск монет, уже слышал их звон…

– Ну вот пусть ему и принесут мешок золотых. Но, мальчишка, запиши, ровно столько золотых, сколько лет он служит нашему величеству.

Теперь уже самая сладкая из ядовитых улыбок заиграла на устах визиря, ибо те несчастные десять золотых, которые получит глупый Джалал-ад-Дин, способны обогатить лишь метельщика… нет, водоноса на багдадских улицах.

«О Аллах, я сам прослежу за тем, чтобы это повеление глупца было исполнено неукоснительно!»

Аллах великий, какие же интриги плелись вокруг того, кто мог быть призван в круг ближайших слуг халифа! Визирь же, увы, давно мечтал из этого круга исчезнуть. Но оставить все в воровских руках Джалал-ад-Дина или его не менее завистливого друга, Мир-ад-Дина – главного повара, визирь позволить себе не мог. И потому уже столько лет шел на службу халифа, как иной восходит на плаху.

– Ну, хватит болтать, этот… как тебя там… ад-Дин! Веди в наши покои. Да не забудь приготовить парадное платье – сегодня мы намерены войти в диван!

«Мальчишка отомстит за все годы моего унижения, – радостно подумал визирь, услышав эти слова и увидев кислую мину на лице постельничего. – Этот шут своей глупостью сможет поставить на место всех зарвавшихся выскочек несчастного двора. Мне не придется даже шевелиться!»

Наконец двери черного дерева закрылись за новоиспеченным халифом. И тогда писарь смог дать волю своему смеху. И даже визирь, о величайшее чудо из чудес! скупо улыбнулся в ответ на раскатистый хохот юноши.

– Мой халиф, да пребудет с ним вовек Аллах всемилостивый и милосердный, подарил мне сегодня отличный день! – пробормотал визирь, торопливо направляясь в сторону дивана. Должно быть, мудрецы уже собрались. Каково же будет их изумление, когда в парадные двери войдет этот глупец! Надо предупредить почтенных старцев о веселой проделке халифа! Да, и не забыть указать, что с этим ряженым следует обращаться, как с самим халифом, и что сам повелитель, невидимый, из тайных своих покоев наблюдает за всем происходящим. А значит, увидит и малейшее непочтение, которое будет проявлено к его «второму лицу».

«Хотя вот об этом, о Аллах, спасибо, что дал мне понять, предупреждать их не следует! Пусть мудрый Гарун аль-Рашид увидит, кто истинно предан ему, а кто лишь носит маску!» Хихикнув самым неподобающим образом, визирь вошел в приемную дивана.

Шахрияр смеялся. Он бы и хотел сдержаться, чтобы не проявить неуважения к рассказчице, но не мог.

– Так ты говоришь, за долгие сотни лет служения… Воистину, мудрейшая, тебя надо сделать первым советником моего дивана. Или нет, лучше главным смотрителем моих дворцов. Пусть бы они, мои слуги, поплясали под дудку умного человека…

– Благодарю тебя за такие слова, мой господин, – и вновь с уже знакомой скромностью Шахразада опустила глаза. – Боюсь, в этом случае твои дворцы обезлюдели бы уже через мгновение…

Шахрияр с иронией посмотрел на девушку.

– Ты столь кровожадна, луноликая?

– Нет, мой принц, я всего лишь справедлива. И те, у кого вместо мозгов только напыщенность и глупость, должны служить тебе не при твоем дворце, а при городской свалке, ибо только там могут по-настоящему пригодиться их никчемные жизни…

Шахрияр промолчал. Увы, Шахразада была во многом права: должности, даже при дворе, продавались и покупались… А о произволе, который творят наместники халифа в провинциях, вспоминать ему, наследнику престола, иногда бывало просто стыдно.

Шахразада же, упорно не замечая настроения принца, продолжила свой рассказ. И Шахрияр с удовольствием окунулся в круговорот чужой жизни.

А в это время, умывшись и приведя себя в порядок, Абу-ль-Хасан готовился надеть «парадное платье».

Поняв, что обманул сам себя, постельничий впал в ярость. «О, я отмщу тебе, глупый ишак! И тебе, хитрый визирь! Я отомщу всем!» Но внешне его ярость проявилась лишь в утроенном рвении, с которым он начал облачать «любимого халифа», вовремя вспомнив, что сам-то Гарун аль-Рашид собирался прятаться в кладовой возле опочивальни и в щелочку наблюдать за тем, как правит этот глупец.

– Что ты подсунул нам, безмозглый осел? – капризно спросил Абу-ль-Хасан. – Да разве так должен выглядеть парадный кафтан нашего величества? Ты, должно быть, совсем лишился разума! Берегись, иначе мы повелим вытаскивать из твоего мешка с золотом по одной монетке за каждую провинность!

Очень быстро поняв, что его «мешок с золотом» может иссякнуть, Джалал-ад-Дин склонился в поклоне.

– Прости меня, невежественнейшего из твоих рабов, о великий! И скажи мне, какой кафтан ты бы хотел надеть в диван?

– Парадный, болван! Мы же сказали «па-рад-ный»! Не это черное уродство, а действительно парадное платье. И шаровары поярче, и чалму повыше. Да не забудь подобрать все необходимые мелочи, чтобы мы сегодня выглядели не унылым сутягой, а настоящим халифом.

Не желая спорить, Джалал-ад-Дин убрал парадный кафтан и вместо него вытащил огненно-красный, расшитый золотом и камнями так, что он горел в свете ламп подобно самоцвету. Некогда Гарун аль-Рашид сказал, что наденет «это одеяние павлина» только если сойдет с ума. Должно быть, нечто подобное сегодняшним событиям он и имел в виду.

– Ну вот, можешь, если хочешь! Красиво, нарядно, небедно… Да подбери нам обувь… Да не забудь шаровары… Ну, под стать… И где, мы спрашиваем тебя, ленивая собака, наши перстни и медальоны? Не можем же мы идти в почтенное собрание голым, словно шакал!

«Ты пойдешь в диван разряженным, словно стая обезумевших павлинов, баран!» – так подумал Джалал-ад-Дин. Но руки его уже вытаскивали шкатулки с перстнями, подвесками и медальонами. Дюжина шаровар, ярких, словно ярмарочный шатер, дожидалась своей очереди на ложе.

И вот наконец наступил тот миг, когда Абу-ль-Хасан готов был выйти в парадные покои. Джалал-ад-Дин окинул «своего повелителя» оценивающим взглядом и довольно проговорил:

– О изумруд моей печени, ты никогда еще не был таким необыкновенно блестящим, как сейчас!

И не покривил при этом душой, сказав (что бывало чрезвычайно редко) чистую правду. Красный, словно язык пламени, кафтан был накинут на изумрудную шелковую рубаху. Синие шаровары, окрашенные индиго и расшитые сотнями райских птичек, опускались на кожаные туфли с загнутыми носками и причудливым золотым тиснением. Все это великолепие венчала большая, воистину парадная пурпурная чалма. Прямо над лбом горел кровавым огнем огромный рубин, а пальцы юноши были унизаны перстнями столь многими, что не сгибались в суставах.

– Ну вот, теперь показывай нам дорогу. Что-то мы стали забывать простые вещи…

– Повинуюсь, о прекраснейший, – проговорил, согнувшись в поклоне Джалал-ад-Дин. О, пусть и самую малость, но он отомстил настоящему халифу! Ибо долго еще будет ходить по дворцу молва о том, как в одно утро Гарун аль-Рашид позволил себе войти в диван разряженный, словно обезумевший павлин.

– Удивительно, сколь вероломным может быть мщение. Даже простой укор может подхлестнуть постельничего вести себя подобно коварной змее. Надо быть поласковее с теми, от кого зависит наша жизнь…

«Воистину удивительно, – думала Шахразада, – сколь поучительны могут быть сказки, если рассказывать их нужным слушателям. Вот уже этот задумался об осторожности. Быть может, мне повезет услышать и благодарность из уст принца, которую он выскажет повару, или церемониймейстеру, или моему отцу, почтенному визирю».

О, каким красавцем чувствовал себя Абу-ль-Хасан! Никогда еще на его плечах не красовался столь роскошный кафтан! А драгоценные перстни! Он надел их почти все сразу, ибо не в силах был устоять перед красотой и разнообразием самоцветов и великолепного золотого плетения.

– Воистину, мастера нашей страны, – как ему казалось, весьма довольным голосом заметил Абу-ль-Хасан, – недостижимы в своем искусстве. Когда у нас найдется время, мы непременно вознаградим их за удивительное мастерство. Ну а пока… Ну что ж, пока пусть радуются, что доставили нам немного удовольствия.

Четверо рабов-нубийцев, что охраняли «халифа», замерли перед дверями в диван. Дальше властелин должен был идти сам. Церемония требовала, чтобы халиф трижды постучал по специальной начищенной медной пластине и попросил впустить его в «собрание мудрости». И только третья просьба владыки могла быть удовлетворена. Но, конечно, никто не рассказал об этом поддельному халифу, и потому тот замер в недоумении перед наглухо закрытыми высокими дверями.

– Но почему никто не встречает нас? Почему никто не сгибается в поклонах от радости при одном лишь лицезрении нашего прекрасного величества? И почему, о Аллах всесильный, закрыты эти чертовы двери? Неужели не слышно, что мы уже здесь?!

– Постучи в дверь, владыка, – наконец решился подсказать ему один из рабов.

– Мы и сами это знаем, ничтожный, – процедил Абу-ль-Хасан, досадуя на себя за то, что не догадался сделать такой простой вещи.

Но ведь и стучать в двери можно по-разному. Абу-ль-Хасан замолотил в дверь обоими кулаками. Он бы и закричал что-то, но побоялся, что в его блестящем одеянии отвалится какая-нибудь важная мелочь: увы, он отлично помнил, как вынужден был пробираться через просыпающийся город, поддерживая штаны.

Наконец двери распахнулись. Первый советник дивана (ибо только он мог решать, впустить ли халифа в этот приют истинной мудрости) набрал полную грудь воздуха, чтобы, во всем следуя церемониалу, осведомиться, кто и зачем стучит в «ворота, дарующие знание», но Абу-ль-Хасан не стал ничего ждать или слушать. Бесцеремонно оттолкнув первого советника, он пробурчал:

– Ну наконец-то! Наше величество могло и год провести под дверями, дожидаясь, когда никчемные тупые советники соизволят выйти встретить величайшего из властителей.

Двери захлопнулись и отсекли громовой хохот четырех глоток.

Потрясенные мудрецы молчали. О да, визирь успел их предупредить, что с этим шутом следует обращаться, как с самим халифом. Они предполагали, что увидят надменного глупца, который будет решать государственные проблемы с решительностью лавочника, закупающего партию залежавшегося товара. Но действительность превзошла их самые страшные опасения.

Ибо то, что предстало их взорам, заставило затосковать о сухих, немногословных повелениях настоящего халифа. Да, его частенько ругали, но видели, что решения эти всегда идут на благо великой страны. Каких дров мог наломать этот сверкающий индюк, они не решались и представить. К тому же слова визиря были предельно понятны: повеления лжехалифа следовало исполнять так, как и повеления великого Гаруна аль-Рашида. В этих словах Умара они усомниться не могли.

– Ну, что молчите, мудрейшие? Рады, небось, что наше величество почтило ваш приют убогости?

Изумление речью «халифа» было столь велико, что ни одного голоса со славословием в свой адрес Абу-ль-Хасан не услышал. Но он не знал, что должно быть иначе, и потому принял ошарашенное молчание за выражение крайней почтительности.

– Да, видим-видим… Вы не помните себя от счастья. Ну что ж, пора… С кого начнем? Кто расскажет нам о положении дел на полях сражений?

Мудрецы переглянулись: к счастью, великая страна жила спокойно. Ни одно из сопредельных царств и княжеств тоже не собиралось вести войну. И потому мир царил уже второй десяток лет.

– Что вы молчите, безголовые? Что, наша страна не ведет ни одной войны? Как жаль, а мы уже готовы были выступить во главе войска на белом мерине… Это было бы так красиво, воистину по-царски…

И вновь, в который уж раз, хохот наследника прервал рассказ Шахразады.

– Ох, мудрейшая. Да такому барану никакая белая лошадь не поможет!

Шахразада улыбнулась. О, принцу преотлично был виден потаенный смысл этой улыбки… Ибо опасно называть баранами окружающих, если не уверен в безупречной правильности собственного поведения.

