Николай II (fb2)

Николай II (пер. Ерофеева)   (скачать) - Марк Ферро

Марк Ферро
Николай II


Предисловие к изданию на русском языке

Эта книга о Николае II на русском языке выходит в такое время, когда повсюду в стране подвергается пересмотру официальная история и люди задаются вопросом, что в действительности представляло собой прошлое…

В отношении недавнего прошлого, которое писатели исследовали с большей достоверностью и пониманием, чем историки, наблюдается поразительная тяга к восстановлению памяти. И те организации, которые стремятся ее сохранить, — «Мемориал» и другие — сумели уже придать достойный смысл своим поискам… А может ли память считаться историей, всей историей? Разве нет и в этой работе отбора, необходимого и обязательного?..

В отношении не слишком далекого прошлого, как, например, эпоха Николая II, поражает способность, с какой некоторые писатели и полемисты умеют изобразить в розовом свете то, что было черным, даже если в настоящее время трудности жизни побуждают переоценивать прошлое и подвергать пересмотру все, что произошло после Октября 1917 года. В действительности не стоит забывать, что еще до большевистского восстания царизм был сокрушен Февральской революцией, что это было единодушным порывом всего русского народа и что во время февральских событий царя покинули все, не только рабочие, солдаты и политические деятели различных направлений, но даже его близкие, великие князья во главе с Кириллом. Царя называли в то время Николай «Кровавый», и даже «Союз русского народа» осуждал его действия, так же как и Столыпина, крупнейшего реформатора до 1917 года — не считая Витте, — который в то же время был наиболее ярым из всех министров сторонником репрессий: вспомните «столыпинский галстук».

Справедливы ли эти суждения? Хотелось бы, чтобы, прочитав эту книгу, читатель составил собственное мнение, чтобы опыт прошлого послужил будущему.

Что касается моего мнения, то я считаю, что история должна не судить исторические личности, а анализировать их поступки и объяснять приписываемые им — правильно или ошибочно — действия. Историк — не судья, он ставит диагноз определенной ситуации, констатирует действия и мнения людей, принимавших участие в событиях. И, главное, он должен точно определить, что говорил или делал каждый исторический деятель. Он не должен ничего скрывать…

В СССР до настоящего времени личная роль Николая II не была изучена должным образом. Это было связано с определенной концепцией истории, прекрасно отраженной в книге А. Авреха «Столыпин и Третья Дума», в которой Николай II ни разу не появляется. Словно он и не существовал. И, напротив, из-за отсутствия информации писатели и кинорежиссеры могли предложить романтический или идеализированный образ Николая II или Распутина. Одураченный таким образом — как одними, так и другими — человек, который захочет узнать правду о Николае II, готов верить чему угодно и кому угодно… Это хорошо видно по тем материалам о смерти императорской семьи, которые публикуются. Ведь обстоятельства этой смерти остаются и по сей день неясными, как и в случае с убийством президента Кеннеди. Были ли на самом деле убиты все Романовы? На этом перекрестке мнений легенда сталкивается с действительным происшествием, и каждый новый обнаруженный документ раскрывает свою правду.

Но может ли один документ — будь он официальным или чьим-то свидетельством, или ни тем, ни другим — при всей его подлинности сказать правду?..

Марк Ферро,

октябрь 1990 года


Введение

1894 год. Узнав, что ему придется править страной, Николай разрыдался… То, чего он опасался больше всего на свете, возложено на него волею Божьей. «Сандро, что я буду делать? — патетически воскликнул он, обращаясь к своему другу детства великому князю Александру. — Что будет теперь с Россией? Я еще не подготовлен быть царем! Я не могу управлять империей. Я даже не знаю, как разговаривать с министрами. Помоги мне, Сандро!»

О чем он мечтал? Ему хотелось стать моряком, путешествовать, объехать весь мир. А придется присутствовать на заседаниях Совета министров, читать доклады, управлять, действовать.

В бытность царевичем он любил церемонии, празднества, премьеры в опере, то есть светскую жизнь; отличался хорошими манерами, элегантностью, скромностью, жизнерадостностью — словом, был очарователь.

Он избегал любых серьезных разговоров и больше всего — обсуждений положения в стране: для этого существовали министры. Его единственной обязанностью было сохранить империю и неприкосновенной ту власть, которая вручена ему была от Господа Бога. Впрочем, в семье, за столом, где восседал его отец Александр III, о таких вещах, и особенно о политике, не говорили.

Русское же общество, которое со времен реформ Александра II верило в обновление и которое было глубоко разочаровано неукротимой реакцией, последовавшей за убийством царя в 1881 году, созрело для категорических политических требований. Об этом свидетельствуют бесчисленные проекты, программы, литературные произведения, появившиеся в это десятилетие; каждое — некий знак или обвинительный акт. Умами правили Бакунин, Белинский, Толстой, Михайловский, Чернышевский, Достоевский, Плеханов. А также люди искусства. Их идеи вдохновляли поколение Николая Александровича; царевичу — он родился в 1868 году — тринадцать лет, когда его отец Александр III становится царем, двадцать шесть, когда отец умирает. Вильгельм II, европейский кузен Николая, старше его на девять лет, а принц Уэльский, будущий Георг V, на три года моложе.

Нового царя ничуть не интересовали идейные движения, сотрясавшие страну. Между ним и мыслящим обществом возникло глубокое непонимание, ибо он сознавал, что это общество вовсе не намерено сохранять его власть неприкосновенной.

Его царствование, навязанное ему судьбой, превратилось в кошмар: он пережил две революции, был свидетелем десятков покушений в своем окружении, председательствовал в Думе, создавать которую не хотел, участвовал в ее заседаниях, а также в нескончаемых заседаниях Совета министров. Кроме того, ему пришлось дважды вести войну, он же хотел быть апостолом мира. После длительного заточения он был убит, тогда как и до отречения, и после его главной заботой было здоровье сына, единственного наследника, неизлечимо больного гемофилией.


Он казался равнодушным ко всему: его в основном интересовало, какой мундир надеть вечером, какая балерина будет танцевать в «Лебедином озере», кто отправится с ним завтра на охоту… Полагали, что его околдовал Распутин, что ему безразличны судьбы мира, что он слаб, нерешителен и бесхарактерен. В известном сочинении Троцкий сравнивает Николая II с Людовиком XVI и считает его менее умным.

Этот образ верен лишь наполовину. Николай прекрасно показал себя, когда организовывал мирную конференцию в Гааге или когда разразилась война с Японией. Он прекрасно показал себя и после Кровавого воскресенья — его войска расстреляли мирную процессию, пришедшую вручить ему прошение, а он прощает своему мятежному народу вину его. Его влияние чувствуется и в 1914 году, когда, несмотря на все его усилия, начинается война, и тогда, когда отдает приказ о репрессиях в 1905 году или в феврале 1917 года. После отречения он сожалеет, что Временное правительство, восстановив смертную казнь, не применяло ее.

Все его поведение с 1894 года и до последнего дня его жизни выдает натуру конформиста и консерватора. Во всех его действиях, записях, признаниях прослеживается неизменное тяготение к порядку, обрядам, церемониалу, присущим незыблемому величию самодержавия. Ему ненавистно все, что может как-то поколебать основы самодержавия: интеллигенция, современность, евреи, религиозные секты. С теми, кто не согласен с ним, он безжалостен; с теми, кого он любит, мягок и нежен.

Находившийся под влиянием своей жены, подобно Людовику XVI, царь, прозванный Николаем «Кровавым», вовсе не кровожаден. Он готов сожалеть о жестоких последствиях своих приказов. Он просто считает, что выполняет свой долг. Он расстреливает по необходимости.

А главное — он идет за событиями, а не предупреждает их. История без конца наносит ему удары. Он считает, что обязан противиться переменам, желает, чтобы ему не досаждали с проектами конституции и дали спокойно жить в его небольшой семье.

Остается фактом, что в тот день 1917 года, когда два депутата Думы явились к нему и потребовали, чтобы он отрекся от престола ради спасения династии, он, который так упорно отказывался изменить свой режим, беспрекословно подписывает акт отречения. На вокзале в Пскове офицеры его личной гвардии едва сдерживают слезы, а Николай приветствует их, бодрым шагом направляется к поезду и, поднимаясь в вагон, говорит: «Наконец-то я смогу поехать жить в Ливадию». Один из свидетелей утверждает даже, что царь насвистывал, как и при известии о смерти Распутина. Императрица, узнав об отречении, разрыдалась, а Николай расстался с прошлым весело. Все сошлись во мнении, что он умел прекрасно скрывать свои чувства.

«Повелеваю завтра же прекратить в столице беспорядки, недопустимые в тяжелое время войны…» — телеграфировал он 25 февраля 1917 года, узнав о революционных событиях в Петрограде. Затем после завтрака написал письмо Александре[1], в котором интересовался ее здоровьем, после чего приказал остановить поезд, чтобы прогуляться в лесу, собирая грибы…

И все же некоторые из его писем свидетельствуют, что он умел видеть, слышать и выносить суждения. 2 марта 1917 года он записывает в своем дневнике: «В час ночи уехал из Пскова с тяжелым чувством пережитого. Кругом измена и трусость, и обман».


Человек загадочный, Николай II принадлежит к тем людям, для которых судьба — это долг, раз и навсегда принятый на себя, что отличает их от остального постоянно меняющегося мира. Николай II отнюдь не слепец, однако, считая своим долгом проявлять уважение к прошлому и смирение перед Господом, не уступает ни крупицы своей власти. Если только его не вынудят обстоятельства, как в 1905 году.

Он скорее отречется от престола.

Истории известны такие личности: вера делает их глухими ко всем предупреждениям истории. Для Николая II и его окружения врагами в первую очередь являются террористы и другие нигилисты, а также те, кто относится к ним с пониманием и поддерживает их, — короче говоря, все, кто более или менее разделяет новые идеи и проповедует перемены.

Между столь далекими ему социалистами и более близкими либералами Николай II не видит никакой разницы. Он отказывается слушать своих советников или министров, которые предлагают создать конституцию, чтобы обезвредить эти силы.

Когда в 1905 году по совету своего премьер-министра Витте он для успокоения умов «дарует» Думу и, несмотря на эту уступку, стачки возобновляются, он восклицает: «Странно, что такой умный человек ошибся в своих расчетах на скорое успокоение!»

Когда другой крупный министр — Столыпин, известный своей твердостью, советует ему вступить в диалог с Думой, он отказывается.

«Я не верю никому, кроме своей жены», — признается он другу детства Сандро. Она же без конца твердит ему, что он самодержец и посему не должен делить власть ни с кем…

Человек заурядный, Николай II нес непосильное бремя и был раздавлен. С этим связана загадка его смерти.

«…Тела, орудия казни и даже сани, на которых привезли осужденных, были сожжены… От Него ничего не должно было остаться… Дом, где он жил, превращен в пепел. Имя его исчезло. Изменили даже название ближайшей реки… А чтобы стереть всякое воспоминание о казни, в дальнейшем на этом месте устраивали большие празднества…»

В этом отрывке описана не смерть Николая II в 1918 году, а казнь Пугачева в 1775 году. Но как странно перекликаются эти два события. Ведь сто сорок лет спустя в Екатеринбурге все произошло так или почти так.

Не осталось никаких следов убитых. Этим перечеркнули сам факт их существования? Или препятствовали их воскрешению?

А действительно ли они умерли? И все ли они умерли? По-прежнему сохраняется неясность. Мы — на распутье, где, как увидит читатель, легенда переплетается с реальностью содеянного большевиками, повторившими уже когда-то до них совершенное на Святой Руси.


Глава первая
Общество против самодержавия

Первая встреча с историей

Юному Ники тринадцать лет, когда на его глазах агонизирует его дед Александр II с раздробленными ногами от взрыва бомбы нигилиста. «…Он был в бессознательном состоянии. Три доктора были около него, но было очевидно, что Государя нельзя спасти. Вид его был ужасен… Один глаз был закрыт, другой смотрел перед собой без всякого выражения… Я схватил руку Ники, который стоял близко от меня смертельно бледный, в своем синем матросском костюмчике. Его мать… была тут же и держала коньки в дрожащих руках».

Это была первая встреча Николая с Историей.

В тот день, 1 марта 1881 года, все находились подле Александра II: его сын Александр Александрович, будущий Александр III, и его внук Николай Александрович, будущий Николай II.

Когда Александр II вступил на престол, его отец Николай I сказал ему перед смертью: «Мне хотелось… оставить тебе царство мирное, устроенное и счастливое. Провидение судило иначе».

И в самом деле, царствование Николая I (1825–1855 гг.) началось во время неудавшейся революции — восстания декабристов, молодых офицеров из дворянских семей, приветствовавших идеи Великой французской революции, и закончилось провалом — поражением в Крымской войне, вину за которое все, и сам царь в первую очередь, возлагали на систему абсолютизма, создававшую иллюзии, но показавшую свою ограниченность. Этот «жандарм Европы», правивший целую четверть века, более чем кто-либо из других монархов воплощал дух Священного союза. В свои подвиги он засчитал подавление польского восстания в 1831 году, после которого прозвучала знаменитая фраза: «В Варшаве царит порядок», а затем — подавление восстания венгров 1848 года — «услуга», оказанная кузену императору Австрии.

Осознав, что идеи декабристов, заимствованные из арсенала Просвещения, получили распространение благодаря наполеоновским захватам, Николай I постарался запереть ворота своей империи изнутри на двойной замок. За что и был прозван Дон-Кихотом абсолютизма. Его жесткие законы в результате ускорили рост революционного движения.

Но если в остальной Европе революционные настроения выразились в республиканских и демократических требованиях, то в России они обернулись нигилизмом и терроризмом.

Размах этих крайне левых движений был потому столь широк, что реформы Николая I в основном касались императорских владений, где участь крестьян им была несколько облегчена. Основная же масса крестьян, неподвластных императорской короне, еще горше воспринимала то тяжелое положение, в котором ее оставили. На одной из карикатур того времени изображены помещики, играющие в карты. Ставка у них — связка сапог крепостных. В «Мертвых душах» Гоголь показывает русских крепостных в тенетах бюрократии, позволявшей бесчестным владельцам продавать умерших крепостных, пока их смерть не занесена в реестры, спекулянтам, в свою очередь перепродававшим их.

Такой мужик, по выражению А. Герцена, «беднее бедуина, беднее еврея — у него ничего нет, на чем он мог бы примириться, что бы его утешило. Может, в этом-то и лежит зародыш его революционного призвания». И за этого мужика сражаются царизм и революционеры.

Преемник Николая I Александр II (1855–1881 гг.) прекрасно это понимает: ему удается убедить помещиков, что «проведение реформы сверху, а не снизу» в их интересах. Указом 1861 года он отменяет крепостное право как по соображениям человечности, так и для того, чтобы предотвратить новый крестьянский бунт, как во времена Пугачева. Крестьяне могли стать действительными хозяевами обрабатываемой ими земли при условии выплаты ее стоимости в рассрочку государству, которое само возмещало плату за землю ее владельцам. Для крестьян это оказалось непосильным бременем. И тем не менее Александра II называли царем-освободителем.

Он пошел также на уступки просвещенному обществу: ослабил намордник на печати, содействовал развитию образования и на территории собственно России предоставил зачатки самостоятельности собраниям представителей, так называемым земствам, при непременном условии, что они будут заниматься только вопросами местного значения.

По сравнению с прошлым это было немало.

Россия — первое полицейское государство в истории[2]

Ожидания просвещенного общества — дворян, чиновников и интеллигенции — оказались обманутыми. Ведь образованные люди могли сравнивать свою судьбу с судьбой людей в западных странах, где, несмотря на годы реакции (1815–1830 и 1850–1870 гг.), граждане Англии, Франции, Пруссии или Пьемонта имели парламенты и пользовались политическими свободами. Безусловно, начинания Александра II могли бы открыть путь к такой форме народного представительства, которое не ограничивалось бы местными проблемами. Однако этого не произошло, ибо дальнейшая эволюция была парализована непримиримой позицией части земельной аристократии, враждебной проведению реформ, новым восстанием в Польше в 1863 году, сопротивлением некоторых министров и нерешительностью самого царя.

Тем временем просвещенное общество проявляло нетерпение. В романе «Отцы и дети» Тургенев описывает муки ожидания молодых людей, отстраненных от решения судеб своей страны и обвиняющих родителей в том, что они не воспротивились и покорились такому положению. Познавший сибирскую каторгу Достоевский тоже размышляет об устремлениях молодых нигилистов, подвергающих сомнению все: государство, семью, нравственность, — создает образ Ставрогина, написанный с поразительной достоверностью. Вскоре Писарев, Бакунин и другие станут вдохновителями крайне левого революционного движения, прибегнувшего к террору для свержения ненавистного режима.

То, что Александру II «помогала» полиция, небезызвестное Третье отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии, — подлинный факт. Ее агенты рыскали повсюду: по приказу шефа жандармов вскрывали корреспонденцию, проникали даже в спальни. Ненависть к ней толкала нигилистов к террору. В силу своего всемогущества полиция превратилась в страшное орудие, косившее жизни людей так незаметно, как это редко бывало в истории.

В дальнейшем переданное в ведение Министерства внутренних дел Третье отделение преобразовалось в охранное и действовало настолько эффективно, что превратило Россию в первое полицейское государство в истории Запада.

«Оно командовало многочисленным корпусом жандармов, которым помогало множество тайных агентов, постоянных и временных. Шпики в военной форме следили за офицерами. Во всех домах города были дворники, приписанные к полиции и представлявшие ей ежедневные рапорты. Никто не мог положиться на порядочность своего друга. Даже письма императрицы подвергались проверке в «черном кабинете». Все население страны от Немана до Тихого океана было опутано тенетами мелочной тирании. Почти век существования такой системы породил у русских дух недоверия, подозрительности, нерешительности… Однажды в Монако я говорил с человеком родом с берегов Дона о его родине. Мы беседовали наедине, но стоило к нам приблизиться незнакомцу, как мой русский тут же сменил тему и стал говорить не то о театре, не то о концерте. Ему показалось, что это был его соотечественник».

Эта сцена, описанная Леруа-Болье в сочинении, которое бесспорно лучше всего изображает Российскую империю этой эпохи, относится не к России времен Сталина или Ленина, а к началу царствования Николая II.

Так же как во Франции эксцессы старого режима породили революционный дух, так в России полиция породила нигилизм. Ее настолько ненавидят, что, когда Вера Засулич в 1878 году стреляет в петербургского градоначальника Трепова, приказавшего высечь политического заключенного, суд оправдывает молодую женщину под аплодисменты публики. Терпение исчерпано: между правительством и обществом происходит разрыв.

Вдохновленные происшедшим, нигилисты и террористы метят в царя. После четырех неудачных покушений они убивают Александра II.

С покушением 1881 года рвались священные узы, связывавшие царизм и просвещенное общество. Его сыны осмелились посягнуть на жизнь царя, причем не царя-тирана Николая I, а царя-освободителя. Произошло нечто непоправимое.


Его сын Александр III как будто бы намеревался проявлять терпимость и проводить реформы. Однако судьба, уготованная его отцу, коренным образом изменила его убеждения, и он в течение тринадцати лет (1881–1894 гг.) правил Россией с помощью нагайки. Конечно, его воспитатель обер-прокурор Святейшего синода Константин Победоносцев — он станет также воспитателем сына Александра III, будущего царя Николая II, — весьма успешно способствовал этой перемене, которая подготавливалась исподволь в течение нескольких лет; и бомба 1881 года послужила скорее предлогом, чем причиной…

Идеи, пришедшие из Европы, не годятся для России, объясняли министры. Царь должен править на благо народа, на благо крестьян, должен возродить миф о царе-батюшке, царе-покровителе, которого убили «нигилисты и презренные евреи». Были или нет погромы, последовавшие за покушением 1881 года, спровоцированы «Священной дружиной», созданной в 1881 году и связанной с полицией, с охранкой? Ее, однако, распустили, причем не за ее бесчинства, а потому, что, по убеждению сторонников самодержавия, царь не нуждался в особой тайной охране, отвечающей на покушения другими покушениями. Об охране вполне могло позаботиться государство. Александру следовало представлять себя русским царем, а не европейским императором, и эта роль превосходно подходила ему.

«Несравненный отец…»

При всех реформах, противодействиях им, осуществленных или заброшенных планах создавалось, однако, впечатление, что в 1881 году страна стоит накануне нового 1789-го.

В революционных кругах царило возбуждение: следовало ли в случае народного восстания идти за массами, как проповедовали народники, или надо было предупредить их действия и выступить от их имени, чтобы избежать эксцессов французской революции — террора, термидора, Бонапарта? Кроме того, сторонники и противники индивидуального террора спорили, как лучше сокрушить режим.

Нигилисты хотят обратить террор против Романовых. Что ж, решает Александр III, Романовы сами прибегнут к террору против нигилистов.

Фактически в 1881 году Александр II незадолго до его убийства подготавливал при участии министров Абаза и Лорис-Меликова проект конституции, которую ждало просвещенное общество. Терпеливой настойчивостью Победоносцеву удалось отговорить Александра III от этого проекта. Победоносцев произвел своего рода небольшой государственный переворот, полностью изменив позицию наследника, в результате чего два министра Александра И, полагавшие, что они вот-вот станут «конституционными» министрами, превратились в бывших министров.


Итак, Александр III управлял Россией с помощью террора. Он преуспел в этом достаточно хорошо благодаря умелым действиям директора департамента полиции Плеве (узаконившего произвол охранки). Начиная с 1883 года страна оказалась в «состоянии усиленной охраны»: все личные свободы были ограничены, гражданские дела рассматривались в военных судах, граждан отправляли на поселение или в ссылку по простому решению администрации, любое так называемое опасное издание запрещали. Эти «временные правила» систематически продлевались. К приходу Николая II к власти в 1894 году на каторге или в ссылке находились 5400 человек. Особое наблюдение велось за молодыми женщинами: в самом деле, среди осужденных за покушения на царя в это время насчитывалось 158 молодых женщин, то есть четвертая часть от общего числа (доклад Палена).

Полицейский надзор за настроениями людей усугублялся великорусским шовинизмом и религиозной реакцией. В польских и прибалтийских университетах вводилось обязательное употребление русского языка, то же происходило и в Финляндии. Поддерживаемое Победоносцевым усиление православия выразилось в официально провозглашенной политике антисемитизма: в 1887 году были введены квоты, ограничивающие число евреев в университетах. «Не забудем о том, что евреи распяли Христа», — повторял Александр III и собственноручно написал эти слова под указом.

Под надзором православной церкви находились также католицизм в Польше и протестантизм в Прибалтике; об этом свидетельствует само определение этих религий как «иноверные исповедания». Правда, в России отправление христианских культов было свободным, однако православная церковь имела привилегии обращать в свою веру. При Александре III Евангелический союз обратился с жалобой по этому поводу, требуя полной свободы христианских вероисповеданий. Победоносцев ответил, что такая свобода существует, «за исключением свободы неограниченной пропаганды». Россия связала свою судьбу с православной церковью, и ее следует ограждать от опасности, ибо, по мнению Победоносцева, католическая и протестантская церковь не отказались от своей склонности к господству, не говоря о том, что лютеранство и католицизм, в частности, угрожают единству государства: первое — в Латвии, второе — в Польше и Литве. Победоносцев считал, что нельзя позволить другим церквам отнимать у православной церкви ее детей.

В балтийских провинциях проводилась политика ослабления влияния традиционных вероисповеданий, чтобы потом легче было проводить русификацию. Естественно, такой же строгий надзор осуществлялся в отношении униатской церкви на Украине, а также армянской церкви, что воспринималось народами как ущемление их национального самосознания.

Религиозная реакция распространялась и на раскольников — староверов и различные секты, например духоборов, осуждающих чрезмерную ритуальность большинства православных обрядов и таинств. Они называли себя духовными христианами, отличались пренебрежением к традиционным формам культа и отрицали духовенство. Раскольники идут на плаху за то, что крестятся двумя пальцами, говорили они; мы не крестимся ни двумя, ни тремя пальцами, а стремимся лучше познать Господа. Духоборам приписывалось изречение, что правительства существуют лишь для скверных людей; они же должны повиноваться лишь вечному закону, начертанному Богом в их сердцах. Они ратовали за непротивление в ответ на несправедливость.

Эти простые идеи есть и у Льва Толстого; он тоже ищет истину в Евангелии и желает приветствовать ожидаемую революцию словами любви. Он призывает нового царя Александра III пощадить убийц его отца: «Для того чтобы бороться с ними, надо бороться духовно. Их идеал есть общий достаток, равенство, свобода. Чтобы бороться с ними, надо поставить против них идеал такой, который бы был выше их идеала, включал бы в себя их идеал».

Но его не слушают. Его даже не слышат, поскольку царь — Александр III, так же как позднее и Николай II, — изолирован от остального мира семьей, двором и правительством. Таким образом, пресловутое царское всемогущество — в какой-то мере воображаемое. Князь Трубецкой в 1900 году писал:

«Существует самодержавие полиции, генерал-губернаторов и министров. Самодержавия царя не существует, так как ему известно только то, что доходит до него сквозь сложную систему «фильтров», и, таким образом, царь-самодержец из-за незнания подлинного положения в своей стране более ограничен в реальном осуществлении своей власти, чем монарх, имеющий непосредственные связи с избранниками народа».


Самодержавие своим консерватизмом способствовало появлению как терроризма, так и непротивления насилию. При правлении Александра III политическая полиция — охранка не желала проводить различия между террористами и непротивленцами. И тех и других осуждали, отлучали от церкви, отправляли на каторгу в Сибирь. В этом отношении власть самодержавия казалась неограниченной.

Под влиянием своего воспитателя Победоносцева Александр III весьма чувствителен ко всему, что может поколебать устои самодержавия. Враг обозначен — это все публицисты и писатели, зараженные западными либеральными идеями в их крайнем выражении — нигилизме и социализме, которые на практике чисто по-русски обернулись террором. Эти идеи проникают даже в высшие круги бюрократии. Как говорил реформатор И. Самарин, «бюрократ — это дворянин в мундире, а дворянин — бюрократ в халате». И вот эта бюрократия заражена идеями с тех пор, как Александр II ввел «реформы».

В 1881 году, именно в тот год, когда был убит царь, появился словарь В. Даля, высокоэрудированного лексиколога без особых политических пристрастий, который ввел в свой труд понятие «либерал». Он определял либерала как «политического вольнодумца, желающего большей свободы народа и самоуправления». Уже само это определение Александр III и такие теоретики самодержавия, как К. Победоносцев, граф Д. Толстой, М. Катков, В. Мещерский, рассматривают как подрыв или угрозу. Ведь вместе с реформами либеральные идеи проникли в бюрократический аппарат, в частности в Государственный совет — этот питомник бюрократии, — члены которого выбираются самим государем. В иерархии государственных институтов Совет является органом, через который проходят все проекты законов, представляемых царю, в том числе и одобренные им; это своего рода форум, где обязательно обсуждаются все государственные вопросы, причем со знанием дела, ибо 46 % членов Совета — люди с высшим образованием.


Александр III считает, что либерализмом заражена вся система, так как даже в самых близких ко двору инстанциях принимались обсуждать и спорить по любому поводу. «Целесообразнейшим… средством было бы учреждение такого официального… издания, которое давало бы руководительные взгляды на каждый предмет», — говорит Козьма Прутков, персонаж, выдуманный Алексеем Толстым. Фактически режим попадает в ловушку собственного определения.

Государь — «самодержец», по сути, сам себе хозяин — так определено Богом. В отличие от католических государей, он не отчитывается перед главой православной церкви и у него нет никаких обязательств перед дворянством. Государство является чем-то вроде его вотчины, он обеспечивает его нормальную деятельность на благо русского народа. Если он преступает грань — он деспот, как Павел I. Ограничить его собственную власть? Даже если бы он помышлял об этом, извне внушить ему это нельзя.

Теоретически, однако, он мог бы сделать такой шаг, какой едва не сделал Александр II.

Николай II усвоил эти принципы и свято придерживался их, никогда не стремясь ограничить свою власть. И если его заставили пойти на это в 1905 году, то в 1917 году он предпочел отказаться от престола, чем еще раз поступиться своей властью.

Александр III, отец суровый и угрюмый, в отношении маленького Николая был сама нежность. Мать вела себя с сыном, как того требовал придворный этикет, а медведеподобный Александр потихоньку пробирался в детскую, чтобы приласкать мальчика. И Николай в юные годы обожал своего «отца-ирода», который вставал в 7 часов утра, мылся ледяной водой, выпивал чашку кофе и надевал крестьянскую рубаху. Настоящий русский мужик. И какая сила у этого великана… Своими императорскими пальцами он сгибал серебряный рубль, а однажды на своих плечах держал крышу вагона-ресторана, рухнувшую, когда в результате покушения революционеров поезд сошел с рельсов, и таким образом спас жену и детей, не проявив при этом даже особого волнения.

Для царевича Александр III оставался примером «несравненного отца». Когда он умер в 1894 году вследствие нефрита, сведшего его в могилу за несколько месяцев, Николаю только что исполнилось двадцать шесть лет.

Страсть к опере. Первые любовные увлечения

Николая воспитывали по-английски: спорт, языки, снова спорт, выправка, хорошие манеры, снова спорт, танцы, верховая езда. Прекрасное телосложение и почти ничем не заполненная голова… Правда, самый известный русский историк Ключевский преподавал ему историю прежних царей, но это легендарное прошлое никак не было связано с делами России его дней. Что касается литературы, то он ее почти не знал и вкус к ней у него появился значительно позже. Он был воспитан как принц, но не научен тому, что должен уметь царь.

Еще подростком он был произведен в командиры эскадрона привилегированного Преображенского полка, входившего в личную гвардию царя. По словам биографа Николая II историка Грюнвальда, состоявшего в свое время в этой гвардии, разница между Преображенским полком и другим прославленным полком, например гусарским, заключалась в том, что преображенцы были меньше известны своими попойками, а больше увлекались лошадьми и женщинами, слыли самыми отменными знатоками уставной службы и отличались безукоризненной выправкой на парадах.

Николай чувствовал себя отлично в кругу офицеров. Он не пропускал ни одной вечеринки, на которых шампанское лилось рекой и после которых с похмелья разламывалась голова.

С преображенцами отправлялся часто в оперу, куда его совсем маленьким водили родители; поэтому-то он и стал истинным ее знатоком.

В юности его учителем был профессор Цезарь Кюи, один из композиторов «Могучей кучки», который преподавал в Артиллерийской академии, а заодно прививал своим ученикам любовь к гармонии. Отец Николая II поощрял развитие подлинно русской оперы; он почитал Чайковского, которому были устроены национальные похороны, и способствовал сооружению памятника Глинке. В юношеские годы Николая II опера приобрела необычайную популярность: в 1890 году в России гастролировало более шестидесяти оперных трупп.

Эти спектакли давали юному Николаю своеобразное представление о монархии, о себе как о державном властителе, о величии русской нации, о патриотизме крестьян. Например, в опере «Жизнь за царя» Глинки, которую он слушал неоднократно, действие происходит в 1613 году: крестьянин Иван Сусанин заводит в глушь леса польского князя и его войско, чьи планы он разгадал — воцариться на троне Романовых под предлогом защиты их от врагов.

Царевич восхищался Глинкой, Чайковским, Мусоргским. Дневник Николая[3] — а он вел его вплоть до самого отречения — подтверждает это страстное увлечение оперой.

Только в январе 1890 года он побывал, как он пишет, на шестнадцати представлениях в опере и театре. Он посмотрел в этом месяце «Ревизора», «Спящую красавицу», «Руслана и Людмилу», «Мадемуазель Еву», «Бориса Годунова», «Евгения Онегина», «Мефистофеля», еще раз «Спящую красавицу».


Николай столь же высоко ценил балет, как и публика, посвященная во все тайны этого искусства. Благоговейное молчание, легкий шум восхищения — сама атмосфера Мариинского театра превратила его в волшебный мир, в котором русская школа балета утвердила свое превосходство. В значительной степени она обязана этим Мариусу Петипа, не имевшему себе равных в балете до появления Дягилева и Айседоры Дункан в 1908 году. Он передал русскому балету в наследство академические традиции и виртуозность итальянской школы, вызывавшие восторг в таких разных постановках, как «Спящая красавица», «Лебединое озеро» или «Коппелия».

Высшее общество замирало от удовольствия на этих спектаклях, а Николай — на репетициях.

«Когда Петипа появлялся на сцене, все уже было окончательно отработано: он никогда не импровизировал… Он не смотрел на танцовщиков, когда показывал им различные па, движение рук, сопровождая свои жесты чудовищным русским: «Вы к моя… она к твоя… моя к вам». После десяти лет это все, что он мог произнести на языке Толстого. Однако перед распределением ролей он требовал подробностей о частной жизни танцовщиц или танцовщиков. «Вы кого-нибудь любили?» — спросил он у одной балерины. «Да», — ответила она, краснея. «А вы страдали?» — «Нет», — ответила она, смеясь. «Тогда вы не сможете танцевать Эсмеральду. Чтобы хорошо станцевать Эсмеральду, надо пережить любовные страдания»».

Один из самых блистательных спектаклей Николай II показал во время визита Вильгельма II в Петергофе — этом «маленьком Версале» — у одного из озер, окружающих дворец. Возле озера был возведен полукружием помост, на берегу сооружена сцена, оркестр располагался чуть дальше в огромной золоченой клетке, а еще дальше, на островке, из грота появлялись танцовщики. Приглашенные приплывали на лодках, освещенных электрическим светом, что придавало феерический вид всему зрелищу. После увертюры к «Фетиде и Пелею» Делиба и Минкуса танцовщики выходили из грота. С помощью установленных зеркал создавалось впечатление, что они танцуют на волнах. Это было настоящее чудо.

На одном из балетных спектаклей Николай встретил свою первую любовь. Он присутствовал вместе с отцом и матерью на конкурсе выпускников балетной школы. Это было 23 марта 1890 года. Самую блистательную из конкурсанток звали Матильда Кшесинская; происходила она из артистической семьи. Она выступила с па-де-де из балета «Вздорная девчонка» и имела огромный успех. По традиции по окончании конкурса императору представляли членов жюри, учителей и учеников. Но как только Александр III вышел в фойе, сразу же раздался его громоподобный голос: «Где Кшесинская?»

«Меня представили, — рассказывала Кшесинская, — я поприветствовала царя и, как того требовал этикет, поцеловала руку императрице… Тогда император мне сказал: «Вы станете славой и украшением русского балета». По правде говоря, я восприняла в тот момент это как приказ, а не как комплимент и снова поклонилась». Когда садились за стол, император снова подозвал ее, попросил подвинуться сидевшего слева и пригласил молодую балерину сесть рядом. Затем подозвал царевича, посадил его слева от Матильды Кшесинской и сказал: «Будь благоразумен, не натвори глупостей…»

Они сразу влюбились друг в друга. Любовная идиллия длилась несколько лет… Затем наступила разлука. Наследнику престола следовало жениться на принцессе, равной ему по происхождению.

Царевич сказал Матильде: «Ты можешь продолжать встречаться со мной и говорить мне «ты». А главное, — добавил он со слезами на глазах, — в случае необходимости можешь всегда рассчитывать на меня… Что бы ни случилось, дни, проведенные с тобой, останутся для меня самыми счастливыми воспоминаниями моей жизни».

В России прощание — событие особое, дорогой памятный момент. «Для нашего прощания, — рассказывает Матильда, — мы договорились встретиться на Волоколамской дороге, у амбара, стоящего далеко от дороги… Я приехала в коляске, он — верхом на лошади. Мы с трудом находили слова, они сдавливали нам горло… Я смотрела ему вслед, пока он не исчез из виду; он так ни разу не обернулся».

Другие увлечения: охота, парады

Для того чтобы прекратить эту связь и чтобы Николай узнал мир, Александр III отправил его в большое путешествие — через Индию в Японию. Однако покушение на царевича помешало ему завершить путешествие. Какой-то фанатик нанес ему удар саблей по голове. В сильном волнении императрица и Александр III с нетерпением ждали новостей о сыне. Но как только Николай приехал, он помчался к своей любовнице… В Японии, правда, он почти забыл о ней: по донесениям японской полиции, царевич и его охрана проводили все ночи в местах, «куда обычно ходят моряки».


Николаю нравятся самые незатейливые развлечения. Так, в Дармштадте, где его принимали с официальным визитом, он провел день с принцем Гессенским, сидя у открытого окна и бросая яблоки в толпу. Мог, например, провести все утро, обучая собак приносить палку. Но больше всего он любит охоту. Преданный ему камердинер Радциг не раз пытался увезти его с охоты, где он мог провести целую неделю, — ведь ждет работа; но даже докладные министра внутренних дел и те отложены. Однажды в 1901 году он отправился на охоту с министром Сипягиным, и оба забыли про заседание Совета. Николай без конца описывает дни, проведенные на охоте. Так, он записывает в своем дневнике 11 января 1904 года:

«Стоял чудный солнечный день при 4° тепла. Поехали вдвоем к обедне в 10 часов. Затем, вернувшись и наскоро переодевшись в охотничье платье, отправились на станцию. Там уже ждали все участники, с которыми поехал в Гатчину. Завтракали в пути. Облава была в фазаннике. Глубоко наслаждался великолепной погодой и весенним днем. Охота была весьма удачная: всего убито 879 штук. Мною — 115: 21 куропатка, 91 фазан, беляк и 2 кролика. Вернулся в Царское в 5 час.»

Императорская охота проходила в царских владениях в Беловежской пуще. По традиции еще с тех времен, когда местность принадлежала польскому королю, лес сохранялся неприкосновенным: указом 1803 года Александр I запретил здесь вырубки. В 1860 году для Александра И тут построили небольшой дворец. В 1889 году решили возродить фауну и завезли оленей из Сибири для обновления крови. Однако лоси покинули эти места, так как не переносили запаха оленей.

Дворец украшали головы зубров, убитых императорами, а в столовой, рассчитанной на сто пятьдесят персон, на стенах висели рога оленей; самые красивые — 28 ответвлений — принадлежали оленю, убитому на одной из императорских охот.

Когда царь приезжал во дворец, слуги встречали его хлебом-солью, а императрица по традиции вырезала бриллиантовым кольцом на стекле балконного окна дату их приезда. Во дворце насчитывалось сорок комнат, светлых летом, но темных и мрачных с октября. Со всех сторон доносились крики оленей и рев тысяч различных животных, что наводило страх даже на самых храбрых. Император приезжал сюда в сентябре в сопровождении светлейшего князя Голицына, а также своего обер-егермейстера в колясках, запряженных парой лошадей. Позже Николай станет приезжать на автомобиле. Продвигались по лесной дороге до линии огня, где каждый занимал свой пост, обозначенный номером. Император занимал место посередине, по обе стороны от него располагались два лучших стрелка, ружья держали слуги, стоявшие позади.

В строго установленное время распорядитель охоты подавал сигнал пронзительным звуком рожка. Мгновенно лес наполнялся криками, треском, загонщики устремлялись вперед, а егери на конях следили за правильным развитием операции. Шум приближался, а сторожа тем временем раскачивали веревку с флажками. Окружаемые понемногу животные бросались в сторону охотников. В тот день первыми прорвались олени, сметая все на своем пути. За ними бежали кабаны, шумно похрюкивая. Затем раздался невероятный треск: одинокий зубр промчался молнией мимо, опустив голову и задрав хвост, за ним еще два, потом три… В них не стреляли: из-за распространившейся среди них эпидемии было указание их не трогать. Охотники пристрелили несколько оленей и кабанов. Николай II, прекрасный стрелок, убил пять оленей. Вечером, выпив мадеры, разложили рога в обрамлении зелени и подожгли смолу в двух урнах. Тем временем на трубе исполнялись мелодии в честь каждого зверя: веселая — в честь зайцев, громоподобная — в честь зубров, изящная — в честь оленей.


В другое заповедное место — Спале — для успешной охоты направляли военных: лейб-гвардии Уланский полк, Гродненский гусарский полк, кубанскую казачью сотню и один батальон третьей гвардейской пехотной дивизии. Солдаты исполняли роль загонщиков. Никто не осмеливался возражать против такого использования войск. Возражение повлекло бы за собой немедленную опалу.


Царевич никогда не упускал случая отправиться на охоту и никогда не пропускал военных парадов. Словно зачарованный, он любуется парадами, устраиваемыми его отцом.

Вспоминает один лейтенант:

«О прибытии императора возвещала музыка… Мы наблюдали, как к нам приближается большая свита. Во главе ее — мощная фигура императора. Он сидел на своем красавце коне. Вот она — сила России. Вот сама Великая Русь…

Мы слышим: «Здравствуйте, павловцы!» И отвечаем на приветствие в едином порыве. Раскатистое «ур-ра» вырывается из нашей груди. Оркестр исполняет «Боже, царя храни», а мы все кричим и кричим, впадая в полнейший экстаз. Наши крики «ура» подхватывают другие войска… Император мог бы потребовать от нас все что угодно; нас охватил неописуемый восторг. Прикажи он, и мы бросились бы в Неву…»

Став царем, Николай придает парадам особый, доселе не виданный блеск, В русской традиции этот церемониал увековечивает союз царя и его народа: ведь защита родной земли, как и коронация церковью, вдвойне освящает его царствование.

Такое отождествление царя с армией, как и патриотизма с любовью к царю, безусловно имело оборотную сторону. Поражение могло изменить к нему отношение, вызвать революцию; отвращение крестьян к чрезмерно долгой и тяжкой военной службе также могло обернуться против царя. В царствование Александра И, а затем и Александра III прибегали к любым средствам, чтобы отделаться от военной службы, вплоть до ампутации указательного пальца на правой руке, спускающего курок. Из года в год количество калечивших себя несчастных растет, несмотря на то что им известно: это влечет за собой заключение в крепость или ссылку на каторгу. Лев Толстой в рассказе «Поликушка» описывает мужиков, призванных в армию. По рассказу при новом режиме после Октября был создан полнометражный фильм, в котором показаны злосчастная судьба крепостного, его проводы в армию, напоминающие проводы покойника. «Широка дорога, ведущая на войну, узка обратная тропка», — говорится в народной поговорке. В начале царствования Николая II к призыву в армию все еще относятся как к стихийному бедствию, как к болезни, эпидемии, ниспосланной Господом в наказание.

Однако марширующая на параде армия — это гордость императора. И кто мог предположить, что кинокадры, изображающие могущественные батальоны на параде, внезапно сменятся другими кадрами февраля 1917 года, снятыми фирмой «Пате-синема» и запечатлевшими взрыв ликования у тех же солдат.

Двуглавый орел сокрушен, нанесен окончательный удар единству армии и царя.

Какой монарх мог бы представить себе подобное в 1895 году? Дворянство оспаривает высокие посты в армии: еще и в 1914 году 87 % генералов — дворяне, несмотря на все усилия Военной академии продвигать наиболее способных офицеров вне зависимости от их социального происхождения. За время царствования Николая II число офицеров из дворян сократилось с 72 до 51 %; однако такое обновление армии не затронуло в 1914 году высшие эшелоны военного командования — царь под давлением своего окружения тормозил продвижение. Это и послужило одной из причин того, что часть офицерского корпуса восприняла либеральные идеи, что, в свою очередь, не обошлось без последствий.


Развлекаться, охотиться, присутствовать на военных парадах — целых шестнадцать за один месяц! — ужинать в приятной компании — все это Николай обожал. Но разрастаются слухи, что отец запер его в Ливадии, так как в голове у него одни балерины. Говорят, что он не хочет ни жениться, ни управлять страной. Говорят, что отец подумывает сделать наследником младшего сына — великого князя Михаила.

Говорят… Но чего только не говорят…

Про Людовика XVI и Марию-Антуанетту тоже говорили много разного: скабрезным анекдотам придавалась особая пикантность, когда счастливыми и вместе с тем постыдными участниками распутных похождений оказывались королевская чета, а также граф д’Артуа, Монархия больше не внушала уважения. По возвращении царевича из Японии также рассказывали, что удар саблей нанес ему муж, разъяренный постоянными приставаниями Николая к его молодой жене…

Александр III: «Николай? Да ведь он совсем мальчик…»

В конце февраля 1892 года Ники был назначен членом Финансового комитета. «Много чести, но мало удовольствия», — комментирует он. И рассказывает, как ему пришлось принять шесть членов этого комитета, о существовании которого он даже не подозревал; из-за приема ему не удалось попасть вовремя на выставку.

В другой записи в своем дневнике он жалуется на то, что все утро было испорчено: «пришлось принять посланника Швеции и японскую макаку», то есть представителя японского императора. Николай на самом деле называет японцев «макаками». Он не доверяет полякам, презирает евреев, но уверен в верности мусульман.

Министр Александра III С. Витте, начавший модернизацию экономики, предложил царю назначить царевича — для формирования его личности — председателем Комитета по строительству Транссибирской железной дороги.

«Государь император был очень удивлен.

— Как? — спрашивает. — Да вы, — говорит, — скажите, пожалуйста, вы знаете наследника-цесаревича?

Я говорю:

— Как же, Ваше Величество, я могу не знать наследника-цесаревича?

— Да, но вы с ним когда-нибудь о чем-нибудь серьезно разговаривали?

Я говорю:

— Нет, Ваше Величество, я никогда не имел счастья о чем-нибудь говорить с наследником.

— Да ведь он, — говорит, — совсем мальчик, у него совсем детские суждения. Как же он может быть председателем комитета?»


Густав Лансон, автор «Истории французской литературы», какое-то время преподавал Николаю французский язык и не имел оснований на него жаловаться, скорее наоборот. Царевич даже интересовался классической литературой, особенно Мольером, а также Лафонтеном и Мериме. Однако восприимчивость и прилежание, необходимые для овладения языками, — а Николай проявлял способности к французскому, английскому и немецкому языкам — не обязательно способствуют глубокому осмыслению окружающего нас мира. И в этом отношении Победоносцев был того же мнения, что и Александр III.

Когда он пытался объяснить царевичу, как функционирует государство, «тот с великим тщанием начинал ковырять в носу». Все свидетельства сходятся: как только разговор заходил о государственных делах, Николаем овладевала невероятная скука.

Однако благодаря исключительной настойчивости Победоносцеву удалось внушить кое-какие идеи Николаю II, и в первую очередь следующую: обязанность царя-самодержца — передать наследнику всю власть в неприкосновенности.

Кстати, какой разительный контраст: миловидный и обходительный царевич, всегда прекрасно одетый и выхоленный, и этот обер-прокурор, вечно в черном, с железными очками на носу и с галстуком-бабочкой, словно вышедший из романа Достоевского. В нем никогда не угасала пламенная страсть к самодержавию, в защиту которого он выступал талантливо и пылко: аскетическое лицо его озарялось, глаза горели.

Победоносцев Николаю: «Франция — пример, к чему приводит демократия»

Аргументы Победоносцева были столь сильными и убедительными, что даже такой рассеянный ученик, как царевич, запомнил их в общих чертах.

Он опровергал мнение тех, кто говорил об отсталости России, и уверял, что она не созрела для демократии. По его мнению, установление демократических порядков — на самом деле регресс. Иначе говоря, Победоносцев не ставил под сомнение, когда и как проводить реформы, он в принципе был против реформ.

Прежде всего он критиковал парламентаризм — «великую ложь нашего времени», так как «самые существенные, плодотворные меры и преобразования исходили… от меньшинства, просветленного высокой идеей и глубоким знанием; напротив того, с расширением выборного начала происходили принижение государственной власти и вульгаризация мнения в массе избирателей». Пример французского парламента, где в это время разразился панамский скандал, показывал, что «забота об общественном благе служит прикрытием чуждых ему побуждений и инстинктов». Кроме того, парламентаризм приводил к выбору не лучших людей, а демагогов. Третий аргумент целиком относился к России: в такой многонациональной стране выборные представители будут защищать свои местнические интересы — каждый за себя, — тогда как монарх единственный может воплощать общие интересы.

Когда в стране шло бурное развитие свободной печати, Победоносцев клеймил журналистов, оспаривая их право говорить от имени общественного мнения: под предлогом защиты общих интересов они стремятся прежде всего выставить в лучшем свете самих себя, хотя бы и ценой дестабилизации общества, судьбой которого они должны быть озабочены. Таким образом, они поступают безответственно, как те депутаты или школьные учителя, которые, вместо того чтобы учить детей читать и считать, не выполняют своих обязанностей и забывают прививать им любовь к родине, страх перед Богом и уважение к родителям.

Неизвестный западному миру как теоретик, Победоносцев объединил свои реакционные идеи в две или три концепции.

Все эти идеи были известны Николаю, он их воспринял, и они формировали его представление о мире. Власть царя — священна, поскольку его наделил ею Бог. Русский народ от природы добр; интеллигенция же внушала ему Зло, Зло, которое наступало со всех сторон.

Любовь преображает непостоянного Николая

За два или три года до смерти от нефрита царь Александр III страшно поссорился с сыном. Николай влюбился в сестру Вильгельма II, которую терпеть не мог царь. Ему хотелось, чтобы Николай женился на принцессе Алисе Гессенской. Наследник противился: Алиса была на голову выше него, а он очень переживал из-за своего невысокого роста в сравнении с великанами из его окружения, так как рост его достигал 1 метра 70 сантиметров. Внезапно его мнение изменилось: он влюбился в высокую принцессу. Но возникло еще одно препятствие: Алиса была протестанткой, и к тому же набожной; чтобы сочетаться браком с Николаем, ей надо было обратиться в православную веру, как того требовал обычай. Вильгельм II побуждал ее отказаться от веры, которая была ей дорога. Кайзер посредничал успешно: он надеялся добиться расположения наследника, восстановить Союз трех императоров, нарушенный Александром, и таким образом свести на нет франкорусское соглашение, заключенное Александром III и Феликсом Фором в 1891 году. В конце концов после некоторых колебаний и кокетливого сопротивления Алиса приняла предложение.

Этот союз фривольности и целомудрия превратил ветреного Николая в верного возлюбленного. 8 апреля 1894 года, в день обручения, он записал в своем дневнике:

«8 апреля, пятница.

Чудный, незабвенный день в моей жизни — день моей помолвки с дорогой, ненаглядной моей Аликс. После 10 часов она пришла к т. Михен, и после разговора с ней мы объяснились между собой. Боже, какая гора свалилась с плеч; какою радостью удалось обрадовать дорогих Папа и Мама! Я целый день ходил как в дурмане, не вполне сознавая, что собственно со мной приключилось! Вильгельм сидел в соседней комнате и ожидал окончания нашего разговора с дядями и тетями. Сейчас же пошел с Аликс к королеве и затем к т. Мари, где все семейство долго на радостях лизалось. После завтрака пошли в церковь т. Мари и отслужили благодарственный молебен…

9 апреля, суббота.

Утром гвардейские драгуны королевы сыграли целую программу под моими окнами — очень трогательно! В 10 часов пришла чудная Аликс, и мы вдвоем отправились к королеве пить кофе… Поехали вдвоем в шарабанчике в Розенау. Я правил. Наслаждение!»

Когда Александр III смертельно заболел, Алису пригласили к одру умирающего как невесту наследника. Император даже пожелал надеть в последний раз свою красивую парадную форму. Однако княгини Оболенские и графиня Воронцова приняли немку весьма холодно… Алиса заметила эту враждебность, особенно со стороны императрицы Марии. Позже она призналась, что в грусти и одиночестве молилась Господу, чтобы он помог ей сблизиться со своей свекровью.

После смерти царя последовало бесконечное траурное путешествие с гробом, который везли из Ливадии в Крыму до Санкт-Петербурга; в каждом городе по пути совершались панихиды. «Вестница несчастья», — говорили, крестясь, русские люди, впервые видевшие невесту их будущего императора, всю в черном идущую за гробом.

«Вот так я приехала в Россию, — вспоминала Алиса, — и моя свадьба, последовавшая за этим, показалась мне продолжением тех панихид, на которых я присутствовала».

Свадьба царя

Свадебная церемония и церемония коронации — ритуал, которому Николай Александрович подчиняется с большой покорностью. Враждебно относящийся ко всяким нововведениям, он полагает своим долгом следовать ему беспрекословно…

В России свадьба царя, даже если она сопровождается празднествами, не вызывает таких радостных воспоминаний, как, например, во Франции. Здесь — вместо забавных историй о любовных похождениях Генриха IV или Людовика XIV — народная память хранит воспоминания о гражданских или иных войнах, рожденных в результате брака монарха, о том, как государь убивает своих детей и государыня умирает со скуки в ожидании внимания со стороны супруга. Свои несчастья русские часто связывают с браком монарха, нередко трагическим.

Но отдают ли себе отчет в этом новобрачные? Алиса уже поняла, что выходит замуж за царя при стечении зловещих обстоятельств. Что касается Николая II, то он особое внимание уделяет этикету, несколько измененному из-за траура по покойному Александру III.


Вот что писал корреспондент французской газеты «Матен» о свадебной церемонии из Петербурга 26 ноября (по новому стилю):

«На рассвете орудийный салют из двадцати одного залпа, из Петропавловской крепости, возвестил о свадебных торжествах.

Сама церемония начнется в 12 часов 45 минут, в это время тронется свадебный кортеж.

Просторные залы Зимнего дворца выглядят ослепительно из-за обилия разнообразных мундиров, сверкающих золотом и серебром на собравшихся здесь офицерах, крупных сановниках и предводителях дворянства.

На придворных дамах и фрейлинах императрицы костюмы из темно-красного бархата, на головах — своего рода русская корона — кокошник из расшитого жемчугом бархата. Сзади из-под кокошника спускается длинная белая вуаль, которую дамы носят приподнимая. Платья… декольтированные и расшитые золотом.

Приглашенные дамы, принятые при дворе, также одеты в придворные костюмы: на многих — шелковые платья разнообразных цветов, усыпанные бриллиантами.

Вдовствующая императрица в более строгом костюме: на ней белое шерстяное платье с длинным шлейфом, поддерживаемым четырьмя пажами.

Костюм невесты великолепен и подчеркивает ее красоту и молодость: русское придворное платье из белого шелка, расшитое серебром, на голове бриллиантовая диадема, на плечах — императорская мантия из золотой парчи, подбитая горностаем, и длинная фата, которую несут сзади четыре сановника — двое с каждой стороны.

На императоре — форма гусарского полка, на плечах — венгерка, отороченная мехом.

Принц Уэльский и великий князь Кобургский — в русских мундирах, герцог Йоркский — в морской форме. У всех троих — Андреевская лента.

В придворную церковь входят король Дании об руку с вдовствующей императрицей, император со своей невестой. За ними следуют принц Гессенский с королевой Греции, великий князь Кобургский с принцессой Уэльской, принц Уэльский с прусской принцессой Иреной, наследный принц Румынии с великой княгиней Марией Павловной, великий князь Владимир с великой княгиней Елизаветой и т. д.

Во время свадебной церемонии, согласно русскому обычаю, великие князья держат короны над головами новобрачных: к императору и к его невесте по очереди подходят два великих князя, и каждый держит корону над новобрачным и новобрачной. В этой церемонии принимают участие все великие князья. Все это производит впечатление.

После благословения новобрачных происходит трогательная сцена: император и молодая императрица подходят с приветствием к императрице-матери. Она целует их сердечно и благословляет от своего имени и от имени того, кто покоится в соборе Петропавловской крепости. Этот момент необычайно трогателен. Нельзя не заметить, с какой любовью целует новобрачных датский король.

На церемонии присутствуют все послы и их жены…

Свадебная церемония заканчивается около двух часов дня.

В соответствии с церемониалом по окончании свадьбы во дворце вдовствующая императрица садится в парадную карету, запряженную четверкой лошадей, с двумя казачками на запятках и, следуя по Морской улице и Невскому проспекту, направляется в Аничков дворец.

Через пять минут после ее отъезда новобрачные едут в Казанский собор в карете, запряженной четверкой лошадей, с форейторами. Вдоль пути их следования, по обе стороны улицы, — густая толпа народа. В открытых окнах и на балконах полно людей, женщины машут платками. При приближении кареты императрицы-матери и новобрачных звучит раскатистое «ур-ра».

У молодой императрицы строгий, внушительный вид. Когда после свадебной церемонии она проезжает в карете вместе со своим мужем мимо меня, я вижу, как она улыбается и краснеет от удовольствия при виде приветствующей их толпы.

У императрицы-матери лицо серьезное, немного грустное, и все же она выглядит достаточно оправившейся от ужасных страданий и усталости последних месяцев.

По прибытии новобрачных в Казанский собор митрополит Петербургский Палладий в окружении высшего духовенства встречает их с крестом и святой водой.

Императорская карета с большим трудом подъезжает к собору сквозь огромную толпу.

Снова звучат крики «ура», заглушающие звон колоколов и пушечные залпы из крепости.

Император и императрица вступают в собор, где начинается торжественное богослужение, после которого они благоговейно прикладываются к чудотворному образу Казанской Божьей матери.

Когда императорская чета выходит из собора, на нее внезапно падает солнечный луч.

Раскаты «ур-ра» провожают их до Аничкова дворца».

Коронация. Николай выбирает Москву

Для государя, к тому же такого верующего, как Николай, коронация — день венчания с Россией — имела самое глубокое значение. Набожность для Николая — это еще и атрибут царской власти. Царя более не объявляли святым, как первых князей на Руси, но он должен был быть набожным, ибо для царя, как и для каждого русского человека, греховность измерялась отсутствием набожности. По старой традиции, пришедшей из Византии, коронование снимало с царя все грехи.

Кроме того, коронация происходила в Москве, что увековечивало главенство «третьего Рима» над Санкт-Петербургом. Новая столица — это «окно в Европу» — не являлась центром России. Правда, Петр Великий сделал ее символом мощи империи, но среди венецианских дворцов Петербурга Святая Русь чувствовала себя неуютно.

К тому же императорский город порвал сыновние узы, связывающие его с монархом: в нем убили Александра II.

Александр III после этого не любил Петербург, он предпочитал Москву. Да и Николай II чувствовал себя в столице не слишком уютно, ему больше нравились ее пригороды — военные лагери в Красном Селе или Царское Село, где он жил в дальнейшем с семьей.

Более того, именно в Москве коронованием скреплялся союз государя, его государства и церкви. В Москве также были погребены русские цари. Не раз во время своего царствования Николай высказывал пожелание провести Страстную неделю в Москве. В Москве он праздновал годовщину победы над татарами и столетие победы над Наполеоном при Бородине. Энтузиазм Москвы, с каким она готовилась к коронации и — позже, в 1913 году — отмечала трехсотлетие дома Романовых, утвердил Николая в его чувствах.

Предпочтение, отдаваемое Москве, имело также политическое значение: Москва воплощала старые традиции, традиции Древней Руси, тогда как Россия — империю. Победоносцев, который это прекрасно понимал, не случайно назвал сборник своих политических идей «Московским сборником».

Пока в Москве готовились празднества по случаю коронации, Николай и Александра уединились в загородном дворце Петра I, чтобы помолиться и получить отпущение грехов. И когда у них появился наследник, они назвали его Алексеем, именем самого набожного царя из династии Романовых.


Николай II предпочитал Москву Санкт-Петербургу: древний город был тесно связан с прошлым, тогда как Петербург, наоборот, воплощал современность, просвещение, атеизм. У Николая II нет прямых высказываний по этому поводу, тем не менее существует явная связь между его взглядами, его поведением и политической деятельностью. Но поскольку он не излагал своих взглядов в виде идей или концепций, его считали пустым человеком и слабым государем, находящимся под влиянием сначала матери, а потом жены. Говорили также, что последнее слово всегда оставалось за последним советником, с которым он разговаривал. На самом деле последнее слово оставалось за тем, кто разделял его взгляды. В противном случае собеседнику приходилось, покорно подчиняться.

При каждом удобном случае Николай II одевался на русский манер — носил рубашку — и говорил по-русски; на немецком и английском говорил только с домашними. Он любил русский язык, любил цитировать Пушкина. Из русских писателей он выше остальных ценил Гоголя, для которого в Петербурге «все дышит обманом. Он лжет во всякое время, этот Невский проспект, но более всего тогда, когда весь город превратится в гром и блеск, мириады карет валятся с мостов, форейторы кричат и прыгают на лошадях и когда сам демон зажигает лампады для того только, чтобы показать все не в настоящем виде». «…Иностранцы, которые поселились сюда, обжились и вовсе не похожи на иностранцев, а русские, в свою очередь, обыностранились и сделались ни тем, ни другим».

К тому же Николай II не любит Петра Великого, несмотря на то что преподававший ему историю Ключевский не питал враждебности к основателю новой столицы. «У него были большие заслуги, — признался однажды царь своему врачу, — но среди моих предков он нравится мне менее других. Он слишком восхищался европейской культурой и растоптал наши древние обычаи, доставшиеся в наследство народу».

Петру Великому он предпочитает его отца — набожного Алексея. А ведь Алексей был самым консервативным из всех царей, правивших Россией (1645–1676 гг.). Царь, взятый Николаем за «образец», был приятным, но слабым человеком. Советники обманывали его, но против них поднялся народ и освободил от них царя. В то же время Алексей одержал победу над мятежниками, над казачьим атаманом Стенькой Разиным, который грабил в Прикаспийских степях и распространял революционные веяния, поднимая крестьян против помещиков и царских чиновников. (Его схватили в 1671 г. и четвертовали.) Были и другие успехи: это в царствование Алексея украинцы сделали свой «исторический» выбор на Раде в Переяславе — принимая решение, чье владычество им предпочесть, пойти ли на присоединение к туркам или полякам, они выбрали Святую Русь.

Алексей был таким же набожным, как и Николай. Это в его честь в 1903 году император устроил самый грандиозный за все свое царствование костюмированный бал: весь двор нарядился в платья времен Алексея, чтобы воссоздать атмосферу и обычаи той эпохи. Подобная любовь к старине и такой консерватизм проявляются во всех вкусах императора. Он любил старинные иконы и строго придерживался традиционной орфографии. При нем возникла мысль внести изменения в орфографию: предлагалось изъять «твердый знак» в конце многих слов, не имевший никакого функционального значения. Спор по этому поводу приобрел поистине государственный размах; писатели, грамматисты и преподаватели разделились на два лагеря.

«Что касается меня, — сказал Николай доктору Боткину, — то я не смогу доверять человеку, который не ставит твердого знака в конце слов, я не доверю ему никакой ответственной должности».

Церемония коронации. Катастрофа

Перед коронацией в Москве в течение нескольких недель царило необычайное оживление, поскольку церемония должна была продлиться пять дней; на различные приемы по этому поводу ожидалось более семиста приглашенных. Надеясь попасть на празднества, люди стекались в Москву со всей Московии. Предполагалось, что раздадут тысячи подарков.

Николай будет провозглашен императором и самодержцем всея Руси.

