Клуб смерти (fb2)

Клуб смерти (пер. Хмелев) (Лейтенант Джейк Ньюмен)   (скачать) - Джерри Остер

Джерри Остер
КЛУБ СМЕРТИ

Посвящается Теду и Милдред Остер

Данная книга — художественное произведение, все персонажи, места действий и события вымышлены или используются в символическом контексте. Совершенно случайно любое внешнее сходство с реальными или покойными лицами, действительными событиями, любыми организациями или институтами.


1

Спортивные новости: сегодня удача сопутствовала «Никсам», «Нетс», «Рэйнджерам», «Айлендерам» и «Дьяволам».

Прогноз национальной службы погоды: к полудню ожидается снегопад, толщина снежного покрова восемь-двенадцать дюймов, к девяти часам постепенное прекращение снегопада. Сильный, порывистый ветер. Возможны значительные заносы. Максимальная температура днем — плюс десять-пятнадцать по Фаренгейту,[1] минимальная ночью — ноль-минус пять в городе и минус десять-пятнадцать в дальних пригородах. Сейчас температура около плюс семи градусов, но резкий, порывистый ветер создает впечатление, что мы находимся в… Икалуите, Аляска.


Долгое-долгое падение вниз продолжительностью в двадцать семь этажей. Делать нечего, остается только размышлять.

Размышлять о том, что снег на тротуаре, возможно, смягчит твое падение.

О том, что глупо в данном положении думать и размышлять о чем-то.

Наверняка есть человек, который заплатил бы кучу денег за твой рассказ или даже книжку, такую… ну, малого формата. О том, что у тебя перед глазами не проходит вся жизнь, пока ты падаешь вниз, вниз, вниз… все последние полгода, начиная с того пронзительного утра летом, в понедельник. Все началось задолго до наступления времени льда, до этого толстого слоя снега, покрывшего землю, и еще одного обильного снегопада в прогнозе, до санок с командами эскимосов. Все началось с утра, в понедельник, когда ты получил заказ сделать номер о Фрэнсис Мак-Алистер.

О Фрэнсис Мак-Алистер из пентхауза, из-за которой ты только что нырнул вниз рыбкой.

Размышлять о том, что скоро настанет День святого Валентина, а послать ей открытку ты так и не удосужился.


2

Айр Сакс сыграл рифф из «Иллинойского джэк-кета».

— Ты что будешь делать, Эд? В смысле, вечером?

Мертвый Эдди сунул руку в карман и почесал в паху.

— Что я буду делать? Как только ты свалишь отсюда, явятся классные телки.

— Ты меня за дурака считаешь, — Айр Сакс был недоволен.

— Да ну?

— Кто, ты сказал? Телки?

— Два комплекта близняшек.

— Не пудри мне мозги.

— Ну да.

— Два комплекта?

— Рэйвен и Мисти, Кристин и Инга. Рэйвен и Мисти по девятнадцать лет, а Кристин и Инге по двадцать шесть.

— Как это они придут? Ну, все же кругом замело. Как раз поэтому я никуда и не ухожу. Пока оденусь, пока дойду до дома, а уже надо опять собираться сюда. Как это они сумеют добраться?

— Приедут в длинном лимузине-снегоходе.

— Не принимай меня за болвана.

— Ишь ты.

Айр Сакс сыграл немного из Пакито Д’Риверы.

— А они это, того, все вместе, что ли, приедут, телки-то?

— Ты имеешь в виду, Рэйвен-Мисти и Кристин-Инга появятся в одно и то же время? — переспросил Мертвый Эдди.

— Ну да.

— Нет.

— Нет?

— Я только что сказал «нет», Сакс.

— А которая парочка придет первой?

— А тебе-то что, Сакс?

— Так просто спросил, а что?

— Мне просто интересно, какое тебе до этого дело?

Айр Сакс поиграл немного Джимми Хита.

— Эдди?

— Ну.

— Когда того, ты это делаешь с Рэйвен, Мисти за тобой сечет, в смысле наблюдает? И Инга сечет, когда занимаешься с Кристал?

— Кристин.

— Она, они это делают?

— Попробовали бы отказаться… — заявил Мертвый Эдди.

— Не могут отказаться, потому что ты… э-э-э, наверное, того, иначе не заводишься?

— Какого хрена ты мелешь, Сакс, я что, вроде как пидор?

— Эй. Нет, просто я хотел узнать, почему они не могут отказаться, вот и все.

— Потому что Инга и Кристин очень привязаны друг к дружке. Точно так же Рэйвен и Мисти, вот почему.

— Привязаны? — удивился Айр Сакс.

— Привязаны.

— Совсем, как эти, сиамские близнецы?

— Не как сиамские близнецы. Ишь, сиамок нашел.

— Не морочь голову, Эдди.

— Да ну?

— А по-моему, да.

Мертвый Эдди встал и надел пальто из верблюжьей шерсти. И снега кругом словно бы не было, и длиннющий лимузин-снегоход у них имелся, и две пары близняшек к нему спешили. И была у него еще одна телка, грязная сука Розали, ей бы в профессиональную борьбу, она все чует, блин, вынюхает, придет сюда, хоть как вчера, сграбастает его за уши, выдернет голову из плеч и подаст на блюде собственному сраному пацану, который вырастет и станет голубым парикмахером для пидоров.

— У тебя дома проблемы, Эд? — поинтересовался Айр Сакс. — Ты это хочешь сказать?

— Ты не возражаешь, если мы сменим тему и поговорим о деле, вместо дерьма собачьего? — буркнул Мертвый Эдди. — Подготовка к Дню Валентина, в этом роде?

— Не все готово, — признался Сакс. — Есть еще работа, не много, но и не мало. Из-за того, что кругом снегу полно и навалит еще больше, говорят, изменили план удаления стрелков со сцены. Машины, фургоны, такси, все, что обычно, в этот раз ни фига не сработает, нам нужны проводники для стрелков.

— Проводники?

— Ну да, проводники. Чтобы провели в подземку, в бары, где у нас сняты задние помещения и персонал. Все будет готово к концу недели, как и рассчитывали.

— Думаю, мне лучше пойти домой, поймаю тачку, а ты веди дела. Мне, может, придется идти пешком, простудиться и замерзнуть насмерть. Ты сегодня будешь спать здесь или как?

— Нет, наверное, пойду тоже домой. Поймаю тачку. Может, тоже простыну и замерзну насмерть.

— Тогда до встречи в похоронном зале, Сакс.

— Спокойной ночи, Эдди.

— Угу.

— Эй, Эдди, знаешь, за что бы я выложил кучу бабок, на что хочу посмотреть?

— На сиськи и письки у двух пар близняшек?

— Какая рожа будет у Арти Рота после Валентинова дня, — Айр Сакс засмеялся.

— Угу, — буркнул Мертвый Эдди. — Это ты доплатишь к моим бабкам сверху, поскольку, стоит мне отвернуться — поганый Арти Рот прямо-таки дышит мне в затылок. И я бы дорого заплатил, чтобы взглянуть на его лицо, когда наша затея выгорит.

— Еще кое-что, Эдди.

— Что, Сакс?

— Если все пройдет как надо, я бы раскошелился и для того, чтобы потом взглянуть в лицо Фрэнсис Мак-Алистер.

— Да, — согласился Эдди. — Я бы тоже заплатил.

Подумать только, Фрэнсис Мак-Алистер — классная телка, особенно среди федеральных шишек, со своими сиськами и писькой.

— Спокойной ночи, Эдди.

— Угу.

* * *

Айр Сакс сыграл немного из Эмиет Блуетт и подумал, какой все-таки придурок этот Мертвый Эдди, мог бы прямо сказать о домашних проблемах, а не сочинять басни о телках, как он собирается их поиметь, и не налегать на Айра Сакса. Эдди, наверное, считает его придурком, у которого и бабы-то никогда не было. Интересно, как удивился бы Мертвый Эдди, если бы узнал, что Айр Сакс получил заказ от крутой чувихи завалить одного парня ради смеха и за деньги.

Не просто ради удовольствия и заработка. Ради опыта. Чтобы занести в послужной список. Поскольку, глядя правде в глаза, он с годами не молодеет и ни черта лысого не богатеет, работая на Мертвого Эдди, дешевого сукина сына, который восемь сотен в неделю платит Саксу за то, за что другие парни его возраста и с таким опытом, со специальными навыками, получают по одиннадцать, двенадцать и даже пятнадцать сотен в неделю.

Нет чтобы телка отвалила ему такую сумму за смерть того парня. Она хорошо знала, что он новичок в таких делах, поэтому и обратилась к нему. Так прямо позвонила и сказала:

— Пожалуйста, пригласите Дональда Дабро.

А он чуть не выругался:

— Нет здесь никакого Дональда Дабро, детка, — потому что давно его никто не называл Дональдом, и он по временам забывал свое настоящее имя — Дональд Дабро.

— Дональд, я знаю, тебе хочется выдвинуться, сделать карьеру. У меня есть для тебя работа, которую необходимо выполнить и которая поможет тебе утвердиться в новых интересных сферах. Надо поговорить. Не задавай глупых вопросов, не интересуйся, каким образом и откуда я о тебе узнала, кто я такая и прочее. Просто ответь: да или нет. Ты согласен убить кое-кого за гонорар в пятьсот долларов? Если да, то перейдем к обсуждению деталей.

Разве он собирался отказываться? Нет. Пять сотен не предел мечтаний, когда он выбрал для себя карьеру вальщика людей, он, конечно же, предпочитает двадцать пять. Но пять сотен — это тоже деньги. А двадцать пять придут, когда у него будет репутация, которая останется при нем. О чем он и думал, когда сидел в пятом ряду киношки «Сиксплекс» на Восемьдесят шестой улице, наигрывая малютку Бенни Коттера и выжидая, пока свет погаснет и появится возможность тихо уложить некоего Майкла Корри, сидевшего на два ряда ближе к экрану и поглощавшего попкорн из огромного ведерка, в которое можно голову засунуть. Он собирался надеть ведерко парню на голову, когда тот умрет, поскольку для карьеры убийцы это послужит неплохим фирменным знаком.

Эй, он не хочет сказать, что каждый раз будет надевать коробки из-под кукурузы на головы заваленным парням, не собирается делать карьеру за счет убийств каких-то чуваков в грязных киношках, уродов, жрущих попкорн ведрами; он просто будет что-нибудь эдакое надевать на головы, но каждый раз другое, чтобы люди видели и понимали: это он, чтобы сразу оценивали: убийство — его работа.

И это еще не самая крутизна. Круче всего то, что о нем напишут книжку, полный нокаут, а из книжки сляпают фильм, самый отпадный эпизод будет о том, как он проскользнул в следующий ряд, когда в зале погас свет, приблизился к Майклу Корри. В это время на экране появилась надпись: «Добро пожаловать в „Сиксплекс“ на Восемьдесят шестой». Он подождал, когда зажжется другая: «Разговоры во время сеанса — сраная невоспитанность, не будьте засранцами», а потом большие красные буквы: «Т-С-С-С!». Затем навинтил глушитель на девятимиллиметровый немецкий полицейский «Вальтер П38», купленный за две сотни в одном местечке в Байоне, поднес ствол почти к самому уху Майкла, едва не касаясь, и окликнул шепотом:

— Эй, Майк!

И тот ответил:

— Да, а ты кто?

— Извини, Майк, я, похоже, ошибся, — сказал Сакс, добавил: — Т-с-с! Тихо!

И убил его.

Потом вытряхнул остатки попкорна из ведерка, надел его на голову Майкла Корри и спокойно вышел из киношки, как будто фильмец со Сталлоне, который появился на экране, совсем не тот, за какой он заплатил. Сакс собирался смотреть «Осторожных медведей» или что-то в этом роде. В этих сраных сиксплексах вечно попадаешь не на тот фильм.

* * *

Мертвый Эдди придумывал повод, ради которого стоило бы отложить возвращение домой к Розали и малому. Он вернулся в офис, словно хотел проверить, закрыл ли сейф, и увидел на пульте, что Мэри Элизабет Неделикато работает по телефону с клиентом. Эдди решил послушать.

Мэри Элизабет учуяла сигнальный щелчок. Разговоры переводились из офиса на дом к девушкам, это известно. Неужели Мертвый Эдди считает, что они не догадываются о подслушивании? Она хотела было сбить на минуту запал, послать Эдди к черту.

— Я такая мокрая, Эрл, — сказала она вместо этого, — хочешь, я сейчас разденусь?

— Подожди немного, — ответил Эрл. — Сядь на окно, — предложил он, — боком, спиной в угол, ноги положи на подоконник.

Мэри Элизабет как раз дочитывала деловой раздел «Таймс» и дошла до новостей науки. Она лежала в постели на животе, одетая в спортивные штаны и линялую рабочую рубашку. Волосы, мокрые после душа, были закручены в махровое полотенце.

— Так тебе нравится?

— Закатай юбку на бедра.

— Вот так?

— Сними трусики.

— На мне их нет, Эрл. Ты мне приказал не надевать трусики.

— Раздвинь немного ноги. Если кто-то смотрит в окно, пусть увидит, что ты без нижнего белья.

— Так?

— Кто-нибудь снизу смотрит на тебя?

— Там кто-то есть, Эрл. Да-да, есть. Кто это, Эрл?

— Один мой друг.

— О-о-о, как мне приятно. Это ты его направил за мной понаблюдать?

— Только смотреть, но не трогать.

— Ты, и только ты, будешь лапать меня, Эрл.

— Ты правда хочешь?

— Конечно, хочу.

— Потрогай себя сама. Сними бретельку лифчика и погладь свою грудь. На тебе ведь черный лифчик?

Мэри Элизабет дошла до рекламы «Фотокомпьютера» на Сорок седьмой улице.

— Все так, как ты мне велел, Эрл. О, Эрл, как мне хорошо.

— Потяни за сосок, чтобы он вырос.

Если цена на компьютер «ХТ» с жестким диском на двадцать мегабайт еще снизится, она не сможет удержаться и купит его.

— О, Эрл.

Она перешла к «Тошибе», у него хорошие размеры.

— Теперь другая грудь. Займись сразу двумя, по одной в каждую руку. Оттяни их хорошенько.

— Он на меня смотрит, Эрл?

— Да.

— Он очень симпатичный?

— Да.

Что там Долан говорил о «Максуме»? Это лучший или худший из серии?

— Но он не такой красивый, как ты, Эрл. Возможно, когда-нибудь…

— Что?

— Мы бы могли втроем…

— Что могли бы?

— Я бы взяла у тебя в рот, а он был бы во мне сзади. «А tergo», — как сказал Фрейд.

Ее подружка по офису Сьюзан Салливан недавно вернулась с обеда, заложив пальцем книгу Фрейда о разных клинических случаях, которую читала время от времени, чтобы поднять себе настроение и отодвинуть в дальнюю перспективу собственные неврозы, и поинтересовалась:

— Мэри Элизабет, ты изучала латынь, да? Что означает «а tergo»?

Мэри Элизабет удивилась:

— Прошло сто лет с тех пор. А какой контекст?

— Мальчик увидел, как его родители трахались — «совершали половой акт „а tergo“».

— Сзади, — пояснила Мэри Элизабет.

— А, — поняла Сьюзан.

Эрл снова заговорил:

— Глория.

— Да, Эрл.

— Глория.

— Да.

— Глория.

— Да, Эрл, да.

— Глория, Глория, Глория, Глория, Глория, Глория, Глори… Я… А-а-а-а-а!

— Да, Эрл, да.

— … Спасибо, Глория.

— Не за что, Эрл. Спасибо тебе.

— Тебе… тебе было приятно?

— Мне всегда приятно, Эрл.

— Я тебе скоро еще позвоню.

— Жду с нетерпением.

— До свидания, Глория. Твое имя правда Глория?

— До свидания, Эрл.

— Правда?

— Эрл, ты же знаешь правила. Я же не спрашиваю твое настоящее имя, верно?

— Оно и есть Эрл.

— До свидания, Эрл.

— Ты правда рыженькая?

— Ты просил рыженькую девушку в первый раз?

— Да. Завитую рыженькую девушку.

— Да, так и есть, рыженькая с завивкой. А сейчас до свидания, Эрл, время вышло.

— Пока, Глория. Я позвоню.

— Я буду ждать.

— Пока.

Когда Эрл дал отбой, Мэри Элизабет прислушалась к дыханию Мертвого Эдди, пытаясь разобраться, кончил он или нет, потом — к его попытке неслышно положить трубку. Она вспомнила, что еще не проверила новую рекламу для «Войс».

Поднявшись с кровати, девушка освободила от полотенца длинные, почти до пояса, черные волосы, кинула полотенце на спинку стула и отправилась на кухню, где в портфельчике лежала копия рекламы.

СЕКСТРАВАГАНТНЫЕ

ФАНТАЗИИ ПО ТЕЛЕФОНУ

Погрузись в глубины собственного эротизма

Сэксгибируйте ваши чувственные секскреты

Наслаждайтесь с нашими экспертами

по телефонным связям

Шикарные девушки скандинавского,

европейского и азиатского происхождения

А также лучшие красавицы Америки

* * *

СПЕЦИАЛЬНЫЕ ПРЕДЛОЖЕНИЯ НА ЯНВАРЬ.

ГОРЯЧИЕ ДЕВОЧКИ В ХОЛОДНУЮ ПОГОДУ.

* * *

Спрашивайте специальные услуги

«Две киски»

«Господство (легкое или сильное)»

«Под телевизор, до и после этого»

О Господи. «Секскреты», «сэксгибируйте». Мертвый Эдди сочиняет текст каждый месяц и каждый раз дает прочитать, предполагая, что на нее произведут впечатление его литературные таланты, если эти творения можно назвать литературой. Он бы не догадался, как не поверил бы в ее осведомленность о его привычке подслушивать, что такая проза будит желание придушить его. Возможно, она подаст на него в суд за такой стиль.

Мэри Элизабет улыбнулась. Может быть, утром, на свежую голову, она предложит не пытаться поймать Мертвого Эдди Милано за порнографию и проституцию, вышибание долгов, или вымогательство, или уклонение от уплаты налогов, или продажу дальних телефонных кодов, или его последнее изобретение — оптовую торговлю мочой и кровью с гарантией от СПИДа и наркотиков. Она бы засудила его только за этот стиль. Даже Фрэнсис Мак-Алистер, Самая Англо-Саксонская Белая Протестантка из всех, даже она найдет это забавным.

Так ли? Или профессионалка, сидящая в ней, отмахнется от шутки и скажет:

— Как так, Мэри Лиз? Почему такая милая девушка, как вы, штатный юрист в управлении Прокурора Соединенных Штатов в Южном округе, связалась с подонком, вроде Мертвого Эдди Милано?


3

Делать нечего, остается только размышлять.

Размышлять о том, что в пронзительный летний понедельник, задолго до наступления холодов, Квинлан не поручал тебе сделать номер о Фрэнсис Мак-Алистер, вернее, не такой уж подробный.

Квинлан взял из стопки утреннюю газету и, размахивая ей, как уличный мальчишка, протараторил:

— Приговоры семи главарям мафии, двум конгрессменам, одному сенатору штата, одному районному президенту, одному заместителю мэра, двенадцати государственным арбитрам и тридцати пяти дорожным инспекторам. Это только в текущем году. Довольно скоро, если вам не вынесут обвинения, люди перестанут считать вас важной персоной. И такую штучку вовсе не спасает постоянное смягчение обстоятельств ее пресс-агентом. Поэтому я и пригласил тебя сюда, Чак. Я хочу сделать полный профиль, для «Метро» эта работа не подходит. Карен Оберн — хороший репортер, но только ты живешь в этих джунглях и знаешь каждое дерево.

Ты взял из стопки газету и посмотрел на коллаж, сопровождающий статью.

— Привлекательная.

— Стареешь, Чак. Для федерального прокурора слишком крутая попка.

— Так мы ее всегда называем, для нее придуман эпитет «Фрэнсис Мак-Алистер — привлекательный Прокурор Соединенных Штатов». Привлекательный — звучит сдержанно. Однако, действительно, красивый прокурор. Впрочем, она не красавица. У нее глаза игрока в покер.

Запищал селектор, и Квинлан, недолюбливающий аллюзии и метафоры, ухватился за трубку:

— М-да… соедините.

Он отвернулся к окну:

— Привет… Я тоже… Не против.

Тебе нечасто приходилось подниматься до этого высокого кабинета, надо бы использовать возможность и произвести разведку местности. Табличка на двери гласит: «Исполнительный редактор». Убранство кабинета ей не противоречит, но выдает неопределенность того, что, собственно, делает исполнительный редактор. Кстати, такое мнение разделяет фактически весь персонал. Стену почему-то украшает вид на остров Рузвельта, и рядом — Квинс с легкой промышленностью. Напротив двери монументальный письменный стол, вращающееся кресло, обтянутое кожей, перед столом два дубовых кресла для посетителей, софа и чайный столик. Мебель подбиралась, исходя из возможностей бюджета отдела снабжения, но не по вкусу Дизайнера и, тем более, хозяина кабинета.

На столе — привычный рабочий завал: газеты, журналы и безделушки. Старый пропуск журналиста Квинлана в Белый Дом, запечатанный в пластик, складная золотая линейка, электронные часы, извергающие сотые доли секунды, табличка с надписью по-испански «El Jefe», фотография Квинлана в обнимку с Сигурни Уивером, героем с обложки «Санди мэгэзин». Но не было ни пишущей машинки, ни компьютера, а единственная ручка являлась частью дорогого письменного прибора, возможно, подарка от тещи или подобного зверя. На этом письменном столе ничего не писали, ничего не редактировали.

Квинлан говорил в трубку:

— Буду… Я тоже… Пока.

Он отвернулся от окна и положил трубку на рычаг аппарата.

— Слушай, а как твои дела, Чак? Господи, сколько времени прошло.

— Я в порядке. Как Одри?

Квинлан нервно вздрогнул:

— А что?

— Прошло столько времени. По-прежнему живете в деревне?

— Пленники рентного контроля.

— Забавно.

— Люди перестали смеяться. Просто говорят «забавно».

Квинлан сгреб со стола газету и принялся с отвращением читать:

— Несмотря на разговоры о варианте в юбке Руди Джулиани или Марио Куомо, Пат Мойнихан или Аль Д’Амато, наиболее часто и неизбежно сравнение проводится с Джоном Ф. Кеннеди. Многие вашингтонские социологи в последнее время высказывают предположение, что однажды президент Мак-Алистер будет править новым Камелотом на Потомаке.

Квинлан опустил газету:

— Дерьмо собачье.

— И еще. У нее нет супруга королевы.

Квинлан посмотрел пустым взглядом, и ты добавил:

— Она незамужем.

Исполнительный редактор отшвырнул газету:

— А ты как? Все еще холостой, Чак?

— Более, чем обычно.

— Из-за СПИДа, да? Не хотел бы я быть сегодня молодым мальчишкой, начинающим ветвиться. Однако женитьба, дети — все это повредило бы моей карьере.

— Ты на расстоянии слышимости биения сердца от вершины, Фил. Ты докладываешь Филдсу, а он — своей совести. Нерегулярно.

— Смешно.

— Что смешно? — спросил Рой Филдс.

У Квинлана заказной костюм и рубашка, итальянские туфли, сверкающие часы: все действует впечатляюще на тебя, по-прежнему облаченного в очередную версию старого поплинового костюма. Ваши пути разошлись далеко с тех пор, когда оба выглядели как мушкетеры. Но если Квинлан хорошо одет, то Филдс просто великолепен, весь так и дымится богатством и влиятельностью.

Квинлан, как щеночек, подскочил и поприветствовал появившегося Филдса:

— Рой, ты знаешь Чака Айвса?

Филдс протянул руку, как архиепископ, ни больше ни меньше.

— Я, конечно, слышал о нем, но не верю, что мне посчастливилось познакомиться.

После этого Филдс убрал руку и повернулся к тебе спиной.

— Я заглянул на минутку, сказать, что очень удивился сначала, когда Фил предложил вас на роль автора серии о Фрэнсис Мак-Алистер.

Имя в его устах прозвучало так, будто отдавало чем-то дурным.

— Вы для нас проделали выдающуюся работу во Вьетнаме, и хотя эта война — уже древняя история, анализы читательского опроса показывают, что ваша колонка одна из самых популярных. Вы мало освещаете политику, но мне и не хотелось бы политизировать это задание. Конечно, оно навеяно предположением, что Фрэнсис Мак-Алистер из президентской породы, но я знать не хочу ее мнения по вопросу, есть ли у нее шансы в нашей стране, и все такое прочее. Нужно что-то очень личное о ней, кто она — эта женщина… (в паузе слышалось «с яйцами»), настолько смелая, что берется за таких людей: от гномов с Уолл-стрит до королей Квинса и принцесс с Бат-бич.

Филдс выдержал паузу, чтобы дать возможность тебе и Квинлану по достоинству оценить его стиль.

— Я также хочу получить материал о женщине, женщине вне общественного окружения. Фил говорит, что вы — самый подходящий человек для данной работы.

Ты открываешь было рот, желая сказать «не знаю».

— Хорошо, — говорит Филдс, направляясь к двери, — детали оставляю вам. Мне нравится, когда мой полководец и его храбрецы сами планируют стратегию действий.

Ты выжидаешь, пока улягутся волны, поднятые большим кораблем.

— Значит, мы на тропе войны, да? Полководец?

Квинлан поднял газету и быстро просмотрел статью.

— Бриарли, Редклиф, юридический в Гарварде. Фи бета, с отличием, юридический обзор. Потом совершенно невинный отрезок: Корпус Мира и ВИСТА.[2] Организация профсоюзов, юридическая консультация, общественный защитник, бах, бах, бах. Факты есть, толку нет. Ты читаешь «Плейбой», верно?

— Ты решил это потому, что я сейчас особенно холостяк?

— В этом месяце был материал о наркобизнесе в Колумбии. Миллиард долларов в год. Ты в курсе. Многие американцы разбогатели в тех краях, в том числе немало служивших в Корпусе Мира. Об этом ты мог не знать. А она была в Корпусе Мира именно в Колумбии и могла знать кое-кого из тех ребят, а?

— Значит, мы на тропе войны.

— Понимай как знаешь.

Квинлан положил ладонь на газету:

— Ближайшие шесть месяцев все будут собирать муть, вроде этой. Мне же хочется получить ответы на все вопросы. Ну, например, почему она незамужем?

— Ага.

— Ей сорок шесть лет.

— Мне тоже.

— Сунься в президенты, и люди начнут интересоваться, почему ты не женат.

— У нее полно приятелей, если верить Карен Оберн.

— Эскорт. Она их называет «эскорт».

— Может быть, ты что-нибудь скрываешь от меня, Фил?

Квинлан развел руками как человек, никогда всего до конца не выкладывающий.

— Мне нужен материал в газету, и все.

— Нет. Чего-то ты не договариваешь. Как правило, всегда… или после снижения тиража, все равно…

— Тираж растет, Чак.

— …статьи пишутся быстро. Если только не по специальному рецепту.

Ты вытянул газетную секцию и продемонстрировал.

— Вот эта — одна из самых больших статей в сегодняшней газете, она в три раза больше, чем та, что о последних обвинениях Мак-Алистер, или та, об изменениях планов мэра в который раз перестроить площадь Таймс. А эта статья о цветочках? Или о ягодках? Полно слов, не понятно о чем.

— К чему ты клонишь, Чак?

Ты перевернул страницу:

— Вот тут я пропустил заметку о ремонте лепных розеток на потолках.

— Они рассыпаются.

— Я и не знал. Когда тираж сократился, переправа через реку кажется поездкой за море. В том месяце я съездил в Принстон, запросил деньги за прокат машины и суточные, получил от Стасио выволочку по третьему разряду, почему, мол, я не взял информацию по телефону. Похоже, до него все-таки дошло, когда внятно объяснили, что жена губернатора — слишком породистая кобыла и к телефону не подходит.

Квинлан натянуто рассмеялся:

— Забавный случай. Ты взял машину напрокат?

— А сейчас ты мне говоришь, что у меня сколько угодно времени, я могу поехать в Колумбию, если угодно.

Исполнительный редактор протестующе поднял руку:

— Ну, в Колумбию…

— Фил, по телефону мне никто не сообщит, была ли Фрэнсис Мак-Алистер королевой наркобизнеса.

— Я же не утверждаю, что она замешана в этом, господи боже мой. Просто хочется узнать, что она думает о бывших дружках-идеалистах, загребающих там бабки.

— Я чувствую, Фил, что люди наверху, — забыл, что сам нахожусь наверху, — что кое-кто здесь не хочет пускать Фрэнсис Мак-Алистер дальше, считая, что она уже достаточно продвинулась. Вероятно, кому-то не хочется, чтобы она рассчитывала долго продержаться и на этом уровне.

Квинлан принялся поучать:

— Для газеты нормально иметь редакционную точку зрения наряду с объективными материалами. Но ты прав — они ее не любят. И никогда не любили. Но к тому, что ты будешь писать, это не имеет никакого отношения.

Ты встал и подошел к стене, где развешаны увеличенные фотографии разных интересных моментов недавней истории: латиноамериканцы с мачете, истощенные африканцы, жизнерадостные астронавты на фоне экстравагантного облака дыма, доказывающего неоправданность их оптимизма, вундеркинд, великий спортсмен, гигантский панда. Ты пристально изучаешь фотографию женщины, рыдающей над телами четверых детей. Совершенно непонятно, что послужило причиной их смерти. Потом ты повернулся и сказал Квинлану:

— Фил, ты меня знаешь. Я ем за рабочим столом. Примерно раз в месяц хожу к Эдди с его тушеной капустой, но беру там книжку или журнал, а не околачиваюсь в баре. Плаваю после работы. Потом иду домой. Читаю или смотрю кино по ящику, или отправляюсь в кинотеатр по соседству. Я не читаю журнал «Пипл» — даже в парикмахерской. К тому моменту, когда я впервые услышал о Ванне Уайт, она уже осталась в далеком прошлом, как и Вьетнам. Мои друзья — устроенные типы, которые говорят о цветочках, о том, сколько времени и как хорошо общаются со своими детьми. До меня доходит мало сплетен. Если есть какие-нибудь слухи о Фрэнсис Мак-Алистер, то хотелось бы их знать.

Квинлан передернулся с таким видом, будто подумал: «О’кей, я не хотел говорить, но ты меня заставил».

— Филдс считает, что она лесбиянка.

Ты только посмеялся.

— Он с ней встречался на каком-то обеде. Слушай, Чак, найди мне приличного мужчину или женщину, одиноких, не имеющих любовников, о ком люди не думали бы, что они голубые или розовые.

— Обо мне не говорят.

Квинлан уперся.

— Ты живешь в деревне, Чак.

— А я был слеп и глух, когда ты недавно говорил по телефону с женщиной, которая явно не твоя жена.

Квинлан покраснел:

— Не торопись с выводами, Чак.

— Хорошо. Тебя возмущают любители быстрых выводов. Если я выясню, что Мак-Алистер чиста, квалифицированный специалист, если она то, чем кажется: преданная делу, трудолюбивая, гуманная и естественная, одинокая только потому, что брак не совместим с такой напряженной работой…

— Не тебе судить о ее квалификации, Чак. Это вопрос для избирателей.

— …если все так, они там будут мухлевать с материалом, добавлять соку или откачивать, чтобы отразить точку зрения редакции?

Квинлан с досадой отмахнулся:

— Просто сделай материал, Чак.

Ты встал и направился к двери:

— Пришлю тебе открытку из Колумбии.

— Чак?

— Не волнуйся, если и поеду в Колумбию, то на автобусе.

— Если Мак-Алистер в порядке, — Квинлан помахал рукой, — ты понимаешь, то не путайся с ней, как в последний раз.

— Последний — это слишком, Фил. Последнего раза не бывает, всегда только один раз.

— Тогда ты меня понял.

* * *

Размышлять о том, что ты бы никогда не попал в эту переделку, если бы не вовлек в нее Де Бри.

Де Бри — просто Де Бри, иногда пишется (самим или его клеветниками) как Дебри — автор колонки сплетен и невероятно жирный мужчина. По утверждению некоторых клеветников и фанатов — женщина. Да и по его (её) собственным словам — тоже. У него маленькая, красивая, совершенно лысая голова. Он носит золотое кольцо в левом ухе, двубортные костюмы от Савиль Роу круглый год, сандалии от Иисуса или «тимберлендские» ботинки, смотря по погоде. Первые были у него на ногах, когда он появился в нашей клетушке вечером того пронзительного летнего дня, обмахиваясь сложенной газетой.

— Получил твое любовное послание, Чак. Неуклюже с твоей стороны посылать его с курьером. Мог бы сам явиться во плоти или хотя бы позвонить.

— У тебя линия занята весь день. Я раз подходил, но ты висел на проводе с видом спящего.

— Флуоресцентные лампы, Чак. Они и компьютеры высасывают из меня остатки зрения.

Де Бри ткнул пальцем в пишущую машинку — древний, хорошо ухоженный «Ундервуд».

— А это ты где надыбал?

— На складе.

— На складе?

— Туда они сложили машинки, когда автоматизировали комнату новостей.

— Я знаю, что автоматизировали. А где твой чертов компьютер?

— Я не могу на нем работать. Люблю выдергивать бумагу с копирками, комкать и швырять, когда дело не идет. Плачу несколько баксов клерку по новостям, он вносит мои окончательные варианты в компьютер.

— Луддит,[3] — Де Бри поднял правую руку. — Видишь этот палец, похожий на сосиску? Позавчера я его здорово рассадил, пытаясь выбить из компьютера материал, который он проглотил и никак не выкашливал обратно. Не вышло, и кусочек дезинформации, сработанный моим некомпетентным репортером, ушел в номер. Он уверял меня, что Джоан Коллинз провела ленч с Дональдом Трампом в «Ля Коте Баск». Хорошо, да, но это была какая-то Джоан Коллинз из комиссии по сохранению земельных знаков, что-то такое. Мне пришлось выпускать опровержение, третье в этом месяце.

— Мне нравятся твои опровержения. Ты извиняешься таким тоном, каким все остальные делают выволочки.

Де Бри засопел:

— Знаменитые люди и соискатели славы должны понимать, что они ответственны перед автором колонки сплетен, обязаны быть там и с теми, с кем я говорю.

Он снова хлопнул по ладони твоей запиской:

— Что это значит? Ты решил, что пришло время нам стать любовниками? Ты что, должен точно знать, какого я пола?

— Я хочу поскорее пригласить тебя куда-нибудь на ленч.

Де Бри изумленно округлил глаза:

— Ленч может означать только одно: тебе нужна информация. Можешь сэкономить на цене «Биг Мака» и сразу получить ответ: Фрэнсис Мак-Алистер не лесбиянка.

Ты рассмеялся:

— Слово — не воробей.

— О да.

— Нынче утром я получил задание.

— На улице почти темно, Чак.

Ты показал конверт из «морга» — отдела справочной информации:

— Я изучил почти все данные. Хотелось бы знать, что тут имеется между строк.

Де Бри уселся на ящик с картотекой и скрестил ножки, как красотка на пароходной трубе, изображенная на фотографии ушедших лет.

— Время от времени появляется некто, кому нечего скрывать и о ком нечего вынюхивать. Видит Бог, такое нечасто случается, или мне пришлось бы подносить сумки в Порт-Оторити. А когда все-таки подобное случается, то в большинстве случаев такие парни — зануды… или девчонки, хотя чаще парни, они прозрачны насквозь. Я всегда это чувствовал — присутствующие не в счет, — у них нет особой внутренней жизни. Они знают много фактов и названий, могут зайти в компьютерный магазин и попросить… Не знаю, Чак. Ты парень — назови мне какой-нибудь предмет, который продавался бы в компьютерных лавках.

— Клит.

— Вот. Видишь? Клит. Черт возьми, что это такое?

Ты нарисовал в воздухе восьмерку:

— Это такая штука, которой закрепляют, например, винт для натяжки струн в оконных карнизах.

— Проклятье. У меня такой есть. В спальне. Надеюсь, он сломается, и я пойду покупать новый клит. «Пожалуйста, мне нужен клит, и быстро. Не пялься на меня, свинья. Ты думаешь, если я педераст, то не знаю, что такое „клит“?» Жду не дождусь подобного момента, чтобы взглянуть на их рожи.