Вздох пронесся по залу дивана. Кто-то вполголоса произнес: «Да он издевается над уважаемым собранием!» На смельчака зашикали. Мудрецы все не могли решиться обсудить что-то хоть на йоту более важное, чем начинающийся за окном дождь. Серые тучи и натолкнули второго советника первого мудреца на поистине гениальную мысль:

– О, наш властелин! Сегодня мы собрались здесь, в почтенном диване, для того, чтобы решить, что делать с прохудившимся небом над нашей великой страной. Еще вчера лазутчики с полуночных границ донесли, что в небесном своде замечено уже несколько прорех. И вот сейчас, посмотрите за окно, братья по мудрости, эти дыры стали столь велики, что грозят нам и жителям великого Багдада не просто дождем, но страшным ливнем.

«Завтра, нет, уже сегодня, мальчик, ты станешь моим первым советником!» – подумал первый мудрец.

Шахразада решительно не обращала внимания на Шахрияра, опять зашедшегося в смехе. Ибо нет для мятущейся души лучшего лекарства, чем смех, все расставляющий по своим местам.

Абу-ль-Хасан ошарашенно посмотрел на лица совершенно серьезных мудрецов. Та часть разума, что еще оставалась в нем от купца и здравомыслящего человека, пыталась понять, о каких прорехах в небе может говорить высокое собрание. Но лица мудрецов были столь озабочены, что и Абу-ль-Хасан начал всерьез обдумывать эту проблему.

– Да, о мои почтенные коллеги, – подхватил слова своего второго советника первый мудрец. – Вот уже два дня мы бьемся над этой воистину неразрешимой задачей. И Аллах всесильный даровал нам великую милость прислушаться к единственно правильному решению, которое может нам подсказать только наш властелин, источник всей мудрости подлунного мира, наш солнцеподобный халиф!

– Слава халифу! Слава Гаруну аль-Рашиду! Да не померкнет твоя звезда вовеки! – послышались со всех сторон голоса мудрецов и советников.

– Слава-то слава, – пробормотал Абу-ль-Хасан, – но с небосводом и в самом деле непорядок… Вон, мудрейшие, в окно посмотрите! Дождь уже идет… И не просто идет – хлещет вовсю! И кто теперь, мы вас спрашиваем, поднимется по лестнице до самой небесной тверди, чтобы ее починить?

– О великий, такие герои найдутся, поверь нам, пыли у твоих ног! В умелых людях у нас недостатка нет. Но вот что делать? Как чинить самый прочный свод в мире? Ведь его не забьешь досками, ибо не примет гвоздей небесная твердь. Не заклеишь его и смолой, ибо тогда в этом месте навсегда будет видна страшная черная заплата…

– О-хо-хо… ну что бы вы делали без своего халифа, безмозглые ослы? Все-то за вас должны придумывать мы, даже такие простые вещи!

Хохот уже плескался в глазах всех мудрецов. Те, кто был помоложе и покрепче, еще могли удержать серьезное выражение на лицах. Но те, кто был послабее, уже не пытались скрыть широких улыбок и укрыться за спинами соседей.

Но ничего этого не видел «светоч мудрости». Абу-ль-Хасан в этот миг, похоже, забыл, что некогда был нормальным и при этом достаточно здравомыслящим весельчаком. Протекающий небесный свод стал для него главной проблемой мира. И наконец – о счастье! – в голове его блеснула догадка.

– Скажи нам вот ты, да, в зеленой чалме, да, с палочкой в руке… Скажи нам, есть ли в нашей стране умелые каменщики? И есть ли в горах нашей страны белая глина? Или, на худой конец, известь?

Второй мудрец – а это он сегодня надел зеленую чалму – с поклоном ответил:

– Есть и каменщики, есть и глина. Но об этом лучше знает твой, о великий, советник по зодчеству.

– Ну так пусть он скажет. Нам разбираться в ваших склоках недосуг. Ну! Говори! Где ты там, который по зодчеству?

– Меня зовут Абдур-Рахманом, о светоч мудрости! Я первый советник по зодчеству. Со всей ясностью, ведомой лишь мне, отвечу на твой вопрос. Да, в нашей стране есть непревзойденные каменщики. Есть и белая глина в горах. Есть и…

– Ну, а раз есть, то и разговаривать тут больше не о чем! Соорудите лестницу до неба, и пусть эти ваши героические каменщики забьют прореху камнями, а потом замажут глиной. Да только глядите, дождитесь хорошей погоды! Иначе глину только размоет, и прочной заплатки не получится!

О да, это было воистину блестящее решение задачи прохудившегося неба! Несколько минут длилось молчание. Не в силах сдержать радости, Абу-ль-Хасан насмешливо спросил:

– Что, тупоголовые, не могли без вашего халифа додуматься до такого? Ну так вознесите нам хвалу! А потом сразу, слышите? сразу, как прекратится дождь, отправляйтесь чинить прорехи! Да так, чтобы к следующей ночи даже заметно не было, что кто-то где-то что-то забивал и замазывал! Надеюсь, это смогут сделать ваши непревзойденные мастера?

Абу-ль-Хасан пытался сказать еще что-то, но его голос утонул в славословиях и восторженных восклицаниях. «Халиф» прикрыл глаза, чтобы сполна насладиться восторженным хором, и потому не заметил, как самые молодые из мудрецов поспешили к двери, ибо терпеть распиравший их смех сил уже не оставалось.

Когда хор восхвалений несколько стих, Абу-ль-Хасан открыл глаза и еще раз внимательно посмотрел вокруг. Его окружали старцы, чьи глаза светились собачьей преданностью, а лица украшали улыбки. Угодливые, как хотелось бы лжехалифу.

– Ну что ж, наше величество довольно. Никогда мы еще так не радовались тому, сколь обильно наградила нас природа и мудростью, и здравым смыслом.

Послышался вздох. Приняв его за вздох восхищения, Абу-ль-Хасан встал с высоких подушек.

– Довольно наше величество и вами, почтенные мудрецы. Ибо что может быть для страны серьезнее прохудившегося неба? Довольны мы еще и тем, сколь смело вы поставили перед нами эту серьезнейшую задачу. А ведь могли говорить о всяких мелочах, о каких-нибудь глупых законах… Но нет, мы узнали о самой страшной проблеме. И блестяще разрешили ее на радость нашей стране и нашей несравненной персоне!

Довольный Абу-ль-Хасан неторопливо прошествовал к двери, провожаемый всхлипами и вздохами. Мудрецы приходили в себя от посещения своего повелителя. И лишь когда за «халифом» закрылись парадные двери, нестройный хохот отразили стены дивана.

И лишь второй советник первого мудреца проговорил:

– Несчастный глупец! Шут… Как мне жаль тебя, дурачок…

– Ты словно побывала в диване, о мудрость! Откуда ты можешь знать об этом?

– Так написано на облаках, – пожала плечами Шахразада. – Я лишь читаю строки, которые видны мне одной…

Что-то в голосе девушки насторожило принца. Нет, он не боялся ни кинжала, ни яда. Он сейчас куда больше боялся холодности прекрасной рассказчицы.

А потому, дабы улестить судьбу, принц склонил голову и несколько раз очень нежно поцеловал руку девушки. Он видел, как франки, эти невежи, так приветствовали своих женщин. И решил, что не случится ничего плохого, если он, втайне от всех, последует чужеземному обычаю. Пальцы Шахразады дрогнули, она подняла руку и коснулась щеки принца.

Прикосновение ее, столь нежное, обожгло щеку принца и вернуло ему надежду. О, как бы он хотел, чтобы ночь эта длилась вечно: с мудрым рассказом, нежными прикосновениями, с нарождающейся близостью душ!

Но рассказ продолжался, и принц вновь погрузился в чужую жизнь. Однако теперь он чувствовал, что у него есть надежда на изменение и его собственной.


Свиток двадцать восьмой


Все так же, в сопровождении четырех нубийцев– стражников, прошествовал «халиф» через анфиладу парадных комнат. О, он был несказанно доволен собой. Он был бы даже счастлив, но проснувшийся голод все строже напоминал ему, что следует удовлетворить не только честолюбие, но и чрево.

– Эй вы, черви! Наше величество желает трапезничать. Проводите нас, ибо наш разум был столь затуманен великими государственными делами, что мы забыли, где наши обеденные покои.

– Слушаем и повинуемся, – с легким поклоном ответил старший из стражников.

Анфилада заканчивалась большим залом для приемов. Конечно, подать роскошные яства можно было бы и туда. Более того, это было бы очень разумно, ибо кухня и кладовые специально расположены так, чтобы можно было мгновенно удовлетворить любую прихоть гостей, собравшихся в этом зале. Но повеление «халифа» звучало недвусмысленно: «проводите». И потому все четверо, повинуясь едва заметной команде старшины, повернули обратно. Абу-ль-Хасану тоже пришлось повернуть вслед за стражей.

И странная процессия отправилась в пиршественный зал, что граничил с залом для приемов, самой длинной дорогой. Две винтовые лестницы подняли «халифа» и его сопровождающих на верхний этаж дворца. Миновав библиотеку, самую богатую во всем подлунном мире и самую длинную среди всех иных библиотек, стража спустилась на второй этаж. Распахнутые двери выходили в зимний сад. Сейчас здесь было жарко и влажно, так как многим растениям требовалось обилие влаги и садовники устроили «период дождей».

Как следует промокнув, стража повлекла «халифа» вновь по винтовой лестнице вверх через многочисленные комнаты писарей и советников. Те, увидев сверкающего «халифа» промокшим до нитки, сначала вскакивали, а потом падали ниц. Но стражники были столь суровы, что не останавливались ни на миг. И потому процессия оставляла за спиной фырканье и смешки.

Четвертая по счету винтовая лестница вновь привела «халифа» в парадную анфиладу, но Абу-ль-Хасан, конечно, знать этого не мог. Он оказался в соседней комнате почти рядом с тем местом, откуда велел проводить себя, дабы вкусить от трапезы.

Теперь «халиф» был утомлен не столько государственными делами, сколько этими бесконечными переходами по нескончаемым залам, лестницам и коридорам.

– О Аллах всесильный! Ну кто так строит?! Тут, отправившись на завтрак, успеешь лишь к обеду. Завтра же повелим перестроить наш дворец. Нет, сегодня!

Распахнулись еще одни двери. О, теперь наконец Абу-ль-Хасан услышал ароматы достойной халифа трапезы и несколько смягчился. А сознание того, что сейчас можно будет опуститься на подушки и снять узкие туфли, почти примирило его с далеким путешествием, какое пришлось предпринять в предвкушении еды.

– Ох, мудрейшая, прости, но долго ли еще будут длиться приключения этого глупца? От смеха я уже едва дышу. Пощади своего повелителя…

– Ты не хочешь узнать, что было дальше? Тебе прискучил мой рассказ?

– Нет, конечно же, не прискучил… Да и как может прискучить эта воистину необыкновенная история?

– Ну, тогда наберись терпения и позволь мне хотя бы закончить начатое.

– Да будет так! – Шахрияр решительно уселся напротив Шахразады. Он решил во что бы то ни стало дождаться конца этой истории, а уж потом…

– Ну наконец! – проговорил довольный Абу-ль-Хасан и осмотрелся по сторонам. Драгоценные порфировые колонны поддерживали потолок, изображающий небо. В углах огромного зала росли в кадках пальмы, а из-за ширмы звучала нежная мелодия – это музыканты услаждали слух своего властелина, оставаясь невидимыми.

Бесшумно появившиеся слуги подали халифу сначала одну чашу для омовения пальцев, затем вторую.

Глупый Абу-ль-Хасан, не знакомый с церемониями, готов был уже пригубить ароматно пахнущей воды из глубокой миски, но вовремя появившийся визирь, пряча улыбку в огненно-красной бороде, вполголоса произнес:

– О мой властитель, вода в первой чаше предназначена для омовения лица, а во второй – для омовения рук. Пить эту жидкость не следует.

– Без тебя знаю, глупый визирь, – пробурчал Абу-ль-Хасан, но все же умылся и даже самостоятельно смог осушить лицо поданной салфеткой.

Опустившись на гору высоких полосатых подушек, «халиф» любовался церемонией появления в зале первых яств.

Слуги внесли дымящиеся блюда и наполнили золотой бокал ледяным соком. Необыкновенные ароматы поплыли над столом и неожиданно слились в гармонии со звуками уда из-за расшитой шелком ширмы.