«Божиею поспешествующею милостию, мы, …Император и Самодержец Всероссийский, Московский, Киевский, Владимирский, Новгородский; Царь Казанский, Царь Астраханский, Царь Польский, Царь Сибирский, Царь Херсониса Таврического, Царь Грузинский; Государь Псковский и Великий Князь Смоленский, Литовский, Волынский, Подольский и Финляндский; Князь Эстляндский, Лифляндский, Курляндский и Семигальский, Самогитский, Белостокский, Карельский, Тверский, Югорский, Пермский, Вятский, Болгарский и иных; Государь и Великий Князь Новагорода низовские земли, Черниговский, Рязанский, Полотский, Ростовский, Ярославский, Белозерский, Удорский, Обдорский, Кондийский, Витебский, Мстиславский и всея северныя страны Повелитель; и Государь Иверския, Карталинския и Кабардинския земли и области Арменския; Черкасских и Горских Князей и иных Наследный Государь и Обладатель; Государь Туркестанский; Наследник Норвежский, Герцог Шлезвиг-Голстинский, Стормарнский, Дитмарсенский и Ольденбургский и прочая, и прочая, и прочая».

Камера навсегда запечатлела самые пышные моменты этой грандиозной премьеры в театре истории. Снято торжественное прибытие Николая в Москву 6 мая 1896 года. За его белым конем следуют знать верхом на лошадях и длинная вереница приглашенных: Генрих Прусский, брат Вильгельма II; принц Корнуэльский, сын короля Англии; Николай Черногорский, наследник греческого престола, наследный принц Румынии; три великих герцога; королева; два царствующих монарха; двенадцать наследных принцев и шестнадцать прочих принцев и принцесс. В Успенском соборе перед высшим духовенством в пышных облачениях митрополит Сергий зачитал Соборное послание. Когда Николай II проходил к алтарю, тяжелая цепь ордена Андрея Первозванного соскользнула с плеч и упала на пол. Никто этого не заметил, кроме тех, кто следовал за царем непосредственно, но они постарались об этом умолчать, так как это расценили бы как дурное предзнаменование.

Как только на Николая II возложили корону и он сам с благоговением возложил корону на императрицу, во всех ста и одной церквах Москвы зазвонили в колокола.

Так начались торжества, закончившиеся катастрофой.

После праздничного шествия народ, собравшийся со всех концов России, направился на Ходынское поле и столпился в ожидании раздачи гостинцев. Те, кто пришел накануне, постарались занять лучшие места. Внезапно толпа ринулась вперед, словно спасаясь от пожара. Последние ряды наседали на первые; в неописуемой давке были затоптаны и задавлены тысячи жертв. Когда некоторое время спустя народ пришел в себя, ничего уже нельзя было поделать.

С земли подобрали 1282 трупа и от 9 до 20 тысяч раненых. Правительство взяло на себя оплату похорон жертв катастрофы и каждой пострадавшей семье распорядилось выдать по тысяче рублей, к великому удивлению китайского посла Ли Хунчжана, приглашенного на празднества. По его словам, в Китае император никогда не оплатил бы последствия подобной катастрофы.

Царь отблагодарил народ за горячий порыв, проявленный во время празднований по случаю коронации, что было «трогательным утешением после дней испытаний».

В случившемся видели зловещее предзнаменование.

Несколько дней спустя, когда Николай II прибыл в Нижний Новгород на открытие первой крупной промышленной ярмарки, над городом разразилась страшная гроза с градом, каких никто ранее не видел. На страну обрушивались несчастья.

При этом английский дипломат Бернард Пэйрс отмечал, что русские заводы могли дать сто очков вперед английским фабрикам или немецким заводам. Они производили сложное оружие, а также порох из туркестанского хлопка. Результаты этого были налицо во время военной кампании в Болгарии в 1878 году. В Нижнем Новгороде Россия впервые выставила все свои достижения.


Другой наблюдатель — Владимир Ильич Ульянов, или Ленин, поставил такой же диагноз; в 1896 году он начал работать над одним из своих основных сочинений «Развитие капитализма в России».

Николай русским людям: «Вы увлеклись бессмысленными мечтаниями…»

После смерти Александра III, как обычно перед каждым новым царствованием, посыпался град запросов и петиций. Особенно из земств. Эти органы местного управления, созданные Александром II, представляли собой зародыш представительной системы, хотя в основном во главе земств стояли дворяне или высшее чиновничество. В земствах работали врачи, агрономы, ветеринары, учителя и т. д. — все те, кого в русской провинции считали образованными людьми. Являясь деятелями местной администрации и составляя ее ядро, они видели, насколько урезали их права с приходом к власти Александра III и даже несколько раньше, как об этом пишет Хижняков, возглавлявший одно из земств:

«И в течение полувека тянется нескончаемый мартиролог разных земских ходатайств, представлений и жалоб, на которые были получены отрицательные ответы, но большей частью они были оставляемы без всякого ответа. Обращений к правительству, испытавших такую печальную судьбу, наше земство насчитывает сотни. Было немало случаев, когда отрицательный ответ мотивировался тем, что указанная в ходатайстве нужда еще не назрела, так как другие земства об этом не ходатайствуют. А в то же время всякие попытки к общению между собой губернских земств постоянно преследовались».

Русские люди с нетерпением ожидали ответа царя на свои петиции, в которых они просили расширить их полномочия и возможности. Мнение нового царя на этот счет им было неизвестно.

Ответ звучал яснее ясного:

«…Мне известно, что в последнее время слышались в некоторых земских собраниях голоса людей, увлекающихся бессмысленными мечтаниями об участии представителей земства в делах внутреннего управления. Пусть все знают, что я, посвящая все свои силы благу народному, буду охранять начало самодержавия так же твердо и неуклонно, как охранял его мой незабвенный покойный родитель».

Говорят, что в тексте, подготовленном, вероятно, Победоносцевым, написано было «беспочвенные мечтания», а не «бессмысленные мечтания». Если впоследствии в текст вкралась ошибка или опечатка, выражение все же полностью передавало то, что думал по этому поводу царь.

Это Обращение явилось вызовом либеральному мнению, что незамедлительно привело к усилению позиций радикальных кругов, которые репрессивная политика Александра III несколько ослабила.

Обращение прежде всего развеяло иллюзии тех, кто надеялся, что жизнь изменится с приходом нового царя, что перед русским обществом откроются новые возможности. Это разочарование выразил Чехов в своей «Чайке», созданной именно в 1896 году. В пьесах «Три сестры», «Дядя Ваня» и «Вишневый сад», написанных в те же годы утраченных иллюзий, образованное провинциальное общество, беспечное, но легкоранимое, с его неясным будущим, встревожено громовыми раскатами, раздающимися со всех сторон: волнения среди крестьян, безразличие капитала к чужим судьбам, собственная неспособность действовать. Персонажи этих пьес бессильны и не способны решить свою судьбу.

Изъять слово «интеллигенция» из словаря

Подобно Маше из «Чайки», безнадежно влюбленной, всегда одетой в черное, так как она носит траур по собственной унылой, безнадежной жизни, русские люди носили траур по своей истории.

Они мечтали о новой жизни, а им казалось, что время остановилось. Они громко вопрошали, как двинуть вперед историю, историю, которую они хотели создавать, но в которой они не имели права принимать участия.

И в самом деле ничего не менялось: государство возвело консерватизм в принцип. И Николай II хотел все так же задержать эру реформ, как и Александр III… Ответственность за это возлагалась на самодержавие; и новые поколения жадно внимали идеям нигилистов. Герцен, Писарев и другие подвергали сомнению все: в первую очередь политический строй, но также нравственность, искусство, религию и брак. «С историей безнаказанно шутить нельзя», — заявляли те, кто наблюдал за изменениями, происходившими во Франции, Пруссии, Италии и Испании после 1815 года. Для них Запад являлся образцом; для Петра Струве или Ивана Петрункевича самодержавие было препятствием на пути развития страны. Оно сыграло свою историческую роль. Так думали и марксисты.

По крайней мере в этом вопросе западники сходились со славянофилами, считавшими, что русский характер не сможет принять реформы, пришедшие извне. Старая ссора, возникшая еще во времена Петра Великого (1672–1725 гг.) и даже раньше: об этом упоминали во время своих путешествий в Московию Адам Олеарий в 1659 году и А. де Мейерберг в 1661 году.

Один из таких славянофилов, Сергей Булгаков, который сначала был марксистом и принадлежал к новому поколению революционеров — современников Николая II, таких как Ленин, Горький или Мартов, указывает на пропасть, разделявшую царя, его жизнь, полную развлечений, интеллигенцию, влюбленную в науку и медицину, жаждущую решить социальные проблемы, женский вопрос и многое другое. Его размышления об интеллигенции позволяют осознать, почему два мира, разделенные невидимой баррикадой, не понимают друг друга.

«Известно, что нет интеллигенции более атеистичной, чем русская. Атеизм есть общая вера, в которую крещаются вступающие в лоно церкви интеллигентски-гуманистической… Традиционный атеизм русской интеллигенции сделался как бы самой собою разумеющеюся ее особенностью, о которой даже не говорят, признаком хорошего тона. Известная образованность, просвещенность есть в глазах нашей интеллигенции синоним религиозного индифферентизма и отрицания… И вместе с тем приходится признать, что русский атеизм отнюдь не является сознательным отрицанием… Нет, он берется чаще всего на веру и сохраняет эти черты наивной религиозной веры, только наизнанку, и это не изменяется вследствие того, что он принимает воинствующие, догматические, наукообразные формы…

Наша интеллигенция, поголовно почти стремящаяся к коллективизму, к возможной соборности человеческого существования, по своему укладу представляет собою нечто антисоборное, антиколлективистическое, ибо несет в себе разъединяющее начало героического самоутверждения. Герой есть до некоторой степени сверхчеловек, становящийся по отношению к ближним своим в горделивую и вызывающую позу спасителя, и при всем своем стремлении к демократизму интеллигенция есть лишь особая разновидность духовного аристократизма… Кто жил в интеллигентских кругах, хорошо знает это высокомерие и самомнение, сознание своей непогрешимости и пренебрежение к инакомыслящим…

Социализм остается для нее… не «историческим движением», но надисторической «конечной целью»… до которой надо совершить исторический прыжок…

Известен также и космополитизм русской интеллигенции… Интеллигент естественнее всего чувствует себя Weltburger’oм, и этот космополитизм пустоты, отсутствие здорового национального чувства, препятствующее и выработке национального самосознания, стоит в связи с вненародностью интеллигенции.

Интеллигенция еще не продумала национальной проблемы… начиная от Чернышевского, старательно уничтожавшего самостоятельное значение национальной проблемы, до современных марксистов, без остатка растворяющих ее в классовой борьбе».

В земствах, которые обратились с петициями к царю, были интеллигенты разных толков: толстовцы, марксисты, нигилисты, славянофилы, герои Чехова и Достоевского… в большинстве своем из дворян-землевладельцев.

Отношение Николая II к земствам весьма показательно. Они представляли собой первый опыт местного самоуправления; среди входившей в них провинциальной элиты были представители образованных семей, но вместе с тем и разбогатевшие простолюдины, ловкие, предприимчивые мужики. Они ведали лишь вопросами местного значения — уездов или губерний, но рано или поздно сталкивались с решением общих проблем, таких как налоги, оборудование и т. д., и втягивались в политику.

Однако царь считал, что именно такое вмешательство противоречит миссии, возложенной на него Богом, — сохранить устои самодержавия. Ему казалось безрассудным, что проблемы государства могут поколебать его личную власть. Мысль о том, что земства могут стать представительными собраниями, приводила его в бешенство, так как он предчувствовал, что шаг за шагом эти собрания вступят в конфликт с государством и бюрократией. Взгляды Победоносцева совпадали с его взглядами. Споры между западниками и славянофилами по поводу пути, по которому должна пойти страна, по вопросу о том, является ли Россия частью Европы, избавленной от ее бед — капитализма, индивидуализма, эгоизма, Николая II раздражали и вызывали у него скуку. По правде говоря, они его вовсе не интересовали, но он чувствовал, что все это грозило положить конец самим основам самодержавия. Он ненавидел этих заправских ораторов, разъединявших его с народом, с которым, по его убеждению, он был един.

Николай потребовал изъять слово «интеллигенция» из словаря.

Оппозиция организуется и радикализуется

После тринадцати лет реакции Обращение явилось подлинным ударом: итак, царствование Николая II продолжит царствование Александра III.

Все надежды русского общества рухнули. Под словом «общество» подразумевались просвещенные русские люди, представлявшие саму суть нации, у которых, однако, самодержавный произвол отнял возможность и право работать на благо ее развития и величия.

При Александре III такой поворот вспять привел — как ответ на реакцию — к развитию либерального движения в земствах. Земские деятели хотели, чтобы царь предоставил России конституцию, но вовсе не желали войны с самодержавием. Они предпочитали мирный путь поэтапной эволюции. Один из земских деятелей, Василий Маклаков, считал, что разочарование, которое наступило в начале царствования Николая II, явилось причиной изменения самого принципа либерального движения: на смену прежней тактике выдвинулась борьба с самодержавием. С этого времени ведущая роль принадлежала не земцам, а политикам, то есть радикальной интеллигенции.

На самом деле как среди земцев были радикалы, так и среди новой интеллигенции были умеренные. Однако земства уже не могли одни выполнять ту роль, которую ожидало от них общество, и для ведения борьбы более радикальными методами надо было создавать организации нового типа — ими стали политические партии. Все они появились между 1896 и 1900 годами, то есть после Обращения.

Их общей целью было «национальное освобождение», освобождение от самодержавия; после каждая пошла своим путем. Поэтому и возникла идея создания национального союза, охватывающего все течения и все социальные классы — от самых умеренных либералов-земцев до самых революционно настроенных народников.

В 1894 году партии «Народное право» и «Союз освобождения» предложили «объединение всех оппозиционных элементов страны и организацию такой активной силы, которая бы добилась всеми реальными и материальными средствами освобождения от современного гнета самодержавия и обеспечила бы за всеми права гражданина и человека». После того как царь отклонил адрес земцев, некоторые из них радикализовались. Один из руководителей этого движения, Петр Струве, полагал, что земства по-прежнему будут представлять собой наиболее подходящую форму организации, так как они охватывают большую часть страны. Он предложил либералам встретиться с революционерами — сам он встретился с Лениным, — поскольку в связи с ростом промышленности и развитием рабочего класса земства, оставаясь наиболее подходящим полем политической деятельности, уже не были единственными организациями, занимающимися ею. Несмотря на тесную связь земств с обществом, члены их избирались в соответствии с определенным избирательным цензом; настоятельным же требованием демократии было более широкое представительство, отвечающее интересам народных масс. Острая необходимость в создании политических партий по западному типу возникла тогда, когда — как и на Западе — студенты и рабочие стали проявлять себя как общественная сила.


Основы общества действительно претерпевали изменения: города преобразовывались и модернизировались, получило распространение начальное образование, проникавшее благодаря земствам в деревню. Политика С. Витте приводила к обнищанию задавленного долгами крестьянства, спасавшегося бегством в промышленные города, где его ожидала страшная эксплуатация, приводившая к стихийным забастовкам. Забастовка на заводах Морозова во Владимирской губернии в 1885 году для Ленина, например, — яркое доказательство этого процесса. Когда текстильная промышленность стала испытывать трудности, хозяин попытался выпутаться из положения, увеличив штрафы рабочим, то есть фактически снизив им заработную плату. Разразилась массовая забастовка, которая была настолько поддержана общественным мнением, что суд присяжных оправдал забастовщиков, привлеченных к судебной ответственности.

Так во второй раз — после оправдания Веры Засулич — суд присяжных проявил свою независимость: первый раз — от властей, во второй — от класса богатых.

Политический урок был ясен: против системы и верно служившего ей «правосудия» возник союз, который пытался сформировать Пётр Струве. Ему не удалось этого сделать, но благодаря его усилиям многое пришло в движение.

Демократические идеи развивались так же спонтанно. И между либеральными членами земств — учителями, врачами, агрономами (сельской интеллигенцией) — и активными элементами в городах, обеспокоенными судьбой рабочих, происходит сближение. Их действия были схожи: первые со времен голода 1891 года старались спасти от нищеты крестьян, вторые делали то же в отношении рабочих. Либеральные народники, воодушевленные Н. Михайловским, и члены «Земли и воли», такие как Е. Брешко-Брешковская и В. Чернов, объединились в партию социалистов-революционеров. В то же время городское движение, воспринявшее марксизм и направляемое группой «Освобождение труда» Георгия Плеханова, к которому примкнули Вера Засулич, П. Аксельрод, Л. Мартов, Ленин и Троцкий, оформилось в социал-демократическую партию. И наконец, собственно либеральное течение, представленное «Союзом освобождения», преобразовалось в Конституционно-демократическую партию (партию кадетов) под руководством Павла Милюкова, Петра Струве и Николая Бердяева.


Итак, именно в то время, когда условия политической жизни в стране коренным образом менялись, царь объявил, что он, со своей стороны, ничего не изменит в порядках, установленных его предками. Тогда, правда, он был еще далек от политики. После коронации его внимание целиком захватывают отношения с его дядями, подлинными соправителями империи; ему предстояло также наладить свою новую жизнь в качестве царя, супруга, отца. Кроме того, его внимания требовали отношения с другими державами, где складывались семейные связи иного плана.

Семейная ссора

Драма, происшедшая во время коронации, привела к первой семейной ссоре, разгоревшейся в тот самый момент, когда заканчивалась церемония возведения на трон нового государя. Три брата великого князя Сергея Александровича, бывшего тогда генерал-губернатором Москвы, который, желая преуменьшить масштабы катастрофы, накладывавшей на него определенную ответственность, утверждал, что в программу празднеств не следует вносить какие-либо изменения, поссорились с четырьмя другими великими князьями — сыновьями Михаила, твердо отстаивавшими противоположную точку зрения. В результате большая часть празднеств была отменена, за исключением большого бала, состоявшегося в день коронации во французском посольстве, — факт, который не преминул отметить с досадой Вильгельм II.

При дворе Романовых стычки и семейные ссоры были делом частым. Великие князья, дяди нового царя, отличались неистовым, необузданным нравом, однако во время царствования Александра III им приходилось контролировать себя.

При молодом Николае II, с его мягким характером и «глазами газели», их больше ничто не сдерживало. Они могли теперь менять жен, овладевать теми женщинами, за которыми волочились. В ближайшие за коронацией недели Николай Николаевич получил развод у Анастасии Лейхтенбергской; Михаил, брат Николая II, отбил жену у офицера своего полка; дядя Павел стал содержать будущую графиню Палей; великий князь Кирилл женился на невестке царицы.

На той же неделе, когда состоялась коронация, во время обеда у князя Юсупова в соседней комнате раздался конский топот, дверь внезапно отворилась и в столовой появился красавец всадник — князь Г. Виттгенштейн, один из офицеров эскорта Николая II, обворожительный мужчина, которым увлекались все дамы при дворе. В руках у него был букет роз. Он бросил его к ногам княгини, после чего выскочил через открытое окно и исчез.

Александра, с ее подчеркнутой добродетелью и суровостью, не выносила подобных выходок со скандальным привкусом. Кроме того, она не ладила со своей свекровью Марией Федоровной, вдовой Александра III, светской, блистательной женщиной. Николай не посмел попросить мать отдать его жене драгоценности царской короны, и вдовствующая императрица продолжала хранить их у себя.

Однако Николай уступил Александре в другом: он снял пару раз своих дядюшек с их постов, правда, вскоре призвал их обратно, не желая портить семейные отношения. Лишь связь матери с генерал-адъютантом А. Барятинским сильно шокировала его: сцены между любовниками вызывали насмешки двора. Когда Николаю рассказывали об этом, лицо его становилось непроницаемо холодным, как и тогда, когда ему докладывали о поведении его дядюшек.

Дяди царя

У Николая были три двоюродных деда: Константин, Николай и Михаил. Первый жил в отдалении от двора, в Крыму, с балериной. Второй был генерал-инспектором кавалерии, а третий, отец Сандро, — председателем Государственного совета и генерал-инспектором артиллерии.



Наличие четырех дядюшек ощущалось намного больше. Старший, Владимир Александрович, — натура артистическая, балетный меценат, будущий покровитель Дягилева. Вместе с женой Марией Павловной, урожденной герцогиней Мекленбургской, он устраивал самые пышные приемы в Петербурге. Алексей Александрович был скорее жуиром: он считался большим знатоком французской кухни и обожал «настоящих парижанок», которых приглашал в самые роскошные рестораны, — впервые французские рестораны, где бывали только мужчины, стали посещать женщины. Алексей Александрович имел звание генерал-адмирала и командовал русским флотом. Но в действительности его больше интересовало прошлое флота, его история, чем будущее. Он вышел в отставку после потопления эскадры, стоявшей на рейде Порт-Артура. Дядя Сергей Александрович был наиболее деятельным из всех. Будучи генерал-губернатором Москвы, он единственный занимался политикой, поисками улаживания государственного кризиса; его правление в Москве было омрачено трагедией на празднествах по поводу коронации; в конце жизни он проводил политику Плеве, преимущества которой отстаивал перед Николаем II. И тот и другой стали жертвами террористических покушений: один — в 1903 году, другой — в 1905 году. И наконец, Павел Александрович — великолепный танцор и обольститель женщин; на нем всегда был неповторимый костюм, вроде темно-зеленой венгерки, расшитой серебром, с малиновыми, плотно облегающими штанами, короткие сапожки, какие носили гусары Гродненского полка. После смерти первой жены он совершил двойную ошибку — женился на разведенной, к тому же не отличавшейся благородным происхождением. Ему пришлось покинуть Россию, куда он возвратился во время войны, получив в командование гвардию. Он никогда не вмешивался в политические дела, но во время Февральской революции 1917 года был единственным, кто не покинул императорскую семью и старался спасти династию.

Николая также окружали его двоюродные дядюшки, сыновья Константина Николаевича — Константин и Дмитрий. Первый был дилетантствующий поэт и интересовался образованием рекрутов. Второй в основном отличался пристрастием к лошадям. Затем шли сыновья Николая Николаевича: великий князь Николай Николаевич-младший, которого Николай II называл Николашей, и его больной туберкулезом брат Петр. Наибольшее влияние на Николая оказывал Николаша; он был само воплощение военного порядка; во время мировой войны командовал царской армией и обладал безраздельной властью. В семье Романовых ему завидовали, а Александра его ненавидела, приписывала ему — часто напрасно — все беды, которые выпадали на долю династии. Его упрекали за октябрьский манифест 1905 года, хотя он лишь советовал царю издать его для налаживания сотрудничества с избранниками народа; упрекали и за победы 1914 года.

В 1915 году, опасаясь, что он станет более популярным, чем сам царь, и подчиняясь настоянию Александры, Николай II снял его с поста главнокомандующего. В 1917 году, находясь в заключении, царь упрекал его в том, что он присоединился к командующим армиями, которые требовали его отречения. На самом деле великий князь высказал такое мнение, когда отречение уже произошло.

К последней ветви — Михайловичам — прежде всего относился великий князь Николай Михайлович, выделявшийся своим интеллектом и эрудицией среди остальных членов семьи Романовых, известный историк Александра I; его значительно больше интересовали научные дискуссии во Французском институте, чем интриги при дворе в Санкт-Петербурге. Он тайно сочувствовал парламентаризму французского толка. При дворе его считали свихнувшимся, не представлявшим, правда, особой опасности.

Его братья Сергей и Георгий не играли особой роли, как и Александр, прозванный Сандро, — друг детства Николая, мемуары которого «Когда я был великим князем» освещают теплым светом личность Николая II. Он хранил любовь к Николаю-юноше и тщетно пытался открыть глаза Николаю-царю на эволюцию века. Не кто иной, как Сандро разделял идеи своего старшего брата Николая, но он не хотел, чтобы для царя главенствующей над всем остальным оставалась «семья», чьи обычаи и законы царь чтил больше, чем императивы политики. Всякий раз, когда Александр пытался вмешаться, Николай относился к нему не как к остальным великим князьям и даже не как к старому другу, которому доверял, а как к маленькому мальчику, с которым он играл в детстве в Ялте.

Все должно быть подчинено семейной иерархии.

Николай II объяснял Александру, что на протяжении трех веков его предшественники требовали, чтобы их родственники избирали военную карьеру, и сам он не намерен порывать с существующей традицией. Он не позволит ни своим дядям, ни своим двоюродным братьям вмешиваться в дела правительства.

Другой принцип, которому следовал Николай II, — разделение властей. Два примера показывают достаточно хорошо, как он руководствовался этим принципом.


Его дяди отличались властностью, категоричностью суждений, и Николай относился к ним со страхом. Они были для него братьями его отца, и он, император, подчинялся им. Их советы были равносильны приказам, а навязывали они их всем своим весом. Адмирал Алексей Александрович весил 250 фунтов; генерал Николай Николаевич был ростом 1 метр 95 сантиметров; Сергей и Владимир Александровичи выглядели не столь внушительно, но были также требовательны и властны.

Его дорогой Сандро, неразлучный друг детства и муж его сестры Ксении, мечтал реорганизовать флот. Он считал его устаревшим. Но флотом командовал дядя Алексей.

— Я знаю, что ему это не понравится, он не потерпит никаких изменений.

— В таком случае, Ники, ты заставишь его… Это твой долг перед Россией.

— Но что я могу с ним сделать?

— Ты ведь царь, Ники. Ты можешь поступать так, как это необходимо для защиты наших национальных интересов.

— Все это так, но я знаю дядю Алексея. Он будет вне себя. Я уверен, что все во дворце услышат его крик.

— В этом я не сомневаюсь, но тем лучше. Тогда у тебя будет прекрасный повод уволить его немедленно в отставку и отказать ему в дальнейших аудиенциях.

— Как я могу уволить дядю Алешу? Любимого брата моего отца! Знаешь что, Сандро, я думаю, что с моими дядями у меня все обойдется, но за время своего пребывания в Америке ты сам стал большим либералом.

И в отставку был услан сам Сандро.

Этот диалог происходил в самом начале царствования. Однако ничего не изменилось и пятнадцать лет спустя. На этот раз, в 1911 году, дело касалось великого князя Николая Николаевича. Министр Сухомлинов подготовил огромную Kriegspiel, по образцу той, что провел генерал Куропаткин в 1902 году. Все командующие округами были вызваны в Зимний дворец, где должна была состояться «игра» под руководством самого императора, которому предстояло распределить роли. За полчаса до начала не терпевший Сухомлинова великий князь Николай переговорил с императором, и все было отменено. Военный министр подал прошение об отставке, но император отказался удовлетворить его просьбу.

Повседневная жизнь Николая II

Александр III любил дворец в Гатчине, но бывшая императрица, привлекательная и жизнерадостная датская принцесса Дагмара, ставшая Марией Федоровной, предпочитала Петербург с его празднествами. Считая Зимний дворец слишком большим, она выбрала для себя Аничков дворец, расположенный на другом конце Невского проспекта. В начале своего царствования там жил и Николай II. Однако, по мнению Александры, Мария Федоровна продолжала править. Поэтому они предпочли перебраться в Петергоф, или Царское Село, где чувствовали себя свободнее, живя по-русски, ближе к деревне. Николай вставал между 7 и 8 часами утра, стараясь не разбудить Александру. Он произносил молитву и шел купаться в бассейн. В половине десятого вместе с императрицей пили чай. После завтрака царь принимал дежурного адъютанта и обер-гофмаршала двора Бенкендорфа, который сообщал ему о назначенных на день церемониях. Затем к нему заходил дворцовый комендант — пост этот занимали по очереди Трепов, Дедюлин и Воейков, — находившийся в самом непосредственном контакте с императором, так как лично отвечал за его безопасность. И наконец, до половины одиннадцатого Николай принимал министров. После небольшой прогулки со своими шотландскими собаками он разделял трапезу своей охраны — щи или борщ, каша и квас. По возвращении во дворец он проводил вторую серию приемов, после чего обедал в палисандровом салоне. Меню накануне составляла Александра; каждое заказанное блюдо готовилось на десять персон, дабы царь или царица могли пригласить кого-либо по своему усмотрению, не беспокоя больше поваров. На обед подавалось четыре блюда, на ужин — пять, не считая закусок. Николай часто заказывал на закуску молочного поросенка с хреном. Ему пришлось отказаться от своего любимого блюда — свежей икры, которую плохо переваривал его желудок. Пил он в основном портвейн.

После обеда он снова принимал посетителей или работал до половины четвертого и отправлялся на прогулку, чтобы вернуться к чаю, который подавали точно в половине шестого. За чаепитием он читал русские газеты разных направлений, императрица читала английскую прессу. С 6 до 9 вечера снова различные аудиенции. Ужин всегда проходил торжественно, после ужина царь принимал премьер-министра. И снова появлялся дворцовый комендант. Зимой перед сном совершались прогулки на санях; посты охраны выставлялись с девяти часов вечера. На задок саней, запряженных парой лошадей, вставал шталмейстер; следом ехали остальные. Для этого случая Николай надевал фуражку полка императорских стрелков с крестом. Возвратясь во дворец к одиннадцати часам, Их Величества пили чай, и Николай читал вслух. Он очень любил такие чтения; прилично знал русскую литературу, читал, например, «Записки охотника» Тургенева или «Петра и Алексея» Мережковского. Когда же его дочерям исполнилось по восемь или девять лет, читал по-французски «Мещанина во дворянстве» или «Тартарена из Тараскона».

В полночь у входа выставляли караул: запрещалось говорить или чихать, чтобы не разбудить государя или государыню. Перед сном Николай делал записи в своем дневнике.

За исключением тех дней, когда Николай II ездил на охоту, он уделял государственным делам, включая чтение газет, два или три часа в день.

Но что он, собственно, знал?

«Живя в царскосельском уединении, — писал граф А. Половцов, — только отрывками узнаешь о том, что делается в руководящих судьбой отечества сферах. Принципиального, обдуманного, твердо направленного нет ни в чем. Все творится отрывочно, случайно, под влиянием момента, по проискам того или другого, по ходатайствам вылезающих из разных углов искателей счастья. Юный царь все более и более получает презрение к органам своей собственной власти и начинает верить в благотворную силу своего самодержавия, проявляя его спорадически, без предварительного обсуждения, без связи с общим ходом дел».

Все зависит от предложений, которые выдвинут императрица, великие княгини или всякие «интриганы», заполняющие двор. В самом деле, если справиться в «Табели о рангах», в 1900 году насчитывалось более сорока великих князей и княгинь, не говоря уж о сотнях представителей высшей знати, толпившихся в покоях императора и императрицы. Можно найти перечень этих лиц в Памятной книге, своего рода «Кто есть кто» императорского двора, выходившей каждый год и ожидаемой с нетерпением и любопытством. В этой книжице маленького формата, в 780–800 страниц, на бумаге с золотым обрезом печатались также календарный перечень праздников, приемов, тезоименитств и общие правила этикета. Жемчужина русского издательства, не превзойденная до сих пор по качеству печати, она, очевидно, была настольной книгой императорского двора.

Николаю II со всех сторон твердят о том, что спасение страны — в самодержавии. «Следует ожидать очень крупных несчастий…» — заключает граф Половцов.

Тайна Александры

«Удивительная робость императрицы поражала, — говорил государственный секретарь Танеев, отец Анны Вырубовой, которая была ее фрейлиной и верной подругой до самой смерти, — но у нее был мужской ум».

Прежде всего она была матерью: подписывая бумаги и доклады, держала на руках свою первую дочь Ольгу. Затем она родила Татьяну, Марию и, наконец, Анастасию.

«Однажды во время одного из докладов, — рассказывает Анна Вырубова, — в соседней комнате раздался необыкновенный свист.

— Какая это птица? — спрашивает отец [Анны Вырубовой].

— Это Государь зовет меня, — ответила, сильно покраснев, Государыня и убежала, быстро простившись с отцом.

Высокая, с золотистыми густыми волосами, она, как девочка, постоянно краснела от застенчивости; глаза ее, огромные и глубокие, оживлялись при разговоре и смеялись. Дома ей дали прозвище «солнышко» — Санни — имя, которым всегда называл ее Государь. С первых же дней нашего знакомства я всей душой привязалась к Государыне; любовь и привязанность к ней остались на всю мою жизнь».

Жизнь при дворе в то время была веселая и беспечная: в первую зиму Александра посетила тридцать два бала, не считая других развлечений. В 1903 году императрица снова забеременела. Будет ли наконец мальчик?

«Следующим летом родился Наследник, — вспоминает Вырубова. — Сколько было радости, несмотря на всю тяжесть войны, кажется, не было того, чего Государь не сделал бы в память этого дорогого дня. Но почти с первых же дней родители заметили, что Алексей Николаевич унаследовал ужасную болезнь — гемофилию, которой страдали многие в семье Государыни; женщина не страдает этой болезнью, но она может передаваться от матери к сыну. Вся жизнь маленького Наследника, красивого, ласкового ребенка, была одним сплошным страданием, но вдвойне страдали родители, в особенности Государыня, которая не знала более покоя. Здоровье ее сильно пошатнулось после всех переживаний, и у нее начались сильные сердечные припадки. Она бесконечно страдала, сознавая, что была невольной виновницей болезни сына. Дядя ее, сын королевы Виктории, принц Леопольд болел той же болезнью, маленький брат, ее умер от нее же, и также все сыновья ее сестры, принцессы Прусской, страдали с детства кровоизлияниями…

Их Величества скрывали болезнь Алексея Николаевича от всех, кроме самых близких родственников и друзей, закрывая глаза на возрастающую Непопулярность Государыни. Она бесконечно страдала и была больна, а о ней говорили, что она холодна, горда и неприветлива: такой она осталась в глазах придворных и петербургского света даже тогда, когда узнали о ее горе».

Александра хорошо понимала, что следует восстановить утраченную связь двора с подданными. Но, так же как и муж, перекладывала ответственность за разрыв на интеллигенцию. Когда в начале царствования министр внутренних дел князь Мирский сказал ей, что «в России все против существующего порядка», она ответила: «Да, интеллигенция против царя и его правительства, но весь народ всегда был и будет за него».

Она убеждала себя в этом. И побуждало ее к этому подсознательное чувство вины. Она была немкой, а ей хотелось быть такой же русской, как и царь. Она была протестанткой, но приняла новую веру, чтобы выйти за него замуж. Она родила четырех девочек, прежде чем появился наследник, но уже при его рождении стало известно, что он приговорен, и причиной тому была ее кровь…

Она целиком отдалась религии и мистике. Николай тоже с легкостью проникся этими настроениями. Если в начале его царствования петербургские «сезоны» отличались особым блеском, то теперь двор как никогда был далек от этого и, в противовес атеистически настроенной элите, глубоко погружен в религию.

Когда выяснилось, что болезнь Алексея неизлечима, Александра сама заболела: несколько беременностей подряд подорвали и без того хрупкое здоровье императрицы. Она страдала от головокружений, а постоянное беспокойство за Алексея подтачивало ее здоровье. Впав в неврастеническое состояние, она находила утешение только в вере и чувстве долга. Ей следовало быть всегда на виду, а она не терпела этого.

Огорченный и раздраженный Николай писал матери: «Она проводит большую часть времени в постели, живет замкнуто, за столом не появляется и целыми часами смотрит в окно».

Но в действительности ее подтачивала тайна, страшная тайна, которую надо было любой ценой скрыть от народа: у царя не будет больше настоящего наследника. Итак, необходимо лгать, и стена молчания еще больше отделила царя и царицу от народа.

Облегчение приносили плавания на «Штандарте», а также отдых в Ливадии. Этому в значительной степени способствовали замечательный климат Крыма, запахи цветов, фрукты и краски юга. Крым полностью сохранял свою красоту, так как Александр III и Николай II запретили строить там железную дорогу и современные здания, которые могли бы испортить пейзаж.

Николай распорядился построить там дворец из камня и мрамора, весь залитый светом, окруженный парком. Его семья ни за что на свете не могла упустить возможность проводить там Пасху.

Каждый год по окончании пасхальной службы начиналось празднество: ели пасху, кулич, украшенный вензелем Х.В. — Христос Воскресе. Царь и царица целовали всех традиционным троекратным поцелуем, означающим благословение, приветствие и пожелание счастья. Затем по традиции, возникшей еще при Александре III, Пьер Карл Фаберже, известный ювелир Романовых, подносил два новых своих творения царице и вдовствующей императрице — яйца, инкрустированные драгоценными камнями и бриллиантами; между 1884 годом и годом заката царского режима было создано пятьдесят шесть таких яиц.

«Сезон» в Санкт-Петербурге

В начале века петербургский «сезон» начинался с благотворительного базара, устраиваемого великой княгиней Марией Павловной, вдовой великого князя Владимира Александровича. Базар проводился в Дворянском собрании в течение четырех дней. Затем наступал большой сезон. Между Рождеством и Великим постом не было ни одной не заполненной недели. Девушки и молодые замужние женщины редко посещали одни и те же балы и старались иметь своих особых кавалеров.

Исключительно для девушек давался белый бал. На него не приглашали иностранцев; ряды наставниц подпирали стены, следя за тем, чтобы девушки не танцевали больше двух раз с одним кавалером. Перед каждой из этих пожилых дам надо было склониться в реверансе, а если какая-либо из наставниц оказывалась незнакомой, то представиться по всем правилам. Они всегда носили платья из черного, серого или фиолетового креп-сатина; на плечах — меховые боа, на шее — великолепный жемчуг, а волосы их были гладко зачесаны. Белые балы имели одно преимущество: церемониймейстер следил за тем, чтобы ни одна девушка не осталась без кавалера…

На белых балах никогда не танцевали вальса. Николай II распорядился запретить офицерам танцевать танго. Значительная часть вечера отводилась под кадриль, во время которой раздавались громкие распоряжения церемониймейстера: «Авансе, рекюле, возьмитесь за руки, образуйте круг…» Начинавшаяся чинно кадриль заканчивалась в бурном, беспорядочном темпе.

Затем наступала очередь котильона — гвоздя бала, предмета бесконечных переговоров церемониймейстера о подборе пар. Фигуры котильона не слишком отличались от кадрили, но во время котильона подносились цветы, подарки, разноцветные шары, розетки из лент, колокольчики. Образовывали целые шпалеры из роз, и партнеры искали руки своих партнерш под горами нарциссов и гвоздик, привозимых целыми вагонами с юга Франции, рассказывает Мюриэл Бьюкенен. После танцев девушки ужинали со своими кавалерами за маленькими столиками, где всегда было намного веселее, чем за большими столами, за которыми восседали сопровождавшие девушек наставницы.

На других балах было меньше условностей. Оркестры играли танго, и иногда выступал цыганский оркестр Гулеско,. создававший особую атмосферу веселья. Танцы длились до утра.

Так как с начала Великого поста танцы прекращались, последняя неделя перед ним отводилась балам. Празднество достигало своего апогея в последнее воскресенье: с полуночи начинался пост. В этот полный безумств день все спешили с одного праздника на другой, с бала на бал, совершая в промежутках прогулки на санях или катаясь с горок. Доходили до полного изнеможения, и только столы, заставленные закусками, помогали восстановить силы. Подавались грибы в сметане, горячие колбаски в вине, три сорта икры, корнишоны, горячий борщ или щи. Между едой пили водку из маленьких рюмочек и курили желтые папиросы.

Юная дочь английского посла Мюриэл Бьюкенен, смеясь, жаловалась по поводу этих пышных застолий и строгого протокола и тосковала по тихой трапезе у камелька. «Глупенькая, — говорил ей посол Франции… — Вы даже не представляете себе, сколько людей вам завидует. И однажды вы пожалеете об этом. Кто знает, сколько времени все это будет длиться? Кто знает, не сметет ли это все однажды буря?… Кто знает, не станет ли этот разодетый казак и эта малиновая сутана единственным воспоминанием об этой роскоши, которая исчезнет вместе с нами?»

Большая семья Николая: параллельная история

Большая семья Николая II состояла из коронованных особ. Двоюродным братом был Вильгельм И, Николай II женился на внучке королевы Виктории. Впрочем, и так Романовы, Гогенцоллерны и Гессен-Ганноверы — англичане или немцы — были тесно связаны между собой и часто встречались по поводу различных празднеств или помолвок у короля Дании Христиана IX, который выступал как бы в роли главы семейного клана. Его дочь вышла замуж за Александра III, и он приходился, таким образом, дедом Николаю II. Вторая его дочь вышла замуж за будущего английского короля Эдуарда VII, а третья — за принца Ганноверского. И наконец, его сын был избран королем Греции. Семейные ссоры иногда приводили к государственным конфликтам, но семейные связи также и облегчали отношения.

Николай II ослабил такие связи, считая это своей заслугой, хотя и любил встречаться с коронованными родичами, съезжавшимися летом в Копенгаген. Подобные связи между поколениями, зарожденные в детстве и вновь укрепленные во время встреч, оставляли свой след, несмотря на все перипетии политики. Не случайно датский двор неоднократно выступал посредником в конфликтах, возникавших между Англией, Германией и Россией. И не случайно Вилли и Джорджи — сын Эдуарда VII, будущий Георг V — проявили большую озабоченность судьбой Ники, его жены и детей, чем другие…

Так в тени Великой Истории плелась параллельная история, которая иногда вмешивалась в первую, как бы невольно, без огласки, — так по крайней мере случилось дважды: в 1905 и 1918 годах.

Вильгельм II пытался придать семейным отношениям политическую законность, внушая Николаю, что связи между двумя династиями логически подводят к союзу между ними, тогда как франко-русский союз, заключенный монархией и республикой, противоестествен. Он развивал эту мысль в письме от 25 октября 1895 года:

«…Неприятен не самый факт хороших отношений… или дружбы между Россией и Францией — всякий государь является единственным хозяином интересов своей страны и сообразно этому ведет свою политику, — а та опасность, которая кроется для нашего монархического принципа… Постоянное появление коронованных особ, великих князей, государственных деятелей, генералов в полной парадной форме на смотрах, похоронах, обедах, скачках вместе с главой республики или с его свитой позволяет республиканцам как таковым воображать, что они совершенно порядочные, прекрасные люди, с которыми коронованные особы могут быть на равной ноге. Республиканцы — революционеры по сути, и с ними совершенно правильно обращались как с людьми, которых следует расстреливать или вешать… Французская республика происходит от великой революции… Посмотри на нее… Не шла ли она от кровопролития к кровопролитию? Ники, даю тебе слово: Божье проклятие вовеки тяготеет над этим народом… Я всегда боюсь, что благодаря частым и продолжительным поездкам во Францию люди… пропитываются республиканскими идеями… Один господин… рассказывал мне, что в одном фешенебельном салоне в Париже он слышал, как русский генерал на вопрос, разобьет ли Россия германскую армию, ответил: «О, конечно, нас разобьют вдребезги, но что же из этого? Тогда у нас будет республика!» Вот чего я боюсь для тебя, мой дорогой Ники».

Переписка между Вилли и Ники, опубликованная в 1924 году, охватывает весь первый период царствования (1895–1908 гг.) и показывает, что все предложения исходили от Вильгельма II; молодой Николай, младше по возрасту, отвечает на них неохотно. Вильгельм II его раздражает, он все время бестактно передает приветы Александре, как бы намекая, что он был посредником, убедившим ее выйти замуж за Николая. И к тому же Николай хорошо понимает замысел своего кузена — понудить его порвать франко-русский договор. Ему не нравится, как ведет себя этот старший по возрасту советчик, которому его отец дал шутливое прозвище «дервиш» за странную манеру носить экстравагантную и нелепую одежду.

«Медведь» и «кит»

«Есть два дурака в истории, — любил повторять Александр III, — польский король Ян Собеский и мой дед Николай I, спасшие австрийский императорский дом». Он имел в виду победу, одержанную Собеским, когда турки осадили Вену в 1683 году, и вмешательство русских в 1848 году, когда они оказали помощь Францу Иосифу в подавлении восстания венгров, требовавших независимости.

Когда в 1894 году Николай II становится царем, к австрийскому императорскому дому относятся как к врагу, с презрением и злопамятством. Австрии не могут простить ее «страшную неблагодарность» во время Крымской войны: Франц Иосиф не только не протянул руку помощи Николаю I, который выручил его в 1848 году, но сохранил нейтралитет, скорее благожелательный в отношении врагов России — англичан, французов и турок. Во время балканских конфликтов между 1878 и 1887 годами Габсбурги всегда оказывались во враждебном царю лагере.

Другим неблагонадежным и презираемым соседом был принц Кобургский в Болгарии: обязанный России независимостью своей страны, он проявлял обидчивость, надменность и даже враждебность в отношении Романовых, подозревая их в желании опекать его. Как ни парадоксально, но Россия в 1895 году не имела дипломатических отношений с Болгарией, которая была обязана ей своим существованием.

Ни Габсбурги, ни Кобурги не принимали участия в семейных торжествах в Дармштадте или Копенгагене.

Англичане же всегда приезжали туда, как и русские, несмотря на то что цари и их семьи считали Англию своим главным противником. Россия была для Альбиона «огромным ледником, спускающимся в сторону Индии».

«Однажды Индия станет нашей», — писал Николай отцу во время своего путешествия на Дальний Восток. И Александр III сделал на письме следующую приписку: «Думать об этом всегда, но никогда не говорить вслух». Да и помимо этого у русских возникали конфликты с англичанами повсюду в Азии: из-за контроля над проливами, из-за Персии, Афганистана, Тибета.

Между этими двумя странами — «медведем» и «китом» (один царил на земле, другой — на морях) — существовало своеобразное соперничество. Когда принцы, князья и офицеры этих двух стран встречались на яхте Вильгельма II или в Ганновере, они не пропускали случая, чтобы не бросить друг другу вызов. Однажды даже устроили состязание в красноречии: представитель Ее Величества английской королевы Виктории военный атташе Мор-Молине защитил ее честь, сумев ответить на два десятка тостов гвардейских гусаров. Немцы быстро сдались — они поднимали тосты только за участников банкета, тогда как русские продолжали пить за каждого князя, за каждый полк и т. д. Мор-Молине был единственным, кто выдержал до конца состязание с русскими.

Короче говоря, к англичанам относились с уважением.

Обида на Вилли

Русские уважали также и немцев, однако по отношению к Берлину существовало традиционное недоверие, и дело было не только в покровительственном тоне Вильгельма в его отношениях с Николаем II. Мать Николая, урожденная датчанка, ненавидела пруссаков за то, что они захватили в 1864 году — тогда, когда она вышла замуж, — Шлезвиг-Гольштейн. Александр III был зол на немцев за то, что они за его спиной созвали Берлинский конгресс для урегулирования болгарского вопроса. Со времени заключения Союза трех императоров царь как бы попал в ловушку: он оказался связанным в своих отношениях с Австро-Венгрией. Бисмарк пошел на подписание договора о взаимных гарантиях только с Россией, и это означало, что Германия не будет более поддерживать антирусские настроения, однако после ухода Бисмарка в 1890 году договор не возобновили, и поэтому между Берлином и Санкт-Петербургом больше не было доверия.

Относительная изоляция России в 1894 году позволила Александру III в тосте, обращенном к Николаю Черногорскому[4], сказать: «Вы — мой единственный настоящий Друг».

И это было почти так.

Ведь союз с Францией выпадал из рамок династических соглашений, и, когда в 1891 году Александр III завязал отношения с Французской республикой, это не могло не вызвать шумного негодования. Однако с точки зрения русских интересов этот союз был необходим. Франция оказывала России финансовую помощь, по поводу которой, правда, было немало пересудов. Кроме того, существовала необходимость противопоставить этот альянс парализующему влиянию системы союзов, заключенных в Берлине и Вене, а также создать противовес Англии на морях. И наконец, существовала еще одна, последняя, но не менее важная причина, которую никогда не приводили французы: Россия опасалась, как бы усиление Германской империи не привело к исчезновению Франции как страны, следовательно, ее надо было защитить. И прежде всего ее следовало уберечь от стремления к реваншу — подлинному самоубийству. В этом заключалась одна из тайн франкорусского союза с точки зрения русских интересов и представлений о нем Николая II. Однако все эти цели, преследуемые союзом, раскрывались постепенно.

Когда самодержавие пошло на сговор с оборванкой…

После поездки Николая II во Францию Европа издевается… над Францией. Венские, немецкие, итальянские карикатуристы предаются этому с большой радостью. Мюнхенский сатирический журнал «Югенд» изображает старую гувернантку мадам Благоразумие преподающей советы мадемуазель Франции, как вести себя, но сумасбродка не обращает на них внимания: она бросается на шею царю, наряженному казаком, задирает ноги и выставляет напоказ свое нижнее белье. Или же: французский петух, опираясь на русского медведя, пренебрежительно посматривает на прусскую лисицу, бросающую вожделенные взгляды на ускользнувшую жертву. Туринский сатирический журнал «Асино» немилосерден: тяжелая корона с возложенными на нее черепами давит тяжелым грузом на русских, сосланных в Сибирь и посылающих французам в виде символического подарка свои республиканские настроения. «Мир перевернулся, — говорят в Вене, — вчера Марианна укрощала диких животных, а сегодня русский медведь ведет ее на поводке». «В чем разница между вашей империей и нашей республикой?» — спрашивает санкюлот. А русский мужик отвечает: «Да знаешь, дружок, вы цивилизуете мир с помощью гильотины, а мы — виселицы». Но самая дерзкая сатира помещена в «Дер флох». Марианна здесь изображена кокоткой; она в ресторане подпаивает русского царя, а потом гарсон, стоящий у его пустого стула, заявляет (намек на русские займы): «Месье ушел, оставив вам счет». Проститутка, млеющая перед очаровательным принцем, — унижен не царь, а республика. Николай предстает рыцарем, кесарем-покровителем, тогда как Феликс Фор[5] — безвольным холуем, готовым на все, чтобы обольстить царя.

Прием в Берлине некоторое время спустя не был таким же восторженным. Тем не менее царь полагает, что его народ явно недооценивает выпавшего на его долю счастья иметь такого государя.


Николай II сам выступал в роли министра иностранных дел, и его прирожденная молчаливость и сдержанность помогали в какой-то мере сохранять в тайне некоторые из его планов. И хотя он не раскрывал их, можно, однако, выявить его цели, несмотря на весь окутывающий их туман, причины которого становятся ясны значительно позднее.

Николай II желал заключить союз с Францией, но не столько для того, чтобы получить от нее помощь для экономического развития страны («Франция — это касса», — вскоре будет повторять Николай II), а в первую очередь для того, чтобы нейтрализовать Англию, пока Россия будет осуществлять свой «крупный замысел» в Азии и на Тихом океане. Этот план вырисовался в 1897 году во время визита Франца Иосифа, Вильгельма II и Феликса Фора в Петербург.

Замысел

Феликсу Фору, которого русские встречают пением «Марсельезы», Николай II повторяет, что военное соглашение с Францией преследует лишь мирные цели; он не упоминает ни о реванше французов, ни об Эльзас-Лотарингии. Взвесив все, русские рассудили, что даже ограниченный такими рамками союз выгоден Франции: ее безопасность в случае германской угрозы, реальность которой она не представляла, будет гарантирована. Однако Николай II не собирался вступать в конфликт с Вильгельмом II.

Какое значение имел союз с Францией, вскрыли переговоры царя с Францем Иосифом. Казалось, что никакое соглашение в данном случае невозможно, но, поскольку политика Александра II и отца Николая — Александра III привела лишь к осложнению положения на Балканах, Николай II предложил Францу Иосифу заморозить решение спорных вопросов. Тот согласился, и в результате этого важного решения на Балканах был обеспечен мир более чем на десять лет.

Англичане лучше, чем другие, в частности французы, переживавшие острый национальный кризис, понимали скрытое значение действий Николая II. Не означало ли стремление русских примирить французов и немцев, отложить разрешение русско-австрийских противоречий, того, что русский царь желал спокойствия в Европе для свободы действий в другом регионе? В Турции или на Дальнем Востоке? В любом случае Англия проявляла беспокойство.

Два события ясно показали англичанам, куда устремлены интересы России.

1. Царская дипломатия выступает как посредник в греко-турецком конфликте, способствуя арбитражу, в целом благоприятному для Греции (она аннексировала Крит), однако сдерживает собственные амбиции. Таким образом, планы царя не были устремлены в этом направлении, где последовал бы незамедлительный отпор со стороны англичан.

2. Они устремлены на Дальний Восток. В феврале 1898 года царь объявил об огромной программе развития морского флота, выделив 90 миллионов рублей, почти целиком предназначенного для Балтийского и Белого морей, а также Тихого океана, но отнюдь не для Черного моря. Вильгельм И, естественно, проявил беспокойство по этому поводу и намечал пойти на сближение с Англией; однако на самом деле значительная часть флота в конечном счете предназначалась для Дальнего Востока.

Николай II — инициатор Гаагской конференции в интересах всеобщего мира

«Великий замысел» Николая II заключался в проведении разоружения и заключении всеобщего мира. Он находился под впечатлением от прочитанной книги И. Блоха «Будущая война» (1898 г.), в которой раскрывалось, какие опустошения вызовет всеобщий конфликт: прекращение морской торговли, невозможность для России вывозить пшеницу и т. д. У министров царя, в частности у Витте, были все основания поощрять его в этом деле: в 1898 году Россия овладела Порт-Артуром, удовлетворив свои интересы; что касается европейского направления, то был подтвержден русско-французский союз. Россия не ставила цели, как ошибочно полагали французы, помочь им получить обратно Эльзас-Лотарингию, но хотела нейтрализовать Францию в ее стремлении к реваншу и гарантировать ее от возможной агрессии со стороны Германии. Основная цель, таким образом, заключалась в предотвращении новой войны.

В этом случае Россия была бы свободна действовать по своему усмотрению на Дальнем Востоке, при этом подразумевалось, что для Николая II проникновение в Китай или «столкновение с японцами не означало войны», так же как и сражение в Афганистане… Не было ли у царя также опасений, что Соединенные Штаты, победившие Испанию на Кубе, качнут все больше и больше вмешиваться в дела на Дальнем Востоке или примкнут к англичанам, а то и к японцам, чтобы помешать России выполнить свою «миссию»? Это предположение сдерживает царскую дипломатию: итак, она выступает за всеобщее разоружение и снижение военных расходов, несмотря на то что долги России уже сократились с 258 до 158 миллионов рублей между 1897 и 1900 годами.

Все эти рассуждения верны, но главное — царь был мирным человеком по своей натуре, по крайней мере в отношениях с дворами и европейскими державами. Он верил в свою «миссию» в Азии, желал мира другим, и интересы, которыми он руководствовался, совпадали, таким образом, с его идеалами.

Экспансия в Китае или где-либо в Азии считалась не войной, а «крестовым походом» — походом за цивилизацию. А для осуществления такого похода Николаю II был нужен мир на Западе.

Царь лично приложил руку к ноте от 16(28) августа 1898 года, направленной державам и составленной по его инициативе. Он, как внимательный отец, тщательно проследил за всеми формулировками. В ноте содержался призыв к разоружению.

Она была встречена всеми отрицательно.

Во Франции в ней узрели руку Вильгельма II, который якобы срывал таким образом все усилия, направленные на военное возрождение страны, осуществлявшееся на протяжении тридцати лет. В Германии, наоборот, Вильгельм заподозрил в ней маневр — затормозить могучий подъем вооруженных сил рейха — и издевался над Николаем, который, вероятно, не мог более выдерживать гонку вооружений. Правда, Англия одобрила ноту, но добавила, что содержавшиеся в ней предложения не касаются британского флота. Таким образом, только Италия и Австро-Венгрия ответили положительно на предложения Николая II.

Как ни заявляли министр иностранных дел Муравьев и генерал Куропаткин, которым было поручено ведение переговоров, что речь идет не о разоружении, а об ограничении производства оружия в будущем, ничто не помогало. Проект оказался мертворожденным. Было ясно также, что, пока Франция не вернет себе Эльзас-Лотарингию, мир и разоружение с этой стороны невозможны.

Тогда в Санкт-Петербурге родилась идея пойти на следующий встречный ход: Россия в обмен хотела предложить Вильгельму II создать великую Германию (т. е. присоединить к рейху Австрию) путем расчленения двойной монархии. Двойной выигрыш для России. Эта услуга, оказанная Вильгельму И, стоила того, чтобы России в качестве «чаевых» был оставлен Босфор и, естественно, предоставлен карт-бланш на Дальнем Востоке.

Гаагская конференция, предложенная царем, положила конец этим «бессмысленным мечтаниям». Несмотря ни на что, она состоялась, так как сочли неуместным обижать нового монарха…

На рассмотрение были представлены русские предложения о разоружении, однако только для формы. Тем не менее были приняты решения о смягчении по возможности жестокого характера будущей войны, неизбежность которой все понимали. На этой конференции — первой мирной конференции, — в которой приняло участие около тридцати государств, таких как Соединенные Штаты, Китай, Мексика и все европейские государства, правительства взяли на себя торжественные обязательства: не использовать удушливые газы, которые немцы, французы и англичане тем не менее применяли с 1915 года; не применять снаряды, начиненные газом, что те же армии сделали в 1916 году; не использовать разрывные пули, так называемые «дум-дум», которые итальянцы применили в Эфиопии в 1934 году.

По правде говоря, «великая идея царствования» никого не заинтересовала, особенно общественное мнение, в принципе враждебное — особенно в России — ко всему, что могло исходить от самодержавного государя.

«Великая идея царствования»: Николай II — адмирал Тихого океана

«Мирная» политика Николая II преследовала цель развязать царю руки на Дальнем Востоке, где, как он знал, его действия будут в любом случае поддержаны Вильгельмом II.

Генерал Куропаткин, в прошлом военный министр, а позже генералиссимус, вспоминает в своем дневнике о мечтаниях Николая II в ту пору: захватить Маньчжурию, Корею и Тибет, а затем Персию, Босфор и Дарданеллы. Но царь полагает, что «министры, по местным обстоятельствам, «мешают ему» в осуществлении его мечтаний… Он все же думает, что он прав, что лучше нас понимает вопросы славы и пользы России. Поэтому каждый Безобразов[6], который поет в унисон, кажется государю более понимающим его замыслы, чем мы, министры. Поэтому государь хитрит с нами, но он быстро крепнет опытом и разумом и, по моему мнению, несмотря на врожденную недоверчивость в характере, скоро сбросит с себя подпорки и будет прямо и твердо ставить нам свое мнение и свою волю».

Воля царя была направлена на осуществление его мечтаний: прежде чем вступить победителем в Константинополь — «второй Рим», который он называл Царьградом, стать адмиралом Тихого океана.

Вокруг него образовалась группа людей, куда входили великий князь Александр Михайлович, Безобразов, контр-адмирал Абаза и адмирал Алексеев. Плеве, который станет министром внутренних дел, одобрял эти планы: он заявлял, что самый лучший способ положить конец внутренним беспорядкам и складывающейся революционной обстановке в стране — «небольшая победоносная война».

Во время коронации Николая II Ли Хунчжан заключил договор с Россией: в обмен на поддержку царя он получил разрешение продолжить строительство Транссибирской магистрали в Маньчжурии. А китайский император действительно нуждался в помощи русских, так как Япония проникла в Корею и поддерживала там партию реформ, стремящуюся свергнуть монарха, находящегося под покровительством китайского императора.

В 1894 году началась война между Китаем и Японией, которая показала превосходство японцев на море и на суше; за несколько месяцев они оккупировали Формозу и угрожали с севера Пекину, и Китай оказался вынужденным подписать Симоносекский мирный договор.

Россия не смогла ответить на это военными действиями — Транссибирская дорога еще не была закончена, однако министр иностранных дел Лобанов убедил Николая II, что ему следует приобрести порт в «свободных водах» на побережье Маньчжурии, связанный с Сибирью. С помощью Франции, Германии и Англии Санкт-Петербург оказал давление на Японию, достаточно сильное, чтобы японский император уступил России Ляодунский полуостров, где находился Порт-Артур. Япония тем не менее осталась хозяйкой на Формозе, а Корея приобрела независимость. То, что стало поражением для Китая — и его союзницы России, — обернулось успехом для царя: его флаг развевался в Порт-Артуре.

В действительности же положение России после аннексии Ляодунского полуострова оказалось не таким прочным, как прежде, по той причине, что европейские державы все больше и больше ввязывались в дальневосточные дела. Легенды о китайском рынке интересовали их всех в равной мере, и действительный раздел страны на сферы влияния — break up of China — превратился в вопрос первостепенной важности на переговорах. Россия уже не была единственной, кто непосредственно вмешивался в будущее Китая; признавалось, что англичане и французы могут получить на периферии открытые порты.

Появление немцев расширило рамки европейского вмешательства.

Николай II дал согласие Вильгельму II на то, чтобы тот получил «угольную базу» в Циндао для заправки своих судов. Такая же роль в то время отводилась и Порт-Артуру.

Когда в 1897 году два немецких пастора были убиты «боксерами», Вильгельм II пожелал создать в Китае военную базу. «…Не могу одобрить или не одобрить твоего распоряжения направить германскую эскадру в Кио-Чау[7]… Боюсь, что строгие меры наказания… возможно, еще более увеличат пропасть между христианами и китайцами», — ответил царь на просьбу, которая в определенной мере означала признание особого положения России в Китае. В то же время он советовал Пекину сурово покарать виновных, что делало ненужной карательную экспедицию.

Экспедиция тем не менее состоялась и привела к боксерской войне, в которую Вильгельм И сумел втянуть другие державы, в том числе и Россию. Разумеется, царь следил за событиями, чтобы притормаживать их развитие. После этой войны Россия, как и остальные державы, отозвала свой флот, но сохранила войска в Маньчжурии. Во второй раз иностранное вмешательство в Китае закончилось выгодно для России. «Такое положение вещей, — оценивал французский посол в Санкт-Петербурге, — очень напоминает стремление к установлению протектората». Военный атташе Франции в Токио писал 10 марта 1901 года: «Здесь налицо пример Египта, позволяющий предвидеть — если верить не словам, а делам — судьбу Маньчжурии».

Порт-Артур: мистический фатализм «неудачника» Николая II

Когда в 1902 году после заключения англо-японского соглашения царь осознает необходимость отступить и обещает постепенный вывод войск из Маньчжурии, возникает вероятность войны России с Японией.

С. Витте, занимавший пост министра финансов со времен царствования Александра III, считает, что война обернется катастрофой. Министр иностранных дел Ламздорф предупреждает царя об опасности авантюристической политики; под их влиянием из первой зоны оккупации Маньчжурии выводят войска. Однако симпатии Николая II склоняются к клану сторонников интервенции: Безобразова, который рассчитывает использовать ресурсы этой страны, свояка царя великого князя Александра, адмирала Алексеева и военного министра генерала Куропаткина, который тем не менее не желает войны. Русский посланник в Токио Розен объясняет своему французскому коллеге, что его страна не может отказаться от того, что было достигнуто в течение многих лет; так же думает и Николай II. Он лишает своих министров прав вести дела, связанные с Дальним Востоком, и передает их адмиралу Алексееву, назначенному наместником и подчиненному непосредственно царю.

Ничего удивительного в том, что Япония предпринимает ответные действия. Она втихомолку вооружалась, приобрела стратегическое преимущество и теперь опасалась, как бы военно-морские планы России не изменили обстановку в ее пользу. Время работает против нее.

В январе 1904 года Япония запрашивает царя, согласен ли он уважать целостность китайской территории в Маньчжурии. «Из-за отсутствия удовлетворительного ответа» 8 февраля 1904 года Япония внезапно, без объявления войны, нападает на русскую эскадру, стоявшую на рейде Порт-Артура, и частично ее уничтожает. Пользуясь превосходством на море, она высаживает свои войска и заставляет русских отступить к Мукдену.