— Но Фрэнсис Мак-Алистер, если перейти на личности, вовсе не зануда, не так ли, Чак? Она очень, очень интересная, но я никогда ни от кого не слышал о ней ничего такого, ради чего надо из кожи вылезать и узнавать истину, которая стала бы хорошим украшением моей колонки и дала бы мне повод поместить фотографии этого лица. Такое симпатичное личико. Не могу вспомнить о ней ничего, кроме милой болтовни, даже сплетен. Ну знаешь, например, «она была среди сотни гостей на том приеме, одна из дюжины на этом обеде…». И даже такого про нее не много. Она — трудоголик. Боже, я ненавижу это слово. Хочу убедить тебя, Чак: если она лесбиянка, то с моей помощью ты этого не сумеешь доказать. Правда, если бы я был, как некоторые считают, женщиной, то я ее из постели бы не выкинул. Да и в роли мужчины, как и ты, был бы ей рад. Вот тебе мое благословение, Чак, на случай, если влюбишься в Фрэнсис Мак-Алистер. А это уже случалось! Чак, ты всегда влюбляешься в женщин, о которых пишешь. О’кей, это случилось всего один раз, но выглядело так драматично. Пойми меня правильно, Чак, любовь — удивительная штука, гораздо лучше любить людей, о которых мы пишем, чем презирать их, чего добивается от нас Рой Филдс. Рой нанес нам на днях визит. Я его на этом этаже видел три или четыре раза, не больше. Сперва подумал даже, что встретил страхового агента или кого-то вроде того. Этакий непробиваемый. Похоже, у кого-то корявый вкус, и его пригласили на обед, а среди гостей, кажется, была Фрэнсис Мак-Алистер, и он хотел уточнить, она… — Де Бри помахал рукой, передразнивая, — «знаете ли…» или нет. Не хватило смелости прямо спросить, только намекнул, — опять помахивание, — «знаете ли».

— Квинлан упоминал об этой вечеринке.

— Пусть они оба умрут медленной смертью, мучительной, в переполненном пригородном поезде… Или, еще лучше, получат одновременно по сердечному приступу во время содомии — Филдс, я думаю, в пассивной роли — в начальственном туалете. Такие люди, как они, — мужчины, как они, создают моему ремеслу дурную славу. Хорошие, чистые сплетни никому не вредят. А вот клевета — эта неподтвержденная и недоказуемая дрянь, которую выкапывают из отбросов, — Господи Иисусе! Такое у тебя задание — найти дымящийся револьвер, похотливую нимфоманку? Это не твой стиль. Почему не включили Карен Оберн?

— То есть?

— То есть зачем еще она может спать с Квинланом, если не ради жирных заданий?

— Я предпочитаю не знать о таких вещах.

— Ты можешь мне не поверить, — сказал Де Бри, — но я тоже. К добру или к худу, однако среди нас есть люди, к которым такие вещи прилипают, как старые газеты к ногам пешеходов в ветреный день.

— Что ты можешь рассказать об ее эскорте?

— Это слово в твоих устах как-то грязно звучит, Чак. Есть такие женщины, самостоятельные, приличные, моралистки с хорошей репутацией, которым нужен эскорт. Неприлично появляться на званых обедах в одиночестве, когда вас просят привести с собой гостя. Может оказаться тринадцать человек за столом или сто тринадцать. Такая женщина не имеет права привести друга женского пола — старую подружку или любовницу. Поскольку мужчины вроде Филдса и Квинлана воспримут ее именно как предмет страсти и прыснут в салфетки при мысли, что те будут делать в своем старом будуаре, когда вернутся. Посему такая женщина находит сопровождающего, если не хочет сидеть дома и смотреть «Золотых девочек». Сопровождающий не обязательно жиголо, Чак. Это некто, умеющий вести беседу и не берущий еду пальцами. Совсем неплохо, если он привлекателен, но сие не суть необходимо. И он должен носить хорошо завязанный галстук, готовые фитюльки с застежкой сзади подходят только для официантов и тромбонистов.

— Я тут наткнулся на имена…

— Том Мак-Нэлли, газетный магнат, гималайский скалолаз, любит фотографировать природу. Джо Брайлз, импортер черт-знает-чего, но народ такой товар покупает, иначе нельзя жить в Гокусе, Деринг-Харборе, Палм-Бич и Хуан-лес-Пинс на одних обещаниях. Эрик Фридман рисует картины с обнаженной натурой, они выглядят как фотографии, но Фрэнсис там нет, по крайней мере, среди выставляемых публично. Пол Норт, Гран-При в автогонках, однажды сыграл в кино, защитник китов, орлов, тюленей и сраных бездомных псов. Насколько я знаю, это первая четверка, Чак. И ответ на твой следующий вопрос, были ли разговоры, что она собирается выходить замуж за одного из них, а то и за всех сразу, — нет. Она профессионал. Бога ради, у нее нет времени на замужество и семью. Только мужчины думают, что можно управлять бизнесом или страной и одновременно вести домашнее хозяйство. Все потому, что им не приходится вести его, хозяйство… Это ты не записывай.

Ты показываешь листки со сделанными заметками:

— Есть отрезок времени, о котором ничего нет в справках. Около года в начале семидесятых.

— Она перенесла операцию по изменению пола, Чак. Или колесила с Оззи Осборном. Или убивала маленьких мальчиков и отрезала их штучки. Ты найдешь ожерелье из них в глубине ее комода.

— Время после отъезда из Калифорнии, где она была общественным защитником в Окленде, и до ее приезда в Нью-Йорк на работу в контору Прокурора федерального судебного округа. Есть соображения, чем она занималась?

— Спроси у нее, — посоветовал Де Бри и вытянул руку, — извини, Чак, я не хочу быть какашкой. Конечно, ты ее спросишь, я-то знаю, как это бывает. Иногда приятно предвидеть ответ до того, как задашь вопрос. Но я сыт по горло людьми той породы, к которой относятся Филдс и Квинлан, и их предубеждениями, что каждая женщина, вступающая на стезю, где до нее были только мужчины, не может достичь профессионализма, а если и захочет, и достигнет, то у нее все равно каждый месяц менструации, несмотря на то, что она думает и ведет себя, как если бы у нее были яйца.

Де Бри спрыгнул с ящика и вышел из комнаты, бросив через плечо:

— Я загляну в свои файлы, Чак, но пусть у тебя заранее сердце не замирает. Я уже сказал, Фрэнсис Мак-Алистер — это человек, или я — папуас. Не звони мне, Чак. Я сам позвоню. Впрочем, забегай, миленький. Я тебя не укушу. Явишь собой прелестную картинку. Та-та, мой сладкий. Встретимся на переменке.

Размышлять о том, что…


4

«Никсы» одержали победу над «Сиэтл», «Нетс» — над «Хьюстон», «Рэйнджеры» — над «Монреалем». «Дьяволы» и «Айлендеры» потерпели поражение.

Прогноз национальной службы погоды: утром временами снегопад, усиливающийся к обеду, толщина снежного покрова три-пять дюймов. Максимальная температура около двадцати градусов по Фаренгейту, минимальная вечером ноль-плюс пять в городе, минус пять-десять в пригородах. Сейчас плюс четыре градуса. Сильный западный ветер, до двадцати двух миль в час, ощущение такое, как в Биг-Эдди, Манитоба.


— Парни, а этот, про трех торчков, вы слышали? — Джеймс Джонс закинул руку на спинку переднего сиденья и повернулся всем корпусом, чтобы взглянуть на Джейка Ньюмена. Тот засунул руки в варежках из нечесаной шерсти под себя. Он был закутан в шарф из такой же шерсти по самый нос, в шерстяной же кепке с ушами, натянутой до предела. Капюшон пуховой парки поднят и затянут до невозможности.

— Следи за дорогой, Джонси, — огрызнулся Ньюмен, хотя дороги не было в помине, только белая стена в белом мире.

Джонс уставился вперед:

— Два нарика порют кобылу между собой. Подходит третий…

— Как это «между собой»? — удивился Мэт Мак-Говерн.

— «Между собой» — значит, делят удовольствие на двоих, — объяснил Стив Федеричи. — Так, Джонси? Когда ублюдки говорят: пить, курить «между собой» — значит, они делятся бычками, косячками или бутылкой, верно?

Джонс кивнул:

— Подходит третий торчок и говорит: «Чуваки, что, не в курсе про СПИД?» Первый и отвечает: «Отмерзни, братишка. Все клево. Мы СПИД не подцепим. Мы в презервативах».

Федеричи и Мак-Говерн рассмеялись, а Джонс снова повернулся всем корпусом и взглянул на Ньюмена.

— Приди в себя, лейтенант. Отмерзни.

Ньюмен и так отмерз. Затвердел. Остыл до самой низкой температуры за всю жизнь. Он был таким промороженным насквозь все последнее время. День и ночь, на улице и в помещении. Некоторые люди, казалось, привыкли к морозу и снегу. Например, его жена Мария, родившаяся и выросшая в Пуэрто-Рико. Джонс, родившийся и выросший в Дареме, Северная Каролина, тоже не боялся холода. Федеричи и Мак-Говерн, выросшие в Бэй-Ридж, Бруклин, и Ричмонд-Хилл, Квинс, еще два таких же. Ньюмен, который родился в Парк-Слоу, и вырос в Сансет-Парк, Бруклин, не похож на них. Его недавно подстрелили, и он был теперь на особом положении по сравнению с Марией, Джонсом, Федеричи, Мак-Говерном и всем остальным человечеством, независимо от места рождения.

— Парни, а вы слышали о бабе, которая засунула мужа в пилораму? — спросил Мак-Говерн.

Федеричи, сидящий рядом с Ньюменом, облокотился о спинку переднего сиденья.

— Давай, трави.

— Это не анекдот. Этот малый — из Канады, кажется, — отсутствовал два года, а потом выяснилось, что старушка засунула беднягу в пилораму.

— Муз Лапа, Канада, — сказал Джонс. — Я читал в «Стар».

— Муз Папа, — возразил Мак-Говерн, — это писали в «Пост». И там место называлось Муз Папа.

— Мне плевать, даже если Муз Попа, — окрысился Ньюмен. — Слышать ничего не хочу.

Ему не хотелось слышать о людях, которые засовывают других в оборудование, а потом делают вид, что те исчезли. Очень похоже, когда кто-то душит свою жену, потом насилует, предварительно натянув презерватив, чтобы не оставлять спермы, потом прикидывается только что возвратившимся из однодневной командировки и нашедшим жену мертвой и поруганной в кухне. Замок задней двери, конечно, сломан, куча барахла украдена. Потом однажды полицейский, вместе со всеми купившийся на выдуманную историю, пришел через несколько месяцев, чтобы рассказать бедному вдовцу о несостоявшемся насильнике, которого накрыли с его членом, а дома у мерзавца нашли много товара. Коп собирался сказать: «Придите посмотреть, нет ли там вашего чего-нибудь, поскольку, если там что-то окажется, значит, это тот самый подонок, который пришил вашу жену». Но по какой-то причине парень решил, что его дело — швах. И не успел мусор открыть рот, как вдовец выхватил из-под старого крысиного свитера пистолет «Стар 30ПК», девятимиллиметровый, пятнадцатизарядный, передернул затвор и прицелился в полицейского Ньюмена. Нажал на курок, промахнулся самую малость.

И про Канаду слушать ничего не хочется. Какой-то засранец по радио вечно говорит, что холодно, как где-то там в Канаде. И называет место, о котором Ньюмен в жизни не слышал, но название адски холодное, стылое. Если Ньюмен когда-нибудь столкнется с этим говнюком, он возьмет его за шкирку, затащит в ближайшую мясную лавку и посадит в морозильник примерно на неделю.

Федеричи на него вытаращился:

— Господи, я никогда такого от тебя не слышал. Ты так дергаешься из-за Милнера?

Ньюмен попытался хоть что-то разглядеть через стекло:

— Мы скоро будем на месте?

— Мы еще в парке, — ответил Джонс. — Осталась пара минут.

Центральный парк? Он не выглядит как Центральный парк. Похоже на Северный полюс. Или на Южный. Смотря где холоднее.

— Я видел заголовок в «Стар», — сказал Джонс. — Статью не читал, только заголовок. «Донор хочет вернуть свою почку».

Федеричи рассмеялся:

— Джен видела такой: «Ребенок родился беременным». И очень распереживалась. Ребята, как вам нравится Ванна?

— Меня от Ванны тошнит, — заявил Мак-Говерн.

— Я имею в виду имя моего ребенка, — объяснил Федеричи.

— Ванна Федеричи, — хмыкнул Мак-Говерн. — Звучит забавно.

— Особливо, если родится мальчишка, — вставил Джонс.

— Сто раз тебе говорил, — вспылил Федеричи. — Будет девочка. У Джен был амниоцентоз.

— Живешь и не знаешь, — вздохнул Джонс. — Выглядела она здоровой, как морж.

Мак-Говерн хлопнул Джонса по руке:

— Джонси, я тебе говорил, как мы, бывало, называли Стива задолго до его женитьбы и повышения упитанности? Он был такой дохлый, что мы придумали ему прозвище «Макаронина».

— Что значит «мы», ты, жирный ирландский член? — вспылил Федеричи.

— Дженифер — еврейка, да? Она что, дает тебе на ужин всякую фигню: шарики из маци и что-то в таком роде?

— На что ты претендуешь, Мэтти, на звание «расист года»?

— А что такого я сказал? Еврейка. Что ты из меня делаешь антисемита? Ты сам называл меня «ирландским членом».

— А ты обозвал меня итальянской макарониной.

— Довольно, — прервал перепалку Ньюмен.

— Ребята, вы слышали об объекте с ведерком из-под попкорна на голове? — спросил Джонс. — Мак-Иверс и Блумфилд его выволакивали. Парень получил свою долю из девятимиллиметрового с глушителем в киношке на Восемьдесят шестой Восточной. За ухом. Профессионал работал в бандитском стиле. Но непонятно, что произошло, объект-то чистый, никто, простой парень. Бумажник оказался цел, с приличной суммой наличных, и часы на месте. Прикол в том, что задница, которая его угрохала, после этого надела такое большое ведерко из-под попкорна на голову и в таком камуфляже его оставила. Два сеанса бедняга так просидел, никто ничего никому не сообщил, не позвал управляющего. Шла мура со Сталлоне, огромные толпы зрителей. Один из билетеров заметил парня, но, говорит, приходилось видеть и похуже. Бывало, трахались, стреляли в потолок… Его нисколько не возмутило, что какой-то чувак захотел посидеть с ведром попкорна на голове. Потом пацанята стали беситься, издеваться над ним, кидаться бумажками и всякой фигней. Наконец один бросил набитый мусором стаканчик, сшиб картонку с головы бедняги, все увидели кровь и дырку от пули, тогда и позвали управляющего. Два сеанса просидел. Четыре долбаных часа.

— Может, этот парень слишком громко ел попкорн? — сказал Федеричи.

— Фильм со Сталлоне, — прикинул Мак-Говерн, — все сходится, паршивые итальяшки.

— Не надо начинать, — предупредил Ньюмен.

— Приехали, — объявил Джонс. — Пятая авеню.

Ньюмен вытащил из-под зада левую руку и потер стекло дверцы, очищая его от инея, но все равно ничего не увидел из-за налипшего снаружи снега. С Ньюменом все обстояло наоборот: он мог по временам оттаивать снаружи, ходить как нормальный человек, вести естественные разговоры, травить анекдоты и смеяться над ними. Но ничего не мог сделать со льдинками изнутри. Он почти слышал, как они образовались, когда пуля с негромким ноющим звуком пролетела возле левого уха. Человек, который удавил свою жену, изнасиловал ее и представил все так, словно это сделал кто-то другой, всадил вторую пулю в собственный рот после промаха. Ньюмен даже не расслышал выстрела, только увидел содержимое человеческого черепа разбрызганным по стене холла. Этот человек занимал половину дома в Дугластоне.

Джонсу пришлось опустить стекло для лучшего обзора, надо было убедиться, что нет встречных машин, направляющихся на юг к Пятой. Может быть, Санта Клаус и его северный олень совершают свой послерождественский пробег. Зародившийся где-то к северу от Муза Папы ветер свистел во всю силу и задувал хлопья снега в салон машины.

— Закрой окно и рули, Джонси, — поторопил Федеричи. — Если в нас кто и врежется, то мы мягко приземлимся в симпатичный сугроб.

— Расскажи это тому парню, Айвсу, — заметил Мак-Говерн, когда Джонс закрыл окно и снова повел машину, — тому газетчику. Один полицейский в предварительном опросе сообщил, что приземлился он в сугроб и выглядел как китайское рагу. Они соскребли там, сколько сумели, но еще нужно смотреть под ноги, потому что иногда в снегу случайно попадаются липкие кусочки мозга.

— Славно, Мэтти, — констатировал Федеричи. — Мы еще не ели.

— Ну и не ешьте. На хрен вы мне сдались.

— Мне надо регулярно питаться. Я тоже беременный, так говорит врач Джен.

— «Полицейский родился беременным», — сострил Мак-Говерн.

— Ну вот. Парень в синем пальто — это Милнер, лейтенант, — сообщил Джонс.

Ньюмен знал, который из них Милнер. Он замерз, в него стреляли, а Федеричи только что подсказал, что еще и голоден… Все это не имело такого значения, как предстоящая необходимость работать в паре с Милнером. Спасибо компьютеру.

* * *

— Не компьютеру, Джейк, — поправил главный инспектор Лу Клингер, — компьютерной программе.

Заместитель главного инспектора Майлз Истерли сказал:

— Софтвер, — но не был твердо уверен, что употребил верный термин. Он добавил: — Мы знаем, что между тобой и Милнером есть кое-что.

Ньюмен парировал:

— Не «кое-что». Глубокая вражда, основанная на полном взаимном неуважении и презрении к моральному облику и методам работы невольного партнера, усиленная случайными, но довольно мощными столкновениями в течение долгого времени.

Истерли коротко взглянул на Клингера, который смотрел в окно, туда, где располагалось кладбище, хотя видно было не дальше чем на несколько футов. Но настоящий снегопад был еще впереди.

— Это не мои слова, а Бернштайна, более или менее похоже. Доктора Бернштайна, — уточнил Ньюмен.

— Выжиматель мозгов в отделе, да, мы знаем, — сказал Истерли.

— Не называй его так, — возразил Ньюмен. — Я предпочитаю называть его психологом, кем он и является, согласно теории, его собственной, бернштайновской. Но я с ней солидарен. Если я назову его выжимателем мозгов, значит, я его не воспринимаю всерьез, как должно. Я его ставлю в таком случае наравне с бухлом, хавкой и бычками, я бы поступил как наркоман, который называет марихуану «бум-бум», героин — «скегом», а кокаин — «содой», и дурачит себя, будто не является самоубийцей.

— О’кей, Джейк, — согласился Клингер, — я понял твою точку зрения. Нашу точку зрения…

— Позвольте мне договорить, Лу… сэр, пожалуйста.

Клингер вздохнул, передернул плечами и развел руками скорее беспомощно, чем поощряюще.

— Я бы не хотел ставить Бернштайна в один ряд с этими штуками, поскольку не хочу воспринимать его несерьезно. Если для отдела нужен психолог, я должен относиться к этому без легкомыслия, так же, как к инструктору по физкультуре, священнику и другим специалистам.

— С каких пор ты ходишь к священнику, Джейк? — удивился Истерли и сам рассмеялся. — Или к физкультурнику? — расхохотался еще громче, приглашая взглядом других последовать его примеру и свести разговор к шутке, что ему было бы очень удобно, ведь он называл мозгодава мозгодавом.

— Джейк, — Клингер встал и, обойдя стол, уселся на него. — Джейк, подумай вот о чем: если ты так серьезно относишься ко всем специалистам, Бернштайну, Капелло и остальным, ты так же должен воспринимать и Поделла.

— Поделл — компьютерщик, Джейк, — пояснил Истерли.

— Джейк его знает, Майлс, — сказал Клингер.

Истерли начал потеть.

— Понимаешь, о чем я говорю, Джейк? Поделл принес программу, которая подбирает детективов по навыкам, опыту, личностям, внеслужебным интересам. Хорошо, Джейк, не строй рожи, наверное, тебя удивит, что у вас с Милнером много общего за рамками службы.

— Сомневаюсь, — сказал Ньюмен, — сомневаюсь. Я не теряю время в мужских магазинах, лавках с электроникой, спортивными товарами, автозапчастями и во всех других магазинах, сверкая своим значком, и не протягиваю руку, собирая бесплатные костюмы, клюшки для гольфа, телевизоры, покрышки, шарфы, салями — все задарма, что только можно придумать, и не называю это «отношениями с общественностью». Это вам для начала.

Клингер мягко прервал его:

— Джейк, если у тебя есть достоверные факты, что лейтенант Милнер берет, разбойничает, трясет торговцев, как угодно, то твой долг и как гражданина, и как общественного служащего сделать заявление в инспекторскую службу.

— Милнер — ловчила, бездельник и никудышный полицейский, — заявил Ньюмен. — Я скажу это любому, кто выслушает.

Клингер отвернулся и достал папку с полки. Крутанулся обратно, открыл ее и быстро перелистал.

— Тебе известно, что Милнер, как и ты, ходит на курсы по истории искусства?

— Дейв Милнер? Плутишка Дейв Милнер?

Клингер улыбнулся:

— Он спросил: «Джейк Ньюмен?» Вы оба подавали рапорты о переводе в отдел краж художественных ценностей и оба, не имея рекомендаций, ссылались на курсы по истории искусства. Ты — в музее «Метрополитен», а он — в Бруклин-Колледж. Хорошие курсы, Джейк? Глэдис собирается записаться.

— Не знаю. Я не смог попасть на первое занятие, потому что тянул лямку, и не пошел на второе, третье и четвертое из-за погоды. Завтра должно состояться пятое, и снова будет идти снег, да? Дейв Милнер подал рапорт о переводе в художественный отдел?

— По той же причине, что и ты, я подозреваю. В кражах картин не так много летающего свинца. Вам обоим недавно пришлось глядеть в стволы не с того конца. Каждый раз, когда на полицейского нападают, — или по крайней мере, часто, — ему начинает нравиться мысль об отсутствии летающего свинца в картинных кражах, и мы получаем рапорты о переводе.

Ньюмен призадумался:

— Я ничего не слышал о нападении на Милнера.

— Стукачок из наркоманов. Думал, что Милнер валит на него перуанскую гору, и напал. Но его машинку заклинило. Не черт знает какое отличие от того, что случилось с тобой.

Ньюмен хотел запротестовать, объяснить, что случаи чрезвычайно различны. Наркоман-стукач требует сверхосторожного отношения. А на него напал человек, который убедил команду опытных сыщиков, бригаду прокуроров, присяжных и каждого полицейского репортера в городе, что находился в Южной Стейт-Парквей по пути к контрагенту, которому собирается продать художественные работы из металла, в то время, когда некто душил и насиловал его жену на кухне дома в Дугластоне. К этому человеку Ньюмен зашел из чувства глубокого сострадания, надеясь, что идентификация украденной микроволновой печи или чего-то подобного принесет хоть какое-то утешение и чувство отмщения. И машинку у того не заклинило два раза. Прежде чем Ньюмен сумел все это выдать, Клингер сказал:

— Ты знаешь, что у вас с Милнером жены испанского происхождения, обеих зовут Мария?

Ньюмен прищурился:

— Жену Милнера зовут Соня или что-то в этом роде, а ее брат — раввин.

— Она умерла, Джейк. Около шести лет назад. Он женат уже четыре года на женщине из Венесуэлы, тоже бывшей вдове. У нее одиннадцатилетняя дочка от первого брака.

— Плутишка Дейв Милнер, который бегал за шестнадцатилетними девочками из приходской школы? Его жене следовало бы держать ребенка подальше от него.

Клингер улыбнулся:

— Люди меняются, Джейк. Я помню время, когда ты ходил пешком на Дальние Скалы, до визитов к… э-э-э… к психологу. Милнер тоже посещает Бернштайна.

— Дейв Милнер?

— Фактически каждую неделю. Ты ходишь только два раза в месяц.

Клингер бросил папку назад, выбрал другую, необычно тонкую. Он говорил быстро, а Ньюмен раскачивался перед ним на каблуках.

— Чарльз Айвс, репортер «Геральд», погиб прошлой ночью, упав с крыши или верхних этажей жилого дома между Семьдесят четвертой и Парком…

— Сорвался, прыгнул или столкнули? — спросил Истерли. — А верхний этаж — любой из верхних этажей или же пентхауз Фрэнсис Мак-Алистер, всемирно знаменитого федерального прокурора?

— Я слышал об этом по радио, — сказал Ньюмен.

— Да, — подтвердил Клингер. — Хорошо. Невзирая на то, что Майлз уже сформулировал собственное мнение, мы хотели бы произвести расследование. Дверь на крышу намертво завалена снегом, так что о крыше мы упомянули только для проформы. Апартаменты Мак-Алистер обрамлены террасой с южной стороны, где Семьдесят четвертая улица. Были кое-какие признаки, что кто-то перебрался через край, но ничего определенного, никаких свидетельств. Почти всегда ветер начисто выметает снег с этой части террасы. К тому же по описанию места происшествия видно, что патрульные и команда из полицейского участка не сразу сообразили, кто такая Мак-Алистер.

Медик-эксперт определил время, когда наступила смерть — около полуночи, плюс-минус час. Мак-Алистер утверждает, что вернулась домой около десяти тридцати и к одиннадцати тридцати уже спала. Она говорит, что Айвса в ее квартире не было. Однако он бывал там раньше — по работе и как гость, написал статью о ней в свою газету пару месяцев назад и взял несколько интервью. Он и совсем недавно тоже заходил. Один из привратников рассказал полицейским, что Айвс входил в число парней, которых Мак-Алистер случалось приглашать на обеды. Всех вместе — никогда. Каждый раз — одного. Мак-Алистер подтвердила, что Айвс побывал у нее в гостях неделю тому назад, на коктейле, где собиралась масса народа.

Мы берем это дело из полицейского участка. Слишком горячее. Компьютерная программа показывает, что вы с Милнером идеально подходите друг другу и к этой работе. Мы не доверяем машине решать вопросы увольнения персонала, Джейк, не беспокойся. И это не то, что некоторые умные засранцы называют игрой в свидания. Здесь мы не смотрим на совместимость сотрудников, нам нужны лучшие команды для каждого конкретного дела, особенно такого, где ожидается слишком много внимания со стороны печати и телевидения.

— Дейв знал Айвса. Подробности мне неизвестны, но несколько лет тому назад, семь или восемь, Айвс освещал убийство, которым занимался Дейв. Айвс увлекся вдовой потерпевшего и вмешался в расследование Дейва.

Значит, Дейв, вот так. Дейв и Джейк. Старые друзья. Как в этой песне, что Мария, его Мария, так любит: Вилли Нельсон и Роджер Миллер, и кое-кто еще. Играют в крокет, бросают подкову и сидят в парке на скамеечке, рассказывая небылицы о старых подружках. Они с Милнером могли бы рассказать байки о жуликах, массовых убийствах и разных подонках, которых когда-то накрыли.

— Айвс был одиночкой, — сообщил Клингер, — холост, родители умерли, ни братьев, ни сестер, ни близких друзей, даже на работе. Во времена, когда Дейв его знал, у него была подружка, как помнится. Красивая, умная, хорошо знающая, что почем. Необходимо ее найти, она может быть в курсе, чем Айвс занимался в последнее время. Дейв тебе об этом расскажет… Тебе приходилось вести несколько щекотливых политических дел, Джейк. По этой причине программа выбрала тебя. Поделл так говорит. Видишь, человек умеет разбираться в советах машины. Это не тот случай, когда слепой следует за безумным.

Славно сказано. Кто ему такое выдал? Ньюмен удивился, обычно Клингер совсем не так говорит. Так может говорить Бернштайн, и Ньюмен тоже — когда вспоминает, о чем беседовал с психологом, и еще парочка полицейских, которые признались, что они ходят к доктору. Может, все полицейские в отделе ходят к Бернштайну. В таком случае, он будет не единственным, кто скажет слово, которое собирается сказать. Бернштайн считает, что его не просто можно употреблять, его иногда жизненно важно, необходимо употреблять, если требует ситуация.

— Нет.

— Что «нет», Джейк? — Клингер раздраженно дернул головой.

— Нет. Я не буду работать с Милнером.

— Мы не говорили о постоянной паре, Джейк. В зависимости от дела, в чем и суть.

— Нет.

Истерли попытался урезонить:

— Джейк.

— Вы говорите, слепой не должен следовать за безумным, я утверждаю: зрячий не должен следовать за мудаками.

— Джейк, — настаивал Истерли без особой надежды.

Клингер встал со стола, обошел его и сел в кресло:

— Это приказ, лейтенант Ньюмен. Или подчиняетесь, или вон в снег искать другую работу. Возможно, вместо изучения истории искусств вы начнете красть картины. Наслышан, что это довольно доходное занятие. Майлз, когда будете уходить, попросите Кристину зайти ко мне.

* * *

Милнер сказал:

— Ну-ну.

Выглядел он так, будто только что вышел из-за столика в «Джо и Роуз» или «Пост-Хауз», за которым было полно крутых светских львов и крупных транжир, парней, которые называют Синатру просто Фрэнком. Он был с непокрытой головой, обут в дорогие черные мокасины с кисточками, но каким-то образом его волосы — дорогая подбритая стрижка, — как и его ноги, оказались сухими. Воротник дорогого темно-синего пальто поднят, а вокруг шеи намотан кашемировый шарф серого цвета. Он посмеивался над паркой Ньюмена, его кепкой с ушами и утепленными ботинками.

— Ты выглядишь, как Нанук с чертова Севера, Ньюмен.

— Подойди сюда на секундочку, а, Милнер?

Ньюмен отвел Милнера ко входу в кабинет врача, затем повернулся спиной к ветру, так что Милнеру пришлось подставить лицо снегу, и когда он, защищаясь, втянул голову в плечи, Ньюмен сказал на ухо партнеру:

— Одна подначка, только одна, и ты получишь пулю в коленку.

Милнер рассмеялся, подставив разинутый рот ветру и вдыхая снежинки, как фантастический монстр.

— Я читал заметку в «Ньюс» про парня, который напал на тебя, Ньюмен. Будь осторожен в разговорах с прессой. Они таят злобу на всех вокруг и могут смешать тебя с дерьмом. Кто бы ни писал заметку — не был обычным полицейским обозревателем. Не буду убеждать тебя, что ты не должен разговаривать ни с кем, кроме обычных полицейских журналистов. Ясно одно — тот, кто написал этакую вонючку, имел на тебя зуб и выставил тебя чуть ли не косноязычным. Неприятный оборот для всех, Ньюмен. Из-за этого мы выглядим как толпа сраных придурков. Ты понимаешь, о чем я говорю?

— Есть только один придурок, — ответил Ньюмен. — Его мы в расчет брать не будем и давай скорее примемся за дело. Только один…

Милнер вынул левую руку из кармана (перчаток он не носил), посмотрел на золотые часы, по всей видимости, дорогие. Потом полюбовался бриллиантовым колечком на мизинце, слегка повернул его до правильного положения.

— Надеюсь, под твоей глупой паршивой курткой надето что-нибудь приличное. У нас через пару минут состоится свидание с самой сексуальной чиновницей. Хочешь осмотреться или примешь на веру, что ничего не обнаружено здесь, внизу, кроме места, где он приземлился?

В самую лучшую погоду, когда стоит один из редких ясных весенних дней и город выглядит, словно лесной питомник, а все женщины на улице кажутся стройными и длинноногими, спешащими на коктейль с Робертом Редфордом, Ньюмен принял бы на веру слово почти любого копа, полагавшего, что ничего не было найдено у подножия здания, с которого упал человек, или спрыгнул, или его столкнули. В теперешнюю погоду, когда пальцы на ногах замерзли до такого состояния, что он их совсем не чувствовал, он принял бы на веру подобные заявления и многих полицейских, которым не доверял в нормальных условиях. Но Плутишке Дейву, утверждающему сейчас, что не осталось никаких следов там, куда человек прыгнул, или упал, или его столкнули, он не поверил и сказал:

— Ты ступай внутрь. А я посмотрю кругом повнимательнее.


5

— К нам поднимаются два копа из отдела убийств, — сообщил Билл Долан. — У нас в распоряжении есть примерно пять минут.

Фрэнсис Мак-Алистер едва сдержалась, чтобы не сделать ему выговор за последнее замечание, но не смогла не спросить:

— Для того чтобы подправить наши показания?

Долан сложил руки, как священник, что автоматически раздавило в прах его «бруклинский» вид.

— Фрэнсис, тебе не о чем беспокоиться.

Она перефразировала его слова по-своему: «Каждый, кого убеждают, что ему или ей не о чем беспокоиться, имеет полную выгребную яму проблем».

Долан вынул из кейса папку, отвлекая ее от выгребной ямы с проблемами, каковая у нее и впрямь имелась. Репортеры, фотографы и телевизионные команды не осаждали здание ради одного взгляда на обстановку только благодаря тому, что на улице мело, служащие оказались пленниками унылых офисов, где безвкусные шутки коллег и параноидальное состояние боссов подстрекали их к диким измышлениям, и это ее очень тревожило.

Долан отдавал предпочтение среди прочих новостей и измышлений тем, в которых все пытались каким-то образом обыграть три года, проведенные Чарльзом Айвсом во Вьетнаме в качестве корреспондента. Он даже позвонил кое-кому из репортеров и напомнил, что Айвс написал роман, где есть такой блестящий пассаж:

Северн работал в Сайгоне три года, приехал домой, как он считал, в отпуск, но обнаружил, что оказался жертвой. О’Нейл привел его в личный офис, сел в кресло, как бы демонстрируя, что оно вращается, и сообщил, что читатели не интересуются жизнью на другом краю планеты. Им нужны новости о городе и его людях. Когда Северн заявил, что война близится к завершению, О’Нейл сделал заключение: «Конечно». Когда война закончилась, Северн попросил отпустить его, он хочет писать о последствиях. О’Нейл твердо отрезал: «Все кончено».

Северн работал в личном офисе О’Нейла год, писал о городе и его людях и с каждым днем становился все скучней. В Сайгоне, живя на полдня впереди Нью-Йорка, он чувствовал себя на носу мирового корабля, первым ощущал все перемены в его скорости, поведении. В Нью-Йорке он опаздывал везде, едва просыпаясь по утрам.

Вьетнам — удобный козел отпущения. Послушайте, ребята, вам нужны мои соображения, но мне недосуг. Я только вот что скажу: Айвс отправился во Вьетнам добровольно и пробыл там намного дольше, чем большинство парней. Ему там явно нравилось, у него совершенно четко сформулировался взгляд на самого себя, этакого журналиста-ковбоя. Старый, более зрелый Шон Флинн, если кто-то из вас достаточно стар, чтобы помнить такого.

Прокрадываться в дома, лазить по балконам — таким вещам он вполне мог там научиться. Не знаю, почему он это делал и за чем охотился, я веду к тому, что у него сформировался романтизированный взгляд на работу. Возможно, у него было такое же чувство неудовлетворенности, ощущение, что их предали, какое появилось у многих боевых ветеранов. Мы знаем о посттравматических стрессовых состояниях у медсестер, артистов, технического персонала второго эшелона всех видов. Не надо удивляться, если точно в таком же положении окажется журналист.

Дерьмо собачье, несомненно, но в стиле «Лучшая защита — нападение». Все что угодно, что перебивает домыслы на тему романов, секса, греха и так далее. Направить их в глубины прошлого Айвса было обязанностью Долана, чтобы они не слишком копались в настоящем Чарльза и Фрэнсис.

— Все готово к удару в Валентинов день, — доложил Долан, — получено тридцать девять ответов на приглашения, включая несколько наших главных мишеней. Арти Рот так кувыркается, как в последний раз. Нет никаких признаков утечки информации. Фальшивое бюро путешествий работает и выполняет запросы не только наших мишеней, но и невинных граждан. Последние перенаправляются в законное агентство, которое нас консультировало. Подстраховка усиленная: персонал проверили на случай возможных контактов с мишенями. Кроме того, проверили…

И так далее. Но Фрэнсис Мак-Алистер уже не слушала, она уже находилась не в кабинете, не в апартаментах на Семьдесят четвертой с окнами, затянутыми снежной пеленой, она находилась в собственном офисе в городе прошлым летом. Ее последним летом, как начинали выражаться пессимисты. Тогда она впервые встретилась с Чарльзом Айвсом.

* * *

Долан, порывистый, энергичный, носившийся как ветер даже в помещении, там тоже был. Он представил их друг другу, убрал из магнитофона кассету, которую до этого прослушивала Фрэнсис («Синхронность» в исполнении группы «Полиция»; интересно, заметил ли Айвс, увидел ли иронию?), и поставил взамен чистую, приспособив стойку с микрофоном на столе. Объяснил, что по просьбе Айвса помощники присутствовать не будут, но они хотят сделать собственные записи интервью для архива, пообещал вернуться через сорок пять минут перевернуть кассету и ушел.

Потом наступил момент неуверенности, как у парочки на первом свидании. Она подумала о том, что он неожиданно красив в коричневом летнем костюме, голубой рубашке с пестрым галстуком. Более того, интересен, особенно с этим потрепанным кожаным кейсом, выглядевшим так, будто побывал в аду.

И теперь, глубокой зимой, она знала, что подумал он тогда и как позже напишет о ней:

«Фрэнсис Мак-Алистер пожимает руку посетителя немного дольше, чем необходимо. Буквально — проявление ее радушия. У нее большая рука, пальцы сильные, длинные и худые, хватка — мастерская. Это точное слово, поскольку рука посетителя для нее, словно инструмент для мастера. В конце концов, она — общественный деятель, и посетитель-репортер может быть ей полезен».

— Кушетка не столь удобна, как выглядит. Пожалуйста, садитесь в кресло.

Сама Фрэнсис устроилась на кушетке.

— Я была вашей поклонницей, когда читала репортажи из Вьетнама, боюсь показаться слишком тривиальной. А потом вы взяли длинный отпуск, верно?