Зажаренного целиком барашка подали с шафрановым рисом, луком, зеленым перцем и помидорами. Чаши с розовыми, зелеными и черными оливками и чищеными фисташками стояли на богатой бархатной скатерти. На отдельных блюдах из черной керамики подали горячий хлеб и жареных голубей в «гнездах» из водяного кресс-салата.

Глаза Абу-ль-Хасана бегали от одного удивительного блюда к другому, и, конечно же, он не знал, с чего следует начать. А потому, потерев руки, начал накладывать на блюдо с барашком по куску всего, до чего только мог дотянуться.

Прекрасный аромат специй превратился в почти отвратительную вонь, но «халиф» этого не замечал, насыщаясь с жадностью, непозволительной для монарха и просто достойного человека, но, увы, присущей людям, алчным до глупости и глупым до алчности.

Никто из прежних сотрапезников или собутыльников Абу-ль-Хасана не узнал бы сейчас в этом разряженном чавкающем павлине своего приятеля-весельчака.

Жир, вытекающий из жареных голубей, обильно тек по пальцам «халифа», и он, не зная, что рядом слуга держит чашу с теплой водой специально для омовения пальцев, вытирал измазанные ладони о драгоценную скатерть. Он бы не погнушался и полой халата, но боялся поранить руки о золотое шитье.

– Эй ты… в шапочке… да-да, ты… Подай мне вот этой несравненной красы, которая вон там… да… этой…

Визирь, который обязан был присутствовать на трапезе халифа и который частенько разделял с Гаруном аль-Рашидом удовольствие от поглощения шедевров дворцовой кухни, сейчас лишь с отвращением закрыл глаза.

«О мудрейший правитель! Неужели ты не видишь, как этот невежественный павлин роняет в грязь твое воистину великое имя? Как ты мог позволить так обходиться со славой и достоинством властителя? – с тоской подумал визирь. Но, открыв глаза, ибо неприлично визирю, второму лицу в государстве, спать стоя, когда властелин насыщается, Умар увидел, какими понимающими улыбками обмениваются слуги, повара и поварята. – Но быть может, я неправ. Теперь любая твоя прихоть, о мудрый Гарун аль-Рашид, будет казаться лишь детской забавой… Ведь нам всем будет с чем сравнивать!»

(Мудро, ох как мудро… Все познается в сравнении. Великая истина!)

Конечно, невежественному глупцу и в голову не пришло пригласить за свой стол кого-либо из тех, кого считал он лишь недостойными слугами. И потому ни визирь, ни главный повар, ни первый распорядитель двора так и не опустились на шелковые подушки. А ведь это стало уже почти традицией. Ближайшие слуги халифа всегда трапезничали вместе с ним, за едой обсуждая многие важные вещи, иногда более заслуживающие обсуждения в диване, чем за пышно накрытым и богатым столом.

Сыто рыгнув, Абу-ль-Хасан вновь вытер руки о драгоценную скатерть и откинулся на подушки.

– Эй вы, бездельники! Наше величество насытилось. И теперь мы желаем вкусить э-э… пожалуй, фруктов.

Главный повар, тяжело вздохнув, вспомнил умницу халифа, который всегда полагался на его, главного повара, вкус и чувство прекрасного, присущее и всей дворцовой кухне. Никогда Гарун аль-Рашид не говорил, чего бы он хотел отведать. Он просто с удовольствием наслаждался кулинарными шедеврами.

Но сейчас приходилось мириться с очередной затеей халифа, и потому главный повар трижды хлопнул в ладоши. Слуги стали убирать со стола, едва слышно сокрушаясь между собой, что драгоценная скатерть безнадежно испорчена, а прекрасные яства, которые порадовали бы настоящего гурмана, в этот раз достались безголовому ослу, неспособному оценить великолепное сочетание вкуса, запаха и красоты блюд.

А младший поваренок, в силу своего юного возраста не находящий благовоспитанных выражений, в сердцах прошипел:

– Тебе бы хватило и похлебки из чертополоха, глупая свинья.

Главный повар укоризненно посмотрел на своего юного помощника, в душе соглашаясь с ним.

Повинуясь скупым жестам распорядителя, слуги стали подавать на стол сласти и десерты. Один из них, встав на колени у столика, принялся молоть кофейные зерна и кипятить воду. Поварята украсили стол цветными хрустальными вазами с финиками, изю мом, апельсинами, зеленым виноградом, цукатами и лепестками роз, красиво разместили маленькие тарелочки с медовым печеньем и розетки с засахаренным миндалем. Бокал халифа вновь наполнился душистым охлажденным шербетом.

Неповторимый аромат кофе заставил стихнуть, казалось, все другие запахи в зале. Абу-ль-Хасан повел носом и недовольно спросил:

– А что это так отвратительно пахнет? Ну почему никто не отвечает на вопрос нашего величества?

– Это аромат величайшего напитка твоей страны, о светоч наших дней! Это прекрасный, волшебный аромат кофе, сваренного в точном соответствии с великим дворцовым рецептом.

– Кофе, говоришь? Но мы думаем, кофе пахнет так… фу… не так сильно. Но если по великому рецепту, то давай, толстяк, налей мне полную чашку.

Главный повар содрогнулся уже от одного такого обращения. О да, он тучен, но его полнота есть лишь отражение его великого мастерства, ибо на кухне ему нет равных. И настоящий халиф, да не иссякнет над ним никогда благодать Аллаха всесильного, умеет судить людей по их знаниям и умениям, а не по объему их чрева. Само же приказание налить «полную чашку» божественного напитка вызвало у повара отвращение.

«Ну что ж, глупец, я налью тебе полную чашку! О, ты еще пожалеешь о том, что раскрыл свой глупый рот…»

Поклонившись, повар поставил перед «халифом» большую чашу, предназначавшуюся для мороженого. Сейчас ее нутро было пусто и вполне могло послужить изощренной мести главного повара.

Слуги, выпучив глаза, следили, как в объемистую чашу повар вылил все содержимое высокой медной джезвы. Угодливо улыбаясь, он опустил туда же полную ложку меда, щедро посыпал молотым имбирем и красным жгучим перцем. Украсив дьявольский напиток несколькими лепестками роз, он с поклоном подал его «халифу».

– Аллах всесильный и всевидящий… Да он сейчас взорвется, твой глупец!

– Страшнее мести повара, мой принц, может быть лишь месть лекаря. Но и она не идет ни в какое сравнение с местью любящей, но обиженной женщины. Помни об этом!

Глупый Абу-ль-Хасан несколько осоловел от обильной пищи, которую поглощал с поистине сказочной жадностью. И теперь он столь же жадно прильнул к краю чаши. Проглотив все ее содержимое в несколько глотков, «халиф» отставил чашу и только тогда почувствовал некоторое неудобство.

О нет, не просто неудобство – он ощутил, как волна обжигающего жара окатила его с ног до головы. Почувствовал, как рот наполнился страшным жгучим вкусом, удивительно смешанным с отвратительной липучестью огромной ложки меда. Недовольно выпрямившись, Абу-ль-Хасан хотел было укорить повара, но в этот миг почувствовал себя огнедышащим драконом, готовым извергнуть длинный язык пламени.

– Что ты подал своему правителю, презренная собака?! Ты хотел нас умертвить?

Повар, вполне довольный произведенным эффектом, угодливо поклонился, а затем с достоинством произнес:

– Таков великий дворцовый рецепт кофе, о повелитель! И меня удивляет, что ты достиг наивысшего наслаждения, выпив лишь одну чашу. Обычно ты вкушаешь четыре или даже пять таких чаш. А потом вершишь государственные дела так, как это полагается великому властелину…

Абу-ль-Хасан огромными глотками поглощал прохладный шербет, пытаясь избавиться от жгуче-приторного вкуса во рту. Слова повара о четырех чашах этого дьявольского зелья ошеломили его. «О нет, я больше не выдержу… Теперь понятно, почему халиф ищет себе замену… Ибо пить этот яд и оставаться в живых не под силу ни одному живому существу!»

Но гнев глупого Абу-ль-Хасана уже стих и потому он пробурчал лишь:

– Ну, мы сегодня государственные дела уже вершили… А потому никто не может заставить нас выпить еще хоть глоток. Эй ты, визирь! Повели наложницам, дабы они ждали наше солнцеподобное величество в опочивальне. Мы желаем ласки и любви!

Умар отвесил глубокий поклон и заспешил к главному евнуху, прикидывая, стоит ли говорить тому о повелении настоящего халифа.

Увы, главный евнух тоже был давним недругом визиря. И потому Умар решил, что не будет ничего дурного в том, что евнух останется в неведении о том, кто именно сейчас называется халифом и кому сейчас стоит угождать, как самому Гаруну аль-Рашиду.

«И если главного евнуха объявят душевнобольным, то моей вины в этом не будет… Просто надо достойно исполнять свои обязанности! А не пытаться занять пост, не подобающий глупцу, мздоимцу и… и лентяю».

Следом за визирем неторопливо шествовал «халиф» в сопровождении четверки стражников. Они услышали повеление «проводить величество в опочивальню» и теперь готовы были вновь совершить долгий переход по лестницам и коридорам дворца, дабы оказался «халиф» в соседних с пиршественным залом покоях.

Главный евнух не поверил своим ушам. Чтобы визирь передавал ему повеление?! От халифа?! Такое деяние просто выходило за все рамки приличий. Но, увы, он вынужден был с поклоном выслушать слова этого надменного глупца и, увы, с поклоном же отправиться выполнять его повеление. Удивляясь тому, что халиф захотел увидеть в своей опочивальне всех наложниц сразу, он все же приказал девушкам одеться подобающим образом и повел их по тайному коридору прямо в опочивальню владыки.

Достойный Джалал-ад-Дин уже суетился, расставляя высокие подсвечники и подготавливая огромное, как клумба, ложе повелителя. Что-то в выражении его лица очень не понравилось главному евнуху, но унизиться до разговоров с этим лизоблюдом тот не решился. И напрасно… Хотя понял это он ох как нескоро!

Наконец стражники распахнули двери опочивальни, и халиф вошел в свои покои. Нубийцы остались за дверями. Джалал-ад-Дин кивнул Абу-ль-Хасану, как старому приятелю. И это еще сильнее насторожило главного евнуха. И опять он промолчал, не в силах заставить себя опуститься до разговоров с этим глупым управляющим кафтанами.

Шаркая туфлями как столетний старик и мечтая снять огромную чалму, которая то и дело сползала на лоб, «халиф» вошел в опочивальню и недовольно оглядел девушек, которых привел главный евнух.

– М-да… Мы давно уже подумывали над тем, что наложниц у нас должно быть больше… Больше, чем звезд на небе, больше, чем капель в море. Скажите мне, несчастные, кто из вас самая главная наложница?

Девушки переглянулись недоуменно. Увы, не все они хоть раз в жизни видели своего властелина. Более того, некоторые даже не понимали речей, произнесенных на чистом арабском языке.

– Я управляю твоим гаремом, о великий! – приосанившись, произнес главный евнух.

Халиф окинул его долгим взглядом и переспросил:

– Так ты и есть наша главная наложница? Странная какая девушка: с чревом и бородой… Мы не любим таких. Уйди, нам ты сегодня неугодна… Пусть лучше сегодня со мной останутся…

Абу-ль-Хасан еще раз бросил взгляд на девушек и начал тыкать пальцем, унизанным перстнями:

– Вот ты останься, черненькая… ты, в шапочке… и, пожалуй, ты, с пером. Хотя нет, пера не надо… Сегодня я устал. Мне хватит и вас двоих. Пойдите все прочь. А ты, глупая толстая наложница, более никогда не показывайся нам на глаза. Управлять – управляй… Но тебя мы никогда, запомни, глупая женщина, никогда не захотим.

О, какое унижение вынужден был терпеть главный евнух! Никогда еще халиф не был столь… груб. И это в присутствии ненавистного Джалал-ад-Дина! О, это унижение почти невыносимо! О, какие слухи сейчас растекутся по дворцу! О, какой стыд…

Джалал-ад-Дин же умирал от смеха. Он готов был расхохотаться в голос, но решил, что делать этого не следует. Как славно посмеялся над его врагом халиф! И пусть халиф был поддельным, но унижение-то главного евнуха было настоящим! А это стоило всех тех сил, что были потрачены на сохранение серьезного и даже сурового выражения лица.