Для русских дело обернулось неудачей, но они не потерпели поражения, поэтому решено на помощь флоту, блокированному в Порт-Артуре, направить балтийскую эскадру; поход займет несколько месяцев…

«Небольшая победоносная война» началась плохо…

Царь записывает в своем дневнике день за днем, неделя за неделей поступающие с Дальнего Востока новости, в основном плохие. Но на все, что происходит, воля Божья; все его записи пронизаны мистическим фатализмом.

Николай II не доверяет своим министрам

В фильме «Арсенал» (1929 г.) кинорежиссер Довженко резко меняет планы: то видишь трагическую сцену, то дневники царя, где он отмечает: «Прекрасная погода».


Однако историки не правы, считая пустым дневник Николая II и делая отсюда вывод, что царь не играл никакой роли и был безразличен к судьбам империи. Николай II сам определял иностранную политику и в 1903 году сумел отнять у графа Ламздорфа права на ведение дальневосточных дел, а также с готовностью позволил Витте оставить пост министра финансов — оба они отговаривали его от вмешательства в Маньчжурии. Николай II ненавидел японцев; экспансия русских в восточной части Азии представлялась ему «великой идеей царствования», «крестовым походом» за цивилизацию и православие. Кроме того, он мечтал стать «императором Тихого океана». Поэтому он был склонен слушать тех, кто, преследуя свои собственные экономические интересы или по иным мотивам, подталкивал его к действиям в этом направлении. Но по той простой причине, что его так информировали о состоянии международных отношений, Николай II недооценил — так же, кстати, как и военные круги — силы японцев, а его советники, как и он сам, полагали, что Микадо «блефует», оказывая им сопротивление: Япония не осмелится выступить против Российской империи. Она, однако, осмелилась.

Положение с внутренними проблемами было иным. Императора не интересовали политические дебаты. Он встал на точку зрения консерваторов, и это полностью объясняло его позицию: он либо уходил от решения внутренних проблем, либо отклонял их. Чем больше советников рекомендовали ему изменить режим, дать империи конституцию, тем больше усиливалось его недоверие к собеседникам. Каждое событие укрепляло его в своих взглядах.


Так, например, после поездки в Париж молодой царь впервые по-настоящему задумался над следующей проблемой: на каком основании русские либералы позволяют себе до такой степени критиковать своего царя, тогда как республиканцы-французы устроили ему столь теплый прием? Отсюда усиливается его враждебность к либералам, социалистам и всей интеллигенции в целом.

В результате непонимание между молодым царем и элитой русского общества приобрело небывалые до тех пор размеры.

Даже министры внушали ему недоверие. В случае, когда он унаследовал их от своего отца — как, например, Победоносцева, — он считал, что «их время скоро пройдет», а когда понимал, что ему без них не обойтись, то это уязвляло его самолюбие.

Самый яркий пример — отношение царя к Витте, который к тому же противился его политике в Маньчжурии. Однако все кругом восхищались Витте, и мать царя в первую очередь, что глубоко задевало Николая II.

Витте хорошо разбирался в экономике, и, учитывая его компетентность, иностранные банкиры ему доверяли. Это Витте принадлежит идея тех хорошо известных русских займов, которые принесли много денег его стране. Железные дороги и Транссибирская магистраль — тоже дело его рук, как и развитие крупной промышленности, и первая промышленная ярмарка в Нижнем Новгороде. Этот поборник индустриализации способствовал также зарождению промышленности и сталелитейного дела в Кривом Роге, Донецке и открытию нефтяных источников в Баку.

Витте нельзя назвать отцом индустриализации, но этот технократ, опередивший свое время, умел во имя либерализма изыскивать средства для ее ускорения, добиваясь доверия иностранных банков, в частности французских.

У него возникла идея финансировать индустриализацию за счет крестьян путем косвенных налогов и сделать производство водки монополией государства. Он объяснял это так: если мужик работает хорошо, то избытки выращиваемой им пшеницы идут на экспорт, в случае же возникновения голода беднейшим слоям будет оказана помощь; если же мужик работает плохо и пьет, то государство от этого выгадывает еще больше, так как деньги от продажи водки поступают в государственную казну. Между 1893 и 1899 годами 24 % правительственных доходов давала водка.

Таким образом, крестьян принесли в жертву индустриальному развитию России. В этой нищей стране страдания крестьянства только увеличивались. В первые годы правления Николая II в России было несколько случаев большого голода. И хотя Николай, бесспорно, проявлял участие к несчастным голодающим, все сводилось лишь к организации помощи и благотворительности.

Николай II был вынужден пользоваться успешной деятельностью Витте, но он его уже не переносил, Витте ему мешал. Царь ненавидел его за то, что тот был франкмасоном. К тому же Витте, подобно Кассандре, напророчил поворот событий на Дальнем Востоке и оказался прав…

Николай II не терпел тех людей из правительства, которые оказывали явное влияние на своих современников. Первым пострадал от этого Витте, позже — Столыпин. Во время мировой войны Николай II снял с поста Верховного главнокомандующего великого князя Николая Николаевича, который оказывал слишком большое влияние на солдат и офицеров.

Все эти лица внушали ему подозрение — ведь он, будучи их царем, не обладал даром привлекать к себе людей, не отличался никакими особыми способностями.

Однажды, когда Николаю II предстояло выбрать министра, он обратился за советом к старому Победоносцеву. Тот сказал ему: «Плеве — подлец, а Сипягин — дурак».

Николай выбрал дурака.

Николай II обращался со своими министрами как со слугами. Правда, он больше не говорил им «ты», как его дед Александр II, но требовал от них почтения. Рассказывали, что Витте приветствовал царя, держа руки по швам и низко кланяясь, тогда как с другими он держался исключительно прямо и не походил на человека, способного кому-то подчиняться. Когда В. Н. Коковцов, занимавший пост председателя Совета министров в течение четырех лет, ушел со своего поста, царь не соизволил с ним попрощаться. «В России министры не имеют права говорить то, что они думают», — объяснил С. Д. Сазонов своим иностранным коллегам… Они во всем зависели от императора; от него зависели, в частности, размер их жалованья и другие денежные вознаграждения, а они у разных министров были разными. Три четверти из тех, кто занимал высокие посты, принадлежали к дворянству, и лишь одна треть из них были крупными собственниками; их состояние зависело от того, каких взглядов они придерживались.

Николай II не был уверен в своих министрах, он менял их все чаще и чаще: между 1905 и 1917 годами сменилось одиннадцать министров внутренних дел, восемь министров торговли и девять — сельского хозяйства. Во время войны 1914 года количество новых назначений еще увеличилось: за три года сменились четыре председателя Совета министров, четыре прокурора Святейшего синода, шесть министров внутренних дел. «Министерская чехарда», — говорил один из лидеров правых, В. М. Пуришкевич.

Доверяя шефу протокола, начальнику своей личной охраны, воспитателям своих детей, царь не доверял крупным государственным деятелям.

Иногда он проявлял благосклонность к консерваторам, скорее к Плеве, чем к Витте. И, однако, «самый умный человек империи» делал все возможное, чтобы его спасти. Он хотел сделать страну экономически здоровой, избавить царя от народного гнева. Один из разговоров Витте со своим соперником Плеве прекрасно показывает различие их концепций, хотя оба они выступали в защиту самодержавия; ведь Витте вовсе не был либералом в политическом значении этого слова, несмотря на его стремление модернизировать общество. Когда ему пришлось разрабатывать конституцию во время революции 1905 года и его спросили, что он думает по этому поводу, он ответил: «Она у меня в голове, но в глубине души я на нее плюю». Но он не был и консерватором и за несколько лет до этого в споре со своим соперником Плеве объяснял, что при Александре II Дом — то есть государство — был перестроен, однако купол сохранили в прежнем виде. Витте выступал за реформы сверху, чтобы их не навязали снизу, прибегнув к незаконным методам. Плеве, наоборот, считал, что, поскольку государство не может изменить существующую систему, необходимо направлять поток требований в определенное русло, а не следовать за ним… Государству надо провести кое-какие реформы, чтобы ожесточенные и разочарованные элементы, подогреваемые евреями, не захватили власть в свои руки. По мнению Плеве, они уничтожат страну.

Николай думал так же, как Плеве.


Выбор министров зависел от его капризов или других обстоятельств. Однажды ему дал совет взять в министры Плеве, человека крепкой хватки, его дядя великий князь Сергей Александрович. Его мать поддерживала Витте. Вскоре наступит очередь Распутина, который посоветует Николаю II нескольких министров, в том числе Протопопова.

Существенным моментом было то обстоятельство, что царь выбирал министров сам, так как премьер-министра не существовало и каждый из министров нес ответственность перед самим царем. К тому же они не имели права выходить в отставку, ибо это означало бы, что каждый из них имеет самостоятельное мнение и свободные суждения, несовместимые со службой царю. А поскольку между ними не было единодушия, то они страшно ссорились между собой; из-за этого ни один правительственный план не увидел света. Расходы производились без ведома министра финансов, а министр юстиции не знал, чем занимается министр внутренних дел.

Поэтому единого направления в политике существовать не могло, точнее — существовало несколько направлений одновременно.


Царь был единственным полновластным хозяином всего того, что ему подчинялось. И ему приходилось заниматься всем, вплоть до самых мелочей, из-за подобной централизации власти, которая продолжала усугубляться и которой пытались сопротивляться окраины империи, в частности Финляндия. Изображая картину империи в 1898 году, А. Леруа-Болье в «Мессаже офисьель» и в «Бюльтен де луа» отмечал:

«15 мая Его Величество Император соизволил дать свое согласие на создание в больницах города Нижний Новгород четырех коек, предоставляемых старикам, на сумму 6300 рублей, пожертвованных вдовой генерала Д. г-жой Катериной Д. В тот же день Его Величество дал свое согласие на создание стипендии в Первой Казанской гимназии на сумму 5 тысяч рублей, пожертвованных вдовой дворцового советника, а также стипендии 300 рублей за счет выручки, получаемой этим городом, и т. д. Эти решения принимались в результате многочисленных просьб как по линии искусства или науки, так и в других областях. Ни одна церковь в селе или деревне не строилась без представления плана в Санкт-Петербург, так как существовали для каждого разряда зданий три или четыре модели».

Это была единственная область, в которой централизованное правительство царской России несколько опережало даже республиканскую Францию. Русская бюрократия не сталкивалась, как во Франции, лицом к лицу с представителями страны, которые ее критиковали. Перед ней были только поэты.

Предупреждение Льва Толстого

В 1902 году, полагая, что приближается его конец, Лев Толстой направил из Гаспры, в Крыму, послание царю — как бы бросил в море бутылку, — поскольку сомневался, что Николай II когда-либо прочтет или примет во внимание его послание.

«Мне не хотелось умереть, — писал Толстой, — не сказав вам того, что я думаю о вашей теперешней деятельности и о том, какою она могла бы быть, какое большое благо она могла бы принести миллионам людей и вам и какое большое зло она может принести людям и вам, если будет продолжаться в том же направлении, в котором идет теперь.

Треть России находится в положении усиленной охраны, то есть вне закона. Армия полицейских — явных и тайных — все увеличивается. Тюрьмы, места ссылки и каторги переполнены, сверх сотен тысяч уголовных, политическими, к которым причисляют теперь и рабочих. Цензура дошла до нелепостей запрещений, до которых она не доходила в худшее время 40-вых годов. Религиозные гонения никогда не были столь часты и жестоки, как теперь, и становятся все жесточе и жесточе и чаще. Везде в городах и фабричных центрах сосредоточены войска и высылаются с боевыми патронами против народа. Во многих местах уже были братоубийственные кровопролития и везде готовятся и неизбежно будут новые и еще более жестокие.

И как результат всей этой напряженной и жестокой деятельности правительства, земледельческий народ — те 100 миллионов, на которых зиждется могущество России, — несмотря на непомерно возрастающий государственный бюджет или, скорее, вследствие этого возрастания, нищает с каждым годом, так что голод стал нормальным явлением. И таким же явлением стало всеобщее недовольство правительством всех сословий и враждебное отношение к нему.

И причина всего этого, до очевидности ясная, одна: та, что помощники ваши уверяют вас, что, останавливая всякое движение жизни в народе, они этим обеспечивают благоденствие этого народа и ваше спокойствие и безопасность. Но ведь скорее можно остановить течение реки, чем установленное богом всегдашнее движение вперед человечества».

Но только ли о предупреждениях этого отлученного от церкви человека знал царь? Ему по крайней мере было известно, что те прекрасные певцы и актеры, которые заставляли биться его сердце, тоже относились к нему неодобрительно.


Однажды вечером — это было в начале века — в опере хористы решили подать петицию на имя царя. Было решено, что после одной из первых сцен в «Борисе Годунове», когда поднимется занавес, весь хор встанет на колени и обратится к императорской ложе с протянутыми руками, пока будет зачитываться петиция.

Когда поднялся занавес и последовала задуманная сцена, Шаляпин, которого не посвятили в эти планы, еще был на сцене… Итак, царь Борис, огромный, величавый, само олицетворение императорской власти, в роскошных, расшитых золотом одеждах, в шапке Мономаха, оказался перед просителями. В этот патетический момент Борис как бы противостоял Николаю II… Инстинктивно Шаляпин согнул колени и присоединился к просителям, вызвав взрыв негодования у части публики в зале, той революционно настроенной молодежи, которая хотела, чтобы он остался стоять, словно бросая вызов Николаю II.

Но кому же предназначался свист, который раздался в партере?

Рост недовольства

Во Франции, писал Рошфор[8] за несколько лет до этого, тридцать пять миллионов граждан и примерно столько же поводов для недовольства. В России их было более ста миллионов.

Что знал об этом царь? Он сознавал, что существовало смутное раздражение. Через шесть месяцев после катастрофы, происшедшей во время коронации, прошли манифестации в знак протеста против бездействия правительства, ничего не предпринявшего в отношении жертв. В университетах, где началось это движение, было арестовано около семиста студентов и исключено более двухсот. Это чисто политическое движение не имело по-настоящему определенной цели. И поэтому оно носило еще более обличительный характер.

Затем вспыхнуло возмущение среди поляков и финнов. В начале своего царствования, к которому применима формула «один господин, одна вера, один закон», Николай II заявил во время поездки в Варшаву, что он «готов поладить с поляками», если они останутся ему верны. А затем в Вильно открыл памятник, воздвигнутый в честь подавления восстания 1863 года.

В Финляндии генерал-губернатор Ф. Сейн ввел положение, по которому военная служба продлевалась до пяти лет, тогда как по предварительному договору с финским парламентом — сеймом, подписанному во время объединения двух стран, были точно определены обязательства Финляндии. Даже финский сенат, состоявший в основном из членов, назначенных царем, отказался опубликовать это распоряжение: «Это неуважение к данному слову, неуважение наших конституционных законов». По этому поводу была составлена петиция, которую подписали 500 тысяч человек — невероятное число для Финляндии, где насчитывалось три миллиона жителей; в петиции упоминался царь Александр III, который умел держать слово. Николай II рассудил, что податели петиции хотят отдалить его от народа. Он подписал второй указ, по которому в финской администрации вводился русский язык, установив срок исполнения на период в пять лет, то есть к 1905 году.

Эта политика русификации, воспринятая крайне неодобрительно, вызвала сопротивление даже у армян, наиболее преданных из «инородцев». И не случайно большинство национальных организаций было создано в течение пяти лет, последовавших за вступлением Николая II на престол. От сына Александра III ожидать было нечего.

Между возмущением финнов и возникшими вслед за ним студенческими беспорядками существует прямая связь: студенты считали, что их тоже лишили элементарных прав, которые любое цивилизованное государство должно признавать за своими гражданами; они требовали неприкосновенности личности — требование, которое весьма красноречиво свидетельствует о полицейском произволе, — а также публикации всех затрагивающих их мер.

Ректор Санкт-Петербургского университета ответил студентам, что «райские птицы, которым дается все, что они просят, не обитают в нашем климате». За этим последовала демонстрация, в которой приняли участие 2500 студентов, и в их поддержку 25 тысяч человек объявили забастовку. Почти все студенты были исключены из университета, университет закрыли и после его открытия приняли только 2181 студента из 2425. Министр внутренних дел хотел покарать исключенных, отправив их в армию, но генерал Куропаткин отказался их взять… Николай II, со своей стороны, осудил студентов, заявив, что они должны учиться, а не выдвигать требования, ибо их требования не только бесполезны, но и вредны. Министр народного просвещения Н. П. Боголепов пал жертвой покушения, и студенты восторженно приветствовали его убийцу эсера П. Карповича. Преемник Боголепова генерал П. С. Банковский высказал мнение, что террор возобновился без всякой связи со смыслом требований, однако он полагал, что условия для взрыва существовали из-за изолированности студентов, не находивших взаимопонимания со своими преподавателями.

Появление студентов как новой социальной силы было явлением новым. На Западе дело обстояло иначе, там студенты скорее были авангардом социальных групп, выступавших против властей. В России положение было иным: добрая половина студенчества выходила из бедных слоев, например из 4017 студентов 1957 были детьми неимущих и 874 учились на стипендию. Это показывает, что, несмотря на самодержавный режим, правительство в известной степени практиковало смешение различных социальных слоев, что привело к формированию новой силы и возникновению поколения революционеров между 1905 и 1917 годами.

Студенты вынесли восстание на улицу. Конечно, говорил Витте, России повезло, что у нее еще не было настоящего рабочего класса. Но она двигалась в этом направлении на всех парах. Ведь государство способствовало концентрации промышленности. В 1901 году уже почти половина трудящихся работала на предприятиях, где было занято более 500 рабочих. Укрупнение предприятий и рост производительности труда происходят одновременно. А это свидетельствует о том, что структурные изменения как в Санкт-Петербурге, так и в Москве достигали огромных размеров.

Судя по темпам оснащения промышленности в первые годы царствования Николая II, писал пятьдесят лет спустя экономист Гершенкрон, Россия несомненно — без установления коммунистического режима — уже обогнала бы Соединенные Штаты.

Прекрасное предвидение! Выдвигая это неопровержимое доказательство, порожденное воображением, блестящий экономист времен «холодной войны» упускает, однако, из виду, что этому подъему способствовали 11-часовой рабочий день и нищенская заработная плата.

В результате этого нежелательной спутницей промышленного развития и явилась революция.

Другая «великая идея царствования»

«Великая идея царствования», зародившаяся во время студенческих демонстраций, заключалась в том, чтобы отделить политические требования от остальных требований и по возможности удовлетворять те, что не носили политического характера. То, что удалось лишь наполовину в университетах, было затем применено в других областях социальной жизни, в частности при урегулировании трудовых конфликтов. Начальник одного из отделов Департамента полиции Сергей Зубатов при поддержке великого князя Сергея Александровича обратился с просьбой к профессорам Московского университета, принимавшим участие в переговорах 1901 года, подготовить университетский устав, с тем чтобы предложить рабочим тексты такого же образца. Краснобай, умеющий убеждать людей, Зубатов добился благосклонности московского генерал-губернатора великого князя Сергея Александровича благодаря следующему заявлению:

«…Везде и все партии проделывали тонкую эксплуатацию рабочих, в результате чего и летели правительства. Чтобы не повторилось того же и у нас, за массой нам надо ухаживать. Она нам крепко верит, но веру эту и стараются в ней поколебать как оппозиционные, так и революционные пропаганды. Необходимо питать эту веру фактами попечительства — и тогда… всяческая оппозиция бессильна (конечно, не следует забывать, что против особо усердствующих у нас остаются репрессии, от времени усовершенствующиеся)…

Значит, мораль такая: 1) идеологи — всегдашние политические эксплуататоры масс на почве их нужды и бедности, и их надо изловлять и, 2) борясь с ними, помнить всячески: «бей в корень», обезоруживая массы путем своевременного и неустанного правительственного улучшения их положения, на почве их мелких нужд и требований (большего масса никогда сама по себе и за раз не просит). Но обязательно это должно делаться самим правительством, и притом неустанно, без задержки… При нынешнем положении девизом внутренней политики должно быть «поддержание равновесия среди классов», злобно друг на друга посматривающих. Внеклассовому самодержавию остается «divide et impera»[9]. Только бы они не спелись (а это уже все для революции), чему и могут способствовать происки идеологов идеи и наша односторонность и для чего этих идеологов надо держать в ежовых, а нам принимать реформацию в отношении масс. Для равновесия (в качестве противоядия) с чувствующей себя гордо и поступающей нахально буржуазией нам надо прикармливать рабочих, убивая тем самым двух зайцев: укрощая буржуазию и идеологов и располагая к себе рабочих и крестьян».

Вскоре под покровительством министра внутренних дел Плеве и Зубатова были созданы общества «взаимного вспомоществования рабочих», например, механического производства — своего рода профессиональные союзы под ведомством полиции, а также проведены политические демонстрации в поддержку царя, встречи с министром Плеве и т. д. Последним актом сценария явилось появление двух новых законов, касающихся положения рабочих: один из них предусматривал выборы «рабочих старшин», избираемых из числа рабочих для того, чтобы представлять их интересы перед хозяином; другой предусматривал оказание медицинской помощи лицам, получившим инвалидность на работе, выплату половины заработной платы в течение отпуска по болезни и пособия на похороны рабочих. Все эти меры были направлены на нейтрализацию деятельности создающихся революционных партий.

Опыт Зубатова распространили из Москвы на Одессу и некоторые другие города, но его инициатор впал в немилость за какие-то неуважительные высказывания по адресу своего «хозяина» Плеве.

Тем временем профессора, подвергавшиеся резкой критике со стороны революционной интеллигенции, покинули авансцену политической жизни. Их заменили попы.

Но это не всегда приводило к желаемому результату.

Опыт Зубатова имел двойной обратный результат: с одной стороны, он восстанавливал против себя промышленников, а с другой — прививал рабочему классу зачатки организованности, которыми в дальнейшем воспользуются революционные группировки. В результате крупных забастовок 1903 года, частично организованных государственными профсоюзами, в некоторых городах России дело обернулось настолько плохо, что зубатовский опыт был полностью заброшен.

Однако было положено начало рабочему движению.

Существовала также идея ограничить требования рабочих сферой их собственных предприятий, придав им организованную форму. Хотя в среде рабочих особой благосклонности к царю не питали, однако все еще относились к нему как к возможному арбитру. Предполагалось использовать свободное время рабочих для воспитания у них идей, враждебных социализму.

Обратные результаты зубатовщины

В развитие вышеизложенных идей предполагалось прибегать к репрессиям только против деятельности рабочих за пределами их предприятий; что касается массовых демонстраций, как, например, 1 Мая, то их собирались направить в русло, благоприятное для царя и православия. Идя по этому пути, великий князь Сергей Александрович и Зубатов способствовали даже выдвижению настоящих рабочих руководителей, внимательно следя за тем, чтобы их деятельность не пошла по иному пути и они не стали выступать — даже бессознательно — в роли двойных агентов. Одним из таких руководителей был Федор Слепов, типичный рабочий-консерватор и антисемит. Он был горд, что посещает вечерние занятия, похожие на те, что организовывали социал-демократы; но вместо чтения и обсуждений произведений Маркса и Золя там в программу входили Толстой, «Рабочее право» и Поль де Рузье — «отец» доктрины синдикалистов и теории отношений между хозяевами и рабочими, воспевавший демократию американского образца. На первых порах организаторами таких лекций были университетские профессора и юристы, позднее туда проникли теологи и священники; один из них, священник Гапон, вскоре займет место Зубатова.

Конечно, капиталисты — и Витте — считали, что игра идет с огнем. Происходило развитие рабочего сознания, и особого значения не имело, направлялось ли оно против социализма или нет. Пока что капиталисты считали, что только они одни испытывают на себе тяжесть требований, которые, будучи экономическими, целиком ложились на их плечи. Итак, Витте полагал, что великий князь Сергей Александрович и министр внутренних дел Плеве добиваются его падения, подрывая доверие к нему капиталистов. Он прекрасно понимал, что Николай II предпочитает ему Плеве и Трепова, непреклонно придерживающихся существующей политической жизни, тогда как он был склонен пойти на конституционный компромисс, благоприятный для буржуазии и враждебно воспринимаемый царем.

Другим обратным результатом зубатовщины стало то, что она снабдила рабочий класс организационной моделью, которой воспользуются в дальнейшем революционные лидеры и которая переживет своего «инициатора», создав совет — беспартийный совет, — отличавшийся от профсоюзов тем, что его требования не ограничивались профессиональными интересами, а распространялись также на культуру или социальную область. Во время крупных забастовок 1903 года, возникших частично в результате деятельности этих организаций, порожденных вследствие проникновения власти в рабочий класс, в некоторых городах России, где они прошли наиболее успешно, дело обернулось плохо… Генерал-губернатор Уфы открыл огонь по демонстрантам в Златоусте, а в Киеве, Николаеве и других городах произошли жестокие столкновения, и, наконец, в Одессе забастовки протекали столь активно, что полиция перестала их прикрывать. По просьбе демонстрантов, выступивших от имени «учредительного собрания», полиция открыла огонь, и Зубатову пришлось уйти в отставку.

Рабочий класс не был более политически аморфной массой, как назвала его «Искра» — орган социал-демократов. На сцену выходил класс, сформированный отчасти теми школами и обученный тем методам, которые — наряду с социал-демократией — создавала полиция.

От Зубатова к священнику Гапону

Конфликт, возникший несколько месяцев спустя на заводах Путилова в Петербурге, происходил по сценарию событий в Одессе, но со значительно большим размахом и к тому же на фоне поражений, понесенных в Маньчжурии. 7 января 1905 года духовный наследник Зубатова священник Гапон организовал забастовку, в которой участвовали 100 тысяч трудящихся; на следующий день число участников достигло уже 200 тысяч. Никогда ранее не приходилось наблюдать столь поразительное и вместе с тем загадочное событие.

В духе «великой идеи» Гапон составил петицию к царю, в которой рабочие обращались к нему за защитой и просили провести ожидаемые от него справедливые реформы. В этом обращении смешались требования, горячность чувств и вера. В нем также прочно перемешивались такие понятия, как служение народу, православие, Святая Русь, любовь к царю и восстание-революция, которая спасла бы общество от социализма.

За три дня под петицией-прошением собрали более 150 тысяч подписей. В ней приводились вперемешку либеральные, народнические и марксистские аргументы. Однако в целом тон прошения был выдержан в духе Святой Руси. 100 миллионов мужиков говорили ее голосом…

1905 год. Великое прошение: «Государь, повели и поклянись…»

«Государь!

Мы, рабочие и жители города С.-Петербурга разных сословий, наши жены, дети и беспомощные старцы-родители, пришли к тебе, Государь, искать правды и защиты.

Мы обнищали, нас угнетают, обременяют непосильным трудом, над нами надругаются, в нас не признают людей, к нам относятся как к рабам, которые должны терпеть свою горькую участь и молчать.

Мы и терпеливы, но нас толкают все дальше и дальше в омут нищеты, бесправия и невежества; нас душат деспотизм и произвол, мы задыхаемся. Нет больше сил, Государь! Настал предел терпению. Для нас пришел тот страшный момент, когда лучше смерть, чем продолжение невыносимых мук.

И вот мы бросили работу и заявили нашим хозяевам, что не начнем работать, пока они не исполнят наших требований. Мы немного просили — мы желали только того, без чего не жизнь, а каторга, вечная мука.

Первая наша просьба была, чтобы наши хозяева вместе с нами обсудили наши нужды. Но и в этом нам отказали. Нам отказали в праве говорить о наших нуждах, находя, что такого права за нами не признает закон. Незаконными также оказались наши просьбы: уменьшить число рабочих часов до 8-ми в день; устанавливать цену на нашу работу вместе с нами и с нашего согласия, рассматривать наши недоразумения с низшей администрацией заводов; увеличить чернорабочим и женщинам плату за труд до одного рубля в день, отменить сверхурочные работы, лечить их внимательно и без оскорблений, устроить мастерские так, чтобы в них можно было работать, а не находить там смерть от страшных сквозняков, дождя и снега, копоти и дыма.

Все оказалось, по мнению наших хозяев и фабрично-заводской администрации, противозаконно, всякая наша просьба — преступление, а наше желание улучшить наше положение — дерзость, оскорбительная для них.

Государь, нас здесь многие тысячи, и все это люди только по виду, только по наружности, а в действительности же за нами, равно как и за всем русским народом, не признают ни одного человеческого права, даже говорить, думать, собираться, обсуждать наши нужды, принимать меры к улучшению нашего положения.

Нас поработили и поработили под покровительством твоих чиновников, с их помощью, при их содействии. Всякого из нас, кто осмелится поднять голос в защиту интересов рабочего класса и народа, бросают в тюрьму, отправляют в ссылку. Карают, как за преступление, за доброе сердце, за отзывчивую душу. Пожалеть забитого, бесправного, измученного человека — значит совершить тяжкое преступление. Весь народ, рабочие и крестьяне, отдан на произвол чиновничьего правительства, состоящего из казнокрадов и грабителей, не только совершенно не заботящихся об интересах народа, но попирающих эти интересы. Чиновничье правительство довело страну до полного разорения, навлекло на нее позорную войну, все дальше и дальше ведет Россию к гибели. Мы, рабочие и народ, не имеем никакого голоса в расходовании взимаемых с нас огромных поборов. Мы даже не знаем, куда и на что деньги, собираемые у обнищавшего народа, уходят. Народ лишен возможности выражать свои желания, требования, участвовать в установлении налогов и расходовании их. Рабочие лишены возможности организовываться в союзы для защиты своих интересов.

Государь! Разве это согласно с божьими законами, милостью которых ты царствуешь? И разве можно жить при таких законах? Не лучше ли умереть, умереть всем нам, трудящимся людям всей России? Пусть живут и наслаждаются капиталисты — эксплуататоры рабочего класса и чиновники-казнокрады, грабители русского народа.

Вот что стоит перед нами, Государь, и это-то нас и собрало к стенам твоего дворца. Тут мы ищем последнего спасения. Не откажи в помощи твоему народу, выведи его из могилы бесправия, нищеты и невежества, дай ему возможность самому вершить свою судьбу, сбросить с него невыносимый гнет чиновников. Разрушь стену между тобой и твоим народом, и пусть он правит страной вместе с тобой. Ведь ты поставлен на счастье народу, а это счастье чиновники вырывают у нас из рук, к нам оно не доходит, мы получаем только горе и унижение.

Взгляни без гнева, внимательно на наши просьбы, они направлены не ко злу, а к добру как для нас, так и для тебя, Государь. Не дерзость в нас говорит, а сознание необходимости выхода из невыносимого для всех положения. Россия слишком велика, нужды ее слишком многообразны и многочисленны, чтобы одни чиновники могли управлять ею. Необходимо народное представительство, чтобы сам народ помогал и управлял собой. Ведь ему только известны истинные его нужды. Не отталкивай же его помощи, прими ее, повели немедленно, сейчас представителей земли русской от всех классов, от всех сословий, представителей и от рабочих. Пусть тут будет и капиталист, и рабочий, и чиновник, и священник, и доктор, и учитель — пусть все, где бы они ни были, изберут своих представителей. Пусть каждый будет равен и свободен в праве избрания, и для этого повели, чтобы выборы в Учредительное собрание проходили при условии всеобщей, тайной и равной подачи голосов.

Это самая главная наша просьба, в ней и на ней зиждется все, это главный и единственный пластырь для наших ран, без которого эти раны сильно будут сочиться и быстро двигать нас к смерти.

Но одна мера все же не может залечить наших ран. Необходимы еще и другие, и мы прямо и открыто, как отцу, говорим тебе, Государь, о них от лица всего трудящегося класса России.


I. Меры против невежества и бесправия русского народа.

1) Немедленное освобождение и возвращение всех пострадавших за политические и религиозные убеждения, за стачки и крестьянские беспорядки.

2) Немедленное объявление свободы и неприкосновенности личности, свобода слова, печати, свобода собраний, свобода совести в деле религии.

3) Общее и обязательное народное образование на государственный счет.

4) Ответственность министров перед народом и гарантии законности правления.

5) Равенство перед законом всех без исключения.

6) Отделение церкви от государства.


II. Меры против нищеты народной.

1) Отмена косвенных налогов и замена их прямым прогрессивным подоходным налогом.

2) Отмена выкупных платежей, дешевый кредит и передача земли народу.

3) Исполнение заказов военного и морских ведомств должно быть в России, а не за границей.

4) Прекращение войны по воле народа.


III. Меры против гнета капитала над трудом.

1) Отмена института фабричных инспекторов.

2) Учреждение при заводах и фабриках постоянных комиссий выборных рабочих, которые совместно с администрацией разбирали бы все претензии отдельных рабочих. Увольнение рабочего не может состояться иначе, как с постановления этой комиссии.

3) Свобода потребительско-производственных и профессиональных союзов — немедленно.

4) 8-часовой рабочий день и нормировка сверхурочных работ.

5) Свобода борьбы труда с капиталом — немедленно.

6) Нормальная рабочая плата — немедленно.

7) Непременное участие представителей рабочих классов в выработке законопроекта о государственном страховании рабочих — немедленно.

Вот, Государь, наши главные нужды, с которыми мы пришли к тебе. Лишь при удовлетворении их возможно освобождение нашей родины от рабства и нищеты, возможно ее процветание, возможно рабочим организоваться для защиты своих интересов от эксплуатации капиталистов и грабящего и душащего народ чиновничьего правительства.

Повели и поклянись исполнить их, и ты сделаешь Россию и счастливой и славной, а имя твое запечатлеешь в сердцах наших и наших потомков на вечные времена. А не повелишь, не отзовешься на нашу мольбу — мы умрем здесь, на этой площади, перед твоим дворцом. Нам некуда дальше идти и незачем. У нас только два пути: или к свободе и счастью, или в могилу… Пусть наша жизнь будет жертвой для исстрадавшейся России. Нам не жаль этой жертвы, мы охотно приносим ее!

Г. Гапон, священник.
Вассимов, рабочий».
Кровавое воскресенье 9 января 1905 года

В этот день царь находился в Царском Селе… Был ли он в курсе событий? Безусловно, так как все знали, что готовится большое прошение… Вплоть до Парижа, где дядя царя великий князь Павел Александрович задавался вопросом на обеде у Палеолога: почему царь не принимает делегацию забастовщиков? Вплоть до последнего офицера, вернувшегося из Маньчжурии, который узнал в поезде, подходящем к Петербургу, что «завтра будет революция».

В субботу, 8 января, Николай записал в своем дневнике: «Ясный морозный день. Было много дела и докладов. Завтракал Фредерикс. Долго гулял. Со вчерашнего дня в Петербурге забастовали все заводы и фабрики. Из окрестностей вызваны войска для усиления гарнизона. Рабочие до сих пор вели себя спокойно. Количество их определяется в 120 000 чел. Во главе союза какой-то священник-социалист Гапон. Мирский приезжал вечером с докладом о принятых мерах».

Через несколько дней после манифестации, во время которой армия открыла огонь, убив 170 человек — отсюда Кровавое воскресенье — и ранив большое число рабочих, мирно шедших с иконами и с развевавшимися по ветру знаменами, чтобы обратиться к своему любимому царю, Николай выступил перед делегацией, тщательно подобранной для этого случая:

«Приглашая вас идти подавать мне прошение о нуждах ваших, они (изменники и враги нашей родины) поднимали вас на бунт против меня и моего правительства, насильно отрывая вас от честного труда в такое время, когда все истинно русские люди должны дружно и не покладая рук работать на одоление нашего упорного внешнего врага.

Стачки и мятежные сборища только возбуждают безработную толпу к таким беспорядкам, которые всегда заставляли и будут заставлять власти прибегать к военной силе, а это неизбежно вызывает и неповинные жертвы.

Знаю, что нелегка жизнь рабочего. Многое надо улучшить и упорядочить, но имейте терпение. Вы сами по совести понимаете, что следует быть справедливым и к вашим хозяевам и считаться с условиями нашей промышленности. Но мятежною толпою заявлять мне о своих нуждах — преступно…

Я верю в честные чувства рабочих людей и в непоколебимую преданность их мне, а потому прощаю им вину их».

9 января царь, находившийся в Царском Селе, записал в своем дневнике: «Тяжелый день! В Петербурге произошли серьезные беспорядки вследствие желания рабочих дойти до Зимнего дворца. Войска должны были стрелять в разных местах города, было много убитых и раненых. Господи, как больно и тяжело! Мама приехала к нам из города прямо к обедне. Завтракали со всеми. Гулял с Мишей. Мама осталась у нас на ночь».

10 января он отмечает: «Сегодня особых происшествий в городе не было… Принял депутацию уральских казаков, приехавших с икрой… Для объединения действий по прекращению беспорядков в Петербурге решил назначить ген.-м. Трепова генерал-губернатором столицы и губернии».

И наконец, 19 января: «…Затем принял депутацию рабочих от больших фабрик и заводов Петербурга, которым сказал несколько слов по поводу последних беспорядков».

Он прощал свой народ, восставший против него. Но его народ не простил его.


Глава вторая
Самодержавие против общества

Миф о царе-батюшке

Кровавое воскресенье положило конец мифу о царе-батюшке, от которого не может исходить зло. В течение долгого времени народ считал, что между ним и царем стоит дворянство. Поэтому к нему невозможно приблизиться, с ним невозможно поговорить. Но настанет день, когда народ и царь смогут наконец понять друг друга…

Тем, кто со знаменами в руках пришел к своему любимому царю с просьбой, чтобы поговорить с ним, ответили ружейной стрельбой.

А ведь вера в царя действительно существовала, и, когда народ восстал, он выступил не против Его персоны, а против его клевретов, что приводило в свое время в бешенство Герцена: «Ты ненавидишь помещика, ненавидишь подьячего, боишься их — и совершенно прав; но веришь еще в царя и архиерея… Не верь им. Царь с ними, и они его».

У крестьян были все основания проводить такое различие: они знали, что только на землях Николая I были проведены реформы и часть его крепостных была освобождена от крепостной зависимости, но никто из дворян не последовал этому примеру. Они знали также, что крупную реформу провел Александр II — царь-освободитель, который дал крестьянам свободу, однако его чиновники потребовали, чтобы крестьяне заплатили за землю, на которой они трудились. Просвещенные люди, которых в России называли «обществом» в противоположность «народу», говорили с иронией о «наивном монархизме». Однако мужики не были столь наивными: почитание царя и преклонение перед ним в какой-то мере ставило их под его защиту, и они могли безнаказанно действовать от имени царя против своих владельцев и дворянства в целом. Это удавалось им со временем все меньше и меньше, так как на протяжении XIX века бюрократия и армия все туже стягивали сети централизации — чему помогали железные дороги, — парализуя их действия. Этому медленному процессу изменений дало толчок Кровавое воскресенье своим взрывным и, увы, слишком кровавым актом.

После 1905 года крестьяне уже не говорят, что они действуют «от имени царя». Однако миф еще в какой-то мере продолжал жить: эти же крестьяне, надев на себя солдатские шинели, стреляли в рабочих, в прошлом таких же крестьян, как и они сами.

Бывший большевик Григорий Алексинский, примкнувший в 1914 году к социал-патриотам, вспоминает слова Максима Горького, произнесенные им после событий 1905 года:

«Если бы я был русским царем, я сумел бы сделать так, чтобы навечно закрепить абсолютную монархию. Я поехал бы в Москву, появился бы на белом коне в окружении своей свиты перед Кремлем и сказал бы:

— Созовите сюда немедленно московский народ. А когда народ соберется, сказал бы ему: «Дети мои, вы недовольны моими министрами, сановниками и богачами, которые вас грабят и притесняют. Так вот, я, ваш царь, буду здесь перед вами судить этих грабителей и злодеев». И, выслушав жалобы народа, я прикажу без всякого суда отрубить здесь же, на площади, несколько голов. И я заверяю вас, что впредь мне не придется бояться никаких покушений. Народ защитит меня лучше всякой охраны»[10].

Итак, в этот миф склонен был верить даже Горький, хотя он и был заклятым врагом царизма: писатель вышел из гущи народа, и, несмотря на всю ненависть к царизму, идея царя-батюшки коренилась в нем глубоко. Однако ни Николай II, ни круги, враждебные к либералам, не сумели воспользоваться этой столь выгодной для них привязанностью.

Революция и поражение, февраль — май 1905 года

Кровавое воскресенье разорвало «священную связь» царя с народом, тем самым народом, на которого полагался царь и с которым связывал законность своей власти. С этим событием связывают также выход рабочего класса на историческую арену: поворот этот произошел не столько в результате действий революционных партий, сколько из-за самой самодержавной власти.

«Прощение» царя не могло удовлетворить народ. Министр земледелия и государственных имуществ А. С. Ермолов взял на себя деликатную задачу объяснить это Николаю И: «Можно ли быть уверенным, что войска, которые слушались теперь своих офицеров и стреляли в народ, но которые вышли из того же народа… при повторении подобных случаев поступят так же?.. Вы можете опираться только на народ… [привлекать] к участию в законодательной работе представителей населения…» Для выяснения причин недовольства была создана комиссия Шидловского. Рабочие согласились в принципе на ее создание — вопреки мнению многих социалистических лидеров — при условии, что их избранникам будет обеспечена подлинная неприкосновенность. 20 февраля их требование было отклонено и комиссия Шидловского распущена.

Между тем Николай записывает в своем дневнике: «Ужасное злодеяние совершилось в Москве: у Никольских ворот дядя Сергей, ехавший в карете, был убит брошенною бомбою, а кучер смертельно ранен. Несчастная Элла, благослови и помоги ей, Господи!»

Царь поручил министру внутренних дел Булыгину составить проект рескрипта о созыве выборных представителей. Затем в печати был опубликован грозный манифест, призывавший подданных сплотиться вокруг императора.

18 февраля появились одновременно рескрипт, манифест и указ, предлагающий населению высказать свое мнение и внести свои предложения. Явно противоречивые, они, однако, означали, что, не изменяя самодержавного строя, царь вступил в диалог с нацией.


Идея попросить совет у народных представителей — но только совет — была не новой: она рассматривалась уже в 1881 году. Однако реакция, царившая при Александре III, и политика в духе Обращения, сделанного Николаем II в начале своего царствования, отмели эту идею.

И все же этот вопрос оставался актуальным, несмотря на сопротивление монарха. В 1901 году в царском послании по случаю юбилея Государственного совета Николай II изъял из фразы, касающейся уездных и губернских собраний, «в которые будут привлекать достойнейших, доверием народа облеченных, избранных от населения людей», слова «доверием народа облеченных». После 1903 года Плеве снова включил эти слова в манифест об усовершенствовании политической системы. Сделал он это по совету В. И. Гурко, заставил себя пойти на такой шаг, а царь на сей раз не отреагировал на эти слова.

Вопреки молве, Николай II весьма внимателен к определению прав и прерогатив власти, которые он считает «вопросом совести», и в феврале 1905 года, хорошо сознавая, на что он под давлением обстоятельств идет, соглашается на внесение изменений.

Рескрипт от 18 февраля, появившийся после Кровавого воскресенья, выглядел как отступление властей. Страну охватило волнение: студенты, профессора, адвокаты, промышленники (которые для царской власти были такими же козлами отпущения, как и евреи), рабочие без конца устраивали одну за другой манифестации, забастовки, составляли петиции. Население в ответ на предложение занять определенную позицию не преминуло так и поступить и отреагировало на рескрипт созданием организаций и союзов врачей, агрономов, адвокатов, женщин и т. д., вскоре объединившихся в «Союз союзов». В то же время в Иваново-Вознесенске рабочие образовали первый в России Совет, и этот рабочий Совет потребовал для рабочих права свободно собираться для обсуждения своих нужд и выборов своих представителей в комиссию от рабочих и администрации. Социалистические партии, едва возникшие к этому времени, — социал-демократы и социалисты-революционеры побуждали рабочих к действию, особенно меньшевики. Это производило тем большее впечатление, что одновременно аналогичное движение началось в Польше, где с января забастовки приобрели невиданный размах; их организацией занимались Польская партия социалистов и еврейская партия Бунд. Летом волнения распространились на деревню.

Катастрофа у Цусимы 15 (28) мая, где русская эскадра Балтийского флота, отправившаяся на помощь флоту в Тихом океане, после семи с половиной месячного плавания была разгромлена японским флотом, так же как и остатки русской армии, вызвала волнения во флоте. Яркий пример — восстание на броненосце «Потемкин». Правительство тут же объявило восставших — будь то моряки или бастующие рабочие — «пособниками врага», хотя в действительности это могло относиться лишь к легиону польских добровольцев, отправившихся на обучение в Японию. Правда, отдельные революционеры (финны и пр.), более или менее связанные с японской контрразведкой, готовились взрывать поезда на Транссибирской железной дороге…

Либералы начали беспокоиться по поводу весьма серьезного ухудшения обстановки в стране. На съезде, состоявшемся в Москве, 300 делегатов из земств и городских дум приняли единогласно манифест нации, в котором обвиняли режим и бюрократию в том, что они угрожают безопасности трона. Они требовали свободно избираемого собрания представителей, отмены законов, препятствующих свободам, и введения в правительство людей, поддерживающих государственную реформу. Николай II согласился принять князя Трубецкого, возглавившего делегацию из 15 членов «во фраках и белых перчатках». Он сказал им: «Отбросьте ваши сомнения. Моя воля, воля царская, — созывать выборных от народа — непреклонна. Привлечение их к работе государственной будет выполнено правильно. Я каждый день слежу и стою за этим делом…

Я твердо верю, что Россия выйдет обновленною из постигшего ее испытания. Пусть установится, как было встарь, единение между царем и всею Русью, общение между мною и земскими людьми, которое ляжет в основу порядка, отвечающего самобытным русским началам».

Однако эти обязательства не были включены в официальное сообщение, разрешенное цензурой.

В своем дневнике Николай II записал:

«6-го июня. Духов день. Поразительная жара — 23° в тени. После доклада принял на ферме 14 человек земских и городских деятелей с бывшего в Москве недавно съезда. Завтракали одни. Днем баловались с детьми на море, они барахтались и возились в воде. Затем в первый раз купался в море при 14 1/4° — низкая температура, но зато освежительная. Пили чай под зонтиком. Принял Алексеева и Танеева. После обеда сидели на балконе; опять с юго-запада шла одна гроза за другою с эффектными молниями».

Еще более, чем политическими событиями, Николай II был обеспокоен военной обстановкой, его волновали восстания, которые последовали за восстанием на броненосце «Потемкин». 20 июня он писал: «На «Пруте» были тоже беспорядки, прекращенные по приходе транспорта в Севастополь. Лишь бы удалось удержать в повиновении остальные команды эскадры! За то надо будет крепко наказать начальников и жестоко мятежников». И несколько дней спустя: «Дал бы Бог, чтобы эта тяжелая и срамная история поскорее окончилась».

Поражение под Цусимой угнетает его больше, чем все остальное: «Сегодня стали приходить самые противоречивые вести и сведения о бое нашей эскадры с японским флотом — все насчет наших потерь и полное молчание об их повреждениях. Такое неведение ужасно гнетет». И несколько дней спустя: «Теперь окончательно подтвердились ужасные известия о гибели почти всей эскадры. Сам Рожественский раненый взят в плен! День стоял дивный, что прибавляло еще больше грусти на душе».

Манифест 17 февраля

С 18 февраля страна в волнении ожидала заключений комиссии Булыгина, которая должна была определить условия созыва совещательного собрания — Государевой думы. Царь сам выбрал дату оглашения — 6 августа, Праздник Преображения. Из выдвинутых требований было принято только тайное голосование; не приняли ни всеобщего голосования, ни равного представительства — утвердив сословное, — ни прямого голосования.

Ответ был почти единодушным: «Это изобретение чиновников-скопцов». Большинство революционных партий — социалисты-революционеры, меньшевики и большевики отказались участвовать в этой «комедии выборов». «Союз союзов» обещал ответить на это всеобщей забастовкой, и после долгих дискуссий в университетах и на заводах она разразилась с невиданной силой. Николай II писал: «Забастовки на железных дорогах, начавшиеся вокруг Москвы, дошли до Петербурга, и сегодня забастовала Балтийская. Манухин и представляющиеся еле доехали до Петергофа. Для сообщения с Петербургом два раза в день начали ходить «Дозорный» и «Разведчик». Милые времена…»

Забастовка приобрела особенно острый характер после того, как распространился слух, будто делегаты железнодорожников, вызванные в Санкт-Петербург для обсуждения вопроса о пенсиях, были все арестованы. Слух оказался ложным. Однако известие о приказе генерал-губернатора Трепова солдатам не было ложным: «Холостых залпов не давать, патронов не жалеть» (14 октября 1905 г.).

Три дня спустя перед угрозой восстания и после призыва Петербургского Совета «сбросить оковы векового рабства», когда забастовки распространились уже на государственные учреждения и даже на Сенат, Николай II, видя, что сам Трепов советует ему пойти на уступки и что ему не удастся найти другого генерала, способного подавить мятеж, послушался наконец совета Витте и согласился с некоторыми пунктами его доклада. В этом меморандуме министр писал: «Столкновения с полицией и войсками, бомбы, стачки, события на Кавказе, волнения в учебных заведениях, аграрные вспышки и т. п. важны не столько сами по себе, сколько по их отражению на зрелых и уравновешенных слоях общества, в которых нет против них серьезного противодействия; крайние политические воззрения существуют всегда и везде… Законодательные акты 6 августа изменили общественное настроение весьма слабо. Они запоздали, и они не сопровождаются таким изменением в управлении, которое прямо вытекает из возвещенного преобразования. За время с 18 февраля события, с одной стороны, и вихрь революционной мысли, с другой, унесли общественные идеалы гораздо дальше. Закрывать глаза на это нельзя».

Витте также убеждал Николая II в том, что слово «конституция» не должно само по себе внушать ему страх.

Николай II уступил, выдвинув условие, чтобы все было обставлено торжественно. Итак, он решил даровать манифестом 17 октября Думу и столь ожидаемые свободы.

Манифест о свободах — как его называли — содержал три обещания:

«1. Даровать населению незыблемые основы гражданской свободы на началах действительной неприкосновенности личности, свободы совести, слова, собраний и союзов.

2. Не останавливая предназначенных выборов в Государственную думу, привлечь теперь же к участию в Думе, по мере возможности, соответствующей краткости остающегося до созыва Думы срока, те классы населения, которые ныне совсем лишены избирательных прав, предоставив засим дальнейшее развитие начала общего избирательного права вновь установленному законодательному порядку.

3. Установить как незыблемое правило, чтобы никакой закон не мог восприять силу без одобрения Государственной думы и чтобы выборным от народа обеспечена была возможность действительного участия в надзоре за закономерностью действий поставленных от нас властей».

Манифест содержал немало требований, выдвинутых общественным мнением, и имел мало общего с принципами самодержавия. Николай II сразу высказался за исключение всеобщего голосования: «Я никогда, ни в каком случае не соглашусь на представительный образ правления, ибо я его считаю вредным для вверенного мне Богом народа, и поэтому я… пункт этот вычеркну». В тексте манифеста не говорилось о самодержавии, но в нем также не упоминались конституция, амнистия или отмена чрезвычайного военного положения. Председатель Петроградского Совета Лев Троцкий писал по этому поводу:

«И вот конституция дана.

Дана свобода собраний, но собрания оцепляются войсками.

Дана свобода слова, но цензура осталась неприкосновенной.

Дана свобода науки, но университеты заняты войсками.

Дана неприкосновенность личности, но тюрьмы переполнены заключенными…

Все дано и не дано ничего…

Пролетариат знает, чего хочет, и знает, чего не хочет.

Он не хочет ни полицейского хулигана Трепова, ни «либерального» маклера Витте — ни волчьей пасти, ни лисьего хвоста. Он не желает нагайки, завернутой в конституцию».

«Народ победил, царь капитулировал, самодержавие выжило», — отмечала газета «Таймс». Для либерального общественного мнения в самом деле разрыв с прежним самодержавным режимом был совершен, поскольку предстояло созвать Учредительное собрание, подобное Учредительной ассамблее во Франции в 1789 году.

Те самые либералы, которые принимали манифест и назывались отныне октябристами, не видели того, что, выиграв одно сражение, они проиграли другое, поскольку народные массы, по крайней мере организованные рабочие, порывают с режимом и хотят отныне подготовить пути, ведущие к революции, и это уже не будет лишь политическим изменением вроде введения более или менее представительного собрания…


История России, таким образом, оказалась на повороте: до этого момента — при всем разделении общества — оппозиция самодержавию, возглавляемая либеральной интеллигенцией и руководителями национальных движений, была единой. Теперь же народные массы и либералы разъединились. Их устремления оказались различными: первые стремились к социальной революции, вторые — к политическим преобразованиям.

Это ясно осознали по крайней мере два человека. Первый — лидер конституционно-демократической партии Милюков — хотел, чтобы Дума получила самостоятельность. Что касается второго — основателя большевистской партии Ленина, то он считал, что вести переговоры с правительством больше не о чем.

Словно кинофильм, который вдруг остановили, а потом пустили снова, Февральская революция 1917 года началась именно с той точки, на которой она застыла в октябре 1905 года: Дума, не обладавшая самостоятельностью, восстание в столице, создание Петроградского Совета рабочих депутатов и поиски руководителями Думы путей примирения между социальной революцией, которую они хотели предотвратить, и политическими преобразованиями, на которые был вынужден пойти Николай II. В 1917 году он отрекся от престола, но слишком поздно для тех, кто искал примирения.

Правда, между 1905 и 1917 годами прошло двенадцать лет, на протяжении которых самодержавие смогло одержать верх, а русская армия во второй раз познала поражение. Таким образом, 1905 год был не столько «генеральной репетицией» 1917 года, сколько ее первым этапом, который был прерван… Однако кто мог сознавать это в то время?

Николай II: «Ответьте террором на террор»

После манифеста 17 октября Николай II расстался с Победоносцевым и, кляня все на свете, последовал советам своего окружения, в первую очередь матери, и поручил Витте образовать правительство, что было подлинным новшеством, ибо до этого момента каждый министр нес ответственность только перед царем. В душе Витте не был сторонником репрессий, но ему нужен был властный человек, который заменил бы Трепова. Он выбрал П. Н. Дурново, что послужило достаточным предлогом для либералов и кадетов отказаться от участия в правительстве.

Обстановка фактически продолжала оставаться такой же сложной: в декабре 1905 года насчитывалось более 400 000 забастовщиков — чуть меньше, чем в октябре. Желая прекратить беспорядки, царь отдал приказ московскому генерал-губернатору Сологубу «ответить террором на террор». Этот приказ был выполнен с особой жестокостью в балтийских губерниях, где крестьяне взбунтовались против немецких баронов.

Однако испытание сил длилось слишком долго, и вскоре истощенный забастовками Петербургский Совет исчез в свою очередь: во время собрания, происходившего в помещении Совета, полиция арестовала 267 его депутатов. В это же время после недельных боев на баррикадах было подавлено восстание в Москве. «Честь» подавления выпала на долю адмирала Дубасова. Жертв было много.

И хотя Витте держался в стороне от этих действий, среди либералов он потерял уважение. Так же как и у Николая II, «Витте после московских событий резко изменился, — писал он матери, — теперь он хочет всех вешать и расстреливать.

Я никогда не видал такого хамелеона, или человека, меняющего свои убеждения, как он».

В деревнях движение началось, по сути, до поражения в Маньчжурии и до Кровавого воскресенья. В 1902 году на Украине было сожжено сто помещичьих усадьб. Во время революции 1905 года такая же участь постигла 979 усадьб, к пожарам добавились нападения на поместья: было отмечено 846 таких случаев. После декабря 1905 года в результате репрессий движение спало как в городах, так и в деревнях. Ленин пишет об этом так:

«Крестьяне сожгли до 2 тысяч усадьб и распределили между собой жизненные средства, награбленные дворянскими хищниками у народа.

К сожалению, эта работа была слишком мало основательна! К сожалению, крестьяне уничтожили тогда только пятнадцатую часть того, что они должны были уничтожить, чтобы до конца стереть с лица русской земли позор феодального крупного землевладения. К сожалению, крестьяне действовали слишком распыленно, неорганизованно, недостаточно наступательно, и в этом заключается одна из коренных причин поражения революции».

Крестьяне требовали, чтобы землю предоставили тем, кто на ней работает.

Направив борьбу в основном против дворян-помещиков, крестьяне вели ее также против сил порядка, однако ни духовенства, ни самого царя не трогали. Мужики были настроены враждебно по отношению к дворянам, земельным собственникам, чиновничеству, «господам», но не к царю.

Армия же, состоявшая из солдат-крестьян, в них стреляла.

Двенадцать лет спустя, когда она поднялась, в свою очередь, и отказалась выступить против немцев, Керенский ей об этом жестко напомнил: «Вы умели стрелять в народ, когда старая власть этого требовала».

В 1917 году солдаты уже стрелять не стали.


В отношении поведения солдат в 1905 году возникает, однако, серьезный вопрос: ведь несмотря на то, что армия стреляла в рабочих, к концу 1905 года она сама взбунтовалась. Было отмечено 193 бунта, 45 из них распространились на несколько воинских частей и 75 происходили в европейской части России, вдали от театра военных действий.

Восстания вспыхнули вскоре после манифеста 17 октября: солдаты увидели в нем призыв выступить со своими требованиями, которые, как правило, были связаны с чрезмерно строгой дисциплиной и ее злоупотреблениями. Офицеры, однако, утверждали, что манифест не касается ни военного порядка, ни дисциплины, ни лиц, носящих военную форму; им не следовало участвовать в митингах или выступать на них.

Бунты прекратились после того, как военный министр, применяя репрессии и прибегая к обещаниям, заверил солдат, что их жалованье будет повышено, питание улучшено, что им выдадут одеяла и сапоги лучшего качества. Бунты прекратились также и потому, что офицеры, которые в 1905 году выступали за улучшение тяжелой доли своих солдат и поддерживали их требования, удовлетворились обещаниями.

После этого в среде военных был восстановлен порядок, и они снова повиновались приказам царя по старой поговорке: «Без царя земля — вдова, без царя народ — сирота». И только в Кронштадте распространилась поразительная весть о том, что скоро наступит день, когда власть будет не у царя и не у Бога, а у какого-то «революционного комитета», название которого пока неизвестно.


В армии не произошло таких крупных волнений, какие имели место во флоте, хотя немало частей примкнуло к революционному движению. В Московском Совете, например, был даже организован военный отдел, в который входили представители более десяти полков. Кроме того, в Сибири и на Дальнем Востоке вспыхнули солдатские бунты, связанные, правда, в основном с поражением армии и с плохо организованным возвращением солдат с фронта, а не с подлинными революционными настроениями. Однако в ноябре 1905 года в Иркутске произошла демонстрация, в которой приняли участие 100 тысяч человек: железнодорожники, рабочие, казаки и солдаты. Она явилась провозвестницей февраля 1917 года.

Движение не приобрело широкого размаха, так как часть офицеров Дальневосточной армии проявляла солидарность с солдатами, и при их поддержке у солдат не возникало подозрений в том, что офицеры их покинут или предадут, как это было в 1917 году. Двенадцать лет спустя все было значительно сложнее и возмущение простых солдат своими командирами намного больше: уже не существовало былой солидарности, разве что за исключением офицеров и солдат, воевавших в одних траншеях; возникло недоверие между бойцами и высшим командованием, вследствие чего вспыхнули восстания, и это положило конец репрессиям, проводившимся по приказу царя.

С 1906 года командование армии уже хорошо понимало: для того чтобы держать солдат «в руках», не следовало использовать их против демонстрантов, а лучше готовить их сражаться с противником. Образовавшийся «нарыв» вскрыл военный министр генерал А. Ф. Редигер. Когда на одном из заседаний Совета министров в начале 1908 года его спросили, как обстоит дело с подготовкой рекрутов, он указал пальцем на министра внутренних дел Столыпина и бросил реплику: «Армия не готовится, она делает вашу работу». И она делала ее отменно, подавляя восстания и стреляя в демонстрантов.


Однако в 1908 году стыд от унижений достиг наивысшей точки. В разгар заседания Совета министров под председательством самого царя военный министр Редигер заявил, что армия не готова, совершенно не готова к войне. Даже оборонительной.

Вина Витте

Николай II считал, что волнения кончатся, как только он созовет Думу.

Это ему «обещал Витте».

Но вместо поднадоевшего ему Витте царь предпочел бы иметь энергичного солдата, который подавил бы восстание. Трепов по крайней мере умел это делать. «Трепов для меня незаменимый своего рода секретарь, — говорил царь. — Он опытен, умен и осторожен в советах. Я ему даю читать толстые записки от Витте, и затем он мне их докладывает скоро и ясно». Конечно, был еще Орлов — тот самый генерал, который подавил восстание литовцев, — «прекрасная работа». Хорошо еще, что население выступает против тех, кто разжигает волнения, — все это евреи…

Николай пишет в письме к матери 10 ноября:

«У меня каждую неделю заседает Совет министров… Говорят много, но делают мало. Все боятся действовать смело, мне приходится всегда заставлять их и самого Витте быть решительнее. Никто у нас не привык брать на себя, и все ждут приказаний, которые затем не любят исполнять. Ты мне пишешь, милая мама, чтоб я оказывал доверие Витте. Могу тебя уверить, что с моей стороны делается все возможное, чтобы облегчить его трудное положение. И это он чувствует. Но не могу скрыть от тебя некоторого разочарования в Витте. Все думали, что он страшно энергичный и деспотичный человек и что он примется сразу за водворение порядка… А вышло как будто наоборот — повсюду пошли манифестации, затем еврейские погромы и, наконец уничтожение имений помещиков!»

Вина евреев

Николай II, как и его окружение, считал, что во всех злоключениях повинны евреи. Им приписывалось все, вплоть до трудностей с получением займов во Франции. Кстати, эту мысль подсказывает Николаю Вильгельм II:

«Причина того, что Франция теперь отказала в займе России, находится в связи не столько с марокканскими делами, так как с открытием Альхесирасской конференции Франция значительно успокоилась, сколько с донесениями евреев из России — вожаков революции — своим родственникам во Францию, под гнусным влиянием которых находится вся печать» (январь 1906 г.).

Каждый раз при очередном покушении вину возлагали на революционера-еврея. Перекрестясь, говорили: «Русский человек такого не сделает». На самом деле бросавшие бомбы эсеры были евреями не больше, чем Плеханов или Ленин. Человек, убивший великого князя, в день покушения назвал свою фамилию — Брюсов. И тем не менее повторяли, что он еврей. Это же говорилось при других покушениях, и это снова повторили в Киеве, когда был убит Столыпин в 1911 году.

На Украине, как и в России, погромы начались еще до убийства Александра II. Однако с 1881 года власти и полиция стали поощрять их. Для Александра III и его министров евреи превращаются в козла отпущения, и антисемитизм впервые становится политикой правительства. Среди простого народа предлогом для погромов служили обвинения в совершении ритуальных убийств.