Айвс сидел в крутящемся кресле и вставлял кассету в диктофон.

— Бросил все. Устал писать о том, что делают другие люди, — он поставил диктофон на стол. — Последнее время мне не приходилось пользоваться этой штукой, не уверен, что микрофон хорошо работает. Будьте добры, скажите что-нибудь. И спасибо за то, что вы интересовались моей работой.

— Пожалуйста, — она поерзала, похлопала ладонью по кушетке, пожала плечами, снова похлопала, наконец рассмеялась.

— Не знаю, что и сказать.

Айвс улыбнулся;

— Просто скажите: проверка, один, два, три, четыре…

Она заставила себя успокоиться и сказала вместо этого:

— Вы написали роман о Вьетнаме. Я его тоже читала. Мне понравилось.

— Спасибо, — Айвс остановил пленку, перемотал назад и включил воспроизведение.

— Спасибо за то, что вы интересовались моей работой.

— Пожалуйста… Не знаю, что и сказать.

— Просто скажите: проверка, один, два, три, четыре…

— Вы написали роман о Вьетнаме. Я его тоже читала. Мне понравилось.

— Спасибо.

Айвс остановил пленку, снова перемотал, начал что-то говорить, неожиданно в дверь постучали. В кабинет заглянул Долан.

— Извините, но вы мне очень нужны, на минуточку. Вопрос Хейл Мохалу…

Фрэнсис Мак-Алистер встала, извинилась перед Айвсом, уверила его, что правда будет отсутствовать только минуточку. Потом махнула рукой в сторону книжных шкафов.

— Не стесняйтесь, полистайте. Некоторые из книг у меня с детских лет. Карта на стене — подарок на день рождения, мне тогда исполнилось двенадцать.

Она вышла, и, пока решала вопрос, он действительно полез в книги. (Вынюхивать. Она почти радостно вскрикнула. Это слово он употребил однажды, когда сознался в проделанном.) Нынешней мрачной зимой она знала это точно, потому что однажды Айвс повинился, а если бы и не сказал, она все равно бы узнала, потому что прослушала пленку вместе с Доланом как раз этим утром. Она слышала, как Айвс говорит в собственный, а заодно в ее магнитофон:

— Множество книг о женщинах. Некоторые — биографии взросления. Хелен Келлер, Анна Франк, Флоренс Найтингейл, Элеонор Рузвельт, Жанна д’Арк, Сакагави, Королева Виктория, Королева Елизавета Первая… Амелия Эрхард, Виктория Вудхал, Айседора Дункан, Зелъда Фитцджеральд, Голда Мейр, Мариан Андерсон, Принцесса Грейс, Билли Джин Кинг, Екатерина Великая — слава Богу, у нее есть какая-то похоть, — Лоретта Линн, Долли Мэдисон. Книги, написанные женщинами: Джейн Остин, Бронте, обе, Эмили Дикинсон, Фридан, Грир, Браунмиллер, Рич, Зонтаг, Штайнем, Беатрис Поттер, Е. Несбит, Айзек Дайнесен, Мадлен Лангл, Анни Диллард, Кэтлин Рейн, Маргарет Этвуд, Берил Маркхэм, Анаис Нин, Симона де Бовуар, Колетт, Франсуаза Саган, Леди Мурасаки, Эдит Уортон, Франсин дю Плесси Грей, Агата Кристи, П. Д. Джеймс, Алиса Монро, Филлис Роуз, Лилиан Хелман, Марианна Мур, Джэнет Малколм, Шана Александер — о Патриции Херст, ага, о Джин Харрис, Диана Триллинг о Джин Харрис…

Из книг, написанных мужчинами, только… Кляйст. Кляйст? Мейлер о Мэрилин Монро, Брет Истон Эллис — о, Господи. Стайрон «Выбор Софи». И я.

Потом какое-то время на пленке ничего не записано, кроме шелеста переворачиваемых страниц — похоже, он рассматривал экземпляр собственной книги. Возможно, немного гордился — книга стоит у нее на полке, в компании самого Кляйста, Брета Истона Эллиса, Майлера и Стайрона. Смотрел, может быть, не отметила ли она заинтересовавший абзац или оставила клочок бумаги между страниц. Потом было тихо. Теперь, этой мрачной зимой, она точно знала, что он рассматривал карту, которую она практически предложила ему изучить, обнюхать, отметить дырочки от булавок, свидетельствующие о том, как долго карта находилась в ее багаже, к скольким стенам и доскам прикреплялась. Он, конечно, отметил единственную дырочку в середине над вторым «и» в Луизиане.

Потом на пленке записался скрип двери, ее шаги. Фрэнсис принесла тогда поднос с кофейником и чашками, а Айвс торопливо освобождал место на кофейном столе, куда она и поставила поднос.

— Я задержалась дольше, чем на минутку. Простите. Старый друг на Гавайях просил совета профессионала. Мы несколько дней пытались дозвониться. Думаю, разница во времени составляет шесть часов. Вы собираетесь писать о моих пристрастиях? Я имею в виду книги.

— Если не возражаете. Ваша библиотека значительно отличается от моей. У меня всего несколько экземпляров моей книги.

Они улыбнулись друг другу, и она его попросила подписать книгу, он подписал и вернул обратно.

— Я ее увидел и почувствовал то же самое, что всегда чувствую, когда натыкаюсь на нее в магазине, обычно на столе с остатками: это фальшивка. Я не помню, как писал ее. Этот экземпляр новый, вы его, видимо, получили у моего издателя.

Она покраснела:

— Если вы имеете в виду, что я только-только ее прочитала — да. Решила, что мне необходимо немного больше узнать о вас. Билл позвонил вашему издателю.

— Я рад, что у него еще остались запасы. Они тщательно скрывают факт ее публикации.

Фрэнсис Мак-Алистер положила книгу обратно на полку и села на место.

— Сливки или сахар?

— Ничего. То есть не надо кофе. Спасибо.

Она налила себе чашку черного.

— Я считала, что газетчики пьют кофе. Черный.

— Они — да.

Она почувствовала подтекст, что он — не все.

— Хорошо. С чего бы вы хотели начать?

— С начала.

Она улыбнулась, но голос стал холодным, несколько официальным.

— Билл сказал, что вы готовите большую статью. Ваша газета не поддерживает меня, Айвс. Беглые отрывки и придирки редакции — вот что чаще всего я встречаю среди новостей.

— Это не моя газета, — возразил Айвс, но затем наклонился и нажал кнопку «пауза», — я не играю словами. В любой газете редакционная полоса говорит о штате не больше, чем ее телеобозрение. И если вам не хватает гласности…

— И мне не нравится та гласность, что есть.

Он отступил в сторону.

— Газета выпускается людьми. Их причуды, их вкусы, их предпочтения определяют содержание газеты каждый день в большей степени, чем любой Гражданин Дубина. Это как выражение принципов. Я писал истории так честно, как только мог, и так же обстоятельно. Они получались очень длинными. Некоторые были зарублены новыми редакторами, которые верят, что если не можешь рассказывать коротко, то вообще не стоит рассказывать. Кое-какие были спрессованы редакторами выпусков, которые относятся ко всем репортерам словно к врагам стиля и смысла. В любом случае, кое-какие подвергались ампутации в отделе составления, где считают: неважно о чем рассказ, чем начинается и чем заканчивается, лишь бы он втиснулся на полосу. Большинство редакторов — мужчины. Многие из представителей этой профессии, а в особенности малочисленный отряд женщин — женоненавистники. И в вашем случае вместе с зарубленными и обрезанными статьями были рассказы, полетевшие в мусорную корзину из убеждения, что женщина, желающая чаще видеть свое имя на страницах газеты, должна вести себя как леди или совершенно наоборот.

Фрэнсис Мак-Алистер не показала, что ее обрадовало или развеселило его объяснение.

— Как произошло, что этот материал не поручили писать женщине? В территорию Карен Оберн входит и мой офис.

— Что делает ее частью того же порядка, к которому принадлежите и вы. Материал с размышлениями о ваших политических амбициях — дурная реклама. Почему бы и нет? Зачем ей дождь на ее собственном параде? Я — аутсайдер. Мои перспективы иные, чем у Карен Оберн. Не лучше, а просто иные. А вот почему другая женщина, кроме Карен, не была послана сюда, я сказать не могу. Мне не пришло в голову поинтересоваться.

— Они считают, что вы подходящий мужчина для этой работы.

— Человек.

— Хорошо. Человек.

Наступила тишина. Она сидела, играя очками, о которых, она знала теперь, в глухую зимнюю пору, он потом напишет:

«Однажды посетитель беседовал с Нобелевским лауреатом, чьи толстые прямоугольные очки, казалось, помогают видеть не только лучше, но и больше. Очки Фрэнсис Мак-Алистер производят впечатление, что она и без них видит, а надевая их, словно защитную маску, как бы закрывается от вторжения.

Когда она расслабляется, очки сдвинуты на волосы, или зажаты за дужку в губах, или просто лежат на столе. Но стоит ей столкнуться с незнакомцем, с жалобой, с крупным вопросом, очки тут же идут в ход. Она придерживает их, аккуратно прижав к вискам кончиками пальцев, так гонщик усаживает на голове защитный шлем».

Фрэнсис указала ему на магнитофон:

— Вы собираетесь это включать?

Он нажал на кнопку, и женщина заговорила:

— Начинаю с первого воспоминания — огромная черная собака лижет мне лицо. Мне исполнилось три года, я играла на лужайке летнего дома родителей в Саутгемптоне. Место это расположено в конце дороги под названием Вянданк — местные говорят Вянданс. Она названа так в честь вождя индейцев Монтаук. Скорее всего, собака была соседская, потому что мои родители держали кошек — трех абиссинок — и шотландского пони…


6

Настоящее вторглось в ее воспоминания появлением Долана, который вел за собой крупного банкира и залогового поручителя с Бакстер-стрит. Банкир во вполне сносном костюме, побрякушки сверкают. Он сделал шаг вперед и почти формально поклонился:

— Лейтенант Дэвид Милнер.

Из внутреннего кармана костюма материализовалась золотая ручка, из другого — записная книжка, обтянутая кожей. Теперь он не походил на банкира, скорее на метрдотеля у ворот кладбища, если можно так выразиться. Он взял ее под локоток и повел к чайному столику и двум виндзорским стульям.

— Эй, Милнер? — окликнул его поручитель. Он выглядел так, будто его одевала мама — с любовью и без экономии, но не могла добиться того, чтобы не раздувались пиджачные карманы, а галстук завязывался такой длины, чтобы ему приходилось втягивать живот. Не мог он справиться и с непослушным вихром. На ногах у него была пара серьезных ботинок для самой плохой погоды.

Милнер остановился и округлил глаза, улыбаясь Фрэнсис Мак-Алистер, как бы говоря, что не остается ничего другого, как высмеять человека в таких ботинках.

Поручитель показал на два кресла и кушетку возле кофейного столика.

— Давайте сядем там, чтобы для всех хватило места.

Милнер вздохнул, но повернулся, снова взяв под руку Фрэнсис Мак-Алистер.

Она отстранилась, высвободила руку и уперлась.

— Ну-ну, прежде всего, кто вы такие?

Поручитель щелкнул каблуками:

— Э-э… Ньюмен, мэм. Лейтенант…

Милнер ехидно захрюкал:

— И это тоже лейтенант, советник.

— Думаю, что она поняла, — сказал Ньюмен.

— Не так ли? — поинтересовался Милнер.

Мак-Алистер удивленно посмотрела на них:

— Вы знакомы друг с другом?

Вместо ответа они уселись в кресла на противоположных концах кофейного столика. Она села между ними на кушетку, надела очки (надевает их, словно защитную маску… или как автогонщик шлем), Долан взял один из виндзорских стульев и поставил его рядом с кушеткой, сев возле левого плеча женщины, чтобы удобнее было советовать советнику.

Милнер положил ногу на ногу, проверил стрелки на брюках и заговорил:

— Мы думаем, что вы уже отвечали на вопросы, которые мы будем задавать, мисс Мак-Алистер. На многие ответили, и мы ничего другого сделать не можем. Как вы, вероятно, знаете, форма работы одного следователя отличается от формы работы другого. Сначала вас спрашивали полицейские из патруля на месте происшествия, они обычно заполняют форму и часто не спрашивают больше, чем предусматривает форма. Потом вас допрашивают детективы из участка, у которых меньше бланков, но у них рапорты о расследовании, уточнения и все такое. И наконец, как в данном случае, вас допрашивают представители из отдела убийств, мы не используем бланков, но тоже пишем рапорты о расследовании и уточнения. Однако мы не всегда работаем так, как участковые, потому что отдел убийств — это районная, а иногда городская служба. В некоторых случаях, как вы, конечно, знаете, участок — это участок, тесный, маленький островок с приоритетами, личностями и местным укладом, которые в первую очередь довлеют над командой. В отделе убийств более широкий подход, так сказать…

— Понятно, лейтенант, — вырубила его Фрэнсис Мак-Алистер.

Ньюмен тоже понял, был заинтересован, загипнотизирован, сбит с толку так, что даже носки свалились. Что там Милнер, Дэвид Милнер, Плутишка Дейв Милнер и даже Дэвид Милнер говорил ему о бледном виде в газетах и косноязычии?

«Неприятный оборот для всех, Ньюмен, из-за этого мы все выглядим, как толпа сраных придурков, — ты понимаешь, о чем я?»

Выглядеть плохо в глазах свидетеля — возможно, и подозреваемого — из-за невнятной речи, еще и не иметь такой хорошей идеи… Но одно Ньюмен отлично понял: Милнер, Дейв Милнер, Плутишка Дейв Милнер и даже Дэвид Милнер испугался.

Не то чтобы Ньюмен не испугался тоже, в свое время ему приходилось допрашивать крупных персон: окружного президента, городскую советницу, пару комиссионеров, кое-каких негодяев-полицейских, судей-преступников, организаторов и вымогателей, многих людей, знаменитых в своем кругу, — известность, как и все остальное, — достаточно относительная штука. Допрашивал монашек, священников, всяких попов, раввинов, гуру, включая одного, который произвел впечатление на огромное количество народу, даже на жену Ньюмена Марию, ведущую постоянной телепрограммы. Но с федеральным прокурором ему пока встречаться не приходилось. Он, говоривший раньше так много, теперь не мог заставить себя выдавить ни слова, говорить ему не хотелось. Однако Милнер, обычно скупой на слова, прямо-таки разразился словесным поносом.

— Я пробыла в офисе прошлым вечером до половины восьмого, — начала Фрэнсис Мак-Алистер, — правительственная машина отвезла меня в «Маццу» на Кенмор-стрит, где я и пообедала. И пробыла там до девяти тридцати.

— С кем обедали? — уточнил Милнер.

— С другом.

Милнер переменил положение ног.

— Я не представляю вас обедающей с врагом, советник. О, предполагаю, ради пользы могли бы, но дела чаще всего обсуждаются за ленчем. Наверное, и не в таком месте, как «Мацца», где за ленчем собирается столько же плохих парней, сколько и хороших.

В разговор вмешался Долан:

— Если есть какое-то направление в этом допросе, то, будьте добры, лейтенант, укажите его.

«Он ничего не может сделать, — подумал Ньюмен. — Хорошо еще, что его разговор хоть на что-то похож. Хорошо, что он не выглядит как соленый крекер или как дурной сон».

Фрэнсис Мак-Алистер подняла руку, останавливая Долана:

— Имя моего друга Том Мак-Нэлли, лейтенант. Вам это хорошо известно из рапорта с места происшествия. И это не имеет никакого отношения к делу. Вам нужно точное время, лейтенант, не стоит беспокоить Мак-Нэлли. Есть официанты, кассиры, водители, швейцары.

Милнер старательно выводил каракули в записной книжке.

— Он издатель, Мак-Нэлли, да? Я, конечно, читал кое-что о том, что он издатель.

— Да, он издатель.

— Он издает спортивный журнал или что-то в этом роде? Спортивный журнал, верно?

— Альпинистский.

— Альпинистский. Правильно. Альпинистский. Никогда этим не занимался. Моя игра — гольф.

«Гольф и взятки, — подумал Ньюмен. — Гольф, взятки, а сейчас еще и трепотня».

— Плохая погода для гольфа, — заметила Мак-Алистер, а Ньюмен призадумался, для чего она это сказала. Пытается поддержать беседу или пудрит мозги?

Милнер сделал жест, который можно истолковать так: «Что поделаешь, если бы вы могли, то давно уехали бы в Августу, Палм-Спрингс или Пеббл», — как бы намекая на то, что она живет здесь, на Парк-авеню, гуляет с издателем альпинистского журнала и одновременно отравляет жизнь всяким донам, коррупционерам и прочим трупным червям, потому что есть работа, которую никто за нее не сделает.

— Плохая погода и для хождения по ресторанам, — ляпнул Ньюмен.

Все изумленно уставились на него. Он и сам бы на себя уставился, если бы под рукой оказалось зеркало, а так просто не мог.

— Что вы имеете в виду, лейтенант? — спросил Долан, но Фрэнсис Мак-Алистер снова подняла руку:

— Я поняла вас, лейтенант. Мы с мистером Мак-Нэлли встречались около шести месяцев. Настало время, с моей точки зрения, прекратить встречи. Нет, конечно же, вечер не подходил для езды по ресторанам, но дело должно быть сделано, лучше не откладывать его и лучше поговорить на публике.

— Почему? — спросил Ньюмен.

— Боюсь, что сама не понимаю, — Фрэнсис Мак-Алистер воинственно вздернула голову.

— Дело должно быть сделано. Так и произошло? Действительно ли для этого лучше подходит общественное место? Получил ли Мак-Нэлли приглашение? Он шел пешком? Возможно, это не мое дело. Но очень важно: вы вернулись домой одна?

Она подавила сумятицу в мыслях.

— Как ни странно, да.

Милнер хлопнул записной книжкой по колену, но Ньюмен уверенно продолжал:

— Вы утверждаете, что пробыли в «Мацце» примерно до девяти тридцати. Погода плохая, у вас, наверное, не меньше часа ушло на то, чтобы до браться домой из Маленькой Италии.

— Сорок пять минут, — подтвердила женщина, — я приехала примерно в пятнадцать минут одиннадцатого. Меня привез правительственный шофер, его зовут Глэттер, Лестер Глэттер. Детектив Луицци из участка взял его адрес и телефон. Дежурил Феликс, ночной швейцар. Я вынула почту, потратила от силы пять минут, чтобы просмотреть ее, выбрать и выбросить ерунду до того, как подняться наверх. Потом поднялась, сняла ботинки, пальто, свитера — вы знаете, как приходится одеваться в последние дни. Проверила автоответчик, заварила чай. Впервые за день могла заглянуть в газету, быстро просмотрела одну, пока стояла на кухне и ждала, когда вода закипит.

— И к какому времени мы подошли? — спросил Ньюмен, — десять тридцать или без четверти одиннадцать?

— Я хотела посмотреть ночные новости, — продолжала говорить Фрэнсис Мак-Алистер, — и знала, что они начинаются в одиннадцать с чем-то, точно не помню.

— Дальше.

— Мне позвонил Том.

— Мак-Нэлли?

Опять вмешался Долан.

— Но, лейтенант…

— Что он сказал?

— Сказал, что я не предоставила ему возможность изложить точку зрения…

— На что?

Долан почти простонал:

— Господи…

— Все в порядке, Билл, — успокоила Фрэнсис Мак-Алистер. — Это только наши отношения, лейтенант.

— Роман?

— Я бы так не сказала.

— Я обратил внимание. Но как квалифицировать ваши отношения? Э-э, так сказать, интрижка?

— Вы имеете в виду половую жизнь?

— Ну да.

— Нет.

— Нет?

Долан предупредил жестко, с ударением:

— Лейтенант!

— Значит, вы ему не дали возможности. Значит, он ее все-таки хотел получить? — спросил Ньюмен.

— Он сказал, что хочет приехать. Да.

— Ну и?

— Я отказала ему. Поздно. Далеко ехать. Он живет в Саттон-Плейс.

— Но он ведь не только издает журнал, он сам лазит по горам, верно? По горам, покрытым снегом большую часть времени года, не так ли?

— Да, ну и что?

Ньюмен покачал головой:

— Продолжайте.

— Я легла спать.

— Выпили чашку чаю и легли спать? Если я выпиваю чашку чаю, то не могу уснуть полночи. Разве что глоток…

— Это чай из трав, лейтенант. Императорский.

— Императорский? Надо попробовать. Значит, вы не посмотрели новости?

— Телефонный звонок меня расстроил. Мне не нужна еще одна доза несчастья.

Ньюмен кивнул. Ему понравилось. Вот она, жизнь, не так ли? По крайней мере, чьи-то жизни: его, ее, Дэвида Милнера. Парочка витаминок С, немного кальция и доза несчастья.

— Дальше?

— Меня разбудили в час ночи. Полицейские стучали в дверь. Человек спрыгнул или случайно упал и разбился. Швейцар был уверен, что несчастный — один из моих знакомых. Они хотели поговорить со мной.

Милнер нагнулся вперед:

— Были от него сообщения на автоответчике?

Фрэнсис Мак-Алистер уставилась на него. Это был вопрос человека, отставшего от разговора. Что произошло с банкиром, с кладбищенским метрдотелем?

— Вы проверяли автоответчик. Было там что-нибудь?

Ньюмен про себя похвалил вопрос, как бы шаг назад, проверка дырок, грубых поверхностей, несовпадающих концов. И данный момент так же хорош, как и любой другой. До этого вопроса он сам не додумался и мог бы вообще не задать его. Возможно, спросил бы не сегодня, на следующем круге он бы вспомнил, а сегодня самое главное — сами вопросы, а не их порядок. И сами ответы, а не порядок их осмысливания. Потому что дневная доза несчастья еще свежа в сознании отвечающего.

— Сообщения есть всегда, — неопределенно сказала Фрэнсис Мак-Алистер.

— А от, э-э, Чарльза Айвса? — продолжал спрашивать Милнер.

— Нет.

— Пленка у вас сохранилась?

Она только отмахнулась.

— Пленка в аппарате. Переписывается по другому разу.

— Потому что вы уходили из дома сегодня утром?

— Нет. Я была дома. Но иногда я включаю аппарат и работаю.

— Вы говорите, иногда. Есть шанс, что какие-то вчерашние звонки оказались не стерты. За утро не могло поступить столько звонков, сколько за весь вчерашний день и вечер. Вот о чем я.

Опять вмешался Долан:

— Была масса звонков, лейтенант. От обеспокоенных друзей, коллег и даже встревоженных врагов. Управляющий штатом Белого Дома звонил от имени президента.

Милнер посмотрел на Ньюмена, который прочитал в его взгляде желание оставить тему и передать мяч Ньюмену.

Дурацкая ситуация: он с Дэвидом Милнером неплохо работает. Вероятно, новичкам везет.

— Вы упомянули швейцара, мисс Мак-Алистер, — подхватил Ньюмен, — кто показал на, э-э, пострадавшего, как на вашего знакомого. Это был Феликс, который, как вы заметили ранее, дежурил, когда вы вернулись домой?

— Нет. Феликс сменился в полночь. Обычно ночным швейцаром работает Хуан, но он сейчас в отпуске, а его подменщика я не знаю.

— Менендес, — вставил Долан, — Роберто Менендес. Он работает подменщиком во множестве окрестных домов. Он чист.

— Конечно, чист, — сказал Ньюмен. — Но сообразителен ли, мы не знаем, правильно? К примеру, он может не знать наверняка всех жильцов в лицо, может впустить, кого не надо.

— Ничего не могу сказать, лейтенант.

— После того как вы проснулись, что вы делали, мисс Мак-Алистер? Вы спустились вниз и опознали тело?

— Да.

— И?

— Пострадавшим оказался Чарльз Айвс.

— Я имею в виду, как вы себя при этом чувствовали?

Долан возмущенно встал:

— Полагаю, нам пора закругляться, джентльмены.

— Сядьте, мистер Долан, — попросил Ньюмен, — пожалуйста.

Долан покорно сел.

Ньюмен вынул записную книжку, обшарил три кармана и наконец нашел в одном ручку, почиркал на обложке, чтобы расписать ее. Это заняло какое-то время. Он почти собирался попросить Дэвида Милнера, чтобы тот одолжил ему ручку.

— Вы ушли из «Мацци» примерно в девять тридцать, мисс Мак-Алистер, приехали сюда в десять пятнадцать, вам позвонили без малого в одиннадцать. Насколько долго продлился разговор?

— Десять-пятнадцать минут, — прикинула она, — еще десять-пятнадцать минут ушло на приготовления ко сну. В постели я была, вероятно, около половины двенадцатого.

— Сразу уснули?

— Да. Довольно быстро.

Ньюмен посмотрел на Милнера. Милнер — на Ньюмена. Оба пытались выработать версию, ничего не говоря вслух.

«Вы нам сообщаете, что сразу уснули. Хотя только что посоветовали своему другу, с которым встречались последние шесть месяцев, пойти прогуляться. О’кей, допустим, вы с ним не спали, но что-то же назревало. А ему могла не понравиться эта мысль, он собирался переться сюда в такой буран. Возможно, уже был в пути, хотя вы просили его не делать этого, остыть, не так ли, советник?»

Помолчав и посмотрев друг на друга, Ньюмен и Милнер решили, что ни один из них ничего не скажет. Вместо этого Ньюмен спросил:

— В час пополуночи полицейские постучали в вашу дверь?

— Да.

— Согласно рапорту, их вызвал примерно в двенадцать тридцать ночной швейцар Менендес. Он вышел, чтобы сгрести снег с тротуара, дошел до угла и обнаружил тело.

Долан попросил:

— Лейтенант, может, хватит?

— Никто не видел, как Айвс заходил в здание, ни Менендес, ни Феликс, чья фамилия, как сказано в рапорте, Марсиаль, никто из жильцов… Никто из людей, которые пришли помочь расследованию, по крайней мере. Хотя наши люди сейчас прочесывают дом и опрашивают жильцов, может, кто-то что-то видел. О’кей, возможно, Айвс прошел мимо одного из швейцаров, когда тот отвернулся. О’кей, здесь имеются два служебных входа, которыми пользуются разносчики. Достаточно легко проскользнуть незамеченным и, возможно, так и было. Конечно, тогда это должно было произойти не так поздно, когда еще открыты магазины, позже — только доставляют спиртное и китайские блюда. Или, вероятно, он уже был в здании долгое время, так долго, что никто не помнит, как он пришел — слишком давно это случилось.

— Вы имеете в виду, что он был у меня в гостях, лейтенант?

Есть такое правило, требующее еще более точной формулировки. В будущем оно станет законом Ньюмена. Когда кто-либо задает вопрос, начиная с «Вы имеете в виду…», а затем, постепенно повышая и повышая голос, заканчивает «лейтенант» (или какое там у вас звание), а слова произносятся в особой покровительственной манере, вроде сынок, мужик, парень, цветик или дружище, то человек виновен. У него есть некая неуверенность, трещинка, несовершенство, дефект. Ну, может быть, человек не совсем виновен, а… Иногда они этим гордятся, твердо стоят на своем, решительно не хотят ничего менять в показаниях. Однако в других случаях просят его помочь избавиться от порока, неуверенности, несовершенства, дефекта. По крайней мере, не стоит на них слишком наседать, пока они сами не заштопаются.

— А он был у вас? — спросил Ньюмен.

— Нет.

— Но бывал, — сделал ударение Милнер.

Опять он. Фрэнсис Мак-Алистер посмотрела на него:

— Да, он бывал в моей квартире.

— Я знаю, — Милнер казался невозмутимым.

Фрэнсис Мак-Алистер открыла рот, подумала и промолчала.

Милнер осклабился:

— Я знаю, потому что был знаком с парнем.

Долан устало попытался остановить его:

— Лейтенант…

Фрэнсис Мак-Алистер оборвала Долана:

— Тогда, полагаю, вы знали, что он бывал у меня, потому что брал несколько интервью для большой статьи.

Милнер покачал головой:

— Этого я не знал, нет. Я просто был знаком с ним. А когда он брал интервью?

Еще один закон Ньюмена: жарь жертву достаточно долго — даже прокурора и федеральную шишку, — и приступ словесного поноса перерастет сам себя, вопросы станут хорошими и крепкими.

— Интервью — прошлым летом, — ответила она, — а статья вышла в начале осени, так, Билл?

— В ноябре, — уточнил Долан.

— Так. Когда швейцар сообщил, что Айвс — ваш знакомый, он говорил о знакомстве прошлого лета?

— Я не знаю, что думает швейцар, — отрезала женщина.

— Я не знаю, что я думаю, что он думает, — завернул Милнер. — Думаю, он считал Айвса вашим знакомым самого последнего времени.

— Что вас заставляет это предполагать, лейтенант?

— Я уже говорил, что был знаком с парнем. Не со швейцаром, а с Айвсом.

Снова встрял Долан:

— Будьте добры, облеките ваши инсинуации в форму вопроса, лейтенант Милнер.

Тот парировал:

— Конечно. Вопрос: вы предложили Мак-Нэлли исчезнуть, потому что проводили время с Айвсом?

Фрэнсис Мак-Алистер улыбнулась:

— Нет, лейтенант Милнер, я не проводила время с Чарльзом Айвсом. И ни с кем другим. Я перестала встречаться с Томом Мак-Нэлли из-за того, что он хотел жениться.

— А вы не хотите выходить замуж?

— Нет.

— Может быть, не за него, по крайней мере?

— Никогда.

— Никогда… м-м-м…

Подошла очередь Ньюмена.

— Вы когда-нибудь давали Айвсу ключ от вашей квартиры, мисс Мак-Алистер? Да, Долан, я понимаю, что нет доказательств его присутствия в квартире. Итак, давали вы ему ключ?

— Нет. И не давала ему ключ на время, чтобы он смог сделать дубликат.

— Ага. Хорошо. Это был мой следующий вопрос.

— И если кто-то тайком взял ключ, украл его, как угодно, я ничего об этом не знаю.

— Ну, хорошо. Это я тоже собирался выяснить.

— В последний раз я видела Чарльза Айвса на коктейле здесь в прошлую среду. Гостей собралось восемь человек. Я могу сообщить их имена, если хотите. Первый пришел в шесть тридцать, все разошлись около девяти.

Ньюмен кивнул:

— Вы предугадали еще один вопрос.

Еще один закон Ньюмена: если допрашиваемого пережарить, особенно прокурора или федеральную шишку, он начнет предугадывать вопросы и отвечать на них до того, как ты их задашь. Таким образом жертва обращает пережаривание в собственное преимущество.

Милнер поднялся:

— Думаю, пока достаточно, советник. Спасибо за то, что смогли уделить нам время. Мы сами найдем выход, Долан. Будем поддерживать связь. Почесали, Нумз.

Нумз? Удача была так близка, сейчас не время уходить, время окружать, загонять в тупик и бить ее за одну непоследовательность, потом за другую и так далее.

В холле по пути к лифту Ньюмен вспылил:

— Какого черта, Милнер?

— Это я у тебя хотел спросить.

— Что ты имеешь в виду?

— У тебя что, ничего нет?

— Ничего? Я на деле полдня. Это ты знал парня.

Милнер надел пальто, поднял воротник, полюбовался своим отражением в огромном, от пола до потолка, зеркале.

— Ты знаешь, чем они сейчас занимаются? Они проверяют, не осталось ли вчерашних записей на пленке, поскольку она догадывается, что было одно из сообщений от Чарльза Айвса. Он наверняка сообщил ей, что хочет прийти. Неважно, что ее нет дома. Он ее дождется. Швейцар его знает. Вероятно, у него был ключ. У Айвса нашли связку ключей, штук пять-восемь, и один из них, скорее всего, от ее квартиры.

— Ты знал парня, — долдонил свое Ньюмен.

— Правильно, — подтвердил Милнер.

Ньюмен рассмеялся.

— Какого хрена ты регочешь?

— Ты до потрохов перепугался.

— Что ты, блин, имеешь в виду?

— Слушай меня, Милнз. Ты просто уделался.

— Ты — сраная дырка в попе, Ньюмен.

— Поцелуй меня в задницу.

— Испугался? Дерьмо. Ты видел ее лицо? Там есть кое-кто, кто тоже испугался. Думаю, мы провернем это дело за пару дней. Два дня, и она сдастся.

— Потому что ты взялся за дело? Чушь собачья, она сейчас над тобой смеется.

— Не лезь, Нумз.

— Не называй меня Нумзом.

— Жопа.

— Ублюдок недоношенный.

Милнер уперся в кнопку вызова лифта кулаком, как боксер в грушу.

— Где этот дерьмовый лифт?

— Я пойду пешком, — заявил Ньюмен. — Может, наткнусь на своих ребят, узнаю, что у них есть.

— Они и клопа не поймают, твои ребята, — рассмеялся Милнер.

— Господи, Милнз, вот нашелся работяга.

— Ты узнаешь, Нумз, ты узнаешь.

— Мешок с дерьмом.

— Пидор.

— Вниз, джентльмены?


7

«Дьяволы» проиграли «Рэйнджерам», «Айлендеры» взяли верх над «Брюинз», «Нетс» проиграли «Никсам». Прогноз национальной службы погоды: по-прежнему облачно и холодно. Максимальная температура — пятнадцать-двадцать градусов. Вечером снегопад, высота снежного покрова два-три дюйма. Минимальная температура около пятнадцати градусов, переменная облачность, северо-западный ветер до двенадцати миль в час. Ощущение, как в Римуски, Квебек.


— Так чего, они собираются вынести обвинение ей, Фрэнсис Мак-Алистер? — спросил Мертвый Эдди Милано.

— Она ничего не сделала, Эдди, — сказала Мэри Элизабет Неделикато, — наряду с презумпцией невиновности американские граждане имеют право на свободу от обвинений, когда они ничего не совершили.

— Ну да, но она была дома, когда он сделал сальто, репортер-то.

— Вполне возможно, Эдди, ты никогда не был в таких апартаментах, как у нее: не просто много комнат, это… масштаб.

— Масштаб. О-ей, прости. Я и не знал про масштаб. Думал, речь идет об обычной квартире, представлял, как нормальные люди живут, а тут апартаменты с масштабами. Как это я так оглупел? Масштаб…

— Не повышай голоса, Эдди. Вэл на телефоне. С мужчиной, который вот уже семь лет является ее клиентом.

Уже семь месяцев у Мертвого Эдди поднимался на Мэри Элизабет, но каким концом может мужчина возбуждаться от телки семь лет подряд? А именно так обстояло дело у озабоченного парня на том конце провода. Не понимал Эдди таких ребят. Им что, нравится? Похоже на то. И даже очень нравится облегчаться именно таким способом.

Дерьмо. Мертвому Эдди это совершенно не нравилось. Он обычно убеждал себя, что клиенты его девочек разряжаются в такой манере, потому что не могут по-другому, плохо себя чувствуют, скверно о себе думают и, особенно, дурно думают о девочках, которые им помогают. Нет уж, спасибо. Неужели им это действительно нравится? Неужели они в порядке, или их привлекают девчонки в телефонной трубке?

Парень, который семь лет подряд звонит Вэл, не чувствует к себе жалости, не ощущает разочарования? Он — на вершине блаженства? Значит, парни, которые звонили Мэри Лиз, кое-кто с самого начала ее работы (надо бы проверить по журналу регистрации кредитных карточек), не чувствуют себя ущербными или разочарованными, вполне довольны, на вершине блаженства, добившись своей цели. А он не может похвастаться большим, хотя он — Мертвый Эдди Милано.

Мертвый Эдди Милано — худший из засранцев. Злобная задница. Жутчайший из парней. Задолго до того, как он стал Мертвым Эдди, а был просто Эдвардом для мамы и монашек в «Помпейской Богоматери», Эдом или Эдди, или курносым для братьев, сестры и друзей, вредным панком для отца, он ходил в кино «Лев Шеридан» (его давно уже нет, никто и не помнит), недалеко от их квартиры на Салливан-стрит, смотрел фильм «Шейн». Когда любой из мальчишек Эд, Эдвард или Эдди хотел стать похожим на благородного Алана Лэдда или хотя бы на Брандона де Как-то-там, Эдди хотел стать Джеком Пэлансом. Джек Пэланс одевался во все черное, а на руке — черная перчатка, чтобы кисть не мерзла во время стрельбы и сохраняла гибкость во время убийства одного-двух забулдыг. Джек Пэланс выглядел таким злобным, въезжая первый раз в город на лошади. И лошадь казалась тоже злобной. Старый пердун, сидящий в зале перед Эдди, через одно место от своей старой пердуньи, такая вот собралась пердящая семейка, повернулся к жене и заявил:

— Жуткий парень Джек Пэланс.

Тогда Эдди и понял, что даже если у него на это уйдет целая жизнь, он добьется, чтобы люди, и не только старые пердуны, а дельные люди только так о нем и отзывались.

Первое, что о нем сказали:

«Тупой ублюдок Эдди Милано спал на пожарной лестнице, ему, вишь, жарко дома. Навернулся оттуда, и хоть бы что. Наверное, упал вниз корявой башкой».