Кланяясь, покидали девушки опочивальню халифа. Главный евнух боялся даже представить, какие слухи теперь поползут по гарему. Он решил, что прямо сейчас, пусть это и недостойно правоверного, отправится домой и напьется допьяна, чтобы хотя бы до утра забыть об унижении[13]


Свиток двадцать девятый


– Остановись, молю тебя!

Шахразада сделала удивленные глаза.

– Так ты не хочешь знать, что было дальше?

– Ох, я бы и хотел, но от смеха потерял силы. И сейчас более всего хочу отдохнуть и хоть во сне не видеть глупцов, которые смеются друг над другом, внешне сохраняя достойный вид.

Шахразада покорно кивнула и встала.

– Да пребудет с тобой благодать Аллаха!

– Но куда же ты, свет моих очей?

– Я не хочу тревожить твой сон ни своими рассказами, ни своим молчанием. И потом, солнце уже взошло. А значит, время моего рассказа истекло.

Шахрияр с удивлением повернул голову к окну. Солнце заливало своим беспощадным светом не только верхушки минаретов, но и дворцовый сад, и горы вдалеке, и, должно быть, уже всю прекрасную Кордову.

– Да будет так. Однако я повелеваю тебе продолжить рассказ сегодня вечером! Ибо мое любопытство не удовлетворено. Ведь я так и не узнал, что будет теперь с этим глупцом.

– Думаю, мой повелитель, тебе достаточно представить себя на его месте… Ну, или на месте халифа, наконец узнавшего, кто из его придворных служит ему, а кто лишь наполняет свои карманы, делая вид, что отдает саму жизнь повелителю. Позволено ли мне будет, о великий, удалиться?

– Ступай, прекрасная. Но как только солнце окрасит последним лучом вершины минаретов…

Шахразада лишь кивнула. Когда же за девушкой закрылась дверь, принц проговорил:

– Не дело, ох не дело…. Пора уже тебе, моя греза, отдыхать здесь, в моих покоях.

Говоря по чести, Шахрияр многое отдал бы за то, чтобы эта красавица появлялась перед ним, едва он только окажется на своей половине. Но мысль, что можно просто приказать…

– Аллах всесильный, но это было бы равноценно заточению, ибо я заточил бы в золотую клетку свободолюбивую птицу, пленил бы мечту…

Эти последние слова разбудили воспоминания о корабле-пленителе. Однако как же не похожа эта мудрая красавица на ту фурию, что он в недобрый час пожелал видеть подле себя, накликав этим проклятие!

Однако мысль о том, что он, Шахрияр, проклят, более не пугала. О нет, это стало лишь воспоминанием, неприятной иглой в нежном бархате прошлого. И не более.

Почти крамольная мысль о том, что своему страшному приключению он должен быть благодарен, уже не показалась ему такой дикой… Ведь если бы не та погоня за неизвестным кораблем, не коварная красавица – порождение Зла, проклявшая его навеки, как ей казалось, то никогда не узнал бы он, Шахрияр, о том, сколь прекрасна, мудра и желанна может быть женщина! Сколь волнующим может быть миг встречи, сколь нестерпимым ожидание.

– Аллах великий, скоро я начну считать мгновения до встречи!

Да, таким Шахрияр не был и в юношестве – никогда он не предвкушал встречи, никогда с надеждой не ждал того мига, когда соединит свои губы с губами возлюбленной…

Произошло чудо преображения. Не тот, прежний принц и наследник престола сейчас думал о встрече на закате, а совсем новый, совершенно другой человек. Пусть это преображение и было лишь внутренним, но оно свершилось! И магия тут была вовсе ни при чем: хватило обычного, земного чувства. А чувством этим была любовь…

Не спала и Шахразада. Сон, должно быть, сбежал прочь от этих двоих. О, девушке надо было о многом подумать. Но еще лучше было бы спросить совета. И, словно в ответ на мысли Шахразады, в чуть приоткрытой двери появился любопытный нос Герсими.

– Да хранит Аллах во веки веков тебя, моя сестра и наставница!

– И да пребудет он с тобой, моя сестра и друг! – вполне серьезно ответила Шахразада.

О, как отрадно бывает появление настоящего друга в тот момент, когда в нем возникает настоящая нужда!

Видя нетерпение Герсими, Шахразада начала рассказывать обо всем, что происходило в покоях Шахрияра. И о том, сколь увлек принца рассказ о далеких странствиях, и о том, сколь развлек рассказ о халифе на час.

Герсими хохотала до слез.

– Ох, сестричка, как же он не убил тебя за такие дерзкие слова?

– Но в чем же дерзость? Повар у принца более чем неумелый, это правда. Да и портной скверный. Но ведь все рассказанное было просто сказкой. Принц слушал, как ребенок, не видя глубокого смысла, а лишь разглядывая яркие картинки.

Теперь и Герсими услышала в голосе Шахразады незнакомые нотки.

– Что с тобой, сестричка? Ты грустишь?

– Грущу ли? О нет… Я скорее опечалена, ибо с некоторых пор в моем сердце поселилось удивительное чувство к принцу, но ему рассказать об этом чувстве я не могу. Сдерживаться же становится все труднее…

– Так ты влюбилась?! Какое счастье!

– Да, сестра, но это вовсе не счастье. Недостойно девушке первой говорить о своих чувствах. Но не говорить о них более чем болезненно. Быть может, я еще долгие годы смогу рассказывать принцу сказки. Но видеть его, любить его и знать, что его сердце подобно камню или отдано другой… О, это настоящая мука! Должно быть, лучше мне самой отдаться в руки палачу, чтобы прекратить… весь этот балаган…

Да, Шахразада этим утром вовсе не походила на ту умную и веселую девушку, какую знала Герсими. Дочь богини поняла, что ей вновь придется стать девой-воительницей – вдохновительницей героев, дабы вселить мужество в душу своей опечаленной подруги.

– Глупышка! Ну так расскажи принцу сказку о нем и о себе! Я клянусь всем сущим, даже собственной жизнью, что он тотчас же падет к твоим ногам, пылая от страсти и желания.

Шахразада хотела сказать подруге, что не страсти и желания, а любви и уважения ждет. Но потом подумала, что, быть может, уважению и сочувствию еще только предстоит родиться. Так пусть же это произойдет от счастья соединения душ и тел, а не из уважения законов или послушания воле родителей.

– Да будет так, моя добрая сестра! Я расскажу принцу сказку о нас… И обо всех тех, кто странствует в поисках счастья. Кто желает его и добивается.


Свиток тридцатый


– Итак, что же произошло с тем разряженным глупцом?

Шахразада улыбнулась и отрицательно покачала головой.

– О нет, мой принц. Этой истории сегодня не место. Сегодняшняя сказка будет повестью о морских разбойниках. И об их истинных и мнимых врагах.

Да, Шахразада знала, как завладеть душой принца. Она намеренно выбрала эту историю, ведь в ней было все, чтобы изловить Шахрияра. Девушка, подобно настоящему рыбаку, уже знала, как должен выглядеть крючок с наживкой и когда следует вытащить из мутных вод сомнений светлую душу принца.

Шахрияру, конечно, хотелось узнать историю о морских разбойниках. Ибо ему, как никому другому, были бы созвучны их чувства. Но более, что греха таить, ему была бы интересна сказка о любовной встрече морского разбойника с девой, которую он, к примеру, спас бы из вод морских. Удивительные грани чувств, разные лики любви, описываемые Шахразадой, воспламеняли его воображение. А в нем… О, в нем царила она, мудрая красавица с коварным голосом и неземной красоты телом.

«Аллах всесильный! Да я готов и вовсе ничего не слушать… Пусть она молчит, лишь бы разделила со мной наступающую ночь и страсть, которая сжигает меня при одном взгляде в эти милые прекрасные глаза!»

Но Шахразада молчать не собиралась. О нет! Для нее сегодняшний вечер был по-своему решающим. А потому она, чуть улыбнувшись, привычно устроилась в древнем, но таком уютном кресле и начала свою повесть о странниках.

Собирался дождь. Белые облака превратились в серые тучи, которые, сойдясь вместе, превратились в черный грозовой покров.

Дон Лопес Анхель Педро дель Кастильо-и-Фернандес Барредо, более известный как Малыш Анхель, сложил подзорную трубу.

– И почему это Крысолов Хуан так спешил в открытое море?

Ответа не было. Да и откуда ему было взяться? Ведь на капитанском мостике царил он, Малыш Анхель, прозванный так за свой поистине гигантский рост, мощное телосложение борца и чудовищный меч, который и поднять-то мог далеко не каждый. А все члены его, увы, не самой многочисленной команды, даже упомянутый боцман Крысолов Хуан облепили снасти, стараясь уйти от приближающегося шторма.

Случайно или нет, но Малыш Анхель, вызванный к жизни сказкой Шахразады, в чем-то весьма походил на принца, ибо тот так же был высок и силен. И более похож на разбойника, чем на повелителя, особенно в те дни, когда настроение его оставляло желать лучшего.

Капитан Анхель не боялся шторма, нет. Но угроза остаться без парусов была серьезной. А починка снастей могла их задержать у негостеприимных берегов острова надолго. Во всяком случае, много дольше, чем мог себе позволить Малыш Анхель. Ведь за каждым смельчаком из его отчаянной команды уже охотились прогонные листы, а ему самому, уважаемому отпрыску древнейшей и родовитейшей испанской фамилии, был давно заказан путь к родному порогу.

Ибо он прекрасно знал, что за ним тоже охотятся лучшие воины и его родной державы, и доброго десятка сопредельных стран. Увы, такова судьба пирата, пусть даже и самого родовитого…

Пронзительный крик юнги с марса донесся сквозь усиливающееся пение ветра:

– Парус!

О, вот этого Малыш Анхель предпочел бы не услышать. Одного шторма было вполне достаточно для скверного настроения и кучи забот капитана. Появление же врага – а в том, что это именно враг, Малыш Анхель не сомневался ни на минуту – во сто крат осложняло и без того незавидное положение капитана. Да и откуда взяться друзьям у знаменитого корсара?

Вновь раздался крик юнги:

– Парус! На норд-вест еще один!

А вот это было уже совсем скверно. Опасность, бывшая нешуточной, стала теперь смертельной. Но это лишь разозлило Малыша Анхеля.

– Крысолов! – взревел он. За шумом начинающегося урагана голос его, обычно слышимый даже в дальних трюмах, прозвучал не громче кошачьего мяуканья.

Но боцману было достаточно и этого. Прошло всего несколько мгновений, и он материализовался рядом с капитаном. Вместе они составляли удивительную пару, ибо были отличны друг от друга, как земля и небо. Гигант Малыш Анхель – потомок древнейших фамилий, аристократ и испанский дворянин, был куда более похож на бродягу, чем его боцман Крысолов Хуан, единственный сын матери-прачки. Вот он-то, небольшого роста, субтильного телосложения, с благородно поседевшей буйной шевелюрой и тонкими чертами лица, куда более походил на аристократа и гранда. И картину эту как нельзя кстати дополняло пенсне, водружаемое Крысоловом на нос с горбинкой каждый раз, когда «Вольная пастушка» входила в порт.

Хотя сейчас, конечно, никакое пенсне не удержалось бы на орлином носу боцмана. Да и нужды в том не было, ибо он превосходно видел все, что происходит на палубе и в трюмах корабля. Равно как и то, что делается вокруг до самого горизонта.

– Опять проклятый Дрейк? – не оборачиваясь, спросил Малыш Анхель.

Крысолов покачал головой.

– Нет, капитан, это кто-то неизвестный. Обводы судна говорят, что нас преследует кто-то из подданных всесильного Аллаха, сигналы, которые слышны с палубы, подсказывают, что это могут быть выходцы из Африки… Разве что пушки у них ничем не отличаются от наших. Да и от пушек милорда Дрейка, думаю, их тоже не отличить.

– Не слышал я, что в наших с тобой водах, Крысолов, завелись незнакомцы…

– Рано или поздно это должно было произойти, Анхель. Детки растут и не верят морским легендам – они, глупцы, думают, что ты уже стал столетним старцем и потому не представляешь собой никакой опасности.

– Их двое, Крысолов…

– И что с того? – Хуан пожал плечами, и русалка, украшающая собой его подтянутый живот, удивленно колыхнулась. – Дети решили поиграть во взрослых… И пытаются взять нас в клещи.