В основе погромов лежали и другие обвинения, в первую очередь религиозного порядка: попы внушали детям с самого раннего возраста, что евреи убили Христа, совершив тем самым подлое преступление. Выдвигались также обвинения, связанные с деятельностью евреев, иногда работавших управляющими у дворян-помещиков (особенно в старой Польше), иногда отвечавших за работу мельниц или добычу соли, были среди них и владельцы харчевен или ростовщики. На них и возлагали вину за нищету крестьян, их пьянство и буйство. Крестьяне не любили их за то, что приходилось платить ростовщикам проценты за полученные в долг деньги, тогда как банки просто отказывались предоставлять займы неплатежеспособным. Итак, власти стали относиться к евреям как к нарушителям спокойствия, особенно в тех случаях, когда они принадлежали к революционным партиям. Складывалось настолько запутанное положение, что некоторые евреи-революционеры не осмеливались выступать против погромов, опасаясь, как бы не подавить первых попыток проявления политического сознания у крестьян, которые, по их мнению, станут далее выступать против помещиков и правительства. Царское чиновничество, со своей стороны, считало, что евреи-банкиры высасывают кровь из русского государства, обращаясь с общественной казной так же, как мелкие дельцы-евреи с крестьянами, доводя их до обнищания. Тот факт, что адвокат-еврей Кремье защищал евреев, обвиняемых (напрасно) в совершении ритуальных убийств, и в то же время банк Кремье медлил с предоставлением займа, навел Романовых и правящие круги на мысль о еврейском заговоре.

Царская полиция даже выпустила в 1903 году фальшивку — «Протокол сионских мудрецов», в котором говорилось, что основатели Бунда — еврейской социал-демократической партии — разработали в 1897 году в Базеле план всемирной революции, содержащийся в данном тексте, так называемом «Протоколе». Ритуальные убийства, тайная деятельность, заговоры — за всем этим видели евреев. Даже Достоевский в «Братьях Карамазовых» не отвергает существования ритуальных убийств. Некоторые русские люди утверждали, что террористические покушения стали осовремененной формой этих убийств…

Теоретик самодержавия Победоносцев излагал царю способ, которым, как он надеялся, еврейский вопрос будет решен: «Одна треть евреев эмигрирует, одна треть переменит веру, и одна треть погибнет».

Революционное движение, возникшее в 1899–1901 годах, ускорило образование реакционных и антисемитских организаций[11], таких как «Союз русского народа», или «черная сотня», которые восприняли идеи француза Дрюмона, распространяемые во Франции, и способствовали организации погромов. В 1905 году погромы в Кишиневе, Гомеле и других местах воспроизводили сценарий того, что произошло в Елизаветграде в 1881 году. Все совершалось на глазах у полиции, которая не хотела вмешиваться под предлогом того, что не могла стрелять в христиан, защищая евреев.

Николай II высказался по этому поводу в письме к матери в конце 1905 года следующим образом:

«Пользуюсь отъездом Извольского, чтобы поговорить с тобой немного по душе…

Прежде всего, спешу тебя успокоить тем, что в общем положение стало, конечно, лучше, чем оно было неделю тому назад!

Это бесспорно так! Также не может быть сомнения в том, что положение России еще очень трудное и серьезное.

В первые дни после манифеста нехорошие элементы сильно подняли головы, но затем наступила сильная реакция, и вся масса преданных людей воспряла.

Результат случился понятный и обыкновенный у нас: народ возмутился наглостью и дерзостью революционеров и социалистов, а так как 9/10 из них — жиды, то вся злость обрушилась на тех — отсюда еврейские погромы. Поразительно, с каким единодушием и сразу это случилось во всех городах России и Сибири. В Англии, конечно, пишут, что эти беспорядки были организованы полицией, как всегда — старая знакомая басня! Но не одним жидам пришлось плохо, досталось и русским агитаторам, инженерам, адвокатам и всяким другим скверным людям. Случаи в Томске, Симферополе, Твери и Одессе ясно показали, до чего может дойти рассвирепевшая толпа, когда она окружала дома, в которых заперлись революционеры, и поджигала их, убивая всякого, кто выходил. Я получаю много телеграмм отовсюду очень трогательного свойства с благодарностью за дарование свободы, но с явным указанием на то, что желают сохранения самодержавия. Зачем они молчали раньше — добрые люди?»

Православие, самодержавие, отечество, «Союз русского народа»

Они молчали, потому что в течение долгого времени и до последнего дня не знали, как поступить. Создание организации крайне правых наталкивалось на препятствие принципиального характера: создать такую организацию — значит признать, что царь нуждается в поддержке и что царский режим слаб. Кроме того, как объяснял писатель Константин Федорович Головин, «само появление народа на авансцене, даже народа самого благонадежного, уже заключает в себе что-то почти мятежное». Однако некоторые консерваторы считали, что полагаться на бюрократическое чиновничество более нельзя: его уже поразила гангрена либерализма, которая могла подточить режим изнутри. Тем не менее к концу 1900 года было создано «Русское собрание», своего рода клуб по обмену мнениями, в которое вступил — после намерения распустить его — сам Плеве. В собрание, где председательствовал князь Голицын, входило примерно сорок человек: генералы, крупные чиновники, юристы и публицисты, как, например, А. С. Суворин или В. М. Пуришкевич. «Русское собрание» распространило свою деятельность на провинцию, и в ноябре 1903 года представители его заверили царя, что они исповедуют три предмета веры: православие, самодержавие и отечество. Они выступали против любого позорного договора с Японией.

Пребывавшие в спячке во время революции 1905 года подлинно правые силы, место которых в какой-то мере занимала православная организация, состоявшая преимущественно из священников, — «Общество хоругвеносцев», растерялись перед подъемом революционного движения. По инициативе члена Государственного совета Б. В. Штюрмера они хотели разработать свою программу в противовес программе либералов, с которыми пыталось сотрудничать правительство. Однако безуспешно.

Манифест 17 октября 1905 года сыграл роль детонатора и привел к перегруппировке организовавшихся и агрессивно настроенных правых сил. Режим проявил свою слабость, и было неясно, кто управляет страной: занимавший пост премьер-министра Витте, которого правые обвиняли в предательстве за то, что он вынудил царя издать манифест, либо министр внутренних дел Дурново, ужесточения позиции которого желали правые, либо же генерал Трепов? Следовало организоваться, добиться поддержки у масс и выступить как противовес революционерам. Эту идею, выдвинутую врачом А. Дубровиным, подхватило большинство членов мелких движений, существовавших до революции 1905 года. Так возник «Союз русского народа», который разрастался как снежный ком. Существуют различные данные, но примерно за два года он стал насчитывать 3500 местных отделов и по меньшей мере 100 ответвлений с общим количеством членов от 600 тысяч до 3 миллионов. Союз подстрекал народ к погромам и проводил их с помощью властей против евреев и либералов. В 1907 году в Одессе в союз входили 2200 членов, он выпускал свою газету «Русское знамя» и проводил свои собрания и шествия. Союз был причастен к «делу Бейлиса», ложно обвиненного в ритуальном убийстве ребенка.

23 декабря 1905 года Николай II решил сам присоединиться к союзу. Потерпев поражение на выборах в Первую Думу, союз выступил против политики Столыпина и получил официальную поддержку царя на выборах 1907 года. Вместо того чтобы встать над партиями, Николай направил «Союзу русского народа» следующую телеграмму: «Да будет мне Союз русского народа надежной опорой и явится примером для всех и для всякого в осуществлении порядка и законности» (июнь 1907 г.).

Появление политических партий

Царь рассчитывал сделать эти организации своей опорой. Тем временем лучшая часть земских представителей — цвет образованного общества — жаждала принять участие в новой политической жизни, которая должна была возникнуть вследствие манифеста 17 октября.

Приверженцы манифеста назывались октябристами. Это были представители развивающейся крупной буржуазии, но также и значительная часть крупных землевладельцев. Их лидером стал московский промышленник А. И. Гучков, игравший центральную роль в Думе начиная с 1906 года.

«…Таким образом, манифест 17 октября знаменует собой величайший переворот в судьбах нашего отечества: отныне народ наш становится народом политически свободным, наше государство — правовым государством, а в наш государственный строй вводится новое начало — начало конституционной монархии.

Новый порядок, призывая всех русских людей без различия сословий, национальностей и вероисповеданий к свободной политической жизни, открывает перед ними широкую возможность законным путем влиять на судьбу своего отечества и предоставляет им на почве права отстаивать свои интересы, мирной и открытой борьбой добиваться торжества своих идей, своих убеждений…

Какие бы разногласия ни разъединяли людей в области политических, социальных и экономических вопросов, великая опасность, созданная вековым застоем в развитии наших политических форм и грозящая уже не только процветанию, но и самому существованию нашего отечества, призывает всех к единению, к деятельной работе для создания сильной и авторитетной власти, которая найдет опору в доверии и содействии народа и которая одна только в состоянии путем мирных реформ вывести страну из настоящего общественного хаоса и обеспечить ей внутренний мир и безопасность».

Вслед за манифестом возникла целая программа мер по обеспечению гражданских прав, решению аграрной проблемы, развитию образования и улучшению положения рабочих.

Однако энтузиазм октябристов основывался на недоразумении. Каждое положение манифеста глубоко ранило Николая II, который вовсе не желал установления конституционной монархии и был вынужден пойти на уступки лишь под давлением событий. Для него соблюдение традиций не означало застоя. И он считал незаконным присвоенное партиями право разрабатывать программу действий. Это было покушением на основы самодержавия.

Положения манифеста 17 октября и содержание меморандума Витте не слишком отличались друг от друга. Ведь министр «заимствовал» несколько параграфов своего меморандума (которые перешли в манифест) из проекта В. Д. Кузьмина-Караваева, примыкавшего к левому крылу либералов.


Однако часть либералов не приняла манифест. Эта радикальная буржуазия, за несколько дней до опубликования манифеста создавшая партию кадетов, выдвинула следующее положение: правительство должно нести ответственность перед Думой и пользоваться ее доверием. Кроме того, кадеты требовали гарантий гражданских прав, отмены смертной казни, ликвидации Государственного совета и, главное, экспроприации — при выплате вознаграждения — части земель, принадлежавших наиболее богатым землевладельцам, для наделения ею безземельных крестьян.

Этим либеральным, так называемым «буржуазным партиям» противостояли социалистические партии — социал-демократическая и партия социалистов-революционеров.

С 1883 года, когда Г. В. Плеханов создал группу «Освобождение труда», русская социал-демократия проводила различие между буржуазно-демократической революцией, которая приведет к падению самодержавия, и революцией социалистической, которая должна наступить позднее, по завершении этапа капиталистического развития страны, в результате подъема рабочего движения. Проводя четкое разграничение между этими двумя этапами, Плеханов и марксисты желали отмежеваться от народников, стремившихся к немедленному установлению социалистического режима в России путем развития крестьянской коммуны. Правда, социал-демократы считали, что при быстром развитии рабочего класса промежуток между двумя революциями будет небольшим.

События 1904–1905 годов придали актуальность этой полемике, и вскоре социал-демократы поставили на обсуждение вопрос о возможности своего участия во временном революционном правительстве, если такое будет создано, отвергнув эту возможность целиком, если революция не победит во всей Европе. Дискуссию по этому вопросу развернули Мартынов, Дан, Троцкий и Плеханов. Ленин критиковал их позицию, считая ее ошибочной по той причине, что смешивались понятия борьбы за республику и борьбы за социализм.

Таким образом, во время революции 1905 года большевики и меньшевики расходились не столько по организационному вопросу — быть ли социал-демократической партии партией авангарда и уйти в подполье или просто демократической, — сколько по вопросам тактики и стратегии; большевики оказались более радикальной и дисциплинированной партией.

Во всяком случае, сыграв руководящую роль в организации Советов, большевики и меньшевики разошлись по вопросу об участии в выборах в Думу. Большевики заявили о своем враждебном отношении к этой «пустой говорильне», саркастически назвав Думу «ширмой для самодержавия, орудием обмана для народа». Меньшевики, наоборот, приняли участие в выборах с целью распространения своих взглядов и в результате получили 18 мест. Большевики осудили их за это, однако через несколько месяцев поступили так же и выставили своих кандидатов на выборах во Вторую Думу, заявив, что она послужит им трибуной.

Социалисты-революционеры решили бойкотировать выборы, как и большевики. Однако, видя разочарование крестьян, с нетерпением ожидавших возможности громко заявить о своих требованиях, часть из них откололась и создала «Трудовую группу», члены которой получили название трудовиков и которую возглавил А. Ф. Керенский.

Таким образом, в выборах приняли участие крайне правые во главе с «Союзом русского народа», правый центр — октябристы, центр — кадеты, левые — трудовики и меньшевики, а крайне левые — большевики и эсеры — выборы бойкотировали.

На выборах, проведенных согласно принятой системе голосования, устанавливавшей избирательный ценз и неравноправное участие различных социальных групп, убедительную победу одержали кадеты — 179 мест из 486. Октябристы получили лишь 44 места, крайне правые — около 100 мест, трудовики — 94 места, меньшевики — 18, и, наконец, представители национальных меньшинств (без точного указания национальностей) получили примерно 100 мест.

Потерпев в известной мере поражение — правительство могло рассчитывать лишь на 144 места и на голоса инородных депутатов, — Николай II и Витте решили усилить полномочия Государственного совета, несмотря на то что партия, одержавшая победу на выборах, требовала его упразднения.

Это походило на провокацию.

1906 год. «Верховная власть» или «власть неограниченная»?

Ободренный успешным подавлением восстания в Москве и роспуском Советов и воодушевленный появлением внезапно организовавшихся монархистских сил, Николай II заверил «Союз русского народа» в том, что он намерен нести сам бремя власти… «Скоро, скоро воссияет солнце правды над землей русской, и тогда все сомнения исчезнут».

Он, конечно, был вынужден выпустить манифест 17 октября, но намеревался всерьез ограничить полномочия Думы, которая должна была вскоре собраться.

Царь проявлял большое внимание и бдительность в тех случаях, когда подвергались опасности основы его самодержавной власти. Об этом свидетельствуют его участие в разработке основных законов и его заявление в ходе их обсуждения в Царском Селе с 7 по 12 апреля 1906 года. Центральным пунктом обсуждения стала новая статья 4 Основных государственных законов Российской империи, которая должна была заменить старую статью 1. В последней указывалось: «Император всероссийский есть монарх самодержавный и неограниченный. Повиноваться его власти не токмо за страх, но и за совесть сам Бог повелевает». Новая статья 4 гласила: «Императору всероссийскому принадлежит верховная самодержавная власть. Повиноваться власти его не только за страх, но и за совесть сам Бог повелевает».

Слово «неограниченная» было заменено словом «верховная». Вот протокол дебатов по этому вопросу.

«(Заседание 9 апреля)

Его Императорское Величество: Перейдем теперь к ст. 4. В ней заключается главнейший вопрос во всем этом деле. Я не переставал думать об этом вопросе с тех пор, как проект пересмотра основных законов был в первый раз перед моими глазами. Я целый месяц держал проект у себя и все продолжаю постоянно думать об этом вопросе и после доклада мне председателем Совета министров измененного проекта. Все это время меня мучает чувство, имею ли я перед моими предками право изменить пределы власти, которую я от них получил. Борьба во мне продолжается. Я еще не пришел к окончательному выводу. Месяц тому назад мне казалось легче решить этот вопрос, чем теперь, после долгих размышлений, когда настает пора его решить. За это время я получал и продолжаю еще получать ежедневно десятками телеграммы, адресы, прошения со всех концов и уголков земли русской от всякого сословия людей. Они изъявляют мне трогательные верноподданнические чувства вместе с мольбою не ограничивать своей власти и благодарностью за права, дарованные манифестом 17 октября. Вникая в мысль этих людей, я понимаю их так, что они стремятся, чтобы акт 17 октября и дарованные в нем моим подданным права были сохранены, но чтобы при сем не было сделано ни шага дальше и чтобы я оставался самодержцем всероссийским.

Искренне говорю вам, верьте, что, если бы я был убежден, что Россия желает, чтобы я отрекся от самодержавных прав, я для блага ее сделал бы это с радостью. Акт 17 октября дан мною вполне сознательно, и я твердо решил довести его до конца. Но я не убежден в необходимости при этом отречься от самодержавных прав и изменить определение верховной власти, существующее в статье 1 основных законов уже 109 лет.

Мое убеждение, что по многим соображениям крайне опасно изменять эту статью и принять новое ее изложение… Я знаю, что если статья 1 при этом останется без изменения, то это вызовет волнения и нападки. Но надо уразуметь, с чьей стороны будет укор. Он, конечно, последует со стороны всего так называемого образованного элемента, пролетариев, третьего сословия. Но я уверен, что 80 % русского народа будут со мною, окажут мне поддержку и будут мне благодарны за такое решение…

Статья 4 — самая серьезная статья во всем проекте. Но вопрос о моих прерогативах — дело моей совести, и я решу, надо ли оставить статью, как она есть, или ее изменить.

И. Л. Горемыкин: Ограничением пределов верховной власти 80 % населения будут смущены и многие из них недовольны…

Граф К. И. Пален: Весь вопрос заключается в том, оставить ли в 1 статье слово «неограниченный». Я не сочувствую манифесту 17 октября, но он существует. До того времени существовало ваше неограниченное право издавать законы, но после 17 октября, помимо законодательных учреждений, Ваше Величество не может уже издавать законы сами… В основных законах надо издать то, что ново, а старое оставить, но слово «неограниченный» в нем не может остаться.

М. Г. Акимов: …Я тоже не сторонник свобод, данных народу. Но 17 октября Ваше Величество добровольно себя ограничили в области законодательства… Если теперь сказать «неограниченный», это значит бросить перчатку, создать непримиримую вражду в Думе… Надо исключить слово «неограниченный»…

Граф Д. М. Сольский: …Если бы Вы не могли на это решиться, то лучше совсем не издавать основных законов…

Его Императорское Высочество великий князь Николай Николаевич: Манифестом 17 октября слово «неограниченный» Ваше Императорское Величество уже вычеркнули.

Его Императорское Высочество великий князь Владимир Александрович: Я согласен с моим двоюродным братом.

Я. Я. Дурново: …Вся смута исходит не от народа, а от образованного общества, с которым нельзя не считаться: государством управляет образованное общество… Слово «неограниченный» нельзя оставлять, ибо это не будет соответствовать актам 17 октября и 20 февраля. Это породит смуту в умах образованных людей, а она породит смуту всенародную…

Его Императорское Величество: Теперь мы сделаем перерыв на четверть часа.

[Несколько минут спустя.]

Его Императорское Величество: Свое решение я скажу потом. Перейдем к следующим вопросам.

(Заседание 12 апреля)

Граф Д. М. Сольский: Вашему Императорскому Величеству угодно было отложить решение по статье 4, Как вы изволите приказать: сохранить или исключить слово «неограниченный»?

Его Императорское Величество: Я решил остаться на редакции Совета министров.

Граф Д. М. Сольский: Следовательно, исключить слово «неограниченный».

Его Императорское Величество: Да, исключить».

Новые основные законы были опубликованы 12 апреля новым председателем Совета министров И. Л. Горемыкиным.

Царь — личность неприкосновенная и священная, единственный, кто издавал законы, Верховный главнокомандующий, глава правительства и дипломатии, он единолично руководил внешней политикой, назначал и снимал с постов министров, которые не несли ответственности перед Думой, а она не могла вмешиваться в военные дела. Царь мог распустить Думу, а согласно статье 87, он мог также во время думских каникул осуществлять всю законодательную власть вследствие «чрезвычайных обстоятельств». Однако его власть более не была «неограниченной».

Открытие Думы

Открытие Думы 27 апреля 1906 года напоминает открытие Генеральных штатов 4 мая 1789 года. Министр финансов с 1904 года граф Коковцов оставил об этом следующее свидетельство:

«Странное впечатление производила в эту минуту тронная Георгиевская зала, и думалось мне, что не видели еще ее стены того зрелища, которое представляла собою толпа собравшихся.

Вся правая половина от трона была заполнена мундирною публикой, членами Государственного совета и — дальше — Сенатом и Государевою свитою. По левой стороне, в буквальном смысле слова, толпились члены Государственной Думы и среди них — ничтожное количество людей во фраках и сюртуках, подавляющее же количество их, как будто нарочно, демонстративно занявших первые места, ближайшие к трону, — было составлено из членов Думы в рабочих блузах, рубашках-косоворотках, а за ними толпа крестьян в самых разнообразных костюмах, некоторые в национальных уборах. На первом месте выдвигалась фигура человека высокого роста, в рабочей блузе, в высоких смазных сапогах, с насмешливым и наглым видом рассматривавшего трон и всех, кто окружал его. Это был впоследствии снискавший себе громкую известность своими резкими выступлениями в Первой Думе Онипко, сыгравший потом видную роль в Кронштадтском восстании. Я просто не мог отвести моих глаз от него во время чтения Государем его речи, обращенной к вновь избранным членам Государственной Думы, — таким презрением и злобой дышало это наглое лицо. Мое впечатление было далеко не единичным. Около меня стоял новый министр внутренних дел П. А. Столыпин, который, обернувшись ко мне, сказал: «Мы с Вами, видимо, поглощены одним и тем же впечатлением, меня не оставляет даже все время мысль о том, нет ли у этого человека бомбы и не произойдет ли тут несчастья».

Товарищ министра внутренних дел В. И. Гурко отмечал враждебную атмосферу, возникшую в зале. Желая произвести впечатление на членов Думы, в частности на избранных в нее крестьян, императорская силья надела на себя самые драгоценные украшения. В тот день эта восточная манера производить впечатление была особенно неуместной: подчеркивался контраст между колоссальным богатством императорской семьи и бедностью народа…

«…Государь медленным шагом поднимается к трону и садится на него. На одной из ручек трона наброшена мантия, по одну сторону стоит генерал Рооп, держащий государственный меч, по другую — граф Игнатьев, держащий государственное знамя; на четырех табуретах разложены корона, скипетр, держава и государственная печать… По водворении тишины государь читает поданную ему министром императорского двора речь, читает очень внятно… Тотчас после чтения раздаются звуки военного оркестра, играющего народный гимн «Боже, царя храни», а благомыслящая часть присутствующих начинает кричать «ура», препятствуя тем гг. Петрункевичу, Родичеву и т. п. исполнить приписываемое им намерение отвечать государю на его речь. Процессия медленным шагом возвращается во внутренние покои, и вся церемония совершается и оканчивается с чрезвычайным достоинством и успехом. Успеху этому, впрочем, содействовала превосходная, жаркая, солнечная погода и множество войск, расположенных на площадях и окружающих дворец улицах».

Уже на первом заседании мгновенно разразился конфликт между членами Думы и правительством. Он длился вплоть до 1917 года вне зависимости от состава Думы; от того, соглашались ли принимать в ней участие левые революционно настроенные силы; исключал ли их участие избирательный закон; заседала ли Дума или нет — в таких случаях требовали возобновления ее заседаний, — ибо, какой бы бессильной она ни была, она оставалась трибуной, и газеты публиковали сообщения о происходивших в ней дебатах.

При открытии Думы, которую называли Думой «народной надежды», депутаты И. Петрункевич и Ф. Родичев обратились с единственной просьбой: «Свободная Россия требует освобождения всех пострадавших за русскую свободу…» В адресе Думы к царю говорилось: «…Никакое умиротворение страны невозможно дотоле, доколе не станет ясно народу, что отныне не дано властям творить насилия, прикрываясь именем Вашего Императорского Величества…»

«…Первое слово, прозвучавшее в стенах Государственной Думы, встреченное криками сочувствия всей Думы, было слово — амнистия. Страна жаждет амнистии… Есть требования народной совести, в которых нельзя отказывать, с исполнением которых нельзя медлить. Государь, Дума ждет от вас полной политической амнистии как первого залога взаимного понимания и взаимного согласия между царем и народом».

«Каторжник!» — обратился один из представителей правого крыла к Караулову, недавно вернувшемуся из Сибири. «Да, господа, — ответил он. — Я был каторжником. С бритой головой и с кандалами на ногах я прошел весь нескончаемый путь до Сибири. Преступление мое заключалось в том, что я хотел предоставить вам возможность заседать в этом собрании. Мои слезы и моя кровь влились в то море, которое принесло вас сюда».

Тон был задан; последовала бурная овация.

Столыпин и чехарда дум

Уязвленный царь отказался принять делегацию, которая предлагала программу демократизации страны по западному образцу: ответственность министров перед Думой, отмена всех чрезвычайных законов, гарантии всех свобод, включая свободу объявления забастовок, отмена смертной казни, гарантия работы для рабочих, бесплатное всеобщее обучение, удовлетворение требований национальных меньшинств, разработка аграрного закона для удовлетворения нужд крестьян в земле и полная и безоговорочная амнистия.

После консультаций с А. Ф. Треповым и П. А. Столыпиным 9 июля 1906 года Николай II распустил Думу.

В то время Великое княжество Финляндское пользовалось некоторыми привилегиями и царская полиция не имела там таких прав, как в России. Левые депутаты Думы, в основном кадеты, поскольку большинство социалистов отказались принять участие в выборах, собрались в Финляндии, в Выборге, где они выступили со следующим обращением: «Откажитесь платить налоги, откажитесь от призыва в армию». По возвращении в Россию они были арестованы.


Столыпин, ставший председателем Совета министров, был человеком крутого нрава. Николай II предоставил ему свободу действий. Он писал Столыпину: «Принял Львова, Гучкова. Говорил с каждым по часу. Вынес глубокое убеждение, что они не годятся в министры сейчас. Они не люди дела, т. е. государственного управления, в особенности Львов. Поэтому приходится отказаться от старания привлечь их в Совет министров».

И Столыпин отказался.

Его дочь стала жертвой покушения террориста; немедленно последовали репрессии. Новый премьер-министр завоевал себе репутацию: веревка, на которой вешали восставших — жертв 1905 года и участников покушений, называлась «столыпинским галстуком».

Он правил в соответствии со статьей 87 и с помощью специально созданных военных трибуналов. Его идея сводилась к тому, чтобы обезвредить оппозицию путем проведения широкой аграрной реформы.

Вторая Дума после выборов в феврале 1907 года явно полевела: поняв, что Дума является трибуной, где можно выступать с речами, Ленин и большевики, а также меньшевики и эсеры приняли участие в выборах. Слева от 94 депутатов-кадетов оказались 118 социалистов и солидная группа трудовиков. Под предлогом заговора социал-демократов, якобы готовивших покушение на жизнь императора (хотя в действительности покушения были делом рук эсеров), и отказа Второй Думы лишить парламентской неприкосновенности своих депутатов Столыпин тут же распустил Вторую Думу. Она оказалась неуправляемой. Кроме того, депутатов-социал-демократов арестовали.


В нарушение основных законов, провозглашенных в 1906 году, было подготовлено новое положение о выборах в Думу. Этот своего рода «государственный переворот» позволил учредить Третью Думу, получившую прозвище «барской» и «лакейской». Она заседала до 1912 года.

«Благодарение Господу, — сказал один из министров, — у нас нет парламента!»


Желая иметь собрание не «профессоров», а людей здравых, хорошо укоренившихся в своих губерниях, Столыпину удалось добиться того, чтобы в эту Третью Думу вошли депутаты, непосредственно избранные от семи городов вместо двадцати пяти, как это было в предыдущей Думе: 44 % депутатов были дворяне, а возможность участия в голосовании получили лишь 3 500 000 человек. Количество избранных «инородцев» было сокращено: 14 поляков вместо 37, 10 представителей от Кавказа вместо 25 и т. д. Ширились репрессии, в результате которых количество граждан, не проживающих под особым надзором, достигало лишь пяти миллионов человек, и тем не менее эта Третья Дума стала «оазисом свободы в русской политической пустыне». Однако этот «оазис» располагал незначительными возможностями: царь по-прежнему мог наложить вето на любой законодательный акт, он руководил внешней политикой и мог прибегнуть к статье 87 без согласования с Думой и таким образом вновь обрести всю полноту власти без пересмотра своих решений. В Думе могли сколько угодно разглагольствовать, но ее состав обусловливал ее покорность. И лишь несколько ораторов, в их числе октябрист Гучков, критиковали организацию обороны.

Николай II: «…Но когда же они замолчат?»

Тем не менее Николай II едва терпел даже такое представительное собрание. Атаки Гучкова были косвенно направлены на его семью, поскольку большинство высших командных постов в армии занимали великие князья. Николай II не допускал, чтобы министры обсуждали свои планы с депутатами, и поэтому снял с постов двух министров — А. Ф. Редигера и А. А. Поливанова за то, что они «слишком сотрудничали» и вступали в обсуждение вопросов обороны.

В 1909 году Николай II запретил новому военному министру Владимиру Александровичу Сухомлинову появляться в Думе, заявив, что ему не следует обсуждать с депутатами свои дела, так как он министр царя, а не Думы. Он создал Думу не для того, чтобы получать от депутатов указания, они могут давать лишь советы. Сухомлинов впредь воздерживался от посещений Думы.

Царь был не единственным, кто питал враждебные чувства к любому представительству. Его министры и чиновники также считали, что все лучшие русские люди уже состоят на службе в государственном аппарате. Вне его оставалось лишь «несколько фанатиков или утопистов и политиканов».

С поражениями в войне с Японией трагическое поражение потерпели и «лучшие люди». Необходимо было все пересмотреть. Однако единственные школы управления — земства и городские думы с давних пор находились под надзором. Между 1900 и 1914 годами министр внутренних дел отменил выборы в городскую думу и городскую управу в 217 из 318 городов, в которых они были введены. Не могло быть и речи, чтобы обсуждать что-либо с «этими людьми».

Между аристократией и чиновничеством, с одной стороны, и народом, — с другой, создался своего рода социальный вакуум, который не могли заполнить торговцы или промышленники, так как они привыкли гнуть спину и их интересы лежали вне политики. И именно этот вакуум заполнил «рабочий класс», или, точнее, политические партии, выступавшие от его имени.

Но эти партии также находились под «усиленным надзором». Даже после 1906 года единственными легальными партиями были «Союз русского народа», октябристы и партия «мирного обновления». Социалистические массовые партии, были ли они «рабочими», «крестьянскими» или «буржуазными», не имели даже права зарегистрироваться как партии. Разве не говорил министр внутренних дел П. Н. Дурново: «Что до меня, то я не признаю никаких политических партий». Между 17 октября 1905 года — днем манифеста — и январем 1906 года 45 000 человек были отправлены в административную ссылку по обвинениям политического характера.

Как ни парадоксально, единственным общественным местом, где постоянно могла осуществляться некоторая свобода слова, были суды. Этим объясняется особая роль, которую играли в революционном движении адвокаты и юристы, такие как В. А. Маклаков, А. Ф. Керенский, Ленин и другие. Однако печать стала более свободной после 1906 года: число газет, насчитывающее 123 названия до революции, возросло до 800 в 1908 году и достигло 1158 в 1913 году. И публикация в этих газетах происходивших в Думе дебатов особенно ярко отражала недовольство, которое поднималось во всех концах России. Это хорошо осознал Ленин и убедил большевиков выставить своих кандидатов на выборы во Вторую Думу, с тем чтобы использовать ее трибуну. Поскольку только 6 % депутатов Первой Думы сохранили право быть вновь избранными, Вторая Дума, называемая «Думой народного гнева», дала возможность революционным организациям излагать свои взгляды. Однако это длилось недолго: Столыпин принял решение распустить ее без дальнейших промедлений.

В Третьей Думе обсуждали все: вопросы образования, реформу православной церкви, национальные проблемы, систему обороны и т. д. Октябрист Гучков не переставал радоваться тому, что это стало возможным благодаря октябрьскому манифесту, который устанавливал в России нечто вроде конституционной монархии, что было неверно и весьма раздражало Николая II. Гучкову вторил кадет Милюков, профессор истории, который в течение десяти лет беспрестанно выражал пожелание, чтобы правительство действовало «в согласии» с Думой, более того, несло перед ней ответственность.

«Но когда же они замолчат, — повторял Николай II, — когда же наконец они замолчат?»

Речь шла лишь о расхождении между царизмом и его «легальной» оппозицией. О диалоге с «нелегальной» оппозицией — социал-демократами, меньшевиками или большевиками, с социалистами-революционерами или с народными социалистами А. Керенского[12] — даже не могло быть и речи. Все руководители этих партий были вынуждены эмигрировать: Ленин находился в Швейцарии, Троцкий — во Франции, а некоторые из них, как, например, Е. К. Брешко-Брешковская, В. М. Чернов, И. Г. Церетели, оказались в Сибири.

Состязание будет возобновлено, но уже с другими действующими лицами.

Ошибались ли в оценках характера Николая II? Его считали нерешительным, легкомысленным, мягким, поддающимся влиянию, короче говоря — недалеким. И противники режима не упускали случая выступать против его министров, режима и его окружения… В 1906–1907 годах ему даже приписывали желание установить контакт с депутатами Думы. Но кадеты во главе с Милюковым проявили непреклонность, потребовав принять их программу полностью…

— Подождите, будьте терпеливее, — советовал им англичанин Д. М. Уоллес[13], хорошо знавший Россию.

— Сколько ждать? — спросил его лидер кадетов.

— Восемь — десять лет. В Англии пришлось ждать целое столетие, пока была установлена конституционная монархия!

— Восемь — десять лет — это слишком много! Мы не можем так долго ждать.

И Николай II прекрасно чувствовал непреклонность таких депутатов и принимал это к сведению. «Я ожидал увидеть государя, убитого горем, — рассказывал князь Львов, — страдающего за родину и за свой народ, а вместо этого ко мне вышел какой-то веселый, разбитной малый в малиновой рубашке и широких шароварах, подпоясанных шнурком», — в форме, в которую только что одели батальон стрелков императорской семьи…

Террор и репрессии

Пришедшего к нему с докладом В. Н. Коковцова Николай II встретил следующими словами: «…Я могу сказать вам теперь с полным спокойствием, что я никогда не имел в виду пускаться в неизвестную для меня даль, которую мне советовали испробовать. Я… хотел проверить свои собственные мысли, спросивши тех, кому я доверяю, и могу теперь сказать вам… у меня нет более никаких колебаний… я не имею права отказаться от того, что мне завещано моими предками и что я должен передать в сохранности моему сыну». По свидетельству Коковцова, царь сказал Столыпину, что «роспуск Государственной думы стал… делом прямой необходимости…», иначе, сказал он, «все мы, и я в первую очередь, понесем ответственность за нашу слабость и нерешительность. Бог знает что произойдет, если не распустить этого очага призыва к бунту… Я обязан перед моею совестью, перед Богом и перед родиной бороться и лучше погибнуть, нежели без сопротивления сдать всю власть тем, кто протягивает к ней свои руки».

На самом деле кольцо вокруг него сжималось.

В ответ на непреклонность режима и отказ вступить в диалог со страной снова возрождался террор. Те, кто прибегал к нему в самом начале, полагали, что революция послужит уроком и царский режим смягчится. Ради этого террористы были готовы пожертвовать своей жизнью.

Террористическая организация, обезглавленная при Александре III, была реорганизована и проявляла особую осторожность, так как члены ее понимали, что в организацию проникли агенты охранки. Тем не менее покушения возобновились. В 1901 году студент Карпович убил министра народного просвещения. Он действовал в одиночку, сознавая свою моральную ответственность: «Моя смерть явится искуплением преступления, которое я совершил». Газета «Таймс» писала после убийства Плеве в 1904 году: «Он довел теорию и практику абсолютизма до предела, даже для России. Он так плотно задраил все отдушины, что в конечном счете мир не удивлен тому, что котел взорвался». Терроризм находил свое оправдание в том, что существующий режим — режим несправедливый, и за границей демократическое и либеральное общественное мнение оправдывало террористов. «Бомба — единственное средство, с помощью которого можно заставить услышать взбунтовавшееся общественное мнение». И это оправдание принималось, поскольку из-за отсутствия революционной буржуазии «вырвать ржавые гвозди, вколоченные в наш гроб», могут только рабочие, крестьяне и интеллигенты. Террористические акты проводились неоднократно: против Боголепова, Сипягина, Плеве, Бобрикова, великого князя Сергея Александровича, генерала Козлова, убитого вместо генерала Трепова, генерала Мина и, наконец, покушение на Столыпина.

После революции 1905 года и жестокого подавления ее — не говоря уж о бесчисленных жертвах Кровавого воскресенья — царя называли уже не Николай Неудачник, а Николай Кровавый. И боевая организация эсеров наметила его своей жертвой. Охранка знала об этом, так как главой организации боевиков был не кто иной, как Азеф — двойной агент, доносивший сведения о ней начальнику полиции Герасимову и одновременно оказывавший многочисленные услуги революционным организациям. Покушения на Николая II дважды проваливались. Моряк» который должен был убить его, признался, что у него в последний момент дрогнула рука.

«Надо убить эту сволочь, — повторял Николай, отказываясь вступиться за революционеров. — И мне еще осмеливаются говорить об амнистии!»[14]


В результате террористических актов имелись жертвы, а каков был итог ответных репрессий? Об этом говорится в докладе Карла Либкнехта.

«По неполным статистическим данным, согласно официальным источникам, между 1906 и 1910 годами за политические «преступления» было осуждено на смертную казнь 5735 человек, то есть почти одна шестая часть всех тех, кто проходил по политическим процессам. Были казнены 3741 человек.

Жестокие цифры: за период с 1825 года по 1905 год, то есть за восемьдесят лет, предшествующих революции, в России были приговорены к смертной казни 625 «политических» и казнено только 191 человек.

За первые пять лет конституционной эры количество приговоренных к смерти увеличилось в 180 раз! За последние годы количество смертных казней в Германии, например, достигает в среднем ежегодно 15.

Между 1906 и 1910 годами судебные инстанции осудили по политическим мотивам в целом 37 735 человек, из которых 8640 были приговорены к каторжным работам. Если исключить из общего числа количество осужденных на смерть — 5735 человек, — то 4144 были отправлены в штрафные роты, 1292 — в дисциплинарные батальоны и 1858 — в колонии принудительного труда; каждый из осужденных при этом был лишен всех гражданских свобод.

Осуждение на пребывание в «принудительной колонии» означает ссылку в глухую пустыню… Районы подобной «колонизации» относятся к наименее плодородным и самым холодным на земле: холод от −30 до −50 градусов держится во многих из этих мест в течение долгих месяцев. Именно там «колонистам», доведенным до состояния полной дикости, приходится бороться за жалкое существование самыми примитивными средствами без малейшей денежной помощи. Среди них находятся также женщины и дети. Это наказание часто выносится только за то, что человек вступает в социал-демократическую партию. В настоящее время следует считать, что количество людей, находящихся в принудительных колониях, достигает от 5 до 6 тысяч человек!

К приговорам, вынесенным судебными инстанциями, следует прибавить огромное количество приговоров к тюремному заключению или ссылке, выносимых административными властями.

В тюрьмах и местах заключения, среди которых наиболее печальной славой пользуются тюрьмы в Тобольске, Орле, в Москве (Бутырка), содержится в настоящее время, согласно официальным подсчетам, около 140 000 заключенных, то есть почти на 50 % больше того, что было три или четыре года тому назад.

В 1913 году в местах заключения находилось примерно 220 000 человек. Иногда это число доходило до 250 000, но с тех пор это количество еще более возросло, несмотря на пресловутую амнистию в связи с юбилеем [дома Романовых], которую распространили лишь на уголовных преступников. Иногда заключенные так плотно набиты в камеры, точно животные в стойлах: там так тесно, что им приходится спать по очереди. Каторжники значительную часть своего заключения проводят закованными в кандалы и днем и ночью. Нередки случаи, когда у них под кандалами срезается кожа, чтобы железо раздирало тело до ран.

Что касается питания, то на каждого заключенного отводится ежедневно по десять копеек, что безусловно совершенно недостаточно для пропитания людей, живущих в условиях — как внешних, так и внутренних — совершенно ненормальных, какие созданы для русских заключенных. К тому же большая часть суммы остается в руках банды воров, к которым относится русская бюрократия, а на остальные деньги заказываются столь жалкие продукты, что трудно даже вообразить, как из них можно было что-либо приготовить.

Превращенная в лохмотья, грязная одежда негодна со всех точек зрения. Не соблюдаются самые элементарные нормы санитарии и гигиены. Кажется невероятным, что человеческие существа могут жить — даже в течение нескольких недель — в таких губительных условиях: часто запрещается открывать отдушины для проветривания. Систематически сокращаются или вовсе запрещаются прогулки. Во многих случаях запрещена работа, без которой всякое лишение свободы, даже в благоприятных условиях, становится непереносимым мучением. Работа предоставляется только самая трудная или вредная для здоровья, например щипка шерсти. Если раньше политические заключенные имели право на занятия своими делами, теперь, как правило, это запрещено.

При учете всего сказанного, состояние здоровья заключенных может быть только устрашающим. Смертность превышает все нормы. 55 % смертей приходится на туберкулез.

Однако варварское отношение к заключенным этим не ограничивается. Они постоянно подвергаются унижению, особенно политические заключенные, которых помещают в одну камеру с уголовными преступниками, обрекая их на беспощадные истязания наиболее подлыми уголовниками из тех, кто явно принадлежит к числу любимцев такой же подлой администрации тюрьмы. Грубые оскорбления и унижения — их повседневный удел; с момента заключения их ожидает мерзкое обращение с раннего утра до позднего вечера. Над ними постоянно висит угроза варварских дисциплинарных наказаний — карцер и избиение палками — меры, ввести которые именно сейчас министры юстиции и внутренних дел сочли необходимым. Во многих исправительных заведениях в порядке вещей считаются пытки времен средневековья. Таким образом подавляется все, что еще осталось человеческого, если, конечно, заключенные не стали жертвой эпидемии или не пали от пули охранников, стоящих у окошек камер и готовых стрелять в любой момент. Единственным спасением для тех несчастных, которые хотят избежать подобного адского существования, является смерть. И поэтому к эпидемиям болезней прибавилась настоящая эпидемия самоубийств».

«Царь! Час отмщения придет…»

Интеллигенция пережила революцию 1905 года как трагическое поражение. Прошло немало лет, прежде чем осознали, что это первый этап революционного процесса или его «генеральная репетиция». Ее план, однако, утвержден, и Мережковский предупреждает Запад, что русская революция вне зависимости от того, завершится она или нет, так же абсолютна, как и самодержавие, которое она отвергает. Он повторял идею Герцена о том, что «Россия никогда не будет just-milieu[15]» и что она подожжет Европу, которая захотела бы погасить ее «искру жизни». Гнев интеллигенции направлен не только против царских приспешников и против Государственного совета, который Репин изобразил наподобие натюрморта — мертвым, как Карфаген, перед тем как он был разрушен, но прежде всего против Николая, которого на карикатурах изображали в виде осла. С наибольшей силой народный гнев выражали поэты, как, например, Константин Бальмонт.

Наш царь
Наш царь — Мукден, наш царь — Цусима,
Наш царь — кровавое пятно,
Зловонье пороха и дыма,
В котором разуму — темно.
Наш царь — убожество слепое,
Тюрьма и кнут, подсуд, расстрел,
Царь-висельник, тем низкий вдвое,
Что обещал, но дать не смел.
Он трус, он чувствует с запинкой,
Но будет — час расплаты ждет.
Кто начал царствовать — Ходынкой,
Тот кончит — встав на эшафот.
(1906 г.)

Если раньше интеллигенция считала недостойным выходить на улицы и «нести красные знамена», то отныне она «водится» с террористами: Мережковский с Савинковым, Белый с Валентиновым, Горький с Лениным.

После того как были созданы социалистические партии, произошло определенное сближение между подлинно революционной интеллигенцией, с одной стороны, и писателями или артистами — с другой.

Приобретенные в 1905 году свободы, в частности свобода печати, способствовали широкому развитию оппозиционной литературы, и именно в этом усматривается одно из основных различий между тем, что было до 1905 года и после него. До 1905 года над судьбами России и царизма размышляли мыслители, которые выступали от своего собственного имени и лично исповедовали высказываемые ими взгляды или представления о будущем, тогда как после 1905 года подобные диспуты, зачастую приобретавшие острый характер, ведутся совместно в социальных и профессиональных кругах писателей, артистов и партийных деятелей.

По выражению Мережковского, вся «литературная цивилизация» ввязывается отныне в открытую политическую борьбу против Николая II и принимает участие в сражениях на стороне различных организаций и партий. Против самодержавия выступают такие столь разные деятели, как автор оперы «Золотой петушок» Римский-Корсаков, художник Илья Репин, Александр Блок — поэт революции — и писатель Максим Горький.

Однако участие Горького свидетельствует о сдвиге и переломе общественного движения, осуждавшего царизм. Для большевиков, с которыми он сближается, он отражает интересы народа, и для Ленина его взгляды служат отражением настроений угнетенных классов. Однако Горький связан не столько с крестьянами, сколько с новыми городскими слоями, и отражает гнев, нетерпение и потребность вырваться из окружающей среды. «Пусть сильнее грянет буря!» — требует этот певец обездоленных. Его мистические порывы сближают его с теми, кого тоже беспокоит механистическая научность новых нигилистов и марксистов, и он проникается новым религиозным сознанием, провозглашенным Розановым и русской интеллигенцией в программе «Вех». Они возмущаются покушениями так же, как и преступлениями царизма, и, по их мнению, цель не может оправдывать средства… Зачем тогда возмущаться кострами инквизиции, спрашивает Розанов, если она тоже намеревалась осчастливить грядущие поколения.

Вплоть до 1905 года Николай II и его двор обвиняли просвещенное общество в том, что оно сеет бунт и поднимает народ против своего обожаемого царя. И когда этот миф рухнул, появились новые иллюзии — та уверенность, которую обрела интеллигенция, в том, что она ближе к народу, чем к царизму. Писавший в «Новом времени» Розанов (Варварин) безжалостно обличал путаницу в умах интеллигенции и русских либералов: уходя с прекрасного спектакля революции, они спешат взять в гардеробе свои дорогие шубы и отправиться в свои уютные дома, однако шубы исчезли, а дома охвачены пламенем.

Этот кошмар, ставший реальностью несколькими годами позже, представляли себе лишь немногие. Но и их предвидение быстро рассеялось.

Подъем революционного движения. Пробуждение Думы

В действительности репрессии не сломили либералов и революционеров, а лишь усилили их гнев. Они уже были не просто авангардом общества, как до 1905 года, они сильно укрепили свои позиции: первые — в результате необыкновенного экономического развития страны, вторые — благодаря обратному воздействию столыпинских реформ. Его аграрная реформа, хотя и создала зачатки независимого крестьянства, вместе с тем вызвала бегство наибеднейшей его части в города, где они превратились в пролетариат, вскоре отчаявшийся из-за немыслимых условий своей повседневной жизни и сплотившийся в силу совместной работы на крупных заводах.

Расстрел рабочих на Ленских золотых приисках в 1912 году положил начало необычайному подъему забастовочного движения по всей стране. Основным требованием забастовщиков было, конечно, повышение заработной платы, однако постепенно забастовки приобретают все больше форму настоящих бунтов против подневольного режима и различных форм притеснения на заводах и фабриках.

Это означало, что царский режим, притеснявший до этого времени непосредственно лишь передовые слои общества и угнетавший национальные меньшинства, стал теперь притеснять миллионы русских людей, которые, работая на заводах, это реально осознали с помощью революционной пропаганды и агитации, проводившейся революционными партиями против администрации, правительства и государства.

Раздраженный создавшейся обстановкой и все более поддающийся влиянию Александры, Николай II был склонен совершать труднообъяснимые поступки. Когда он узнал, что в Лондоне король и палата представителей устроили прием в честь председателя Думы, то стал размышлять, не стоит ли ему в качестве ответной меры принять ирландскую делегацию террористов из партии Шин фейн. По его разумению, оппозиция начиналась с самого премьер-министра. Вслед за Витте жертвами его подозрений стали такие далекие от либеральных идей люди, как Трепов и Столыпин: «Боже, как они медлят с роспуском Думы. Когда же наконец им болтать не дадут!»


Именно благодаря Думе политика стала доступна всем гражданам. Но как раз об этом Николай II не желал и слышать. Даже крайне правые в Думе были оскорблены, видя, что царь не намерен считаться с ними и выбрал из их числа всего одного министра. Хотя в Думе заседало от 400 до 500 депутатов, которые считали себя цветом общества или по крайней мере его представителями, царь, как говорил Горемыкин, имея в виду самого себя, выбирал министров, как берут случайно из шкафа старое пальто в нафталине, когда вас вызывают внезапно из дому и вам надо срочно что-то надеть. Когда Горемыкина пригласили в 1914 году войти в правительство во второй раз, ему было 75 лет. Но зато он обладал почтительными манерами высокопоставленного чиновника, который получает приказы и передает их подчиненным…

Он не мог внушить подозрение своему государю.

К тому же он тоже игнорировал Думу.


Четвертая Дума, избранная в 1912 году на пять лет, была еще более консервативной, чем предыдущие. Если в Первой Думе заседали 190 крестьян, то в этой подавляющее число депутатов были дворянами и 48 — священниками. Правое, левое крыло и центр находились примерно в равном соотношении, но при этом следует учитывать, что левые были в основном представлены кадетами. Крайне левые, сила которых проявилась во время забастовок 1905 года и позже — в 1912 и 1913 годах, получили право только на 15 депутатских мест.

Чем больше страна радикализовалась, тем правее из-за избирательных законов становилась Дума и тем большее влияние в ней приобретали дворяне.

И тем упорнее царь и правительство отказывались вступать в диалог с Думой. Одна из резолюций, принятая Думой, свидетельствует о характере отношений между правительством и Думой. За нее проголосовали, когда министр внутренних дел Н. А. Маклаков, являвшийся к тому же членом «Союза русского народа», представил свой бюджет на обсуждение. Большинство депутатов Думы поддерживало его идеи.

«Принимая во внимание: 1) что министерство внутренних дел, сохраняя после водворения спокойствия в стране действие исключительных положений, возбуждает в населении общее недовольство и вполне справедливые чувства возмущения по поводу ничем не вызываемых стеснений; 2) что необходимая во всяком государстве сильная власть может быть сильна, только опираясь на закон, и что, поддерживая своими незакономерными действиями господство произвола и усмотрения и уклоняясь от внесения на рассмотрение законодательных палат давно назревших реформ, предуказанных в высочайшем манифесте 17 октября 1905 года и в ряде других высочайших указов, министерство препятствует водворению в России правового порядка и убивает в народе уважение к закону и к власти и тем усиливает в стране оппозиционное настроение; 3) что, задерживая признаваемую самим правительством безусловно необходимой реформу местного самоуправления и распространение его на всю Россию, правительство препятствует культурному развитию населения и поднятию его экономического благосостояния и 4) что способом применения действующих законов по отношению к отдельным национальностям административная власть разъединяет русских граждан и ослабляет мощь России…»

— Не правда ли, это недопустимо? — спросил Маклаков царя.

— Представление на выбор и утверждение государя мнений большинства и меньшинства будет хорошим возвращением к прежнему спокойному течению законодательной деятельности, и притом в русском духе, — ответил царь.

И в июне 1914 года, по свидетельству министра юстиции И. Г. Щегловитова, специальное заседание Совета министров обсудило вопрос о преобразовании Думы из законодательного органа в консультативный. Представляя себе, какой взрыв негодования последует за подобным решением, Совет воспротивился этому, однако намерения Николая II на этот счет были выражены вполне ясно.

Реформы Столыпина…

И все же Петр Столыпин пытался создать в политическом плане какую-то связь или по крайней мере промежуточное звено между правительством, обществом и представительными институтами. Он направил Николаю II доклад по вопросу об обновлении государственной администрации (май 1911 г.). Были предложены три мероприятия: создание министерства местного управления, занимающегося проблемами, связанными с земствами; придание существующим министерствам новых департаментов по вопросам здравоохранения, труда, национальных меньшинств и природных ресурсов; и наконец, в проекте предлагалось, чтобы министерствами руководили специалисты, что фактически привело бы к ограничению возможности государя избирать членов правительства. Столыпин якобы предлагал даже распустить Думу и применить статью 87. Это давало основания полагать, что он поступал таким образом, дабы побудить к действиям избранных представителей. Так по крайней мере утверждает А. Зенковский, которому была поручена детальная разработка проекта. Однако проект остался без последствий, поскольку Николай II не дал на него ответа.

Ловкий маневр Столыпина, таким образом, не удался. Правда, он сумел поддержать союз между правительством и правооктябристами, справедливо считавшими Государственный совет, который они с самого начала осуждали, возможным противовесом Думе. Однако, парализовав действия либералов, в частности благодаря аграрной реформе, Столыпин своей политикой вызвал полевение оппозиции: произошло сближение некоторых октябристов с кадетами и наиболее радикальных членов партии кадетов с наиболее умеренными социалистами, в то время как левое крыло социалистов стало еще радикальнее.

Это общее движение в сторону полевения, хорошо проанализированное в книге А. Авреха «Столыпин и Третья Дума», было ответом на растущее недовольство части деревень, в которых крестьяне противились преобразованию своих общин, вынуждающему их покидать свои деревни. Правда, в деревнях после 1907 года царило относительное спокойствие, еще более утвердившееся после 1911 года. Однако там произошло еще большее социальное расслоение, и в 1917 году неблагоприятные результаты реформ Столыпина проявились с особой остротой.

…И политическая реакция Николая II

Политические настроения Николая II вновь проявились во время конфликта по поводу бюджета морского флота в 1909 году и во время конституционного кризиса 1911 года.

В первом случае Дума после длительных дебатов представила правительству законопроект о назначении и продвижении по службе членов Генерального штаба. Он был направлен против существовавшего порядка назначения на посты членов царской семьи.

Николай II ответил Столыпину следующим письмом:

«Петр Аркадьевич.

После моего последнего разговора с вами я постоянно думал о вопросе о штатах мор. ген. штаба.

Ныне, взвесив все, я решил окончательно представленный мне законопроект не утверждать.

Потребный расход на штаты отнести на 10 млн. кредит.

О доверии или недоверии речи быть не может.

Такова моя воля.

Помните, что мы живем в России, а не за границей или в Финляндии (сенат), и поэтому я не допускаю и мысли о чьей-либо отставке. Конечно, и в Петербурге, и в Москве об этом будут говорить, но истерические крики скоро улягутся…

Предупреждаю, что я категорически отвергаю вперед вашу или кого-либо другого просьбу об увольнении от должности.


Уважающий вас Николай».

(25 апреля 1909 г.)

Во время конституционного кризиса весной 1911 года Николай снова воспротивился предложениям Столыпина. Вновь встал вопрос о создании национальных курий в западном земстве девяти польских губерний, которые Столыпин хорошо знал, так как занимал там различные должности. Его проект встретил оппозицию справа в Государственном совете: говорили, что он способствует введению слишком большого числа польских дворян в его состав. Новый «передел» позволил сократить количество этих поляков, кстати, поддерживавших режим, увеличить число представителей церкви среди избираемых, а евреев, наоборот, лишить участия в выборах. В Думе проект встретил одобрение, так как его представили как благоприятствующий русским служащим и белорусским крестьянам в их взаимоотношениях с польскими землевладельцами или еврейскими торговцами. Государственный совет возразил против него на том основании, что исключенные таким образом верноподданные поляки перейдут в оппозицию. Выдвигая свои аргументы, и те и другие хитрили, так как в действительности Государственный совет выступал в поддержку не поляков как таковых, а дворян, правительство же хотело предоставить льготы крестьянам в целом, не ограничиваясь белорусскими крестьянами.

Столыпин заявил Николаю II, что если он не применит статью 87 основных законов, чтобы воспрепятствовать противодействию Государственного совета, то он выйдет в отставку.

Николай II проявил осторожность; его симпатии были на стороне Трепова и Дурново, авторитарность и влияние Столыпина его раздражали и вызывали у него подозрения. Однако в Думе начались выступления против чрезмерного применения статьи 87. Короче говоря, депутаты выступали против собственного решения для того, чтобы защитить права собраний… Принесет ли царь в жертву Столыпина? Сделает ли уступку парламентарному режиму?

Великий князь Николай Николаевич и младший брат царя Михаил хотели, чтобы Столыпин оставался. Вдовствующая императрица — тоже: «Николай не может прогнать Столыпина, так как знает, что несет такую же ответственность, как и он. В конце концов он ему уступит… А потом не простит ему этого; думаю, что на этот раз Столыпин одержит верх, но это будет в последний раз… он его выгонит». Царь уступил Столыпину…

Но ему не придется выгонять его. Через несколько месяцев Столыпина убьют.

Позднее, уже после своего отречения, Николай II сожалел, что под влиянием придворных кругов недооценил того влияния, какое могли бы оказать реформы Столыпина на будущее[16]. Это суждение плохо увязывается с его поведением или с мнением, высказываемым его матерью.

Столыпин обогащает мужиков, но не всех…

Правительство Столыпина прибегало не только к политике репрессий — самых жестоких, какие когда-либо знала Россия. Он одновременно содействовал развитию промышленности так же, как это делал Витте. И рост промышленного производства никогда еще не достигал таких показателей, как между 1906 и 1913 годами, — от 30 до 150 % в различных отраслях промышленности, Россия безусловно преодолевала свое экономическое отставание, хотя все еще отставала от Запада: объем промышленной продукции в 1913 году был в два с половиной раза ниже французского и в шесть раз ниже немецкого. Но русский капитализм уже зарождался, и соответственно зарождались новые социальные силы. Если Витте в первую очередь занимали планы экономического развития, то Столыпина прежде всего интересовала политика. Его деятельность была направлена на крестьянство, чью судьбу он хотел улучшить, чтобы отвратить его от возможного участия в революционном движении. В 1905 году, несмотря на бунты в деревнях, крестьяне не проявили особой враждебности к царизму. Столыпин хотел сыграть на их преданности и желании приобрести землю, надеясь таким образом привлечь крестьян на сторону режима.

В это время происходили бурные дебаты по аграрному вопросу: Ленин и большевики выдвигали программу национализации земли, она была близка к программе трудовиков и умеренных социалистов; меньшевики выступали за муниципализацию земли, эсеры — за равномерное распределение земли в соответствии с количеством членов семьи. Больше всего они расходились по вопросу о том, следует ли выплачивать компенсацию тем, у кого будет экспроприирована земля. Идея Столыпина, который находился под влиянием К. Кёфеда — датчанина, выступавшего за привилегированные отношения между дворами Копенгагена и Санкт-Петербурга, — сводилась к развитию индивидуальных крестьянских хозяйств капиталистического типа и ликвидации крестьянской общины. Закон отныне позволял главе семьи требовать в личную собственность тот участок земли, который ему предоставлял мир. Кроме того, мир не мог противиться осуществлению прав на выгон скота. Передача в частную собственность земельных наделов для всех осуществлялась при условии получения двух третей голосов деревенской общины. Большинство крестьян — наиболее бедных — естественно, отказывались, многие продавали свои наделы и уезжали в Сибирь. Крестьяне стремились скорее получить необрабатываемые земли крупных землевладельцев, государства или царя. Их недовольство проявилось во время голосования на выборах во Вторую Думу, а затем и в последующие.

Реформы Столыпина, однако, привели к разделению крестьянства, способствуя высвобождению значительного количества мужиков, ставших впоследствии кулаками, и содействуя уходу из деревни другой части крестьянства. С политической точки зрения это было успехом, что вызывало беспокойство лидеров революционного движения, в частности Ленина.

Во Второй Думе, называемой правым крылом «Думой народного невежества» — так много в ней было оппозиционеров, — шли бесконечные обсуждения проблем экспроприации (тем временем полиция уничтожила двух адвокатов-евреев, принадлежавших к оппозиции), а Николай II терпеть не мог обсуждений и теоретических дебатов. Интересовался ли он самой реформой? К. Кёфед, представленный царю министром земледелия А. В. Кривошеиным и Столыпиным, рассказывает: «Царь сказал мне, что он познакомился с адмиралом Кёфедом во время одной из своих поездок в Данию… Я его сильно разочаровал, сказав, что он не из нашего рода». И его интерес к реформе на этом закончился.

Кровавое воскресенье оборвало священную связь царя с народом, однако это произошло только в городах. Оно не получило никакого отклика в деревне. Несколько последовавших за ним акций карательных отрядов также не произвели особого воздействия — настолько это было обычным делом.

И, наоборот, в деревнях тяжело восприняли роспуск Первой и Второй Думы: крестьяне возлагали все свои надежды на предложения, направленные царю, а Николай II распустил собрания представителей, поддерживавших их просьбы и требования. Это недовольство достигло крайнего предела, когда Столыпин, желая привлечь наиболее динамичные элементы деревни, хотя и сумел удовлетворить интересы небольшой части деревенской общины, однако вызвал резкое раздражение тех, кто продолжал оставаться в общине, ибо мир был для них той формой организации, в рамках которой они могли выдвигать свои требования, и разрушение его воспринималось ими как враждебное действие.

Итог

Однако решение этой проблемы зависело не только от деревни. Надо было обеспечить тем крестьянам, которые были вынуждены покинуть свою сельскую общину, возможность найти для себя новое место. Переселение крестьян в Сибирь — одно из решений проблемы властями. Но большая часть из них в поисках работы переселилась в пригороды крупных промышленных городов. Благодаря успехам, достигнутым за двадцать лет в области экономики, им удавалось ее найти.

Политика, начатая Н. X. Бунге и продолженная Витте и его преемниками, сводилась к поощрению капиталовложений внутри страны для усиления ее потенциала вместо расходования средств на увеличение военных сил, которые не могла содержать дефицитная экономика. Вопрос, безусловно, был поставлен правильно, однако и двадцать лет спустя его не удалось решить, несмотря на необычайный рост промышленности между 1894 и 1913 годами. Это и явилось причиной военных поражений в 1915 году, когда тыл не смог обеспечить снабжение армии. Политика индустриализации страны целиком основывалась на иностранных займах, которые позволили начать производство оборудования[17]. Но начиная именно с этого времени возник вопрос, не приведет ли подобная политика к экономической зависимости России от западных стран — положение, которое широко развивал Ленин. Витте признавал, что дело обстоит именно так, что это заслуживает сожаления, но временно приходится идти на это. На самом деле военная мощь России уравновесит в какой-то мере эту зависимость. Однако следует признать, что, за исключением конференции в Альхесирасе по вопросу о Марокко, состоявшейся после поражения, понесенного Россией на Дальнем Востоке, Франция, основной заимодатель, обеспечившая 27 % вкладов, никогда не диктовала своей политики царю. Франция в той же степени нуждалась в русской армии, в какой Россия — во французских заимодателях. Это стало очевидным во время событий в Агадире в 1911 году, когда Санкт-Петербург должным образом отплатил за свои долги.

В 1913 году, несмотря на такой значительный подъем промышленности, Россия все еще ввозила около трети или половины необходимых ей промышленных товаров. Однако она уже достигла полной самостоятельности в строительстве железных дорог и производстве некоторых видов вооружения, даже если производимая ею продукция еще не покрывала всех нужд. Подлинная проблема заключалась — уже тогда — в том, что плохо спланированный выпуск промышленной продукции не мог удовлетворить требования потребителей. «Слишком высокая себестоимость и плохая система распределения» — этот диагноз, который и сегодня звучит столь актуально, относится к 1899 году.