Или: «Мы играли в пангбол на Спринг-стрит, ну да, Эдди Милано за полем. Тони Пиканелли отбивает Томпсону через все поле, Милано кидается вниз, из-за угла вылетает такси, Эдди прямо хряснулся об машину, перелетел через капот, и хоть бы что. Должно быть, упал вниз корявой башкой».

Или еще: «Стою, размахиваю пушкой прямо под носом у клерка, он разгружает кассу, мы идем к двери, все как в сказке, но дебил Эдди Милано — бац! Нет чтобы пойти вместе со всеми в эту чертову дверь, куда мы вошли, он направляется прямо через зеркальное окно. Оно все на хрен разбивается. Я стою посреди Атлантик-авеню, с пушкой в одной клешне и бумажным пакетом с бабулями в другой. Пришлось мчаться без оглядки, словно чертям. И знаете что? Уроду Эдди хоть бы что, ни одного пореза. Говорит, немного приболел на следующий день, и все дела.»

И наконец: «Сраный призрак говорит:

— Свали с дороги, трали-вали.

Эдди ему в ответ:

— Поцелуй меня в задницу, трали-вали.

Призрак стоит на своем:

— Слышишь, ты, трали-вали с дерьмом, трали-вали черный пидор, — вытаскивает из кармана штанов огромный „магнум“, целится в Эдди, жмет на курок, прямо-таки пушечная канонада, черт возьми. Я решил, что наступил конец света. Но фокус в том, что выходит промах или пуля прошла насквозь. Не знаю, что случилось, но на Эдди ни отметины. Он протягивает лапу, забирает у призрака пекаль, кидает его в сторону, бьет этого урода ладонью в нос, ломает его, нос то есть, и спокойно гуляет дальше. Траханый сукин сын, он, наверное, купил это дело, Эдди-то, я так думаю.

А знаешь, что еще я подумал? В чем причина, что Эдди никогда не получает ранений? Помнишь, он упал с пожарной лестницы, угодил под такси, спокойно прошел через зеркальное стекло? Все эти случаи, я думаю, произошли оттого, что сукин сын уже мертв. Въезжаешь в мои рассуждения? Его нельзя ни убить, ни ранить, ничего нельзя с ним сделать, потому что он уже покойник. Как в ужаснике — он будет жить вечно благодаря тому, что уже мертв».

* * *

— Я хочу спросить тебя кое о чем, Мэри Лиз, — сказал Эдди Милано.

Мэри Элизабет просматривала журнал «Американский юрист».

— Потому что здесь есть, — ответила она.

— Какого хрена означает: «Потому что здесь есть»? А, понял. Ты подумала, что я тебя хочу спросить, как ты дошла до работы здесь? У тебя диплом юриста, ты симпатичная, хорошо одеваешься, из приличной семьи, имеешь солидных соседей. Конечно, до таких, как Вэл и прочие из грязных низов паршивого Квинса, Норма из сраного Вэлли-Стрим, ты не можешь опуститься. Про это я не собираюсь тебя спрашивать. И так знаю, почему ты работаешь здесь. Больно сказать, но тебе здесь нравится. Я хотел спросить, что известно об этом парне, Айвсе?

— Только то, что есть в некрологах и его статьях.

— Ну да. Я читал некролог, там о нем ничего нет. Он родился — и так далее. В Висконсине, черт его дери. А статей его я не читал, я не читаю «Геральд», только «Ньюс», раздел о скачках, так что намекни, о чем он там писал?

— Что ему сорок с чем-то, он одинок и жил в Нью-Йорке.

— Люди читают такое говно?

— Он был репортером во Вьетнаме в шестидесятых. Часто писал о войне, о том, о чем не мог писать тогда, когда находился там, о вещах, которые тогда были новостями, но не считались таковыми, о новостях, оставшихся до сих пор живыми.

— Живыми? Ишь! Между ним и Мак-Алистер тоже было кое-что живое?

— У Френсис с мужчинами не было ничего. Вокруг нее увивались, потому что она привлекательная женщина. Так вот, увивались красивые, пригодные для дела мужчины. Предполагаю, если бы она не являлась общественной фигурой, у нее был бы чисто половой роман с куском мяса, культуристом или гонщиком, вытрахивающим-мозги-раз-в-неделю. Но человек вроде Айвса, думаю, претендовал на духовные отношения и не подходил для Фрэнсис. Это требует времени, а его у нее просто нет.

— Ну, а на самом-то деле я хотел узнать, как все это скажется на планах в День Валентина?

— Скажется? — Мэри Элизабет медленно опустила газету.

— Угу. Ты ведь в курсе?

Она усмехнулась и покачала головой.

— Ну так как же?

— Я же тебе объясняла, Эдди, что Мак-Алистер не арестовали, не обвинили и не приговорили. Насколько я знаю, нет даже подозрения в ее адрес. Таким образом, ситуация не изменилась. Ничуть. Сегодня после обеда она работала: праздничная сдача идет по плану, — девушка опять подняла газету: — А что ты намечаешь?

Мертвый Эдди слегка покачивал головой, как Дэнни Де Вито в фильмах, когда хотел выиграть время. Дэнни Де Вито — любимый актер Мертвого Эдди. Думается, Бобби Де Ниро должен играть главную роль в «Истории Мертвого Эдди Милано» — худой и стройный «Охотник на оленей» Де Ниро, а не его толстый недотепа «Дикий Бык» или «Неприкасаемый», — однако для хорошего душевного смеха и пары слезинок подавай ему Дэнни Де Вито. Может, Дэнни Де Вито сыграл бы Айра Сакса, хотя это уж точно пустая трата таланта, но можно немного приукрасить правду в «Истории Мертвого Эдди Милано», даже сильно приукрасить. И дать Эдди в подручные достойного жуткого парня, не говоря уже о двух или трех телках, которые подходили бы ему больше, чем какая-то траханая волосатая борцовская спина.

Мертвый Эдди Милано шагнул к офисной кушетке, где сидела Мэри Лиз, поджав ноги, ее волосы рассыпались по плечам, по спинке кушетки.

— Ну-ка, ну-ка, что ты тянешь насчет планов?

Он достал «смит энд вессон» тридцать восьмого калибра из кобуры под мышкой и наставил его поверх газеты.

— Что ты имеешь в виду?

— Убери это, глупый итальяшка.

— Ты расспрашиваешь, чтобы подкинуть намек Фрэнсис Мак-Алистер?

Мэри Элизабет отложила газету и прикрыла глаза кончиками пальцев. Мертвый Эдди просунул ствол между ее руками и развел их в стороны.

— Не надо так делать, ты, урод. Прочь пушку!

— Стукнешь Фрэнсис Мак-Алистер?

— Я поняла тебя.

— Поняла, так почему не отвечаешь?

— Это не вопрос, Эдди, а глупая болтовня. О чем я стукну Фрэнсис Мак-Алистер? О том, что я покупаю кокаин, компакт-диски и шоколадки в обмен на то, что продаю толпе?

Хотел бы Мертвый Эдди, чтобы она делала все то же самое ради любви, но она нипочем не признается.

— Может, ты стукнешь не Мак-Алистер, а Арти Роту?

Мэри Элизабет смотрела прямо на него, потом взяла ствол левой рукой и положила его в рот.

— Эй, Мэри Элизабет.

Она сложила пальцы в колечко и мягко задвигала ими туда-сюда по стволу.

— Мэри Лиз.

Пальцы скользили быстрее и быстрее.

— Лиззи.

Она сняла левую руку со ствола, задрала платье на бедрах, ухватила трусики и туго обтянула ими лобок.

— Эй, крошка. Пушки, я говорю, иногда стреляют.

Она засунула палец в себя.

— Ухожу, Мэри Лиз. То есть, если тебе нужна пушка, я ее оставлю, но я не буду здесь стоять и держать ее, пока ты того, будешь развлекаться.

Она выпустила ствол и вынула палец, поправила трусики, отпустила подол платья и взяла «Американского юриста».

Мертвый Эдди убрал револьвер в кобуру и отошел к окну. Снег. Снег на земле, в воздухе и у него на сердце. После паузы он тихо сказал:

— Вечереет.

— Еще рано.

— Что-нибудь хочешь перекусить? Что-то из китайской кухни?

— Ты не едешь обедать домой?

— Не напоминай про дом, ладно?

— Спасибо, не надо. Поем позднее.

— Китайского ничего не хочешь?

— Нет, спасибо.

— А пиццу? Как насчет пиццы?

— Нет, спасибо.

— А, может, большой сэндвич «Герой»? Его можно купить на углу. Немножко салями, немножко того-сего, милые томатики, чуть-чуть масла и уксуса. Они делают отличного «героя», хоть и корейцы. Дрянь поганая, не успеешь повернуться, как итальянский ресторанчик превращается в корейский. Ну, как?

— Нет, спасибо, Эд.

— Ты злишься на меня?

— Нет.

— Ты злишься на меня.

— Нет, Эд.

— Ты злишься. Думала, что я тебя спрошу, почему ты здесь работаешь. Я и раньше спрашивал, а ты всегда говорила: «Потому что здесь есть». Теперь я знаю, что это — ответ.

— Я не злюсь, Эдди.

— Ты злишься, потому что я тебя заподозрил в стукачестве. На хрен тебе это сдалось? Я и сам знаю, что на хрен, и даже не понимаю, чего это я спрашивал…

— Я не злюсь.

— Тогда пойдем со мной в постель, ради Бога.

Мэри Элизабет рассмеялась.

— А, ты теперь смеешься? Смешно, правда?

— Извини, Эдди. Я не над тобой. Просто ты так сказал, я даже вздрогнула. Это нервный смех.

— Угу.

— Извини.

— Угу.

— Хочешь чего-нибудь китайского?

— Не. Мне пора домой.

— Какой-нибудь вонтон. Или ребрышки.

— Не.

— Свинина-мушу.

— Я не знаю.

— Угощаю.

Мертвый Эдди скорчил гримасу под Дэнни Де Вито.

— Ну ладно.

Зазвонил телефон.

— Дерьмо, — обозлился Мертвый Эдди. — Теперь они начнут трезвонить.

— Позвони в ресторан, Эдди. К тому времени, как они принесут еду, я закончу.

— Собираешься уйти в другую комнату?

— Конечно.

— Могла бы остаться здесь.

— Ну, Эдди.

— Дерьмо.

— Позвони в ресторан. Мне — вонтон и булочку. Или нет, лучше я возьму ребрышки.

Мертвый Эдди положил руку на свои гениталии.

— Хочешь мяса? Покусай вот здесь.

— Не будь вульгарным, Эдди, — сказала Мэри Элизабет и вышла в другую комнату. Там она ответила на звонок и записала номер кредитной карточки клиента. Потом попросила обождать, достала серебряную табакерку от Тиффани и серебряную ложечку, приняла две дозы кокаина. Затем снова взяла трубку и сказала клиенту, что подрежет ноготь на среднем пальце, чтобы полностью засунуть палец ему в задний проход, пока будет лизать мошонку, а другая женщина, как он заказал, черная, примется мастурбировать его. Для нее Мэри Элизабет выдумала имя Индиго.


8

— Мистер Мак-Нэлли? — спросил Милнер.

Том Мак-Нэлли рассмеялся. Смех должен был обозначать, что он не собирается убивать их обоих голыми руками, довольно мило с его стороны, а мог бы… Такой здоровяк, огромный настолько, что сумел бы спокойно демонтировать горы, если бы не был в настроении карабкаться на них. По деревянным стенам офиса были развешаны фотографии Мак-Нэлли на вершинах гор, которые он покорил, ледорубы с веревками, которые ему в этом помогали. Ни на одной картине он не выглядел хотя бы чуть-чуть довольным или счастливым. Или даже усталым, напряженным или удачливым. В основном, он казался раздраженным и недовольным, будто до него только-только дошло: не надо было лезть на эту сукину дочь, можно было просто разобрать ее на части при помощи ледорубов и веревок.

Еще он был достаточно силен и огромен. Ньюмен и Милнер сказали друг другу взглядами: он достаточно силен, чтобы притащиться пешком или приехать на собаках, или прийти на лыжах или в снегоступах в центр города во время самого разгара пурги.

У него на стене висели снегоступы, фотографии на лыжах с вариацией типа «разобрать-на-хрен-сукину-дочь», точнее, «пока мы здесь наверху, посмотрим, как быстро можно спуститься».

Мак-Нэлли вполне мог бы скинуть с террасы пентхауза кого-то, если бы захотел, того, кто вопреки его желанию ухаживает за женщиной, с которой он до этого гулял, а потом она ему сказала: «Хватит». Или что там придумала Фрэнсис Мак-Алистер?

— Копы, так? — спросил Мак-Нэлли.

— М-м-м… Да, так, — согласился Ньюмен.

— Все в порядке, Мисси, — успокоил Мак-Нэлли секретаршу, которая напряженно застыла в дверном проеме.

Та отправилась назад, на свое рабочее место, плотно закрыв за собой дверь. Прекрасно. На Мисси она не очень походила, скорее всего, тоже разобрала несколько гор на запчасти в свое время. Может быть, не против была бы попрактиковаться на двух парнях, рвущихся на прием к боссу без предварительной записи. По фигу, что они полицейские.

— Вы здесь для того, чтобы задать мне несколько вопросов, — заскучал Мак-Нэлли.

— Э-э, да, — согласился Ньюмен.

— Ну? Задавайте.

Милнер отступил в сторону к краю письменного стола:

— Мы зададим, но для начала, почему вы не приглашаете нас сесть, не предлагаете по чашечке кофе, не притворяетесь, что, э-э, знаете ли, немножко нервничаете из-за нашего прихода, вторжения в вашу личную жизнь, деловую жизнь, из-за наших вопросов и копаний? Потому что вам есть что скрывать. Хата в Сайтон-Плэйс, офис на углу Пятьдесят седьмой и Парка, конечно, вам есть что скрывать — территория обязывает.

Мак-Нэлли перевел взгляд на Ньюмена:

— Он — злой полицейский, значит, вы должны быть добрым.

Милнер стукнул кулаком по столу:

— Эй, Мак-Нэлли, вы слышали, что я сказал?

— Ты сказал, что хочешь чашку кофе.

— Да, да. Хочу.

Мак-Нэлли порылся в кармане, вытащил горсть мелочи и положил на стол две четвертинки.

— Магазинчик располагается в вестибюле. В этих помещениях кофе не пьют. Кофеинизм — одна из самых коварных болезней в мире.

У Милнера глаза чуть не вылезли из орбит. Он двинулся к окну:

— Хороший должен быть вид без снега. Можно разглядеть ее дом отсюда?

Мак-Нэлли буквально простонал:

— Господи.

Ньюмен подвинул плетеный стул к столу хозяина кабинета:

— Можете мне не говорить, я сам угадаю, почему вас так достали. Вас то достает, что вы потратили почти полгода, обхаживая, или как это там называется, Фрэнсис Мак-Алистер, и за все это время она ни разу не восприняла вас так серьезно, как вам бы того хотелось. И не только это. Она не просто отказалась выйти за вас замуж, она вас видеть не захотела больше. А потом какой-то парень, которого вы могли и не знать, сделал пируэт с ее террасы или крыши ее апартаментов. Неожиданно вы становитесь заметны в качестве сердечного дружка Фрэнсис. Меня такие дела тоже достали бы. Как если бы, ну, не знаю, вам строго наказали не трогать банку с вареньем, а потом ваш братишка разбил ее, но все кругом показывают на вас пальцем: «Вот он, сладкоежка». Разве что ваш брат при этом не умер… Если вы, конечно, понимаете, о чем я говорю.

Милнер все еще стоял у окна, он покачал головой и шумно вдохнул через нос. Ньюмен на него не обиделся.

Мак-Нэлли, все время глядевший на Ньюмена, смягчился:

— Именно. Именно так и есть. Она меня кинула, Айвс погиб, и я снова на крючке. И вы здесь потому, что я на крючке. Я — подозреваемый.

— Э, нет, подозревать вас еще рано, мистер Мак-Нэлли, никто не говорит, что совершено преступление. Вы просто один из тех, с кем мы хотели поговорить. Понимаете, мы должны попытаться вычислить, что произошло. Как вы думаете, кем для нее был Айвс: любовником, хорошим другом или постельной принадлежностью?

Мак-Нэлли рассмеялся глубоким и задушевным смехом, однако с легким намеком на разборку гор и людей на запчасти.

— Вы что, ребята, настолько мало о ней знаете? Она ни с кем не кувыркается в постели. Она — абстинент.

— Вы можете это объяснить? — Ньюмен постарался уточнить. — Я знаю, что такое «абстинент», но что вы под этим подразумеваете, говоря о Мак-Алистер? Я хочу сказать, что в вашем случае вы знаете? Но, если понятней, почему вы уверены, что так же она ведет себя в других случаях?

Милнер обернулся и выпрямился. Мак-Нэлли хохотнул:

— Как вас зовут?

— Ньюмен. Лейтенант Джейкоб Ньюмен. А это мой, э-э, напарник, лейтенант Милнер. Дэвид Милнер.

— Вы, ребята, говорили с другими?

— Какие к черту другие? — Милнер снова подошел к столу. — Дерьмо собачье, все ведут себя так, как будто у нас целый день свободен, а у нас нет времени ни рожна. Если ты интересуешься, беседовали или нет мы с другими, то какого хрена ты не сообщаешь, с кем именно — другими задницами, другими дебилами, другими говноскалолазами? Что ты гонишь туман, не трепись понапрасну, дай нам возможность сэкономить время.

Ньюмен встал.

— Прошу прощения, — он подошел к Милнеру и тронул его за руку, — э-э, лейт…

Милнер взвился:

— Убери руки, ублюдок! Ньюмен, ты так же плох, как и все остальные, ты и твое слабоумное чириканье. Просто спроси его прямо: кинул он Айвса с этой долбаной террасы или нет. И давай сваливать отсюда.

Ньюмен ткнул пальцем в лицо Милнеру:

— Послушай меня, ты, проклятый свихнувшийся, никуда не годный идиот, сожительствующий со своей мамой, ублюдский сальный недоносок, тра-та-та. Если тебе не нравится, как и что я делаю, то надень потный носок на голову и не смотри, пока мы с тобой отдельно не разберемся в тихом месте, не надо меня выставлять перед кем угодно, ты понял? Если опять выставишь меня придурком, то забудь, что я обещал прострелить тебе коленную чашечку. Будь уверен, что я засажу пулю в твои гнилые кишки, но так, чтобы ты сразу не помер, а медленно догнивал остаток твоей никчемной жизни.

Мак-Нэлли откинулся на спинку стула и удивленно водил глазами туда-сюда, как зритель на теннисном матче, потом робко поднял руку и спросил:

— Можно мне кое-что сообщить?

Они воззрились на него.

— Я хотел рассказать про других парней. Интересно, говорили или нет вы с другими парнями, с которыми Фрэнсис делала выходы в свет. «Эскорт» — термин из светской хроники. Мне он не нравится. Я не читаю эту чушь, не обязан. Никто меня не заставит — даже под дулом пистолета.

— Я знаю только одного из них — Джо Брайлза. Эрик Фридман, художник — еще один, и Пол Норт, гонщик, был как-то актером. Брайлза я знаю не очень хорошо. Мы оба — члены клуба «Вертикаль». Он играет в теннис, я бегаю и таскаю железяки, так что наши пути пересекаются только в раздевалке. Я однажды застрял во время ливня и не мог поймать такси. Он приехал на лимузине, он занимается каким-то там текстильным экспортом или импортом, я ничего не понимаю в бизнесе. Брайлз предложил подвести меня.

Мы разговаривали о Фрэнсис, невозможно было не говорить. Я не могу беседовать об импорте и экспорте, а он об издательской работе и альпинизме. Кроме того, каждый из нас хотел выяснить, спит ли она с другим. Не было другого способа узнать, кроме как спросить прямо, без обиняков. Я так и сделал. Ему явно стало легче, очевидно, сам хотел меня спросить о том же.

Он ответил «нет». Я сказал то же. Если честно, то я не обрадовался тому, что услышал. У него и, думаю, у меня тоже было такое выражение лица, на котором застыл вопрос: «А почему нет, какого черта? Это симпатичный парень, в хорошей форме, веселый, прилично зарабатывает, даже очень прилично. Какого черта ей надо, если такой парень недостаточно хорош для нее?» Мне кажется, что каждому из нас как-то легче было задавать этот вопрос другому, чем себе.

Мак-Нэлли поводил пальцем туда-сюда:

— Эй, ребята, вы в порядке? То есть я не знаю, что с вами случилось раньше, но…

— Мы не любим друг друга, — сообщил Милнер.

Ньюмен хрюкнул.

Мак-Нэлли несколько раз перевел взгляд с одного на другого и, видимо, решил, что пропасть непреодолима, во всяком случае не с его помощью.

— Все, что я могу сообщить о Фрэнсис Мак-Алистер — это то, что ее воздержание — самая большая тайна. Я даже не знаю, как правильно выразиться: она не просто не хочет спать с мужчинами… ну, она как бы не может, что ли. Не говорю, что физически неспособна, фригидна, или там травма какая-нибудь. Не могу не подчеркнуть — она не лесбиянка. У меня работает несколько гомосексуальных женщин, Мисси — одна из них. Надеюсь, я немного понимаю устройство их мозгов, и у них нет ничего общего с Фрэнсис. Она — нормальная женщина, чувственная, обыкновенная гетеросексуалка, которая почему-то не занимается сексом. Почему? Почему нет? Это вопрос.

— Вы у нас спрашиваете? — удивился Милнер.

Мак-Нэлли рассмеялся:

— Это что-то. И часто вам, ребята, приходится так работать?

— Не часто. Нас просто работать вместе заставил компьютер. Компьютерная программа, — пояснил Ньюмен.

— Вижу, — хмыкнул редактор-альпинист.

— Может, Фрэнсис не занимается любовью потому, что у нее СПИД? — предположил Милнер.

— Это был бы слишком легкий ответ, — Мак-Нэлли задумался. — Но уж больно модерновый. Поймите меня, воздержание — повторяю, это не самое подходящее слово — у Фрэнсис уже… уже очень долго тянется. И — это очень важный момент — я думаю, что если бы она встретила кого-нибудь, по ком по-настоящему сходила с ума, то все равно продолжала бы воздерживаться. Это не просто состояние, это ее сущность. Я понятно выражаюсь?

— Значит, вы думаете, что у нее СПИД? — повторил Милнер.

— Он только что объяснил, что нет, — Ньюмен начинал раздражаться.

— Тебя не спрашивали.

— А я тебе говорю, что он ответил.

— Мне насрать на то, что ты сказал.

— Не надо. Ты бы экономил свои потрепанные мозги.

— Они у меня, по крайней мере, есть.

— Да, в том месте, на котором ты сидишь.

— Господи, Нумз, ты не знаешь шуточки постарше?

— Не называй меня Нумзом.

— Поцелуй меня в задницу.

— Эй, ребята.

— Шлюха. Ты — грязная шлюха, Милнер. Шлюха и сутенер, пиявка и вымогатель, клоун. И не только. Ты — свой собственный ишак. Хрена ты найдешь такого хрена, настолько больного, грязного и опустившегося, который будет выполнять за тебя твою работу. Сам таскайся, и сам таскай мешок с дерьмом на горбу.

— Ребята…

— А трахал я тебя, Нумз.

Ньюмен подпрыгнул с разворотом к Милнеру, но Мак-Нэлли каким-то образом успел вскочить до того, как намерение превратилось в действие, перехватил правое запястье Ньюмена, перегнувшись через стол, и заломил руку сыщика ему за спину. Левую руку Мак-Нэлли положил на грудь Милнеру, дабы тот не воспользовался скованностью своего партнера.

— Ребята, вам надо обдумать, стоит ли работать вместе.

Милнер проверил узел галстука:

— Эй, Мак-Нэлли, почему бы тебе не отвалить?

Он направился к двери, угрожая:

— Эй, еще раз дернешься, Нумз, и ты отойдешь в прошлое.

Милнер исчез за дверью. Мак-Нэлли отпустил Ньюмена.

— Ты в порядке?

Тот потер затекшую кисть:

— Да, конечно.

— Ты понял, что это хороший знак?

— Что?

— Он ушел и не сказал, что хочет получить другое задание или чтобы тебя перевели, или как вы там выражаетесь.

— Да, для тебя это хороший знак?

Издатель кивнул:

— Значит, он, как минимум, собирается принять к сведению, должно быть, что-то в твоей точке зрения.

— Ты извращенный подонок, Мак-Нэлли, ты знаешь?

Тот передернул плечами, но засмеялся.

— Так ты сделал это? Ты сбросил Айвса с террасы, Мак-Нэлли? — наступал Ньюмен.

Мак-Нэлли покачал головой и твердо сказал:

— Нет.

— Знаешь, что он там делал?

— Нет.

— Не думаешь, что кто-то из этих ребят: Брайлз, Фридман, автогонщик — кто-то из них скинул Айвса вниз?

— Я буду только гадать, очевидно.

— Угадывай.

— По чистой случайности, один из сотрудников клуба «Вертикаль» получил записку от Брайлза из Гонконга. Он там по делам и задерживается дольше, чем рассчитывал, и хотел сообщить профессиональному теннисисту, что не сможет забрать какой-то инвентарь, заказанный специально. Я также случайно знаю, из спортивного выпуска, что Пол Норт в настоящее время гоняет по Южной Африке. Кажется, последняя его гонка проходит в Буэнос-Айресе. А Фридман, если я не ошибаюсь, проводит зиму в Мехико или в Нью-Мехико, во всяком случае, не здесь.

— Значит, они не могли обидеть Айвса потому, что они далеко — я правильно тебя понимаю?

— Да.

— Хорошо, — Ньюмен направился к двери. — Спасибо.

— Я не повредил тебе руку? — поинтересовался Мак-Нэлли.

— Не-а.

— Надеюсь, что вы поладите, ребята.

— Да.

— Возможно. Не правда ли, Айвс совершил самоубийство или упал случайно? Необязательно, чтобы кто-то сбросил его с террасы, как вы предполагаете?

— Необязательно. Никогда ничего необязательно, — ответил Ньюмен. (Закон Ньюмена).

— Если вы будете беседовать с Фрэнсис… Я думаю, что не совсем удобно что-то ей передавать.

— Да, не совсем.

— Хорошо. Если вам что-нибудь нужно… я буду в городе, никуда не уеду.

— Вас не подозревают, Мак-Нэлли. Думается, мы ясно объяснили.

— Вы говорили, я — один из тех, с кем вы хотели бы поговорить.

— Да. Но…

Мак-Нэлли улыбнулся:

— Да?

— Есть человек, который знает, где вы были, когда погиб Айвс, кто-то, кто мог бы подтвердить, где вы находились, м-м, с одиннадцати вечера до часа ночи после того, как пообедали с Фрэнсис Мак-Алистер? Вы ей звонили, она нам сказала, без малого одиннадцать. Вы хотели приехать и продолжить разговор о том, о чем не успели договорить в «Мацце». Она просила не приезжать. Вы утверждаете, что не приехали. Что вы делали, есть ли кто-то, кто может подтвердить ваши слова?

— Я работал. Домашняя работа. Это мое успокоительное. Никто не может подтвердить, разве что Мисси знает. В том смысле, что она нашла стопку материалов у себя на столе, когда пришла на следующее утро. Швейцар может подтвердить, что после того, как я вернулся, больше не выходил из здания. Его зовут Том Мак-Нэлли, так же, как и меня. Не думаю, что он соврет на этот счет. Он очень суровый и очень ответственный, всегда знает, кто возвращается домой, кто уходит. Иногда, я думаю, ему известно, кто с кем и что делает.

Ньюмен ухмыльнулся:

— Очень хорошо. Мы, возможно, пошлем кого-нибудь поговорить с ним на тот случай, если он на вас имеет зуб.

— Спасибо за предупреждение. Пока, лейтенант.

— Пока.

— Удачи с напарником.

— Угу.

* * *

Закон Ньюмена: парень с тобой очень мил, желает удачного сотрудничества с партнером, проявляет огромную чувствительность и все такое. Говорит: «Эй, спроси моего швейцара, старину Тома Мак-Нэлли, правда ли, что я не выходил из дома в ту самую ночь, когда кто-то швырнул бедного Чарли Айвса с террасы апартаментов Фрэнсис Мак-Алистер». Потом вдруг выясняется, это — ложь, или не совсем правда.

А именно: поскольку Милнер забрал машину, и делать было нечего, Саттон-Плейс находится рядом, Ньюмен решил прогуляться и найти дом Тома Мак-Нэлли — издателя-альпиниста. Он спросил у швейцара, когда заступает на дежурство Том Мак-Нэлли — его сменщик.

— Он на дежурстве, и вы с ним разговариваете, — получил лейтенант ответ, который уже знал и без того, поскольку на форме было вышито «Том», а лицо хозяина формы выглядело сурово и ответственно.

— Полиция, — заявил Ньюмен и показал золотой щиток, зная, что в этом нет необходимости. Гражданская одежда так сидела на нем, что становилось понятно и без объяснений, сколько лет он провел в патрульных, а на лице ясно читалось: «Коп».

— Во вторник, около одиннадцати или чуть позже, Том Мак-Нэлли-жилец выходил из здания?

— Не могу сказать.

Ньюмен погрозил пальцем:

— Можешь. Ты не в суде, и даже не на допросе. Если до этого дойдет, у тебя останется шанс замаскировать свои слова.

— Я не могу сказать, — продолжал Том Мак-Нэлли-швейцар, — потому что Мак-Нэлли приходит и уходит через служебный вход, если возвращается один, а не с компанией.

— Служебный вход?

— Служебный вход.

— Который где?

— В подвале.

— Есть служебный лифт?

— Да, но он не пользуется лифтом, ходит пешком.

— Он спускается в подвал и выходит через служебный вход?

— Верно.

Можно ли еще что-нибудь узнать? Всегда можно выяснить что-то еще, но часто не сразу сообразишь, что именно. Закон Ньюмена.

— Есть у него какая-то особая причина для того, чтобы ходить через служебный вход?

— Никогда не спрашивал. Думаю, спускаться пешком быстрее, а подниматься гораздо тяжелее.

— Ухуху. Такой он человек, вечно, знаешь ли, экономит шаги, подгоняет секунды, тренирует выносливость и прочее…

Мак-Нэлли-швейцар молчал. Но ведь вопроса не было, не так ли?

— Какой тип замка на служебной двери?

— Защелка внутри, мертвый запор снаружи.

— Значит, у него должен быть ключ? Ты сказал, он приходит и уходит. Каким образом он открывает дверь?

— Так точно. У него есть ключ.

— У него есть ключ.

Опять молчание.

— Как он его получил? Или у всех жильцов есть такие ключи?

— Насколько я знаю, только у него.

— Хозяин здания или управляющий знают?

— Не могу сказать.

— Дело в том, — ну-ка, Джейк, сейчас получится, — если у него есть ключ, он может проходить так, что ты его и не заметишь.

— Правильно, я это уже говорил немного раньше.

— Ну, да… А у тебя, э-э, не возникало ощущения, что он приходит и уходит, а ты не в курсе?

Мак-Нэлли-швейцар отрицательно покачал головой.

— Или нет?

— Я не сказал — нет. У меня нет никакого ощущения.

— Хорошо. Так и сказал. Спасибо.

Швейцар кивнул.

— Мы еще увидимся. Или нет?

Бедняга передернулся от неприязни.

— Пока.

— Вы ничего не забыли, сэр? — остановил его Мак-Нэлли-швейцар.

Ньюмен проверил на месте ли кепка, перчатки и шарф.

— Думаю, ничего.

— Вы не собираетесь попросить меня не говорить мистеру Мак-Нэлли, что вы были здесь и проверяли его алиби?

— Э, нет. Мы не говорили об алиби. Я просто так поинтересовался, и он в курсе. Если увидишь его…

— Он — щедрый человек, мистер Мак-Нэлли.

— Несомненно. Он так и выглядит.

— Не только по праздникам. Круглый год.

— О, не так много столь щедрых людей.

— Он помнит дни рождения моих детей.

— Надо же! А сколько у тебя ребят?

— Двое. Кэтлин и Роберт.

— Кэтлин и Роберт. Милые имена.

— Штат в таких зданиях очень хорошо относится к жильцам.

— Вижу.

— С моей стороны было бы нечестно не сказать мистеру Мак-Нэлли, что вы побывали здесь.

— Вероятно, так.

— Приятного дня.

— Ну да, спасибо. Пока.

О Господи. Закон Ньюмена: никогда не проси швейцара слишком следить за рукой, которая его кормит. (За исключением желания укусить.)


9

Айр Сакс задумался, что бы такое поиграть. Немножко Кенни Джи или немножко Джуниора Уолкера? Он не знал, чем заняться, так ему было тошно.

Пять сраных сотен, пять прыщавых сотен получил он за валку Майкла Корри, кто бы он, на хрен, ни был, а он, оказывается, был кто-то. Был. О’кей. Не знаменитость, но в газетах напечатали фотографию, и не только из-за того, что его грохнули в киношке посередине фильма со Сталлоне и с ведерком из-под попкорна на голове. А потому что парень, так сказать, отчасти хорошо известен в своей сфере.

Эпидемиология.

Что бы, на хрен, это ни означало, дело дает прибыли больше, чем валка людей. Наверняка до чертиков много. Когда копы прошлись по его квартире в поисках намека и всякого дерьма, мол, кто бы мог его убить, они нашли в глубине шкафа сумку «Адидас» с неслабыми двадцатью штуками.

Эпидемиология. Значит, он вроде кожного доктора, так, кажется? Не удивительно, что ощущение дерьмовое. Напоминает сцену в «Маппет-шоу», где встречаются Мисс Пигги и Кермит. Начинают кувыркаться в постели, потом она разваливается на части. А Кермит идет в забегаловку, где за стойкой стоит пес. Тот спрашивает у Кермита, как дела. Кермит отвечает, мол, его чувиха рассыпалась. Пес сочувствует, мол, и сам ходил по такой же дорожке, но сейчас покончил с чувихами, после работы идет домой, выпивает, ест чего-нибудь, сам себя выводит на прогулку и ложится спать. Потом они с Кермитом поют: «Нельзя жить с ними, нельзя жить без них». Кермит разваливается, пес замечает: «Нечасто можно встретить такого зеленого парня с такой черной тоской».

Твою мать!

Двадцать сраных штук! Какой дурак разбрасывает такие бабки по квартире? Он что, зашибает их за неделю, и ему некогда отнести в банк? Выдавливая народу прыщи, вавки и всякое дерьмо? Вот уж, действительно, дерьмо собачье. Так что надо сделать себе памятку. Правильно.

Добрый день, как поживаете? Разрешите представиться. Думаю, вам нужны услуги вальщика. Мой гонорар — двадцать пять штук. Поскольку я понимаю, что сумма может выглядеть малость, как бы выразиться, крутовато — вы не должны забывать, что у меня есть серьезный опыт, серьезный всесторонний опыт… Положительные рекомендации? Хорошо, вот одна: я тот самый парень, который грохнул эпидемиолога, да, да — того самого, у него еще хранилась в шкафу сумка с двадцатью штуками. Поскольку вы можете возразить, что гордиться тут особенно нечем, должен подчеркнуть, что эпидемиолог сам напросился, заслужил. А меня наняли убить его, я точно исполнил приказ. Когда речь заходит о репутации, вальщики и их помощники составляют неотъемлемую часть процесса.

Правильно.

— Чушь собачья.

Немного все-таки полегчало. Прекрасная идея — надевать что-то на голову пришитых парней. Каждая паршивая газетка ухватилась за такое, огромные заголовки, статьи на первой странице. В вечерних новостях тоже показали. Попкорн-киллер — в этом духе. Даже как-то получше, поэтичнее обозвали, да вот он забыл как. Черт, слишком тошно, В следующий раз надо надеть что-нибудь другое на голову покойнику. Люди увидят и сразу усекут, сходу, что это снова он сработал жмурика.

Но вот что действительно его добивало, так это телка, которая заплатила ему пять паршивых сотен, чтобы умочить эпидемиолога, да еще с такими дерьмовыми последствиями. Он не понимает, почему она так досадила ему, не может никак забыть. Но деваться некуда, он совсем расстроился. Так хочется найти человека, который наведет на чувиху. От нее остался только телефонный номер, но никто не отвечает, сколько он ни пытался звонить. Номер-то, скорее всего, телефонного автомата на улице.

Эй, у него достаточно свободного времени, сейчас нет клиента, которого необходимо ликвидировать сию минуту. Почему бы не пройтись по всем номерным автоматам в городе и не отыскать тот самый. Потом поболтаться за углом, синея от холода, пока не подвалит позвонить телка. Он, поди-ка, ее узнает, ту самую, которая нанимала грохнуть богатого доктора, и он поинтересуется, что, мол, за дела?

Тошно. Нечасто увидишь такого синего от холода чувака, у которого такая зеленая тошнота.


10

За прошлый вечер не состоялось ни одной игры в национальной хоккейной лиге. Слишком много событий в NBA: «Никсы» проиграли «Чикаго» с разницей в девятнадцать очков, «Нетс» — «Атланте» — двенадцать очков. Прогноз национальной службы погоды: ясно и холодно, сегодня максимальная температура двадцать градусов, ночью минимальная около десяти. Сейчас одиннадцать градусов в центре, ветер северо-восточный, создается впечатление, что мы… в Белла Кула, Британская Колумбия.