– Дети?!

– Конечно, капитан! Ветер крепчает, а эти олухи, вместо того чтобы спасаться в ближайшей гавани, подходят к нам, да еще и с подветренной стороны.

– Сопляки.

– Оба, заметь, оба… Должно быть, они думают разделиться позже. Но не знают, поверь мне, капитан, что между нами длинные песчаные банки… Я эти воды знаю лучше, чем собственные башмаки.

– Значит, враг у нас только один – ураган?

О, сам капитан в этом вовсе не был убежден. Ведь на море может случиться все что угодно. Потопил же он сам в первом же бою четырехмачтовую нао капитана Рэкхема, великого моряка.

– Нет, капитан, у нас несколько врагов. Но ураган – самый страшный из них. Паруса убраны, жерла пушек пока открыты, но лишь потому, что маневры этих неизвестных внушают мне некоторые опасения…

«Аллах всесильный, да этот капитан – рисковый парень, настоящий джентльмен удачи… – Шахрияр почувствовал, что его ноги, обутые в мягкие туфли из тончайшей кожи, заскользили по мокрой палубе. Горизонт привычно накренился, и усиливающаяся качка отдалась болезненным ударом в ушах принца. – Но откуда может обо всем этом знать волшебная рассказчица? Как, каким чудом ей дано описать разгулявшийся шторм, как она может знать о пении снастей на крепчающем ветру?! Откуда она прознала о коварных песчаных банках, которые я сам встречал вдоль серединной отмели Узкого моря?»

Увы, ответов на эти вопросы не знала и Шахразада. Однако и она чувствовала холод и жгучую влагу пронизывающего ветра, от которого куталась в тонкую шелковую шаль, расшитую заботливыми руками Герсими.

Малыш Анхель кивнул. Опасениям боцмана он давно уже привык доверять и на земле, и на море.

– Не нравятся мне эти сопляки, капитан, – продолжал боцман. – Они не просто моряки. Боюсь, не затесалась ли в команду пара-тройка магов.

– Магов? – Малыш Анхель повернулся к боцману лицом.

– Да, капитан. Я уже несколько минут отчетливо вижу пелену, окутывающую оба корыта… Жерла их пушек подозрительно зияют, звуки дудок доносятся более чем отчетливо.

– И что сие означает?

Для капитана это означало только появление настоящего, давно ожидаемого врага. Врага из старого семейного проклятия. А вот что мог увидеть Крысолов, настоящий морской волк, с пяти лет плававший на самых разных, иногда купеческих, но чаще все же далеко не купеческих судах?

– А это значит, капитан, что они намного ближе, чем говорят нам наши глаза. Пелена там или не пелена, но вскоре они заслонят нам ветер… Маневрировать вблизи мели непросто, а без парусов…

– Ну-ну, Хуан, что-то я не помню, чтобы нас когда-то пугала драчка.

– Пугала… – Крысолов усмехнулся. – Драчка вещь хорошая. Но тратить силы и ядра на сопляков как-то недостойно потомка древнего рода.

– Ничего, – пробурчал Малыш Анхель. – Мой древний род перетерпит урон, нанесенный его достоинству, а сопляки станут умнее. Если выживут, конечно.

– Если выживут – станут.

– Колдунов по возможности не трогать. Наш трюм предназначен именно для таких гостей. А остальных…

И, не договорив, капитан потянулся к шпаге, украшавшей его далеко не аристократический наряд.

Более никакие указания Крысолову нужны не были. Всего через несколько мгновений на палубе, заливаемой все усиливающимися волнами, деловито суетилась абордажная команда. Команда палубная не менее деловито суетилась у пушек. Крысолов решил, что главный калибр он все же не будет трогать. Во всяком случае, пока не будет. И потому жерла пушек нижней палубы украсили заглушки.

И тут взгляд боцмана «зацепился» за палубу вражеского корабля, которая оказалась неожиданно ближе, чем была лишь мгновение назад. А второе зрение, то самое, о котором, кроме самого Крылосова, знал лишь Малыш Анхель, позволило ему разглядеть магов… Сейчас они выглядели как стоячие коконы черного тумана. И было их не двое-трое, как поначалу считал Крысолов, а много более.

– А вот это уже не по правилам, – пробурчал боцман. – Хотя какие могут быть правила на войне…

– Правильно говоришь, – словно из ниоткуда, раздались слова.

Крысолов даже не пытался оглянуться. О, он уже знал, что это за колдовство и кто эти маги. Ибо только полуночные друиды могли появляться неизвестно откуда и исчезать неведомо куда. Только им было под силу прятать видимое за невидимостью и приближать образы далеких предметов так, что до них хотелось дотронуться пальцем. А уж переносить собственный дух, но не плоть, они умели столь искусно, что могли бы стать лучшими шпионами, если бы этого им не запрещали древние установки. Некогда и на «Вольной пастушке» был свой маг, вернее, наполовину обученный маг. Но, увы, очень быстро его нашла шальная пуля, которая не побоялась древних заклинаний.

Говоря по чести, именно у него и научился некоторым нехитрым приемам сам Крысолов. Конечно, его бы не пустили в колдовской круг, в великий Хоровод Висячих Камней, но Хуан туда и не стремился. Ему хотелось лишь защитить себя и «Пастушку».

А потому не ответил ничего Крысолов на слова, прозвучавшие из воздуха. Ибо то было лишь умелое наваждение. А с наваждениями лучше справляться полным пренебрежением.

Шахрияр не выдержал:

– Откуда тебе ведомо это все, удивительная сказительница?

– Это написано на облаках, принц, – пожала плечами Шахразада. – Я уже говорила тебе.

– Но как ты можешь знать о том, что нужно ставить заглушки, чтобы вода не попала внутрь жерла пушки? Откуда тебе ведомо, как ведут себя полуночные маги? И что такое древний Хоровод Камней?

– Я об этом знаю… – вновь пожала плечами Шахразада. – Знаю.

«Так говорит сказка, глупец… И я это слышу, прикасаясь мысленно к душам тех, о ком рассказываю сейчас».

Ветер завывал ровно, порывы его не усиливались. Быть может, стихия решила все же поберечь «Пастушку» или просто ожидала исхода схватки. Уж они-то, глубины и ветры, никогда без добычи не остаются.

Прошло несколько бесконечно долгих мгновений, и на воду у борта упали шлюпки – неведомые новички готовились к абордажу.

– Да они совсем дети… Жалко будет убивать, – пробормотал боцман.

За его спиной раздались слова. К счастью, то был голос капитана, да и тяжелые шаги яснее ясного говорили, что Малыш Анхель готов присоединиться к собратьям по ремеслу.

– Вот и не надо их убивать. Так, попугаем немного… Магов бы на дно пустить – вот славно будет!

– Попробуем… Главное, чтобы те, кто жив останется, доживали свои дни в нашем трюме, а не на своем мостике.

Малыш Анхель лишь кивнул.

Да, воистину море не терпит наглецов и молокососов! А как же еще можно было назвать этих «врагов», которые попытались ступить на палубу «Пастушки»? И пусть их лица уже знали бритву, а тела готовы были к тяжелой работе, разум их был еще разумом детей, которые умеют лишь играть «в войнушку».

Наряженные в пышные восточные платья, с тяжелыми саблями и кинжалами, лезли через борт самые обычные мальчишки. Капитан пробурчал:

– Да это балаган какой-то. Они б еще ковер с собой захватили… И танцовщиц.

Боцман уже готов был согласиться с капитаном, но в этот миг заметил еще один черный туманный кокон, который появился рядом с натужно пыхтящими «захватчиками».

– Капитан, не торопись с выводами. Мальчишки ни в чем не виноваты. Они думают, что стали воинами, хотя здесь лишь для того, чтобы отвлечь внимание.

И, не пытаясь больше ничего никому объяснять, закричал:

– А ну к пушкам, унылые осьминоги! Залп из всех орудий! Да не спать мне!

Он кричал еще что-то, но его голоса уже не было слышно за грохотом орудийного залпа. В воздух взвились простые, не серебряные, ядра. Они ничуть не хуже заговоренных могли развеять колдовские чары.

…Исчезли шлюпки с разряженными юнцами, исчез и сам кораблик, более пригодный для прогулок по реке, чем для сурового пиратского дела. Борт о борт с «Пастушкой» качался на высоких волнах самый чудовищный из кораблей, когда-либо виденный Малышом Анхелем. Три палубы, разверстые жерла пушек, черные паруса, команда, где не было никаких мальчишек… И маги… Да, сейчас видимые во всей красе маги туманных полуночных островов.

Но их магия оказалась бессильной против безжалостного «холодного» железа, рвущего паруса и пробивающего деревянную обшивку. Да и кровь, обильно оросившая выкрашенную в красный цвет палубу, была самой настоящей кровью теперь уже совсем не живых людей.

Вторым, тайным зрением боцман увидел, как взвились над вражеским кораблем черные туманные языки магических заклинаний.

– Все-таки сопляки… – пробурчал Крысолов. И дал канонирам знак.

Раздался еще один залп. Вновь в воздух взвились ядра, но теперь боцман увидел, что они летят куда медленнее, словно опасаясь приближаться к кораблю противника.

– И я встречался с морской магией, – проговорил Шахрияр. – Лишь в страшном сне можно представить, что делает могущество полуночных друидов с простыми морскими душами. Клянусь, не видел я врагов более страшных, чем околдованные ими пленники. Это черное морское волшебство превращало их в кукол, которые не боятся ядер, лезут в самое сердце схватки, ибо их ведет лишь одно желание, а страх, присущий любому живому существу, у них крадут эти мерзкие колдуны.

– Должно быть, о мой повелитель, славно выходить победителем из схваток с ними?

– Славно-то славно… Но и горько. Ибо тот, кого ты знал как отважного врага, оказывается лишь безмолвным рабом магии, а сердце его превращается в сердце ягненка. А что за радость в победе над трусом, околдованным до потери страха?

Шахразада промолчала. О да, она могла бы возразить, что жизнь весьма часто превращает трусов в героев, а храбрецов в бессильно блеющих овец и без всякой магии. Немногим везет оставаться самими собой, не поддаваясь соблазну приспособленчества.

Однако этот разговор, чувствовала девушка, следует перенести на другое время, а сейчас продолжить повествование о пирате, которому довелось встретиться с древней магией.

– Не сопляки, Крысолов, не сопляки, – ответил Анхель, выхватывая шпагу.

Ослепительно сверкнул алмаз, украшавший гарду. Десяток глоток взревели в ответ на движение своего капитана. Уж его-то «малыши» отлично знали, что им предстоит «веселенькая драчка».

– Но и мы, Анхель, не мальчишки. Придержи наших ребят. Их час еще не настал.

– Уж не собираешься ли ты, Крысолов, защищаться одной лишь силой магии?

– А что в этом дурного?

Капитан замялся. Боцман с удивлением рассматривал сконфуженную физиономию своего давнего друга. Но более его поразили слова Анхеля:

– Недостойно истинному аристократу прятаться за хитросплетением слов.

– Зато вполне достойно использовать это самое хитросплетение для защиты своих друзей. Не мешай мне, капитан. Да и шпагу спрячь. Отвлекает.

– Шпага его отвлекает… – совершенно по-домашнему пробурчал капитан, вкладывая, однако, шпагу в ножны. Впервые за много лет он почувствовал себя здесь ненужным. Но в словах боцмана была своя доля правды: для защиты друзей можно использовать все что угодно, даже глупые, на первый взгляд, заклинания.

Крысолов сосредоточился. Впервые он повстречал столь сильных соперников. Впервые противостоял не одному, а целому десятку хорошо обученных магов, которых куда уместнее было бы называть магами-воинами. Но это лишь раззадорило боцмана. Это и, конечно, вполне здоровое для любого человека желание уберечь собственную шкуру.

Он произнес несколько слов на певучем, забытом всеми языке. Вмиг опали черные дымные полотнища, пусть и видимые немногим, но защищавшие корабли нападающих от ядер и картечи, которые словно застревали в плотном воздухе.

Крики боли, самые настоящие, не волшебные, стали лучшим одобрением для Крысолова. Крики и еще упругий удар воздуха от взрыва крюйт-камеры того самого, чудовищного корабля. Жить ему оставалось считанные мгновения – быстро расширяющаяся трещина, словно кривая ухмылка, разрезала деревянный корпус. Воды вокруг уже почти не было видно под досками, телами, тряпками, в которые превратились черные (вот насмешка!) паруса напавшего корабля.