От этого страдали народные массы как в городе, так и в деревне. При существовавших ценах и весьма низком уровне заработной платы люди питались лишь хлебом.

При этом биржевые сделки и высокие доходы породили класс финансовых магнатов, роскошная жизнь которых еще резче оттеняла несчастья бедняков. Никогда еще Санкт-Петербург не отличался таким блеском — по крайней мере на набережной Невы, — как это было накануне трехсотлетия дома Романовых в 1913 году.

Блеск Санкт-Петербурга

Разделенный надвое Невой, город поражал контрастами, таящими в себе огромную опасность. На Выборгской стороне жилища рабочих и высившиеся здания заводов являли собой печальное зрелище нищеты и запустения.

В 1926 году Пудовкин сквозь призму зрения художника прекрасно показал, что представляет собой эта сторона большого города в своем фильме «Конец Санкт-Петербурга». Другую сторону города, с его блестящей бурной жизнью, где жили на широкую ногу, сумели изобразить лишь писатели, и среди них Алексей Толстой. Да еще, пожалуй, сохранила кинохроника… Здесь в парках и на набережных каналов длинноволосые студенты без конца обсуждают Гегеля и Маркса. В Михайловском театре играют французские пьесы; дух современности проникает в гостиницу «Европейская», где служит барменом негр с американским акцентом.

«В «Северной Пальмире»… полно народа и шумно, огромная зала в подвале ярко залита белым светом хрустальных люстр. Люстры, табачный дым, поднимающийся из партера, тесно поставленные столики, люди во фраках и голые плечи женщин, цветные парики на них — зеленые, лиловые, седые, пучки снежных эспри, драгоценные камни, дрожащие на шее и в ушах снопиками оранжевых, синих, рубиновых лучей, скользящие в темноте лакеи, испитый человек с поднятыми руками и магическая его палочка, режущая воздух перед занавесом малинового бархата, блестящая медь труб — все это множилось в зеркальных стенах, и казалось, будто здесь, в бесконечных перспективах, сидит все человечество, весь мир».

Там можно было встретить таких меценатствующих магнатов, как Н. Рябушинский, который организовал две выставки, где экспонировались Ван Гог, Руо и Брак. Со стороны русских в ней принимали участие художники и поэты — основатели футуризма. «Нельзя стать художником слова, если не умеешь рисовать», — говорили Кульбин, Маяковский, Лифшиц.

Этот небольшой мирок стремится отстоять как можно дальше от официозных литераторов предыдущих десятилетий. Блок, Белый, Бальмонт (заметно изменившийся) провозглашают себя революционерами скорее по форме своих стихов, чем по их содержанию. И когда Стравинский в 1913 году порывает с традиционными формами музыки и создает «Весну священную», а Дягилев преобразует балет, поэты тоже хотят «сломать» язык и ввести новые слова.

В известном манифесте, опубликованном в Москве в 1912 году, Д. Бурлюк, А. Крученых, В. Маяковский и В. Хлебников заявляют:

«…Прошлое тесно. Академия и Пушкин непонятнее гиероглифов.

Бросить Пушкина, Достоевского, Толстого и проч. и проч. с Парохода современности…

Всем этим Максимам Горьким, Куприным, Блокам, Сологубам, Ремизовым, Аверченкам, Черным, Казьминым, Буниным и проч. и проч. нужна лишь дача на реке. Такую награду дает судьба портным.

С высоты небоскребов мы взираем на их ничтожество!..

Мы приказываем чтить права поэтов:

1. На увеличение словаря в его объеме произвольными и производными словами (Слово-новшество).

2. На непреодолимую ненависть к существовавшему до них языку.

3. С ужасом отстранять от гордого чела своего из банных веников сделанный вами Венок грошовой славы.

4. Стоять на глыбе слова «мы» среди моря свиста и негодования.

И если пока еще и в наших строках остались грязные клейма ваших «здравого смысла» и «хорошего вкуса», то все же на них уже трепещут впервые Зарницы Новой Грядущей Красоты Самовитого Слова».

Говорили, что Айседора Дункан собирается танцевать стихи футуристов…

Николай II, однако, уже давно не бывает на спектаклях, отмеченных духом времени и модернизмом. Единственной общей точкой, где сходились взгляды авангардистов и Николая II, было неприятие кино, однако причины этого неприятия были разными. Авангардисты отвергали кинофильмы, так как в них по-прежнему господствовали старые, застывшие формы. Они не имеют ничего общего с искусством, считал Маяковский, говоря о фильмах, снятых до 1914 года. Что касается Николая II, то он — и двор тоже — считал, что мелодрамы и документальная хроника, снятые кинорежиссерами, могут нанести урон нравственности народа. Единственный фильм, который понравился царю настолько, что он подарил кольцо его создателю в знак признательности, — «Стрекоза и муравей» (1911 г.), мультипликационный фильм, снятый Л. Старевичем, гениальным предшественником Уолта Диснея.

Футуристы хотели изменить слова, Николай II не желал иметь министров, которые хотели изъять из алфавита букву «ять».

Что касается народа, рабочих пригородов, которые жили по другую сторону Невы, то им хотелось просто научиться читать.

Не являлись ли эти расхождения во взглядах своего рода предзнаменованием краха, к которому шла Россия?

Алексей Толстой вспоминает Санкт-Петербург, который «жил бурливо-холодной, пресыщенной, полуночной жизнью. Фосфорические летние ночи, сумасшедшие и сладострастные, и бессонные ночи зимой, зеленые столы и шорох золота, музыка, крутящиеся пары за окнами, бешеные тройки, цыгане, дуэли на рассвете, в свисте ледяного ветра и пронзительном завывании флейт — парад войскам перед наводящим ужас взглядом византийских глаз императора… Из хрусталя и цемента строились банки, мюзик-холлы, скетинги, великолепные кабаки, где люди оглушались музыкой, отражением зеркал, полуобнаженными женщинами, светом, шампанским. Спешно открывались игорные клубы, дома свиданий, театры, кинематографы, лунные парки…

В городе была эпидемия самоубийств… Все было доступно — роскошь и женщины. Разврат проникал всюду, им был, как заразой, поражен дворец.

И во дворец, до императорского трона, дошел и, глумясь и издеваясь, стал шельмовать над Россией неграмотный мужик с сумасшедшими глазами и могучей мужской силой…»

О Распутине говорили, что он подчинил себе царицу и стал сильным человеком, занявшим место Столыпина, которого не смогли заменить ни Коковцов, ни старый и немощный Горемыкин.

Убийство Столыпина

Присутствовавший на вечере 1 сентября 1911 года в Киевской опере А. С. Панкратов[18] рассказывает: власти стремились проявить свою симпатию к царю; на спектакле присутствовало самое шикарное общество России — военные в парадных мундирах, польские магнаты, украинская знать. Шла драка за билеты, чтобы попасть на это исключительное представление оперы Римского-Корсакова. Партер был особенно наряден: дамы в белых платьях, белые мундиры военных. На спектакль прибыло большинство министров: Кассо, Сухомлинов, Саблер и в первых рядах — Коковцов и Столыпин. К девяти часам приехал царь с двумя дочерьми, Ольгой и Татьяной, и занял ложу, в которой также находились болгарский князь Борис Тырновский и великие князья Андрей Владимирович и Сергей Михайлович.

«…Весь партер и, главное, первые ряды его были у нас на виду, а царская ложа прямо против нас…

Я видел, как Столыпин во время первого действия раза два взглянул на Государя. Казалось, его мало интересует сцена, а тревожит или просто занимает что-то другое. Но лицо его по-прежнему оставалось внешне спокойно. Кончился акт. Все встали. Государь просидел на месте минуту и затем вышел в свое фойе. Туда же направились и великие княжны. П. А. Столыпин оставался на месте. Около него образовалась группа. Сзади его кресла, но в третьем ряду, я увидел его великорослого адъютанта-телохранителя г. Есаулова.

…Оставалось 12 минут до окончания спектакля; после этого последнего антракта должна была пройти только небольшая картина.

Я вышел в коридор, прошелся и когда опять поравнялся со своей ложей, то услыхал два один за другим последовавших сухих, но резких треска. Первая моя мысль была такова: «Что-то лопнуло. Электрический прибор какой-нибудь?» Все были страшно далеки от мысли о покушении… Но Н. Н. Балабуха, выбежавший, кажется, из буфета, сказал: «Выстрелы». Мы бросились в свою ложу. Все это было делом нескольких секунд…

Наша ложа была пуста. Прежде всего до меня донеслось восклицание дамы, сидящей за роялью в оркестре: «Государь жив!»

Общее напряжение после этих слов немного упало… Мы посмотрели вниз и замерли. П. А. Столыпин стоял бледный, без кровинки в лице, лицом уже к сцене и ленивым, вернее, больным длительным движением снимал с себя китель. Когда снял и передал кому-то из группы, его окружавшей, я увидел на его белом жилете повыше правого кармана красное пятно величиной с медный пятачок. Затем раненый повернул лицо к Государевой ложе, которая была пуста, и левой рукой сделал по направлению к ней жест…

…Сверху из лож исступленно кричали: «Убить его! Убить!» Кричали женщины…

…Запели гимн. Вместе с артистами запел весь театр.

Подъем был необычайный. Некоторые артистки стояли на сцене на коленях и протягивали руки к Государю. Театр кричал «ура». Гимн был повторен три раза. Когда Государь ушел, кто-то на верхах запел «Спаси, Господи!» Его поддержали артисты и весь театр».

В «Историческом вестнике» за октябрь 1911 года писали, что убийцей был еврей Дмитрий Григорьевич Богров, из-за этого и начались погромы. В действительности же он не был евреем. Это был революционер, перешедший на службу в полицию. Полиции было известно, что он готовит покушение на Столыпина, и сам шеф полиции снабдил его билетом в театр… Его повесили еще до того, как в Киев для проведения расследования приехал член Сената.

Тогда же рассказывали — что тоже не соответствовало истине, — что царь даже не посетил умирающего, который скончался через два или три дня после покушения. Николай рассказал о событиях этих дней матери в письме от 10 сентября 1911 года:

«Милая, дорогая мама. Наконец нахожу время написать тебе о нашем путешествии, которое было наполнено самыми разнообразными впечатлениями, и радостными, и грустными.

Начну по порядку…

В тот же вечер, 27 августа, мы поехали в Киев… 1 [сентября] вечером в театре произошло пакостное покушение на Столыпина. Ольга и Татьяна были со мною тогда, и мы только что вышли из ложи во время второго антракта, так как в театре было очень жарко. В это время мы услышали два звука, похожие на стук падающего предмета; я подумал, что сверху кому-нибудь свалился бинокль на голову, и вбежал в ложу.

Вправо от ложи я увидел кучу офицеров и людей, которые тащили кого-то, несколько дам кричало, а прямо против меня в партере стоял Столыпин. Он медленно повернулся лицом ко мне и благословил воздух левой рукой.

Тут только я заметил, что он побледнел и что у него на кителе и на правой руке кровь. Он тихо сел в кресло и начал расстегивать китель. Фредерикс и проф. Рейн помогали ему.

Ольга и Татьяна вошли за мною в ложу и увидели все, что произошло. Пока Столыпину помогали выйти из театра, в коридоре рядом с нашей комнатой происходил шум, там хотели покончить с убийцей; по-моему — к сожалению, полиция отбила его от публики и увела его в отдельное помещение для первого допроса. Все-таки он сильно помят и с двумя выбитыми зубами. Потом театр опять наполнился, был гимн, и я уехал с дочками в 11 часов. Ты можешь себе представить, с какими чувствами.

Аликс ничего не знала, и я ей рассказал о случившемся. Она приняла известие довольно спокойно. На Татьяну оно произвело сильное впечатление, она много плакала, и обе они плохо спали.

Бедный Столыпин сильно страдал в эту ночь, и ему часто впрыскивали морфий. На следующий день, 2 сентября, был великолепный парад войскам на месте окончания маневров — в 50 верстах от Киева…

Вернулся в Киев 3 сентября вечером, заехал в лечебницу, где лежал Столыпин, видел его жену, которая меня к нему не пустила. 4 сентября поехал в 1-ю Киевскую гимназию — она праздновала свой 100-летний юбилей».

Затворничество царя

Николай II проводил все больше времени вне столицы. Если бы это было возможно, он предпочел бы жить в Ливадии, в Крыму, в новом дворце, который построили по его указанию. Там он чувствовал себя свободно: играл в теннис, купался, словом, по-настоящему отдыхал. На севере его любимым местом жительства стало Царское Село. Ему нравилась близость к природе. Тут он полностью доверял министру императорского двора и его гвардии. В. Б. Фредерикс занимал этот пост вплоть до 1917 года. Говорили, что он был элегантен до безупречности и вызывал восхищение, когда в торжественный день своего полка гарцевал на черном арабском скакуне в кирасе и золотой каске, увенчанной орлом.

Под его командованием находился «собственный Его Императорского Величества конвой», куда входили и кавказские кавалеристы — самое красивое из воинских подразделений, служивших в охране императора. Он командовал также батальоном отборных солдат, который был создан после покушения на царя в 1881 году. Дворцовая полиция также находилась под командой графа Фредерикса; полицейские при дворе вели наблюдение за окрестностями императорской резиденции в Царском Селе и в других местах.

В течение последних лет царь жил все больше в уединении, редко выезжал на спектакли и оставался в Царском Селе или Ливадии со своей семьей: женой, которую он буквально боготворил, четырьмя дочерьми и сыном Алексеем.

Ольга — старшая дочь, умная, живая — отличалась простотой и непосредственностью и воплощала в себе тип русской девушки, мягкосердечной, любящей, прямодушной и бескомпромиссной. Она категорически отказалась выйти замуж за наследника румынского престола Кароля: русская по натуре, она не хотела уезжать из России. Вторая — Татьяна — отличалась гордой осанкой и затмевала сестер элегантностью, стройностью и красотой. Внешне жизнерадостная, она была скрытной и набожной, как и старшая сестра. Третья дочь Мария — любимица Николая II — была ласковой, кокетливой, и все помыслы ее были направлены на любовь, брак и детей. Она, как и отец, была терпелива и мягка.

Младшая Анастасия, большая шутница, походила скорее на мальчишку. Рассказывают, что в день мобилизации она забрасывала солдат бумажными шариками. Она была полной противоположностью отца, который тайно восхищался этой маленькой сорвиголовой. Алексей, обаятельный умный мальчик, любил подшутить над другими.

Но шутил ли он, когда в свои шесть лет сказал председателю Совета министров: «Когда наследник входит, надо вставать»? Несмотря на болезнь, с ним в детстве ничего серьезного не случалось. Четыре сестры, очень привязанные друг к другу — они даже записки свои подписывали заглавными буквами своих имен: ОТМА, — занимались Алексеем и следили за его здоровьем. Они знали, что его надо оберегать от ранений или ушибов. Однако мальчик был, как и Анастасия, порядочным сорвиголовой, и семья поэтому находилась в постоянной тревоге за него. Первый серьезный случай произошел в Спале, куда царь отправился на охоту. Алексею, которому не позволяли ездить верхом, разрешили покататься на лодке на одном из озер в Беловежской пуще. Он упал, поранился, и кровотечение долго не могли остановить…

Забота о здоровье наследника становится с тех пор настоящей одержимостью. Кровотечения могли оказаться смертельными, и Александра, считая себя виноватой в болезни сына, вдвойне страшилась за его здоровье.

Поэтому нетрудно себе представить ее страстную привязанность к Распутину, введенному в царскую семью Анной Вырубовой, ее фрейлиной, и обладавшему даром магнетизма или гипноза, что позволяло ему снимать боль у ребенка.

И без того верующая царица воспринимала это как чудо, ее склонность к мистицизму усиливалась, а власть Распутина с каждым днем возрастала.

Мистики в окружении Александры

Вокруг императрицы образовался небольшой круг мистиков, проповедников и гипнотизеров: некто Филипп, его ученик Папюс и вскоре Распутин, которого ввел в императорский двор инспектор духовной академии епископ Феофан. Получив звание лампадника, Распутин должен был следить за лампадами, вечно горевшими у святых икон. Николай II, большой любитель икон, доверил ему зажигать лампады у своей весьма ценной коллекции икон. Таким образом, Распутин все время находился во дворце.

Тем временем он расширил круг своих знакомств, организуя мистические сборища, наподобие хлыстовских «кораблей» — общин, в которые объединялись верующие одной из многочисленных сект, возникших в лоне православной церкви. Эти сектанты, известные как хлысты, называли себя «людьми Божьими», «поклонниками живого Бога». Они представляли божество в образе какого-либо человека, который временно и являлся представителем Бога, отчего у них было множество «христов». Хлысты отрицали любые письменные учения и символически выбросили Священное писание в Волгу. Влияние хлыстовцев было велико не столько из-за их верования, сколько из-за их обрядов: как и первые христиане, они проводили тайные встречи, на которых пели и танцевали до полного изнеможения, стремясь довести себя до экстаза. Кружась в бешеном ритме вокруг кипящего чана с водой, мужчины и женщины избивали себя хлыстами. Подобное радение иногда заканчивалось «массовым грехом» совокупления; избиения сменялись религиозным сладострастием, ибо совокупление считалось средством усмирения гордыни духа.

Эти религиозные обряды, возникшие в глубинных русских деревнях, проникли и в столицу. Среди аристократии распространилась мода на одну из разновидностей обряда хлыстов, называемую «скакуны»: вместо танцев приверженцы секты перед тем, как предаться сладострастным наслаждениям любви к Христу, скакали.

Ни императрица, ни царь не участвовали в подобных сборищах, однако о них было известно при дворе, и, организуя эти сборища в Царском Селе или Петербурге, Распутин следовал обычаям секты, хотя, по сведениям специалиста, занимавшегося историей сектантства, В. Д. Бонч-Бруевича, Распутин был православным и не принадлежал ни к хлыстам, ни к другим сектам.

Слухи и скандалы вокруг Распутина

Сборища вокруг старца приобрели большой размах. М. В. Родзянко, подготовивший по поручению Думы доклад о деятельности Распутина, вспоминает о первых, еще робких, «успехах» старца и его стараниях расширить круг своих клиентов… Узнав, что он имеет влияние на царя, какая-то провинциалка приехала в Петербург и получила свидание с Распутиным. Она просила, чтобы он посодействовал ее мужу получить повышение по службе. «…Тот, выслушав ее, сурово и властно сказал ей: «Хорошо, я похлопочу, но завтра явись ко мне в открытом платье с голыми плечами. Да иначе ко мне и не езди». Причем пронизывал ее глазами, позволяя себе много лишнего в обращении. Дама эта, возмущенная словами и обращением Распутина, покинула его с твердым намерением прекратить свои домогательства. Но, вернувшись домой, она стала чувствовать в себе непреоборимую тоску, сознавала, что она что-то непременно должна выполнить, и на другой день добыла платье-декольте и в назначенный час была в нем у Распутина. Муж ее повышение получил впоследствии».

Епископ Гермоген обвинил Распутина в безнравственности, вызвал и принял его у себя в присутствии монаха Илиодора, войскового старшины Родионова, келейника и странника Мити. «Я заклинаю тебя больше не появляться при дворе царя», — сказал он.

Родионов свидетельствует:

«Распутин дерзко и нагло возражал негодующему епископу. Произошла бурная сцена, во время которой Распутин, обозвав площадными словами преосвященного, наотрез отказался подчиниться требованию епископа и пригрозил ему, что разделается с ним по-своему и раздавит его. Тогда, выведенный из себя, епископ Гермоген воскликнул: «Так ты, грязный развратник, не хочешь подчиниться епископскому велению, ты еще мне грозишь! Так знай, что я, как епископ, проклинаю тебя!» При этих словах осатаневший Распутин бросился с поднятыми кулаками на владыку, причем, как рассказывал Родионов, в его лице исчезло все человеческое. Опасаясь, что в припадке ненависти Распутин покончит с владыкой, Родионов, выхватив шашку, поспешил с остальными присутствующими на выручку. С трудом удалось оттащить безумного от владыки, и Распутин, обладавший большой физической силой, вырвался и бросился наутек. Его, однако, нагнали Илиодор, келейник и странник Митя и порядочно помяли. Все же Распутин вырвался и выскочил на улицу со словами: «Ну, погоди же ты, будешь меня помнить».

«Я помню хорошо, — пишет Родзянко, — как член Государственной думы В. М. Пуришкевич в то время пришел ко мне в кабинет в возбужденном состоянии и с ужасом и тоской в голосе говорил мне: «Куда мы идем? Последний оплот наш стараются разрушить — святую православную церковь. Была революция, посягавшая на верховную власть… но это не удалось. Армия оказалась верной долгу… В довершение темные силы взялись за последнюю надежду России, за церковь. И ужаснее всего то, что это как бы исходит с высоты престола царского. Какой-то проходимец, хлыст, грязный неграмотный мужик играет святителями нашими… Я хочу пожертвовать собой и убить эту гадину, Распутина».

А ведь Пуришкевич принадлежал к крайне правому крылу Думы.

Разрастался скандал, а вместе с ним и слухи. В 1911 году газета «Голос Москвы» напечатала в своем 19-м номере письмо в редакцию, озаглавленное «Крик православного гражданина» и подписанное главным редактором «Религиозно-философской библиотеки» Михаилом Новоселовым:

«Quousque tandem…[19] Эти негодующие слова невольно вырываются из груди православных людей в адрес хитрого заговорщика против святыни церкви государственной, растлителя чувств и телес человеческих — Григория Распутина, дерзко прикрывающегося этой святыней — церковью. «Quousque» — этими словами вынуждаются со скорбью и с горечью взывать к Синоду чада русской церкви православной, видя страшное попустительство высшего церковного управления по отношению к названному Григорию Распутину…

Почему молчат епископы, которым хорошо известна деятельность наглого обманщика и растлителя? Почему молчат и стражи Израилевы, когда в письмах ко мне некоторые из них откровенно называют этого лжеучителя лжехлыстом, эротоманом, шарлатаном? Где Его Святейшество, если он по нерадению или малодушеству не блюдет чистоты веры церкви Божией и попускает развратного хлыста творить дело тьмы под личиной света? Где его правящая десница, если он пальцем не хочет шевельнуть, чтобы низвергнуть дерзкого растлителя и еретика из ограды церковной?»

Конфискация газеты с письмом Новоселова и его запрос к Думе по поводу этой конфискации самым убедительным образом подтверждали все слухи о влиянии и поведении Распутина при царском дворе.

«Уже ни в ком не могло быть сомнений в истине циркулирующих о нем слухов», — писал в своих мемуарах Родзянко.

«Мне говорил следующее мой товарищ по Пажескому корпусу и личный друг, — пишет Родзянко, — тогда дворцовый комендант генерал-адъютант В. Н. Дедюлин: «Я избегал постоянно знакомства с Григорием Распутиным, даже уклонялся от него, потому что этот грязный мужик был мне органически противен. Однажды после обеда государь меня спросил:

— Почему вы, В. Н., упорно избегаете встречи и знакомства с Григорием Ефимычем?

Я чистосердечно ему ответил, что он мне в высшей степени антипатичен, что его репутация далеко не чистоплотная и что мне как верноподданному больно видеть близость этого проходимца к священной особе моего государя.

— Напрасно вы так думаете, — ответил мне государь, — он хороший, простой, религиозный русский человек. В минуты сомнений и душевной тревоги я люблю с ним беседовать, и после такой беседы мне всегда на душе делается легко и спокойно»».

В беседе с Родзянко Николай II спросил:

— Но отчего же такие нападки на Распутина? Отчего его считают вредным?

— Ваше Величество, всем известно из газет и из рассказов о том, что благодаря Распутину в Синоде произошел раскол и что под его влиянием перемещаются иерархи…

— Гермогена я считаю хорошим человеком, — сказал государь, — он будет скоро возвращен. — Но я не мог не подвергнуть его наказанию, когда он открыто отказался подчиниться высочайшему повелению…

— Могут ли православные люди молчать, видя развал православия? Можно понять всеобщее негодование, когда глаза всех раскрылись и все узнали, что Распутин хлыст.

— Какие у вас доказательства?

— Полиция проследила, что он ходил с женщинами в баню, а ведь это одна из особенностей их учения.

— Так что ж тут такого? У простолюдинов это принято…

(Родзянко привел имена нескольких женщин из высшего общества, соблазненных Распутиным: бонна царских детей, жена инженера Лактина, сошедшая с ума и помещенная в психиатрическую больницу.)

— Поверьте, Ваше Величество.

— Я вам верю…

Государь, видимо, все время волновался. Он брал одну за другой папиросы и опять бросал…

— Позвольте мне всем говорить, что он не вернется?

Государь помолчал немного и сказал:

— Нет, я не могу вам это обещать. Вашим же словам верю вполне.

Изоляция императорской семьи

Семейный круг все больше и больше сужался… Анна Вырубова стала наперсницей царицы. Ходили даже слухи, что у нее порочная связь с Александрой. О Вырубовой говорили, что она глупа и любит сплетничать. Дневник, который она вела, раскрывает отношения, сложившиеся между нею, Распутиным, царицей и Николаем II. Все трое укрепляют у Николая II мысль о том, что Дума является противницей царизма и что согласиться с тем, чтобы правительство несло перед нею ответственность, — настоящая капитуляция. Присутствие Распутина, который в глазах царя воплощал и церковь, и мужика, и Святую Русь, внушало уверенность растерянным людям этого маленького мирка, который не находил себе поддержки ни в городе, ни при дворе, где великие князья и их отпрыски поругивали неспособного царя.

Отношения царя с членами семьи Романовых ухудшались.

Во-первых, ему приходилось без конца вмешиваться, чтобы предотвращать столкновения между матерью и Александрой. Обе женщины не находили взаимопонимания. Вдовствующая императрица, веселая, чувственная, умная и беспечная, любила празднества. Александра же отличалась суровостью и придавала значение церемониалу.

Разногласия между двумя женщинами каждый раз ставили Николая в трудное положение. Вдовствующая императрица советовала сыну окружать себя умными людьми, подобно Витте или Столыпину. Молодая императрица указывала ему на более благонравных людей, таких как Горемыкин или Штюрмер. Они были едины только в одном: обе ненавидели Вилли — Вильгельма II, и обе предпочитали ему Берти — Эдуарда VII.

Кроме того, у Николая II возникали конфликты с его дядями: Николай намеренно брал сторону Николаевичей против Михайловичей, а ведь Сергей Михайлович был одним из редких его советников. К тому же Николай и Александра с некоторых пор не терпели великого князя Николая Николаевича, фактического командующего армией.

А тут еще всплыла история с Кириллом, сыном Владимира Александровича, которая сильно подействовала на Николая II, столь приверженного соблюдению семейных порядков. Кирилл не имел права жениться во второй раз, но он ослушался. Николай II узнает об этом в самый разгар революции, он пишет 5 октября 1905 года матери:

«Милая, дорогая мама. На этой неделе случилась драма в семействе по поводу несчастной свадьбы Кирилла. Ты, наверное, помнишь о моих разговорах с ним, а также о тех последствиях, которым он должен был подвергнуться, если он женится: 1) исключение из службы; 2) запрещение приезда в Россию; 3) лишение всех удельных денег и 4) потеря звания великого князя.

На прошлой неделе я узнал от Ники, что он женился 25 сентября… В пятницу на охоте Ники сказал мне, что Кирилл приезжает на следующий день! Я должен сознаться, что это нахальство меня ужасно рассердило — нахальство потому, что он отлично знал, что не имел никакого права приезжать после свадьбы. Желая предупредить возможность появления Кирилла в нашем доме, я послал за Фредериксом и поручил ему отправиться в Царское и объявить Кириллу те 4 пункта и, кроме того, мое негодование за его приезд и приказание сейчас же выехать за границу. На другой день, в воскресенье, как нарочно, мы должны были принять Friedrich-Leopold — oiseau de mauvais augure[20]; он завтракал у нас с дядей Владимиром. Затем я имел с бедным отцом очень неприятный разговор. Как он ни заступался за своего сына, я стоял на своем, и мы расстались на том, что он попросил уйти со службы. В конце концов я на это согласился…

С этого дня мы ничего не слыхали из Царского, за исключением письма от Ники, который был в отчаянии от всего происшедшего и умолял о смягчении наказания Кириллу.

Морской приказ уже вышел, дни проходили, а бумага о лишении его титула великого князя все переделывалась, так как это был первый случай.

Вместе с тем меня брало сомнение, хорошо ли наказывать человека публично несколько раз подряд и в теперешнее время, когда вообще к семейству относятся недоброжелательно.

После долгих размышлений, от которых наконец заболела голова, я решил воспользоваться именинами твоего маленького внука и телеграфировал дяде Владимиру, что я возвращаю Кириллу утраченное им звание…

Уф! Какие это были скучные и неприятные дни! Теперь это дело решено, как будто гора с плеч свалилась!..

Извини, что все письмо наполнено только этим предметом, но я хотел бы, чтобы ты узнала всю правду от меня…

Христос с тобою!

Всем сердцем горячо любящий тебя

твой Ники».

О нравах в семействе Романовых и в их ближайшем окружении пишет в своем дневнике жена генерала Богдановича Александра Викторовна Богданович: «Ненависть к царям и королям теперь растет не по дням, а по часам. Виновата их камарилья, а в особенности родственники… Один великий князь Александр Михайлович чего стоит и царю и России!.. Каких людей ввел к царю великий князь Александр Михайлович — просто ужас! …Абаза, который состоял товарищем великого князя Алексея Михайловича по мореходству… живет роскошнее [самого] великого князя, занимает в гостинице массу номеров, кутит, и у него шампанское [льется] рекой… Еще один, о котором сегодня услышала. Это… командир царской яхты «Зарница» Асташев… пользовался большой симпатией царя, который к нему зачастую приезжал на яхту… Асташев занимал царя коллекцией порнографических карточек, которые они вместе рассматривали… А через год обнаружены были мошеннические проделки Асташева… Но до сей поры этот Асташев… пользуется царевой протекцией, занимает выгодные для наживы места… Подобные субъекты питают анархию, разрушают монархию.

…Между царем и великим князем Николаем Николаевичем полное охлаждение… Рейнбот, вернувшийся из-за границы, рассказывал, как безобразно ведут себя там русские великие князья. Рейнбот видел в… Париже великого князя Бориса Владимировича за ужином с кокотками… Кокотки опутывали Бориса серпантином, привязывали ему к уху шар, изображающий свинью, и в таком виде он сидел в этом обществе… В Монако Рейнбот видел великую княгиню Марию Павловну с рулеткой…»

«Пуришкевич сказал, что собирается в своей речи за ассигнование кредита на флот сказать, что Баллета (любовница великого князя Алексея Александровича) стоит дороже, чем Цусима».

Николай II знает обо всем этом. Но как только при нем произносят имя одного из членов его семьи или кого-либо из близких ему людей, его лицо становится непроницаемым, он упорно смотрит в окно и прерывает аудиенцию. Кроме того, он знает, что не может рассчитывать на помощь своих родственников. Когда в августе 1905 года он собрал у себя великих князей и предложил им передать их земли крестьянам, великий князь Владимир Александрович сказал царю, что эта просьба напоминает ему приказ анархистов: «Руки вверх!» Все высказались против этой идеи, внушенной царю Столыпиным, которая, кстати, принесла бы им доход в 6 миллионов рублей.

Совещание в Бьёрке (23–25 июля 1905 г.). Разрыв с Вилли

Если среди родственников есть кто-то, кто разделяет треволнения Николая II, то это Вилли. На протяжении 1905–1906 годов он забрасывает царя телеграммами и письмами. Николай их, конечно, читает, но не отвечает. Вильгельм II шлет вперемешку различную информацию: «Японцы только что заказали в Англии четыре линейных военных судна…» Дает советы по поводу войны: она непопулярна, ее надо кончать; и по вопросам внутренней политики: «…Какие страшные вести пришли из Москвы. Эти скоты анархисты учинили темное и подлое дело. Бедная Элла! Какой это был ужасный удар для нее… Я не могу поверить, что эти бесы вышли из рядов твоих московских подданных; это были, наверное, иностранцы из Женевы, потому что громадная масса твоего народа все еще верит в своего «батюшку-царя» и боготворит его священную особу… Часто приводят пример Николая I, который усмирил очень серьезное возмущение, въехав со своим сыном на руках в середину толпы, и быстро заставил бунтовщиков встать на колени. Предполагают, что и теперь, как тогда, личность царя все еще имеет огромную власть над простым народом и что последний все еще склоняется перед священной особой царя. Слово, сказанное в такой обстановке… внушило бы массам благоговение, успокоило бы их и прозвучало бы далеко через их головы в самых отдаленных концах государства, неся с собой поражение агитаторов. Последние… имеют влияние на массы потому, что правитель не сказал еще этого слова…

Предпринималось много реформ, обсуждалось много новых законов, но примечательно, что народ обычно говорит: «Это исходит от Витте, это влияние Муравьева, эта мысль Победоносцева». Царя же не называют никогда, потому что его мысли неизвестны!.. При самодержавном режиме… сам правитель должен давать пароль и программу действий… Кажется, теперь все ожидают чего-то в этом роде в форме личного волеизъявления самого царя…»

Николаю не безразлична подобная забота: то, о чем ему говорит Вилли, соответствует тому, что думает он сам. Он считает, что его бросила Франция, заключив соглашение с союзницей Японии Англией.

Когда Вильгельм II предлагает ему встретиться 10(23) июля, он дает на это согласие и называет местом встречи остров Бьёрке. Семейные дела и международная политика перемешались. «…Стали на якорь у острова Равица… С 7 часов ожидали прихода «Гогенцоллерна», который запоздал на два с 1/2 часа. Он подошел во время нашего позднего обеда. Вильгельм приехал на яхту в отменном расположении духа и пробыл некоторое время. Затем он отвез Мишу и меня к себе и накормил поздним обедом».

В своем дневнике он делает лишь небольшую заметку по этому поводу: «…Вернулся домой под самым лучшим впечатлением проведенных с Вильгельмом часов… С утра жизнь вошла в обычную колею. Радостно было увидеть детей, но не министров».

Николай II — фактически за спинами своих министров — подписал с Вильгельмом II Бьёркский договор, который означал полный переворот всех союзов. «В случае, если одна из двух империй подвергнется нападению… союзница ее придет ей на помощь»; франко-русский союз терял свое значение, поскольку Россия брала на себя такие же обязательства в отношении Германии. В статье 4 предлагалось обратиться к Франции с предложением присоединиться к этому договору… Вильгельм II был доволен, Николай II — несколько обеспокоен.

В своих «Воспоминаниях» Витте рассказывает: «…Я видел Бирилева [морской министр] и спросил его: «Вы знаете, что вы подписали в Биорках?» Он мне ответил: «Нет, не знаю. Я не отрицаю, что подписал какую-то бумагу, весьма важную, но что в ней заключается, не знаю. Вот как было дело: призывает меня государь в свою каюту-кабинет и говорит: «Вы мне верите, Алексей Алексеевич?» После моего ответа он прибавил: «Ну, в таком случае подпишите эту бумагу. Вы видите, она подписана мною и германским императором и скреплена от Германии лицом, на сие имеющим право. Германский император желает, чтобы она была скреплена одним из моих министров». Тогда я взял и подписал».

Бьёркский договор возымел свое действие лишь однажды, в момент подписания мира между Россией и Японией. С русской стороны переговоры вел Витте. Николай II указал в шифрованной телеграмме Вилли, на каких условиях он согласится подписать мирный договор: «…Я много размышлял о войне и мире… Всякий порядочный русский согласен продолжать войну до конца. Если Япония будет настаивать на двух пунктах: ни пяди нашей территории, ни одного рубля вознаграждения за военные расходы. А именно в этом Япония не желает уступить… Меня же ничто не заставит согласиться на эти два требования. Поэтому нет надежды на мир в настоящее время. Ты знаешь, как я ненавижу кровопролитие, но все же оно более приемлемо, нежели позорный договор».

И действительно, благодаря посредничеству американцев, уже тогда враждебных в отношении Японии, и ловкости Витте Япония по Портсмутскому мирному договору получала права на Ляодунский полуостров, устанавливала протекторат над Кореей, и Россия уступала Южный Сахалин, но ни клочка собственно русской территории. По поводу принадлежности Южного Сахалина были сомнения. Япония согласилась не получать возмещения военных расходов.

Витте мог возвращаться удовлетворенным, Вильгельм II тоже был доволен, так как Бьёркский договор вступил в силу. Он присвоил Витте звание графа и наградил его орденской лентой Черного Орла.

Николай II воспринял это как страшную бестактность. Витте был награжден немцем до награждения его царем… К тому же за успехи в том деле, где он сам на успех не надеялся.

Николай решительно не мог более этого сносить…

Вильгельм же торжествовал и направил Николаю свое последнее послание. Он напоминал ему, как тот был покинут Францией: «Двенадцать лет назад у нас были Тулон и Кронштадт (визит русского флота в Тулон и французского флота в Кронштадт): это был брак по любви. Как во всех таких браках, и тут наступило общее разочарование, особенно со времени войны 1904–1905 гг. Теперь у нас Брест и Коус; это — брак по расчету, и, как и все подобные браки, он повлечет за собой супружество по рассудку». Мне это кажется чересчур холодным!.. Французам было бы весьма полезно, если бы ты натянул вожжи потуже. Конечно, их 10 миллиардов франков, помещенные в России, мешают им отстраниться вполне… Возвращаясь к сравнению с браком, скажу: Марианна (Франция) должна помнить, что повенчана с тобою, почему и обязана ложиться с тобой в постель, время от времени уделяя ласку или поцелуй мне; а не пробираться украдкой в спальню того, кто на острове вечно интригует…»

Безусловно, Николай II был огорчен той дипломатической помощью, которую Англия оказала Японии. И еще больше огорчен тем фактом, что во время войны французские союзники почти не проявили к нему никакого внимания. Бьёркский договор стал отражением этой двойной досады и возродил дипломатию государей.

Однако по возвращении Николая II в Петербург министр иностранных дел граф Ламздорф, Витте, а также великий князь Александр Михайлович дали ему понять, что ослаблять связь с Французской республикой было безумием, так как «Франция является кассой».

Николай II признал разумность их доводов, договор не имел продолжения и не был подтвержден.

Вильгельм II затаил обиду на Николая II за то, что тот отступился от договора. По его мнению, это означало, что Николай II не был полновластным хозяином у себя в стране. И это мнение Вильгельма II оскорбляло царя, не говоря уж о том, что его не покидало впечатление, будто у Бьёрке его «обвели вокруг пальца». Была и другая рана, которая не затягивалась: его министры преподнесли ему урок.

Два императора еще встречались друг с другом несколько раз до 1914 года, но прежнего расположения между ними уже не существовало.

К тому же после смерти Христиана IX в 1906 году семейные встречи в Копенгагене уже не походили на встречи прежних добрых времен. Государственная дипломатия одержала верх над личными отношениями, которые лишь на короткий срок возродились на Бьёрке. Дипломатия имперских дворов умерла вместе с Христианом IX. Христиан X пытался возродить былые отношения, но безуспешно. В 1915 году, то есть в разгар войны, он направил Николаю II предложение восстановить порванные отношения с кузеном Вилли. И во второй раз по инициативе кайзера предложил Николаю II прислать эмиссара в Копенгаген. Однако царь резко оборвал эти попытки к сближению. В конце 1916 года стоял вопрос о поездке А. Д. Протопопова в Копенгаген, но достоверных сведений о целях визита нет, и не известно, состоялся ли он.


Тем временем русско-германские отношения сильно ухудшились из-за Балканских войн, которые и привели к первой мировой войне.

От «малой войны» к войне мировой

До этого времени политика России основывалась на наличии особого союза с Францией, дружественных отношениях с Германией, соглашении о статус-кво по балканским делам с Австро-Венгрией и относительном сотрудничестве с Англией, которое прервалось из-за англо-японского союза, заключенного в 1902 году, и кризиса на Дальнем Востоке.

Это равновесие было поколеблено усилением англонемецкого соперничества на море. Причиной тому послужил вызов, брошенный кайзером британскому превосходству на морях; английское правительство вынуждено было придерживаться «two-powers-standard» (тоннаж английского флота должен был быть равен тоннажу двух других соперничающих иностранных флотов, вместе взятых). Тогда под влиянием Франции Англия пошла на сближение с Россией, и по инициативе англичан начались переговоры между Артуром Никольсоном и А. П. Извольским.

Соглашение, заключенное в августе 1907 года, фактически привело к разделу Персии на две зоны влияния; Англия сохранила свои позиции в Афганистане, но отступилась от Тибета. Во время этих переговоров Николай встретился с Вильгельмом II, чтобы как-то смягчить враждебность, возникшую в их отношениях в связи с невыполнением Бьёркского договора, но, говоря по правде, соглашение, заключенное с англичанами, мало этому способствовало. Чтобы несколько затуманить значение последнего соглашения, Франция и Россия подписали соглашение с Японией, но это не смогло обмануть рейхсканцлера Бернхарда Бюлова, который увидел в нем дурное предзнаменование для будущего мира в Европе, несмотря на неоднократные заверения Николая II в нерушимой дружбе с Германией.

Нет сомнений, что царь не хотел настраивать против себя кайзера, и Столыпин прекрасно выразил его мысль, напомнив, что у русского орла две головы: одна повернута к Востоку, другая — в сторону Константинополя. Союз с Англией мог способствовать выходу к проливам.

Однако визит Эдуарда VII в Ревель в 1908 году, за которым вскоре последовал приезд президента Фальера, закрепил это Тройственное согласие, которое было подкреплено на следующий год двойным визитом Николая II — в Англию и во Францию.

В этом заключался своего рода парадокс, который не преминули подчеркнуть английские либералы и Э. Вайан во Франции: столыпинская реакция была в самом разгаре, а западные демократии, вступившие в союз с самодержавием, стыдливо закрывали на это глаза.

Правда, в Третьей Думе оппозиция, а именно кадеты, бурно аплодировала этим соглашениям с парламентарными режимами, считая, что их порядки могут быть восприняты в России. И, как отмечал историк Милюков, они помогли укрепить позицию России именно там, где находились корни русской культуры, — в Константинополе.

Итак, царскую политику продолжали воодушевлять империалистические устремления. Дитрих Гейер[21] прекрасно показал, что дело было не столько в осуществлении намерений капиталистов — хотя они тоже преследовали свои экспансионистские цели присвоения территорий, где им не угрожала бы английская или немецкая конкуренция, — сколько в стремлении русского империализма противопоставить успехи во внешней политике тем трудностям, с которыми правительство сталкивалось внутри страны в экономической и политической областях.


А Николаю II пришлось пережить еще дважды унижение, на этот раз весьма оскорбительное, на Балканах, где русская дипломатия поддерживала усилия сербского короля Петра I Карагеоргиевича, который жаждал объединить южных славян в Югославии.

Внезапно разразившийся в 1908 году кризис был первым ходом в той шахматной партии на Балканах, которая привела к мировой войне. Русско-австрийские отношения оставались прохладными с 1897 года, но они заметно обострились, когда Вена пожелала построить железную дорогу от Нови-Пазара до Константинополя, для того чтобы лучше контролировать Сербию.

Воспользовавшись кризисом, который разразился в Турции, Вена аннексировала Боснию и Герцеговину в то самое время, когда министр Франца Иосифа вел переговоры с Извольским о компенсации для России. Царь оказался в глупом положении: когда Сербия протестовала против аннексии, Вильгельм II направил ему ультиматум. Что касается конференции, которой добивался Извольский, чтобы уладить этот спорный вопрос, то она так никогда и не состоялась.

Военная слабость России, за три года до этого потерпевшей поражение на Дальнем Востоке, затрудняла любой компромисс: он истолковывался бы как еще одно отступление.

По этой причине оказался безрезультатным крупный «семейный» сбор, когда Гессены, Гогенцоллерны и Романовы съехались, как в старые добрые времена, на garden party[22] в Потсдам в 1910 году. Обстановка не способствовала согласию.

Проект железной дороги Берлин — Багдад и безоговорочная поддержка Германией двойной монархии на Балканах выявили глубокую заинтересованность держав Центральной Европы в проливах, на которые снова претендовала царская дипломатия, переоценившая значение союзов с Англией и Францией, интересы которых были устремлены в другом направлении. Преемник Извольского Сазонов, ведя самостоятельно свои дела, сумел собрать воедино мелкие Балканские государства в надежде преградить путь на Восток — «дранг нах остен» — германо-австрийских сил. Он преуспел в этом, однако сербы, болгары и греки, вместо того чтобы объединить усилия против Австрии, успешно атаковали Турцию, что побудило русских преградить болгарам путь на Константинополь и выступить против сербских требований, лежащих в основе второй Балканской войны. С русской дипломатией совершенно не посчитались. Последний удар был нанесен ей, когда султан призвал немецкого генерала Лимана фон Сандерса взять на себя командование турецкой армией и приступить к ее реорганизации. В ответ на протест Николая II генерал получил лишь более скромное назначение.

Однако это произвело соответствующий эффект, и вскоре вновь всплыла тема «борьбы славян против немцев». В русской печати произошла вспышка германофобии, имевшей двойную направленность: ведь царица была по происхождению немкой.

Таким образом, Вилли по крайней мере дважды противодействовал планам Николая II, что сильно испортило отношения между Германией и Россией. Как ни пытался П. Н. Дурново в своем докладе доказать Николаю, что война против Германии и Австрии даже в случае победы не принесет России ничего, кроме «ненужных и опасных» территорий — Познани и Галиции, приобретение которых сделает еще более неразрешимым польский вопрос и обострит проблему украинской автономии, ничто не действовало. Тройственное согласие усиливалось, тогда как сближение с Англией никаких благ России не сулило, а союз с Францией мог втянуть в войну с Германией, Австрией и Турцией, в войну, которая могла оказаться губительной для России.

Сохраняя миролюбивые настроения, Николай II ни на минуту не представлял себе, что выстрел в Сараеве повлечет за собой вступление в войну. «Это еще один балканский кризис». Он ожидает вручения австрийского ультиматума Белграду, чтобы сообщить, что на этот раз он поддержит Сербию. Николай II просит Англию определить свою позицию в этом вопросе, создать трибунал в Гааге или потребовать проведения международной конференции. Однако военная машина уже пришла в движение. После того как Австрия объявила войну Сербии, царь приказал провести вначале частичную мобилизацию, а затем и всеобщую. Он не отвечает на ультиматум Вильгельма II, требующего прекратить эти приготовления.

Николай II чувствует, что наступил решительный момент.

Он посылает телеграмму Вильгельму II: «Было бы правильно австро-сербский вопрос передать трибуналу в Гааге, чтобы избежать кровопролития. Доверяюсь твоей мудрости и дружбе».

Через несколько дней у Николая II состоялся разговор с Сазоновым, который оставил о нем следующее свидетельство:

«Он [Вильгельм II] требует от меня невозможного. Он забыл или не хочет признать, что австрийская мобилизация была начата раньше русской, и теперь требует прекращения нашей, не упоминая ни словом об австрийской. Вы знаете, что я уже раз задержал указ о мобилизации и затем согласился на частичную. Если бы я теперь выразил согласие на требования Германии, мы стояли бы безоружными против мобилизованной австро-венгерской армии. Это безумие…

…Я сидел против него, внимательно следя за выражением его бледного лица, на котором я мог читать ужасную внутреннюю борьбу, которая происходила в нем в эти минуты и которую я сам переживал, едва ли не с тою же силой. От его решения зависела судьба России и русского народа… Мы были прижаты в тупик, из которого не было выхода…

Наконец Государь, как бы с трудом выговаривая слова, сказал мне: «Вы правы, нам ничего другого не останется делать, как ожидать нападения. Передайте начальнику генерального штаба мое приказание о мобилизации»».

Наконец Россия объединилась

Днем 2 августа 1914 года император обратился с манифестом к своему народу. Единственный иностранец, допущенный на эту торжественную церемонию как представитель союзной державы, — Англия объявила войну лишь два дня спустя — французский посол Морис Палеолог писал об этом:

«Величественное зрелище. В огромной галерее, выходящей окнами на набережную Невы, собралось от пяти до шести тысяч человек. Весь двор — в парадных костюмах, офицеры гарнизона — в походных мундирах. В центре зала воздвигнут алтарь, на котором установлена чудотворная икона Казанской Божьей матери, которую перенесли сюда на несколько часов из собора на Невском проспекте.

В благоговейной тишине императорский кортеж движется по галерее и встает по левую сторону от алтаря. Император приглашает меня занять место напротив, желая, как говорит он, воздать дань верности союзной Франции.

Начинается торжественное богослужение, сопровождаемое прекрасными волнующими песнопениями, свойственными православным литургиям. Николай II молится с исступленным усердием, придающим его бледному лицу поразительное выражение какой-то мистичности. Императрица Александра Федоровна стоит подле него, прямая, с высоко поднятой головой, с синеватыми губами, и ее мертвенно-бледное лицо становится похожим на маску покойника.

Закончены последние молитвы, придворный священник зачитывает манифест царя, обращенный к его народу… затем царь возлагает правую руку на Евангелие. У него еще более строгий, сосредоточенный вид, словно он собирается принять причастие. Он произносит медленно слова: «Я не положу оружия, доколе ни единого неприятельского воина не останется в царстве моем».

В ответ на это заявление, слово в слово содержащее клятву, данную Александром I в 1812 году, раздаются громкие крики «ура». Все присутствующие в зале приходят в неистовое возбуждение, которое длится около девяти минут и подкрепляется выкриками толпы, собравшейся под окнами дворца».

Германия тут же объявила войну России — за ней последовала Австрия, — затем и Франции, а через несколько дней к союзникам присоединилась Англия, как было ею обещано.


Глава третья
Поражение

Во Франции, когда стране грозит война и родина находится в опасности, звук трубы и развевающееся трехцветное знамя придают народу силу и укрепляют его дух. В России эту роль выполняют колокола.

В колокольном звоне воплощена глубокая вера, слияние ее с народом и отечеством. Нет ни одного гимна в честь родной земли, где не воспевалась бы правоверность. Звонили в колокола во время войн против турок, звучали они и в 1914 году.

В 1904 году звона колоколов не было слышно.

Конечно, и тогда проводились патриотические манифестации, в которых участвовали студенты и военные, но царь не обратился с призывом к своему народу, ибо и для царя, и для народа столкновение с Японией не означало вступления в войну. Однако в 1914 году, когда гром раздался со стороны Германии, царь обратился к богу.

Ведь церковь готова ему помочь: она каждый год клеймит тех, кто думает, что православные монархи возводятся на трон не особой милостью Божьей и что миропомазание и святые дары не освящают их великую миссию. Она относится к ним как к безбожникам и еретикам и возглашает «Анафема, анафема, анафема».

Николай II был человеком набожным, но мистиком в полном смысле слова не был. С подъемом революционного движения, с поражением его армии и флота в 1905 году, с болезнью, неуклонно подтачивавшей его сына Алексея, религия стала для него прибежищем и защитой. В 1914 году она стала для него опорой.


Объявление начала войны должно было доставить Николаю II самую большую радость. Он поехал в Петербург со всей семьей, чтобы присутствовать на торжественном богослужении в присутствии всего двора. После службы протодьякон зачитал манифест об объявлении войны: по старой традиции он призывал солдат сражаться «с мечом в руках и крестом на груди». Все бросились к государю, чтобы приложиться к его руке. Затем Николай и Александра появились на балконе.

В кинохронике, снятой фирмой «Пате», показана поразительная сцена: тысячи русских людей становятся на колени, а затем, поднимаясь, кричат «ура», вздымая вверх полотнища с лозунгом «Помоги своему, младшему брату-сербу!» Царь и царица, пораженные этой сценой, смотрят с удивлением и машут толпе рукой.

Председатель Думы Родзянко озвучивает эти немые, волнующие кадры в своих воспоминаниях: «Громовое «ура» огласило воздух… и вся толпа как один человек упала перед царем на колени. Государь хотел что-то сказать, он поднял руку, передние ряды зашикали, но шум толпы, несмолкавшее «ура» не дали ему говорить».

Председатель Думы спрашивает двух рабочих, как теперь будет с забастовками, с требованиями, предъявленными Думе. И слышит в ответ: «То было наше семейное дело… Но теперь дело касается всей России. Мы пришли к своему царю как к нашему знамени, и мы пойдем с ним во имя победы над немцами».

Одной фразой они определили тот священный союз, который, словно чудом, сплотил вокруг трона двор, Думу и партии. Керенский отмечал, что настроения народа изменились за какой-то час. В Петербурге, как и во всей стране, не осталось ни баррикад, ни забастовок, ни революционного движения.

«Я — неудачник»

В конце церемонии объявления войны великий князь Николай Николаевич, который должен был возглавить русскую армию, бросился к послу Франции и, обняв его, вскричал: «Чудо, чудо! Если Бог и Жанна д’Арк с нами, война выиграна!»

Николай II хотел сам взять на себя командование армией, но глава правительства Горемыкин и особенно министр иностранных дел Сазонов отговаривали его.

— Нам придется отступать в течение первых недель… Ваше Величество не должны подвергать себя критике.

— Но Александр I тоже отступал в 1812 году…

— Да, и все его ругали.

Император в конце концов согласился. И назначил великого князя Николая Николаевича, а не военного министра генерала Сухомлинова, который жаждал стать генералиссимусом и открыто проявил недовольство назначением.

Не успели начаться военные действия на фронте, как в тылу стали плести всяческие козни. Русские с давних пор с неприязнью относились ко всем прибалтийским и немецким баронам; их было немало при дворе: министр императорского двора барон Фредерикс, церемониймейстер барон Корф, обер-шталмейстер генерал Грюнвальд, обер-гофмаршал граф Бенкендорф и все остальные — Мейендорфы, Будберги, Коцебу.

Кроме того, с августа 1914 года начинают поговаривать: был бы здесь Распутин, он сумел бы предотвратить войну…

В конце июня ему нанесла удар ножом одна из его подруг — Феония Гусева, про которую говорили, что она занимается проституцией; ее поместили в психиатрическую больницу. Распутин отправился лечиться в свою родную сибирскую деревню, неподалеку от Тобольска.

«Он якобы смог бы предотвратить войну с ее убийствами, а наши министры не могли ни в чем разобраться, ничего предотвратить. Посмотрите, от чего зависит судьба целой империи, — объясняла баронесса Р. послу Франции, — публичная девка мстит грязному мужику… И тут же русский царь теряет голову. И весь мир охвачен огнем и залит кровью».

Говорили, что царица шлет ему телеграммы каждый день. И что царевич чувствует себя плохо. В день объявления войны он не мог подняться с постели, и царь не показал своего сына народу.

«Да, — сказал Николай II несколько дней спустя, — я — царь-неудачник».

Война и революция. «Они сошли с ума…»

«Да они сошли с ума», — писала эссеистка и поэтесса Зинаида Гиппиус, глядя, как ее преисполненные воодушевлением и восторгом соотечественники провожают солдат. Даже само правительство растеряно и обеспокоено: петроградский градоначальник князь Оболенский решает положить конец патриотическим манифестациям.

Конечно, не везде мобилизация вызывала подобные чувства. От набора в армию уклонялись, как и прежде. Действительно, примерно в тридцати уездах в беспорядках погибло от 250 до 300 человек. Значительно меньше, чем опасались власти.

Тем не менее почти всюду, где звонили колокола и появлялись казаки для проведения набора в армию, Святая Русь была готова отправиться на защиту своей священной земли от турок и тевтонов.

За несколько недель до начала войны та же Зинаида Гиппиус писала о другом приступе сумасшествия — демонстрации забастовщиков в начале лета.

«Меня в последние дни поражали петербургские беспорядки… К нам на дачу приезжали самые разнообразные люди и рассказывали очень подробно, сочувственно. Однако я ровно ничего не понимала, и чувствовалось, что рассказывающий тоже ничего не понимает. И даже было ясно, что сами волнующиеся рабочие ничего не понимают, хотя разбивают вагоны трамваев, останавливают движение, идет стрельба, скачут казаки… Интеллигенция только рот раскрывала — на нее это как июльский снег на голову»

Неистовство забастовщиков и манифестантов, исступление проводов на войну вызывали беспокойство у Зинаиды Гиппиус. Происходили и другие поразительные события.

В начале 1914 года поднималось и ширилось революционное и пацифистское движение, готовое затопить собою все вокруг. И вдруг — всего за несколько дней большинство революционеров сплотились и выступили в защиту отечества во главе с марксистом Плехановым и анархистом Кропоткиным. Правда, говорили, что Ленин обратился с призывом к революционерам, чтобы они каждый в своей стране добивались поражения своего правительства. Однако никто во II Интернационале за ним не последовал. В Четвертой Думе большевики были единственными, кто отказался голосовать за военные кредиты, — по сути, единственными социалистами в Европе вместе с сербами и Карлом Либкнехтом в Германии. Но велик ли был их вес? В целом неожиданно восторжествовал священный союз. Обстановка полностью изменилась.

Царизм снова обрел свою силу и законность: 1914 год был годом его славы.

Но как только придет поражение — а оно уже вырисовывается в конце первого года войны, — как только выявится неспособность экономики обеспечивать потребности армии или появится острая нехватка продовольствия, вновь возникнет революционная ситуация.

Это произойдет в самый разгар войны, войны с противником, значительно более опасным, чем в 1905 году.


Ленин прекрасно показал, что для наступления революции необходимы два условия: действительное недовольство масс и неуверенность господствующих классов в своей способности на ответные действия.

Эта неуверенность господствующих классов проявилась в первую очередь в 1915–1917 годах.

После бурных событий 1905 года часть интеллигенции предчувствовала приближение «катаклизма», некоторые даже ждали его с нетерпением. С 1915 года возникает новая ситуация: и сам господствующий класс, и правительство, и оппозиция в Думе со страхом ожидают наступления грозных событий. Правительство и народ больше не доверяют друг другу. Что касается Думы, то во время Февральской революции 1917 года она не знает, выступают ли демонстранты против нее или в ее защиту; не понимает, что надо делать, чтобы предотвратить военную катастрофу, подъем забастовочного движения и городские демонстрации. Она хотела бы избавиться от «неспособного» правительства, но не знает как: «Правые — и не понимают, и не идут, и никого никуда не пускают. Средние [центр] — понимают, но никуда не идут, стоят, ждут. Левые — ничего не понимают, но идут неизвестно куда и на что, как слепые». Все сходятся в одном: козел отпущения для них Распутин… Распутин и камарилья — дворцовые круги, расточающие елей вокруг царицы.


Однако после его убийства в конце 1916 года все убедились в том, что никаких перемен не произошло… За границей Россию иногда называли колоссом на глиняных ногах. Пожалуй, точнее было бы сказать: колосс с парализованной головой. Это выявится во время войны и революции.

Царь и его армия

После поражений 1904–1905 годов силы русской армии были восстановлены, с одной стороны, благодаря влиянию генерала Баева на военные академии, с другой — в результате инициативы великого князя Николая Николаевича, снятого с поста главнокомандующего в 1908 году. Несмотря на то что за десять лет сменились десять начальников Генерального штаба, несмотря на военное превосходство немцев, особенно в артиллерий, русская армия прекрасно проявила себя в первый год войны. Во главе ее снова встал великий князь Николай Николаевич.

После первой крупной победы над немцами под Гумбинненом и над австрийцами в Галиции она понесла большие потери в сражении при Танненберге, но сыграла свою роль, оттянув немцев на восток и помешав Вильгельму II одержать победу на Западе. Без Гумбиннена у Франции, вероятнее всего, не было бы победы на Марне.

Как объявление войны произвело обманчивое впечатление — положило конец революционному движению, так и первые кампании породили иллюзии. В России, как и в других странах, полагали, что война будет недолгой. Когда же открылась трагическая правда, что запасов артиллерийских снарядов хватит лишь на три месяца военных действий, оказалось, что заводы смогут обеспечить лишь треть потребностей армии в боеприпасах. В тылу, где провели мобилизацию промышленности и транспорта, вскоре вздорожала жизнь и обострилась нехватка продовольствия.

Тем временем при дворе личные успехи, одержанные великим князем Николаем Николаевичем, начали беспокоить царицу. Она прежде всего не могла простить ему его пренебрежения к Распутину. Когда тот изъявил желание посетить Ставку Верховного главнокомандующего, великий князь сказал: «Он может приехать, но его повесят»[23]. Поскольку военная кампания 1915 года не предвещала успеха, царица боялась, что ответственность за неудачи рано или поздно будет возложена на царя. Она писала ему: «Ох, не нравится мне присутствие Н. на этих больших заседаниях по внутренним вопросам! Он мало понимает нашу страну и импонирует министрам своим громким голосом и жестикуляцией…» И позже: «Разве ты не можешь понять, что человек, который стал просто предателем Божьего человека, не может быть благословен и дела его не могут быть хорошими».

По правде говоря, царь относился к великому князю Николаю Николаевичу с ревностью. У этого гиганта была такая величественная осанка! Ростом он был выше двух метров, свободно говорил перед солдатами, тогда как он, император, выступая с речами, поглядывал в текст, который держал кто-либо из министров, прикрывая его фуражкой. Генералиссимус пользовался большой популярностью. Репутация его была, безусловно, несколько завышена. Близкие ему люди прекрасно видели, как он под предлогом того, что является крупной мишенью, проявлял осторожность и держался подальше от фронта. Николай II был значительно храбрее. В хронике, снятой англичанами, есть кадры, где царь навещает раненых солдат на передовой. Он возвращается туда снова и снова, словно хочет принести себя в жертву, но ни одна пуля, даже самая шальная, его ни разу не задела.

Николай II внезапно решает отстранить от должности генералиссимуса и взять командование вооруженными силами на себя (лето 1915 г.).

Совет министров… поражен

Решение отстранить великого князя царь принял под давлением военного министра генерала В. А. Сухомлинова, который убедил его в том, что генералиссимус занимает примиренческую позицию в отношении Думы: он позволил своим генералам пригласить на фронт Гучкова и членов военно-морской комиссии Думы, с тем чтобы они оказали содействие в снабжении армии боеприпасами. «Это вмешательство может оказаться опасным», — объяснил Сухомлинов. Но сам царь согласился с созданием военно-морской комиссии, чтобы улучшить снабжение армии, и уволил министра внутренних дел Н. А. Маклакова, который открыто препятствовал этому сотрудничеству.

Комиссия выступила с критикой Сухомлинова: Дума нашла козла отпущения, обвинив генерала в плохом снабжении армии, что несомненно было преувеличением, — вряд ли один военный министр справился бы с такой проблемой. Дума, сессия которой должна была открыться 19 июля 1915 года, организовала широкую кампанию, направленную против Сухомлинова. Несмотря на противодействие Александры, Николай II уступил давлению некоторых генералов и депутатов Думы и снял Сухомлинова с поста 11 июня 1915 года. «Я был вынужден принести вас в жертву», — написал он в письме Сухомлинову…

В это время стало известно, что в результате наступления, проведенного генералом Августом Макензеном, немцы вступили в Варшаву. Продолжая наступление, они вскоре заняли Брест-Литовск, а затем и Ковно. И тогда в неописуемом беспорядке началась эвакуация населения в тыл.