«Новобрачные» Ньюмен и Дэвид Милнер уже разошлись. Ньюмен потащился в «Геральд» поговорить с боссами, коллегами, врагами и прочими знакомыми Чарльза Айвса. Куда направился Дэвид, Ньюмен не знал и плевать хотел. Наверное, к Моу Гинзбургу за дармовым костюмом или к Кацу за салями, или к Сумасшедшему Эдди за видиком.

Так лучше («Срано-умная мысль,» — выдал Дэвид.) — если принимать во внимание плохую погоду, их дело и взаимную враждебность, глубокое неуважение и презрение к методам и принципам напарника.

Однако Ньюмен по временам думал о возможности, правда, маловероятной, что удастся стравить Дэвида и Роя Филдса. Точнее, хорошо бы Филдсу проехаться по Дэвиду, они птицы одного полета и одного тщеславного племени.

Карен Оберн — натуральная блондинка, сложенная, как богиня, — была одета в костюм и галстук, как Филдс, Квинлан, Ньюмен и Федеричи. Только галстук у нее представлял из себя пышное жабо, тогда как у остальных были простые «селедки».

— Чак Айвс оставался одним из последних корреспондентов старой формации, — вещал Филдс, сидя в глубоком кресле, откинув голову с видом небожителя. Конечно, ему было только сорок шесть лет, однако, как присутствующий здесь Фил, но, разумеется, не как Карен, — Филдс зарделся в сторону Карен Оберн, — Чак был из неавтоматизированной эры. Это и делало его реликтом. Он писал заметки на бумаге с копиркой, а не в блокноте, он печатал статьи на машинке. (Конечно, Филдс наказал бы его за такое безобразие, — подумал Квинлан, — если бы узнал раньше. Но сейчас это уже часть мгновенно созданной легенды, даже песни или баллады.)

Чак первый оценил бы свою смерть как профессиональный журналист: «хороший» материал. Не каждый день автор постоянной колонки одной из крупнейших газет (а портрет Чака есть на грузовиках службы доставки, он «делал сбыт») разбивается насмерть, упав из окна квартиры противоречивого и очень обаятельного прокурора Соединенных Штатов.

Похороны, поминки, возбуждение официального расследования — со всем уважением к вам, господа детективы — случаются каждый день. Они оттесняют «хороший» материал с первой страницы предсказуемостью, отсутствием, так сказать, сексуального подтекста. Как, бывало, Чак называл эти истории по горячим следам, Фил? Чак являлся знатоком, господа детективы, недостатков и неполноценностей, особенно в газетном языке. Он заставлял нас быть честными и искренними. Как он выражался, Фил?

Квинлан недоумевал: какая алхимия превратила Айвса из хулигана в символ общественной совести, а Филдса — из безразличного издателя в пропитанного чернилами и озабоченного горестями печатников человека?

— Просеянными через…

— Просеянными через обломки. Из практики, детективы, обычной для телеграфных агенств, — Чак пробился в ЮПИ и стал там корреспондентом — из практики сообщений вдогонку об авиакатастрофах, столкновениях поездов, обвалах домов и других происшествиях… Как называлась та статья, Фил? Чак ее написал для «Колумбийского журналистского обозрения»? Там он совершенно точно выразился.

Филдс изобразил удивление, обнаружив ксерокопию на столе и принялся читать, патетично держа бумаги в вытянутой руке:

«Спасатели просеивали обломки нью-йоркских ежедневных газет в поисках ключа к их банальности». Айвс сам был похож на обвал, катастрофу. «Они нашли штампы, общие места и плоские шутки, намасленные фотографиями знаменитых грудей и списками их хозяев, рецепты телятины в карамели и пончиков с помидорами, но ничего, что может точно, или хотя бы сострадательно, именоваться новостями».

Филдс откинулся и гоготнул.

— Блестяще. Трудно выдерживать баланс между развлечением и информированием. Чак не боялся указывать на то, что мы иногда не дорабатываем. Даже так — он понял бы наши проблемы, последовавшие за его, мм-м-м, неудачей. Думаю, нам придется снова обратиться к высказыванию самого Чака в одной из статей о «подходе Джона Гарфилда». Старый классический повторяемый анекдот об одной из газет старого поколения, читатели которой не получили как-то исчерпывающей информации о смерти известного актера в результате сердечного приступа во время… Они тогда не могли сказать прямо. Так вот, газета столкнулась с необходимостью дополнительной статьи. Поскольку не нашлось достойного заголовка, чтобы пустить огромными буквами через всю полосу, осторожный редактор предложил коллегам следующий выход — написать: «Джон Гарфилд Все Еще Мертв».

— Я к тому веду, — продолжал Филдс, — что вы, ребята, ничего пока не обнаружили. Мы должны и дальше пороть чушь, вроде: «Чарльз Айвс Все Еще Мертв»? — Филдс поддернул рукава и сплел пальцы. — Понятно, вы здесь для того, чтобы задавать вопросы, детективы, но мне интересно, что вы нашли, а если ничего, то какого черта?

Ньюмен сразу не стал отвечать. Он вырабатывал Закон Законов Ньюмена: столкнувшись с чистой голой неизбежностью смерти, люди делают, что могут, дабы показать, что они живы и пока еще брыкаются. Филдс стал бы танцевать джигу, стоять на руках и глотать шпаги, а то и все разом. Он мог испечь торт, нарисовать картину и вымыть окна в Эмпайр Стейт Билдинг, мог пробежать марафон, переложить симфонию на банджо и выучить китайский язык, истолочь воду в ступе в пыль, разобрать коробку передач и сложить пирамиду Хеопса. Мог продать Луну мелким инвесторам и бросить курить. Мог бы даже очистить город от снега. Но поскольку в действительности он не мог сделать этого, он говорил, говорил…

— Такие вещи требуют времени, — сказал Ньюмен, Великий, Мудрый и Лаконичный Ньюмен. Начни он сейчас объяснения — Филдс опять бы принялся их заговаривать.

А теперь он молчал, потирая руки, и на лице его проступила радость.

— Фил, почему ты не расскажешь детективам о том, что нам известно?

Квинлан попытался сесть повыше на стуле, специально предназначенном для того, чтобы держаться перед подчиненными свысока.

— Айвс опубликовал передовую статью о Мак-Алистер в ноябре. В кратком изложении там говорилось, что в течение года она, возможно, получит политический вес, с ней станут считаться как на уровне штата, так и всей страны. Статья была хорошая и необычная, почти эссе, а не стандартный репортаж. Нам понравилось, особенно стиль. Не хватает хорошего письма, и… — Квинлан замер на полуслове, заметив, что Филдс снова взял ксерокопию той самой статьи.

«Женщина сорока шести лет, но выглядит лет на десять моложе, одета в серый льняной костюм, белую шелковую блузку, золото в мочках ушей и на шее, золотисто-каштановые волосы коротко пострижены, кажутся взъерошенными, кожа молочно-белая. Фрэнсис Мак-Алистер пожимает руку посетителя немного дольше, чем необходимо. Буквально — проявление ее радушия. У нее большая рука, пальцы сильные, длинные и худые, хватка — мастерская. Это точное слово, поскольку рука посетителя для нее, словно инструмент для мастера. В конце концов, она — общественный деятель, и посетитель-репортер может быть ей полезен». Прекрасный текст, господа детективы, у нас мало людей, которые умеют так писать. Послушайте: «Однажды посетитель беседовал с Нобелевским лауреатом, чьи толстые прямоугольные очки, казалось, помогают ему видеть не только лучше, но и больше. Очки Фрэнсис Мак-Алистер производят впечатление, что она и без них видит, а надевая их, словно защитную маску, как бы закрывается от вторжения.

Когда она расслабляется, они сдвинуты на волосы, или зажаты за дужку в губах, или просто лежат на столе. Но стоит ей столкнуться с незнакомцем, с жалобой, с крупным вопросом, они тут же идут в ход. Она придерживает их, аккуратно прижав к вискам кончиками пальцев, так гонщик усаживает на голове защитный шлем».

— Филдс… — прервал Ньюмен.

Филдс отложил статью и удивленно поднял брови.

— Вы можете оставаться здесь хоть весь день, во всяком случае пока не кончится метель. Но почему вы думаете, что нам больше нечего делать, кроме как сидеть тут и слушать всю эту ерунду? У вас что-то имеется на Мак-Алистер, дайте нам это. Мисс Оберн, вас пригласили сюда потому, что у вас есть что сказать, кажется. Давайте же, выкладывайте.

Карен подняла глаза от своих крокодиловых туфель и посмотрела на Квинлана и Филдса, как бы спрашивая разрешения.

Квинлан считал снежинки на стекле, Филдс сделал неопределенный жест.

— Я была на заседании в Новом Орлеане в середине сентября и столкнулась там с Чарльзом Айвсом. Не совсем столкнулась — приметила его в баре, во Французском квартале. Мы не разговаривали. Я… очень удивилась, увидев его, он должен работать над материалом о Мак-Алистер в Нью-Йорке, мне так казалось. Тем более, что Новый Орлеан и Мак-Алистер никак не связаны, насколько я знаю.

«Она тоже изворачивается, — подумал Ньюмен. — Всадить ей пулю между глаз или позволить бредить дальше, сохранив жизнь?»

— Когда я позвонила позже в газету, чтобы передать материал, то упомянула, что видела Айвса. Все очень удивились моим словам. Каждый на специальном задании, как Айвс, докладывает о своих передвижениях. Он не сообщил в редакцию, что выезжает из города, не воспользовался помощью сотрудника, который бронирует места в самолетах и гостиницах, не получил аванса на расходы. Если он там находился не ради работы над статьей о Мак-Алистер, значит, занимался личными делами? Никто ничего не мог сказать. Может, он отдыхал, собирался с мыслями перед финальным рывком в работе над материалом? Но почему никого не известил? Я позвонила в отель, в баре которого его видела, он не был зарегистрирован — под собственным именем, по крайней мере. Позвонила в другие отели в том районе, потом во все места в Орлеане, где можно остановиться. Потом во все авиакомпании, самолеты которых туда летают. Ничего. Наконец, позвонила Филу…

— Почему? — спросил Ньюмен.

Карен Оберн сузила глаза:

— Филу Квинлану, вот тому джентльмену.

— Я спросил не «кому», а «почему»?

Карен Оберн вопросительно взглянула на Квинлана, но тот на нее не смотрел, он здесь ни при чем. Она пояснила:

— Фил — исполнительный редактор.

— А Айвс — коллега-репортер. Зачем стучать на него?

— Я думаю…

— Конечно. Коллега делает что-то, о чем не догадывается босс, вы ему докладываете, стучите. Как вы ни называйте такой поступок, это так.

— Айвс…

— Что, — напирал Ньюмен, — если летел и жил под псевдонимом, значит, не мог тратить казенные деньги, поскольку ему не оплатят расходы на чужое имя, если в газете не в курсе дела, да? О’кей, он мог красть время тогда, когда должен работать, но это не ваше дело, не так ли? Почему вы просто не подождали, не встретились с ним еще раз и не спросили, в чем дело, черт побери, свидание с Нанайской королевой или что-то еще?

— Я не…

— Да, вы все — трое. Вы сказали, что знаете что-то о Мак-Алистер, мисс Оберн, вы должны знать, политический Олимп — ваше пастбище. Скорее всего, вам очень хотелось самой попытаться сделать материал о ней, а дело поручили Айвсу, доверили рассказать о человеке, который переходит в категорию политических тяжеловесов в рамках штата и всей страны. Сдается мне, хотя я честно признаюсь в полном незнании газетного дела, что это делает автора такого материала тоже своего рода тяжеловесом. Вы сказали, что не подошли к Айвсу, когда заметили его в Новом Орлеане, мисс Оберн. Вы начали объяснять, но не закончили, закончу я: вы с ним не поговорили потому, что наложили в штанишки. Я прав?

Карен Оберн глянула на Филдса, который тоже вдруг увлекся счетом снежинок на стекле окна, потом снова на Ньюмена.

— Вы правы. Политический Олимп — мое пастбище. Я, конечно, хотела сделать материал о Мак-Алистер, но в утешение меня послали в Новый Орлеан писать об экономической конференции по Карибскому Бассейну. Не мое пастбище и ничего особо интересного, но суть в том, что я неплохо проводила время: один брифинг после обеда, разговоры о проблемах, никому не интересных, можно веселиться допоздна и спать до обеда.

Кстати, о вечеринках. Ньюмен хотел спросить, с которым из этих двух парней спит Карен Оберн, чтобы они принимали в расчет ее огорчения из-за неполученного важного задания и посылали ее в экзотические места, где можно гулять допоздна и не вставать рано? Потом он присмотрелся и решил, что она спит с обоими, но ни один не догадывается о ее отношениях с другим, будучи уверен, что он — единственный. Только Карен Оберн знает, что на самом деле они оба — ее любовники. Ньюмен Премудрый, Глубочайший и Красноречивейший вещал:

— Послушайте, все это очень интересно, но я на самом деле теряю время, мне еще надо побеседовать с людьми в других местах. Кто-нибудь, сформулируйте, по возможности кратко: что мог делать Айвс в Новом Орлеане, и могла ли за это Мак-Алистер столкнуть его с чертова балкона? Вы ведь к чему-то подобному клонили, а? Он там раскопал нечто, не вошедшее ни в какие статьи. Мог ли ее шантажировать, завысить ставку, а она его убила? По вашим словам, случилось что-то подобное? Не вы, мисс Оберн, вы, Филдс, вы, Квинлан, ну?

Филдс прочистил горло, но Карен Оберн продолжала говорить:

— Мы столкнулись с Айвсом, когда он вернулся из Нового Орлеана. Фил, я и Джо Риз, управляющий редактор. Он не захотел объяснять, чем занимался в Новом Орлеане, однако не отрицал, что ездил туда, и не пытался прикрываться личными делами или чем-то еще. Просто молчал. Мы уверены, что каким-то образом дело касается Фрэнсис Мак-Алистер. Можно, я расскажу еще одну историю, лейтенант? Коротко.

Ньюмен пожал плечами и взглянул на Федеричи.

— Не знаю. Думаю, да. Как, детектив? Есть у нас время слушать?

Стив Федеричи поежился, хотя на самом деле ему хотелось хихикать, бегать, прыгать, кричать и визжать, как придурку. Он располагал всем свободным временем в мире, потому что ему безумно нравилась Карен Оберн. Хотя она даже ни разу на него не взглянула, он успел рассмотреть ее всю, даже проник взглядом под одежду и оценил ее замечательное тонкое нижнее белье. Его беременная жена не имела возможности носить такое. А он специально выписывал каталоги, арендовал для них абонентский ящик, чтобы сохранить собственную слабость в тайне. Стив надеялся, что его чувство к жене вернется, когда появится ребенок. А сейчас он таращился во все глаза на Карен Оберн, которая продолжала говорить:

— Прошло почти восемь лет с тех пор, как Айвс писал об одном убийстве. В то время он работал в отделе городских новостей. Человек по имени Дональд Йост, эпизодический актер, вернулся вместе с женой домой из кино и застал мужчину-рецидивиста, взломавшего его квартиру. Йост схватил кухонный нож, началась драка. Йоста застрелили, взломщик был смертельно ранен ножом и умер на другой день. Жена оказалась единственным свидетелем.

Айвс увлекся Памелой Йост, все выглядело очень романтично. Но вскоре он раскрыл ее обман — взломщик вовсе не был взломщиком, он оказался их общим знакомым, женщина с ним спала. Чудовищно! Шикарно! Там были и оргии, и порнофильмы, и шантаж, и еще одно убийство — женщины-репортера. Если бы Айвс все рассказал полиции, может быть, корреспондентка была бы до сих пор жива. Впрочем, это спорный вопрос.

Спорно. Ньюмен всегда задумывался, что имеют в виду люди, когда так утверждают. Бернштайн часто употребляет это слово. Ньюмен, бывало, заявит: «Клингер — ублюдок, а Истерли — не такое дерьмо». Бернштайн возражает: «Спорно». В каждой истории есть две стороны, и никакой умник не угадает, как может обернуться дело. Закон Ньюмена.

Карен Оберн все говорила и говорила, и ее слова сводились к тому, что если бы Айвс рассказал полиции о своих открытиях, сообщил о том, кто убил мужа Памелы и трахалась ли она с тем парнем, репортерша могла бы еще жить. Если бы на нее не наехал автобус, или не напала акула, или ее бы не сбросил с террасы пентхауза человек, убивший и изнасиловавший свою жену, а потом всех обманувший.

— Мы все думаем, — продолжала Карен Оберн, — что подобная ситуация сложилась и в данном случае: Айвс романтически увлекся.

— Да, но что вас наталкивает на такую мысль? — спросил Ньюмен.

Ньюмен умел вынимать внутренности у людей, заставляя их говорить то, что должен знать для своей работы, что потом открывало путь к решению других важных вопросов. Например, к тому, как заставить Дэвида рассказать, что тот такое знает об Айвсе, чтоб все время хвастаться. Жопа. Бесспорная жопа. Дэвид-жопа.

— Лейтенант, — Филдс вернулся из забытья (куда тут же погрузился Квинлан. Что бы это значило? Ньюмен ничего не понимал, будь он проклят!). — Лейтенант, мы все просим вас рассмотреть и принять к сведению вероятность того, что Чак Айвс знал о чем-то, что могло повредить политической карьере Фрэнсис Мак-Алистер, потому его и убили. Я вижу по выражению вашего лица, что вы не понимаете, почему он не сделал известную ему информацию достоянием гласности, когда у него имелась трибуна, законная моральная поддержка газеты…

— На самом деле, — включился Ньюмен, — не понимаю — у вас все дома? Я не собираюсь вести расследование в этом направлении из-за одной-единственной подозрительной детали, на основании поездки Айвса без начальственного дозволения. Если когда-нибудь у вас появятся сведения, на которые я смогу взглянуть или которые смогу послушать, — записные книжки, пленки, фотографии, видеозаписи, живые свидетели, что угодно, — буду счастлив посмотреть и выслушать. Иначе мы попусту теряем время. У вас есть наши телефоны, вы знаете, как нас найти. Если вспомните то, что забыли рассказать, дайте знать. Детектив Федеричи, идемте.

Федеричи медленно встал, словно его спина дико заболела, словно он никогда не сможет распрямиться, если Карен Оберн не положит на него свои исцеляющие руки, не даст ему телефон своего хиропрактика, массажиста, а заодно — свой собственный. Она же на него не смотрела с той минуты, как они здесь появились.


— Мисс Оберн?

— Вы меня напугали.

— Извините, — сказал Ньюмен. — Я вас специально поджидаю. У меня есть еще один вопрос.

Карен Оберн показала в сторону женского туалета.

— Идемте. Там никого нет.

Ньюмен осклабился и отрицательно покачал головой.

— Ваше пастбище — политический Олимп. Вы следили за продвижением Фрэнсис Мак-Алистер, знаете все сплетни, вы — умная. Как вы думаете, она спала с Айвсом? Вы сказали, между ними было «романтическое влечение», но я хочу знать точно, спала ли она с ним. До того, как вы ответите, позвольте мне вам сообщить кое-что, и неважно, каким образом я это выяснил. Забудьте сразу, как только мы расстанемся, и не огорчайте меня разглашением подобной информации, иначе мне придется, э-э, проколоть шины вашего автомобиля. Никто из парней, с которыми Фрэнсис Мак-Алистер появлялась в обществе, не спал с ней.

Карен Оберн кивнула:

— Не удивляюсь. Я за ней следила. Нет, Айвс с ней тоже не спал.

— Теперь один личный вопрос, — продолжал Ньюмен. — Если не хотите, можете не отвечать, но, чтобы его задать, у меня нет под рукой женщины-полицейского, я не хочу путать в дело свою жену, понимаете меня? Вопрос: если вы не спите ни с одним мужчиной из тех, кто увивается вокруг вас, какие тут могут быть причины?

Карен Оберн сложила руки под грудью.

— СПИД, герпес, вагинальные бородавки — все, что передается половым путем. Я не врач, — она передернулась. — Гомосексуальность, фригидность, боязнь интимности. Я не психолог. Могу признаться, что я сексуально активна, лейтенант, и мне трудно представить физически и психически здорового человека, который не…

— Так же трудно представить, как можно всем рассказывать о своих физических или психических недугах?

— Да.

— Так трудно, что вы бы нипочем не рассказали.

— Да.

— Так трудно…

— Так трудно, что я убила бы того, кто выяснил бы правду? Да. Но это слишком абстрактный ответ, лейтенант. Мне вообще трудно представить, что могут быть причины, по каким убивают кого-нибудь, если только это не велосипедисты, которые проезжают на красный свет, или таксисты, неуступающие дорогу пешеходам. Из всех способов убийства для меня, пожалуй, самым легким было бы столкнуть жертву с террасы высотного здания.

Ньюмен кивнул:

— Какие у вас планы, мисс Оберн? Вы не собираетесь позволить этой истории умереть, не так ли? И вы не будете писать, как Филдс выразился, просеянную через обломки статью?

Она улыбнулась:

— Если я смогу попасть в аэропорт, то полечу в Новый Орлеан с фотографией Чарльза Айвса и несколькими адресами, взятыми в местном обществе лесбиянок.

— О, а где добываются такие данные, просто из профессионального любопытства?

— У Де Бри, автора колонки сплетен.

— Значит, кроме возможности физического или психического нездоровья, вы ее подозреваете в, э-э, гомосексуальности?

— Да. Мы говорим о женщине, которая однажды будет претендовать на пост президента. Страна вряд ли готова поддержать устремления такого рода у самой нормальной из всех нормальных женщин, но уж никак не поддержит лесбиянку.

— Должно быть, вы правы. Еще один вопрос, мисс Оберн, и спасибо, что стоите тут со мной и помогаете. Кто в конторе Мак-Алистер ее не любит?

— Я ничего не знаю. Я… Нет. Ничего и никого.

— Вы хотели что-то сказать?

— Получится слишком злобно.

— Ну, и какого черта?

Возникла напряженная пауза. Потом женщина осмелилась:

— У меня есть личная теория. Наркотические вещества окажутся в будущем гораздо более тяжелой проблемой, чем сейчас представляется. Коррупция, предательство и обман, которые в прошлом относили на счет жадности, в будущем станут объясняться пристрастием к наркотикам. Если бы я искала кого-то внутри, скажем, команды федерального прокурора, кто мог бы наживаться за счет падения босса, я бы смотрела, так сказать, в туалетах, в мусоре, проверила бы у людей в носах и под рукавами.

— Так сказать, — повторил Ньюмен, — улавливаю вашу мысль. Ну, спасибо, что постояли тут со мной, счастливо оставаться.

— Не стоит, лейтенант, спасибо за доверие… Ваш коллега, детектив Федеричи, он… О Боже, я не знаю, как спросить. Он женат?

— Да. Женат и ждет ребенка. Девочку. Сейчас эти дела как-то узнают наперед. Тесты там всякие… Жалко, что нет анализа на правдивость, чтобы ловить лжецов. Вроде сыворотки правды.

Она снова принялась изучать собственные туфли.

— Да, что-то такое. Плохо также, что нет анализа на неженатость. Тогда не пришлось бы терять столько времени на фантазии.

Она подняла глаза и улыбнулась Ньюмену:

— А может, я сама — тест. Стоит мужчине привлечь мое внимание, как выясняется, что он женатый или голубой.

— Кстати, насчет того, что вы говорили раньше о деле Йоста. В то время у Айвса была подружка, которую мы сейчас разыскиваем, на тот случай, что они могли поддерживать какие-то отношения. Она может знать, чем он занимался. Вам ничего о ней не известно?

Карен Оберн покачала головой:

— Это было до того, как я здесь появилась. Вы можете спросить у Фила. Фила Квинлана. Они с Айвсом были дружками, когда начинали. Потом разошлись, я думаю, из-за женщины. Возможно, из-за убитой репортерши, о которой я говорила. Фил не любит о ней вспоминать. А из моего опыта следует, что мужчины не любят рассказывать о своих прошлых серьезных увлечениях.

Ньюмен хотел сказать ей, что он лучше представляет себе ее опыт, чем она предполагает. Вместо этого он попятился к холлу — из многих мест ему приходилось удаляться таким образом.

— Ну, пока. Удачной поездки в, мм-м, Новый Орлеан.

Она кивнула:

— Если выясню что-то интересное, то позвоню.

— Пожалуйста. В самом деле?

— Обязательно.

— Спасибо.

— Без проблем.

— До свидания.

— Пока.

— Пока.

— Пока.


11

— Начинаю с первого воспоминания — огромная черная собака лижет мне лицо. Мне исполнилось три года, я играла на лужайке летнего дома родителей в Саутгемптоне. Место это расположено в конце дороги под названием Вянданк — местные говорят Вянданс. Она названа так в честь вождя индейцев Монтаук. Скорее всего, собака была соседская, потому что мои родители держали кошек — трех абиссинок — и шотландского пони.

Дом выстроил отец моей матери, Джордж Клиффорд. Он изобрел держатель сверла в буре, не сам бур, а просто зажим, который по сей день незаменим в нефтеразработках. Он смог уйти на покой очень молодым человеком, чтобы в полной мере предаться истинной страсти — крокету. В тридцатых годах он был чемпионом страны.

Моя бабушка, Пруденс Сил Клиффорд, умерла, когда маме исполнилось двенадцать лет, а ее брату Арчеру — десять. От туберкулеза. Детей воспитала нянечка. Дедушка Джордж умер за год до моего рождения. Он оставил дом маме, а другой дом в штате Мэн — дяде Арчеру. Арчер был бродягой в душе, прототип битников, и не захотел иметь больше, чем можно унести на себе. Продал дом в Мэне и отправился в Европу, чтобы поступить в Королевские военно-воздушные силы. Погиб на войне. Самолет, на котором он был штурманом, не вернулся с задания, разбился где-то в Болгарии.

— Какой-то штурман, — недоумевающе и задумчиво повторила Кейт Нейсмит.

— Но все было еще до начала, мистер Айвс.

— Это добавляет колорита. Многие описания перескакивают от колыбели сразу к успехам в колледже.

Кейт перемотала пленку назад, потом включила магнитофон снова, вслушиваясь в голос Чарльза Айвса.

— Это добавляет колорита. Многие описания перескакивают от колыбели сразу к успехам в колледже.

— Привет, Чарльз, — сказала Кейт, — мистер Айвс.

— Какое это ощущение — быть очень богатым?

— Ну, Чарльз. Как грубо.

— Это честный вопрос. Я имела привилегии — совершенно неоспоримый факт. Однако папа родился в бедности и никогда об этом не забывал. Он имел дело с бедными людьми каждый день. Работал врачом, вы меня понимаете. Когда папа просил у дедушки Джорджа маминой руки, дедушка поинтересовался, какая, по его мнению, болезнь больше всего угрожает миру. Папа всегда рассказывал, что следующий вопрос, наверное, был бы таким: «Хорошо, если ты считаешь себя дельным врачом, как утверждает моя дочь, почему ты не найдешь от болезни лекарство? Ежели мужчину может победить простой микроб, то как ты можешь предполагать, что я сам подсажу тебя на лестницу, по которой ты вознамерился подняться до положения моего зятя?»

Папа ответил: «Несправедливость».

— Браво, — воскликнула Кейт.

— Дедушке нечего было возразить. Оставалось только благословить брак.

Кейт снова остановила запись, выключила магнитофон и усилитель, закрыла глаза и тяжело вздохнула. Затем открыла глаза, встала из плетеного кресла-качалки, прошла в кухню, выглянула в окно. Снег, словно кисейные полотнища, обвивался вокруг фонарей на Парковой и Ньюарке. Парочка яппи,[4] прикрывшись атташе-кейсами, как щитами, пробивалась сквозь порывистый ветер в направлении общежития на Уиллоу.

Домой пришел охотник, домой пришел из леса. Пришел домой и брокер. Из конторы на Уолл-стрит.

Кейт поставила чайник на плиту, вынула кассету из магнитофона на холодильнике, посмотрела, что там. Дон Хэнли, «Создай Прекрасного Зверя». Ага, она довольно давно слушала оптимистичных «Летних мальчиков». Отложив Хэнли в сторону, поставила Принса и перемотала наугад, примерно до начала «Пурпурного дождя», для разнообразия включила негромко и медленно закружилась с собственной тенью.

Чайник засвистел, когда затихла мелодия. Кейт сняла крышку с заварника и немного подержала его вверх дном над паром, так научил Чарльз. Кстати, он сделал бы ей замечание, что она дала воде закипеть. Кипящая вода «шокирует» чаинки, уверял он. Или что-то подобное. Она выключила газ, засыпала листовой «Серый Граф», залила кипятком, попросив при этом прощения, закрыла чайник крышкой. Потом немного поболтала, налила в керамическую кружку сквозь бамбуковое ситечко, вернулась в комнату, включила усилитель и магнитофон, запустила пленку и стала слушать дальше:

— Папа говорил правду, когда назвал несправедливость, он женился на маме не из-за денег, хотя понимал, что деньги, несомненно, облегчат ему жизнь и достижение цели. Он утверждал, что люди должны получать равное медицинское обслуживание при одинаковых болезнях. Он перевел практику на Парк-авеню, поскольку адрес имел яркую ассоциацию с «Ленокс-Хилл Хоспитал», с одной стороны, а с другой — у Парк-авеню есть иная часть — трущобы. Всю жизнь, каждый рабочий день, папа ходил на вызовы в Гарлем…

В Саутгемптоне папа страдал. Ненавидел претенциозность. Не сказать, чтобы не любил дом и океан. Он был искусен в управлении маленьким парусником, иногда его называют «Фин», а особенно любил кататься на буерах зимой по льду залива Медокс, у Водяной Мельницы. У меня до сих пор остался там маленький домик, я сохранила его в память об отце в неприкосновенности.

Только хотелось бы почаще там бывать. Один раз, в семьдесят втором году, я провела там весну и лето. Один из самых приятных моментов в жизни… Семьдесят второй год, о Господи. Так давно.

В дверь постучали, и в первый момент Кейт подумала, что это к ней. Потом она сообразила, что у нее не такая квартира. Входная дверь располагается на уровне улицы, а сама квартира — на втором этаже. Надо подниматься по узкой лестнице, иногда Тим возникает в гостиной, а она и не слышала, как он открывал дверь. То же самое часто случается и с ним, но Кейт считает, что Тим — жертва рок-н-ролла, глух на одно ухо, ему приходилось играть слишком громко, довольно часто и очень продолжительное время — десять лет. И она не воспринимает всерьез эти случаи, потому что ее появление не пугает Тима до смерти, как ее пугает его появление. Особенно в последнее время. Особенно сейчас.

Стук в дверь, как, наконец, дошло до Кейт, был записан на пленке, и за ним послышался мужской голос, кто-то извинялся за очередное вторжение, мол, дело в том-то и в том-то. Кейт так и не поняла, в чем все-таки дело. Потом Мак-Алистер извинилась за перебой и предлагала вместе пообедать, «если вы свободны».

— Да, действительно. Да. Конечно. Было бы очень славно.

— О, Чарльз, — сказала Кейт, — мог бы ты хоть раз отказаться?

— Пять тридцать не очень рано?

— Пять тридцать — отлично.

— Пять тридцать — отлично, — передразнила Кейт и устыдилась. Над мертвыми не шутят.

— Если бы мы могли задержаться, только на минутку, вы бы ответили еще на один мой вопрос?

— О?

Зазвонил телефон. У Кейт. Она остановила пленку и позволила аппарату звонить. Пусть себе трезвонит и трезвонит. На двадцать втором звонке не выдержала, сняла трубку и рявкнула:

— Оставь меня в покое, сукин сын!

На том конце провода он или она дали отбой.

Кейт включила режим набора и набрала номер телефона, записанный на карточке день тому назад. После двух гудков трубку снял мужчина.

— Да, говорите.

Кейт положила трубку. Боязнь сцены. Она глубоко вздохнула, снова набрала, услышала сигнал «занято». Тогда пошла на кухню, перемотала пленку, снова послушала «Пурпурный дождь» и посмотрела в окно. Никто не прошел, пока звучала песня, а после она вернулась в комнату и снова набрала номер.

— Говорите.

— Можно… можно лейтенанта Милнера?

— Кто это?

— Мое имя ничего ему не скажет.

— Э, вы не знаете. Он помнит тысячу людей. Миллионы.

— Вот что я имею в виду. Прошли годы со времени нашего знакомства.

— Вы знакомы с Милнером?

— Ну, нет. Просто так. Я его не знаю. Прошли годы, и он не помнит меня.

— Кейт?

Она чуть не бросила трубку.

— Лейтенант Милнер?

— Кейт Нейсмит, так?

— Как вы узнали?

— Я думал о вас.

— Правда?

— На все сто. Чарльз Айвс и все такое.

— О да. Конечно. Чарльз.

— Вы поэтому звоните, да?

— Да?

— Восемь лет, Кейт, восемь лет будет этим летом, если оно когда-нибудь наступит, с тех пор как мы дружили, ты, я, Чарльз и все остальные. Итак, что случилось? Ты загрустила?

— О Чарльзе?

— Естественно. Почему бы и нет. В том смысле, что когда человек умирает, люди не поминают старые обиды.

— С того самого лета я не видела Чарльза, лейтенант.

— Дейв. Я знаю, ты здорово на него наехала, когда он бегал за той самой Йост, но я не уверен, помирились вы или нет. Памела Йост, кажется, так ее звали? Я все время путаю, Памела или Пола. Мне принесли папку, но я еще не рассмотрел.

«Если я буду продолжать так с ним разговаривать, телефон снова не зазвонит».

— Памела. Дейв?

— Да, Кейт?

— Я написала Чарльзу письмо, что не желаю больше его видеть и уезжаю из города, если не надолго, то, наверное, не на несколько дней. Меня не было всего пару месяцев, так вышло. Заскучала по проклятому уродливому, перенаселенному, шумному и вонючему месту…

Милнер посмеивался.

— … и мне самой не больно нравилось превращаться в этакую важную птицу. Я устроилась преподавателем, знал ты или нет, учителем французского языка в средней школе, в маленьком академическом пруду, вроде Портленда, Сиэтла или Альбукерка. Мне пришлось посетить эти места. Получилось так, что я бросила это занятие. Теперь у меня магазин в Три Бе Ка, между прочим, женского белья. А живу я не где-нибудь, а в Хобокене, в здании, бывшем ранее фабрикой разносолов, с мужчиной на четырнадцать лет младше меня, который играет на басах в группе под названием «Число их — ничто». Строчка Боба Дилана: «Черен их цвет, и число их — ничто». Они — группа — завоевали свой кусок славы, никогда не показываясь перед глазами поклонников. Выходят на сцену при погашенном свете, играют за черными японскими ширмами. Впечатляет, в извращенной манере. «Число их — ничто» — ужасное название, однако. Некоторые думают, что группа называется «Число их — нечто». Другие считают «Число их — ништяк». А кое-кто думает, что «Числоих» — это имя. «Числоих Ничто»…

— Кейт?

— … одна чувиха, которая, между нами говоря, не отличает одну латиноамериканскую страну от другой и выговаривает «Никарагуа» как «Кни-хор-рах-ва», подозревает, что «Числоих Ничто» пишется не так, и все время меня спрашивает, а как их название на самом деле пишется и что оно означает.

Думаю, им надо было назвать группу «Кейт Нейсмит». Сегодня вечером «Кейт Нейсмит» у «Максвелла». Круто звучит? Все поймут, что «Кейт Нейсмит» — это одно слово. «Максвелл» — клуб в Хобокене.

Хобокен, Дейв. Можешь себе представить? Я родилась в Филадельфии, и самое страшное для меня в подростковом возрасте было оказаться секретаршей в Нью-Джерси. Я целый год страдала, как один друг сказал, от «синдрома отрицания» штата Джерси. Потом, в один из дней последнего лета, я проснулась, утром и лицом к лицу столкнулась с этим фактом, поэтому села в поезд и отправилась в Эсбери-Парк. Мне активно захотелось пойти в Эсбери-Парк. Я обрела удивительный опыт, Дейв. Увидела «Мадам Мари», «Каменного Пони», «Казино». «Кокомо» не нашла. Понимаешь, о чем я говорю, да, Дейв?

Ты меня бы сейчас не узнал. Помнишь волосы до самой задницы? Ну, я их обрезала, теперь вроде панка: очень коротко по сторонам и зачесано прямо вперед наверху. И в других отношениях я тоже изменилась, Дейв. Я никогда не считала, что вещь может быть хорошей, если она не в черно-белом и не на иностранном языке. Теперь я уверена, что она плоха, если без сильных тел и громкой музыки. Мои любимые фильмы — вместе с частями с Джоном Кэнди в «Сплэш» это «Флэсиданс» и «Пурпурный дождь». Они заставляют смеяться, плакать, заводят, рождают желание танцевать, чего еще желать? Когда Чарльза не стало, я открыла окно и врубила «Пурпурный дождь» — песню, я прослушала ее двадцать один раз подряд, к черту снег, все сраные почести! Когда я наконец остановила запись, один из моих соседей открыл окно и зааплодировал. Ох, Дейв, Дейв, Дейв, Дейв.