– Ну вот, капитан, – вполголоса, чтобы не выдать напряжения, проговорил Крысолов. – Сейчас наступит твой черед. Ты увидишь магов и сам. Ну а этим мальчишкам, которые решились взять в соратники древнее колдовство, вовсе не помешает холодная ванна. Говорят, от холодной воды умнеют…

– Говорят, умнеют, – подтвердил Малыш Анхель.

И громко скомандовал:

– Вперед!

Да, не зря он делил с этими лихими парнями свою жизнь, не зря готов был на все, чтобы уберечь от шальной пули, да и от глупой смерти в пьяной драке на берегу любого из своей команды.

Схватка была короткой. Обескураженный победой над древней магией, противник почти не сопротивлялся. Лишь колдуны попытались, но, увы, нападать и защищаться одновременно, тем более от серебряного оружия, не может ни маг, ни человек. И потому вскоре они нашли приют, конечно, далекий от уютного, в трюме «Пастушки».

Многим не досталось даже такого: кто-то пытался вплавь добраться до тонущего корабля, кто-то решил, что бродить в холодной воде вдоль банки будет безопаснее…

– Может, возьмем их на борт, капитан? Совсем мальчишки ведь…

– Что-то мне не хочется проснуться с ножом в спине, Крысолов. Да и не такие уж они мальчишки… Решили играть во взрослые игры – пусть и отвечают по-взрослому…

Боцман кивнул. Он заранее знал, какой ответ даст Малыш Анхель, и спросил скорее для порядка: ему было вовсе не жалко глупцов, вздумавших при помощи древней магии опорочить высокое искусство войны на море.

Вечерело. Ураган, грозивший стать самым страшным из всех, виденных доном Лопесом Анхелем Педро, так и не разразился, должно быть, разочаровавшись исходом сражения. Вернее, тем, что никакого сражения не получилось вовсе. Лишь несколько пушечных залпов смогли порадовать суровую душу полуночного ветра. Ему, очевидно, этого показалось мало, и он унесся прочь к далеким закатным берегам, так и не получив своей дани.

Океан могуче дышал, поднимая на добрый десяток локтей беспечную «Пастушку». Но Малышу Анхелю было не привыкать. Вместе с боцманом он коротал эти вечерние часы за бутылочкой отличнейшего рома «Девять якорей». Того самого, от которого бы не отказался, можно спорить на дюжину бочонков золота, даже сам король Кастилии и Арагона… Хотя нет, там же королева… Но, должно быть, она тоже согласилась бы пригубить этого воистину божественного напитка, доставшегося Малышу Анхелю после весьма успешного похода к прекрасному острову Мальорка.

Капитан был недоволен. Более того, он едва сдерживался, чтобы не обрушиться с проклятиями на боцмана. Хотя заранее знал, что неправ: ведь он не потерял ни одного человека, завладел остатками пороха и припасов с тонущего судна. Да и маги-воины, надежно запертые в трюме корабля, радовали не меньше: в любом из портов туманного Белого острова за них дадут золотом по весу… Но не получилось «доброй драчки»! Не получилось вообще никакой, и сражение было больше похоже на детскую игру. Лишь вмиг поседевшие виски боцмана говорили, какой на самом деле оказалась эта странная битва.

– Ты сердишься напрасно, – проговорил Крысолов, поднося серебряный кубок к губам. – Позвенеть мечами дело неплохое. И у тебя будут еще сотни возможностей…

– Как-то странно все вышло, – пробурчал Анхель. – Ни схватки, ни крови… Недостойно корсара.

– Зато ты уберег жизни тем, кто на тебя надеется. А это вполне достойно твоего древнего имени.

И Малыш Анхель не мог не согласиться. Ибо защита вассалов всеми силами всегда составляла доблесть древнего и некогда могучего рода дель Кастильо-и-Фернандес Барредо.


Свиток тридцать первый


Шахразада замолчала, повинуясь знаку принца.

– Должно быть, это очень древняя история…

– Увы, это мне неведомо, мой повелитель. Но почему ты так решил?

– Потому, моя красавица, что имя этого корсара мне неведомо. А уж я знаю их всех наперечет. Кого встречал в портах, о ком слышал в тавернах. Некоторые же известны каждому, кто вознамерился выйти в море, ибо их имена золотыми буквами вписаны в историю мира за те открытия, которые они сделали на благо всех, даже собственных врагов.

– Собственных врагов, мой принц?

– Конечно… Ибо рекомый Дрейк первым обошел огромную Африку и нашел пролив, который пустил его в теплые воды у берегов Индии. А за проливом, знаменитым чудовищными волнами и свирепыми ветрами, закрепилось имя Дрейка – должно быть, он был столь же непримирим, как ветры и шторма… Но ты не ответила на мой вопрос, прекраснейшая.

– О да, ибо не знаю на него ответа. Ведомо мне лишь, что у этого пирата были и более чем уважаемые предки – не зря же он гордился своим древним и длинным именем. Была и жена, о которой его душа всегда тосковала.

– Так расскажи же мне об этом, мудрая краса. Должно быть, неземные чувства связывали этого могучего воина с его возлюбленной…

– Ты сам увидишь это, – пряча улыбку, проговорила Шахразада. Да, она уже знала, что может разжечь интерес принца. Более того, именно ради истории о жене Малыша Анхеля и начала она свое долгое повествование.

Вспомнив о своем древнем роде и древнем имени, Малыш Анхель вспомнил и день своего венчания, когда подарил это самое имя прекраснейшей из женщин мира, малышке Марии Эстефан, дочери двоюродного дядюшки.

В замке Фернандес Барредо сияло все – от каменных полов до тысяч свечей в люстре высоко под потолком. Сияла улыбкой и Мария Эстефан, его давняя любовь. Никому и никогда не говорил он, что всю жизнь мечтал лишь о ней, ибо не к лицу потомку древнего рода погибать от любви к женщине, дальней родственнице, на добрый десяток лет моложе его. Но правда заключалась именно в том, что малышка Мария пленила его сердце в тот самый день, когда Анхелю едва исполнилось пятнадцать. Он влюбился в ее теплые глаза цвета старого портвейна, ее медвяные косы, ее нежный смех. Пусть она была совсем крошкой и обнимала своего «старшего братца» за шею совсем по-детски… За каждый волосок на ее голове Анхель готов был отдать собственную жизнь.

Ему исполнилось двадцать в тот день, когда дядюшка и отец сговорились о свадьбе. Ему исполнилось двадцать три в тот день, когда юная Мария Эстефан переступила порог его дома, дабы воспитываться еще два года в духе семьи будущего мужа до своего пятнадцатилетия, до того дня, когда наконец смогут породниться два древних и уважаемых рода.

И все эти долгие и мучительные годы Анхель считал дни и часы, когда наконец сможет назвать Марию своей женой. О, он не был монахом, он любил женщин и баловал себя любовью к ним. Но все то были лишь недолгие увлечения, минутные интрижки, ибо его сердце принадлежало ей одной, Марии Эстефан, превратившейся ко дню своего пятнадцатилетия в настоящую красавицу.

Так, во всяком случае, считал сам Анхель. Пусть его матушка говорила, что девушка слишком высока ростом и худосочна, пусть сестры утверждали, что черты ее лица несовершенны… Пусть вся семья была уверена в том, что свадьба станет лишь формальностью, объединив семьи в приходских книгах, что самому Анхелю никогда не захочется переступить порог опочивальни молодой жены… Пусть в этом была уверена и сама Мария Эстефан. О, свою тайну Анхель хранил более чем усердно, решив, что поделится ею лишь в свою первую брачную ночь и лишь с ней, своей любимой женой.

Она, в этот миг еще невеста, с чуть неуверенной улыбкой спускалась по истертым каменным ступеням вниз, к алтарю, вокруг которого застыли в ожидании многочисленные члены обоих семейств. Заплакал малыш – самый младший из племянников Анхеля. И этот простой звук привел все в движение. Запел орган, добрая сотня вееров потревожила замерший воздух, с разных сторон зазвучали едва слышные голоса – кумушки и родственницы обсуждали платье невесты.

Он же стоял, не шевелясь. Высокий ворот с брыжами давил ему шею, узкий камзол мешал вздохнуть полной грудью, тяжелая золотая цепь давила на сердце. И сейчас, уже у алтаря, он все еще боялся, что брак не состоится, что в последний миг все расстроится: захворает пастор, в слезах убежит невеста, с проклятиями покинет замок Барредо ее суровый отец…

Но ничего этого не произошло. Венчание началось и закончилось. Клятвы были произнесены, и наконец он смог поднять с лица красавицы пышную фату, чтобы с полным правом прикоснуться к ее устам. И пусть они были сомкнуты и холодны, но этот первый, долгожданный поцелуй стал настоящим благословением для обоих.

«Она моя! – Его сердце ликовало. – Я буду жить рядом с ней, стариться вместе с ней и умру на ее руках в окружении наших детей и внуков!»

Кто знает, о чем думала Мария Эстефан в этот миг. Она лишь распахнула свои прекрасные глаза, заглянув в самую душу мужа. И, должно быть, увидела там обещание спокойствия и счастья, ибо нежная улыбка тронула ее уста. О, теперь она была не той отрешенной и покорной судьбе красавицей, которая всего лишь несколько минут назад спускалась к жениху. Она была женой, увидевшей, что любима мужем. Что не суровые годы холода и молчания ждут ее, а будет дарована ей настоящая жизнь, полная радости и печали – настоящая жизнь обычной женщины.

Тихий голос Шахразады пропал, растворился в высоком зале с каменным полом, освещенном множеством свечей, наполненном людьми и пением органа. Нетерпение, сжигавшее юного Анхеля, передалось принцу. Он, именно он мечтал соединить свою жизнь с жизнью желанной красавицы. Он, именно он опасался, что свадьба расстроится. И именно он видел перед собой теплые глаза цвета шербета, темные пряди, выбившиеся из-под небесно-голубой бархатной шапочки, прикрывавшей, по моде все тех же франков, волосы любимой.

Именно он, Шахрияр, чувствовал нетерпение, которое нарастает в его сердце. Предвкушал, как запоет его душа в тот миг, когда назовет он своей женой ее, встретившуюся на его пути совсем недавно, но ставшую единственной, самой желанной женщиной, обещанной, возможно, ему еще до того, как он родился.

«Как, должно быть, сладок будет тот миг, когда кивнет она в ответ на вопрос имама и станет моей женой…»

«Как, должно быть, больно узнать о том, что принц избрал себе жену… В тот день я сама взойду на плаху, ибо знать, что он предпочел другую, знать, что она делит с ним страсть, будет воистину нестерпимо…»

Голос Шахразады чуть дрогнул, но она продолжила, чувствуя, что сейчас решается именно ее судьба.

Наконец они остались одни. Мария Эстефан улыбнулась мужу. И от этой улыбки голова Анхеля закружилась.

– Как я ждала этого мига, – сказала она и счастливо вздохнула. Анхель не мог отвести от нее глаз.

О, он мечтал лишь об одном: насладиться ее любовью, насладиться мигом соединения. Но чем больше об этом думал, тем более страшился даже потревожить ее чистую душу, не говоря уже о том, чтобы осквернить ее совершенное тело.

«Нет, – внезапно решил он. – Я не сделаю этого. С меня довольно уже и того, что она по закону принадлежит мне. Довольно… Я не могу оскорбить ее совершенства, не могу надругаться над ее чистотой».

– Ну что же ты, мой желанный? Почему ты столь далеко?

Мария слегка повернулась, соблазняя его своим взглядом. В ее глазах зажглись озорные искорки. О, сейчас она была столь прекрасна, столь… соблазнительна. Он почувствовал, как нарастает его желание. Но вместе с желанием росла и его уверенность в правильности принятого решения. Он не коснется ее. И пусть его осмеют все мужчины мира, пусть над ним посмеются даже небеса… Она останется невинной. А он будет ей служить, беречь ее, лелеять ее покой и молиться. Молитва укрепляет дух. А сейчас ему необходима стойкость.

– Я думала о вас, Анхель.

Она плавно прошла рядом с ним, чуть слышно шелестя своим платьем. К счастью, она не стала приближаться, а лишь оперлась о чудесный резной столик.