Министр земледелия А. В. Кривошеин высказал мнение, что такое крупное переселение, организованное Ставкой, приведет страну к пропасти, к революции и к собственной гибели.

Новость об отставке великого князя Николая Николаевича и о его замещении на посту главнокомандующего поступит в Совет министров одновременно с этими мрачными сведениями.-.

Благодаря протоколу, составленному помощником шефа канцелярии А. Яхонтовым, в обязанность которого входила запись хода дебатов, имеются точные сведения о том, как Совет министров воспринял эту информацию и какой была его реакция. Речь идет о заседании Совета министров 6 августа 1915 года.

Обсуждался вопрос высылки евреев из Польши, которых рассматривали как возможных шпионов, способных прибегнуть к репрессиям, если с ними будут слишком плохо обращаться, в частности они якобы могут перекрыть предоставление займов банками. Речь шла также о выплате пенсионного пособия солдатам и, наконец, о революционной агитации в тылу, побуждающей рабочих подозревать правительство в предательстве.

Вот отрывок из протокола этого заседания, поражающий выражениями, которые употреблялись в ходе дискуссии.

Новый военный министр А. А. Поливанов почти не принимал участия в обсуждении. Он сидел молча, явно чем-то подавленный. Нервный тик головы и плеч был сильнее обычного… Председатель Совета министров И. Л. Горемыкин предоставил ему слово. Не сумев овладеть охватившим его волнением, Поливанов говорил прерывисто.

«Военные условия и ухудшились, и усложнились. В слагающейся обстановке на фронте и в армейских тылах можно каждую минуту ждать непоправимой катастрофы. Армия уже не отступает, а попросту бежит. Вера в свои силы окончательно подорвана. Малейший слух о неприятеле, появление незначительного немецкого разъезда вызывают панику и бегство целых полков. Пока спасает отчасти от совершенного разгрома наша артиллерия, которая действительно на высоте и работает с полным самоотвержением. Но ее ряды редеют, снарядов почти нет, материальная часть износилась. Ставка окончательно потеряла голову… Впереди перспективы рисуются самые мрачные. Как ни ужасно то, что происходит на фронте, есть еще одно гораздо более страшное событие, которое угрожает России. Я сознательно нарушу служебную тайну и данное мною слово до времени молчать. Я обязан предупредить правительство, что сегодня утром на докладе Его Величество объявил мне о принятом им решении устранить Великого Князя и лично вступить в верховное командование армией».

Это сообщение военного министра вызвало сильнейшее волнение. Новость потрясла большинство, она «явилась последним оглушительным ударом среди переживаемых военных несчастий».

«Зная подозрительность Государя и присущее ему упорство в принятых решениях личного характера, — продолжал Поливанов, — я пытался с величайшей осторожностью отговаривать, умолять хотя бы об отсрочке приведения этого решения в исполнение».

Князь Н. Б. Щербатов: «До меня за последнее время доходили слухи об интригах в Царском Селе против Великого Князя, и я подозревал, что это может кончиться вступлением Государя в верховное главнокомандование. Но я никак не думал, что этот удар разразится именно теперь, в самый неблагоприятный момент для такого решения».

С. Д. Сазонов, обращаясь к премьер-министру: «Как же вы могли скрыть от своих коллег по кабинету эту опасность? Ведь дело затрагивает такие интересы, от которых зависит судьба России. Если бы вы сказали нам откровенно, мы нашли бы, вероятно, способы противодействовать решению Государя».

И. Л. Горемыкин: «Я не считал для себя возможным разглашать то, что Государь повелел мне хранить в тайне. Если я сейчас говорю об этом, то лишь потому, что военный министр нашел возможным нарушить эту тайну и предать ее огласке без соизволения Его Величества. Я человек старой школы, для меня Высочайшее повеление — закон. Но раз дело сделано, не воротишь. Должен сказать Совету министров, что все попытки отговорить Государя будут все равно без результатов. Его убеждение сложилось уже давно. Он не раз говорил мне, что никогда он не простит себе, что во время японской войны он не встал во главе действующей армии. По его словам, долг царского служения повелевает монарху быть в моменты опасности вместе с войсками, деля и радость, и горе… Сейчас же, когда на фронте почти катастрофа, Его Величество считает священною обязанностью Русского Царя быть среди войск и с ними либо победить, либо погибнуть. При таких чисто мистических настроениях вы никакими доводами не уговорите Государя отказаться от задуманного им шага. Повторяю, в данном решении не играют никакой роли ни интриги, ни чьи-либо влияния. Оно подсказано сознанием Царского долга перед Родиной и перед измученной армией… Остается только склониться перед волею нашего царя и помочь ему».

Восемь министров отказались и подписали петицию с возражением против решения царя. Прежде такого никогда не случалось, ведь эти министры не были избраны Думой, почти всех их выбрал сам Николай II или царица и Горемыкин.

«Не сдавайтесь и не гоните меня, — сказал за несколько недель до этого Маклаков царю. — Если вы меня прогоните, либералы в Думе будут кричать еще сильнее…» Они и кричали сильнее, поскольку голос Думы звучал теперь в самом правительстве, которое, заглядывая вперед, предвидело катастрофу…

Николай II вначале проигнорировал петицию своих министров. Затем, 2 сентября, он приостановил деятельность Думы. 4 сентября военно-морская комиссия Государственной думы, во главе которой стояли А. И. Шингарев и В. В. Шульгин (один — кадет, а другой — член «Союза русского народа»), направила ему полное тревоги обращение, в котором просила его отказаться от своего решения.

«Государь, мы узнали…»

«Тяжелые испытания, переживаемые сейчас доблестной русской армией, а вместе с нею и всей Россией, побудили нас просить вас, Государь, принять настоящую записку, в которой мы кратко выразили все то, что стало нам известным о настоящей войне и о способах ее ведения, приведших к трудному положению, и то, чем можно помочь в тяжелой беде, переживаемой нашим отечеством…

Мы узнали, что доблестная наша армия, истекая кровью и потеряв уже свыше 4 000 000 воинов убитыми, ранеными и пленными, не только отступает, но, быть может, будет еще отступать. Мы узнали и причины этого горестного отступления. Мы узнали, что армия наша сражается с неприятелем не равным оружием, что, в то время как наш враг засыпает нас непрерывным градом свинца и стали, мы посылаем ему в ответ во много раз меньшее число пуль и снарядов.

Мы узнали, что, в то время как у врага нашего изобилие пушек легких и тяжелых, у нас последних совершенно недостаточно, а легкие пушки выпустили уже столько снарядов, что скоро начнут одна за другой выходить из строя.

Мы узнали, что, в то время как враг наш с каждым днем увеличивает число своих пулеметов и довел их уже, по сведениям, сообщенным нам военным ведомством, до грозного числа 55 000, у нас едва хватает пулеметов для пополнения утрачиваемых и пришедших в негодность.

Мы узнали, что, в то время как неприятель богато снабжен ружьями, имея винтовку на каждого солдата, у нас сотни тысяч наших воинов стоят безоружными в ожидании той минуты, когда можно будет взять винтовку, выпавшую из рук пораженных товарищей.

Мы узнали также и то, что если многое в этой войне вышло за пределы человеческого разумения и не могло быть предвидено, то, с другой стороны, многое могло бы быть избегнуто, если бы некоторые военные начальники не проявили столько преступной нерадивости.

Мы узнали, что из действующей армии еще с сентября месяца прошлого года доносили, что не хватает снарядов, и умоляли вовремя подумать об этом. Но этого совета не послушали, и, когда беда пришла и стала неминучей, только тогда спохватились и стали исправлять дело. Но мы знаем, что еще много месяцев пройдет, пока мы если не сравняемся с врагом, то по крайней мере приблизимся к силе его вооружения.

Мы узнали и другое. Мы узнали, как совершилось наше отступление из Галиции. Мы узнали, что войска, отступая, почти нигде не находили приготовленных укрепленных позиций. Мы узнали, что после тяжких переходов войска должны были сами рыть себе наспех, на скорую руку жалкие окопы, пока неприятель не подходил снова и не засыпал снова истомленных, обессиленных людей смерчем тяжелых снарядов, против которых не могли защитить только что вырытые земляные канавы.

Мы узнали, что даже самые важные места, большие города на нашей родной земле, не укреплялись совсем или укреплялись недостаточно…

Мы узнали также и то, что замещение ответственных военных должностей, как то начальников дивизий и командиров корпусов, совершается по старшинству в чинах, по особому списку, в котором изображено старшинство генералов, и если делается исключение, то только для тех, кто имеет сильных покровителей и заступников.

Таким образом, не доблесть, не талант, не знание, не военное искусство, явленное на деле, служат руководящим началом при движении на служебной лестнице, а иные соображения. При этих условиях действительно способные люди, настоящие военачальники, могущие вести войска к победе, только в редких случаях подымались на высшие ступени командования, высшие же должности обыкновенно отдавались офицерам хотя и менее даровитым, но зато старшим в чинах. Меж тем в военном деле, быть может, три четверти успеха лежит в искусном подборе командного состава, и потому нынешний порядок назначения является губительным для дела победы.

Мы узнали все это, Государь, но мы узнали и нечто горшее. Мы узнали, что от всего этого, от всех этих бед и настроений заколебался самый дух войск и дух народный. Видя нерадение, непредусмотрительность, отсутствие порядка, войска стали утрачивать доверие к своим начальникам…

Тот же самый дух недоверия, недовольства и раздражения, но еще в большей степени стал замечаться и в среде самого народа. Народ знает, что снарядов и пуль мало, он знает, что кто-то в этом виноват, но он видит, что общественные круги горячо принялись за исправление старых ошибок, стараются наверстать потерянное и привлекают все силы на дело снаряжения армии, и не прошлые недочеты волнуют его в настоящее время.

Народ не понимает, почему роют недостаточные окопы и только тогда, когда неприятель близко, почему при этом происходят такие большие неурядицы, почему, собрав десятки тысяч людей, их по несколько дней держат без работы или отсылают обратно по домам.

Народ готов работать над защитой родины и с радостью будет копать каждую пядь земли русской, чтобы закрыть ее непроходимой полосой укреплений, как сделали это наши союзники-французы у себя на родине…

Ваше Императорское Величество! Приемлем смелость сказать Вам: понимая неизбежность обособления власти, стоящей во главе армии, от власти, управляющей страной, мы твердо знаем, однако, что без высшей власти, все объединяющей, невозможно правильное направление дела обороны. Только непререкаемой царской властью можно установить согласие между Ставкой великого князя Верховного главнокомандующего и правительством.

Царь может повелеть своим военачальникам и правителям составить расчет будущих действий на продолжительное время, с предвидением всей сложности и многообразности последствий предпринятых решений, и положить конец беспорядочным действиям, рассчитанным на несколько дней и не имеющим основной, далеко хватающей мысли.

Царь может расширить рамки расчетов и соображений. Царь может побудить, чтобы стремились не к робкому подражанию врагу, а к напряжению всех усилий огромной и мощной страны, желающей победить ценою всяческих жертв, чтобы превзойти врага со снаряжением и дальновидным расчетом.

Только царь может повелеть, чтобы на ответственные должности выбирались те, кто уже выказал свою доблесть в боях, а не люди, часто неспособные вести тяжкое дело войны. Царь может призвать все силы великой России, чтобы создать те неприступные преграды, которые одна за другой будут защищать родину от того предела, где провидению угодно будет даровать нам окончательную победу над истощенным нашим врагом.

В эту победу мы верим, Государь.

Вашего Императорского Величества верноподданные:

Председатель военно-морской комиссии

Государственной думы Андрей Шингарев

(4 сентября 1915 г.)»

Царь не ответил на их обращение, и пришедшие в отчаяние министры размышляли о размерах вырисовывавшейся и явно надвигавшейся опасности. Однако они оказались слишком близорукими и не видели того, что творилось за стенами Думы… «Армия и население страны полагаются уже не на нас, а на Комитет военной промышленности и Думу», — заявил П. А. Харитонов.

Князь Щербатов сказал: «Мы находимся в подвешенном состоянии, и мы, и правительство… Нас больше не поддерживают ни сверху, ни снизу… Как можно сражаться против надвигающейся революции, если мне говорят, что войска более не являются надежными?..»


Эвакуация евреев из Польши, о которой шли дебаты в Думе, завершилась спокойнее, чем началась. Горемыкин созвал заседание Совета министров и заявил, что, хотя министры предвидели худшее и предвещали революцию в случае, если он распустит Думу, этого «не произошло».

Царь же поведал министрам, что повеление занять пост главнокомандующего он получил свыше. Молясь перед иконой Спасителя в придворной церкви в Царском Селе, он услышал внутренний голос, который убеждал его принять это решение и уведомить о нем великого князя независимо от того, что ему говорил по этому поводу Друг их семьи (Распутин).

Накануне заседания Совета министров, 15 сентября, он получил следующее письмо от Александры: «Мой бесценный! Не забудь перед заседанием министров подержать в руке образок и несколько раз расчесать волосы Его гребнем. О, как я буду думать и молиться за тебя, мой любимый, больше, чем когда-либо».

Николай II воспротивился своим министрам. 16 сентября он их всех прогнал.

Александра — правительница дворца

«Будь еще более самодержцем, мой горячо любимый, прояви свою решимость». Послания подобного характера Николай II получал буквально каждый день с того времени, как отправился на фронт. «Ты вынес один, с решимостью и стойкостью, тяжкую борьбу ради родины и престола. Никогда не видели они раньше в тебе такой решимости, и это не может остаться бесплодным», — пишет ему в сентябре 1915 года Александра после того, как он прервал деятельность Думы.

Она добавляет: «Не беспокойся о том, что остается позади… Я здесь… на мне надеты невидимые «брюки», и я смогу заставить старика [Горемыкина] быть энергичным…»

В самом деле, пока Николай командует армией, Александра в это время властвует в тылу. Ее корреспонденция показывает, что она занимается всем: следит за назначениями, советует и приказывает. Ее 400 писем — а она ежедневно отправляла их царю — настоящие отчеты о делах двора и правительства. Это длинные письма, написанные спонтанно, в которых стратегические советы перемежаются с подробностями о детях, сплетнями и слухами. Она знает, что она хочет: с 11 сентября 1915 года по 15 марта 1916 года Александра отправила более дюжины писем, в которых настаивает на том, чтобы Николай назначил А. Н. Хвостова на пост министра внутренних дел. Она не упускает возможности каждый раз сообщить свое мнение — и часто мнение Распутина — о Думе, о наступлении Брусилова и т. д.

Александра вместе с Распутиным добивается назначения нескольких министров. Она, например, объясняет Николаю: «Вспомни, что дело не в Протопопове или X, Y, Z. Это вопрос о монархии и твоем престиже, которые не должны быть поколеблены во время сессии Думы».

Советует ему:

«Будь Петром Великим, Иваном Грозным, императором Павлом — сокруши их всех…»

«Спокойно и с чистой совестью перед всей Россией я бы сослала Львова в Сибирь… отняла бы чин у Самарина-Милюкова, Гучкова и Поливанова — тоже в Сибирь».

В письме к Александре от 13 сентября 1915 года Николай II делится с ней своими тревогами: «Теперь несколько слов о военном положении: оно представляется угрожающим в направлении Двинска и Вильны, серьезным в середине к Барановичам и хорошим на юге (ген. Иванов), где наши успехи продолжаются. Серьезность заключается в страшно слабом состоянии наших полков, насчитывающих менее четверти своего состава; раньше месяца их нельзя пополнить, потому что новобранцы не будут подготовлены, да и винтовок очень мало. А бои продолжаются и вместе с ними потери… Прошу тебя, любовь моя, не сообщай этих деталей никому, я написал их только тебе…»

В этом коротком послании все сказано: трагические результаты лета 1915 года — около 2 миллионов жертв, нехватка людей и, того больше, винтовок. В этой картине не хватает еще одной подробности: для пушек нет больше снарядов. Конечно, в такое положение попали все воюющие страны, так как никто не предполагал, что война будет столь долгой. Однако ни в одной стране нехватка боеприпасов не была такой драматичной. Для исправления положения командованию приходилось предпринимать безумные штыковые атаки, чтобы обмануть противника относительно подлинного положения в войсках. Иногда удавалось ввести противника в заблуждение, однако русские войска были вынуждены оставить Польшу.

На письмо Николая Александра ответила: «Я никому ни слова об этом не скажу, только нашему Другу, чтобы он тебя всюду охранял».

Другу, то есть Распутину, который в курсе всех секретных дел.

Занимавший в то время пост министра внутренних дел Хвостов рассказывает:

«Распутин ездил в Царское Село, и ему давал поручение Рубинштейн узнать о том, будет ли наступление или нет… Причем Рубинштейн объяснял близким, что ему это нужно для того, покупать ли в Минской губернии леса или нет?.. Надо сказать, что, трезвый, он [Распутин] ничего не рассказывал, но ему нужно было бутылку портвейна или мадеры, и тогда он рассказывал… «Приезжаю я, — говорит, — в Царское, вхожу: папашка сидит грустный… Я его глажу по голове и говорю: — Что грустишь? — Он говорит: «Все мерзавцы кругом! Сапог нет, ружей нет — наступать надо, а наступать нельзя!» — «Когда же будешь наступать?» — спрашивает Распутин. «Ружья будут только через два месяца, раньше не могу»».

Было ли это правдой или нет — Хвостов давал показания перед Чрезвычайной следственной комиссией Временного правительства после Февральской революции. Эти сообщения и письма показывают, как принимались решения. В то время небольшой круг посвященных — тех, кто с Александрой, Распутиным, Вырубовой и министрами Распутина осуществлял политику, которая, как считали, вела страну к гибели, — называли «камарильей». Власть все больше и больше отделяют от страны, от Думы и даже от министров.

Пожертвовать царем ради спасения царизма. Первая попытка

Поражения, понесенные в 1915 году, замена великого князя Николая Николаевича на посту главнокомандующего самим царем, тяжелое положение с продовольствием в тылу, нехватка боеприпасов на фронте, тревога за такое безобразное положение вещей вызывают бунт среди «активных слоев населения». Буржуазные деловые круги, земские деятели, военное командование, предчувствуя приближающуюся опасность — прежде всего революции в самый разгар войны, — подготавливают выступление против Николая II как «бездарного царя»: чтобы спасти Россию и царизм, его надо заменить.

Эта идея зародилась после появления осенью 1915 года статьи В. Маклакова в «Русских ведомостях» — «Трагическое положение. Безумный шофер». Эти крылатые слова облетели Россию.

«Вы несетесь на автомобиле по крутой узкой дороге; один неверный шаг — и вы безвозвратно погибли. В автомобиле — близкие люди, родная мать ваша.

И вдруг вы видите, что ваш шофер править не может; потому ли, что он вообще не владеет машиной на спусках или он устал и уже не понимает, что делает, но он ведет к гибели и вас, и себя, и если продолжать ехать, как он, перед вами — неизбежная гибель.

К счастью, в автомобиле есть люди, которые умеют править машиной; им надо поскорее взяться за руль. Но задача пересесть на полном ходу нелегка и опасна; одна секунда без управления — и автомобиль будет в пропасти.

Однако выбора нет — и вы идете на это.

Но сам шофер не идет. Оттого ли, что он ослеп и не видит, что он слаб и не соображает, из профессионального самолюбия или упрямства, но он цепко ухватился за руль и никого не пускает.

Что делать в такие минуты?

Заставить его насильно уступить свое место? Но это хорошо на мирной телеге или в обычное время на тихом ходу, на равнине; тогда это может оказаться спасением. Но можно ли делать это на бешеном спуске, по горной дороге? Как бы вы ни были и ловки, и сильны, в его руках фактически руль, он машиной сейчас управляет, и один неверный поворот или неловкое движение этой руки — и машина погибла. Вы знаете это, но и он тоже знает. И он смеется над вашей тревогой и вашим бессилием: «Не посмеете тронуть!»

Он прав: вы не посмеете тронуть… Более того, вы постараетесь ему не мешать, будете даже помогать советом, указанием, действием. Вы будете правы — так и нужно сделать. Но что будете вы испытывать при мысли, что ваша сдержанность может все-таки не привести ни к чему, что даже и с вашей помощью шофер не управится, что будете вы переживать, если ваша мать при виде опасности будет просить вас о помощи и, не понимая вашего поведения, обвинять вас за бездействие и равнодушие?»

Шофером был Николай II, матерью — Святая Русь, умелые люди — частные, но представляющие общественные интересы «союзы», которые постепенно забирали дела страны в свои руки.

«Нерадение» правителей, как говорили в то время, приводит к созданию различных обществ, которые получают у царя или правительственных деятелей разрешение оказывать правительству помощь в спасении России. Естественно, им приходилось действовать с большой осторожностью, дабы не обидеть высшее чиновничество, ревниво оберегавшее свои права. Первым показал пример «Красный Крест»: эта поначалу скромная организация постепенно берет в свои руки управление всеми медико-санитарными делами страны. Земства также объединились в возглавляемый князем Г. Е. Львовым Всероссийский земский союз, который занимался делами беженцев, размещением военнопленных и т. д. Затем был организован Центральный военно-промышленный комитет, созданный и возглавляемый Гучковым. Целью его было рационализировать производство продукции, предназначаемой для фронта. Одновременно из-за нехватки продовольствия и товаров в тылу образовалась большая сеть потребительских кооперативов: в 1917 году функционировали 35 тысяч кооперативов, охватывающих 10 миллионов членов.

Эта инициативная деятельность свидетельствовала о жизнеспособности общества, и все же правительство смотрело на нее с недоверием. Правительственная администрация видела, как постепенно ее функции переходят в другие руки, но была бессильна затормозить это движение. Не отдавая себе в этом отчета, русские люди начали управлять собой сами: и армия, и промышленники, и даже потребители.

Революция еще не победила в умах, но начала осуществляться в делах.

Двойной заговор для предотвращения революции

Легальная оппозиция, так же как различные общества и земства, оставалась довольно нерешительной, и все же люди, вынашивавшие одинаковые идеи, начали сближаться для того, чтобы действовать в одном направлении, в частности в Думе, когда пришло к концу временное прекращение ее деятельности, объявленное в 1914 году. По инициативе октябристов большинство депутатов объединилось в «прогрессивный блок», к которому примкнуло несколько членов Государственного совета и министры. Цели блока оставались довольно умеренными, поскольку он даже не осмеливался потребовать ответственности министров перед Думой и заявлял лишь о правительстве, пользующемся доверием. Конечно, он требовал изменения методов правления, прекращения преследования лиц, не совершивших преступлений, возвращения административных ссыльных, прекращения преследования по религиозным мотивам, отмены мер, принятых против евреев, восстановления украинской прессы, деятельности профсоюзов, а также различных видов взаимопомощи и т. д. Председатель Совета министров Горемыкин, проявлявший особую бдительность, когда речь шла о защите прав самодержавия, отнесся неодобрительно к созданию блока, организованного «нелегально». Блок же начал кампанию против правительства, к которой присоединились кадеты. Премьер-министр счел всю эту «возню» несвоевременной и незаконной, утверждая, что положение в стране не является столь тяжелым…

«Правительство или утаивает от нас правду и нас обманывает, или оно слепо, и это говорит о его некомпетентности», — заявил Маклаков в Думе, вызвав своими словами взрыв аплодисментов.

Горемыкин закрыл эту сессию Думы.

Негодование Гучкова, Милюкова и Маклакова по этому поводу было тем более велико, что они своими действиями думали предотвратить возрождение нелегальной оппозиции, которой все они опасались, так как положение было тяжелым как на фронте, так и в тылу, где нехватка продовольствия, понижение покупательной способности населения и репрессии вызывали недовольство, о котором свидетельствовало забастовочное движение, возобновившееся с необычайной силой.


Одновременное проведение различных демонстраций говорило о наличии централизованной организации: между подпольными кружками в России — большевиков, меньшевиков, эсеров и анархистов — и их руководством за границей снова восстановились тесные отношения. «Военные неудачи помогают расшатывать царизм, — писал Ленин из Швейцарии Шляпникову, находившемуся в России, — и облегчают союз революционных рабочих России и других стран».

Он писал в это время труд «Империализм, как высшая стадия капитализма», где доказывал, что, вопреки представлениям социалистов до 1914 года, революция разразится не в той стране, где капитализм наиболее силен, но в экономически слабо развитом государстве, которое не сможет выдержать военных усилий; это опрокинет догматические установки марксизма и сделает более вероятным взрыв в России, чем в какой-либо иной стране.

В конце 1916 года легальная оппозиция, конечно, не думала, что такое время наступило, но, считая царя неспособным, полагала, что пришло время действовать, чтобы предотвратить худшее.

Говорили о дворцовой революции… Что касается народного восстания, то все были против этого из опасения, что движение народных масс сольется с крайне левым течением и создаст трудности в ведении войны…

Николай II и Александра словно специально хотели спровоцировать Думу: в качестве замены Горемыкину они выбрали «ставленника» Распутина, бывшего руководителя охранки, губернатора Б. В. Штюрмера, который кичился своими реакционными взглядами, по сути, дискредитируя крайне правых. Их лидер Пуришкевич метал громы и молнии против «камарильи», обвиняемой в германофильстве и стремлении к заключению сепаратного мира. Все поносили Распутина.

Правление Распутина

За несколько лет Распутин расширил свою «империю». По свидетельству отца Георгия Шавельского, священника дворцовой церкви, моральная власть старца над царицей была безраздельна. Правда, на Николая она не распространялась, но царь постепенно вовлекался в мистическое окружение Александры и все более подчинялся его влиянию.

Прихожая в квартире Распутина превратилась в своего рода зал ожиданий, где толпились просители всех рангов: одни — чтобы стать митрополитом или генералом, другие — даже министром. Сюда стекались также всякие убогие люди, взывающие к его помощи. Растущее негодование охватывало просвещенные круги страны и еще больше — двор, где прекрасно понимали, что «святой человек» постепенно наводняет государство своими ставленниками.

И хотя П. Столыпин — вплоть до его убийства, — С. Сазонов, В. Коковцов и другие министры не имели с ним никаких дел и упорно игнорировали Распутина, тем не менее его сторонники все так же заполняли апартаменты монарха. Среди них был учитель закона Божьего детей императора архиерей Васильев, митрополит Питирим, дворцовый комендант В. Н. Воейков, обер-гофмейстер А. С. Танеев и его дочь фрейлина царицы Вырубова. Вскоре к ним присоединились два министра. В 1916 году председатель Совета министров Штюрмер и министр внутренних дел Протопопов участвовали в сеансах «вертящихся столов», примкнув к числу любителей этого занятия. Скандал, разразившийся в связи с дебошами Распутина, не причинил ему никакого вреда: столь сильным было его влияние на Александру из-за той помощи, которую он оказывал царевичу.

В 1915 году на фронте, куда Алексей сопровождал отца, у него началось кровотечение из носа, и его пришлось срочно отправить в Царское Село, где Распутин снова оказался действеннее, чем представители медицины.

Его продвижение вверх вызывало зависть и ненависть. При дворе, как и в столице, у него было множество врагов, как правило, тех, кто чувствовал себя исключенным из круга избранных. Охранка даже установила за ним наблюдение, и появление в министерстве внутренних дел ставленника Распутина не изменило к нему отношения. Полиция располагала агентами, которые с помощью биноклей наблюдали за тем, чем занимается Распутин в тех местах, где он имел обыкновение предаваться своим забавам.

Распутинщина цвела пышным цветом.


Разговор, состоявшийся между царем и протопресвитером русской армии и флота осенью 1916 года, показывает, насколько царский режим был дискредитирован. Николай II знал об этом.

Отцу Шавельскому удалось получить аудиенцию у царя и рассказать ему, что творил Распутин. Он фактически повторил все то, что было известно всем, ничего нового или более точного он не добавил. Затем он решился сказать:

«Знаете ли вы, Ваше Величество, что происходит в стране, в армии, в Думе? Изволите ли прочитывать думские отчеты?

— Да, я читаю их, — ответил Государь.

— Изволили ли вы читать речи Милюкова, Шульгина?

— Да, — ответил он.

— Тогда вы, Ваше Величество, знаете, что творится в Государственной думе. Там в отношении правительства нет теперь ни левых, ни правых партий — все правые и левые объединились в одну партию, недовольную правительством, враждебную ему. Вы знаете, что в Думе открыто назвали председателя Совета министров вором, изменником и выгнали его вон?

— Какие гадости! — с возмущением воскликнул Государь.

— Почему же он не оправдывался, если он прав?

— Да как будешь оправдываться против таких несуразностей! …Я давно знаю Штюрмера, знал его, еще когда он был ярославским губернатором.

— Его, Ваше Величество, обвиняют и за то время… Затем, министр внутренних дел Протопопов… Его ближайшие сотрудники с ужасом уверяют, что он сумасшедший.

— Я об этом слышал. С какого же времени Протопопов стал сумасшедшим? С того, как я назначил его министром? Ведь в Государственную думу выбирал его не я, а губерния. В губернские предводители дворянства его избрало симбирское дворянство; товарищем председателя Думы, а затем председателем посылавшейся в Лондон комиссии его избрала Дума. Тогда он не был сумасшедшим? А как только я выбрал Протопопова, все закричали, что он сошел с ума, — несколько волнуясь, возразил Государь».


Странное упрямство императора, его безграничная преданность императрице, их общая вера в Распутина привели к созданию ненормальной обстановки: правительственные круги и двор стали приписывать Распутину политическую и военную деятельность и ответственность, какими в действительности он не обладал, даже если, как это было известно, он и считал, что война приведет к свержению царизма и что в конечном счете союз России с Германией был бы более логичен, чем ее сближение с Французской республикой. За несколько лет до этого то же самое говорил П. Дурново.

В действительности Николай II оставался верным своим союзникам и, невзирая на Распутина, с закрытыми глазами двигался к катастрофе.

Несмотря на временный успех наступления Брусилова в 1916 году, чувствовалось, что экономика страны разваливается и что армию скоро нечем будет снабжать. Со всех сторон раздавалась столь яростная и жесткая критика политики правительства, какой не знала ни одна воюющая держава. Генерал Деникин сообщает, что один из думских депутатов-социалистов, приглашенный посетить армию, был настолько поражен той свободой, с которой офицеры повсюду — в столовых и клубах — говорили о гнусной деятельности правительства и распутстве при дворе, что решил, что его хотят спровоцировать.

Говоря о неразберихе, которая царила в России, посол Камбон сообщал, что в начале 1917 года Петроград показался генералу Кастельно сумасшедшим домом. На союзническую конференцию для определения целей войны, на которой царю предстояло признать законность прав Франции на Эльзас-Лотарингию в обмен на признание «особых интересов» России в отношении проливов, представителем Франции был специально выбран аристократ Кастельно, с тем чтобы при случае он свободно поговорил с царем о необходимости опираться на Думу. Английский делегат на этой конференции Самюэль Хор огласил Памятную записку, которую ему вручил П. Струве, чтобы объяснить, что общественное мнение России было убеждено — ошибочно — в германофильстве Александры и ее «камарильи», и внушить, что только правительство, созданное по соглашению с Думой, может положить конец этим подозрениям. В Памятной записке объяснялось, что перенесение сессии Думы на более позднее время — она должна была собраться 14 февраля — неизбежно приведет к серьезным последствиям. Группа депутатов поручила вручить ему Памятную записку союзным представителям в надежде, что во имя общих интересов они выступят посредниками перед Николаем II.

Однако генерал Кастельно быстро осознал, что говорить об этом с царем — значит обречь свою миссию (договориться об окончательных целях войны) на провал и что ему лучше всего не открывать рта, если только сам царь не обратится к нему с вопросами.

Великий князь Николай Михайлович по настоянию вдовствующей императрицы и Ольги решился обратиться к царю с последним призывом, являющимся одновременно и предупреждением.

«Если бы Тебе удалось устранить это постоянное вторгательство во все дела темных сил, сразу началось бы возрождение России и вернулось бы утраченное Тобою доверие громадного большинства Твоих подданных… Когда время настанет, а оно уже не за горами, Ты сам с высоты Престола можешь даровать желанную ответственность министров перед Тобою и законодательными учреждениями. Это сделается просто, само собой, без напора извне и не так, как совершился достопамятный акт 17 октября 1905 года. Я долго колебался открыть Тебе истину, но после того, как Твоя матушка и Твои обе сестры меня убедили это сделать, я решился. Ты находишься накануне эры новых волнений, скажу больше — накануне эры покушений. Поверь мне, если я так напираю на Твое собственное освобождение от создавшихся оков, то я это делаю не из личных побуждений… а только ради надежды и упования спасти Тебя, Твой Престол и нашу дорогую Родину от самых тяжких и непоправимых последствий».

Убийство Распутина

Участвуя в убийстве Распутина в ночь с 16 на 17 декабря 1916 года, князь Юсупов предполагал, что разыгрывается первое действие «возрождения» России. Избавившись от старца, царь сможет наконец услышать голос народа, то есть Думы, собраться с силами, выиграть войну и возродить страну. Такими же были и настроения его друзей: великие князья и депутаты — как крайне правые, например В. Пуришкевич, так и либералы В. Маклаков, А. Гучков или председатель Думы В. Родзянко — были доведены до отчаяния растущим влиянием клана Распутина.

На самом деле под видом «возрождения» Россия совершила революцию, самую тотальную из всех, когда-либо имевших место, и для некоторых убийство Распутина явилось ее предвестником.

По этой причине князь Юсупов с 1919 года стал совершенно иначе истолковывать причины своих действий. «Распутин, — говорил он, — воплощал в себе надвигающийся большевизм». Таким образом, Юсупов выдает себя за первого, кто хотел предотвратить победу революции.

Как ни парадоксально, но именно так истолковал это событие в 1978 году историк-диссидент Андрей Амальрик, который считал, что цели Распутина некоторым образом совпадали с политической программой Ленина: земля — крестьянам, мир с Германией, равенство русских и нерусских подданных империи.

На самом деле подобная аналогия ошибочна. Те меры, которые Ленин принимает в октябре для спасения революции и сохранения власти, Распутин намеревался провести в прямо противоположных целях — предотвратить революцию и спасти царизм.

В рассуждениях о причинах своих действий князь Юсупов, человек, не блещущий умом, переводит все в иную плоскость. Он излагает чисто семейную точку зрения. Установив, что Романовы предпочитают своим родственникам компанию мужика и что старец свободно приезжает в Царское Село, Юсупов приходит в бешенство: ведь подобное влияние позволяет Распутину назначать губернаторов и министров. Он хочет избавить Николая II от губительного влияния, обезглавить «немецкую партию» — Александру, Протопопова и других, — убить человека, нравы и интриги которого «покрывают позором династию».

Александра занималась вплотную военными делами, в частности чертила военные карты и направляла их Николаю II. Генерал Деникин сообщает, что подобные карты направлялись и ему, и в Ставку, и царю… «В чьи руки могли они попасть?» — спрашивает он.

Подобное поведение и неосторожность порождали неприязнь к Александре… Повсюду витала мысль о предательстве.

На самом деле Александра желала, чтобы между семьей ее мужа и между семьей ее родителей и родственников вновь воцарился мир. Протопопов же и Штюрмер, в согласии с Распутиным, тоже полагали, что продолжение войны может поставить под угрозу существование династии. Однако нет никаких доказательств того, что царица сыграла какую-то роль в ведении переговоров, которые, как предполагают, Протопопов предпринял в Копенгагене. Утверждается только, что датский двор был удобным местом для ведения семейных или политических переговоров, но царь, кажется, оставался непричастным к подобным демаршам.

Князь Юсупов рассказал о подготовке покушения и о подробностях преступления, совершенного в подлинной традиции заговоров и убийств при царском дворе. Он указывает, что хотя и был предупрежден о гипнотических способностях Распутина, однако все же ощутил на себе силу его личности. Он пригласил его к себе вечером на ужин, где ему должны были оказать помощь его сообщники. В фатальный момент, когда все уже считали, что Распутин мертв, потрясенный Юсупов видит, как отравленный и простреленный несколькими пулями старец угрожающе поднимается. Распутин, вне сомнений, обладал недюжинной природной силой и неистовым темпераментом.

Царица была подавлена случившимся. Наставник ее детей Жильяр сообщает: «Несмотря на все ее усилия держаться, видно было, как сильно она страдает… Единственный человек, который мог спасти ее сына, был убит… Начиналось ожидание, ожидание неизбежного». Что касается Николая II, который находился в это время в Ставке, то один из свидетелей сообщает, что при извещении о смерти «святого человека» он удалился, весело насвистывая.

Власть старца начала его тяготить, за несколько недель до смерти Распутина он даже писал Александре: «Только прошу тебя, дорогая, не вмешивай в это дело [выбор министров] нашего Друга. Ответственность несу я, и поэтому мне хотелось бы быть свободным в своем выборе».

Николай тем не менее приказал принять суровые меры против убийц Распутина, определив им ссылку. Однако после того, как труп Распутина, покрытый тонким слоем льда, был обнаружен полицией, князь Юсупов смог уехать за границу, но великий князь Дмитрий Павлович был сослан в Персию, как и его сводная сестра — за то, что проводила его на вокзал, тогда как властями были строго запрещены всякие проводы.

Заговор против Александры, заговор против царя

«Это не может продолжаться, это напоминает мне эпоху Борджа», — повторял великий князь Николай Михайлович. И в самом деле, как в свое время в Милане, заговор готовился в самой семье, и в нем были замешаны великие князья Гавриил Константинович, Кирилл, Борис, Андрей и вдовствующая императрица.

Речь шла прежде всего о том, чтобы отделаться от Александры, которую считали ответственной за все беды России и прямо обвиняли в германофильстве. Под влиянием Распутина, да и сама по себе, она была убеждена в опасности продолжения войны и думала, что было бы желательно положить этой войне конец. Однако не существует никаких доказательств того, что она лично пыталась содействовать этому, скорее наоборот. Когда в разгар войны к ней тайно приехал ее брат Эрни по поручению кайзера, она отказалась обсуждать с ним эту проблему.

Она, конечно, была немкой, но сама считала себя англичанкой и еще более — русской, поскольку ее муж и дети были русскими. Кроме того, она ненавидела Вильгельма И. В самом начале войны она открыто заявила о своих настроениях: «Мне стыдно, что я немка», — сказала она, узнав о зверствах кайзеровских солдат в захваченной Бельгии. Она всей душой отдалась делу патронирования военных госпиталей и действительно посвятила себя этому, проявив себя — при ее полной пассивности до войны — поистине активной женщиной. Ей хотелось быть «матушкой» для русских солдат. Однако и для семьи Романовых, и для русских людей она оставалась «немкой».

Некоторые основания для обвинения ее в германофильстве дала история с Мясоедовым, обвиненным начальником Генерального штаба великого князя Николая Николаевича генералом Янушкевичем в шпионаже в пользу немцев; его арестовали и казнили. Мясоедов был сотрудником Сухомлинова, и Александра выступила в его защиту. Вероятнее всего, Мясоедов был невиновен, как невиновен был Бейлис, однако если либералы считали для себя делом чести выступить в защиту Бейлиса, то в отношении Мясоедова они выступили в роли обвинителей. Они были рады возможности утверждать, что предательство тянется до фронта от самого императорского двора: поражение 10-й армии во время отступления 1915 года тому подтверждение. История приобрела еще больший резонанс по той причине, что за несколько лет до этого Гучков дрался на дуэли из-за обвинения Мясоедова в предательстве.

Владычество Александры стало невыносимым для семьи Романовых, и вдовствующая императрица поклялась, что ее ноги не будет в Царском Селе до тех пор, пока там Александра.

Заговорщики хотели сослать Александру в Крым и при содействии армии и общественных организаций, руководимых Гучковым, передать регентство великому князю Николаю Николаевичу или брату Николая II Михаилу.

А Николай II, казалось, был еще более глух ко всем советам относительно сформирования правительства, пользующегося доверием Думы. Ему претила эта настойчивая просьба, с которой обращались со всех сторон, он видел в этом заговор, тогда как другим это представлялось путем к спасению. В Петрограде действительно разрасталось недовольство, подогреваемое обвинительными речами в Думе, а либералы боялись худшего — революции, которую, по их мнению, могло предотвратить лишь популярное правительство.

Решив проявить волю, Николай II исключил из Государственного совета членов «прогрессивного блока» и заменил их правыми, которые таким образом приобрели в совете большинство. Он не ответил на пожелания Дворянского собрания, созванного в Новгороде и обратившегося к нему с просьбой «убрать темные силы» и создать «правительство доверия». Предводителю московского дворянства Базилевскому, обратившемуся к нему с подобными просьбами, Николай выразил благодарность за интерес, который тот проявил к судьбе родины, сказав при этом лишь, что «следует сплотить ряды». Приняв председателя Думы Родзянко, который предупредил его об опасности надвигающейся революции, Николай II ответил: «Мои сведения совершенно противоположны, а что касается настроения Думы, то если Дума позволит себе такие же резкие выступления, как в прошлый раз, то она будет распущена».

10 февраля 1917 года в присутствии Александры и Михаила великий князь Александр сказал царю, что не видит другого выхода, как выборы министров, приемлемых для Думы.

— Все, что вы говорите, смешно! Ники — самодержец! Как может он делить с кем бы то ни было свои божественные права? — ответила Александра.

Великий князь Александр взорвался:

— Я вижу, что вы готовы погибнуть вместе с вашим мужем, но не забывайте о нас! Разве все мы должны страдать за ваше слепое безрассудство? Вы не имеете права увлекать за собою ваших родственников в пропасть.

Так семейство Романовых покинуло царя еще до начала революции. Одновременно оно укрепило свои связи с Гучковым и военными.


Будучи председателем Центрального военно-промышленного комитета, Гучков поддерживал постоянные связи с военными. В отличие от Милюкова, который считал, что борьбу в Думе следует вести парламентским путем, поддерживаемый военными и «провинциалами» Гучков полагал, что следует опираться на общественные организации — земства или комитеты — и искать поддержки у более левых кругов, чем кадеты, в случае необходимости — даже у социалистов, разумеется, наиболее умеренных. И если они расходились в тактике, то цель была одна — совершить дворцовую революцию, чтобы избежать настоящей, да еще в разгар войны.

Отказ премьер-министра Штюрмера заказать партию винтовок в Англии прозвучал как сигнал к наступлению. Гучков разослал циркулярное письмо, в котором писал: «А если вы подумаете, что вся эта власть возглавляется г. Штюрмером, у которого… прочная репутация если не готового уже предателя, то готового предать, то вы поймете… какая смертельная тревога охватила и общественную мысль, и народные настроения». Оригинал письма был отправлен генералу Алексееву. Николай II об этом знал и предупредил генералиссимуса, что переписку с Гучковым следует прекратить. Николай был уже достаточно сердит на Алексеева за то, что тот запретил Распутину приехать в действующую армию. И на этот раз в душу Николая II закралось недоверие, из-за чего Алексеев впал в нервную депрессию и отправился на отдых в Крым. Его временно заменил генерал В. Гурко (ноябрь 1916 г.).

На Новый год великому князю Николаю Николаевичу, направленному командовать армией на Кавказ, через городского голову Тифлиса предложили занять место Николая II, как только все будет подготовлено. Великий князь отказался, считая, что «в разгар войны страна этого не поймет», однако не осудил эту мысль и не предупредил об этом царя. Генералы Брусилов, овеянный славой побед на фронте в Галиции летом 1916 года, и Рузский дали согласие на проект Гучкова. «Если надо выбирать между императором и Россией, мы выбираем Россию»; наследником останется Алексей, регентом будет Михаил.

По словам французского посла Мориса Палеолога, встречавшегося с Николаем II в начале 1917 года, царь был морально подавлен, он потерял веру в свою миссию, занемог, подобно генералу Алексееву, и как будто был близок к отречению. Смерть Распутина его лично не тронула. Он, однако, чувствовал, что все более остается в одиночестве: мать и дяди были настроены против него, а крайне правые горячо одобряли убийство Распутина.

В середине февраля царь покинул Ставку, чтобы навестить жену и заболевших детей, а 22 февраля неожиданно выехал в Могилёв.

Несмотря на разлуку с Александрой, Николаю нравилась его армейская жизнь. Он не вмешивался в решения высшего командования, в данном случае Алексеева, вернувшегося из Крыма. Однако выезжал на фронт, встречался с солдатами и подымал дух раненых. Он считал, что это его обязанность. Он привлекал к делам и наследника и гордился тем, что обучает его будущим обязанностям, в то время как его отец упустил эту сторону воспитания.

Однако пребывание Николая II на фронте не обошлось без других, более драматических последствий.

По воспоминаниям историографа царя генерала Дубенского, генерал Спиридович, бывший шеф охранной службы, срочно прибыл из Крыма, где находилась императорская семья, чтобы предупредить своего бывшего начальника дворцового коменданта Воейкова о дошедших до Ливадии слухах о заговоре, целью которого было убийство императрицы и Анны Вырубовой. Генерал Воейков не придал этому значения. Однако у царя появилось предчувствие, что что-то замышляется, по крайней мере в армии, после того как брат Михаил сообщил ему о недовольстве в Ставке по поводу его длительного отсутствия. Высшее командование и в самом деле считало, что в Царском Селе Николай снова попадет под влияние «камарильи». Царь, со своей стороны, знал о том давлении, которое хотели оказать на него союзники во время конференции в январе в Петрограде. Ему было известно, что английский посол сэр Джордж Бьюкенен поддерживает тесные отношения с Гучковым, Милюковым и великими князьями. Он, правда, не знал, что их совместные действия были направлены против Александры, иначе бы не оставил ее одну. Итак, Николай последовал совету своего брата и поехал в Могилёв. После его отъезда Александру, с которой он делился всем, охватило беспокойство.

«Мой драгоценный! — писала она. — С тоской и глубокой тревогой я отпустила тебя одного без нашего милого, нежного Бэби… Ты мужествен и терпелив — я всей душой чувствую и страдаю с тобой, гораздо больше, чем могу выразить словами… Наш дорогой Друг в ином мире тоже молится за тебя… Кажется, дела поправляются. Только, дорогой, будь тверд, покажи властную руку, вот что надо русским! Ты никогда не упускал случая показать любовь и доброту — дай им теперь почувствовать порой твой кулак.

…Крепко обнимаю и прижимаю твою усталую голову к моей груди… Чувствуй мои руки, обвивающие тебя, мои губы, нежно прижатые к твоим, — вечно вместе, всегда неразлучны».

Николай II вернулся на фронт по просьбе Алексеева. Когда развернулись события в Петрограде и произошла Февральская революция, царь находился в Пскове под защитой генерала Рузского.

Революция наступила быстрее, чем осуществился заговор. На пересечении этих событий оказались одни и те же люди: Родзянко, который предупреждает царя об опасности, грозящей правительству, Гучков и Милюков, которые вскоре встречаются с Михаилом и обещают ему корону, и генералы, которые полагают, что заговор опередил революцию, и заставляют царя отречься от престола. А два дня спустя они узнают, что Михаил тоже отказался от трона.

Февраль 1917 года: пять дней на свержение царизма

Когда вспыхнула Февральская революция, царь только что прибыл в Могилёв. Правительство, существовавшее в тот момент, было сформировано по выбору Александры.

Председателем Совета министров, назначенным незадолго до этих событий, был князь Н. Д. Голицын, не имевший никакого политического опыта. Александра узнала и высоко оценила его работу по организации госпитальной службы в армии. Князь отказался от назначения, ссылаясь на некомпетентность, причем «в таких выражениях, что, если бы их употребил кто-либо другой, они спровоцировали бы вызов на дуэль». Однако он был вынужден повиноваться.

«Сильным» человеком в правительстве был А. Д. Протопопов, протеже Распутина и любитель спиритизма. Старец вылечил его как будто бы от сифилиса: резвый депутат подхватил его, вращаясь в высшем свете Петербурга. Человек, которого, к большому удивлению царя, называли сумасшедшим, после того как он был назначен министром, действительно им стал. Он распрощался с депутатской шубой и надел шинель жандармского генерала на том основании, что занял пост министра внутренних дел. В Думе, где насчитывалось около дюжины бывших политических ссыльных, депутаты не смогли оценить эту смену гардероба. Кандидатуру Протопопова подсказал царю председатель Думы Родзянко, когда встал вопрос о создании «правительства доверия». Распутин также назвал его имя царице. По этим рекомендациям Протопопов и стал министром в правительстве Штюрмера, что было воспринято Родзянко как предательство, поскольку он полагал, что Протопопов будет министром в его, Родзянко, правительстве. «Что вы хотите, — объяснял Протопопов, — всю свою жизнь я хотел стать губернатором. Не мог же я отказаться от должности министра».

И вот он, которого ненавидят и октябристы, и кадеты, не говоря уж о социалистах, и презирают правые, однажды явился в Думу с иконой; он постоянно будет носить ее с собой. Перед выступлениями он громогласно обращался к ней за советом. Депутаты слышали, как он твердил: «Я чувствую, что спасу Россию, только я и смогу это сделать».

Третьим человеком, представлявшим царскую власть, был командующий Петроградским военным округом. Формально он находился под началом генерала Рузского, командующего Северным фронтом. Однако Александра, зная ненависть Ставки в Пскове к себе и к Анне Вырубовой, восстановила юрисдикцию столичного военного округа, отмененную в 1914 году, чтобы непосредственно подчинить этот округ императору, а во главе его она по совету Распутина велела назначить генерала С. С. Хабалова. Любопытно, что, когда царь приказал направить в подкрепление ему две резервные дивизии, генерал Гурко, находившийся в Ставке, направил всего лишь два батальона.


«Дом разваливается», — отмечала Зинаида Гиппиус. Он разваливался сверху, но разваливался одновременно и снизу, так как недовольство масс достигло крайней степени. В докладе полиции, датированном концом 1916 года, говорилось: «Рабочий пролетариат здесь близок к отчаянию, и достаточно какого-нибудь одного даже провокационного сигнала, чтобы в столице разразились стихийные беспорядки с тысячами и десятками тысяч жертв…

Даже в том случае, если принять, что рабочий заработок повысился на 100 %, все же продукты повысились в цене на 300 % в среднем. Невозможность добыть даже за деньги многие продукты питания и предметы первой необходимости, трата времени на стояние в очередях при получении товаров, усилившиеся заболевания на почве скверного питания и антисанитарных жилищ… и пр. сделали то, что рабочие уже в массе готовы были на самые дикие эксцессы «голодного бунта»…

Отсутствие простого права свободного перехода с одного завода на другой, по мнению социал-демократов, превратило пролетариат в «бесправное стадо», пригодное лишь к «убою на войне».

Запрещение рабочих собраний — даже в целях устройства лавочек в столовых, — закрытие профессиональных организаций… заставляют рабочие массы… резко отрицательно относиться к правительственной власти и протестовать всеми мерами и средствами против дальнейшего продолжения войны».

Число стачечников, составлявшее в 1915 году 553 094 человека, в 1916 году достигло 1 086 354 человек. Цены выросли по крайней мере в три раза.

Недовольство оказалось заразительным: оно дошло до войск, вначале тыловых частей, а затем и до батальонов на передовой, и без того недовольных массовыми людскими потерями в 1915 и 1916 годах, вину за которые они возлагали на своих офицеров. В письмах солдат, перехваченных цензурой, говорилось о том, что они отомстят, когда закончится война, «а быть может, и раньше».


В Петрограде к середине сентября почти не осталось запасов муки. Командующий военным округом генерал Хабалов решил ввести продовольственные карточки. Сведения об этом дошли до толпы, и на другой день в булочные выстроились очереди, а затем и во все продовольственные лавки. Опустошенные за несколько часов, некоторые из них закрылись. Люди собирались толпами, били витрины. Беспорядки продолжались и в последующие дни, они происходили обычно после многочасовых ожиданий на морозе, после того как толпа слышала неизбежное «ничего нет».

Дума собралась на сессию 14 февраля, и несколько депутатов назвали в своих выступлениях министров «неспособными». Они призвали их уйти со своих постов, говоря, что во Франции народ в свое время сумел «смести трон»… Однако новый председатель Совета министров князь Голицын и его министры заставили депутатов произносить свои речи впустую: они не явились в Думу, демонстрируя свое презрение к ней.

Предчувствуя бурю, левые депутаты пытались установить связь с нелегальными организациями. В доме Максима Горького собрались для переговоров депутаты, в частности Керенский и большевик Шляпников, однако прийти к соглашению они не смогли: одни верили в революционное движение, другие — нет, и все ограничилось перебранкой между «оборонцами» и «интернационалистами».

В это время социалистические партии и профессиональные союзы пытались организовать демонстрацию 23 февраля, в так называемый «день рабочих». Однако к соглашению прийти не сумели. И тогда решили выступить самостоятельно женщины.

Утром 23 февраля, когда работницы и некоторые присоединившиеся к ним рабочие строились в ряды, революционные организации обратились с призывом ко всем принять участие в демонстрации. В этот первый день женская демонстрация пополнилась рабочими, которых уволила дирекция Путиловского завода. За ними вскоре последовали тысячи других трудящихся.

Опасаясь беспорядков в центре города, власти распорядились закрыть конторы и магазины. Служащим предложили не выходить на работу, они отправились посмотреть на демонстрацию, и многие присоединились к ней. «Забастовщики вели себя серьезно и с достоинством»,-отмечает одна свидетельница. Таким образом, петербургское мещанство также присоединилось к демонстрации трудящихся, протестующей против царизма. Впервые в истории России рабочий класс вырвался из своего гетто, и другие социальные слои проявили к нему симпатию.

Настроение в городе было довольно веселое. Казалось, что это праздничный день. Трамваи остановились, разъезжали казачьи патрули, которых приветствовала толпа. Всех поражала пассивность полиции.

На второй день, 24 февраля, снова основную роль играли работницы: они поставили перед собой задачу пройти по Невскому проспекту и привлечь к себе как можно больше внимания. В 8 часов утра к работницам присоединились рабочие, и все вместе отправились с окраин города к центру. Однако на этот раз полиция оказалась на местах, пытаясь помешать демонстрантам пересечь мосты на Неве.

Тогда демонстранты пересекли Неву по льду и выстроились в ряды на другом берегу реки. Во главе колонны несли красные флаги, демонстранты распевали «Марсельезу». Огромная толпа собралась в конце Невского, на Знаменской площади. Раздавались крики: «Да здравствует Республика!» Казаки гарцевали на конях, толпа их приветствовала. Один из демонстрантов заметил, как казак по-заговорщически подмигнул ему. Затем появилась конная полиция с криками «Разойдись!» Раздались выстрелы, демонстранты стали разбегаться, однако полиция, не имевшая на то указаний, их не преследовала.

И на этот раз поражало отношение к демонстрантам казаков.

На третий день, 25 февраля, основными организаторами забастовок и демонстраций были большевики. Забастовки возобновились с необычайным размахом.

Военный министр Беляев снова отдал распоряжение помешать демонстрантам пересечь Неву, однако стрелять не разрешалось из-за неблагоприятного впечатления на союзников, но предписывалось заранее взломать на реке лед. Однако генерал Хабалов не отдал никаких указаний, и, так же как и накануне, люди с окраин смогли прорваться в центр города. Здесь, на Знаменской площади, произошел следующий случай. Когда один из ораторов произносил перед манифестантами речь, появилась конная полиция. Полицейские намеревались разогнать демонстрантов, но никто со своих мест не двинулся. Один из полицейских прицелился в оратора, толпа закричала. Из снежного облака возник казак и сразил «фараона» саблей. Толпа остолбенела от удивления.

Вечером в Совете министров происходила бурная дискуссия. Министр внутренних дел был вне себя оттого, что председатель Совета министров в его отсутствие встречался с председателем Думы Родзянко. Он кричал: «Я прикажу арестовать вашего Родзянко и распущу Думу!» Это заседание оказалось особенно примечательным по той причине, что на него прибыл генерал Хабалов с только что полученной от царя телеграммой:

«Повелеваю завтра же прекратить в столице беспорядки, недопустимые в тяжелое время войны с Германией и Австрией. Николай».

Позже перед комиссией, созданной Временным правительством, генерал Хабалов объяснил:

«Эта телеграмма, как бы вам сказать? — быть откровенным и правдивым: она меня хватила обухом… Как прекратить завтра же? Сказано: «завтра же»… Государь повелевает прекратить во что бы то ни стало… Что я буду делать? Как мне прекратить? Когда говорили: «Хлеба дать» — дали хлеба, и кончено. Но когда на флагах надпись «Долой самодержавие», какой же тут хлеб успокоит! Но что же делать? — царь велел: стрелять надо…»

Четвертый день выпал на воскресенье. Петроградцы встали позже обычного. Выйдя из дому, они обнаружили солдат на боевых постах. Генерал Хабалов уже послал телеграмму императору: «Сегодня, 26 февраля, с утра в городе спокойно».

В полдень окраины пришли в движение и в центре население вышло на улицу. Солдаты сооружали заграждения на мостовой, вели наблюдения за тротуарами; приказы отдавались издали звуками горна. Однако люди подходили к солдатам, вели с ними мирные беседы, и солдаты отвечали им тем же. Офицеры неоднократно отдавали распоряжения прекратить переговоры с толпой. Раздраженное командование нервничало, чувствуя, что теряет авторитет.

В Думе депутат В. Маклаков предложил «план»: объявить одновременно отставку правительства, перерыв в работе Думы на три дня и сформировать «правительство доверия» во главе с популярным в стране генералом, например генералом Алексеевым. Под «правительством доверия» имелось в виду правительство, ответственное перед Думой. Однако правительство отклонило это предложение и объявило осадное положение, уверенное в том, что оно удерживает ситуацию в городе в своих руках. Оно сообщило царю, что на пятый день беспорядков не произойдет.

И в самом деле, вечером 26 февраля демонстранты были измучены и пали духом. Политические организации также не верили в успех, и все полагали, что и на этот раз революция потерпела крах.

«В ранние утренние часы 27-го, — писал Троцкий, — рабочие представляли себе решение задачи восстания неизмеримо дальше, чем оно было на деле. Вернее сказать, они видели задачу почти полностью впереди, тогда как она была уже на девять десятых позади. Революционный натиск рабочих на казармы совпал с готовым уже революционным движением солдат на улицы. В течение дня эти два мощных потока сливаются воедино, чтобы бесследно размыть и снести сперва крышу, затем стены, а позже и фундамент старого здания».

Возмущенные приказом стрелять в толпу, полученным накануне, солдаты перехватили инициативу у рабочих. Они заперли в казармы своих офицеров, кое-кого из них расстреляв, и присоединились к демонстрантам. Пристроившись к колонне рабочих, они вместе направились к Таврическому дворцу, где заседала Дума. Революция победила.

В этот день, 27 февраля, в течение нескольких часов произошел крах царизма, и, как символ этого поражения, колонна солдат со знаменем впереди направилась к Зимнему дворцу. Французский свидетель граф Шамбрен рассказывает:

«В то время, когда горел Дворец правосудия, Павловский полк выступил из казарм с оркестром во главе. Я смотрю, как мимо меня проходят плотными рядами его батальоны под командой унтер-офицеров. Я инстинктивно двинулся за ними. К моему огромному удивлению, они идут в направлении Зимнего дворца, входят в него и — приветствуемые часовыми — заполняют и захватывают дворец. Я стою несколько минут в ожидании и вижу, как медленно ползет вниз императорский флаг, спускаемый невидимой рукой. И тут же на этой заснеженной площади, где я стою в одиночестве, сердце мое сжимается: над дворцом взмывает красное полотнище».

Когда 20 тысяч демонстрантов прорвались в сад Таврического дворца, депутаты потеряли голову. Некоторые, боясь, что их убьют, вышли на улицу, чтобы смешаться с толпой. Другие, как, например, Милюков, считали, что следует оставаться и достойно встретить толпу. Депутат-монархист Шульгин прекрасно описал волнение депутатов:

«…Вся Дума была налицо… Кругом сидели и стояли, столпившись, стеснившись… Встревоженные, взволнованные, как-то душевно прижавшиеся друг к другу… Даже люди, много лет враждовавшие, почувствовали вдруг, что есть нечто, что всем одинаково опасно, грозно, отвратительно… Это нечто была улица… уличная толпа… Ее приближавшееся дыхание уже чувствовалось. С улицей шествовала та, о которой очень немногие подумали тогда, но очень многие, наверное, ощутили ее бессознательно, потому что они были бледные, со сжимающимися сердцами… По улице, окруженная многотысячной толпой, шла смерть…»

«Пришли ли эти солдаты, чтобы напасть на нас или защитить нас…» — эти слова прекрасно соответствуют двойственности создавшегося положения. С одной стороны, депутаты Думы, предчувствуя подъем народного недовольства, без конца заклинали монарха принять их помощь для отражения общего врага: внешнего — немцев и внутреннего — революционеров. С другой стороны, чтобы оказать давление на царский режим, они не прекращали нападок на правительство и царя и таким образом подогревали недовольство масс.

Спас положение один из депутатов-социалистов — Александр Керенский, который бросился навстречу демонстрантам и приветствовал их от имени Думы. В его присутствии они совершили первый революционный акт, создав без всякого на то разрешения «Комитет по восстановлению порядка и отношениям с учреждениями и отдельными лицами», само название которого говорило о его программе. В то же самое время в одном из крыльев дворца другие депутаты-социалисты создали с руководителями подпольных организаций Совет, состоявший из представителей профессиональных союзов, кооперативного движения, партий эсеров, меньшевиков и большевиков, а также анархистских организаций. Меньшевик Чхеидзе, избранный председателем, и Керенский — его заместителем поддерживали связь между Комитетом и Советом. На следующий день они создали Временное правительство, законность которого подтвердил Совет. В правительство вошли князь Львов от «Союза земств», ставший его председателем, Гучков, Милюков и Керенский. Родзянко в него не вошел; как председатель Думы, он пытался установить, что происходит в Ставке и, главное, как поступит царь.

Столица была полностью охвачена революцией, и не было ясности, что стало с правительством. Один из свидетелей рассказывает, что, когда в ночь на 27 февраля, в разгар стрельбы, в Мариинском дворце, где находилось правительство, вновь вспыхнул погасший свет, военного министра Беляева обнаружили под столом. Таков был охвативший всех страх, и особенно тех, кто создал Совет или образовал Временное правительство. Всем помнился прецедент 1848 года, когда австрийский император позволил революционерам стать хозяевами положения в Вене, а затем подавил восстание. В Петрограде страх объединил всех «классовых врагов» — страх перед постоянно собирающимися толпами, перед людьми, державшими палец на спусковом крючке, но, так же как и они, дрожавшими в страхе перед репрессиями, которые могли оказаться беспощадными. Циркулировали самые различные слухи: генерала Алексеева назначили председателем Совета министров, царь выехал в столицу, чтобы подавить восстание, великий князь Николай Николаевич снова стал генералиссимусом и комендантом Петропавловской крепости. Все интересовались тем, как откликнутся на события на фронте и что попытается сделать царь.

«Мы кончены», — шепчет Гриневич, представитель профессиональных союзов и член Совета, на ухо Суханову, другому члену Совета.

«Теперь нас ждет виселица…» — думает Пешехонов, один из депутатов Совета, поднимаясь по ступеням Таврического дворца.