— Говори со мной, Кейт.

— Чарльз прислал мне несколько пленок — интервью с Фрэнсис Мак-Алистер. И кто-то все звонит мне, десять или пятнадцать раз в день и не бросает, пока я не возьму трубку или не сойду с ума. Почему я никак не куплю автоответчик? Ненавижу машинки! Почему я просто не сниму трубку с рычага? Бывают и деловые звонки ко мне домой. Не знаю, почему, но уверена, тут есть какая-то связь. До того, как пришли пленки, никто не звонил. В посылке была только записка «Пожалуйста, передайте такой-то». Не пойму, почему Чарльз их прислал. Мне страшно, Дейв. Мой приятель уехал из города на сборище, я совсем одна.

— Штемпель разборчивый, Кейт?

— Пятница. Посылка — обувная коробка, запечатанная в оберточную бумагу, была отправлена в прошлую пятницу из Нью-Йорка. Пятница, суббота, воскресенье, понедельник, вторник — за пять дней до смерти Чарльза. Я предполагаю… Впрочем, не важно, что я думаю.

— Что предполагаешь, Кейт?

— Сначала решила, что это подарок на День святого Валентина — конфеты, например. Я не ем конфеты, но увидев обратный адрес Чарльза, подумала, что его мне не хватает.

— Ты сохранила, может быть, обертку от посылки, Кейт?

— К сожалению, не сохранила.

— Ну да. К чему бы тебе, а? Я подразумеваю, звонки там начнутся и всякое.

— Коробка была от кроссовок «Найк», — Кейт рассмеялась. — Помню, восемь лет назад ты сказал: «Любители всегда стараются показать, как они полезны, приводя на память массу не относящихся к делу деталей».

— Как сказать, — проговорил Милнер серьезно. — Если у Чарли не было кроссовок «Найк», значит, коробка показывает, что не он посылал пленки. С другой стороны, мог кто-то из его соседей выбросить ее, а Чарли она очень хорошо подошла для посылки, и он ее вынул из мусорного бака.

— Значит, ты мне веришь? Насчет звонков?

— Конечно, верю, Кейт. Сколько там всего пленок?

— Шесть. Шесть по девяносто минут.

— Все прокрутила?

— Я прокрутила начало помеченной первым номером. Датирована концом августа.

— Помню август. Смутно. Что-нибудь интересное?

— Нет. Да. Не знаю. Что случилось с Чарльзом? Точнее, я не знаю… Ты работаешь в отделе убийств? Его убили?

— Каждый раз, когда кто-то летит со здания, Кейт, не оставив ни записки, ничего, нам приходится все тщательно проверять.

— Чарльзу… очень нравилась Фрэнсис Мак-Алистер. Я могу сразу сказать, прослушав малую часть пленок. Между ними что-то происходило?

— Мы расспрашиваем людей вокруг, в здании, носильщиков, швейцаров, соседей, всех и вся. Чарли у нее, у Мак-Алистер, был несколько раз. Никто их не застукал за этим занятием в лифте, знаешь ли. Прокуроры Соединенных Штатов никогда не трахаются в лифтах.

— ППП, — сказала Кейт, — так мы обычно называли это: публичное проявление привязанности. Хорошие девочки так не поступают.

— Фрэнсис — хорошая девочка. Крутая, но хорошая.

— Что значат эти пленки, Дейв? Чарльз нашел что-то порочащее? Возможно, она убила его, чтобы он не довел информацию до общественности?

— Где ты находишься, Кейт? В Хобокене?

— Думаю, что есть такая вероятность, иначе ты бы сказал «нет». Да, я в Хобокене.

— Пленки сейчас у тебя?

— Да.

— Ты в порядке? Есть там кто-нибудь, чтобы мог посидеть с тобой?

— Ничего со мной не случится. Если бы я на самом деле чувствовала опасность, то вряд ли попросила бы кого-либо сидеть со мной. Думаю, настоящей опасности нет.

— Если вы не виделись с Чарли восемь лет, как он узнал твой адрес?

— В этом ему не было равных — в розыске людей. Он, бывало, говорил, что может найти любого человека в мире, если задумается хорошенько. Что-то вроде угрозы: мол, если задумаюсь хорошенько, то найду, ну, Анук Эме, и заставлю ее влюбиться в себя. В этом ему тоже нет, не было равных — в умении заставлять женщин влюбляться в себя.

— Говоришь, твой магазин в Три Бе Ка, Кейт? Почему бы тебе не захватить пленки туда, мы бы подъехали с напарником.

— Перекресток Западного Бродвея и Томас. Называется «Le Peau Douce».

— Э-э, в переводе «Мягкая кожа»? — сказал Милнер.

— Я не знала, что ты умеешь по-французски, Дейв.

— Mais oui.[5]

Кейт рассмеялась.

— Не помню, чтобы у тебя имелся партнер.

— Да так, есть теперь один. Разгильдяй. Слушай, Кейт. Ты можешь отмазаться от этих дел. Прямо по соседству с участком, где мы работаем, есть клуб здоровья, по случаю большого снегопада нам позволяют ночевать там. У них есть сауна, бассейн, гири, тренажеры и тому подобное. Нумз, мой напарник, тренируется на «Нордик-трэке» — имитатор лыжни…

— Нумз?

— Его зовут Ньюмен. Я его называю Нумз. Он утверждает, что врач посоветовал ему сбросить вес, но не при помощи бега, из-за большого веса это может плохо сказаться на позвоночнике. Еще он говорит, что если снег продержится, то можно купить пару гоночных лыж и стать единственным в городе полицейским, который умеет ими пользоваться. Он, наверное, собирается гоняться за плохими парнями на лыжах по улицам? Ты полюбишь Нумза, Кейт. Правда, я могу прийти без него, хрен его знает, где он сейчас, прости за мой плохой французкий. Он мало говорит, разве только все время обещает прострелить мне коленную чашечку, если я не исправлюсь и не двину нужным курсом. До потрохов меня ненавидит, вот так.

— Я сама завтра принесу пленки, Дейв, — решила Кейт.

— Хорошо. Раньше мы все равно не доберемся До тебя.

— Завтра День святого Валентина.

— Да? Эге.

— С Днем святого Валентина, Дейв.

— С Днем святого Валентина, Кейт.


12

Ньюмен мог бы немного потерпеть присутствие Милнза прямо сейчас, после часового разговора с Де Бри, который, кроме болтовни о всем известных вещах, оказался главным исполнителем по части баек.

Он сидел в вестибюле клуба здоровья, попивая морковный сок, почитывая приложение к «Таймс На Всю Жизнь». И выскочил из глубокого кресла намного энергичнее, чем Ньюмен от него мог ожидать. Де Бри протянул руку, но смотрел в это время на Гэри — инструктора по аэробике, который вызвал Ньюмена с «Нордик-трэка».

— Когда-то давно ходила шутка на этот счет, — сказал Де Бри. — Я в принципе не хотел принадлежать ни к одному клубу, который надеялся иметь меня, э-э, членом, но, как вижу, в случае с этим заведением могут быть определенные преимущества. Раз уж вы — лейтенант Джейкоб Ньюмен, а я — Де Бри, то мы должны поговорить.

— Да? — процедил Ньюмен.

— Да, — уверил Де Бри. — О Чарльзе Айвсе, да покоится он в мире.

— Мы допросили кое-кого в редакции. И еще придем, возможно, на следующей неделе, когда можно будет сберечь рабочую силу. С такой погодой наши ребята… а, ладно.

Де Бри немного надулся:

— Вам известно, кто я, лейтенант?

— Вы суете свой нос в дела и частную жизнь других людей, — отрезал Ньюмен, возвращаясь обратно и пятясь, как ему постоянно приходилось в последнее время. Он прошел всего два километра на «Нордик-трэке», и ему хотелось довести дистанцию до трех. Де Бри одобрительно рассмеялся.

— Хорошо сказано, Джейк. Можно называть тебя «Джейк»? Мы ровесники, ты и я, ветераны похожих войн, жертвы множества ударов из арсенала жизни, даже, можно сказать, товарищи.

— Пожалуй, я зайду к вам в редакцию. Возможно на следующей неделе. — Ньюмен окончательно повернулся к двери.

Он стоял на лыжах и работал, когда появился Де Бри, оставляя размазанные влажные следы мокрыми ботинками.

— Хорошо, говорите, — позволил Ньюмен.

— А ты собираешься продолжать это занятие? — удивился Де Бри.

Ньюмен в точности сам не знал, что делать. Никогда не катавшись на лыжах ни по лесу, ни по городу, он понятия не имел, насколько машина имитирует действительность. Однако точно знал, что здесь не так холодно, как на самом деле, и у него не было даже намерения сравнивать тренажер с настоящей лыжней. Но и так он время от времени фантазировал и воображал, как едет на настоящих лыжах. Представлял, что будет, наверное, не очень уж холодно, если привыкнуть. Иногда представлял себя парнем из рекламы, который говорит: «Вот это пиво для человека, который проехал на собачьей упряжке пятьсот миль через снега, льды, замерзшую тундру. Ради этого пива он гнал собак». Джейк воображал себя победителем даже без лаек, а просто на лыжах.

— Эге-гей!

Де Бри недовольно хмыкнул, но продолжал говорить:

— Дело было пятого числа прошлого сентября. Я помню, как если бы это случилось вчера. Заглянул в офис Чака — у него имелась небольшая клетушка в дальнем углу специальных подразделений, за так называемым отделом драмы. Хотел проинформировать его, как говорится, в смысле бумажного рэкета, о попытках разузнать, что делала Мак-Алистер в течение года, о котором, как выразился Чак, не было отчета. Достаточно большая дыра, чтобы проехал грузовик. Чак заметил ее, просто просматривая вырезки. Нестыковка во времени, сигнал помехи, из-за которого все остальное не складывается.

Чак в тот момент слушал пленку, как я догадываюсь, первое интервью с Фрэнсис Мак-Алистер: «Начну с первого воспоминания…» — я слышал, как она рассказывает, очень своеобразно. Чак сидел спиной к двери и не замечал моего присутствия, э-э, подслушивания. «Начну с первого воспоминания — огромная черная собака лижет мне лицо…»

Де Бри наклонился к Ньюмену и прошептал:

— Я вам не предлагаю своего первого воспоминания о том, как и кто меня лизал. Чак оглянулся, увидел меня и спросил, довольно резко, чего я хочу. Я сказал, что ничего не хочу, просто пришел сообщить, что перерыл все папки, как и обещал, разыскивая информацию, данные, факты из определенного куска времени, и, не удивительно, пришел пустым. Сообщил, что пытался его найти несколько дней, но он необъяснимо исчез. «Где ты был, Чак? — наехал я на него. — Расспрашивал всех в конторе, но никто не знал».

Ньюмен снял полотенце с вешалки и растер лицо.

— Он был в Новом Орлеане.

Де Бри слегка отшатнулся:

— Ты меня поражаешь, Джейк. Мне надо было догадаться, что такой парень, как ты, всегда находится на острие событий.

Ньюмен прекратил скольжение:

— Что он делал в Новом Орлеане, я не знаю. А ты?

— Ты собираешься продолжать самоистязание? — поинтересовался Де Бри.

Ньюмен глянул на одометр: 2,2 км. Какого черта…

— Нет.

— По морковному соку?

— Охотно.

Они вышли в вестибюль и присели на табуретки у безалкогольного бара. Блондинке за стойкой Де Бри сказал:

— Робин, милая, парочку морковных в чистом виде, будь так любезна.

У девушки на груди была табличка с именем и надписью:

«Привет, я ваш советник по питанию».

Робин подала два маленьких стаканчика и две салфеточки с девизом клуба.

— На здоровье, — Де Бри поднял стаканчик, — за питание, за советы, за грудь, за попку, как у Робин, за парней, как мы, знатоков всего перечисленного и многого другого.

— Угу, — сказал Ньюмен и осушил стаканчик.

Де Бри пить не стал, а поставил стаканчик и продолжал:

— Чак перемотал пленку вперед немного и включил с того места, где Фрэнсис Мак-Алистер рассказывает об отце, о его пристрастии к буерному спорту зимой на заливе Медокс, у Водяной Мельницы. У нее до сих пор остался там маленький домик — в память об отце. Она жалеет, что у нее нет времени почаще бывать там. Раз она провела там целую весну и лето, в семьдесят втором году. Один из приятнейших моментов в жизни.

Чак сказал, что она могла бы просто ответить на его вопрос. А именно: что она делала с конца семьдесят первого, когда ушла из конторы общественного защитника в Окленде и до конца семьдесят второго, когда поступила на службу в офис Манхэттенского прокурора федерального судебного округа?

Фрэнсис Мак-Алистер ответила, что в январе семьдесят второго умер ее отец. Она уже уведомила контору общественного защитника об уходе из-за моральной усталости, недостатка денег и разочарования в Калифорнии и калифорнийцах. Смерть отца — в день ее рождения — несколько ускорила события. После траура, убедив себя, что мама находится в нормальном душевном состоянии, она поехала в Водяную Мельницу, в конце февраля-начале марта. Собиралась прожить там с неделю, но дотянула до дня Благодарения. Она немного поработала, можно сказать, над мемуарами, о времени, проведенном в Корпусе Мира и в ВИСТА. Книгу так и не закончила, если это можно назвать книгой. Время, когда она была наивная, еще не успело уйти в прошлое, но тогда она уже начала кое-что понимать. Может, когда-нибудь…

— В этот момент Чак остановил пленку, — продолжал Де Бри, — и сказал мне, что ездил в Саутгемптон. Ему захотелось посмотреть на дом, возле которого пес лизал лицо Фрэнсис Мак-Алистер, и поговорить с людьми, знавшими ее отца. Потом доехал до Водяной Мельницы и нашел ее дом. Дачников не было, но сосед направил его к агенту по недвижимости в Истгемптон. Последний объяснил Чаку, что весь семьдесят второй и половину семьдесят третьего года дом снимал художник по имени Хью Спенсер.

Я сказал, что никогда о таком не слышал. Чак, оказывается, узнал у художественных критиков, что картины Хью Спенсера продаются хорошо по причине их декоративности. Я согласился, декоративность — выгодный товар. Чак сказал, что Спенсер все еще живет на восточном побережье, в собственном доме в Уэйнскотте. Он туда съездил на машине. Спенсер оказался дома и сообщил, что проведенное в Водяной Мельнице время было для него самым продуктивным во всей карьере. Он писал в неделю по холсту. В течение года покидал дом больше, чем на день-другой, всего дважды. Один раз съездил к матери во Флориду, и еще — на похороны друга в Вермонт. И ни разу в жизни не встречался с Фрэнсис Мак-Алистер, видел ее только по телевизору и в газетах.

Ньюмен ждал еще чего-то, но видимо, Де Бри закончил рассказ.

— Как тебе удается держать все это в памяти?

— В памяти? Я понятия не имею, что у меня там есть, Джейк. Память создает, разрушает и стирает, но суть я передаю верно.

— Так что же она делала в семьдесят втором году? — не понял Ньюмен.

— Разве не очевидно?

— Мне — нет.

— У нее был роман.

— Айвс тебе так сказал?

— В самом деле.

— И сказал, с кем?

— Действительно.

— Собираешься сообщить мне?

— Думаю, нет.

— Я тебя привлеку за сокрытие.

Де Бри картинно заломил руки:

— Как мило! Прямо кино.

— Ну да.

— Меня посадят куда-нибудь вроде Райкерс-Айленд?

— Не «вроде». Именно туда.

Де Бри немного поиграл со стаканчиком.

— Нет смысла говорить тебе его имя.

— Ну-ну, здесь я решаю.

— Все, что вы скажете, лейтенант, можно легко предугадать.

Ньюмен потер пальцем о палец, как бы требуя денег:

— Давай-давай.

— Не могу.

— Ты боишься этого парня?

— Ничуть. Он давно умер.

— Мертв?

— Ну-ка, еще раз. Я так и ждал, что ты повторишь со значением: «Мертв?»

— Ты имеешь в виду, если тот парень умер, он не мог столкнуть Айвса?

— А его кто-то столкнул, лейтенант?

— Это ты так считаешь, Де Бри?

— Да. Да, я так считаю.

Ньюмен снова потер пальцами:

— Давай. Или я гарантирую тебе, как минимум, одну ночь в Могильнике, если не в Райкерс.

Де Бри нагнулся. От него слегка пахло духами. Потом снова отодвинулся:

— Не могу.

— Тогда напиши.

— Маразм.

— Напиши, мать твою!

Де Бри вынул из кармана ручку и написал на салфетке большими буквами. Перевернул салфетку вниз написанным и сам отвернулся от стойки на пол-оборота.

Ньюмен взял салфетку и прочитал: АЛ КОБЛЕН.

— Кто?

— Джейк, ну. Это писатель. Полицейские истории. Дик Ричардс.

— Не понимаю.

Де Бри раздраженно и быстро заговорил:

— Ал Коблен написал двенадцать блестящих, захватывающих новелл о лейтенанте по имени Дик Ричардс из отдела полиции Нью-Йорк-Сити. Каждая книга содержит какой-нибудь месяц в своем названии. «Январь предназначен для смерти», «Следующий — первого февраля», «Мантра для марта», «Апрельский дурачок», «Испорченный май», — из «Брошенной земли» Элиот, менее известный вариант, чем избитый «Жестокий апрель», — «Июньские невесты», «Холодный день в июле», «Отвращение к августу», «Сентябрь — время забывать», «Двенадцатое октября 1492 года», «Не надевай бикини в ноябре», «Декабрь с отягчающими обстоятельствами».

Было много домыслов, когда серия приближалась к завершению, рассуждали о следующем трюке Ала. И он никого не удивил своей смертью — в автокатастрофе из одной-единственной машины, — какую никто, как всегда, не назвал самоубийством, по-другому быть просто не могло. Ал бросил управление на дороге номер сто четырнадцать между Сэг-Харбором и Истгемптоном. У него был дом в Шелтер-Айленд, в двух шагах от Водяной Мельницы. Еще у него имелось жилье в Новом Орлеане, он родом из Луизианы, из маленькой деревушки или городка, вытянутого вдоль дороги, под названием Тибодо. В течение того года, когда Фрэнсис якобы жила в Водяной Мельнице, на самом деле она всех дурила, они немало провели времени вместе. Жена Ала… Я не сказал, что он был женат, но здесь самая суть, женат, у него два шустрых мальчугана, которым, о Господи, наверное, уже за двенадцать, яппи в полной оснастке… Жена Ала хранила семейный очаг в еще одном доме, на Перри-стрит в Вест-Вилидж.

Ньюмен все сворачивал салфетку до маленького квадратика, потом развернул и снова прочел имя.

— Как ты все это выяснил?

— Часть рассказал мне Чак, часть я так узнал. В конце концов, мне очень нравились книги Ала, и в те годы, как и сейчас, я уже занимался рэкетом в области слухов.

— Значит, вот он — маленький грязный скандальчик Фрэнсис Мак-Алистер.

— Он самый.

Ньюмен встряхнул головой.

— Что?

— Да так…

— Нет, правда, Джейк, скажи, в чем дело. Можешь доверить мне секрет, я — автор колонки сплетен.

Ньюмен рассмеялся. Де Бри надул губы:

— Я серьезно. Может, когда-то тебя припечатал, если не прижег один из моих коллег, но на самом деле любой из нас вряд ли напишет что-то такое, чего объекту сплетен не хотелось бы увидеть в печати. В половине случаев они сами мне рассказывают приколы из страха, что никто другой не обратит на них внимание: «Де Бри, золотко, в клубе „Ракетка“ есть такой неотразимо привлекательный молодой профессионал, у которого большие надежды на мой бэкхэнд[6]…» Разве это сплетня?

— Я никогда никому не сделал больно. Никогда. А я знаю такое, от чего у тебя уши свернутся, поверь. Секреты у меня в полной безопасности. Я — депозитарий, мать-исповедница, если у среднего человека не хватит духу рассказать что-то родной маме. Это тяжкая ноша, требующая усилий, практики, гимнастики — я упражняюсь, чтобы носить секреты, добывать новые и новые. Но тебе должно так же доставаться в твоем деле — постоянная растяжка.

— Кто еще знает об этом?

— Только мы двое, Джейк, — успокоил его Де Бри.

— И Мак-Алистер.

— И Мак-Алистер, натурально.

— И Айвс знал, не забывай.

— Не могу забыть Айвса. Бедный Чак…

— Мак-Алистер было известно, что Айвс в курсе.

— Да.

— Она догадывается, что тебе это известно?

— Нет.

— Почему Айвс тебе рассказал?

— Он спрашивал у меня совета: печатать или нет.

— И что ты ему посоветовал?

— Предупредил, что в такой период карьеры Мак-Алистер он нанесет ей глубокую рану, кроме того, это будет тяжкий удар для жены Коблена и его детей. В будущем, предположил я, события отойдут в прошлое и станут менее значительными.

— Ты ему порекомендовал из профессиональной ревности? Ведь он раскопал такое, что парень вроде тебя должен был узнать раньше.

Де Бри поклонился:

— Хорошая мысль, Джейк. Однако нет…

Ньюмен скатал салфетку в трубочку и снова раскатал, расправил. Де Бри выпил сок и подал сигнал Робин рассчитать его.

— Не надо, — остановил его Ньюмен. — У меня здесь кредит.

— Я тронут, Джейк.

— Угу.

Де Бри встал:

— Ну, я, пожалуй, пойду.

— Угу.

— Знаешь, где меня найти, если вдруг понадоблюсь.

— Угу.

— С Днем святого Валентина.

— А что, уже?

— Завтра.

— A-а, спасибо.

— Не стоит.

* * *

— Привет, Мария.

— Привет, Джейкоб.

— С Днем Валентина.

— День Валентина завтра.

— Ну да. Я хочу сказать, извини, что я не дома, малышка. Все портит проклятая погода.

— Как дела с Милнером?

— Мы работаем поодиночке. Кажется, так лучше.

— Дело продвигается?

— Не знаю. Не разберусь, есть ли дело вообще. Муть сплошная. Люди часами рассказывают, а в конце беседы у меня фактов не больше, чем в начале. Или, возможно, что-то есть. Может, я просто не могу сложить картинку. Если она вообще существует. Не знаю. Если картинка сложится — будет дело, если дело есть — картинка обязана быть.

Закон Ньюмена.

— Когда закончится непогода? Я с ума схожу.

— У тебя там есть еда?

— Да. Мы умные, послушали прогноз и сделали дополнительные закупки. Ты все ночуешь в клубе здоровья?

— Угу. И тренируюсь. На лыжном тренажере.

— Лыжи тебе пригодятся, если мы снова захотим увидеться. Как считаешь, сможешь попасть домой к этим выходным? Может, подъедешь на поезде и дойдешь пешком от станции?

— Попытаюсь. Как получится. Хочу покончить с этим делом, если там есть что-нибудь.

— Мы тогда смогли бы отпраздновать День Валентина с небольшим опозданием.

— Жалко, что я не дома, малышка. Я люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю, Джейкоб.

— Мне надо идти, я думаю.

— Позвони еще, поскорей.

— Обязательно. С Днем Валентина, Мария.

— С Днем Валентина, Джейкоб.


13

«Сан-Антонио» одержали победу над «Нетс», «Сиксерс» над «Никсами», «Рэйнджеры» над «Ванкувером», «Айлендеры» над «Кэпиталз», «Ред Уингс» победил «Дьяволов». Прогноз национальной службы погоды: днем временами небольшой снег, сильный порывистый ветер, температура около плюс пятнадцати градусов. Снежный покров до двух-трех дюймов. Ночью прояснится и сильно похолодает, ноль-минус пять в городе, до минус пятнадцати в пригородах. Сейчас в Центральном парке плюс двенадцать, сильный порывистый ветер. Ощущение, как в… Коровьей Голове, Ньюфаундленд. Поздравляем всех с Днем святого Валентина.


— С Днем Валентина, Арти, — сказал Айр Сакс и поставил МАК-10 на полный автомат. Фредди Фазо, с которым Айр Сакс ходил на дела, и два других стрелка сделали то же самое.

По кивку Сакса они встали на ограждение бегущей дорожки, которая огибала балкон в Арсенале Вашингтон-Хайтс, и открыли огонь по мишеням. Внизу собралось более пятидесяти мужчин.

Получилось намного грязнее, чем грезил наяву Айр Сакс. Многие ублюдки никак не хотели умирать. В его планах они дохли, как каскадеры в кино, совершая головокружительные падения на спину и телами вдребезги разнося предметы, по мере получения порций свинца прямо в грудь, а Айр Сакс представлял, что исполняет ведущую партию не с одним, а с двумя МАК-10, по одному в каждой руке, примерно в стиле Сталлоне.

Некоторые подонки в его фантазиях получали пули в спину, когда просекали, что к чему, и пытались добраться до двери. Как в кино, они делали еще несколько шагов, потом у них подгибались колени, мужчины падали лицом в пол.

В его фантазиях и грезах совсем не было крови.

Проблема состояла в том, что ни он сам, ни Фредди, ни другие стрелки не находились на расстоянии выстрела в упор, а били со сраного балкона вниз, что довольно трудно делать, держа в руках автоматический пулемет. А сволочи внизу носятся в самых немыслимых направлениях, и невозможно сообразить, кого обрабатывать в первую очередь, стоит ли добивать, к чертовой матери, тех, кого обрабатывают другие ребята и кого пока даже не зацепило.

Кровь была повсюду, на всех и вся — кровь и кусочки плоти этих ублюдков. Он представлял, что никто не будет ранен, все будут убиты, но в паршивой реальности более двух или трех даже не оказались ранеными, самое малое двое уже успели выскочить в чертову дверь. Значит, придется торчать здесь еще секунд тридцать. Ему, Фредди и другим стрелкам лучше смыться, на хрен, в ту же дверь, или им, устроившим эту бойню, можно просто забыть о толковании прав и чего там еще и не надеяться на благосклонность суда.

Где эта сволочь Арти Рот?

В дневных грезах Айра Сакса Арти Рот умирал смертью, достойной Оскара-победителя: Айр Сакс-Сталлоне, король киллеров, медленно приближается, два пулемета в руках извергают дым и огонь, ленты с патронами пересекают голую грудь, ни рубашки, ничего, на голове — повязка из мертвой змеи, какая-нибудь телка маячит на заднем плане, пара блондинок подбадривает его, да. Или даже блондинки-близняшки с большими грудями, длинными ногами и одетые только в бикини из веревочек, врезающихся в пах так, что видна щель и все остальное…

Айр Сакс часто представлял, как Арти Рот пятится от него, подняв руки, твердит: «Нет, нет, нет», — много-много раз, потом просит, умоляет: «Пожалуйста, Сакс, у тебя же есть сердце, Сакс. Сакс, я тебе заплачу, сколько прикажешь. Что там этот урод Мертвый Эдди платит тебе, ты получишь вдвое, втрое, вчетверо больше. Работай у меня, Сакс. Не хочешь, я буду работать на тебя, Сакс. Ты будешь царем, Сакс. Я собственными руками удавлю Мертвого Эдди, чтобы он не смел завидовать тебе, Сакс. Ты станешь самым крутым. Хочешь, возьми мою машину, мой дом в Кэтскилз, мой столик у Доминика, мою дочь. Я тебе отдам свою дочь, Сакс, у нее страстное тело, она не совсем уродина. Я сам лично прослежу за тем, чтобы она научилась самому лучшему минету на земле, а на голову ей можешь надеть мешок и представить, что это Рэкел Уэлч, Сакс! Пожалуйста, нет, нет, нет».

Айр Сакс воображает, как он выводит два полукруга из пуль на полу возле ног Арти, тот даже пританцовывает и начинает потеть, мочиться и испражняться в штаны, трясется от страха, кричит, стонет. А Сакс закидывает МАК-10 на плечо и достает «беретту-9» из штанов и отстреливает кусочек уха у Арти, потом по пальцу на руках и ногах. А две блондинки истошно вопят от удовольствия, они готовы немедленно совокупиться с Саксом на месте, но он еще не закончил работу, они трахаются тем временем друг с дружкой. Айр Сакс немного наблюдает за ними, потом продолжает работу над Арти, который уже привалился спиной к стене, у него больше не осталось пространства, изменила удача, нет даже сраной надежды.

И просто чтобы сделать историю короче, Айр Сакс, в мечтаниях, снова засовывает «беретту» за пояс, поднимает два пулемета, ставит их на полную автоматику и методично разрывает Арти на мелкие кусочки, сначала срезая кисти рук, потом остальную их часть, ноги — от стопы до бедра, крышку черепа и наконец кромсает в мелкий кубик то, что осталось от этого ублюдка. Затем вешает оба пулемета через плечо и спокойно удаляется, вот так.

Блондинки-близняшки уже вокруг него, везде, расстегивают ему штаны (обязательно кожаные), вынимают его дубину и облизывают по очереди, потом стаскивают штаны совсем. Он трахает одну из них, а другая трахается с МАК-10, хотя ствол еще горячий, как дьявол. И дальше все в том же духе, три сумасшедших часа подряд.

А в проклятой действительности Айр Сакс не знает, где Арти Рот. Даже не подразумевалось, что Айр Сакс должен был здесь присутствовать. Он просто решил пойти за компанию с Фрэдди Фазо и другими стрелками, которых нанял, поскольку лишний ствол никому не повредит и потому, что нужна практика. Совершенно неожиданно на него возник спрос, его наняли завалить еще кого-то.

Телка.

Его снова наняла телка.

Та же самая телка, которая заказывала убийство эпидемиолога, которая сказала: «Дональда Дабро, пожалуйста», — когда звонила в первый раз. Она не сочла нужным сообщить ему, что эпидемиолог, которого он грохнул за пять паршивых сотен, имел двадцать чертовых штук в сумке «Адидас» в дальнем углу шкафа. Когда Айр Сакс поинтересовался у чувихи, как это она умолчала о такой важной подробности, та отрезала, что задавать вопросы непрофессионально. Ему захотелось порубить ее мелкими ломтиками за паскудный тон, но в то же самое время он задумался: «Эге, да я профессионал». Он именно этого и хотел, когда начинал. Он, видишь ли, воплотил свои амбиции в действительность, на-ка тебе, Дохлый Эдди, дешевка поганая.

По ходу разговора он заявил чувихе, что не возьмется за валку, если она предлагает ему те же сраные пять сотен, теперь дело будет стоить много больше. Ему по фигу, что это был за кент с двадцатью тоннами в шкафу, дерьмо собачье, но суть в другом: она же сама сказала, что он теперь — профессионал, а такому работнику надо хорошо жрать, у него хватает расходов, надо прикрыть задницу поприличнее. Короче, за косарь он, так и быть, возьмется. Краля предложила семьсот пятьдесят. Хрен с ней, кого мочим?

Кэтрин Нейсмит. Она называет себя Кейт. Живет в Хобокене.

«Но-но, — остановил Айр Сакс. — Совсем другой оборот. Прежде всего, Кэтрин Нейсмит — чувиха, так?»

«Правильно, Дональд», — подтвердила заказчица таким наглым тоном, но он игнорировал ее и начал толковать о том, что в таком случае работа будет стоить дороже, даже больше штуки, даже, пожалуй, все пятнадцать сотен, по причине того, что Кэтрин Нейсмит — баба.

Однако он не стал заканчивать фразу. Конечно, заказчица нахально бы возразила, что работа должна стоить дешевле, шлепнуть девчонку — плевое дело, девчонки — слабый пол и так далее.

«Во-вторых, — продолжал объяснять Сакс, — она из Бокена». В том смысле, что он, правда, уже живет не там, а в Бруклине, но место его рождения — Бокен. У него там куча знакомых, он не может гулять туда-сюда по Бокену, стреляя в людей, его сразу засекут.

А она упрекнула его, как он и предполагал:

«Если вы боитесь, мистер Дабро, я просто найду кого-нибудь другого».

На что он, конечно, возразил, что не боится, а просто принимает необходимые меры предосторожности. А ей, оказывается, было наплевать на то, что, как и когда он делает, лишь бы заказ был выполнен, и все дела.

Потом чувиха дала ему адрес Кэтрин Нейсмит.

Парковая, восемьдесят девять. О Господи, прямо посередине его старого района, бывший дурацкий консервный завод. Можно встретиться на тропе с Поли Делла Крос, Джимми Стюартом, даже с Мэвис Эвис, она больше всех остальных девчонок старалась завалиться под кого-нибудь, даже больше всех мальчишек. Хорошо хоть такой снег кругом, по улицам, скорее всего, никто не шляется. Он сможет тихо замочить эту Кэтрин Нейсмит, которая называет себя Кейт. Никто не заметит.

Но до этого есть еще проблема — надо найти ублюдка Арти Рота. И еще обеспечить смерть тем ублюдкам, которые никак не хотят ее принять. Никто не должен догадываться, что Арти Рот — их единственная цель. Главная идея в том и состоит. Мертвый Эдди сказал, что сделает все для убийства Арти Рота. А Мэри Элизабет Неделикато поведала о предстоящей операции Фрэнсис Мак-Алистер, при которой Арти Рот и орава других, ни о чем не подозревающих парней должны получить по почте уведомления о том, что они выходят в финал какого-то конкурса с призом в виде недельного путешествия куда-то в Карибский Бассейн или что-то в этом роде. Какой-то там липовый Мид-клуб. Желающие победить должны прийти в Арсенал Вашингтон-Хайтс вечером в День Валентина и принять участие в розыгрыше имени победителя. И тут их собираются повязать за разные грехи, проделки и прочее дерьмо, которое прежде сошло им с рук. Так почему его тут не грохнуть?

Ого, что будет в газетах. Айр Сакс представлял себе заголовки. Там, наверное, расскажут, как этих ребят приглашали на, как они были уверены, телепрограмму или что-то подобное. А поскольку потом целую кучу замочили, то в газетах напечатают заголовки вроде «Клуб Смерти».

Никто из них уже ничего не расскажет, но он, конечно, постарается вместе с Мертвым Эдди. «Клуб Смерти» намного смешнее тех заголовков, которые Эдди придумывал заранее: «Бойня в День Валентина», «Челюсти-2», «Рембо-2» и прочее дерьмо.

«Бойня…» — такое могла бы выдумать любая грязная задница. «Клуб Смерти» — гораздо лучше.

Он ни о чем не сказал Мэри Элизабет. Ему всегда хотелось залезть к ней под юбку, а если он выдаст такую фразочку, она, может, и позволит. Для разнообразия.

Ха! «Клуб Смерти».

Он мог бы поспорить с кем угодно, что газеты так и напишут. Он же угадал, что его назовут «Попкорн-киллер». То-то.

Много бы он дал сейчас, чтобы найти Арти Рота, но времени уже не осталось. Даже сквозь грохот пулеметов прорвался рев сирен полицейских машин. Пора сворачиваться, даже если полиция ездит сегодня вдвое медленнее из-за густого снегопада. Пора рвать когти из «Клуба Смерти», иначе есть шанс стать его вечным членом.

— С Днем святого Валентина, сосунки, — сказал Айр Сакс и разрядил магазин до конца.


14

Странно, Кейт, почету столько лет ты все еще носишь с собой ключи от квартиры Чарльза?

Кейт приказала себе больше не удивляться.

А ты подумала, Кейт, о том, что прятаться в квартире у Чарльза — не лучшая мысль? Кто бы ни охотился за его записями, если за нити кто-то гоняется вообще, если существует кто-то, кому они нужны, — он может поджидать тебя прямо в квартире Чарльза. Или прийти сюда потом, когда ты будешь мыться в душе?

Кейт приказала себе не задумываться. Не думая, открыть дверь. Откроется ли? За столько лет могли и замки сменить.

Дверь в подъезд открылась.

Разве до тебя не дошло, в конце концов, это — Нью-Йорк. Люди читают некрологи, посещают кладбища. И все с единственной целью — найти свободную квартиру. Может, эта уже сдана или готовится к сдаче.

Кейт вспомнила, что она попросила одного из клерков в своем магазине позвонить в квартирное управление, выдав себя за агента по недвижимости, узнать статус квартиры Чарльза Айвса. Менеджер ответил, что полиция запретила пока сдавать ее, до осмотра.

А разве тебя совсем не интересует, Кейт, почему Дейв Милнер не приехал в магазин, как обещал? Может, потому что он не поверил твоему рассказу. Просто разыграл тебя, поводил за нос и спокойно повесил трубку, стараясь тебя не обидеть?

Кейт спросила себя, почему Дейв Милнер должен заботиться о ее самочувствии? Он — полицейский, черт возьми, и не заехал потому, что делал полицейскую работу, шел по следу, ловил подозреваемых, вытягивал показания, брал парней с поличным. О таких делах он не обязан перед ней отчитываться, особенно до их завершения. Не должен сообщать о своей занятости.

Нервничаешь, Кейт?

Нет.

На пределе?

Нет. Нет.

Посмотрим.

Ничего не посмотрим. Заткнись и открывай дверь.

Наверх поедешь на лифте?

Хрена! Ты езжай на лифте. Я иду пешком.