Он оглянулся. Теперь он мог уйти. Но куда он пойдет? Как он покинет женщину, от которой не может отвести глаз? Мария молча следила за ним. Всем своим видом она, казалось, бросала ему вызов. У него, вот насмешка судьбы! не было сил, чтобы сбежать. Но он должен, о нет, он просто обязан удержаться от этого соблазна! Она не заслуживает столь низкой доли – служить ему на ложе. Она станет его богиней, и он будет обожать ее издали, как обожал бы саму Пресвятую Деву.

– Почему вы не приближаетесь ко мне, муж мой? Почему стоите так далеко? Неужели вы не мечтали об этом миге так, как мечтала я?

Мария отошла от столика и принялась медленно ходить по комнате, вынуждая его наблюдать за ее соблазнительными движениями, за тем, как плавно развеваются складки платья. О да, он мог представить, что скрывается под этими пышными юбками, как круто изгибаются ее бедра, как изумительно тонка ее талия. Он пытался не смотреть на возлюбленную. Он даже закрыл глаза, однако шуршание одежды, запах ее волос и какой-то особый, ей одной присущий аромат не давали ему переключиться на что-нибудь другое.

– Мария, – сдавленно произнес Анхель, снова пытаясь заговорить. – Мария, послушайте…

Если она и слышала мольбу в его голосе, то ничем не выдала этого. Девушка остановилась за спиной Анхеля, положила руки ему на плечи и прильнула к нему, увеличивая его муку. Ее нежные пальцы скользнули по его груди и проникли под камзол.

– Я мечтала о вас, мой Анхель, с того самого дня, как увидела вас впервые. Тогда вы были моим любимым старшим братом. Потом вы стали моим наваждением.

Повторяя то, что только что описала, Шахразада встала с кресла, прошла несколько шагов и оказалась рядом с Шахрияром, опершимся о стену у открытого в теплую ночь окна.

Она не знала, не чувствовала, произносила ли сейчас какие-то слова или просто делала то, о чем шептала легенда. Лишь одно было ей ведомо: сейчас или никогда. Она должна поведать принцу о своем чувстве, должна открыться ему, должна отдаться не как покорная рабыня, а как забирающая саму душу повелительница…

Ее палец ласкал через рубашку его грудь. О, то была истинная мука! Тело Анхеля пронзило острое желание.

– Я видела вас во сне. Я готовилась к этой ночи, мой любимый.

Он чувствовал тепло ее руки сквозь шелк рубашки. Тело его горело желанием, но, что удивительно! это лишь укрепляло его уверенность. Нет, он не надругается над ней…

– Вы слышите меня, Анхель? – спросила Мария, продолжая медленно поглаживать его грудь.

«Слышишь ли ты меня, мой единственный? Или тебе ведомы лишь слова, которые произносит далекая, быть может, давно умершая красавица, объясняясь в любви своему супругу?»

«Твои ли это слова, или ты просто произносишь то, о чем повествует давняя легенда? Как бы хотел я услышать твои, любимая, слова о том, что именно ты мечтала обо мне, именно я стал твоим наваждением…»

Анхель молчал, сцепив зубы. Нет, у него не было сил сказать хоть слово.

– Муж мой, что с вами?

Ужасно: ее рука все еще лежала у него на груди… Он чувствовал, что еще миг – и не сможет сопротивляться. И тогда он хрипло проговорил, почти простонал:

– Уберите руку, Мария. Я не коснусь вас ни сейчас, ни вообще когда-либо.

– Вы не любите меня? – В глазах девушки показались слезы.

– Я люблю вас, люблю больше жизни. Я любил вас всегда. Но не могу оскорбить вашей небесной чистоты низменным желанием земного мужчины. Я решил, что сохраню вашу чистоту, вы останетесь невинной.

– Но я мечтаю о вас, муж мой! Мечтаю о нашей близости.

– Что вы можете знать о ней, глупая девчонка? Что вы знаете о страсти, которая низвергает душу человека на самое дно преисподней?!

– Я знаю лишь одно, Анхель: я мечтаю насладиться вами и тем, что отныне принадлежу вам. Что перед Богом и людьми я ваша жена. И я прошу, о нет, я требую, чтобы вы стали моим мужем! Настоящим, земным, желанным.

Он застонал.

– И пусть моя душа низвергнется с вершин, на которые вы мечтаете ее возвести, но низвергнется вместе с вашей душой.

Шахразада теперь стояла прямо перед принцем. Его лицо искажалось вслед за его терзаниями – он ли желал ее, или далекий глупец желал, но не решался насладиться своей суженой.

Девушка подняла глаза и встретила взгляд принца.

– Я мечтаю о тебе, мой повелитель. Мечтаю насладиться тобой и тем, что подарит нам миг нашего соединения.

Шахрияр застонал. Он не мог больше сдерживаться. Его сил хватило лишь на то, чтобы увлечь Шахразаду на мягкие подушки, которыми были щедро устланы роскошные ковры.

«Будь что будет! Я должен соединиться с ней, даже если она этого и не хочет!»

Принц прильнул губами к шее Шахразады. Та выгнулась в его руках и застонала. О, как мечтала она об этом миге… Как желала его!

Но червь сомнения терзал душу девушки. И она, отстранившись, продолжила свой рассказ. Не убрав, впрочем, рук принца со своего тела…

Мария вышла из-за его спины и стала перед ним. Ее взгляд был сосредоточенным. Девушка, казалось, изучала его.

– Насладитесь мной, молю вас! И дайте насладиться вами.

Она взяла его руки и прижала их к своей юной груди.

Не отдавая себе отчета, Анхель нежно сжал ее груди и принялся ласкать их. Мария застонала и выгнулась от удовольствия. Она откинула голову, подставляя нежный изгиб шеи его жадным губам. Анхель, не успев понять, что делает, уже в следующее мгновение страстно целовал шею жены.

Прикосновение к ее телу было таким прекрасным, таким волшебным! Его душа желала, чтобы это длилось вечно. Но его разум, быть может, сейчас его безумие, подсказывал: «Беги от нее! Оставь ее в покое!»

Анхель, собравшись с духом, сделал два шага назад.

– Нет, моя мечта… Вы не сможете отвратить меня от принятого решения. И наш брак будет лишь записью в приходской книге.

– С самого начала, – перебила она его, – с первого дня, когда я лишь ступила под ваш кров, я боялась этого… Я боялась того, что умру, так и не испытав наслаждений любви, не насладившись вами. Ибо только вы, вы один нужен мне, Анхель. И только вас вижу я своим мужем. Неужели вы совсем не любите меня?

Решившись, Шахразада проговорила:

– Только ты нужен мне, мой принц. Только тебя вижу я перед собой во всякий миг своей жизни. Насладись же мной и дай насладиться тобой! Пусть это будет всего один раз. Но дай мне отраду нашей близости так, будто она, став первой, будет повторяться еще сотни раз… Дай почувствовать тебя своим…

Однако уста ее не решились сказать самое главное слово.

Голова Шахрияра прояснилась. Ибо его, а не неведомого Анхеля, молила красавица о близости, его, а не кого-то чужого, желала. И молила та единственная, кого он бы желал видеть своей и называть своей во всякий день жизни.

– Только ты нужна мне, моя греза… Только тебя я вижу перед собой. Только тебя хочу ласкать, называя единственной, называя своей мечтой, своей женой…

О, это страшное и колдовское слово! Оно, подобно лучу солнца, осветило две души, слившиеся в единое существо. И теперь это существо молило, мечтало, чтобы тела также слились воедино.

Однако где-то в глубине души Шахразада была еще не готова вновь стать самой собой. Она продолжила рассказ, спрятавшись за словами, чтобы продлить его муки, или, быть может, укрепиться в принятом решении.

Анхель решился. Он сказал то, чего никогда прежде не говорил, во что никогда не верил. Или же настолько боялся, что не осмеливался произнести эти слова вслух.

– Любви не существует, Мария! Существует только похоть и желание.

Он грубо схватил ее, и она вскрикнула. Но не отпрянула. Даже не вздрогнула. Вместо этого она нагнулась к нему и стала гладить его по руке, плечу, потом коснулась лица.

– Я знаю, как любить, Анхель. Я знаю, что это такое.

Мария глубоко вдохнула, чувствуя, что его хватка ослабевает. Она нежно разжала его руку и вложила в нее свою ладонь. Их пальцы переплелись.

– Я могу вам это показать.

Анхель почувствовал, как слезы застилают ему глаза. Неужели она говорила правду? Неужели он все эти годы страстно тосковал по этому? Неужели и она томилась – они оба томились, но так и не нашли его?

– Вы предназначены для другого, Мария.

– Нет, это вы в своем слепом обожании предназначили меня для другого. Я – для вас, – прошептала девушка.

Он судорожно сглотнул, но это не ослабило напряжения в горле.

– Я ничего не могу изменить, как бы мне ни хотелось.

Анхель увидел, что она кивнула. Но в ее глазах не было покорности судьбе.

– Вы можете и должны изменить. И лишь одно – свое решение. Мы любим друг друга. И вот этого вы изменить не можете. Вам необходимо лишь почувствовать это, согласиться с этим. И в тот же миг все изменится.

– О да, изменится. Вы возненавидите меня, проклянете! – уже жестко возразил Анхель. – Ваша так называемая любовь, – он почти выплюнул эти слова, – превратится в полную свою противоположность. А желание увидеть меня на своем ложе исчезнет навсегда. Уж лучше я уйду сейчас, оставив вас нетронутой. Когда-нибудь, через много лет, вы поймете, что сегодня я был прав, а вы, настаивая на своем, глубоко заблуждались.

– Вы – тот мужчина, которого я люблю. И которому хочу принадлежать и сейчас, и всегда.

Даже если бы Мария вонзила нож ему в грудь, он не испытал бы такой боли, как сейчас. Она не могла любить его! У нее не должно было быть таких чувств!

– Нет! – не выдержав, крикнул Анхель, развернулся и направился к двери. – Я не сделаю этого!

Но Мария была уже там. Она схватила его за руки и не пускала к выходу. Ее тело превратилось в своеобразную преграду, к которой он боялся даже прикоснуться.

– Почему нет? – вызывающе воскликнула Мария. – Почему вы уходите? Неужели вас пугают собственные чувства?

Анхель застыл, пораженный ее словами. Мария гордо выпрямилась, всем своим видом демонстрируя, что у нее нет ни малейшего желания соблазнять его. И все же она никогда еще не выглядела такой чувственной.

– Позвольте мне оказаться правой, друг мой, – мягко сказала она. – Только один раз, Анхель, показать вам, что такое моя любовь.

Мария протянула свою тонкую руку и положила ему на грудь, туда, где билось сердце.

– Позвольте мне показать вам, что я чувствую, – проникновенно прошептала она, наклонившись к нему.

Ее дыхание огнем обожгло ему щеку.

– Позвольте мне стать вашим учителем.

Анхель взглянул на нее. В ее глазах блестели слезы, но сквозь них он видел страстное стремление выразить свои чувства. Показать их. И, возможно, научить его…

Как он может отказать ей? Как он может отвергнуть то, чему так радовался, обретя? Раньше он не осознавал того, что она сумела разглядеть в нем.

Плечи Анхеля поникли, голос охрип.

– Я не знаю, что мне делать, – признался он и обреченно махнул рукой.

Она вошла в его объятия, и невыносимая боль, наполнявшая его сердце, постепенно утихла.

– Зато я знаю, – прошептала Мария.

«Аллах великий, я больше не могу… Не могу больше быть Марией, джиннией, грезой… Я хочу быть самой собой!»

Эта мысль, такая простая, все поставила на свои места. И вот уже не сказочная красавица, а она, дочь визиря, Шахразада, решилась.

Она повернулась к принцу лицом и поцеловала его в губы.

Он не сразу позволил ей обнять себя. Но ей так хотелось этого! Она нуждалась в этом так же, как ее телу необходимо было дышать. Несмотря ни на что, ей нужно было показать ему, Шахрияру, силу ее любви.

Удивительное ощущение пронзило все существо девушки: он, тиран, бунтарь, пират, он, принц Шахрияр, был предназначен ей с самого первого дня. И сейчас он узнает, почувствует, как может любить женщина, ибо в этой любви соединятся две части одного целого.

Ее поцелуй, столь непохожий на все, что чувствовал принц ранее – обжигающий и несмелый, страстный и робкий, сказал Шахрияру самое главное.