Реакция Николая II

Что касается Николая II, то он, приехав в Могилёв в четверг, 23 февраля, — в тот день, когда выступили работницы, — не знал о том, что произошло в Петербурге. Он ответил на письмо, которое Александра передала ему в момент его отъезда: «Ты пишешь о том, чтобы быть твердым повелителем, это совершенно верно. Будь уверена, я не забываю, но вовсе не нужно ежеминутно огрызаться на людей направо и налево. Спокойного резкого замечания или ответа очень часто совершенно достаточно, чтобы указать тому или другому его место».

«Мой мозг отдыхает здесь — ни министров, ни хлопотливых вопросов, требующих обдумывания… Сердце страдает от разлуки. Я ненавижу эту разлуку, особенно в такое время! Я буду недолго в отсутствии…»

24 февраля, на второй день событий, он по-прежнему не знает ничего о демонстрациях и узнает о них лишь из письма жены от 24 февраля, где она извещает его о выступлении Керенского в Думе: «Я надеюсь, что Кедринского[24] из Думы повесят за его ужасную речь — это необходимо (военный закон, военное время), и это будет примером».

Но вот Ставка и царь официально извещены о беспорядках в Петрограде. Генерал Хабалов направил Алексееву подробное сообщение о первых днях мятежа, а министр внутренних дел Протопопов дал телеграмму дворцовому коменданту Воейкову, который обычно ездил вместе с царем и находился с ним в одном вагоне, о том, что события носят хаотический характер и что «принимаются решительные меры для подавления беспорядков». Генеральный штаб и царь реагировали на сообщения аналогичным образом: первый отдал распоряжение командующему Северным фронтом сделать все возможное для ускорения прибытия надежных войск — «от этого зависит наше будущее». Николай II направил телеграфом Хабалову приказ «завтра же прекратить в столице беспорядки».

Эта телеграмма, которая так поразила генерала Хабалова, не вызвала особой обеспокоенности у царя. «Государь казался взволнованным, но сегодня у него радостный вид», — отмечал генерал Лукомский. В дневнике Николая за 25 и 26 февраля ничего не говорится о событиях, и Николай пишет жене: «Я надеюсь, что Хабалов сумеет быстро остановить эти уличные беспорядки. Протопопов должен дать ему ясные и определенные инструкции. Только бы старый Голицын не потерял голову!» Его гораздо больше беспокоит здоровье детей, заболевших гриппом, и он пишет, что вернется в Царское Село через два дня.

В Петрограде воскресенье прошло совершенно неожиданным образом: в полдень все еще было спокойно. Ставка и царь получили успокаивающие сообщения. Однако около 11 часов царица поделилась своим беспокойством с императором. К вечеру открыли стрельбу по демонстрантам. Родзянко, не знавший ничего о приказе царя Хабалову, в полном смятении направил императору первую телеграмму, на которую Николай II ответил в шутливом тоне, сказав Фредериксу: «Опять этот толстяк Родзянко мне написал разный вздор, на который я ему даже отвечать не буду».

Воскресенье, 26 февраля, по донесениям генерала Дубенского, «протекало спокойно». Царь продолжал чтение «Записок о галльской войне» Юлия Цезаря и во второй половине дня, как всегда, пил чай.

На другой день, утром, 27 февраля, он получил от Беляева и Хабалова утешительные новости. Сообщив царю о ночных мятежах, и тот и другой просили подкреплений, однако «беспощадные меры», о которых упоминал военный министр, ничуть не обеспокоили Николая II.

Итак, к вечеру 27 февраля, на пятый день событий, когда одновременно были организованы Комитет Думы и Петроградский Совет, позиция Николая II была ясна. За день до этого он не хотел даже слышать советы генералов Рузского и Брусилова, рекомендовавших ему сформировать правительство во главе с Родзянко. 27 февраля он наделяет генерала Иванова диктаторскими полномочиями и объявляет о своем отъезде в Царское Село. Николай принял, таким образом, решение о подавлении мятежа. Он заверил своего брата Михаила, что не задержится с возвращением в Царское Село, что заменит кабинет министров только в том случае, если сочтет это необходимым по возвращении в Петроград, что генерал Иванов возьмет на себя подавление беспорядков и что надежные войска должны вскоре прибыть.

Три стадии агонии

Ничего из вышесказанного не произошло. Генерал Иванов не сумел добраться до столицы; штаб, полагавший, что в Петрограде Дума держит все в своих руках, прекратил поставлять ему довольствие. Что касается царя, который не смог добраться до Царского Села, поскольку железнодорожники перерезали ему путь, так же как и Иванову, то он вернулся в Псков, где и узнал, что армия и правительство требуют от него отречения от престола.


1. Безрассудное предприятие «диктатора»

Вся столица уже находилась в руках восставших, когда царь вел беседу с генералом Ивановым, который рассказывал ему, как в 1906 году в Харбине он подавил мятеж. В другой раз, в Кронштадте, когда между моряками происходила драка, он схватил двух из них за шиворот и приказал встать на колени. Моряки повиновались, драка была прекращена, к восхищению пораженных зрителей.

Генерал Иванов рассчитывал вернуться в Петроград без пролития крови. «Ну, конечно же», — сказал ему царь и отправился спать в три часа ночи. В эту ночь с 27 на 28 февраля он, по утверждению свидетелей, был «любезен, мягок и молчалив».

28 февраля генералиссимус Алексеев, не зная о том, какой оборот приняли события в столице, то есть о сформировании правительства с согласия Петроградского Совета, разослал всем командующим армиями циркулярное письмо, в котором излагал февральские события в столице, называя их участников мятежниками, и напоминал каждому его долг по отношению к государю. Итак, революция уже окончательно восторжествовала, а императорский поезд отправился в Царское Село, и пассажиры его не знали ничего о дальнейшем развитии событий. Царь и его штаб в это время действовали заодно. У Николая не было недостатка в информации, но он не собирался урегулировать создавшееся в результате восстания положение политическим путем, им были приняты только меры военного характера.


«Диктатор» выехал из Могилёва утром 28 февраля. Он рассчитывал приехать поездом в Царское Село с батальоном георгиевских кавалеров. Там он собирался рассмотреть создавшееся положение вместе с царицей и ждать подкреплений из Пскова и Ревеля. Первый инцидент произошел на станции Дно. Поезд генерала Иванова встретился на вокзале с конвоем, следующим из Петрограда. Солдаты и гражданские лица рассказали войскам «диктатора» о необычайных событиях в столице. В одно мгновение поезд генерала опустел. На противоположной платформе собралась толпа любопытных. Из окна своего вагона генерал Иванов слышал, как повторялись слова: «Равенство, свобода…» Он попытался вернуть солдат, но они не обращали на него внимания. «Диктатор» подскочил к ближайшей к нему группе с криком: «На колени… арестанты!» Но тут раздался свисток встречного поезда, увозившего вперед, к свободе солдат Иванова.

А дальше поезд генерала был остановлен железнодорожниками, заявившими, что путь поврежден. Иванов заставил их чинить путь; на это ушло несколько часов. По приезде в Царское Село его ожидало разочарование: славившийся своей исключительной верностью Георгиевский полк заявил, что в случае столкновения с населением города, перешедшим на сторону революции, он останется нейтральным, так как по присяге он обязан защищать лишь «персону царя». А царя тут не было.

Полк поднял белый флаг, и Иванов с согласия царицы решил, что лучше отступить. Он будет ожидать на месте столь необходимого ему пополнения войск.

Вместо войск, которых он так и не дождался, он получил две телеграммы из Ставки в Могилёве, а также из Пскова: одну — от генералиссимуса, другую — от Николая II; оба приказывали приостановить действия и ждать прибытия царя. Он также узнал, что с ним встретится где-то по дороге представитель Временного правительства Гучков. Без войска, без инструкции «диктатор» не знал, что ему делать. Железнодорожники разобрали путь позади поезда, чтобы к нему не могли добраться или присоединиться какие-либо войска. Прибыв в Семрино, генерал-«диктатор» проявил нетерпение и потребовал новый паровоз. Неужели нужно столько времени, чтобы наполнить котел водой? Ах так! Раз он требует, чтобы ему тут же дали паровоз, железнодорожники предоставили ему первый попавшийся. Через час неподалеку от Семрино поезд «диктатора» остановился: не хватило воды. Он так с места и не сдвинулся. На этом закончилось безрассудное предприятие Иванова.


2. Военные проявляют нетерпение

Однако все в тот же день, 27 февраля, в связи с ухудшением обстановки военный министр Беляев накануне своей отставки направил начальнику штаба армии генералу Алексееву последнюю телеграмму, копия которой была также направлена командующему Северным фронтом генералу Рузскому: «Положение в Петрограде становится весьма серьезным; военный мятеж немногими оставшимися верными долгу частями погасить пока не удается, напротив того, многие части постепенно присоединяются к мятежникам… Необходимо спешное прибытие действительно надежных частей…»

Одновременно председатель Думы Родзянко направил другую тревожную телеграмму генералу Рузскому. В ней говорилось о продовольственном кризисе, забастовках, всеобщем параличе.

«…Правительственная власть находится в полном параличе и совершенно беспомощна восстановить нарушенный порядок. России грозит унижение и позор, ибо война при таких условиях не может быть победоносно окончена. Считаю единственным и необходимым выходом из создавшегося положения безотлагательное признание лица, которому может верить вся страна и которому будет поручено составить правительство, пользующееся доверием всего населения… Медлить больше нельзя, промедление смерти подобно».

В телеграмме не говорилось ничего об ответственности перед Думой. По вполне понятной причине: она не могла более действовать в Петрограде без одобрения Петроградским Советом.

Получив эти телеграммы, генерал Рузский сразу телеграфировал царю, делясь с ним своим беспокойством в связи с возникшими беспорядками. Указав, что в армии представлены все классы общества, он позволил себе дать совет: «Меры репрессии могут скорее обострить положение, чем дать необходимое длительное удовлетворение».

В это же время царь получил телеграмму, подписанную 22 членами Государственного совета, в том числе графом Толстым и князем Трубецким, почтительно советующим Его Величеству «решительное изменение направления внутренней политики… и поручение лицу, заслуживающему всенародного доверия, представить… на утверждение список нового кабинета, способного управлять страною в полном согласии с народным представительством».

Николай II отправил, в свою очередь, телеграмму генералу Иванову с указанием ничего не предпринимать до его приезда в Царское Село. Он, однако, не знал, что так же поступил штаб, остановив действия Иванова, поскольку полагал, что Дума уже контролирует положение в Петрограде. Приказ Иванову о прекращении действий фактически означал признание Думы как органа новой власти.


В это время Николай II ехал в Царское Село. 28 февраля около 3 часов дня он телеграфировал жене: «…Дивная погода. Надеюсь, что вы себя хорошо чувствуете и спокойны. Много войск послано с фронта. Сердечный привет».

Он узнал о создании Комитета Думы под председательством Родзянко, но тем не менее сообщил царице, что «завтра утром будет дома».

В течение следующего дня, 1 марта, сопровождавшие императора «избегали говорить о событиях». «Стыд и позор! — отмечал в своем дневнике Николай II. — Доехать до Царского не удалось. А мысли и чувства все время там! Как бедной Аликс должно быть тягостно одной переживать все эти события!»

Тем временем императрица обратилась к дяде царя Павлу, командующему гвардией, с вопросом, почему он не попытается изменить положение. Однако Павел Александрович предпочел вместе с другими великими князьями составить манифест для вручения его царю.

«В твердом намерении переустроить государственное управление в империи на началах широкого народного представительства мы предполагали приурочить введение нового государственного строя ко дню окончания войны…

Велика наша скорбь, что в те дни, когда на поле брани решаются судьбы России, внутренняя смута постигла столицу и отвлекла от работ на оборону, столь необходимых для победоносного окончания войны.

Не без происков коварного врага посеяна смута и Россию постигло такое испытание, но, крепко уповая на помощь Промысла Божия, мы твердо уверены, что русский народ во имя блага своей родины сломит смуту и не даст восторжествовать вражеским проискам.

Осеняя себя крестным знамением, мы предоставляем Государству Российскому конституционный строй и повелеваем продолжать прерванные указом нашим занятия Государственного совета и Государственной думы, поручая председателю Государственной думы немедленно составить временный кабинет, опирающийся на доверие страны, который в согласии с нами озаботится созывом законодательного собрания, необходимого для безотлагательного рассмотрения имеющего быть внесенным правительством проекта новых основных законов Российской империи…

Великий князь Михаил Александрович, Великий князь Кирилл Владимирович, Великий князь Павел Александрович».

Павел Александрович пишет в своих «Мемуарах», что императрица одобрила текст манифеста и его действия, что маловероятно, так как Александра послала царю следующую записку, которую он, возможно, получил: «Павел, получивший от меня страшнейшую головомойку за то, что ничего не делал с гвардией, старается теперь работать изо всех сил и собирается нас всех спасти благородным и безумным способом: он составил идиотский манифест относительно конституции после войны и т. д.» А также другое письмо — последнее послание императрицы мужу, которое он уже не мог получить: «Все отвратительно, и события развиваются с колоссальной быстротой… Ясно, что они хотят не допустить тебя увидаться со мной прежде, чем ты не подпишешь какую-нибудь бумагу, конституцию или еще какой-нибудь ужас в этом роде. А ты один, не имея за собой армии, пойманный, как мышь в западню, что ты можешь сделать?»

Вечером 1 марта царь наконец прибыл в Псков в 20.00. На перроне вокзала его с нетерпением ожидал командующий Северным фронтом генерал Рузский: в течение дня скопились телеграммы, полученные от Родзянко, Алексеева и Иванова, на которые надо было срочно дать ответ.

«Пойдемте вначале пообедаем», — предложил царь.

Генерал Рузский был поражен тем, что такие деятели, как великий князь Сергей Михайлович, генерал Брусилов и глава британской военной миссии Джон Хэнбери-Уильямс, предлагали царю согласиться на создание «ответственного» правительства и провозглашение конституции. Еще больше его поразили восстание в Москве и переход адмирала Непенина на сторону революции. Убежденный в том, что Николай II потерял много времени зря, он проявил большую настойчивость. Он сознавал, что Николай и его окружение не отдают себе отчета в масштабах катастрофы и в основном обвиняют генерала Хабалова в том, что тот не сумел подавить беспорядки. К счастью, оставался Иванов, и ему будут направлены необходимые указания.

Однако когда Николай II увидел телеграммы, в которых сообщалось о революции в Москве, на Балтийском флоте и в Кронштадте, он был потрясен. И тем не менее стоило Рузскому заговорить с ним о необходимости создания «ответственного» правительства, как царь отверг предложение спокойно, хладнокровно и с чувством глубокого убеждения… Основная мысль государя была, что он… считает себя не вправе передавать все дело управления Россией в руки людей, которые сегодня, будучи у власти, могут нанести величайший вред родине, а завтра умоют руки, «подав с кабинетом в отставку»…»

Когда в 11 часов поступила телеграмма от генерала Алексеева, в которой тот тоже просил царя о создании «ответственного» правительства, царь наконец уступил, однако при условии сохранить за собой в манифесте право назначить военного министра и министра иностранных дел. Генерал Рузский приступил к исполнению поручения, когда ему позвонил Родзянко. Рузский тут же сообщил ему, что царь назначил его премьер-министром, однако председатель Думы ответил на это: «…Очевидно, что Его Величество и вы не отдаете себе отчета в том, что здесь происходит, настала одна из страшнейших революций, побороть которую будет не так легко… Считаю нужным вас уведомить, что то, что предлагается вами, недостаточно и династический вопрос поставлен ребром».

Родзянко принимал участие в совещании Петроградского Совета и Комитета Государственной думы, на котором с согласия Совета было учреждено Временное правительство. Он объяснил генералу Рузскому, что даже в исправленном виде манифест более не отвечает требованиям создавшегося положения. Чтобы спасти страну от анархии, необходимо отречение от престола. Рузский решил, что в сложившейся обстановке распространять манифест не имеет смысла.

Генералиссимус Алексеев узнал о мятеже батальонов, стоявших в Луге и отказавшихся отправиться под командование «диктатора» Иванова. В 10.15 генералиссимус связался с командующими, оповестил их о содержании своих переговоров и предложил им рекомендовать царю отречься от престола «ради спасения независимости страны и сохранения династии». Все генералы, за исключением генерала Эверта, ответили согласием. Взволнованный генерал Рузский снова попросил аудиенции у царя, и царь принял его в присутствии барона Фредерикса и генералов Данилова и Савича. Рузский принес телеграммы генералов, требующих отречения царя, и телеграмму великого князя Николая Николаевича.

Николай II нервно курил папиросу за папиросой. Атмосфера была напряженной. И вдруг он произнес: «Я принял решение, я отрекусь в пользу Алексея». И он перекрестился. Он повернулся к генералу Рузскому, обнял его и поблагодарил за славную службу. В послании, направленном Родзянко, он просил разрешить ему остаться с сыном до восшествия того на престол. Взбешенный генерал Воейков, адмирал Нилов и барон Фредерикс пытались арестовать генерала Рузского.

Николай показал им телеграммы. «Как мог я поступить иначе, они все меня предали, даже Николаша».

Он обратился к своему врачу, чтобы выяснить подлинное состояние здоровья сына, и тот подтвердил, что надежд на то, что сын будет жить долго, мало. Тогда Николай внес поправку в текст своего отречения, назвав преемником брата Михаила.


3. Царь отрекается

Однако неожиданное событие задержало появление манифеста об отречении: в Псков прибыли думские делегаты Гучков и Шульгин. В окружении царя, в частности у генерала Воейкова, все еще были живы надежды. Напрасно. Думцы прибыли, чтобы предложить Николаю отречься от трона. Как и военные, они считали, что в «интересах династии» следует действовать быстро.

«…Мы поклонились, — рассказывает Шульгин. — Государь поздоровался с нами, подав руку. Движение было скорее дружелюбно… Государь занял место по одну сторону маленького четырехугольного столика, придвинутого к зеленой шелковой стене. По другую сторону столика сел Гучков. Я — рядом с Гучковым, наискось от Государя. Против царя был барон Фредерикс…

Говорил Гучков. И очень волновался. Он говорил, очевидно, хорошо продуманные слова, но с трудом справлялся с волнением. Он говорил негладко… глухо.

Государь сидел, оперевшись слегка о шелковую стену, и смотрел перед собой. Лицо его было совершенно спокойно и непроницаемо. Я не спускал с него глаз…

Гучков говорил о том, что происходит в Петрограде. Он немного овладел собой… Он говорил (у него была эта привычка), слегка прикрывая лоб рукой, как бы для того, чтобы сосредоточиться. Он не смотрел на государя, а говорил, как бы обращаясь к какому-то внутреннему лицу, в нем же, в Гучкове, сидящему. Как будто бы совести своей говорил.

Он говорил правду, ничего не преувеличивая и ничего не утаивая. Он говорил все то, что мы видели в Петрограде. Другого он не мог сказать. Что делалось в России, мы не знали. Нас раздавил Петроград, а не Россия.

Государь смотрел прямо перед собой, спокойно, совершенно непроницаемо. Единственное, что, мне казалось, можно было угадать в его лице: «Эта длинная речь — лишняя…»

В это время вошел генерал Рузский. Он поклонился государю и, не прерывая речи Гучкова, занял место между бароном Фредериксом и мною…

Гучков снова заволновался. Он подошел к тому, что, может быть, единственным выходом из положения было бы отречение от престола…

Гучков окончил. Государь ответил. После взволнованных слов А.И. голос его звучал спокойно, просто и точно. Только акцент был немножко чужой — гвардейский:

— Я принял решение отречься от престола… До трех часов сегодняшнего дня я думал, что могу отречься в пользу сына, Алексея… Но к этому времени я переменил решение в пользу брата Михаила… Надеюсь, вы поймете чувства отца…

Последнюю фразу он сказал тише…

К этому мы не были готовы.

…Затем он сказал: «Наконец я смогу поехать жить в Ливадию…»

Он отрекся, как командование эскадроном сдал.»

Как только был составлен текст отречения, царь отбыл в Могилёв. На перроне вокзала офицеры едва сдерживали слезы. Николай поприветствовал их и бодро поднялся в вагон. В своей записной книжке он оставил только следующие слова: «Кругом измена, и трусость, и обман».

Взгляды на отречение

Через несколько недель Анна Вырубова в письме к матери написала, что император — «Папа» — сам рассказал о своем отречении.

«Усталый, измученный… обеспокоенный за свою семью, и особенно за Маму и Бэби, сказал он мне: «Я боялся и до сих пор боюсь больше всего, как бы Мама не стала жертвой ненависти. И можно ли спасти мальчика? Эта мысль настолько мучила меня, что я не находил покоя даже в молитве. В это время приехали Шульгин и Гучков. Как только я увидел Гучкова, я понял, что меня ждет ужасный удар. Говорил Шульгин. Его голос дрожал, в глазах появились слезы. Он сказал, что я должен отречься от трона в пользу Бэби, при регентстве Мишеля. Я сразу даже не понял. Но схватил суть — Бэби жив. Я с трудом произнес: «Жива ли моя семья?» Гучков ответил мне с испугом в глазах: «Да, Государь, до тех пор, пока это в наших силах, мы сделаем все, чтобы спасти вашу семью»». «Папа» вышел, сказав, что ему потребуется несколько минут на раздумье. Ему пришла в голову спасительная мысль: надо поместить Бэби в безопасное место. И самое страшное, если его отделят от папы и мамы. Это может убить его. Поэтому лучше всего избавить его от всякой опасности. По этой причине он принял решение отречься самому и за Бэби. Он сказал при этом: «Это вынужденное решение, надо мной занесен нож, и я всегда смогу это доказать, если меня об этом спросят. Ну а в ином случае это будет для нас отдыхом. Мы все будем вместе. Вдали от всех. Хватит мучений, хватит страхов».

Целуя крест старца, он вспомнил его слова: «Поступай так, как тебе сразу же придет на ум. Первая мысль — спасительная, она идет от Бога. А все, что приходит вслед, это — от дьявола».

Вспомнив об этом, я подписал и за Бэби и за себя. Они были очень расстроены. Гучков мне сказал: «Государь, вы больше отец, чем царь»».

Эти слова прекрасно определяют двойственный характер государя — самодержца и человека, — при отречении проявившего свойственную ему противоречивость, которая и привела к революции.

Приверженный одному принципу — самодержавию, увековечить которое он считал своим долгом, Николай II не видел перед собой иного выхода, как сложить с себя власть, тогда как ему надо было пойти на уступки — что не позволила сделать его совесть — и создать правительство по согласованию с народными представителями, а это полностью противоречило самому принципу самодержавия. С момента прихода к власти он всегда оставался непреклонен в этом отношении, и те уступки, на которые ему приходилось идти, всегда вырывали у него силой, при этом не было никакой гарантии, что он их не отменит. В постоянстве его поведения не было исключения: и в 1906 году, так же как в 1911 или 1915 годах, он не намеревался с кем бы то ни было делить свою власть. Самое большее, на что он шел, — это выслушивать советы. Но даже мысль о том, что ему при этом могут что-то внушить, была невыносима для него как противоречащая данной им присяге. Он не желал существования Думы, а всякая деятельность, направленная на контроль правительства или на ведение с ним диалога, представлялась ему покушением на те исключительные права, которыми наделил его Господь Бог.

Поэтому он страдает, когда те, кто разделял с ним взгляды на его особую судьбу, оставляют его. Он переносит на сына все то внимание, которого ему недоставало со стороны отца и которое он уделяет обучению сына его обязанностям, хотя сам знает все слишком поверхностно и чувствует себя несведущим в делах государства. Но вот беда: единственное, что, по его мнению, он умеет делать — быть хорошим отцом, теряет всякий смысл с того момента, как он узнает, что его сын обречен. Трагедия этого человека заключалась в том, что, считая своим долгом передать сыну власть «неприкосновенной», он понимает: это ему не удастся. И он складывает с себя власть, которая лежала на нем столь тяжким бременем, так мешала и досаждала ему, не изменив своих взглядов и совершенно не осознав тех преступлений, которые он совершил во имя самодержавия.

Уничтожение царской символики

Кинематографические кадры сохранили воспоминание о необыкновенном ликовании, охватившем Россию при известии об отречении Романовых. Колонны марширующих и стреляющих в воздух солдат, ораторы, скандирующие лозунги, радостные, шумные толпы народа. У каждого русского уже готов свой план восстановления России. На трибунах нескончаемый поток ораторов: богатые и бедные, извозчики и офицеры, мужчины и женщины. Возбужденные, светящиеся радостью лица. Кадры отражают ликование. 23 марта 1917 года состоится торжественное погребение жертв революции… На этих первых гражданских похоронах в православной России все время льются звуки похоронного марша и звучат слова: «Прощайте же, братья, вы честно прошли свой доблестный путь благородный».

Гражданские похороны, собравшие толпы народа; свобода высказываний — вот они, первые признаки нового мира.

Россия стала самой свободной страной в мире, скоро скажет Ленин. В самом деле, в городах и деревнях, в церквах и университетах представители старой власти изгнаны, если только им удалось остаться в живых.

«Одним из основных событий этих дней, — отмечал Керенский, — явилось полное уничтожение государственной власти». Через несколько дней не оказалось ни одного города, ни одного поселка, где не возникли бы революционные органы в виде Советов или комитетов, заменившие собой старую власть. За дни Февральской революции исчезло прежнее правительство, а также бывшие губернаторы и столь ненавистная охранка. Если не считать насилий, совершенных в течение первых дней, то жертвами, пострадавшими за свои преступления, стали во время Февральской революции только полицейские Елизаветграда, ответственные за многочисленные погромы.


«Теперь нам не страшен ни Бог и ни черт» — это заявление прихожан своему попу после отречения царя показывает, как представляли себе царизм мужики. Для них царизм — олицетворение всех бед, причем именно царизм, а не лично сам царь, так как среди тех крестьян, солдат и рабочих, кто обращался с петициями в Петроградский Совет, лишь очень немногие требовали жестких мер в отношении Николая. Обвиняли в первую очередь режим и не столько царя, сколько его клевретов. Вот как один священник передает настроения своей паствы — фронтовых солдат: «21 мая на солдатском митинге мне было выражено недоверие как преданному старому режиму… Мне заявили, что лучше для меня уехать в другое место, чтобы не случилось какого-либо насилия надо мной».

А вот и другое свидетельство:

«Наш русский народ многие годы был связан по рукам и ногам и оплеван царизмом, а духовенство проходило мимо и еще больше ослепляло народ, чтобы он не видел своих палачей, сидящих на золотой горе, окруженной фараонами. Но пришло время, многострадальный русский народ порвал вековые цепи, стряхнул деспотическую грязь».

«Не надо ходить в церковь, так как там молятся за царя-убийцу».

Православное духовенство, таким образом, рассматривают как представителей тирании, и его не спасет ореол благотворительности, как это было, например, в отношении католического духовенства во Франции во время революций 1789 и 1848 годов.

Офицерский корпус также не понял, что солдаты все дисциплинарные меры связывали с самодержавием и, естественно, считали, что после свержения царизма они будут изменены. Солдаты выступали не против военной дисциплины как таковой, а против чрезмерных дисциплинарных наказаний; в их сознании военная дисциплина являлась гарантией общественного порядка, и, отказываясь изменить дисциплинарные меры, офицеры хотели на свой манер увековечить царизм без царя. Это послужило одной из причин мятежа, происшедшего весной 1917 года. Дело вовсе не сводилось к отказу сражаться, но иногда солдаты замечали, что командование вело наступательные операции лишь ради того, чтобы вновь зажать их в кулак при помощи дисциплины, законно применяемой на полях сражений, поскольку она обеспечивала необходимый порядок в войсках.

В деревнях после известия об отречении Николая II старосты дворов сразу же собрались, и почти тут же был восстановлен Мир. Под их диктовку местные представители закона или учителя писали за них прошения или излагали соображения по поводу спасения страны. Крестьяне ждали ответа из Петрограда и, не получив его, захватывали необрабатываемые земли, в первую очередь царские или удельные земли. Не дожидаться же решения, которое примет Учредительное собрание! Переход таких земель в их руки был делом справедливым, а отречение царя означало, что справедливость наконец восторжествует.

Ненависть и злоба проявлялись значительно больше в отношении офицеров, попов или помещиков, чем в отношении самого Николая II. Это обнаружилось во время перевозки царя, в частности в Тобольск. Правда, в этом сравнительно процветающем крае никогда не было ни крупных забастовок, ни репрессий. Николаем «Кровавым» его называли на окраинах крупных городов. Однако даже в этих рабочих кварталах никто не требовал отмщения, когда Николай проезжал через эти места. По крайней мере во время Февральской революции. Но когда правящие классы стали противиться проведению реформ и прибегать к саботажу, когда подняла голову контрреволюция, речи о виновности царя сменились враждебными действиями и императорская семья стала жертвой самоуправства.

Что касается символики, связанной с личностью самого царя, то она исчезла. А церемониал старого режима новая власть заменила новым ритуалом: торжественными погребениями, демонстрациями, народными шествиями.

Власть царизма была настолько символичной, что после свержения Николая II все, что было связано с царским режимом, оказалось дискредитированным.

Интересна с этой точки зрения судьба, уготованная Думе. Дума постоянно выдвигала требования, а Николай столь же постоянно их игнорировал… После февральских событий она теряет свое значение, ее депутаты не осмеливаются высказать свое мнение или собраться (всего два или три раза за несколько месяцев)… А в день своей очевидной победы, когда Дума преобразовала себя в Комитет, а затем во Временное правительство, она заявила о своем роспуске. Ее самоубийство совершилось по той причине, что она в какой-то мере была связующим звеном между прошлым и настоящим.

Никогда ни Ленин, ни другие революционеры — от Керенского до Троцкого или Кропоткина — ни разу не обратились к царю. Никогда не вели переговоров с царизмом. Никогда его не признавали.

Только они и могли прийти ему на смену.

Вторая попытка пожертвовать царем и спасти династию

Когда в ночь на 1 марта в Таврическом дворце закончились переговоры между делегатами Комитета Думы и депутатами Петроградского Совета, один из назначенных министров, Милюков, назвал имена своих коллег: Керенский — министр юстиции, князь Львов — председатель Совета министров и т. д. «Ну вот, кажется, почти все, что вас может интересовать», — сказал он. Раздались крики: «А программа?»

«Я очень сожалею, — сказал Милюков, — что в ответ на этот вопрос не могу прочесть вам бумажки, на которой изложена программа… Дело в том, что единственный экземпляр программы, обсужденный… с представителями Совета рабочих депутатов, находится сейчас на окончательном их рассмотрении… Но я могу вам и сейчас сказать важнейшие пункты».

Раздались громкие крики: «А династия?»

Милюков: «Вы спрашиваете о династии. Я знаю наперед, что мой ответ не всех вас удовлетворит. Но я его скажу. Старый деспот, доведший Россию до границ гибели, добровольно откажется от престола или будет низложен». Раздались аплодисменты.

Милюков продолжал: «Власть перейдет к регенту, великому князю Михаилу Александровичу». Раздались негодующие крики и возгласы: «Да здравствует Республика!», «Долой династию!»

Милюков продолжал: «Наследником будет Алексей…»

Слабые аплодисменты опять потонули в возгласах негодования, среди которых можно было расслышать: «Старая династия остается старой династией». Милюков ответил: «Да, господа, это старая династия, которую, может быть, не любите вы, а может, не люблю и я. Но дело сейчас не в том… Мы не можем оставить без ответа вопрос… о форме государственного строя. Мы представляем его себе как парламентскую конституционную монархию… Однако это не значит, что мы решили вопрос бесконтрольно… Как только… возродится порядок, мы приступим к подготовке созыва Учредительного собрания… на основе всеобщего, прямого, равного и тайного голосования…»

В действительности Милюков лгал: требование о ликвидации монархии, выраженное рядом депутатов Петроградского Совета, было отклонено по его собственной просьбе, к которой присоединились некоторые другие депутаты. Милюков заявил, что до введения всеобщего голосования принимать решения подобного характера невозможно. И его, по крайней мере временно, поддержали.

Однако Милюкову, Родзянко и другим депутатам пришлось вскоре бить отбой: правительство сообщило, что действительно Милюков накануне излагал свои личные взгляды по поводу судьбы династии Романовых. Новые министры и члены Думы снова почувствовали веяние гражданской войны. Депутаты прекрасно сознавали, что народ ни в коем случае не должен узнать того, что Николая II сменит Михаил. Однако новость уже дошла до Москвы, и оттуда немедленно последовал поток телеграмм в Петроградский Совет с протестами.

Две телеграммы были направлены Гучкову и Шульгину по их приезде: опасались, что, не зная о настроении жителей столицы, они обнародуют информацию, привезенную ими из Пскова. До созыва Учредительного собрания лучше не стоит говорить о Романовых, объяснял Родзянко. Если в столице узнают, что Дума и штаб армии согласны признать царем Михаила II, трудно предвидеть, как развернутся дальнейшие события. Алексеева и Рузского удалось убедить, и они постарались отозвать свои телеграммы. Однако в Париже и Лондоне, в отличие от Петрограда, уже стало о них известно.

Тем временем на Петроградском вокзале Гучков и Шульгин, полагая, что они привезли добрую весть, сообщили о том, что Николай II отрекся от престола и его преемником станет Михаил II; Их едва не растерзали. «Долой Романовых! Николай или Михаил — хрен редьки не слаще. Долой самодержавие!..» Здесь вовремя вмешались представители правительства; они заверили собравшихся в ошибке, забрали у Гучкова акт об отречении и уладили дело.

Узнав о том, какой оборот принимают события, Михаил тут же осознал, что он не способен на героические поступки. Пришедшим к нему делегатам Думы он задал единственный вопрос: «Можете ли вы гарантировать, что я останусь в живых, если надену корону?»

С этого момента было ясно, чем закончатся переговоры между Родзянко, Керенским и Михаилом, и уговоры Милюкова были напрасными. Юрист Набоков составил акт отречения таким образом, чтобы сохранилась возможность восстановления монархии (снова уступка Милюкову и Гучкову), и правительство решило опубликовать одновременно два отречения — Николая и Михаила. Последний Романов, весьма взволнованный, одобрил это решение и без колебаний подписал его.

При этом известии столицу охватил прилив восторга. Люди снова собирались, кричали и пели. «Ну вот, все кончено», — сказал один из членов Совета своему другу, вместе с которым он оказался в гуще ликующей толпы.

И тут же рядом услышал голос женщины, которая тихо произнесла: «Ты ошибаешься, батюшка, еще мало пролито крови».

Штаб армии обманут

В самом деле, никто — и меньше других штаб армии — не ожидал, что революция произойдет так быстро и что движение приобретет столь бурный характер. Сообщая о сформировании нового правительства, великий князь Николай Николаевич скрыл от солдат характер происшедших потрясений и закончил свое выступление приказом спеть «Боже, царя храни». Он предупредил также войско — в столь хорошо знакомых ему выражениях, — что всякая попытка неповиновения приказам правительства будет подавлена силой закона. Семейство Романовых, кстати, рассчитывало, что именно великий князь Николай Николаевич сумеет овладеть «всей ситуацией» (об этом свидетельствует письмо тетки Николая II Марии Павловны своему сыну Борису) и что победители Февральской революции должны страшиться действий руководимой им Кавказской армии. Петроградский Совет и Керенский добились его смещения, а также генерала Эверта, отказавшегося иметь дело с новым режимом.

Генералиссимус Алексеев, которого императорский двор подозревал в том, что он, пользуясь обстоятельствами, установит диктатуру, вел себя двусмысленно. Он заявил, что великий князь Николай Николаевич был назначен генералиссимусом по повелению императора и что правительство было создано в результате соглашения между Думой и Сенатом, хотя он знал, что это неправда. Что касается генерала Брусилова, то он заявил, что все события произошли по воле Господа и что завтра, как и вчера, солдаты должны выполнять свой священный долг. «Да поможет вам Бог спасти Святую Русь», — заключил он.

Итак, Верховное командование вело себя так, словно произошел лишь дворцовый переворот.

Беспорядки продолжались, и это раздражало командование. Алексеев не желал, чтобы ему направляли тревожные сообщения. Слывший республиканцем генерал Корнилов взял на вооружение любезное Думе выражение: «Поскольку старый режим оказался неспособным, власть в свои руки взяло новое правительство». И те и другие пытались внушить солдатам, что происходившие события исходят сверху и ни в чем не меняют установленного порядка.


В столице происходили убийства: был расстрелян ряд офицеров. Однако больше всего актов насилия совершалось во флоте, что не удивительно: в крепостях Ревеля и Гельсингфорса все еще сидели участники мятежей 1905 года. Ненависть матросов к своим офицерам была доведена до предела. Что касается командования флота, то оно хранило верность Николаю II, предпочитая иногда смерть отступничеству.

Диалог между взбунтовавшимися матросами и офицерами оказался невозможным. И полилась кровь. В результате погибли 40 офицеров, в том числе адмирал Непенин, хотя он и признал новый режим. В Кронштадте бесстрашно встретил смерть контр-адмирал Вирен: «Я жил, верно служа царю и отечеству. Я готов умереть. Теперь ваша очередь обрести смысл в этой жизни».

Когда его расстреливали, он пожелал встать лицом к стрелявшим.


Те, кто пользовался большей благосклонностью царя, раньше других признали новый режим. Пример подал великий князь Кирилл Владимирович, за которым последовали солдаты гвардии, дворцовая полиция и полк Его Величества. Сохранивших верность и постоянство было не так много: великий князь Павел Александрович — единственный, кто оставался с Александрой, новгородская конная гвардия, граф Келлер, Бенкендорфы, граф Замойский, пешком пришедший в Царское Село, чтобы предложить свои услуги царице. Генерал-губернатор Твери Бунтинг покончил с собой. Бывший министр финансов П. Л. Барк, у которого было немало друзей в новом правительстве и которому предложили остаться на этом посту, отказался. «Вопрос принципа», — сказал он.

Проснувшись от глубокой спячки, великие князья и генералы, всем обязанные императору, покинули его с удивительной легкостью. Когда несколько месяцев спустя они пожелали все вернуть на свои места, было слишком поздно.

Государь, лишенный свободы

Поездка Бубликова, которому Петроградский Совет поручил перевезти царя из Ставки в Могилёве в Царское Село, была триумфальной. «Ha каждой станции нас приветствовали толпы народа, звучали речи, крики «ура». Я отвечал тем же. В Могилёве мы были также встречены единодушными криками «ура». Представитель Совета попросил генерала Алексеева сообщить царю, что он арестован. Не смея прямо произнести эти слова, он употребил выражение, которое Николай повторял всем, кого встречал: «Знаете ли вы, что государь должен считать себя лишенным свободы?»».

Александра ничего не знала. Не имея возможности связаться с царем из Царского Села, она мобилизовала тех людей из своего окружения, кто казался ей наиболее преданным: Протопопова, который хотел взывать к помощи покойного Распутина, и Павла, убежденного в том, что прибегать к помощи войск бесполезно, так как они примкнули к Временному правительству. Она писала Николаю, не зная, что он уже отрекся от престола: «А ты один, не имея за собой армии, пойманный, как мышь в западню, что ты можешь сделать? Это величайшая низость и подлость, неслыханная в истории, — задерживать своего государя… Если тебя принудят к уступкам, то ни в каком случае ты не обязан их исполнять, потому что они были добыты недостойным способом».

Когда на другой день к ней пришел великий князь Павел Александрович с «Известиями» в руках и сообщил ей об отречении, она воскликнула: «Не верю, все это враки! Газетные выдумки. Я верю в Бога и армию. Они нас еще не покинули». Она написала новое письмо, в котором поносила этого «Иуду» — генерала Рузского: «Можно лишиться рассудка, но мы не лишимся… Клянусь жизнью, мы увидим тебя снова на твоем престоле… ты будешь коронован самим Богом на этой земле, в своей стране».


Царь обратился с просьбой к генералу Алексееву, чтобы не чинилось никаких препятствий для его возвращения в Царское Село. Он просил также, чтобы ему разрешили выехать из страны по окончании войны, а затем вернуться навсегда для проживания в Крыму. Временное правительство ответило согласием на его просьбу.


Анна Вырубова оставила свидетельство о том, как царь встретился со своей семьей:

«Сейчас он ни о чем больше не думает. Главное — спасти семью. Мама [Александра] все время с ним. Она ухаживает за ним как за больным. Ни слова упрека кому бы то ни было. Он не жалуется ни по какому поводу, но я узнала у Федоровича [врач, который находился в Ставке], что у него был сильный сердечный приступ. Теперь он старается выздороветь. Все вокруг него выглядят ужасно. Они словно поражены столбняком. Страдают до полного отчаяния, страдают в основном из-за него. Но никто не произносит слов жалобы. Однажды он сказал: «Если бы я не был христианином, проще всего было бы покончить все разом… Быть может, такой исход был бы лучше для семьи…» Я попыталась его убедить, что такой исход не только нанесет удар его достоинству, но и убьет Маму. «Я этого опасаюсь». И со скорбной улыбкой он дал мне слово, что больше не будет думать об этом…»

Керенский хочет спасти жизнь Николая Романова

Керенский, новый министр юстиции, не желал быть Маратом русской революции. И двери тюрем он открыл вовсе не для того, чтобы заключить туда новых «преступников». Конечно, на совести полиции и охранки были преступления. Однако в порыве великодушия этот революционер февраля 1917 года счел, что эти виновные люди невинны. «Что ты совершил, почему ты здесь?» — спрашивает тюремный сторож у заключенного накануне революции? «Я здесь для того, чтобы тебя больше не унижали и не подвергли каре», — отвечал заключенный сторожу.

И в феврале 1917 года заключенный освободил тюремного сторожа от его позорных обязанностей…

Керенский договорился с министром иностранных дел П. Н. Милюковым, чтобы «по просьбе Временного правительства» британское правительство дало свое согласие на приезд императорской семьи в Англию. Там ее примут «по соображениям гуманности». На самом деле этот акт доброй воли являлся для Англии в то же время гарантией того, что реакционные круги не предпримут попытки реставрации монархии с помощью кого-либо из возможных наследников Николая II. Сам же он поможет избежать сепаратного мира, мысль о котором неотступно преследовала Ллойд Джорджа весной 1917 года.

Ллойд Джордж действовал решительно, и по получении его согласия, переданного послом Бьюкененом 2 марта 1917 года, Временное правительство предложило Николаю II сделать выбор — уехать или остаться в России.

Говорили также — однако на этот счет нет никаких убедительных доказательств, — что бывший царь уже успел ответить согласием на переданное ему тайно приглашение Вилли. Ради спасения жены и детей он якобы решил сдаться врагу, однако эта операция, как и остальные, провалилась из-за забастовки железнодорожников, которые, сами того не зная, помешали ему добраться до Финского залива… Как бы то ни было, Николай принял предложение Керенского уехать в Англию, и тот сообщил об этом главе английской военной миссии Хэнбери-Уильямсу. 6 марта был выбран маршрут поездки через Мурманск, и Николай II отметил в своем дневнике, что он пакует вещи.


Однако 9 марта, узнав о том, что Временное правительство решило предоставить Николаю Романову возможность уехать в Англию, и зная, что он находится на пути в Петроград, Исполнительный комитет решил «принять немедленно чрезвычайные меры к его задержанию и аресту». Вот решение, которое комитет принял в этот день:

«…Издано распоряжение о занятии нашими войсками всех вокзалов, а также командированы комиссары с чрезвычайными полномочиями на ст. Царское Село, Тосно и Званка. Кроме того, решено разослать радиотелеграммы во все города с предписанием арестовать Николая Романова и вообще предпринять ряд чрезвычайных мер. Вместе с тем решено немедленно объявить Временному правительству о непреклонной воле Исполнительного комитета не допустить отъезда в Англию Николая Романова и арестовать его. Местом водворения Николая Романова решено назначить Трубецкой бастион Петропавловской крепости, сменив для этой цели командный состав последней. Арест Николая Романова решено произвести во что бы то ни стало, хотя бы это грозило разрывом отношений с Временным правительством».

Далее в пункте 13 протокола заседания от 9 марта были приведены следующие сведения о положении в Царском Селе:

«Охрана дворца находится в руках революционных войск. Издан приказ, чтобы никого не впускать и не выпускать из дворца. Все телефоны и телеграфы выключены. Николай Романов находится под бдительным надзором. Солдат там около 300 из состава 3-го стрелкового полка…

На правах арестованного во дворце находятся Нарышкин, Бенкендорф и Долгоруков. Все письма и телеграммы доставляются в караульное помещение… Сообщают… что в Царском Селе в 1-м запасном полку ведется агитация против Совета р. и с.д. Войска стоят за конституционную монархию. Особенно настаивают на этом офицеры».

На самом деле после того, как посланец Петроградского Совета Мстиславский смог «повидаться» с бывшим государем, то есть увидеть собственными глазами в Царскосельском дворце его с женой и детьми, Совет согласился с аргументами Керенского, не желавшего отправить Николая в крепость. Подобно романтическому герою, певец Февральской революции не хотел кровопролития. Он уже сумел спасти жизнь бывших царских министров, заслонив их собой перед толпой озверевших мятежников. Их тайком снабдили паспортами, чтобы они смогли выехать за границу. Он также хотел спасти жизнь бывшего государя, что было бы легче сделать в Царском Селе, чем в крепости, расположенной поблизости от рабочих предместий.


Однако через несколько недель ситуация полностью изменилась, и эти проблемы возникли уже не перед Временным правительством, а перед правительством Его Величества.

В Англии в печати развернулась кампания в связи с предстоящим приездом бывшего государя и его семьи; вспоминали «его верность союзникам». Узнав об этом, Петроградский Совет потребовал объяснений. Итак, Николай II не предстанет перед судом? Как это было в случае с Людовиком XVI и как это будет в отношении царских министров, процесс над которыми готовился. Милюков сразу заявил англичанам, что подобный приезд вызовет соответствующую реакцию, а Керенский им подсказал, что не следует оказывать слишком очевидное давление, если они хотят, чтобы царь выехал из страны вовремя. Напомним, что Милюков был монархистом, а Керенский — республиканцем.

Ллойд Джорджу пришлось столкнуться с сильной оппозицией: лейбористы и тред-юнионы протестовали против приезда в Англию Николая «Кровавого» и его жены — немецкой императрицы. Возникла угроза всеобщей забастовки как отклик на поступавшие из России поразительные новости, которые вызывали прилив необыкновенного энтузиазма у синдикалистов и пацифистов. Приезд царя в Англию воспринимался бы как провокация. Правительство тут же начало бить отбой, и лорд Сесиль опроверг в палате представителей сообщение о том, что царю было направлено приглашение, что по сути было верно. В связи с поднявшейся волной протестов и распространением забастовок король Георг V лично обратился к правительству с призывом отказаться от своего предложения о предоставлении убежища.

В России эту деликатную миссию пришлось выполнить послу Бьюкенену, заявившему Временному правительству, что Англия передумала.

Позднее Мюриэл Бьюкенен, дочь посла, рассказала, что ее отцу, связанному обязанностью хранить молчание, угрожали снятием с поста и лишением пенсии, если он откроет роль короля в изменении принятого решения. Ибо к тому времени забастовки прекратились, царь был убит, а в Англии Бьюкенена обвинили в его смерти…

Но Николая уже не интересовали правительства и их политика, или он не желал более ими интересоваться… «Мне стыдно за Джорджи и за Англию», — сказал он, узнав об изменении решения своего родственника.

Царя оставили все, кроме французской печати

Один из наиболее мучительных для царя моментов: в присутствии сына Алексея он получил приказ Керенского и должен был повиноваться, как его подчиненный. В другой раз, в середине апреля, во время прогулки императора остановил перед дверью стоявший на посту часовой, сказав: «Полковник, здесь нет прохода». Тогда вмешался офицер, сопровождавший царя и его сына. Видя, как солдат остановил его отца, Алексей сильно покраснел.

Что бы ни случилось, Николай — как до отречения, так и после — продолжает вести свой дневник. Так, например, 9 июня он записывает: «Ровно три месяца, что я приехал из Могилёва и что мы сидим, как заключенные. Тяжело быть без известий от дорогой мама, а в остальном мне безразлично. Сегодня день еще жарче — 25° в тени, на солнце 36°. Опять сильно пахло гарью. После прогулки занимался с Алексеем историей в моем новом кабинете, т. к. в нем прохладнее. Хорошо поработали на том же месте. Аликс не выходила. До обеда погуляли впятером».

Бывший царь отмечает все, что он читает. В апреле — «История Византийской империи» Успенского: начато 4 апреля, закончено 25 апреля. Затем «Долина страха» Конан Дойля и «Миллионерша», закончено 28 апреля. Тогда же он начал читать «Россию на Дунае» Кассо и книгу генерала Куропаткина «Задачи русской армии». Вечерами он читает вслух «Тайны желтой комнаты», «Духи дамы в черном» и «Кресло привидения», а также «Арсен Дюпен против Шерлока Холмса» и, наконец, «Александр Первый» Мережковского.

Единственное упоминание о внешнем мире — 22 мая: «Сегодня годовщина начала наступления армий юго-западного фронта! Какое тогда было настроение и какое теперь!»

И позже: «Господи, помоги и спаси Россию!»


Наставник Алексея Пьер Жильяр, который оставался с императорской семьей до самого конца, сообщает, что единственным утешением императора во время его домашнего ареста в Царском Селе было чтение французской прессы. Разумеется, республиканской.

Он, без сомнения, ожидал не меньшего от монархической печати, которая — в частности, «Аксьон франсэз» — писала, что царь отрекся «по собственному желанию ради спасения своего народа от революции». Александра неоднократно прибегала к этому аргументу во время их заточения в «золоченой клетке» Царского Села. Каждый раз, когда Александра жаловалась по поводу поднадзорного режима, который все усиливался, она говорила, что «царь отрекся от престола, чтобы избежать кровопролития». Некоторые английские газеты утверждали, что «эта революция не является антидинастической или антиаристократической, она — антинемецкая». Однако англичане не прожили такого участия к судьбе царя — «самого верного из союзников», — как французы. «Следует сначала обратиться со словами приветствия к благородному государю, имя которого связано с союзом между нашими обеими странами», — писал Альфред Калю в «Фигаро» и также в «Голуа». Все эти выдержки из газет были перепечатаны в «Журналь де деба», который читал Николай и где приводились статьи, утверждавшие, что «династию Романовых не трогают». Что ж, действительно, до созыва Учредительного собрания ликвидация монархии оставалась пожеланием или возможностью, но еще не реальностью.

Естественно, и в настроениях печати должны были произойти перемены. «Канар аншене» не упустила случая съязвить по поводу тех, кто еще недавно был на коне, а теперь никто: «Вчера царь был неприкосновенной личностью, сегодня же…» И на карикатуре — Николай II, босой, в тюремной камере, говорит: «Ах, если бы Густав [Эрве] мог меня освободить!»

Густав Эрве, социал-патриот, после отречения царя написал полную энтузиазма статью, подхваченную всей прессой. Ни единого слова против бывшего царя. В ней, правда, говорилось, что «монархизм повержен, но славизм остается… Союзное дело одержало, таким образом, свою самую замечательную победу; за армией наконец будет стоять современная, честная, патриотическая администрация… Какой страшный удар для кайзера… Какой пример для немецкого народа».

По мнению Эрве, все объяснялось ненавистью русских к чиновникам-германофилам типа Протопопова, и вот с их господством покончено. Самого Николая II эти утверждения, в значительной степени преувеличенные, не затрагивали. Разве не подтверждалось это тем, что при известии об аресте царя Густав Эрве и все горячие сторонники глобального потрясения проявляют обеспокоенность: «Позволят ли нам наши русские друзья сказать с полной откровенностью, что арест царя вызвал у нас легкое содрогание. Вступив на этот путь, известно, с чего начинаешь, но не известно, чем кончишь».

И далее Эрве высказывает то, чего опасалось большинство французских руководителей — Рибо, Пенлеве, Петен, — не говоря об этом открыто: как бы беспорядки не помешали военным действиям, а революция не сорвала намеченного русского наступления и — кто знает? — как бы русские не подписали сепаратного мира.

Усиленное внимание французской печати к этим проблемам настолько обманывало читателей, что даже бывшему царю чтение ее доставляло истинное утешение.

Керенский — душа Февральской революции

Когда Керенский пытался спасти жизнь Николая II, его, безусловно, побуждали к этому гуманные соображения. Однако он также исповедовал свою конкретную идею революции: она должна прежде всего избавить народ от кровопролития, покончить с унижением и не превратить палачей в жертвы, а жертвы — в мучителей. Таких идеалов придерживался не он один, однако у него они проявлялись с большей силой и убедительностью, чем у других революционеров. И это объясняло его популярность. Как все русские социалисты, он был республиканцем, и в деле, касающемся судьбы царя, никто не подозревал его в махинациях, преследующих политические цели.

В апреле 1917 года он обратился к восставшим солдатам со следующей патетической речью:


«Два месяца прошло с тех пор, как родилась русская свобода. Я пришел к вам не для того, чтобы вас приветствовать. Наше приветствие давно уже послано вам в окопы. Ваши боли и ваши страдания явились одним из мотивов всей революции. Мы не могли больше стерпеть той безумной и небрежной расточительности, с которой проливалась ваша кровь старой властью. Эти два месяца я считал и продолжаю считать и сейчас, что единственная сила, могущая спасти страну и вывести ее на светлый путь, это есть сознание ответственности каждого из нас без исключения за каждое слово и каждое действие его. И вот вам, представителям фронта, я должен сказать: мое сердце и душа сейчас неспокойны. Тревога охватывает меня, и я должен сказать открыто, какие бы обвинения ни бросили мне в лицо и какие бы последствия отсюда ни проистекли. Идет процесс возрождения творческих сил государства, устройства нового строя, основанного на свободе и на ответственности каждого; так, как дело идет сейчас, оно дальше идти не может, и так дальше спасать страну нельзя. Большая часть вины за это лежит на старом режиме. Сто лет рабства не только развратили власть и создали из старой власти шайку предателей, но и уничтожили в самом народе сознание ответственности за свою судьбу, за судьбу страны. И в настоящее время, когда Россия идет прямо и смелыми шагами к Учредительному собранию, когда она встала во главе демократических государств, когда каждый из нас имеет возможность свободно и открыто исповедовать всякие убеждения, вся ответственность за судьбу государства целиком и полностью падает на плечи всех и каждого в отдельности. В настоящее время нет и не может быть человека, который бы сказал: я говорю, но за свои слова не отвечаю.

Товарищи солдаты и офицеры! Я не знаю хорошо, что вы чувствуете там, в окопах. Но я знаю, что происходит здесь. Может быть, близко время, когда мы скажем вам: мы не в состоянии дать вам хлеба в том количестве, какого вы ждете, и снаряжения, на которое вы имеете право рассчитывать, и это произойдет не по вине тех, кто два месяца тому назад взял на себя формально и официально ответственность перед судом истории и лицом всего мира за честь и достоинство родины. В настоящее время положение русского государства сложно и трудно. Процесс перехода от рабства к свободе не может протекать в форме парада, как это бывало раньше. Это иная стадия с целым рядом недоразумений, взаимных непониманий, на почве которых дают свой пышный цвет семена малодушия и недоверия, превращающие свободных граждан в людскую пыль. Прошло время изолированных государств. Мир давно уже превратился в единую семью, часто враждующую внутри себя, но связанную самыми тесными узами — культурными, экономическими и всякими другими. Вырвать из этого целого единое государство, оборвать его связи с внешним миром — значит отсечь от него живые члены, обречь его, быть может, на смерть от истечения кровью. В настоящее время торжеством новых идей, созданием демократического государства в Европе мы можем сыграть колоссальную роль в мировой истории, если сумеем заставить другие народы пойти нашим путем, если мы заставим и наших друзей и врагов уважать нашу свободу. Но для этого нужно, чтобы, они увидели, что с идеями русской демократии бороться невозможно. Этот путь мы можем пройти лишь как организованное, сильное, внушающее уважение и единое государственное тело. Если же мы, как недостойные рабы, не будем организованным, сильным государством, то наступит мрачный, кровавый период взаимных столкновений и идеи наши будут брошены под каблук того государственного принципа, что сила есть право, а не право — сила. Каждый из нас — от солдата до министра и от министра до солдата — может делать все, что хочет, но должен это делать с открытыми глазами и поставить служение общему выше частного.

Товарищи, вы умели 10 лет терпеть и молчать. Вы умели исполнять обязанности, которые налагала на вас старая ненавистная власть. Вы умели стрелять в народ, когда она этого требовала. Почему же у вас теперь нет терпения? Неужели русское свободное государство есть государство взбунтовавшихся рабов?»

Спасти царя или спасти прежний режим

В порыве революционных настроений весны 1917 года Керенский выступал искренне, от всей души.

Однако так было не со всеми главными действующими лицами Февральской революции. У министра иностранных дел Временного правительства и лидера партии кадетов Милюкова были иные помыслы. Подобно князю Львову и некоторым другим, он был монархистом и, возражая, как и все кадеты, против самодержавия, желал конституции, сдерживающей неограниченную власть, но отнюдь не демократии Советов — этих рабочих и солдатских комитетов, ни даже республики. Вот как он действовал во время переговоров между Комитетом Думы и Исполнительным комитетом Петроградского Совета: в ночь с 1 на 2 марта, в конце недели революционных событий, когда солдаты и рабочие заседали в Таврическом дворце, он вел жесткий торг. Для того чтобы Совет дал свое согласие на создание Временного правительства, следовало удовлетворить его требования: согласиться на амнистию и политическую свободу. Однако по третьему пункту о характере будущего режима — республика или монархия — Милюков был несгибаем. Милюков отстаивал монархию и династию Романовых с царем Алексеем и регентом Михаилом. «Для меня лично было довольно неожиданно, — пишет член Исполнительного комитета Петроградского Совета Суханов, — [не столько] то, что Милюков отстаивал романовскую монархию, а то, что [он] из этого делает самый боевой пункт всех наших условий. Теперь я хорошо понимаю его и нахожу, что со своей точки зрения он был совершенно прав и весьма проницателен.

Он рассчитывал, что при царе Романове и, может быть, только при нем он выиграет предстоящую битву, возьмет азартную ставку, оправдает огромный риск, на который в лице его идет вся буржуазия как господствующий класс. Он полагает, что при царе Романове остальное приложится, и не боялся, не так боялся, считая допустимыми, преодолимыми — и свободы армии и «какое-то» Учредительное собрание…»

Когда отрекся Михаил II, Милюков и Гучков были вне себя. Сама личность Николая II или Михаила не имела для них большого значения. Важно было лишь то, что они воплощали. И все же необратимое еще не свершилось: республика не была провозглашена, и благодаря Набокову, составившему акт об отречении Михаила, возможность реставрации монархии сохранялась.

Но кто станет наследником? Ольга — младшая сестра Николая и Михаила? Или Ольга — старшая дочь бывшего императора? А может быть, Кирилл, сын Владимира, брата Александра III, и двоюродный брат Николая и Михаила?


Командование армии считало, что его одурачили. Разве заставили бы они царя отречься от престола, если бы знали, что последует за революцией в Петрограде? Сообщение Родзянко Рузскому о том, что Комитет Думы полностью овладел положением, убедило военных в переходе власти в его руки, а они уже давно были готовы к подобному переходу и имели свои представления о дальнейшем развитии событий. Провозглашение приказа № 1 о правах солдат сразу открыло им размеры катастрофы. Власть военного министра Гучкова и князя Львова носила чисто внешний характер: они правили делами лишь в той мере, в какой Петроградский Совет одобрял их действия. Не прошло и двух недель после отречения царя, а в Совете уже говорили о «мире без аннексий и контрибуций».


Безусловно, новые руководители правительства сопротивлялись идее «мира без аннексий и контрибуций», провозглашенной Петроградским Советом. Однако чем обернулись происшедшие события для командования штаба армии? Они вступили в заговор, чтобы свергнуть царя и предотвратить сговор с Германией, а также наладить руководство военными действиями, но стоило Николаю II отречься, как уже заговорили о мире… Апрельские события, за которыми последовала отставка Гучкова и Милюкова, показали, насколько бурно развивались революционные события. Особенно под воздействием большевистской пропаганды, разоблачавшей аннексионистские притязания Временного правительства, выдаваемые за уважение заключенных соглашений, при распространении братания на фронте, возникшей возможности отмены планируемого наступления, не говоря уж о новых требованиях, выдвигаемых рабочими, или о деятельности крестьянских комитетов. Стабилизировать создавшееся положение новый глава правительства Керенский оказался не в силах. Ибо весной 1917 года свободные граждане отбрасывали как пережиток царизма всех тех, кто представлял государство. И в первую очередь Временное правительство, к которому относились с подозрением, как к органу, зародившемуся в известной степени в недрах Думы. Правительству противопоставляли Петроградский Совет, несмотря на то что руководители Совета — социалисты в апреле 1917 года стали министрами. Каждый город противопоставлял свой собственный Совет Совету столицы: раз они уравнены в правах, отчего бы им самим не управлять своими делами? И, в свою очередь, каждый коллектив — комитеты заводов, комитеты кварталов и т. д. противопоставляли себя основному составу Советов депутатов. Создавались различные органы в виде оппозиции политике исполнительных комитетов, и представительная власть действительно вызывала недоверие, ибо революция воспринималась как установление непосредственного правления. Любое делегирование власти осуждалось, любые представители власти отвергались. Государственная структура разваливалась, и этому процессу способствовала пропаганда большевиков и анархистов.

Крупная буржуазия и военная верхушка считали, что Россия идет к своей гибели, что она агонизирует. Поэтому следует покончить с двоевластием, избавиться от Советов, арестовать большевиков, расстрелять их руководителей. Им, естественно, приходит на ум мысль призвать к власти русского Кавеньяка, и эта мысль находит распространение среди офицерских организаций, образовавшихся в мае.

Разрабатывается контрреволюционная модель, сходная с фашистской, создаваемой в это время в Италии, а именно: оборонительные действия против социальной революции; совместная деятельность военных и церкви; отказ от классовой борьбы; призыв к мужской боевой солидарности; использование особых групп действия, напоминающих командос; появление новых людей, нередко бывших революционеров, примкнувших к сторонникам защиты отечества, как, например, Б. Савинков; антисемитизм; подрывная деятельность против государства; применение насилия против демократических организаций; разоблачение слабости руководителей; поддержка со стороны союзных правительств и их активная интервенция.

Речь не шла ни о монархии, ни тем более о Романовых, однако за шесть месяцев произошла такая эволюция в умах, что те, кто группировался вместе для восстановления некоего царизма без царя, назвали свою организацию «Республиканский центр».

Керенский сместил с поста вначале генерала Алексеева, слишком связанного со старым режимом, затем генерала Брусилова, который хотя и был склонен к реформам, однако потерял доверие военных. На его место был назначен «республиканский» генерал Корнилов.

Этот республиканец только и думал, как отделаться от Советов, и «Республиканский центр» выдвинул его своим кандидатом на пост диктатора.

«Я очень надеюсь, что он сумеет добиться своей цели», — сказала Александра мужу, когда узнала через Анну Вырубову и монархистские круги о том, что планируется. «Я тоже», — произнес Николай.

В начале лета 1917 года Корнилов сделал попытку взять в свои руки армию и для восстановления дисциплины на фронте снова ввел смертную казнь; правда, она ни разу не была применена.