Дыхание перехватило, Кейт? Тренироваться надо. Что случилось с кассетой Джейн Фонда, которую ты купила?

Открой дверь.

Верхний и нижний замки открылись.

Кейт разулась, поставила ботиночки в холле и вошла. Рука привычно скользнула к выключателю, зажегся свет.

Все, как в старые времена.

Квартира на пятом этаже шестиэтажного дома на Западной десятой, между Пятой и Шестой. Здесь ничего не изменилось за восемь долгих лет. Но, если приглядеться внимательнее, кое-что появилось. Прихожая — та же, заставленная стеллажами с книгами, о большинстве которых она не слышала. Чарльз Айвс из тех читателей, как он много раз повторял, а ей нравилось, которые читали «под другого барабанщика». И здесь были перемены: новый светильник от «Тиффани», конечно, вышедший из моды, иначе Чарльз, который и покупал «под другого барабанщика», ничего подобного бы не купил.

Появилась стойка для зонтиков и большой зонт для гольфа. Чарльз любил именно такие — они вызывали ненависть прохожих на тротуаре.

Поглядев на стойку, Кейт решила, что зря оставила ботинки в холле, пришлось забрать их и поставить внутрь стойки вместо зонтика, чтобы стекала вода.

Вероятно, неплохо было бы подтереть пол на лестничной площадке, чтобы они не догадались, кто здесь прячется.

«Не думать», — снова приказала она себе.

Вот и гостиная. Все по-старому — без излишеств, тепло, уютно. Те же кресло-качалка, двойное кресло для влюбленных, коврик из соломы, лампы «Ковакс», датский старомодный шкафчик для пластинок, портрет дамы в мантилье кисти Роджера ван дер Вейдена, письмо от Джоан Кроуфорд с благодарностью за льстивую статью Чарльза, то же зеркало в форме веера.

Новое: огромный плакат — черно-белая фотография работы Роберта Дуано. Плакат с выставки работ Джона Сингера Сарджента.

Новая хорошая стереосистема черного цвета. Кассеты тоже другие: нет Дилана, нет «Стоунз», нет Вивальди и Бетховена, вместо них — Стинг, Бакуит Зайдеко, «Бананарама», Джеки Уилсон, Сати, Орфф, Брамс. Эволюция вкуса. От чего к чему?

Спальня та же: кровать с медными спинками, мексиканский ковер, письменный стол с откидной крышкой, фотографии любимых писателей в рамках: Пол Скотт, Джон Ле Карре, Джон Фаулз, Джеймс Эйджи, Т. X. Уайт, Гэвин Максвелл.

— Они все англичане, — сказала как-то Кейт.

— Кроме Эйджи, — поправил он.

— Он тоже мог бы стать. Он нечитабелен.

— Что ты читала?

— Ничего.

Чарльз засмеялся немного покровительственно.

— Ну и что?

— Что, ты не сможешь читать Эйджи?

— Что у тебя за англофилия?

— Не думаю, что я англофил. У меня нет особого пристрастия к Англии. Многих английских писателей не люблю или просто ими не интересуюсь. Этих же объединяет не Англия, а особое чувство одиночества. Уайт жил на острове, Максвелл — на отдаленном глухом побережье. Фаулз и Ле Карре тоже поблизости от моря, думаю. Скотт — в Индии, в своем воображении, не в больших городах, конечно, а в каком-нибудь Маяпуре, Панкоте или Мирате.

— Да где угодно.

— Все это вымышленные места, где-то в горах.

— Ну, а ты-то куда, Чарльз, ты — на уровне моря, но не слишком далеко от него.

— Жду.

— Пока придет твой корабль?

— Пока соберется команда.

— Тебе нужен компаньон, да? Ты же ценишь одиночество.

— Я восхищаюсь одиночками. Не уверен, что могу стать одним из них.

— Ты, действительно, хорошо постарался, чтобы я к тебе не переехала жить.

— Не будь дурочкой, Кейт. Ты бы не переехала, даже если бы я тебя попросил.

— Попробуй.

— Переезжай ко мне.

— Нет.

Они засмеялись.

— Не потому, что я не хочу, — уточнила она. — Это ты по-настоящему не хочешь.

И так далее, и тому подобное. Они спорили о значении и смысле аргументов, о том, спорят ли они вообще, пока…

Кейт вздрогнула от неожиданности: послышался шум в гостиной. Наверное, ветер бьет в окно. Интересно, почему она не слишком испугалась?

Приказала себе не удивляться. Но ей все равно было интересно, кого трахал в последнее время Чарльз. Она подошла к столу и перелистала записную книжку с адресами. Номер ее телефона все еще числился, точнее ее другой инкарнации, той, что жила на Гроув-стрит и страстно хотела выйти замуж за Чарльза Айвса и родить ему хотя бы одного ребенка.

Она читала имена, они были знакомы, это люди, с которыми Чарльз работал, люди, которых она встречала на вечеринках. На вечеринках они тогда появлялись вместе. Люди, хотя бы один из которых стремится к браку и детям, всегда так поступают.

Были также незнакомые ей имена, раздражавшие ее почему-то. Какое право он имел знакомиться с ними без ее разрешения, кто они такие? Кто это: Джон Вермулен, Дэн Такер, Томас Соррелс, Дон Староба, Джеф Сондерс, Джим Прагер, Ник Милфорд, Кен Карл, Брайан Харвей, Гарольд Гилмор, Фил Фельдман, Лес Диллен, Майкл Корри, Джо Бломберг, Дэвид Алонзо?

Кто эти люди — вопрос чисто академический. В те времена, когда они вместе ходили на вечеринки, большинство знакомых Чарльза были женского пола. Он находил, что они более интересны, чем мужчины. Утверждал, что мужчины могут говорить только о фактах, данных, цифрах, у женщин есть…

— П…да? — закончила за него Кейт, а он взял ее руку и с улыбкой потерся о нее щекой, потом поцеловал кончики пальцев, как бы говоря, что она для него гораздо больше, чем просто… что она…

Зазвонил телефон.

— Нет, пожалуйста, нет! Вы ошиблись номером.

Но телефон снова зазвонил.

— Нет. О Господи.

И опять звонки, настойчивые, долгие.

— Он умер, ради Бога.

И опять…

— Ох, Чарльз.

И снова…

— Нет.

Телефон звонил, не умолкая, звонил, звонил, звонил и звонил.

— Нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет.

* * *

Карен Оберн ехала в подземке впервые и, кажется, нашла ее не совсем плохой. Совсем неплохой.

«Настоящая жизнь, — удивлялась она, — впрямь, не так уж плоха… пригодна для существования, если так можно выразиться». Впечатление возникало часто, поскольку она редко сталкивалась с настоящей жизнью. Высший свет — ее место, стремительный ритм, острие событий. Она занимала апартаменты в здании на Третьей авеню, здание выросло за одну ночь, но славилось старосветским шармом и элегантностью. Летний дом в Вестгемптоне, не с той стороны дороги, а ближе к заливу, в нем приятно проводить большую часть лета, в отличие от более престижных соседних домов, откуда вид на море включал брызги от волн, разбивающихся о сваи ее дома. У нее было личико, известное у Гарри Киприани, в индокитайском ресторане, у Эрни и так далее. И скоро его будут знать во всех новых, самых модных местах… Она владела предметами из всех дорогих магазинов, имела шестерых любовников. На работе ими были Рой Филдс и Фил Квинлан. По вторникам жена Квинлана считала, что он занимается в чисто мужской лечебной группе. Еще — автор женских романов, издающий их под женским же псевдонимом. Под утро появлялся известный хоккеист — после ночных матчей. Плюс не слишком известный киноактер и телевизионный продюсер. Оба из Лос-Анджелеса, оба редко навещали Восточное побережье.

Жизнь стала еще более настоящей, когда Карен Оберн выбралась наверх по лестнице со станции Хобокен и столкнулась с толпой таксистов, похожих на партизан из банановой республики, никогда не видевших изящной блондинки в военной меховой шапочке от Патриции Ундервуд, короткой шубке от Ацедин Алайя, кожаных штанах от Тьери Маглер, меховых ботиночках от Мод Фризон, — не беременную, не уродливую, не с малолеткой на руках. А машины у них — сущее дерьмо.

— В центр? — спросил главный водила.

— Парковая, восемьдесят девять.

Водитель безразлично отвернулся.

— В центр? — спросил следующий.

— Я живу не в Хобокене. Где находится Парковая, восемьдесят девять?

— В центр?

Каков вопрос, таков ответ.

— Да, в центр.

Водитель молча повернулся и ушел под навес станции.

— Суки, — Карен Оберн подумала, не сесть ли ей снова в поезд и не вернуться ли обратно в Манхэттен, однако очень хотелось встретиться с подружкой Чарльза Айвса. Может быть, та знает, зачем Чарльз ездил в Новый Орлеан. Карен сама туда слетает, если снег прекратится и откроют аэропорт. До тех пор придется довольствоваться информацией из вторых рук.

Карен Оберн зашагала сквозь снегопад, размышляя, что же такого плохого в центре, если водители не хотят туда ехать. Или наоборот, только туда они и едут? Она так и не смогла понять.


15

Вчера вечером у баскетбольных команд был выходной, а хоккеистам его хотелось бы иметь. «Рэйнджеры» проиграли «Флаерз», «Айлендеров» приперли к стенке «Кингс», «Дьяволов» поджарили «Флеймз»: одиннадцать — один.

Прогноз национальной службы погоды: облачно и холодно. После полудня и до вечера возможен снегопад. Сила и густота снегопада не определяются. Максимальная температура днем около двадцати, минимальная ночью — около десяти. Завтра примерно такая же погода, так же возможен снег во второй половине дня. Сейчас в Центральном парке двенадцать градусов. Ветер северо-восточный, шестнадцать миль в час. Ощущение, как… в Пеликан, Нэрроуз, Саскачеван.


«КЛУБ СМЕРТИ» — такой заголовок «Дейли ньюс» выполнила белыми буквами во всю страницу на фоне фотографии, сделанной с балкона Арсенала. Пять из девяти трупов отлично просматривались. Убитые замерли в неестественных позах — так падают дети, играющие в покойников.

В «Пост» появился такой заголовок:

«МЕСТЬ ГАНГСТЕРОВ В „КЛУБЕ СМЕРТИ“».

В «Ньюсдей»: «„КЛУБ СМЕРТИ“ — ПРОКОЛ ВЛАСТЕЙ».

«Геральд» в духе вендетты (вендетты ее руководства) против Мак-Алистер, однако, не слишком резко:

«ДЕПАРТАМЕНТ ЮСТИЦИИ ОДОБРИЛ БЕЗОБРАЗИЕ В „КЛУБЕ СМЕРТИ“».

«Таймс» (о которой Чарльз Айвс как-то написал в «Колумбийском журналистском обозрении»: «Как только представляется возможность, они берут дивную историю и калечат ее помпой, серьезностью, анализом, историзмом, трагизмом, фактичностью, объективностью и академичностью») объявила попроще и поточнее:

«ДЕВЯТЬ УБИТЫХ В АРСЕНАЛЕ».

Полицейский комиссар Франклин Монтгомери разложил газеты на рабочем столе, изучил каждую бесстрастно и отстраненно, потом откинулся в глубоком кресле и заложил руки за голову.

— Прошло четырнадцать часов, инспектор Клингер. Что вы наработали?

Главный инспектор Лу Клингер выдвинулся на дюйм-другой из полукруга других сотрудников, в том числе одной женщины во втором ряду. Все сидели лицом к столу комиссара.

— Девять человек убиты, семнадцать — ранены, трое — в тяжелом состоянии. Четыре или, возможно, пять стрелков. Пулеметы МАК-10 в автоматическом режиме. С глушителями. Четыре ствола раскопали прямо рядом с Арсеналом. Они с армейского склада, захваченного налетчиками в мае прошлого года. В то время говорили, что это политический терроризм. Однако свидетели, оставшиеся в живых, утверждают, что налет был гангстерский…

— Простите, инспектор, — комиссар наклонился вперед, опершись локтями о стол, — все это я читал в газетах. У вас есть информация, которой не располагают газетчики?

— К настоящему моменту, господин комиссар?

— Да.

Клингер покачал головой:

— Мы не узнали никаких имен, господин комиссар. У нас есть довольно сомнительное показание одного из свидетелей, что один стрелок, а они все действовали в масках, фигурой похож на известного бандита Фредди Фазо. Сейчас мы пытаемся найти его. В такую погоду, сэр, дело идет медленно.

— Они дело сделали, несмотря ни на какую погоду, — перебил Монтгомери. — Погода — неуважительная причина.

— Нет, сэр. То есть да, сэр. По внешнему виду, сэр, по тому, что стрелки прямо-таки испарились со сцены, они не пользовались машинами, сэр. Выглядит все так, будто они предварительно разработали безопасный план отхода. Может быть, отсиживались в убежищах — квартирах, баре или ресторане.

— Прочешите местность.

— Уже занимаемся. Но там много всего.

— Однако не бесконечно много, инспектор.

— Нет, сэр. Но сейчас сезон простуды и гриппа. Людей меньше, чем положено.

— Для бандитов сейчас тоже сезон гриппа и простуды. Почему-то у них всегда хватает рабочих рук.

— Да, сэр.

— Где Мак-Алистер? — спросил Монтгомери.

Билл Долан поднял руку:

— Сэр.

— Вы не Мак-Алистер.

— Конечно, нет, господин комиссар. Я — Уильям Долан, сэр, заместитель.

— Я хорошо знаю, кто вы, Долан, ради Бога. Вас, наверное, удивляет, что комиссар полиции Нью-Йорк-Сити знает, кто вы такой? — Монтгомери подтолкнул телефон к Долану. — Позвоните ей. Вызовите сюда.

— Комиссар Монтгомери? — в задних рядах завозились, зароптали, принялись подталкивать друг друга.

— Вы кто? — и еще один вопрос читался на лице Монтгомери: «Откуда я вас знаю?».

— Это мисс Неделикато, — сообщил Долан, — в отсутствие Мак-Алистер…

— Отсутствие? — возмутился Монтгомери. — Мои люди расчищают бардак, который Мак-Алистер устроила в здании, находящемся в границе этого города. Следовательно, она и под моей юрисдикцией. А вы мне толкуете, что она отсутствует? Мне хочется знать, собиралась ли она уведомить моих людей об этом милом собрании, а вы говорите, что она отсутствует? Я знаю, она планировала арест этих людей, но я почему-то не уведомлен о том, кто должен был их арестовать. Моими людьми она побрезговала, а вы мне твердите, что она отсутствует?

— Мак-Алистер сейчас на пути в Вашингтон, чтобы доложить главе Криминального отдела, — объяснила Мэри Элизабет, — я не являюсь ее заместителем по должности, это мистер Долан, но несу прямую ответственность за планирование данной операции.

Монтгомери откинулся в кресле.

— Вы знали?

Мэри Элизабет не читала с листа, который держала в руках. Она смотрела прямо на комиссара с некоторым вызовом.

— Чтобы предотвратить утечку информации, мы решили сократить число полицейских служб, участвующих в операции. Объекты совершили преступления федерального масштаба, поэтому местная полиция не привлекалась к процессу ареста. Имелись подготовленные агенты-стрелки ФБР, таможенной и иммиграционной службы, управления по контролю за наркотиками — достаточное количество агентов, чтобы справиться с ожидаемым количеством респондентов, которые если и вооружены, то только карманным оружием. Мы полностью признаем, что наши агенты не могли противостоять четырем или пяти пулеметам.

Задача транспортировки была возложена на армию, которая с удовольствием одолжила нам два грузовика на две с половиной тонны каждый. Более чем достаточно для ожидаемого числа задержанных. Военные зарекомендовали себя лучшим образом при доставке раненых в больницу и легко справились с непогодой.

Монтгомери насмешливо хрюкнул:

— Вы говорите, советник, ваша безмозглая операция оправдана тем, что грузовики хорошо развезли бедных калек, превращенных в решето, по больницам?

Долан пришел на выручку к Мэри Элизабет:

— Вы просили отчитаться о приготовлениях к аресту, и мисс Неделикато ответила вам. Замысел операции принадлежит Мак-Алистер, и она уполномочила меня передать вам, что берет на себя ответственность за все случившееся. Если вы собираетесь обсуждать ее достоинства, то вам придется встретиться лично с Мак-Алистер.

— Достоинства? — буквально опешил Монтгомери. — Достоинства? Там ни одного достоинства. Ни одного не было. Нисколько. Ноль. Ничего. Зеро.

— Ценю ваше мнение, комиссар, — сказала Мэри Элизабет. — Однако позвольте вам напомнить, что вы — не мой босс.

— А позвольте мне напомнить вам, — рявкнул Монтгомери, — что ваш босс — первый свидетель в деле о подозрительной смерти по неестественной причине…

— Это не имеет никакого отношения к данному случаю, — перебила его Мэри Элизабет.

— Да? Очень сомневаюсь. Мы сейчас говорим о безразличии и презрении к полицейским стандартам и методам.

— Извините меня, — Мэри Элизабет решила закончить. — У меня еще много работы.

До того как она повернулась и зашагала через толпу, Мэри Элизабет сняла очки и сдвинула их на волосы. Но это был не совсем тот момент открытия тайны, когда коммивояжер вдруг снял библиотекарские очки и произнес: «Да вы… да вы прекрасны». Не лицо ее было замаскировано. А ее голос. И не до конца замаскирован — его индивидуальность проступила, как лицо сквозь вуаль, — она как бы уколола полицейского комиссара за неуверенность высказанного предположения, ей хотелось смутить его, он должен догадаться или хотя бы заподозрить, что он на самом деле слышал ее голос раньше.


16

— Джейк, — Тим Мак-Ивер стоял в дальнем углу офиса Клингера, стараясь занимать как можно меньше места, и все равно он выглядел виноватым, будто из-за неприличных мыслей.

— Тим.

— Дейв, сколько времени прошло.

— Тим, — Милнер нагнулся и посмотрел под стол. — Где Клингер?

Мак-Ивера разобрал нервный смех.

— Инспектор у начальства. С минуты на минуту вернется.

Они покивали, засунули руки в карманы и пошаркали ногами. Мак-Ивер старательно прочистил горло:

— Думаю, вы слышали, Нейт и я тянем, теперь дело об Арсенале.

— М-да, слышали, — признался Ньюмен.

— Федеральные ребята обкакались, а убирать нам.

— Тяжело, — посочувствовал Милнер.

Мак-Ивер сдвинул шляпу на затылок. Последний, кто еще носит мягкие фетровые шляпы.

— Клингер приказал, чтобы вы, ребята, навалились грудью на дело о парашютисте с террасы квартиры Мак-Алистер. Сделайте мне одолжение, а? Навалитесь. Вы только ничего такого, поймите меня правильно. Просто Нейт и я хотим спокойно тянуть свою лямку и не переживать о том, как вы там стараетесь или нет. Так что, знаете, время от времени позванивайте.

— Верное дело, Тимми, — как бы согласился Ньюмен.

— Что-нибудь хочешь узнать из того, что мы накопали, Тимми?

Ньюмен глянул на Милнера: он что, издевается, передразнивая его уменьшительное «Тимми»? Или… что? Он не знал, «что». Значит, «или» не должно быть. Значит, просто вопрос?

Мак-Ивер сдвинул шляпу на лоб:

— Я так полагаю, вы должны рассказать все, что у вас имеется.

Ньюмен кивнул и посмотрел на Милнера.

Милнер кивнул и посмотрел на Ньюмена.

Ньюмену пришлось расслабиться. Милнеру тоже.

— Ну что? — сказал Мак-Ивер.

Ньюмен поморщился:

— Мы нагребли кучу дерьма.

Милнер продолжал смеяться.

— Даже меньше, чем дерьмо.

Мак-Ивер присоединился к Милнеру и рассмеялся.

— Очень весело, — констатировал он.

— И правда, весело, — согласился Ньюмен.

— То есть… Я хотел сказать… Я думал, вы, ребята, не очень ладите друг с другом, так сказать.

— Правильно, — подтвердил Ньюмен.

— Терпеть не могу этого говнюка, — сказал Милнер.

— Эй, — раздраженно вскинулся Ньюмен.

— Сам ты «эй», — остановил его Милнер. — Я же пошутил. Уже улыбаюсь. Видишь эти зубы?

— На твоем месте я был бы поосторожнее, чтобы не рисковать остаться без них. На твоем месте…

Милнер протянул руку:

— Джейк, остынь.

— И не думаю остывать. Сам остынь. Не говори мне ничего.

— Остынь, Джейк.

— Да, Джейк, — присоединился Мак-Ивер. — Охладись.

— Ненавижу советы охладиться. Мне и так холодно. Терпеть не могу холода.

— Мне насрать на то, что ты любишь, — завелся Милнер.

Ньюмен сунул руку за пазуху:

— Как насчет коленной чашечки?

— Если ты полезешь за своей машиной, Нумз, это будет последнее движение в твоей жизни.

— Не называй меня Нумзом.

Мак-Ивер поправил шляпу:

— Эй, парни!

— В рот тебе ноги, Тимми, — сказал Ньюмен.

— Пошел ты, Тимми, — добавил Милнер.

— Не называй его «Тимми», — придрался Ньюмен, — я с ним работал много раз, имею право так называть. Ты его называй только «Тим». Или «лейтенант». Он намного старше тебя.

— Пошел ты, козел.

— Эй.

— Не толкайся, урод.

— Говнюк.

— Ребята?

— Пидор.

— Онанист ничтожный.

— Ре-бя-та.

— Видел бы ты Дэвида у Фрэнсис Мак-Алистер, Тимми. Он со страху чуть не лишился своего поганого умишки. Еле говорил. Не совсем замолчал, а нес такой понос.

— Эй, не надо никому рассказывать, что случается на работе. Заруби себе на носу. Никому, дошло до тебя? Сечешь, никому?

— Ну, рассказывай-рассказывай.

— Эй!

Мак-Ивер снял шляпу и положил ее на стол Клингера.

— Сейчас кого-то застрелю.

— Отвали, Тимми, — предупредил Милнер.

— Не называй меня «Тимми».

— Отвали, Мак-Ивер, ублюдок!

— Трахал я тебя, Дейв. Дэвид.

Милнер толкнул Мак-Ивера:

— Но-но, ты смотри.

— Эй, не трогай его, Милнер, — предупредил Ньюмен и толкнул напарника.

— Поцелуй меня в жопу, — вернул удар Милнер.

Ньюмен попытался ударить Милнера по голове, но тот оказался слишком высок. Рука скользнула по щеке.

Милнер заблокировал удар и ухватил Ньюмена за голову. Мак-Ивер ударил Милнера.

— Отпусти его, сука, ты же намного крупнее, чем он.

Милнер наотмашь врезал Мак-Иверу. Тот заблокировал Милнера. Они катались туда-сюда по полу, сбивая предметы со столов и переворачивая стулья. Неожиданно открылась дверь. На пороге стоял Клингер.

— Какого черта?

Мужчины расцепились, съежились, одернули одежду, пригладили волосы, смутившись, как подростки, которых застали во время тисканья.

Клингер направился к рабочему столу, сел и пролистал стопку сообщений. Потом вопросительно посмотрел на присутствующих:

— Ну?

Ньюмен взглянул на Милнера, потом на Клингера.

Милнер взглянул на Ньюмена, потом на Клингера.

— Мы первые? — спросили они в один голос.

— Вы, — подтвердил Клингер.

Ньюмен повернулся к Милнеру:

— Ты хочешь начать, Дейв?

— Давай ты, Джейк.

Мак-Ивер удивленно таращился на них. Ньюмен начал:

— В жизни Фрэнсис Мак-Алистер есть один темный год. Она утверждает, что жила в это время в округе Саффолк, писала книгу, мемуары, автобиографию, как угодно. Но была занята чем-то другим, поскольку в это время другой человек жил в ее доме. Айвс его нашел, это художник, он там рисовал и целый год почти никуда не отлучался.

Карен Оберн, которая пишет о политической верхушке в газете Айвса, как-то натолкнулась на него в Новом Орлеане в середине сентября. Он там жил за свой счет и под чужим именем и никому не объяснил, что его туда привело. По этой причине она, Филдс — издатель газеты и Квинлан — редактор решили, что дело касается Мак-Алистер.

Конечно, причастность Мак-Алистер автоматически не следует из того, что он тратил собственные деньги под псевдонимом. Но они рассказали эпизод из жизни Айвса, о его увлечении женщиной, о которой он писал. Дейв об этом знает. Расскажешь, Дейв, об этой женщине, об Айвсе и о том, что случилось восемь лет назад?

— Давай и дальше ты, Джейк! — отказался Милнер.

Мак-Ивер взял шляпу со стола Клингера, до того как последний успел возмутиться ее присутствием, надел ее, поправил поля и удивленно покачал головой при виде такой разрядки напряженности между напарниками. Что это — приход шефа или базар до того — очистило атмосферу?

— Айвс освещал убийство, которое волок Дейв, — продолжал Ньюмен. — Парень возвращался домой и спугнул взломщика. Они дерутся, парня зарезали, взломщика застрелили, оба умерли. Жена парня на все это смотрела. Айвс пошел трахаться с несчастной вдовой. Потом каким-то образом выяснил, что ее рассказ лживый, она и ее муж хорошо знали так называемого взломщика, женщина с ним к тому же еще и трахалась.

Еще один репортер из «Геральд», тоже изучавший это дело, женщина, по неизвестным причинам была убита. Айвс не стал рассказывать полиции, что он выяснил о той вдове. Оберн, Филдс и Квинлан считают, что история снова повторилась с Айвсом. Он, знаете ли, возился с Мак-Алистер, потом что-то о ней узнал, о чем никому не сказал — такой вот он парень, занимался подобными проделками, чтобы контролировать женщин.

Имеется маленькая зацепка. Один из них, с кем Мак-Алистер, знаете ли, делала выходы в свет, Том Мак-Нэлли, кандидат на то, чтобы сбросить журналиста с крыши, утверждает, что не спал с Мак-Алистер. Он — единственный из всего эскорта Мак-Алистер, кто находился в тот момент в городе. Рост у него шесть футов и пять дюймов, вес около двухсот пятидесяти фунтов. К тому же он считает, что никто из «эскорта» с ней не спал.

Карен Оберн — умница, тоже так считает. Айвс и Мак-Алистер не жили, знаете ли, половой жизнью. Я спросил, почему бы — почему такая энергичная, красивая и здоровая женщина — Мак-Алистер — не занимается, так сказать, сексом? Оберн предположила, что причиной может быть СПИД или физический порок, или что-то эмоциональное, например, гомосексуальность или, так сказать, боязнь интимности. Она сказала, что если бы у нее, у Оберн, было что-то подобное, и в то же время она бы рассчитывала на политическую карьеру, то убила бы любого человека, который пригрозил рассказать об этом всему свету.

Это первая версия. Вторая — версия Де Бри, сборщика сплетен для «Геральд». Де Бри утверждает, что Айвс ему рассказал: в тот год у Мак-Алистер был роман с Алом Кобленом…

— Ал Коблен? — Мак-Ивер не сдержался. — Который написал романы о Дике Ричардсе?

— Наверное, — спокойно сказал Ньюмен. — Де Бри что-то такое говорил. Дик Ричардс? Точно. Ты, наверное, читал, Тимми. А я — нет.

— Я их по два раза перечитал, — заявил Мак-Ивер.

— Э-э-э, — Ньюмен посмотрел на Милнера и улыбнулся. Милнер подмигнул ему. Мак-Ивер недоверчиво посмотрел сначала на одного, потом на другого, тряхнул головой и уставился на свой животик.

Продолжайте, пожалуйста, лейтенант Ньюмен, — поторопил Клингер.

— Так. Да. Точно. О’кей. Конечно. Хорошо, дело в следующем. Де Бри считает, что у Мак-Алистер и Коблена был роман. Коблен женат, жена и дети жили в городе, а он — в Шелтер-Айленд. Мак-Алистер утверждает, что в то же время жила в Водяной Мельнице, это совсем рядом. Коблен родился в Луизиане, у него имелось жилье возле Нового Орлеана, где, предположительно, он провел какое-то время с Мак-Алистер, что, вполне возможно, проверял Айвс. Коблен погиб в автомобильной катастрофе, не так ли, Тимми?

Мак-Ивер горестно кивнул, как будто это случилось вчера. Ньюмен пожал плечами:

— Полагаю, так. — За исключением того факта, что Мак-Нэлли, один из эскорта Мак-Алистер, здоровый парень, который легко мог сбросить Айвса с крыши, Мак-Нэлли утверждает, что он был дома, когда Айвс кувыркался. Но швейцар не смог этого подтвердить, поскольку у Мак-Нэлли есть привычка уходить и возвращаться через служебный вход. Не знаю, предложил ли Мак-Нэлли проверить его алиби через швейцара потому, что нечего скрывать, или это просто дымовая завеса. Надо проверить. Все.

Клингер посмотрел на Милнера и поднял брови. Милнер заговорил:

— Перед тем как продолжить, я бы хотел отметить, какой прекрасный отчет дал лейтенант Ньюмен. Ясный, дельный, ни одного лишнего слова.

Клингер поерзал. По его мнению, десять-пятнадцать тысяч слов было сказано впустую. Мак-Ивер вытаращился, он тоже так считал. Клингер сказал нетерпеливо:

— Продолжайте, Милнер.

Ньюмену пришлось улыбнуться. Дейва больше не будет. Теперь есть Дэвид. Милнер продолжал:

— Примерно в то же время, когда Айвс крутил шуры-муры с женой покойника, о котором упоминал лейтенант Ньюмен, у него также была постоянная подружка по имени Кейт Нейсмит. В то время я ее знал и она мне нравилась. Полагаю, она меня тоже помнит, потому что позвонила позавчера. Наверное, прочитала в газете, что я веду дело Айвса. Она сказала, что Айвс послал ей несколько аудиокассет, копии или оригиналы с интервью, которые брал у Фрэнсис Мак-Алистер. Шесть кассет по девяносто минут. Кассеты упакованы в обувную коробку, завернутую коричневой плотной бумагой. Отправлена посылка в пятницу перед тем, как Айвс сделал сальто-мортале, с запиской: «Пожалуйста, передайте тому-то».

После того как она получила посылку, кто-то ей названивает по десять-пятнадцать раз в день, и трезвонит до тех пор, как она выражается, пока она не снимет трубку или не сойдет с ума. В трубке всегда тишина. Кейт считает, что между звонками и посылкой, несомненно, есть связь. Она прослушала только часть пленок и не может точно сказать о содержании. Кейт живет в Хобокене, я попросил ее принести пленки в ее магазин в Три Бе Ка. Но сам попал в пробку и даже не смог перезвонить.

— Все? — уточнил Клингер.

— Все, что нашли, — подтвердил Милнер.

— Я как раз вспомнил еще кое-что, — спохватился Ньюмен, который до сих пор пролистывал записную книжку, — мы все еще опрашиваем людей в здании, где живет Мак-Алистер, и в редакции газеты. Собираем осколки и обрывки с места преступления. Есть новость, которую я узнал перед тем, как идти сюда. Извини, Дейв, что не сказал тебе. Эксперты проверили ключи Айвса, ни один из них не подходит ни к подъезду, ни к двери квартиры Мак-Алистер. Так что способ его проникновения туда становится еще большей загадкой, чем до того. Она же утверждает, что не впускала Айвса. Прости, Дейв, что не сообщил тебе этого.

Милнер извиняюще махнул рукой, он же сам тоже попал в пробку, совсем замотался и знает, что это такое. Взгляд Мак-Ивера говорил, что Ньюмен извинился уже два раза, это более чем достаточно.

Клингер соединил кончики пальцев и посмотрел сквозь них на стол.

— Лейтенант Мак-Ивер, вы рассказали лейтенантам Милнеру и Ньюмену о связи вашего объекта и их объекта?

— Э-э, нет, сэр. Не было возможности, сэр. Я забыл, сэр.

Клингер хряснул кулаком по столу:

— Так расскажите же, мать вашу!

— Да, сэр. Э-э… — Мак-Ивер обернулся к Милнеру и Ньюмену, но глядел при этом на пол. — До того как нам поручили дело об Арсенале, Нейт и я раскручивали дело об убийстве в киношке на Восемьдесят шестой Восточной. Парня замочили из девятимиллиметрового «вальтера». Маленькая гангстерская расправа, так это выглядело, но объект оказался вовсе не бандитом. Просто парень. Эпи… эпидемио… Черт, не выговорю…

— Эпидемиолог, — помог Клингер.

— Спасибо, сэр. Этот парень отслеживал заразные заболевания, Джейк, Дейв. Прикол в том, что зарабатывал штук пятьдесят в год, выполняя исследовательскую работу для медицинского мозгового котла в Белвью. Но у него дома в шкафу обнаружили спортивную сумку с двадцатью штуками. Номера банкнот не засвечены. Кроме того, у него были записаны имя и телефон вашего объекта на карточке в бумажнике и имя вашего объекта в ежедневнике. Они однажды встречались за ланчем у Расти, где-то в сентябре.

— Мы можем взглянуть на этот ежедневник, Тимми? — спросил Ньюмен.

— Попрошу в хранилище. Но не потеряйте — это вещественное доказательство.

Зазвонил телефон. Клингер снял трубку:

— Да?… Пусть идут сюда.

В дверь постучали, когда она открылась, в кабинете появились Джеймс Джонс, за ним — Мэт Мак-Говерн, а за ним — Стив Федеричи, который совсем плохо выглядел.

— Мы бы хотели поговорить с лейтенантом Ньюменом, сэр, — попросил разрешения Джонс.

— Поговорите, — согласился Клингер.

— В чем дело, Джонси?

— Поговорим здесь, лейтенант? — уточнил Джонс.

— Конечно.

— Был звонок для тебя из полиции Хобокена. Один из их объектов имел при себе твою визитную карточку. Газетная репортерша, из компании, которую ты опрашивал в редакции. Карен Оберн.

У Ньюмена мысли путались, он не сумел сразу выделить подлежащее и сказуемое. Но постепенно до него дошло, что фраза составлена верно. Джонс просто выражался хронологически, и все. До него с — трудом доходил смысл сказанного. Джонс не шутил и не собирался шутить. Но его ошарашила такая новость. Трудно поверить, что человек, с которым у тебя возникли отношения, какое-то взаимопонимание, тот, с кем ты говорил об интимных вещах, о сексе и смерти, стал «объектом». Мертвым. Убитым. В таких делах редко сталкиваешься с тихой-мирной смертью по естественным причинам, во сне, в покое. И все-таки он не мог предположить и представить такой поворот.

Проблема состояла в том, что такие люди, как Карен Оберн, с которой у тебя установились хорошие отношения, чаще всего, если бывали не убиты, то умирали в «непокое», если только есть такое слово. Однако есть другие люди, с которыми отношения не налаживаются и даже их вида ты не можешь вынести, они живучи. Да пожелай ты заплатить кучу денег, чтобы от них избавиться (с ними говорить не об интимных вещах, а только грязно ругаться), ничего не получится, они непобедимы, бессмертны, вездесущи, суки. Закон Ньюмена…

— Да. Что еще?

— Ее убили выстрелом в затылок. Профессиональная работа. «Деревяшка», похоже, но эксперты разбираются пока. Тело, должно быть, пролежало сутки. Холод, знаете, сохранилось хорошо, но трудно найти приличных судебных медиков. Особенно в Джерси.

— Ничего мне не говорите, я угадаю, — встрял Милнер. Он достал блокнот и быстро пролистал.

— Ее нашли внутри или возле дома восемьдесят девять по Парковой улице или авеню, или что-то связанное с парком.

Джонс тоже полистал записную книжку:

— На пустыре около дома восемьдесят девять, Парковая авеню, да. Эксперты считают, она получила пулю у подъезда этого дома, когда звонила или стучала, видимо так. Потом тело оттащили на пустырь и завалили каким-то хламом, накрыли тряпьем или чем-то в этом роде.

— Не говори мне, я сам угадаю, Дейв, — высказал предположение Ньюмен. — Парковая авеню, восемьдесят девять — это адрес Кейт, э-э, Нейсмит, да? Я прав или нет?

Мак-Ивер снова покачал головой. Милнер убрал блокнот.

— Ну, как дела, Фед?

Федеричи не сразу осознал, что Милнер обращается к нему. Он думал, что в комнате появился какой-то «фед» (на местном полицейском жаргоне — агент одной из федеральных служб — ФБР, Казначейской охраны или Ц-мать его-РУ). Нет, его дела не совсем хороши. Спасибо. Какого черта, что может быть хорошего, если женщина с телом, достойным главного разворота в «Плейбое», вся в движении, у которой было все: груди, ноги, лодыжки, ключицы, запястья, в которую он неприлично влюблен, — теперь мертва, дырочка от пули за левым ухом, как у какого-то придурка, а не существа, одетого (он никогда не видел, но уверен) в лифчик, пояс и множество других приспособлений, и…

— Я, в общем, в порядке. Просто мы, знаете, встречались с ней, говорили с ней…

«И чувствовали ее запах, слышали скольжение ее чулок, позвякивание драгоценностей, браслетов, видели трепет плеч, покачивание бедер, блеск волос, все-все-все», — подумал он, вслух же сказал:

— Мы знали ее, я и лейтенант Ньюмен.