Она, только она, Шахразада, была настоящей – пылкой и желанной. Она и в самом деле любила его. И это желание, горевшее в ее глазах, воспламенило принца так, как не могло воспламенить ни одно повествование, сколь бы красочным или откровенным оно ни было. Он готов был ко всему, но только не к тому, что произошло дальше…

Шахразада лизнула его. Это прикосновение было робким и неуверенным, и она почувствовала, как Шахрияр напрягся. Он даже попытался отодвинуться от нее, но девушка крепко обвила его шею руками.

– Я люблю тебя, мой принц, – прошептала она у самых его губ.

Шахразада прижалась устами к его устам, и он ощутил охватившую ее дрожь. Она робела, сдерживалась, и тогда он тоже лизнул ее. Сначала неуверенно, затем все смелее он стал ласкать ее языком. Они соприкасались языками, как бы дразня один другого, и этот прекрасный танец, игривый и чудесный, захватил их.

– Я люблю тебя, мой принц, – снова прошептала она, почувствовав, как его руки заскользили по ее телу.

Она остро ощущала его желание, но поцелуи и движения Шахрияра по-прежнему были осторожными, почти робкими. О, как мало походил он сейчас на того, кто наслаждался ее телом всего несколько дней назад! Заглянув ему в глаза, она произнесла в третий раз:

– Я люблю тебя. – И снова поцеловала его.

На этот раз встреча их губ была неистовой, они все глубже и сильнее проникали языками друг в друга; теперь их поцелуй больше напоминал сражение, а не танец, ибо каждый из них стремился больше взять, чем отдать.

Внезапно Шахрияр оторвался от нее. Дыхание, которое судорожно вырывалось из него, стало хриплым.

– Я хочу тебя, – выпалил он. – Я мечтаю о тебе, моя мечта, моя греза. Моя жена…

И это слово вновь огорошило своей силой их обоих, заставив сильнее сомкнуться объятиям.

Она поцеловала его. На этот раз ее поцелуй был более властным и требовательным. Она впилась в губы Шахрияра, и он почувствовал всю силу ее желания и неудовлетворенность, ее тоску по нему.

– Так это всегда была ты?! – Потрясенный принц был не в силах ни разомкнуть объятия, ни сделать следующий шаг. – Всегда лишь ты, во всех обличьях? Это твоя душа жаждала моей души? Это твое тело отдавалось моему?

– Я… Должно быть, я всегда желала лишь тебя. И чувствую только тебя. Всегда и сейчас, – прошептала она.

Слезы заполнили ее глаза, и впервые Шахразада не пыталась скрыть их.

– Лишь ты царствуешь в моей душе, лишь ты желанен моему телу, лишь о тебе одном мечтает все мое существо…

Но принцу, казалось, было мало столь прямого признания. «О да, – напомнила себе Шахразада. – Он слышал эти слова всегда… О, как же страшна будет моя месть!»

Поняв, что елеем не раскрыть своих чувств, девушка вновь вернулась в покои Марии и Анхеля и продолжила повествование. Да, теперь она понимала, что чужими словами расскажет о своих чувствах не хуже, что быстрее добьется своего, поведав о чужой страсти.

Подняв руку, Мария принялась расстегивать пуговички на его высоком вороте.

– Позвольте мне показать вам, Анхель, и рассказать, чего я хочу.

Девушка сняла с него рубашку, и он наконец расслабился, полностью подчиняясь ее воле. Любуясь его широкой грудью и ласково поглаживая ее, она наслаждалась.

– Я хочу всю свою жизнь провести с вами, Анхель, – сказала Мария и легонько подтолкнула его к твердой поверхности стола. – Я буду помогать вам, буду жить вашей жизнью…

Когда она целовала его грудь, жесткие волоски покалывали и щекотали ей щеку, а она улыбалась, радуясь этому ощущению. Затем, проведя руками по его широким плечам и лаская мышцы, которые подрагивали от прикосновений ее нежных пальцев, наконец поцеловала.

– Я хотела бы родить вам детей, Анхель. Я бы растила их, воспитывала, учила и смеялась, глядя, как вы играете с ними.

Мария ласкала языком грудь Анхеля, покусывая там, где ей хотелось, и наслаждалась, ощущая, как вздымается она при каждом вдохе. Тем временем ее руки добрались до пояса, удерживающего широкие кюлоты. После неловкой попытки она наконец расстегнула пряжку.

– Я хочу будить вас каждое утро и засыпать рядом с вами каждую ночь, – говорила она. Ее язык дразнил завитки волос на его животе. – А днем я буду слушать, как вы торгуетесь из-за куска баранины или проклинаете плохую погоду, которая наносит урон нашим посевам.

Ее пальцы сами собой опустились к самому источнику его желания, но сразу отпрянули. Она постаралась осторожно снять с Анхеля оставшуюся одежду. Пытаясь помочь ей, он действовал столь неловко и торопливо, что Мария остановила его, прижав руки к столу, и сама закончила раздевание.

Она заглянула ему в глаза, когда он приподнялся и полным восторга и желания голосом страстно произнес:

– Я хочу обнять вас. Я хочу прикоснуться к вашему телу…

Мария кивнула и сделала шаг назад. Она медленно завела руки за спину и стала расстегивать крючки на своем платье. Увидев, что Анхель с вожделением смотрит на нее, улыбнулась.

– Мои груди вскормят ваших детей, – прошептала Мария и поразилась страсти, что загорелась в его глазах.

Ее платье упало на пол, и она предстала перед ним обнаженной. Когда она вошла в его объятия, он услышал: – Я буду рядом с вами каждый день жизни, отпущенной нам, помогая и любя вас. Я никогда не покину любимого человека.

Мария подняла голову, и их губы снова встретились. Нежно целуя его, она прошептала:

– Вы навсегда забудете, что такое одиночество, потому что я во всякий день вашей жизни буду с вами.

Женщина почувствовала, как от ее последних слов его тело вздрогнуло, словно плотина, готовая вот-вот прорваться. Понимая, что ему нужно дать выход своим чувствам, дать боли вырваться наружу, она повторила клятву:

– Я буду с вами. Всегда.

Анхель больше не мог сдерживаться. Он прижал ее к себе и погрузил лицо в ее перси. Он сосал их, гладил, сжимал, но этого было недостаточно. Через секунду Анхель поднялся, меняя положение, и, все еще сжимая ее в своих объятиях, продолжал целовать, лизать, гладить везде, куда только мог дотянуться. Мария с удовольствием подчинялась этому исступленному порыву: она открылась, выгибаясь всем телом, и он захватил ртом ее грудь, потом положил на спину и принялся целовать живот. Медленно опускаясь, он нежно развел ее ноги.

Его руки, губы и язык были повсюду, неистово лаская ее. Это было чудесно! Когда руки Анхеля проникли в нее, она подалась ему навстречу.

– Мария! – выкрикнул он, и она улыбнулась, зная, чего он хотел, зная, что это нужно им обоим.

– Пожалуйста, Анхель, – умоляюще простонала она.

– Это причинит вам боль, – ответил он. Его лицо исказила гримаса отчаяния. Он попытался податься назад.

Но Мария не позволила ему. Она обвила его торс ногами, привлекая к себе, и сжала их. В этот миг он наконец проник в нее.

Она закричала. Боль была такой сильной, что казалось, будто ее обожгло огнем.

– Мария? – В его голосе слышались напряжение и испуг.

Но она не ответила. Она не могла думать ни о чем другом, кроме как о тех чувствах, которые он подарил ей. Было так чудесно чувствовать его внутри себя, ощущать, как он заполняет ее, как он сливается с ней и они становятся единым целым! Она не сразу смогла привыкнуть к новому состоянию. Но вскоре это пришло к ней, и ей захотелось большего.

– Мария, – выдохнул Анхель, – я больше не могу.

Она открыла глаза и увидела, что он весь взмок, заставляя себя сдерживаться в неподвижности.

– Я хочу почувствовать вас, – прошептала Мария.

Застонав, Анхель схватил ее за бедра и слегка приподнял над столом, чтобы ей было удобно. Сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее он стал погружаться и выныривать из нее.

Она тоже начала двигаться, выгибаясь и еще больше открываясь ему, наслаждаясь каждым его толчком. Мария чувствовала, как нарастает напряжение. Анхель все чаще и плотнее сталкивался с ней… Страстный порыв охватил их обоих…

Она слышала его прерывистое дыхание и понимала, что вот-вот это должно свершиться…

– Боже мой! – выкрикнула Мария, потрясенная тем, что происходило с ней. Она ошеломленно прислушивалась к себе, напуганная всем этим накалом, ритмом и биением, когда он вновь и вновь погружался в ее лоно.

– Я люблю вас, – прошептала она, и тут что-то внутри нее словно взорвалось[14]

Более ничего не могла говорить Шахразада, ибо порыв захватил принца. Его ласки были почти болезненными, его движения – почти грубыми, а соединение их тел – почти мучительным.

Однако эта мука стала великой отрадой для обоих, разрешившись невиданным по силе взрывом. И в этот миг две души, жаждавшие друг друга, соединились в одну…

Шахрияр, придя в себя, произнес одно-единственное слово, которое прозвучало как клятва:

– Согласна?

И Шахразада ответила:

– Согласна.


Свиток последний, скрепленный Большой Печатью халифа


Через полгода после ссоры

Мы, Шахрияр Третий, властелин Кордовы, повелитель земель по обе стороны пролива, простирающий взгляд свой за берега быстротекущей Тахо и усмиряющий стихию у истоков Себус-кормилицы, сим объявляю:

Шахразаду, дочь визиря Ахмета и его жены, мудрой Сафии, называю я женой своей перед лицом Аллаха всесильного и всевидящего и перед миром.

Жене нашей, Шахразаде, от сего мига оказывать почести, равные почестям нашим.

Повелеваем объявить об этом во всех селениях под нашей рукой.

И да будет так во веки веков!


Примечания


1

Ганзейский союз, Гáнза – союз немецких свободных городов в XIII–XVI вв. в Северной Европе для защиты купцов от власти феодалов и пиратов. (Здесь и далее примеч. ред., если не указано иное.)

(обратно)


2

Старая испанская и португальская мера длины; 1 лига = 4179,5 м.

(обратно)


3

Помещение для пороха на судне.

(обратно)


4

Разновидность сов.

(обратно)


5

Стихи в переводе М. Салье. (Примеч. автора.)

(обратно)


6

Гибралтар.

(обратно)


7

Мудрому читателю эта история уже известна, ибо она украшает собой «Странствия Синдбада-морехода». (Примеч. автора.)

(обратно)


8

Тлачли (нуатль) – игра в мяч у ацтеков. (Примеч. автора.)

(обратно)


9

Вожди племен Мезоамерики, территории ацтеков. (Примеч. автора.)

(обратно)


10

Нелли (нуатль) – правда, истина. (Примеч. автора.)

(обратно)


11

И с этой историей пытливый читатель знаком по «Грезам Маруфа-башмачника», рассказанным мудрой Шахразадой. (Примеч. автора.)

(обратно)


12

Манмо (яп.) – дьявол, нечистый дух. (Примеч. автора.)

(обратно)


13

А эту историю почтенный читатель уже встречал в «Халифе на час» – поучительной истории о мудрости и глупости. (Примеч. автора.)

(обратно)


14

И об этом стало ведомо пытливому читателю, едва он раскрыл «Грезы Маруфа-башмачника». (Примеч. автора.)

(обратно)

Оглавление

  • Свиток первый
  • Свиток второй
  • Свиток третий
  • Свиток четвертый
  • Свиток пятый
  • Свиток шестой
  • Свиток седьмой
  • Свиток восьмой
  • Свиток девятый
  • Свиток десятый
  • Свиток одиннадцатый
  • Свиток двенадцатый
  • Еще один двенадцатый свиток
  • Свиток четырнадцатый
  • Свиток пятнадцатый
  • Свиток шестнадцатый
  • Свиток семнадцатый
  • Свиток восемнадцатый
  • Свиток девятнадцатый
  • Свиток двадцатый
  • Свиток двадцать первый
  • Свиток двадцать второй
  • Свиток двадцать третий
  • Свиток двадцать четвертый
  • Свиток двадцать пятый
  • Свиток двадцать шестой
  • Свиток двадцать седьмой
  • Свиток двадцать восьмой
  • Свиток двадцать девятый
  • Свиток тридцатый
  • Свиток тридцать первый
  • Свиток последний, скрепленный Большой Печатью халифа