«Лишь бы принятие этой меры не было запоздалым», — прокомментировал бывший государь.


Воспрянувшие духом монархисты пытались в течение нескольких недель подготовить операцию по спасению бывшего царя и его жены. «Пусть благословит Святую икону, если он согласен, чтобы империя снова возродилась», — передал Н. Марков через Анну Вырубову. В ответ Александра и Николай послали ему икону святого Николая Чудотворца. Однако тот ничего не смог сделать, так же как и С. Марков, связанный с «Республиканским центром» и как будто бы готовивший заговор для освобождения Николая. Эта группа искала поддержки за границей, в частности в Лондоне, где смогла связаться с одним из убийц Распутина — Дмитрием Павловичем, что позволяло отнестись с известным доверием к ее планам. Она обращалась также в Мадрид, Ниццу и Лозанну, где были опубликованы первые призывы к возвращению Николая. В Крыму вдовствующая императрица и великие князья Николай и Михаил также смогли организовать в этих целях группу, состоявшую из графини Келлер, барона Корфа и отца Анны Вырубовой сенатора Танеева. Так в Ялте появились листовки «Вперед за царя и Святую Русь».

После июльского восстания, которое было направлено на свержение правительства Львова — Керенского, но не удалось большевикам, возросла угроза, нависшая над императорской семьей. Обвинения, выдвинутые против Ленина и большевиков как агентов, подкупленных Германией, отвернули от них часть солдат, подавивших восстание. Керенский, единственный, кто удерживал в своих руках власть, считает, что надо уберечь императорскую семью от новой вспышки народного негодования, такой же непредвиденной, как в июле. Нельзя также исключать, полагает он, и монархического переворота. Эти причины побуждают принять решение о более отдаленной ссылке, но не в Крым, ибо общественное мнение с трудом допустило бы, чтобы бывший царь вновь поселился в своем дворце, где ненадежный военно-морской флот может либо казнить, либо освободить его, а в Западную Сибирь, например в Тобольск, подальше от опасности, исходящей от революции или реакции. Советский историк Г. Иоффе обнаружил телеграмму, сообщавшую о дате отъезда всей семьи в отдаленную ссылку.

«Экстренный поезд известного вам назначения выбывает 31 июля и прибудет 3-го [в] Тюмень. [К] тому же дню приготовьте пароход и соответственно помещение [в] Тобольске».

Отряд сопровождения, состоявший из 330 солдат и офицеров, должен был обеспечить безопасность переезда, осуществлявшегося под эгидой японского Красного Креста. Правительство разрешило Михаилу попрощаться с Николаем; при прощании присутствовал Керенский. Дабы позволить им свободно поговорить между собой, он сказал, что затыкает уши и ничего не слышит. И, повернувшись к окну, оставил их наедине…

Тобольск не знал Октября

Тобольск не знал Октябрьского восстания. Точнее говоря, большевистская власть установилась там значительно позже… Наиболее точная дата — 15 апреля 1918 года. Однако в действительности все значительно сложнее, так как в различных частях империи события развивались далеко не одинаково. В Петрограде события начались, в Тобольске они завершились.

Едва успел Керенский отослать Николая II и его семью подальше от бурных событий, которые он предвидел, как произошел мятеж, организованный генералом Корниловым, который Керенский не мог предвидеть, так как он сам поставил Корнилова во главе русской армии.

Ответные действия последовали немедленно. Они исходили от Керенского, который взывал к гражданским чувствам населения. Однако оно в основном полагалось на Советы и различного рода революционные комитеты, созданные в столице после Февральской революции. Июльские события и последовавшие репрессии вынудили большевиков снова уйти в подполье; Ленин скрывался. Однако большевистски настроенные рабочие и солдаты были возмущены: как посмели их партию обвинить в том, что она — агент Германии? После корниловского мятежа и обращения «ко всем» правительства меньшевиков и эсеров большевики вышли из подполья. Они предвидели возможность подобного военного выступления, и, поскольку прогнозы и предвидения их лидеров оказались правильными, их влияние в Советах возросло. В частности, в Петрограде один из большевистских лидеров, бывший меньшевик Лев Троцкий, был избран председателем Петроградского Совета.

В разгроме Корнилова приняли участие все социалистические партии, тем не менее в результате этого разгрома позиция Керенского была ослаблена. Теперь он уже не мог полагаться на поддержку умеренных и кадетов в своей борьбе против усиления влияния большевиков. Тем более что Советы, активизируя свою деятельность, начали выполнять роль своего рода параллельного государства, которому не хватало лишь главы — в октябре им стала партия большевиков, — в то время как законное государство, наоборот, имело Временное правительство, однако государственные органы уже не подчинялись его распоряжениям, так как жизнь страны находилась под контролем Советов.

В Петрограде и других городах, а также в армии большинство в Советах отныне принадлежало большевикам: в Советах депутатов, в Советах заводских комитетов, в Советах районных комитетов и т. д. Поэтому в результате вооруженного восстания они смогли захватить власть и упрочить свою позицию, окончательно закрепив за собой контроль над всей страной.

Однако существовали еще губернии, в частности Тобольская, где во главе Советов находились не большевики, а меньшевики и эсеры. Именно так обстояло дело в Тобольске, когда туда был отправлен Николай со своей семьей, так продолжалось до октября и даже позже. В Тобольске реальная власть принадлежала Комитету защиты, в котором большевики находились в меньшинстве. В. Панкратов, назначенный Керенским ответственным за охрану бывшего императора, устроил для Николая II и его семьи настолько терпимый режим с прогулками по городу и посещением их священниками, что солдаты, осуществлявшие охрану, чувствовали себя в изоляции, словно пленники во враждебном городе. Они сообщили об этом в Петроград, полагая, что в таких условиях возможен побег Романовых. «Мы умрем, но они не выйдут отсюда живыми», — сообщали они Временному революционному комитету, возглавляемому Свердловым. Они добились таким образом отзыва В. Панкратова и назначения на его место комиссара Пигнатти. Однако после этого существенных перемен не произошло, и уральские большевики, имевшие значительно большее влияние в других городах, чем в Тобольске, не понимали, как власти могут оставлять без внимания установление связей между бывшим царем и приезжавшими к нему визитерами, намерения которых казались столь ясными.


Переписка царицы с Анной Вырубовой свидетельствует о глубоком безразличии бывшего царя ко всему, что с ним происходило.

Сохранилось около двадцати писем, написанных в Тобольске Александрой своей наперснице Анне Вырубовой, в основном на русском, иногда на английском, а одно даже на старославянском языке. Все они проникнуты мистицизмом и говорят о любви к адресату.

Август 1917 года. «Дорогая моя мученица, я не могу писать, сердце слишком полно, я люблю тебя, мы любим тебя, благодарим тебя и благословляем и преклоняемся перед тобой, — целуем рану на лбу и глаза, полные страдания. Я не могу найти слова, но ты все знаешь, и я знаю все, расстояние не меняет нашу любовь — души наши всегда вместе, и через страдание мы понимаем еще больше друг друга. Мои все здоровы, целуют тебя, благословляют и молятся за тебя без конца».

8 декабря 1917 года. «Мысленно, молитвенно всегда вместе — в любви расстояния нет… Мы далеко от всех поселились, тихо живем, читаем о всеобщих ужасах, но не будем об этом говорить. Вы во всем этом ужасе живете, достаточно этого… Вот холод 23 гр., и в комнатах мерзнем, дует… Маленькая собачка Джимми твоя лежит рядом, пока ее хозяйка на рояле играет… Другие все учат разные французские сценки — развлеченье и хорошо для памяти. Вечера проводим со всеми вместе, в карты играем, иногда он нам читает вслух… Очень занята весь день… уроки с детьми, так как священника к нам не пускают для уроков… Ты Библию читаешь, которую я тебе дала, но знаешь, есть гораздо полнее, и я всем детям подарила и для себя теперь большую достала, там чудные вещи — Иисуса Сираха, Премудрости Соломона и т. д. Я ищу все другие подходящие места — живешь в этом, и псалмы так утешают».

10 декабря 1917 года, Тобольск. «…Он прямо поразителен — такая крепость духа, хотя бесконечно страдает за страну, но поражаюсь, глядя на него. Все остальные члены семьи такие храбрые и хорошие и никогда не жалуются».

В январе 1918 года бывшая императрица узнает, что Анна Вырубова познакомилась с Горьким, который предложил ей вступиться за нее. «Что ты познакомилась с ним — меня так удивило… Ужасный он был, не моральный… Ужасные, противные книги и пьесы писал. А когда жил в Италии, то вел борьбу с Папой [царем] и Россией. Тот ли это человек?»

В конце января она пишет снова: «Будь осторожна с теми, кто у тебя бывает. Я очень обеспокоена по поводу Bitter[25], он издает ужасную газету[26]. Не говори при нем ни о чем важном и со своими друзьями — тоже, их могут преследовать. Bitter — настоящий большевик… У нас стало лучше, так как разрешили приходить священнику…»

Появление священника и связь, установленная с епископом Тобольска, не останутся без последствий.

Что же готовилось на самом деле и почему большевистская власть на это никак не реагировала? В сущности, большевики не могли что-либо сделать, к примеру — перевезти царя в Кронштадт, как требовали наиболее решительные лица из числа корреспондентов… Они полагали, что в Тобольске ничего не могло произойти до начала ледохода, что царь заблокирован там по крайней мере до весны. Несколько раз в новой столице Москве принималось решение: «Вопрос о бывшем царе не стоит на повестке дня».

Между монархистами и большевиками — немцы

В действительности в монархических кругах складывались и распадались многочисленные связи. Монархисты сумели собрать большие суммы денег. По свидетельству Бенкендорфа — 200 тысяч и, возможно, еще 175 тысяч. Духовенство Тобольска и епископ Гермоген создали в городе настоящую информационную сеть, которая снабжала сведениями императорскую семью. Так, в дневнике Александры в январе 1918 года упоминается «Ярошинский, который нас не забыл…» В прошлом он финансировал госпитали, которые патронировали Мария и Анастасия. В марте царица испытывает страх за судьбу зятя Распутина Бориса Соловьева, которому, разумеется, она доверяет. Говорили, что он что-то готовит для их спасения. Группа монархистов сплотилась также вокруг бывшего сенатора Туган-Барановского — ему удалось снять дом напротив резиденции губернатора, где проживала семья императора, — и они начали рыть подземный ход с тем, чтобы подготовить побег. Но не успели: Николая II вскоре перевезли в Екатеринбург.

Однако основную операцию по спасению царской семьи готовила нелегальная организация «Правый центр», куда входили такие деятели, как Кривошеин, Гурко, А. Трепов, генерал Иванов, а также великая княгиня Мария Павловна и те, кто предложил 1 марта выпустить манифест об установлении конституционной монархии. К ним присоединился Марков 2-й, установивший контакт с Вырубовой и духовенством Тобольска. Но их действиям помешал раскол в их рядах: одни считали, что отречение от престола недействительно, другие признавали отречение, но делились на сторонников Михаила, Павла или иных лиц, которые могли бы выступить в роли регента Алексея. Существовал раскол также между сторонниками Антанты и германофилами.

С началом переговоров, происходивших в Брест-Литовске, германофилы оказались в лучшем положении для ведения тайных переговоров с представителями кайзера, обосновавшимися в Москве. По свидетельству майора Ф. Ботмера, русские монархисты начали поспешно действовать; они предлагали реставрацию в ответ на экономическое сотрудничество, гарантами которого они выступали в силу своих связей, в частности связей Ярошинского, с немецкими банками. Однако Вильгельм II не хотел ничего слышать об этом: сначала следовало довести до конца переговоры с большевиками, чтобы высвободить войска для отправки на Запад. Он уже заявил датскому королю, что любая помощь семье Романовых, даже гуманитарного характера, будет выглядеть как попытка реставрации монархии и окончательно скомпрометирует установление мира. Об этом заявил граф Мирбах и неоднократно повторял всем тем, кто при посредничестве «Правого центра» пытался завязать связи с целью освобождения семьи Романовых. В данный момент не может быть и речи о свержении большевиков. Немцы смогут лишь в будущем помочь монархистам организоваться и подготовить реставрацию монархии, после того как будет подписано соглашение о мире.

Наперекор всему, несмотря на непомерные требования Германии и неприятие подавляющим большинством русских подобных уступок, Ленин и Троцкий, Каменев и Иоффе заключили, наконец, Брест-Литовский мирный договор в марте 1918 года. Одновременно в начале апреля произошли изменения в составе Исполнительного комитета Уральского Совета. Большевики получили там большинство. Они распустили местную думу и земства и захватили власть в свои руки. Эти два события не были никак связаны между собой, однако оба они касались судьбы императорской семьи, так как в то время, когда монархисты могли предполагать, что операция по спасению царя будет успешно проведена и немцы окажут им поддержку, большевики Урала решили, что пора покончить с постоянно висевшей угрозой побега царя. Пигнатти и Свердлов сочли, что на этот раз вопрос о судьбе Романовых встал на повестку дня. 2 мая Президиум Центрального Комитета решает перевезти царскую семью из Тобольска в Екатеринбург.

Миссия Яковлева: волнующая попытка

Тем временем произошло первое из так до конца и не объяснимых событий этой истории — миссия В. Яковлева. Того самого Яковлева, который принимал участие в интернировании бывшего царя в Царском Селе вместе с Мстиславским. В апреле Яковлев, которому Свердлов поручил эту миссию, в сопровождении группы из 30 человек с четырьмя пулеметами, появился в Уфе, затем в Екатеринбурге и Тобольске. Ему поручалось обеспечить переезд семьи Романовых. Он не имел права называть место назначения и говорил, что оно ему не известно, так как он будет получать инструкции на каждом этапе перевозки. Однако разные препятствия мешали осуществлению предусмотренного плана: то с Алексеем случился приступ и его нельзя было какое-то время беспокоить, то обстановка в округе была неспокойной: между городами шла борьба за контроль над средствами связи и запасами товаров, зачастую вооруженная. Беспорядок усугублялся также вмешательством нерегулярных войск. Поэтому отъезд из Тобольска осуществлялся в два этапа. Первым выехал бывший царь, затем императрица и дети. Различные инстанции и вооруженные группы, находившиеся в данном районе, относились с подозрением к продвижению поездов и конвоя по маршруту следования, поэтому поезда меняли направления, продвигаясь то в сторону Москвы, то в сторону Омска, наполовину контролируемого эсерами. В конце концов после пяти дней подобных злоключений Яковлев привез царя и его семью в Екатеринбург и передал их в руки Белобородова, Голощекина и других членов Уральского Совета. Царя заключили там в строго охраняемый дом — его последнее убежище.

Однако в этой истории многое остается неясным, о чем говорят некоторые факты:

— Царица, царь и их дочери уверены, что следуют в Москву, откуда их отправят в Скандинавию или Англию. Это им дал понять Яковлев, не сказав, однако, ничего определенного.

— По прибытии в Екатеринбург Яковлев утверждал, что он на протяжении всей поездки постоянно поддерживал связь со Свердловым (или Лениным) и следовал его указаниям.

— Эту миссию следует считать неудачной, так как из-за местных условий Яковлев смог добраться лишь до Екатеринбурга, где, по согласованию с Москвой, он и оставил бывшую императорскую семью, передав ее в руки местного Совета.

— После этого Яковлев скрывается, а затем пытается присоединиться к эсерам, с которыми он был связан в начале своей политической деятельности.

Вся история, таким образом, довольно туманна. Так как до конца не выяснено, почему поезд повернул на Омск, где находились белые. Неоднократное упоминание Риги позволяет предположить, что отправка в Скандинавию должна была осуществиться через порт, контролируемый немцами. Кроме того, царица рассказывала, что в пути она встречалась с Седовым, одним из посланцев Маркова 2-го, связанным с Б. Соловьевым и другими монархистами. Для советской стороны Яковлев — предатель. Однако так ли было все просто?

Выдвинем две гипотезы, которые, может, и внесут некоторую ясность в эту довольно странную историю.

В апреле 1918 года после заключения Брестского мира немцы оказывают сильное давление, и, подобно тому, как Вильгельм II вел двойную игру с монархистами и большевиками, Ленин, Троцкий и Свердлов ведут такую же двойную игру с немцами и союзниками. Первая интервенция англичан в Мурманске, по крайней мере, по своему замыслу не носит исключительно антибольшевистского характера. Ее цель также — предупредить немецкое проникновение на север и в Финляндию. Об этом знают Троцкий и Садуль, которые оказывают теплый прием этим войскам, выступающим в роли противовеса. Если речь шла о высылке царя за границу, то вполне допустима мысль о предоставлении Николаю возможности выехать из страны северным путем через Москву или каким-либо другим образом. Ведь до этого времени никто не поднимал вопроса о казни царя. Предполагалось лишь устроить над ним суд. Не в этом ли заключалась миссия Яковлева? И действительно ли он хотел спасти царя любым путем, даже не тем, который предполагался?

А, может быть, вероятнее вторая гипотеза, что, наоборот, с согласия немцев Свердлов дает возможность царю уехать в Ригу, откуда он переберется в Скандинавию, а затем в Англию, что менее взбудоражило бы общественное мнение — если бы стало об этом известно — и самого царя…

Сам Николай думает, что его хотят заставить вести переговоры с немцами, и он отвергает эту идею… Яковлева он принимает за большевистского и немецкого агента… Возможно, он не ошибается! Однако он не знает о тех связях, которые существовали между немцами и его собственными сторонниками!

Как бы то ни было, у нас нет никаких доказательств. Яковлев же исчез… Нет никакой определенности. Мало фактов.

И более всего беспокоит то, что отныне, по мере того, как продвигается расследование, факты становятся все менее ясными, не поддающимися проверке, и мы теряемся в них словно в огромном лесу, тонущем в тумане, который мешает ясно видеть…

Последние записи Николая II

Бывший император рассказывал о своем прибытии в Екатеринбург:


17 апреля, вторник. «Тоже чудный теплый день. В 8.40 прибыли в Екатеринбург. Часа три стояли у одной станции. Происходило сильное брожение между здешними и нашими комиссарами. В конце концов одолели первые, и поезд перешел к другой — товарной станции… Яковлев передал нас здешнему областному комиссару, с которым мы втроем сели в мотор и поехали пустынными улицами в приготовленный для нас дом — Ипатьева… Дом хороший, чистый. Нам были отведены четыре большие комнаты: спальня угловая, уборная, рядом столовая с окнами в садик и с видом на низменную часть города и, наконец, просторная зала с аркою без дверей. Долго не могли раскладывать своих вещей, так как комиссар, комендант и караульный офицер все не успевали приступить к осмотру сундуков. А осмотр потом был подобный таможенному, такой строгий, вплоть до последнего пузырька походной аптечки Аликс. Это меня взорвало, и я резко высказал свое мнение комиссару…»


18 апреля, среда. «Выспались великолепно… По случаю 1 мая слышали музыку какого-то шествия. В садик сегодня выйти не позволили!.. Дышал воздухом в открытую форточку».


21 апреля, Великая суббота. «…По просьбе Боткина к нам впустили священника и дьякона в 8 час., большое было утешение помолиться хоть в такой обстановке и услышать «Христос воскресе». Украинцев, помощник коменданта, и солдаты караула присутствовали…»


1 мая, вторник. «…К полудню сменился караул из состава той же особой команды фронтовиков — русских и латышей… Сегодня нам передали через Боткина, что в день гулять разрешается только час; на вопрос: почему? исполняющий должность коменданта ответил: «Чтобы было похоже на тюремный режим…»»


2 мая, среда. «Применение «тюремного режима» продолжалось и выразилось в том, что старый маляр закрасил все наши окна во всех комнатах известью… Караульный начальник с нами не заговаривал, так как все время кто-нибудь из комиссаров находился в саду и следил за нами, за нами и за часовыми!..»


28 мая, понедельник. «Очень теплый день. В сарае, где находятся наши сундуки, постоянно открывают ящики и вынимают разные предметы и провизию из Тобольска… И при этом без всякого объяснения причин. Все это наводит на мысль, что понравившиеся им вещи очень легко могут увозиться по домам и, стало быть, пропасть для нас! Омерзительно! Внешние отношения за последние недели также изменились: тюремщики стараются не говорить с нами, как будто им не по себе, и чувствуется как бы тревога или опасение чего-то у них! Непонятно!»


21 июня, четверг. «Сегодня произошла смена комендантов — во время обеда пришли Белобородов и др. и объявили, что вместо Авдеева назначается тот, которого мы принимали за доктора, — Юровский. Днем до чая он со своим помощником составляли опись золотым вещам — нашим и детей; большую часть (кольца, браслеты и пр.) они взяли с собой…»


23 июня, суббота. «Вчера комендант Ю. принес ящичек со всеми взятыми драгоценностями, просил проверить содержимое и при нас запечатал его, оставив у нас на хранение… Ю. и его помощник начинают понимать, какого рода люди окружали и охраняли нас, обворовывая нас. Не говоря об имуществе — они даже удерживали себе большую часть из приносимых припасов из женского монастыря… Сегодня начал VII том Салтыкова. Очень нравятся мне его повести, рассказы и статьи…»


И, наконец, последняя запись в дневнике:


30 июня, суббота. «Алексей принял первую ванну после Тобольска; колено его поправляется, но совершенно разогнуть его он не может. Погода теплая и приятная. Вестей извне никаких не имеем».


Через несколько дней бывший царь будет расстрелян.


Глава четвертая
Загадочная смерть
Происшествие или событие

Материалы дела

1989 год. «Москва молится за невинного царя», «Русские должны знать правду о смерти царя» — подобные заголовки советских газет — такое трудно было представить несколько лет назад — свидетельствуют о требовании правды, предъявляемом обществом, которое живет под знаком гласности! Используется любая возможность, чтобы приподнять завесу над Запрещенной Историей первых лет советской власти. В апреле 1989 года в газете «Московские новости» писатель Гелий Рябов заявил, что десять лет назад им были обнаружены останки семьи Романовых, по крайней мере их черепа, и утверждал, что убитые не были уничтожены с помощью кислоты или извести, а захоронены далеко от Екатеринбурга. Цель подобного «открытия» ясна: если действительно обнаружены останки императорской семьи, то их можно перевезти и отслужить панихиду, как это предлагают отец Вадим и Владимир Анищенко, один из руководителей комитета по реабилитации бывшего царя[27].

В мае 1989 года тот же Гелий Рябов публикует в четвертом и пятом номерах журнала «Родина» обширную статью, в которой приводит неопубликованные выдержки из признания ответственного за казнь Романовых Якова Юровского, коменданта Ипатьевского дома, «дома особого назначения», где были убиты Романовы. Это признание, кажется, было написано в июле 1920 года, то есть через два года после убийства. В тех же номерах «Родины» историк Г. Иоффе, специалист по этому периоду, поднимает вопрос о казни, а именно ответственны ли за нее местные или центральные власти.

Конечно, потребность в правде — беспристрастна она или нет — объясняет появление свидетельств и документов, доступа к которым русские люди были лишены. Однако говорят ли нам эти сенсационные публикации больше того, что уже известно, по крайней мере на Западе? И есть ли уверенность в том, что существующая на Западе версия казни Романовых соответствует действительности? А признание Юровского, к примеру, является ли оно — даже если и находится в архиве — более достоверным, чем другие признания, каких немало знала история СССР? В этом загадочном деле свидетельства и показания иногда полностью противоречат друг другу, хотя все они хранятся в архивах.

Но какими мы, собственно, располагаем источниками? Основным документом о самом убийстве в течение долгого времени являлись материалы расследования Н. Соколова, одного из судебных следователей, которому в 1919 году-после того как белые раскрыли злодеяние — было поручено ведение следствия, озаглавленные «Следствие по делу об убийстве бывшего императора Николая II и членов его семьи»[28]. В 1922 году начальник Соколова генерал Дитерихс опубликовал книгу «Убийство царской семьи и членов Дома Романовых на Урале», а еще раньше, в августе 1920 года, поместил в журнале «Ревю де де монд» статью с выводами, сделанными на основе указанного расследования.

У красных основными документами были небольшой сборник «Рабочая революция на Урале», составленный П. Быковым и опубликованный в Екатеринбурге в 1921 году, и его же книга, вышедшая в Свердловске в 1926 году, под названием «Последние дни Романовых». П. Быков являлся одним из членов Екатеринбургского Совета, отдавшего приказ о казни во время событий лета 1918 года.

Как будет установлено далее, тексты той и другой стороны содержат немало одинаковых выводов и в последующем на их основе возникает наиболее распространенная версия.

Тем временем появление молодой женщины, выдающей себя за царскую дочь Анастасию, «единственную, избежавшую убийства», заполняет хронику событий, связанных с убиенными, оставшимися без погребения. Однако наиболее опытные эксперты утверждают, что условия казни были таковы, что никто не мог спастись. Убежденная в обмане, но не признавая этого открыто, пресса перенесла «историю» Анастасии из рубрики «Политические события» в рубрику «Происшествия».

Таково было положение вещей на 1975 год, когда двум журналистам Би-би-си Саммерсу и Менгольду удалось достать полный экземпляр следственного дела, того самого, на основе которого Соколов написал свою работу. Рассмотрев все имеющиеся документы, они доказали, что из «Следствия», опубликованного в 1924 году Соколовым, методично изъяты все документы, которые могли бы подтвердить предположение о том, что дочери царя и его жена остались живы. В конце концов было предано забвению даже первоначальное сообщение о казни царя, в котором говорилось: «Жена и сын Николая Романова отправлены в надежное место».

Насколько верны эти утверждения?

В настоящее время можно лучше составить представление об этом, так как материалы судебного следствия были почти полностью опубликованы в Германии в 1987 году Николаем Россом под названием «Гибель царской семьи». По своему объему расследование, опубликованное Соколовым, составляет лишь около одной десятой следственного дела, опубликованного Н. Россом, что уже вызывает интерес к этой последней публикации. В этих документах, как и в предыдущих, дается анализ непосредственных сведений об убийстве, поскольку речь идет о документах судебного расследования, однако сами по себе они не могут дать представление о политической стороне дела. Для этого следует привлечь другие свидетельства и архивы.

Рассмотрим вначале сведения о кончине семьи Романовых и связанных с ней обстоятельствах.

Сообщение о смерти Николая II и обстоятельства, с ней связанные

«В ночь с 16 на 17 июля по постановлению президиума Областного Совета Рабочих, Крестьянских и Красноармейских Депутатов Урала расстрелян бывший царь Николай Романов. Он слишком долго жил, пользуясь милостью революции, этот коронованный убийца».

На третьей странице того же номера газеты «Уральский рабочий» от 23 июля 1918 года в рубрике «Телеграммы» можно прочесть:

«Москва, 19 июля… Председатель Свердлов сообщает полученное по прямому проводу сообщение от Областного Уральского Совета о расстреле бывшего царя Николая Романова. За последние дни столице красного Урала — Екатеринбургу серьезно угрожала опасность приближения чехословацких банд. В то же время был раскрыт новый заговор контрреволюционеров, имеющий целью вырвать из рук советской власти коронованного палача. Ввиду всех этих обстоятельств президиум Уральского Областного Совета постановил расстрелять Николая Романова, что было приведено в исполнение. Жена и сын Николая Романова отправлены в надежное место. Документы о раскрытом заговоре посланы в Москву со специальным курьером.

…За последнее время предполагалось предать бывшего царя суду за все его преступления против народа, только развернувшиеся сейчас события помешали осуществлению этого суда. Президиум, обсудив все обстоятельства, заставившие Уральский Областной Совет принять решение о расстреле Романова, постановил признать решение Уральского Областного Совета правильным».



20 июня в Москве «Известия» сопроводили сообщение о смерти Николая II следующим комментарием: «Этим актом революционной кары Советская Россия торжественно предупреждает всех своих врагов, которые мечтают вернуть царский режим и даже смеют угрожать с оружием в руках».


В первом тексте казнь связывают с угрозой заговора или похищения — не новой ли попыткой наподобие авантюры Яковлева? В нем указывается о прибытии чехословацких войск, более или менее связанных с белыми, которые могли бы похитить царя. Текст составлен таким образом, что создается впечатление, будто инициатива казни, как и характер ее исполнения, исходила от местных властей: «Признать решение Уральского Областного Совета правильным». Однако все это требует проверки.

В 1930 году английский агент Локкарт утверждал, что он был первым, кому сообщил об этой новости Карахан, заместитель народного комиссара по иностранным делам Чичерина: «Первые сведения, которые я получил вечером 17 июля, касались официальной позиции правительства в отношении этого преступления. Мое собственное впечатление сводится к тому, что, напуганный приближением чехословацких войск, уже открыто воюющих с большевиками, местный Совет взял на себя инициативу убийства, которое затем одобрило Центральное правительство. Что определенно ясно — оно его не дезавуировало и не осудило… Карахан в разговоре с нами выразил свое неодобрение и говорил о смягчающих обстоятельствах».

Обстоятельства действительно складывались драматически как для правительства, так — в еще большей степени — и для уральских большевиков. Коммунистическая власть никогда еще за всю свою историю не подвергалась такой угрозе, даже в будущем, во время побед адмирала Колчака в 1919 году.

В июне и июле 1918 года большевики контролировали лишь территорию, равную по своим размерам древней Московии, остальная часть страны была им неподвластна. В апреле 1918 года Украина находилась в руках гетмана Скоропадского, опекаемого немцами. Многочисленные русские монархисты эвакуировались в Киев, в том числе бывший министр иностранных дел П. Милюков, который ведет переговоры с немцами, а также с Добровольческой армией под командованием Алексеева и Деникина и с атаманом Красновым. Все они удерживали южную часть страны вплоть до Каспийского моря. Другой фронт гражданской войны открылся в Западной Сибири, где члены бывшего Учредительного собрания, распущенного manu militari[29] Лениным, поневоле пошли на союз с контрреволюционерами и пытались создать подпольную армию. Подтолкнуло их к этому непредвиденное событие: восстание чехословацких солдат — бывших австро-венгерских военнопленных, которым Троцкий разрешил доехать до Владивостока. В связи с общим хаосом, а также из-за плохого отношения и недоверия к ним местных Советов, в которых — в большем или меньшем числе — находились большевики, они восстали и с помощью железнодорожников, выступавших против большевиков, заняли Омск. Постепенно чехословацкий корпус под командованием генерала Гайды становится единственной по-настоящему организованной силой в этом районе Сибири.

В конце июня — начале июля 1918 года эти солдаты, поддержанные союзниками, высадившимися во Владивостоке, продолжали усиливать свою боеспособность и постепенно занимали различные железнодорожные станции на Транссибирской магистрали. Они шли от Омска на Екатеринбург, где находилась императорская семья.

Одновременно против большевистских «узурпаторов» вели борьбу отдельные подпольные группы, также из числа эсеров. Они действовали, как и до 1914 года: устраивали налеты карательных отрядов, массовые забастовки, как, например, в Ижевске. Поддерживали их демократы и мелкая буржуазия, пострадавшие от бесчинств Красной гвардии. Среди них был и Борис Савинков, бывший террорист, действовавший в 1900–1905 годах; он стал затем министром в кабинете Керенского, союзником генерала Корнилова и руководителем «Союза защиты родины и свободы». Связанный в какой-то мере с генералом Деникиным, он имел свою сеть почти по всей России и пользовался поддержкой французских служб, которые, базируясь на Крайнем Севере, в Архангельске, должны были помочь ему в походе на Москву. Однако в нужный момент они не оказали ему помощи, и Борис Савинков самостоятельно внезапным нападением захватил Ярославль. Операция на этом и закончилась. Организованные в его честь торжества и удрученность жителей после перехода города снова в руки большевиков свидетельствовали о непопулярности режима в небольших провинциальных городах.

Если мы посмотрим на карту, то увидим, что Ярославль, Ижевск и Омск находятся в зоне, простирающейся от Москвы до Тобольска, включая Екатеринбург, где заключена была императорская семья. Все события там происходят в июне или начале июля. Ярославль, к примеру, был взят 6 июня 1918 года. В тот же день левые эсеры, присоединившиеся к большевистскому октябрьскому перевороту и поддержавшие разгон Учредительного собрания, однако враждебно встретившие заключение мира в Брест-Литовске — удар в спину немецкого пролетариата, ибо этот мир укреплял позиции кайзера, — организовали покушение на немецкого посла при советском правительстве Мирбаха. Затем они предприняли нападение на Чека. Их цель была ясна — возобновить революционную войну против немцев, восстанавливавших на оккупированных территориях прежний режим.

Сопоставление всех этих обстоятельств помогает осознать, почему Екатеринбургский Совет, которому непосредственно угрожает продвижение чехословаков, идет на такую меру: они казнили царя 16 июля и оставили город через несколько дней после этого. «Исполнительный комитет Совета покинул город последним, как капитан свое судно, в ночь на 25 июля» в направлении Перми.

События, происходившие в июле, сами по себе не могут объяснить решение о казни членов императорской семьи, но по крайней мере объясняют внезапность и оперативность исполнения. Безусловно, мысль о казни Романовых носилась в воздухе. Еще 4 марта 1918 года большевики Коломны «требовали» казни, поскольку «немецкая и русская буржуазия восстанавливает царский режим в оккупированных ею районах». В Москве также неоднократно возникает идея проведения судебного процесса, приговор которого нетрудно себе представить. Власти Екатеринбурга были, безусловно, в курсе этого: председатель Уральского Совета А. Белобородов был связан с Троцким, который, как говорили, должен был выступить общественным обвинителем на процессе. Сложившиеся обстоятельства, очевидно, побудили Совет к действиям, и Москва поддержала операцию постфактум. Все это выглядит правдоподобно, однако до сих пор не доказано.


Как только белые вошли в Екатеринбург, они обнаружили в урочище «Четыре брата» остатки сгоревшей одежды и других личных вещей, принадлежавших Романовым. Началось следствие.

В Красной России, по словам Р. Локкарта, «население Москвы восприняло сообщение о смерти царя с поразительным равнодушием». Западные державы узнали о ней 22 июля из корреспонденции газеты «Таймс»: «Бывший царь убит. Преступление официально одобрено». Этот заголовок и следовавший за ним некролог занимали полторы газетные колонки; о других членах семьи не упоминалось, говорили лишь о казни царя. На четвертой и пятой страницах печатались рассуждения о судьбе Николая II, а в посвященной ему 26 июля передовой статье в основном говорилось о помощи чехословаков союзникам. Разве не создали они своего рода второй фронт за спиной большевиков — этих «союзников» немцев со времен Брест-Литовска? В то время — и это правда — личная судьба Романовых интересовала союзников меньше, чем изменения на карте военных действий: шла вторая битва на Марне, где снова решался исход войны. И эти события действительно совпали.

Однако хроника последних дней Романовых возобновляется по окончании войны.

Отклики и слухи

Сразу после перемирия министр иностранных дел Стефан Пишон выступает с трибуны палаты депутатов с первым публичным изложением обстоятельств убийства Романовых согласно информации, полученной им непосредственно от первого председателя Временного правительства князя Львова в марте 1917 года.

«…Камера князя Львова находилась по соседству с камерой императорской семьи. Большевики собрали их там вместе, посадили и всю ночь кололи штыками, а наутро прикончили по очереди выстрелами из пистолета, в результате чего, рассказал мне князь Львов, там образовалось настоящее море крови…»

Это публичное выступление получило, конечно, большой отклик, поскольку заявление министра основывалось на свидетельстве первого председателя Временного правительства!

На самом деле — это стало известно значительно позже — князь Львов никогда не проживал в доме Ипатьева, куда была заключена императорская семья. Он даже никогда не входил в этот дом, в котором не было никаких камер, так как это был обычный буржуазный дом. Стефан Пишон плохо понял: князь Львов действительно находился в тюремной камере, но в 4 километрах от дома Ипатьева, и не мог быть свидетелем событий, о которых рассказывал. Однако и в дальнейшем он не пожелал отказаться от своих показаний.

Как бы то ни было, большевистские руководители неоднократно отрицали убийство всей царской семьи: вначале Георгий Чичерин — 20 сентября 1918 года, затем Максим Литвинов, работавший в том же министерстве и впоследствии ставший преемником Чичерина, — в специальном заявлении от 17 декабря 1918 года и, наконец, Г. Зиновьев — 11 июля 1920 года, о чем сообщила газета «Сан-Франциско санди кроникл».

Однако самое подробное заявление содержалось в интервью Чичерина газете «Чикаго трибюн» на конференции в Генуе и было воспроизведено в газете «Таймс» 25 апреля 1922 года:

ВОПРОС: Приказало ли советское правительство убить дочерей царя или дало на это разрешение, а если нет, то были ли наказаны виновные?

ОТВЕТ: Судьба царских дочерей мне в настоящее время неизвестна. Я читал в печати, что они находятся в Америке. Царь был казнен местным Советом. Центральное правительство об этом ничего предварительно не знало. Это произошло перед тем, как данный район был захвачен чехословаками. Был раскрыт заговор, направленный на освобождение царя и его семьи для отправки их чехословакам. Позже, когда Центральный Комитет получил информацию по существу фактов этого дела, он одобрил казнь царя. Никаких указаний о дочерях не было. Так как из-за оккупации этой зоны чехословаками связь с Москвой была прервана, обстоятельства данного дела не были выяснены»

Не предназначались ли эти заявления для иностранной печати? Первое, во всяком случае, было сделано в разгар войны. Заявление Зиновьева и второе заявление Чичерина будут сделаны после «появления» Анастасии в Германии, в конце 1919 года и в феврале 1920 года.

Генерал Дитерихс опроверг все эти заявления: он выступал с позиции осведомленного человека, поскольку именно он назначил следователя Н. Соколова, который закончил ведение следствия по делу Романовых. Дитерихс выступил 1 августа 1920 года в журнале «Ревю де де монд» со статьей, в которой указывал лишь на два первых заявления — Чичерина и Литвинова.

«Большевики объявили о смерти императора и опровергли смерть других членов императорской семьи и их окружения. Они сделали все для того, чтобы обмануть общественное мнение. Так, например, 20 июля, через три дня после преступления, из Екатеринбурга был официально отправлен поезд и громогласно заявлено о том, что с ним отправлена заключенная императорская семья. На самом деле в этом поезде, направлявшемся в Пермь, находились лишь мадемуазель Шнейдер, чтица и приятельница императрицы, графиня Тендрякова, «дядька» Нагорный, лакей Волков и Трупп. Все, за исключением одного из слуг, которому удалось случайно бежать, были расстреляны неподалеку от Перми 22 августа 1918 года.

Это опровержение должно навсегда положить конец всем постоянно возникающим слухам и вымыслам — во всех случаях появляющимся из большевистских источников, — согласно которым царь якобы все еще жив. Одна из статей подобного характера появилась в Москве 17 декабря 1918 года. Литвинов (Финкельштейн) признал в Копенгагене убийство некоторых членов царской семьи и отрицал убийство других. В апреле 1920 года в одной из немецких газет появилось сообщение якобы немецкого военнопленного о том, что он присутствовал во время убийства одного Николая II…

Причина этих тенденциозных слухов вполне очевидна для тех, кто знает русскую душу: внести как можно больше путаницы, противоречий, страхов и суеверных надежд в умы, и без того потрясенные и встревоженные до самых своих глубин».

Это свидетельство в значительной степени опровергается документами, опубликованными позднее. Так, например, А. Волков был жив 23 августа 1919 года, когда его допрашивал в Омске Соколов, и его показания находятся в архиве (см. Росс, док. № 256), если только они не вымышленные. К. Нагорный был действительно расстрелян, но в мае или начале июня 1918 года, то есть до казни Романовых (см. Росс, док. № 15).

Наконец, графиня Радзивилл, до которой дошли заявления генерала Дитерихса, сообщила 11 июля 1920 года корреспонденту газеты «Сан-Франциско санди кроникл», который попросил ее рассказать о событиях в Сибири летом 1918 года и показал ей первые фотографии находки, сделанной в урочище «Четыре брата»: «Это вовсе не те драгоценности, которые увезла с собой императорская семья… Эти оставались в Петербурге… А главное — два человека, которые, как указывал генерал Дитерихс, были казнены, на самом деле были живы — это княгиня Долгорукова и графиня Тендрякова». Опасаясь за их безопасность, она не могла сказать, где они находятся. Она высказала предположение, что часть императорской семьи могла быть спасена и что большевики устроили инсценировку убийства.

Американская газета задавала такой вопрос: «Была ли действительно убито императорская семья? Доказательства ее убийства неубедительны».

И тогда распространились слухи о том, что, возможно, спаслась вся императорская семья. В работе, написанной в 1920 году и посвященной Ж. Клемансо, сотрудник французской военной миссии в Сибири майор Лази писал:

«12 мая 1919 года я выехал из Екатеринбурга вместе с генералом Жаненом, одним из начальников французской военной миссии в России, и прибыл в штаб генерала Пепеляева… Я рассказал одному из его лейтенантов, что побывал в доме Ипатьева, что мне рассказали о смерти царя и всей его семьи. Но я записал в своей записной книжке: «У меня осталось недоверие к изложенным мне фактам».

— Вы сомневаетесь в смерти императорской семьи, и вы правы, — сказал он мне.

И он прочитал письмо кого-то из членов его семьи:

«Апрель 1919 года… Император находится здесь! Как этому поверить? Думаю, что ты поймешь это так же, как поняли мы. Если это подтвердится, то Христов день будет для нас особенно ярким и радостным праздником…»

А затем и другое письмо, написанное несколько дней спустя:

«В последние дни мы получили подтверждение в том, что те, кого мы любим, здоровы. Благодарение Богу».

Однако 24 марта 1920 года заместитель начальника бюро при Государственном совете, бывший представитель французской военной миссии в Екатеринбурге Болифо написал мне следующее:

«Вы просите меня напомнить вам разговор, который происходил между нами в мае 1919 года на платформе вокзала в Екатеринбурге, я искренне верил в ту драму, которая мне была рассказана, однако я никогда не мог получить прямые доказательства. Я тем не менее начал сомневаться, после того как прочитал официальный доклад судебного следователя…»

«В конце концов, — пишет Лази, — после второй поездки в Екатеринбург я поверил в смерть царя… Ведь там на стене написаны по-немецки слова: «Этой ночью император был расстрелян»… Если бы была расстреляна вся семья, вероятно, об этом было бы указано в надписи[30].

Я могу поверить, что убийцы сумели уничтожить один труп, но непостижимо, как они смогли бы уничтожить тринадцать тел! К тому же я не верю, что можно было захоронить, затем извлечь и снова захоронить в различных местах тела жертв, как это утверждает Кухтенков…

— Нет, — сказал мне судья, — они были сожжены.

— Ах, так, — сказал ему я. — Эти сведения вам мог сообщить, конечно, непосредственный свидетель… Что же он вам сказал?

— Увы, — ответил мне мрачно судебный следователь, — он умер от тифа, ничего не сообщив».

Все живы или все мертвы? Сожжены или обезглавлены, как утверждает Эссад Бей, который передал из Москвы следующее показание иеромонаха Илиодора:

«Однажды мне надо было явиться в Кремль к Калинину (Председателю Исполнительного Комитета Советов), чтобы обсудить с ним вопрос о важной религиозной реформе. Когда я проходил по темному коридору, сопровождавший меня человек неожиданно открыл дверь небольшой потайной комнаты. Я пошел туда. На столе под стеклянным колпаком находилась голова Николая II. На месте левого глаза была глубокая рана. Я застыл на месте».

«Отрубленная голова была привезена в Москву, — говорит Эссад Бей, — по приказу Уральского Совета проституткой Гусевой, любовницей одного из предполагаемых убийц. Нервы простодушной молодой женщины, которая везла голову последнего царя, не выдержали. Она потеряла рассудок. Зимою, босая, в рубище, с развевающимися по ветру волосами, она бродила по улицам Москвы, собирала вокруг себя толпу и рассказывала о том, что она привезла коронованную голову в святой город, где свершилась коронация. Она была расстреляна, и с ней вместе исчезла эта легенда».

В этом тексте, словно взятом из хроники времен Ивана Грозного, есть несколько деталей легендарного свойства: отрезанная голова, темный коридор, проститутка, бродящая по улицам, безумие…

Сказанное, однако, подтверждается двумя свидетельствами: генерала Дитерихса и его друга корреспондента «Таймс» Роберта Вильтона, которые писали, что «Юровский забрал с собой все головы, когда он уехал в Москву».

Смерть императорской семьи. Версия белых

В 1924 году было наконец напечатано заключение следователя Н. Соколова «Убийство царской семьи», в нем упоминалось имя организатора убийства:

«Расстрелом руководил еврей Яков Юровский, бывший фотограф, потом фельдшер и член Уралсовета. Рабочих, членство которых в Совете сначала предполагалось, заменили люди из Чека, в основном — латыши».

В книге Соколова содержится рассказ об обстоятельствах казни согласно показаниям заводского рабочего Павла Медведева, «единственного свидетеля-очевидца». Мы сравним его показания с сообщением большевиков о казни.

Показания Медведева, данные им следователю Сергееву и изложенные затем следователем Соколовым, мы приводим полностью. Далее будет видно, как наличие этого показания и его содержание были подвергнуты сомнению.

«Вечером 16 июля я вступил в дежурство, и комендант Юровский в восьмом часу вечера приказал мне отобрать в команде и принести ему все револьверы системы наган. У стоявших на постах и у некоторых других я отобрал револьверы, всего 12 штук, и принес в канцелярию коменданта. Тогда Юровский объявил мне: «Сегодня придется всех расстрелять. Предупреди команду, чтобы не тревожились, если услышат выстрелы». Я догадался, что Юровский говорит о расстреле всей Царской семьи и живших при ней доктора и слуг, но не спросил, когда и кем постановлено решение о расстреле. Должен вам сказать, что находившийся в доме мальчик-поваренок с утра по распоряжению Юровского был переведен в помещение караульной команды (дом Попова). В нижнем этаже дома Ипатьева находились латыши из «латышской коммуны», поселившиеся тут после вступления Юровского в должность коменданта. Было их человек 10. Никого из них по именам и фамилиям не знаю. Часов в 10 вечера я предупредил команду согласно распоряжению Юровского, чтобы они не беспокоились, если услышат выстрелы. О том, что предстоит расстрел Царской семьи, я сказал Ивану Старкову. Кто именно из состава команды находился тогда на постах — я положительно не помню и назвать не могу. Не могу также припомнить, у кого я отобрал револьверы.

Часов в 12 ночи Юровский разбудил Царскую семью. Объявил ли он им, для чего он их беспокоит и куда они должны пойти, — не знаю. Утверждаю, что в комнаты, где находилась Царская семья, заходил именно Юровский. Ни мне, ни Константину Добрынину поручения разбудить спящих Юровский не давал. Приблизительно через час вся Царская семья, доктор, служанка и двое слуг встали, умылись и оделись. Еще прежде чем Юровский пошел будить Царскую семью, в дом Ипатьева приехали из Чрезвычайной комиссии два члена: один, как оказалось впоследствии, — Петр Ермаков, а другой — неизвестный мне по имени и фамилии, высокого роста, белокурый, с маленькими усиками, лет 25–26. Часу во втором ночи вышли из своих комнат Царь, Царица, четыре царские дочери, служанка, доктор, повар и лакей. Наследника Царь нес на руках. Государь и Наследник были одеты в гимнастерки, на головах фуражки. Государыня и дочери были в платьях, без верхней одежды, с непокрытыми головами. Впереди шел Государь с Наследником, за ними — Царица, дочери и остальные. Сопровождали их Юровский, его помощник и указанные мною два члена Чрезвычайной комиссии. Я тоже находился тут.

При мне никто из членов Царской семьи никаких вопросов никому не предлагал. Не было также ни слез, ни рыданий. Спустившись по лестнице, ведущей из второй прихожей в нижний этаж, вошли во двор, а оттуда через вторую дверь (считая от ворот) во внутренние помещения нижнего этажа. Дорогу указывал Юровский. Привели их в угловую комнату нижнего этажа, смежную с опечатанной кладовой. Юровский велел подать стулья; его помощник принес три стула. Один стул был дан Государыне, другой — Государю, третий — Наследнику. Государыня села у той стены, где окно, ближе к заднему столбу арки. За ней встали три дочери (я их всех очень хорошо знаю в лицо, так [как] каждый почти день видел их на прогулке, но не знаю хорошенько, как звали каждую из них). Наследник и Государь сели рядом, почти посреди комнаты. За стулом Наследника встал доктор Боткин. Служанка (как ее зовут — не знаю, высокого роста женщина) встала у левого косяка двери, ведущей в опечатанную кладовую. С ней встала одна из царских дочерей (четвертая). Двое слуг встали в левом (от входа) углу, у стены, смежной с кладовой.

У служанки была с собой в руках подушка. Маленькие подушечки были принесены с собою и царскими дочерьми. Одну из подушечек положили на сиденье стула Государыни, другую — на сиденье стула Наследника. Видимо, все догадывались о предстоящей им участи, но никто не издал ни одного звука. Одновременно в ту же комнату вошли 11 человек: Юровский, его помощник, два члена Чрезвычайной комиссии и семь человек латышей. Юровский выслал меня, сказав: «Сходи на улицу, нет ли там кого и не будут ли слышны выстрелы?» Я вышел в огороженный большим забором двор и, не выходя на улицу, услышал звуки выстрелов. Тотчас же вернулся в дом (прошло всего 2–3 минуты времени) и, зайдя в ту комнату, где был произведен расстрел, увидел, что все члены Царской семьи: Царь, Царица, четыре дочери и Наследник — уже лежат на полу с многочисленными ранами на телах. Кровь текла потоками. Были также убиты доктор, служанка и двое слуг. При моем появлении Наследник был еще жив — стонал. К нему подошел Юровский и два или три раза выстрелил в него в упор. Наследник затих. Картина убийства, запах и вид крови вызвали во мне тошноту. Перед убийством Юровский раздал всем наганы, дал револьвер и мне, но я, повторяю, в расстреле не участвовал. У Юровского кроме нагана был маузер.

По окончании убийства Юровский послал меня в команду за людьми, чтобы смыть кровь в комнате. По дороге в дом Попова мне попали навстречу бегущие из команды разводящие Иван Старков и Константин Добрынин. Последний из них спросил меня: «Застрелили Николая II? Смотри, чтобы вместо него другого не застрелили, тебе отвечать придется». Я ответил, что Николай II и вся его семья убиты. Из команды я привел человек 12–15, но кого именно — совершенно не помню и ни одного имени назвать вам не могу. Приведенные мною люди сначала занялись переноской трупов убитых на поданный к парадному подъезду грузовой автомобиль. Трупы выносили на носилках, сделанных из простынь, натянутых на оглобли, взятые от стоящих во дворе саней. Сложенные в автомобиль трупы завернули в кусок солдатского сукна, взятый из маленькой кладовой, находящейся в сенях нижнего этажа. Шофером автомобиля был злоказовский рабочий Люханов. На грузовик сели Петр Ермаков и другой член Чрезвычайной комиссии и увезли трупы. В каком направлении они поехали и куда дели трупы — не знаю. Кровь в комнате и на дворе замыли и все привели в порядок. В три часа ночи все было окончено, и Юровский ушел в свою канцелярию, а я — к себе в команду.

Проснулся я часу в 9-м утра и пришел в комендантскую комнату. Здесь уже были председатель Областного Совета Белобородов, комиссар Голощекин и Иван Андреевич Старков, вступивший на дежурство разводящим (он был выбран на эту должность недели за три до того). Во всех комнатах был полный беспорядок: все вещи разбросаны, чемоданы и сундуки вскрыты. На всех бывших в комендантской комнате столах были разложены груды золотых и серебряных вещей. Тут же лежали и драгоценности, отобранные у Царской семьи перед расстрелом, и бывшие на них золотые вещи: браслеты, кольца, часы. Драгоценности были уложены в два сундука, принесенных из каретника. Помощник коменданта находился тут же.

Вы спросили меня, не знакома ли мне фамилия Никулин, и я теперь припомнил, что такова именно фамилия этого помощника. На предъявленной мне вами фотографической группе я хорошо признаю вот этого человека за помощника коменданта Никулина… Со слов Никулина я знаю, что он ранее находился также в Чрезвычайной следственной комиссии. Вы говорите, что, по имеющимся у вас сведениям, на пулеметном посту в большой комнате нижнего этажа находился Андрей Стрекотин, и я теперь припомнил, что действительно А. Стрекотин стоял тогда у пулемета. Дверь из комнаты, где стоял пулемет на окне, в парадную переднюю была открыта, открыта была и дверь в ту комнату, где производился расстрел…

Обходя комнаты, я в одной из них под книжкой «Закон Божий» нашел шесть 10-рублевых кредитных билетов и деньги эти присвоил себе. Взял я также несколько серебряных колец и еще кое-какие безделушки.

Утром 18-го ко мне приехала жена, и я с ней уехал в Сысертский завод, получив поручение раздать деньги семьям служащих в команде. Вернулся я в Екатеринбург 21-го июля. Все вещи царские из дома уже были увезены, и караул был снят.

24-го июля я уехал из Екатеринбурга…

Вопросом о том, кто распоряжался судьбой Царской семьи и имел ли на то право, я не интересовался, а исполнял лишь приказания тех, кому служил (курсив мой. — М.Ф.).

Из советского начальства в доме часто бывали Белобородов и Голощекин».

При чтении этого весьма подробного свидетельства возникает, однако, вопрос: принимал ли Медведев активное участие в убийстве императорской семьи или был только — как он утверждает — свидетелем?

Покинув Екатеринбург вместе с красными, Медведев оставил в Сысерти свою семью. 9 ноября 1918 года была допрошена его жена Мария.

Она показала следующее:

«Последний раз я приехала к мужу в город в первых числах июля с.г. (считая по старому стилю)…

Оставшись наедине со мной, муж объяснил мне, что несколько дней тому назад Царь, Царица, Наследник, все княжны и все слуги Царской семьи, всего 12 человек, убиты. Подробности убийства в этот раз муж мне не передавал. Вечером муж отправил команду на вокзал, а на другой день мы с ним уехали домой, так как начальство уволило его в отпуск на два дня для раздачи денег семьям красногвардейцев.

Уже дома Павел Медведев рассказал мне несколько подробнее о том, как было совершено убийство Царя и его семьи. По словам Павла, ночью, часа в 2, ему велено было разбудить Государя, Государыню, всех царских детей, приближенных и слуг. Павел послал для этого Константина Степановича Добрынина. Все разбуженные встали, умылись, оделись и были сведены в нижний этаж, где их поместили в одну комнату. Здесь вычитали им бумагу, в которой было сказано: «Революция погибает, должны погибнуть и вы». После этого в них начали стрелять и всех до одного убили. Стрелял и мой муж (курсив мой. — М.Ф.). Он говорил, что из сысертских принимал участие в расстреле только один он, остальные же были не «наши», то есть не нашего завода, а русские или не русские — этого мне объяснено не было. Стрелявших было тоже 12 человек. Стреляли не из ружей, а из револьверов — так по крайней мере объяснил мне муж. Убитых увезли далеко в лес и бросили в ямы какие-то, но в какой местности, ничего этого муж мне не объяснил, а я не спросила.

Рассказывал мне муж все это совершенно спокойно. За последнее время он стал непослушный, никого не признавал и как будто даже свою семью перестал жалеть».

Это свидетельство было записано за три месяца до показаний П. Медведева. Интересно, что, вопреки показаниям мужа, свидетельница заявляет, что он стрелял, так же как и другие. Кроме того, Медведев заявляет, что не знал, что сделали с телами. В подтверждение гипотезы о том, что они были захоронены, имеется показание Прокопия Кухтенкова. 13 ноября 1918 года Кухтенков дает показания следователю Сергееву:

«Уже более 10 лет я живу в Верх-Исетском заводе. Служил я десятником каменных работ. После Октябрьского переворота… управляющим завода был назначен б. помощник управляющего инженер Дунаев, а для контроля за его действиями по управлению заводами фабрично-заводской комитет назначил особого комиссара. Выбор почему-то пал на меня, хотя я и указывал на свое недостаточное знакомство с конторской и технической стороной заводского дела. В должности комиссара я пробыл месяца полтора… В партию большевиков формально я вступил в январе 1918 года… Я записался в красную армию… Нас… отправили на фронт, но не на борьбу с немцами, а на борьбу с контрреволюционером Дутовым, в г. Троицк… Затем был эвакуирован по болезни… И освобожден от службы в красной армии.

В мае я был выбран на должность заведующего хозяйственной частью рабочего клуба… Клуб был учрежден партией большевиков (коммунистов), но его посещали и не состоявшие членами партии… Делами клуба управлял президиум в составе семи членов. Из состава президиума я могу назвать председателя Ивана Парамоновича (или Парменовича…) Сибрина и членов Ивана Федоровича Фролова и Александра Егоровича Костоусова, имен и фамилий остальных не знаю. Члены клуба имели право посещать его и в течение всей ночи: ввиду этого было установлено ночное дежурство членов президиума. Числа 18–19 июля н/ст., часа в четыре утра, в клуб пришли: председатель Верх-Исетского Исполнительного комитета Совета Р. К. и Красноарм. Дел. Сергей Павлович Малышкин, военный комиссар Петр Ермаков и видные члены партии… Когда я зашел было к ним в комнату… кто-то из собравшейся компании сказал мне: «Товарищ Кухтенков, уходи, у нас деловой разговор», и я вышел… Вернувшись с рынка, я уже никого из них в клубе не застал.

На следующую ночь, также часа в четыре, те же самые лица, за исключением Малышкина, пришли в клуб. Вид у них, как и в прошлый раз, был «воинственный». Любопытство мое было сильно затронуто, и я решил, насколько возможно, узнать, о чем они совещаются. Было уже светло, и я подошел к партийной комнате, чтобы погасить электричество… Я услышал сказанную кем-то отрывочную фразу: «…всех их было тринадцать человек…» Увидев меня, они сказали: ’Уходи», а потом один из них (кто именно, не помню) сказал: «Ну ладно, старик, прибирайся, мы в сад пойдем». Я сделал вид, что занимаюсь уборкой помещения, и унес в ванную комнату драпировки, а затем вслед за ними потихоньку пробрался в курятник. Из курятника я вышел к огороду… В огороде я подполз к земляничной грядке и стал подслушивать разговор… Прежде всего я услышал следующую, сказанную Александром Костоусовым, фразу: «Второй день приходится возиться, вчера хоронили, а сегодня перехоранивали»… Из всего слышанного я понял, что Леватных, Партин и Костоусов принимали участие в погребении тел убитого Государя и членов его семьи… Леватных, между прочим, сказал: «Когда мы пришли, то они еще были теплые, я сам щупал царицу — и она была теплая… Все были в штанах»… Про Наследника говорили, что он умер в Тобольске… Кто-то из собеседников начал перечислять убитых, до моего слуха дошли следующие имена: «Никола, Сашка, Татьяна, Наследник, Вырубова»…

Все названные мною лица выбыли из города перед занятием его чехословаками и казачьими войсками. Я тоже уехал с красной армией, но близ дер. Палкиной… меня арестовали…»

В показаниях поражает, как складывался тогда жизненный путь рабочего, что, впрочем, типично для 1918 года, когда рабочие действительно назначались на руководящие посты, на которые по своим способностям они не годились. Изложенные же факты вызывают недоумение, так как упомянутые фамилии, за исключением Ермакова, который, согласно другому показанию, был казнен в Одессе, больше нигде не встречаются. Медведев также умрет прежде, чем его сможет заслушать следователь Соколов.

Смерть Николая II. Версия большевиков Екатеринбурга

Сравним эти показания с отчетом членов Екатеринбургского Совета, который лег в основу рассказа одного из членов Исполнительного комитета — Быкова.

Данная версия полностью игнорирует заявления по этому поводу Чичерина, Зиновьева и Литвинова. В ней утверждается, что все Романовы были казнены, и она в основном совпадает с версией Соколова, за исключением нескольких показательных моментов.

Отчет датирован 1921 годом и, следовательно, изложен тогда же, когда проводилось расследование, во всяком случае, до его опубликования.

«На заседаниях Областного Совета вопрос о расстреле Романовых ставился еще в конце июня. Входившие в состав Совета эсеры — Хотимский, Сакович и другие были по обыкновению бесконечно «левыми» и настаивали на скорейшем расстреле Романовых… Вопрос о расстреле Николая Романова и всех бывших с ним принципиально был решен в первых числах июля. Организовать расстрел и назначить день поручено было президиуму Совета. Приговор был приведен в ночь с 16 на 17 июля.

В заседании Президиума ВЦИК, состоявшемся 18 июля, председатель Я. М. Свердлов сообщил о расстреле бывшего царя. Президиум ВЦИК, обсудив все обстоятельства, заставившие Уральский Областной Совет принять решение о расстреле Романовых, постановление Уралсовета признал правильным…

Организация расстрела и уничтожение трупов расстрелянных поручены были одному надежному революционеру, уже побывавшему в боях на дутовском фронте, — рабочему В.-Исетского завода Петру Захаровичу Ермакову.

Саму казнь бывшего царя нужно было обставить такими условиями, при которых было бы невозможно активное выступление приверженцев царского режима. Поэтому избран был такой путь.

Семье Романовых было объявлено, что из верхнего этажа, в комнатах которого они помещались, им необходимо спуститься в нижний. Вся семья Романовых — бывший царь Николай Александрович, жена его Александра Федоровна, сын Алексей, дочери, — домашний доктор семьи Боткин, «дядька» наследника и бывшая принцесса-фрейлина, оставшиеся при семье, около 10 часов вечера сошли вниз. Все были в обычном домашнем платье, т. к. спать всегда ложились позже.

Здесь, в одной из комнат полуподвального этажа, им предложили встать у стены. Комендант дома, бывший в то же время и уполномоченным Уралсовета, прочитал смертный приговор и добавил, что надежды Романовых на освобождение напрасны — все они должны умереть.

Неожиданное известие ошеломило осужденных, и лишь бывший царь успел сказать вопросительно: «Так нас никуда не повезут?»

Выстрелами из револьверов с осужденными было покончено…

При расстреле присутствовало только четыре человека, которые и стреляли в осужденных.

Около часу ночи трупы казненных были отвезены за город в лес, в район Верх-Исетского завода и дер. Палкиной, где и были на другой день сожжены.

Самый расстрел прошел незаметно, хотя и был произведен почти в центре города. Выстрелы не были слышны благодаря шуму автомобиля, стоявшего под окнами дома во время расстрела. Даже караул по охране дома не знал о расстреле и еще два дня спустя аккуратно выходил в смену на наружных постах…

Предпринятое военными властями обследование того района, куда вывезены были трупы казненных, ничего не дало…

Романовы были расстреляны в обычном платье. Когда же трупы решили сжечь, то их предварительно раздели. В некоторых частях одежды, потом сожженной, оказались зашитыми драгоценности. Возможно, что часть из них была обронена или вместе с вещами попала в костер».

Быков заявляет затем, что брат царя Михаил Александрович тоже был расстреляв, и говорит далее об уничтожении великих князей, которые находились в Алапаевске. «Следует отметить то обстоятельство, что в официальных советских сообщениях своевременно не были опубликованы полные постановления о расстреле членов семьи Ром