Милнер глянул на Федеричи, мол: «Ну и хрен с того?». Потом перевел взгляд на Джонса:

— Попросите ребят из Хобокена прислать баллистические данные на ту «девятку», если это действительно она. Почти уверен, что объект Тимми обработан из той же машинки.

— Кто такой Тимми? — спросил Джонс.

— Вот — лейтенант Мак-Ивер.

— О, извините, лейтенант, — Джонс щелкнул пальцами, — ваш объект — это парень в киношке с попкорновой коробкой на голове?

Мак-Ивер, подтверждая, кивнул.

— Еще раз, как его имя?

— Корри. Майкл Корри. Он, м-м, ученый, отслеживал заразные болезни.

— Эпидемиолог, — уточнил Джонс.

Мак-Ивер кивнул.

— Дейв? — обратился Ньюмен.

— Да, Джейк? — дружелюбно отозвался Милнер.

Джонс, Федеричи и Мак-Говерн переглянулись, потом посмотрели на Мак-Ивера, который запрокинул голову и почесывал подбородок, избегая смотреть на них.

— Почему ты решил, что одна и та же «девятка» была использована в случае с Оберн и Корри?

— Ты навел меня на эту мысль, Джейк, — объяснил Милнер. — Ты только что повторил слова Оберн: почему Мак-Алистер не ведет сексуальную жизнь, не по причине ли какой-то болезни? Возможно, этот парень, Корри, точно знал, что там есть какая-то болезнь, и его убили за осведомленность. Может быть, Карен Оберн что-то пыталась раскопать, относящееся к этому же. Ее тоже убили.

— Может, и Айвс упал, или прыгнул, или его столкнули за излишнюю осведомленность.

Милнер кашлянул:

— Да.

Ньюмен улыбнулся:

— Да.

Джонс, Федеричи и Мак-Говерн снова переглянулись и посмотрели на Мак-Ивера, который сидел с таким видом, будто хотел сказать: «Какого хрена вы пялитесь?». И они прекратили переглядываться. Клингер вздохнул:

— Все закончили?

Присутствующие стали пожимать плечами, кивать, шаркать, ерзать, крутить головами, разминая затекшие шеи.

— Да.

— Все, инспектор.

— Да.

— Да, сэр.

— Да.

Клингер поднялся:

— Как вы думаете, куда я сейчас пойду, пока вы, ребята, резвитесь в снегу? Я иду в Сити-Холл объяснять его превосходительству господину мэру, как столько дерьма навалилось за такое короткое время в такую погоду.

Он ушел.

Секунду спустя Милнер окликнул:

— Фед?

— Да? — отозвался Федеричи.

— Кейт Нейсмит, женщина, живущая по тому адресу, где убили Карен Оберн, и владеющая магазином в Три Бе Ка, «Le Peau Douce», женское белье, на углу Западного Бродвея и Томас. Ты должен поехать туда…

— Что у нее? — переспросил Федеричи.

Милнер прищурился:

— Что?

— Какой у нее магазин?

— Следи за моими губами: нижнее белье.

Федеричи вынул записную книжку.

— Бродвей и Томас?

— Западный Бродвей и Томас.

— Западный Бродвей и Томас.

— Le Peau Douce.

— Ле… По… Дус…

— Найди ее… — попросил Милнер.

— Да.

— Убедись, что ей ничто не угрожает…

— Да.

— Если что, оставайся с ней…

— Да.

— Дай мне закончить фразу, Фед.

— Простите, лейтенант.

— Если нужно, оставайся при ней. Позванивай каждую пару часов… Чего ты ждешь?

— Все?

— Все.

Федеричи отдал честь и ушел с двойной скоростью. Милнер передернулся:

— Должно быть, это сизигия. Я считаю, что Клингеру нужно объяснить эти дела перед мэром сизигией, но такой юмор нуждается в предварительной смазке.

— Как ты сказал? — не понял Ньюмен.

— Сизигия. Редкое противостояние Земли, Солнца и Луны, вызывающее усиление приливных сил. Вдобавок, Луна сейчас в перигее, в самой близкой к Земле точке, и это еще больше усиливает приливы. Приливы по всему миру в среднем на семь футов выше нормы. В местном масштабе сизигия совпала с большой бурей, в результате сила зла вырвалась на волю.

— Откуда ты знаешь всю эту химию, Милнз? — спросил Ньюмен.

Милнер пожал плечами:

— Я вычислил, что ты тоже подхалимажем пробиваешься в отдел краж картин, так что стал интересоваться другими областями знаний.

Ньюмен со смехом нанес слабый хук слева в предплечье Милнеру.

— Ты — глупый козел.

Милнер ответил мягким апперкотом справа.

— Ублюдок.

Они рассмеялись, обнялись и вышли из офиса.

Джонс, Мак-Говерн и Мак-Ивер не хотели друг на друга смотреть.


17

«Келтикс» вздули вчера «Никсов», 141:111. «Нетс» неплохо провели время, победив «Шпоры». На льду «Рэйнджеры» победили «Калгари», «Дьяволы» взяли верх над «Кингс». Прогноз национальной службы погоды: облачно, ветрено и холодно. Максимальная температура сегодня плюс пятнадцать-двадцать градусов, минимальная ночью ноль-плюс пять. Завтра примерно то же самое. Возможно, немного холоднее и плотнее облачность. Сейчас в Центральном Парке плюс двенадцать по Фаренгейту, но, с учетом северо-западного ветра, погода, как… в Миску-Харбор, Новый Брунсвик.


Мертвый Эдди Милано хотел иметь футболку с такой надписью: «Жизнь — сучка, а потом ты сдохнешь». Правда, ему бы лучше подошла фраза: «Жена — сучка, а потом ты сдохнешь». Поскольку из всех событий, происходящих вокруг него, концентрирующихся вокруг него, — приключение в День Валентина, новости от Мэри Лиз, налоговый вопрос, о котором бухгалтер просил не беспокоиться до следующего года, но пришлось побеспокоиться в этом году, да еще такая погода, — из всех событий самым худшим, дерьмом собачьим, нумеро уно, главной неприятностью все еще оставалось общение с женой Розали. Ей бы — в профессиональные борцы, а сраный детеныш вырастет и станет ублюдочным парикмахером-педиком.

Что она такого делает, Розали? Ничего, вот в чем фокус. Она ничего не делает, только воет и ноет, стерва:

— Мне нужна новая микроволновка, новое платье, новые туфли, новая шляпа, ботинки для ребенка. (Какие еще ботинки? Ботинки для голубого ублюдочного парикмахера?) Я не хочу смотреть эту программу, желаю смотреть ту. Разговаривай нежно с Мамой, Эдди. Дай Маме почитать газету, Эдди. Мама готовит лучшую лозанью в мире, правда, Эдди? Скажи Маме, Эдди. Почеши мне спинку, Эдди. Подержи меня за руку, Эдди. Почему ты меня больше не целуешь, Эдди? Не хочешь баунси-баунси, Эдди? Я помню, ты раньше постоянно хотел баунси-баунси. Наверное, ты баунси-баунси с какой-нибудь дешевкой на стороне, Эдди. Я ей глаза выцарапаю, Эдди. Я ей сиськи отгрызу, тра-та-та-та-та-та-та…

Ему ничего больше не оставалось, все надоело. Пришлось просто уйти из дому на прогулку в самую пургу. И в финале вручить себя прямо в руки ребятишкам Арти Рота, вместо того чтобы спокойно замерзнуть на пороге собственного дома. Они его запихнули в «дельту-88». В конце концов они его просто укокошат и бросят в Канал Гоуанус.

И жена — сучка, и жизнь — сучка, а в конце концов все равно сдохнешь.

Ты, ты. Жуткий парень.

— Дерьмо.

Жизнь такая стерва, что он даже не знает, с чего начать. Надо платить налоги, в которых он ничего не понимает, не думает о них, а просто нанимает бухгалтера, чтобы тот разбирался. И твердо знал, беспокоиться о них или нет. Об анальных свечках пусть беспокоится теперь.

Штуку с Мэри Лиз он понимает хорошо, без бухгалтерских объяснений, без карты автодорог, все ясно, как шерсть на спине Розали. Мэри Лиз скоро бросит работу, и он никогда ее больше не увидит.

— Уходишь? — спросил он ее. — Какого хрена?

— Ты мне должен премию за полнедели по кредитным карточкам, но я не платила за кофе и сок, не скинулась на подарок Вэл ко дню рождения, так что мы квиты.

— Мэри Лиз.

— Ох, Эдди, ты должен знать, что так не может продолжаться вечно.

— Так. Но как же последние полгода?

— Семь месяцев. С половиной.

— Большая сраная разница. Ты сюда пришла как будто вчера, ни хрена не знала, мне пришлось просить Вэл и других обучать тебя грязным разговорам, да я тебя даже учил трубку держать. Сегодня что ты собираешься делать? Эй, подожди одну паршивую минутку. Не думаешь ли открывать собственную службу, а?

— Я бы сегодня не хотела работать, если только не будет слишком много звонков.

— Ты должна.

— Здесь Вэл и Диана.

— Ты должна.

— Не забудь найти нового корректора для рекламы.

— Ты должна. Ты, дрянь, собираешься открыть собственную контору.

— Вэл может этим заняться. Приплатишь ей немного.

— Ты считаешь, что я тебя ущемлял, когда не доплачивал за проверку рекламы?

— У меня нет претензий, Эдди. У меня две работы. А у Вэл — одна и двое ребятишек, приплатишь ей немного.

— Дерьмо. Я тебя учил, как трубку держать, а ты собираешься открывать свой бизнес.

— Эдди?

— Да?

— Не повторяй этого больше, о’кей?

— Ну, а почему ты тогда уходишь?

— Это небезопасно.

— Какого хрена небезопасно? Ты же сраный СПИД через долбаный телефон не подцепишь? — Мертвый Эдди натянуто рассмеялся.

Мэри Элизабет была очень серьезной:

— Полицейские почуяли крысу, Эдди. Мне надо было все бросить несколько месяцев назад.

Он снова загоготал:

— Да пошли они. Я думаю, что ты работаешь на обе стороны забора.

— Ты знаешь, что я работаю на обе стороны. Подозрение исходит с другой стороны.

— Я так и говорю — так ли?

— Как?

— Как?

— Ну…

— Я тебе сделаю маленький прощальный подарок, — сказала Мэри Лиз.

— Минет?

— Настоящее имя клиента.

— Какого клиента?

— Твоего.

— Которого?

— Он называет себя Биллом. Платит вперед банковским ордером. Мазохист: цепи, топтание, копрофилия, топтание по нему в туфлях на шпильках, в таком роде.

Что за фигня такая — копрофилия — желание вставить кому-нибудь в форме копа, наверное, в мотоциклетном шлеме, белых нарукавниках, с жезлом и прочим дерьмом. Мертвому Эдди ничего не хотелось об этом знать. Он слышал про цепи и туфли на шпильках. Никому-никому он не рассказывал, но у Розали тоже есть такие, она любила прогуливаться в них перед ним, голая, совершенно голая. Только держала шелковый шарф между ног, вроде полотенца, тягала его взад и вперед по промежности, стонала и гадила от удовольствия. И просила, чтобы он разрешил ей пройтись у него по груди. Он всегда отвечал: «Хрен тебе». Он не какой-нибудь придурок. Розали предлагала пощипать ей соски, сильнее, сильнее, сильнее, но он не мог щипать по-настоящему сильно, он не такой идиот, как телефонные клиенты его девочек.

Ему не хотелось ничего узнавать, не хотелось думать о том, как Мэри Лиз сообщает парню по телефону, что собирается помочиться на него, навалить кучу дерьма, обуться в шпильки, надеть форму копа и прогуляться по мужику, кем бы он ни был.

— Не хочу ничего знать.

— Дело хозяйское.

Какого черта он не дослушал, кто этот ублюдок? Если бы дал ей возможность высказаться, то знал бы имя, оно могло бы стать хорошей картой в руках, когда люди Арти Рота затолкнули его в заднюю дверь «дельты-88», а так в его руках находился только хороший член, его собственный.

И жена — стерва, и жизнь — стерва, а в конце концов придется сдохнуть.

Эдди был совершенно уверен, что везут его не в Бруклин, хотя они и кинули его на пол в салоне машины лицом на ковер. Один из бойцов поставил ногу на его шею.

Без сомнения, машина ехала не в Бруклин к знаменитому мосту, а куда-то на окраину. Скорее всего, его утопят в реке возле какого-нибудь дока. И им такие штучки проделывать не впервые. Должно быть, это произойдет возле Риверсайд-Парк или под мостами для электричек в районе Сто двадцать пятой улицы. Для всех этих мест такие дела тоже не в новинку.

Сейчас машина ползла в западном направлении, скользя, пробуксовывая и чавкая в снежной каше, по узкой второстепенной дороге. Не было слышно движения встречных и попутных машин. Потом неожиданно автомобиль остановился. Один из громил схватил Мертвого Эдди за шкирку, выволок на улицу, затащил в дверь какого-то склада, выглядевшего как постройки двадцатых годов. Только мельком Эдди успел взглянуть на небо, соседние дома и прочее дерьмо.

Потом они очутились в лифте, размером с комнату, который все поднимался и поднимался вверх. Подонки стояли позади Мертвого Эдди и могли бить его, сколько захочется, если он делал хоть одно лишнее движение. А еще один, тот, что нажимал на кнопку лифта, стоял спиной к Эдди, так что и его лица тоже не было видно, а из кармана у него торчала «Дейли ньюс» с очередным заголовком о «Клубе Смерти». Мертвый Эдди даже не успел сегодня заглянуть в газету из-за Розали и мерзкого голубого мальчишки, которые заставили его уйти из дому.

Жена — сучка, жизнь — сучка, ребенок на верном пути и непременно станет голубым парикмахером, а потом ты, блин, сдохнешь.

Арти Рот ожидал прибытия лифта наверху. Когда открылась дверь, шагнул к Мертвому Эдди и врезал ему коленом в пах.

— Ты, фантазер-недоумок.

— У-у-у-у-у.

— Ты когда-нибудь слышал о визуализации, Эдди?

— А-а-а-а-а.

— Эта концепция исходит из того, что если кто-то хочет выполнить задачу, воплотить ее в действительность, он должен представить, увидеть, предсказать мысленно ее результат, как бы уже воплощенный в реальность, еще до начала работы.

— О-о-о-о-о.

Арти Рот двинул Эдди в солнечное сплетение.

— Не думаю, что ты об этом слышал.

— У-у, у-у, у-у, у-у, у-уии.

— Ты — непоследовательная аберрация.

— У-у-у-н, у-у-нн.

— Что я предлагаю, Эдди. Тебе надлежало попытаться визуализировать мою смерть до того, как посылать своих подручных, дабы воплотить идею в реальность. Тогда бы ты заметил, я полагаю, невозможность такой визуализации и избежал бы последующего фиаско.

— У-у-н, у-у-н.

— Больше того, тебе надлежало, Эдди, вообще вообразить мое присутствие в Арсенале, представить меня поддавшимся на трогательные уловки федов. Нельзя убить человека, который отсутствует, Эдди, даже если бы ты сделал титаническое усилие вообразить меня там, ты бы осознал полную невозможность подобного. И еще, Эдди, не посылай на дело своих первых шестерок, если не хочешь насквозь засветиться. Айр Сакс был у всех на виду, за исключением одного дня — четверга.

Айр Сакс? Не планировалось, что Айр Сакс будет участвовать в этой грязной работе. Какого черта он туда полез?

— А известно ли тебе, Эдди, многим известно, но держу пари, до тебя еще не дошло: Айр Сакс работает на стороне как независимый специалист, нанимается по мелочам — валка и черт знает что еще. Плохой бизнес. Это не бизнес, а сосание сплошное.

Айр Сакс? Хрена Айр Сакс подрабатывает мелкой валкой? Когда он успевает? В рабочее время? И все это случается именно с ним… в День Валентина. Мэри Лиз бросила работу, организует свою собственную службу. Наверное, возникли проблемы с налогами. Проклятая погода. Стерва Розали скулит и пилит. Проклятая прогулка в проклятую пургу. Практически, он подал себя на блюдечке шестеркам Арти Рота, который теперь его шлепнет, как беззащитного засранца, как племянника, как кузена жены, который годится только бегать за кофе и учить уроки. Он — не жуткий парень, каким казался себе раньше или был таким на самом деле, — теперь все равно. Его унижают до дерьма. И наконец выясняется, что Айр Сакс работает налево.

— У-у-н, у-у-н, у-у-н.

Арти Рот взял большим и указательным пальцами за щеки некогда жуткого парня Мертвого Эдди Милано и сдавил изо всех сил.

— А-а-а, э-э-э, о-о-о-о-о.

Арти сдавливал все сильнее.

— Когда я был маленьким, Эдди, мы с братьями, сестрами и дядей Джорджем, маминым братом, нашим любимым дядей, играли в игру.

— А-а-а-а-а. О-о-о-о-о.

— Он нас так держал и потом командовал: «Скажи „Дорин“». Это имя двоюродной сестры со стороны отца, в свое время удаленной из семьи.

— У-у-н. У-у-н. У-у-н. О-о-о-о.

— Трудно, когда щеки держат таким образом и не дают произнести переднеязычный звук «Д». Попробуй, Эдди. Скажи «Дорин».

— О-р-и-н.

— Понял? Теперь, Эдди, назови имя индивидуума, который информировал тебя, точнее, дезинформировал о моем присутствии на, э-э-э, как это называется? — дармовой раздаче путевок.

— Э-а-ю!

— Интересно, не правда ли, Эдди, как это можно понять фразу, когда нельзя разобрать ни единого слова, только отдельные звуки? Например, я могу поспорить, что ты силился произнести: «Я не знаю». И считал, будто я поверю, что ты не знаешь имени этого человека, который тебя дезинформировал о моем присутствии на этой раздаче. Верно?

— А. Э-а-ю.

— Это неправильный ответ, Эдди. Неужели такой мозг, настолько плохо адаптированный к жизни, основанной на хитрости и обмане, как твой, не способен усвоить столь элементарный факт?

— О-л-и. А-у-й.

— Правда? Неужели не знаешь?

— А. Э-а-ю.

— Ты — безмозглый идиот, Эдди. Ты — глупый долбанный выродок.

— М-м-м-м-в-а-а-а-а-а-х.

— О’кей, Эдди, даю тебе еще один шанс. Еще. Один. Шанс. А что в ином случае с тобой я сделаю, поинтересуешься ты? Иначе мы пройдемся в дальний конец помещения. Теперь дом в таком запущенном состоянии, трудно поверить, что он некогда был драгоценностью в короне торгового Нью-Йорка, местом разгрузки огромных торговых судов, которые пересекали Атлантику. В том конце помещения есть дверь, которая открывается прямо в реку Гудзон. Уверен, ты хорошо понимаешь, Эдди, что Гудзон в последнее время покрыт льдом. Ну, не совсем покрыт. Вдоль береговой линии лед трескается, расходится и встает колом. Отсюда до воды тебе придется лететь футов пятнадцать, так что можешь не сомневаться в своем погружении, Эдди. Понятия не имею, какова температура воды. Как минимум, тридцать два градуса — там же лед, верно? Совершенно не представляю, сколько времени человек может прожить, если его уронить в такую воду, и что случится с твоим телом после погружения, и как оно будет выглядеть после всплытия, если всплывет вообще, может быть, следующей весной или когда-нибудь. Так что, проведем неплохой научный эксперимент, а? Береговая охрана или другая подобная служба, возможно, заинтересуется данными…

— У-э-а э-я.

— Что-что, Эдди?

— У-э-а э-я.

— «У меня семья»?

— А.

— Жена и милый сынишка, не так ли?

Сучка, годная в профессиональные борцы, и будущий паршивый педик-парикмахер.

— А.

— Жаль.

— А-и.

— Для тебя — мистер Рот, жалкое ты ничтожество.

— И-ер О.

— В рот тебе ноги, Эдди.

— А, и-ер О.

— Эдди, Эдди, Эдди.

Какого черта он все это терпит? Она, Мэри Лиз, бросила работу и никогда не захочет его видеть. Она, наверное, открывает собственную контору. Трахнула его, и правильно?

— Э-ри Э-и-а-э Э-э-и-а-о.

Арти Рот подтянул лицо Эдди ближе к своему.

— Я не понял, Эдди, еще разок.

— Э-и Э-и-а-е Э-э-и-ха-о.

— Это и есть имя, Эдди?

— А.

— Имя человека, который дезинформировал тебя о моем присутствии на этом балагане?

— А.

— Повтори еще, Эдди.

— Э-и Э-э-и-эф Э-э-и-а-о.

Арти Рот отпустил щеки Мертвого Эдди.

— Еще раз повтори.

Эдди потер лицо:

— Оу, о, а. Черт, Арти.

— Повтори.

— Мэри. Элизабет. Неделикато.

Арти Рот печально покачал головой.

— Ответ правильный, Эдди. Но какой ты после этого, действительно, подонок, — он положил руку на плечо Эдди. — Тем не менее я должен выразить тебе благодарность и признательность. Ты ликвидировал этого червяка Арни Эймса, не говоря уже о Ники Блишка, Хоуи Кэнелле, Чарли Шимпанзе, каждый из которых время от времени страдал заблуждением, что сможет когда-либо сделаться первым среди первых на западной стороне Манхэттена. Тебя тоже обременяло такое заблуждение.

— А еще, Эдди, я тебе раскрою маленький секрет. Ты мне кое-что сказал, и я тебе скажу. Признаюсь, кто предупредил меня, что на это сборище — ни-ни, что оно подстроено. Ради Бога, в День святого Валентина! Конечно, некий проныра не утерпел, чтобы попасть в историю преступного мира, устроив запоминающуюся бойню. В любом случае, я воспользовался предупреждением и послал подальше дармовую раздачу туристических путевок. Эдди, а лицо, которое меня предупредило, то же самое, что и дезинформировало тебя с моей подачи. Это была редкая возможность убрать Арни Эймса, Ники Блишка, Хоуи Кэнелла и Чарли Шимпанзе, и иже с ними. Мэри Элизабет Неделикато — умная молодая женщина, которая работает на двадцать две стороны улицы, а у той всего две стороны. И все это из-за пристрастия к кокаину, она умудряется потреблять его вагонами. Чао, Эдди.

— Подожди, Арти. Ради Бога, подожди, пожалуйста.

— Чего ждать, Эдди?

— Послушай. Просто послушай, ну?

— Что послушать, Эдди?

— У меня есть служба, знаешь? Телефонная служба? Секс по телефону?

Арти Рот рассмеялся. Это был смех человека, который знает, что и жизнь, и жена у тебя — сучки, стервы, что ты вот-вот подохнешь дурной смертью.

— Ты подслушивал, Эдди? Ты собираешься предлагать мне имена твоих клиентов, особенно полицейского комиссара Франклина Монтгомери, после того как я только что рассказал тебе о своих отношениях с Мэри Лиз, сообщившей мне, что ты ее даже не выслушал? У тебя не осталось ничего, ни капли дерьма на продажу. Действительно. Ни хрена у тебя нет. Ты сам — дерьмо.

Арти Рот отвернулся и прошелся вдоль склада. Без всякого интереса к температуре воды и к тому, сколько может выдержать человек в такой воде и что станет с телом Мертвого Эдди после погружения и после всплытия, если оно всплывет следующей весной или вообще когда-нибудь всплывет, совершенно не интересуясь никакими научными экспериментами, он даже не обернулся, когда двое его подручных подняли Мертвого Эдди, некогда жуткого парня, за локти, подтащили к двери и сбросили в реку Гудзон.


18

Машина стояла почти в центре города. Милнер предложил:

— Эй, Нумз, загляни-ка в багажник.

Ньюмен остановился на полпути к водительской дверце, распахнул багажник. Там лежала пара лыж и ботинки к ним.

— Срань господня!

— Твой размер — девять с половиной, так? — с невинным видом спросил Милнер.

— Ты-то как узнал?

Милнер улыбнулся и занял место пассажира. Ньюмен закрыл багажник, сел в машину и вставил ключ.

— Ты уверен, что не хочешь вести сам?

— Не, веди ты.

Ньюмен завел двигатель и дал ему прогреться.

— Я про тебя слышал, Милнз, что никому не даешь рулить. Никогда.

— А я слышал, Нумз, что тебе никогда нельзя садиться за руль.

— Где ты такое услышал?

— Неважно. Брехня, да?

— Я — приличный водитель. Не крутой. Просто — приличный.

Милнер отер запотевшее стекло тыльной стороной ладони.

— Я однажды читал опрос, в котором люди давали оценку собственным водительским способностям. Какой-то охрененно высокий процент считает их превосходными. Но, уверен, стоит проехаться с таким парнем пару минут, и поймешь, что он горшок с дерьмом. Мне приятно услышать, что ты в порядке. Возможно, это даже лучше среднего.

Ньюмен протер стекло перед собой тряпичной перчаткой.

— Я не могу взять эти лыжи, Дейв.

— Почему бы нет?

— Ну, тебе же они достались на халяву, да? Презент, да? Какой-нибудь парень из магазина спортивных товаров дал их тебе или что-то там, чтобы ты смотрел сквозь пальцы на автофургоны, разгружающиеся перед магазинными дверями или что-то подобное, верно?.

Милнер приложил руку к груди:

— Мне очень больно и прискорбно слышать подобное, Нумз. Во-первых, я работаю в отделе убийств. Мне по фигу, где разгружаются машины. Во-вторых, как я могу сделать напарнику подарок, который его скомпрометирует, смутит, в конце концов, сделает его причастным к вымогательству?

— Так где ты их взял?

— У Германа. У них сезонная распродажа. Нам здорово повезло, этот сезон уже заканчивается.

— Ты купил их?

— Да, именно купил.

— И, знаешь ли, заплатил деньги?

— Естественно. Наличные.

— Значит, они твои? Просто случайно совпал размер.

— Они для тебя, Джейк. Вот почему размер девять с половиной, понимаешь.

Ньюмен уцепился за руль, всем видом показывая, что своих твердых позиций так просто не сдаст.

— Я не могу их взять.

— Почему?

— Не знаю.

— Они зацементируют наше партнерство.

— Цементом?

Милнер пожал плечами:

— Да чем угодно.

Они засмеялись.

— Большое спасибо, что ты не вспомнил перед Клингером, как я ушел из офиса Мак-Нэлли.

Ньюмен включил передачу, автомобиль перевалил через бордюр на мостовую, развернулся и направился на запад.

— У меня ничего нет для тебя.

— Э, давать приятнее, чем получать. Но я положил глаз на твою шапку.

Ньюмен посмотрел в зеркальце на кепку с ушами.

— На эту?

— Да.

— Именно эту?

— Она теплая, да?

— Теплая-то теплая, но все надо мной смеются, мол, она глупо выглядит.

— Ну, если она греет, — сказал Милнер, — то кому какое дело, как она выглядит.

Ньюмен свернул к югу и немного проехал молча.

— Хочешь эту шапку?

— Не эту, а такую же.

Они еще немного помолчали.

— А почему ты просишься в отдел краж художественных ценностей?

Милнер засмеялся:

— Я у тебя хотел выяснить то же самое.

— Так ты правда туда метишь?

— Не знаю. Что-то наше дело затягивается, а?

— Затягивается?

Милнер опять засмеялся.

— А что, у тебя действительно жену зовут Мария? Говорят, она откуда-то вроде Венесуэлы, да?

— Точно, из Венесуэлы. А у тебя жена — тоже Мария, но из Пуэрто-Рико, верно?

— Si, — подтвердил Ньюмен.

Милнер засмеялся:

— Я тоже примерно столько же знаю по-испански. Знаю: «Cono de tu madre», и еще: «Yo no soy marimero, sou capitan».

Ньюмен неопределенно хмыкнул:

— Это из песни, которая была популярной пару лет назад, верно? Она мне нравилась, пока не затошнило. У тебя еще и дочка есть, правда? Приемная.

— Кармен, — уточнил Милнер. — Ей исполнится двенадцать лет в мае, если май когда-нибудь придет.

— Какое это ощущение, когда по дому бегает одиннадцатилетняя девчонка?

— Ни на что не похоже.

Ньюмен хмыкнул. Милнер повернулся боком:

— Так, что мы имеем, Нумз? То есть если мы верим рассказу Мак-Алистер, то это — самоубийство, и все. Не понимаю, зачем человеку отправляться в чужой дом для того, чтобы совершить самоубийство? Мне в голову приходят два объяснения: первое — он сам живет слишком близко к земле, на тот случай, если выбрал для этого сальто-мортале. Второе — он хотел показать всему миру, насколько близок с человеком, из квартиры которого выбросился.

Прошлым летом (помнишь прошлое лето, Нумз?) я прочитал книжку. Моей жене она понравилась, потому я тоже решил прочитать. Называется «Муж Дон». Не помню, кто автор, но книга о простом парне, обычном бизнесмене, который знакомится с киноактрисой. Они сидят в аэропорту и ждут самолет. Вылет откладывается из-за пурги на Среднем Западе. Они заговаривают, знакомятся, потом идут пить кофе, потом что-то покрепче, потом вместе обедают и наконец едут в мотель.

Утром парень садится в самолет, который все-таки появился. Но актриса уже пропустила событие, ради которого спешила. Она садится в другой самолет и летит в другом направлении. Они целуются на прощание, обмениваются телефонными номерами. Парень искренне надеется на новую встречу. И мы ему сочувствуем, поскольку он и правда милый, приятный, веселый, много знает о разных вещах, симпатичный, хорошо одет, неплохой спортсмен, играет в какой-то нью-йоркской баскетбольной лиге, его команда выиграла чемпионат, он принес тридцать два очка, но скромно молчит об этом, и ей все приходится прямо-таки вытаскивать у него.

Ее самолет разбился, она погибла. Парень прочитал некрологи в газетах, где сообщается о ее старых дружках, о том, что в последнее время актриса, в основном, жила сама по себе и была счастлива. Он пытается рассказать своим друзьям и коллегам, что был, так сказать, ее любовником. Они говорят: ну давай, заливай больше.

Он узнал, что будет панихида, со всякими там знаменитостями, старыми приятелями, парой кинозвезд, плюс политики, писатели и художники, целая свора. Она вроде Джейн Фонда — не только актриса, у нее имелась куча разных других делишек. Если задуматься, она в стиле Мак-Алистер, и это напоминает мне кое о чем, что я хотел сказать тебе, Джейк. Ты прав: тогда, когда мы пришли к ней, я очень нервничал.

Ньюмен пожал плечами:

— Я тоже. Просто дело приняло неожиданный оборот.

— Не знаю. Думаю, я выставился в плохом виде. Ну, вроде как подставил нашу команду. И всех полицейских заодно.

— Не думаю, — успокоил его Ньюмен. — А впрочем, если и так, что с того?

— Значит, я нас плохо представил? — надулся Милнер.

— Ну, возможно. Слегка не по-настоящему, что ли.

Милнер нагнулся, чтобы заглянуть Ньюмену в лицо:

— Ты на меня это действительно вешаешь, да? Не пойму.

Ньюмен засмеялся:

— Эй, Дейв, расслабься. Ну, нервничал ты, беспокоился, ничего особенного.

— Ты не считаешь, что из-за меня мы плохо выглядели?

— Нет.

— Правда?

— Ну…

— Что?

— Ты нас представил не лучшим образом, когда затеял перепалку у Мак-Нэлли.

— Я? Это ты первый начал драку.

— Разве я?

— Да. Разве ты не помнишь?

— Нет. А почему мы ругались?

— Не помню.

Ньюмен посмеялся еще.

— Расскажи, чем закончилась история.

Милнер уставился вперед.

— Так вот, он пошел в похоронное заведение, этот парень, но внутрь попасть не мог без приглашения. Никто его не знает, хотя он пытается убедить всех, что друг покойной. Ему просто советуют прогуляться: дружище, это серьезное сборище, тебе придется засвидетельствовать свое почтение позже, за углом уже собирается очередь, конец ее в районе Йонкерса.

У парня в конце концов съезжает крыша, он никому не может доказать, что у них была связь. И не просто связь, а кое-что настоящее. О’кей, пусть всего одну ночь, но его ночь оказалась последней в ее жизни. Он был с ней позже всех. У него поехала крыша, и он отправляется в Атланту, где находится штаб-квартира авиакомпании, самолетом которой она летела в последний раз, покупает машинку в ломбарде, идет в офис президента авиакомпании и убивает того. Президент этот типа Чака Йигера, и его гибель вызывает мощный резонанс в прессе. Парень во время вынесения обвинения поворачивается к репортерам и кричит, что отомстил за смерть любимой женщины.

Все равно никто ему не верит, но его физиономия пару дней мелькает в газетах и по ящику, он отказывается подавать на психиатрическую экспертизу. Его отправили в зону делать номера для машин. Но ему удалось бежать, с ним происходят разные жуткие случаи, не буду вдаваться в подробности и детали. Наконец он ввязывается в драку с бандитом, который наверняка его убьет, исход предсказуем. У того на счету несколько убийств. Книга намного лучше, чем я пытаюсь пересказать.

— Ты предполагаешь, Айвс относился к тому же типу, что и парень в книжке? — спросил Ньюмен.

— Ты верно улавливаешь, Нумз. Думаю, у него Мак-Алистер было что-то подобное. Она его любила по-настоящему. Все хорошо, но почему-то не хотела сделать соответствующего признания, столь необходимого ему. И он решил сделать нечто такое, что связало бы в глазах публики его и Мак-Алистер. Он пробрался в апартаменты или до, или после ее прихода, вышел на террасу и прыгнул. Тот факт, что мы не нашли ключа, ничего не означает. Он мог его держать отдельно, в другом месте. Ключ мог находиться у него в руке или в кармане. Вполне возможно, он выбросил его, этак вызывающе. Мог уронить во время падения. Должно быть, ключ найдется весной, если она только когда-нибудь наступит. А ты неплохо водишь машину, Нумз. Аккуратно, контролируешь ситуацию, не ставишь рекордов по скорости, но хорошо.

— Спасибо, — иронично отреагировал Ньюмен.

— Заходите еще.

— Я слышал, ты посещаешь кабинет Бернштайна? — словно бы невзначай поинтересовался Ньюмен.

— Какого хрена ты имеешь в виду?

— Эй, Дейв, расслабься. Я просто попытался поддержать разговор. У нас это общая проблема, мы оба хотим попасть в отдел искусства.

Они дружно рассмеялись.

— У нас жены из Латинской Америки, обе Марии, и мы оба ходим на прием к Бернштайну.

— Ты навещаешь Бернштайна? — удивился Милнер. — Раз в неделю?

— Дважды в месяц.

— А я — каждую неделю.

— Знаю.

— То есть как это знаешь? Это личное дело. Я Бернштайна в лапшу искрошу во время следующего визита.

— Это не он, это Клингер мне тебя выдал.

— Ну так его. Наплевать, что он шеф.

— У Бернштайна прибавится работы, когда он узнает, что мы подружились, да еще и зацементировали наши отношения, — пошутил Ньюмен.

Милнера его замечание развеселило.

— Я не сказал, что мы зацементировались. Лыжи — цемент. Посмотрим, как он будет держать, — он указал за стекло: — Вот и приехали. Черт, здесь одностороннее движение, все против нас. Я не сообразил. Не будем объезжать квартал, там парк, давай пройдемся. Ядрена вошь, встань на лыжи, испытай их в действии. Ты же учился на тренажере, а?

— Давай пешком, — не согласился Ньюмен. — Не хочу оставлять тебя позади, чтоб глотать пыль, так сказать.

— Ты имеешь в виду цемент?


19

Квартира находилась в самом центре города. Ли Коблен жестко засмеялась:

— Фрэнсис Мак-Алистер?

Закон Ньюмена: люди прекрасно понимают, кого ты имеешь в виду, когда, словно бы невзначай, называешь имя любовницы супруга или вора, крадущего их деньги или цветочки из сада. Но они всегда повторяют за тобой: «Фрэнсис Мак-Алистер», — делая ударение на имени, в основном, для того, чтобы выиграть время, но также с надеждой — вдруг показалось, вдруг на самом деле прозвучало: Нэнси Мак-Алистер, Фэнни Мак-Алистер или Глэдис Мак-Алистер. Или что угодно, но тогда уже совсем другой разговор.

Ньюмен улыбнулся, вспомнив, как недавно произнес: «Дейв Милнер?» — когда Клингер сообщил, что его новый напарник не только женат на латиноязычной женщине, но и посещает курсы по истории искусства и тоже мечтает о переводе в отдел краж художественных ценностей. И еще раз улыбнулся, когда вспомнил о том, что их проблема, их глубокая взаимная неприязнь после пары стычек и разговоров на повышенных тонах за последние два дня превратилась в непреходящее восхищение, основанное на глубоком взаимном уважении и одобрении морали и методов действий напарника.

Для того чтобы увидеть, какая ты все-таки жопа, надо поступать как задница, — еще один закон Ньюмена.

— Нигде у вас там не зазвенел звоночек, миссис Коблен? — спросил Милнер.

— Кто вам сказал, что у нее с Алом был роман? — ответила вопросом на вопрос Ли Коблен.

— Значит, все-таки был?

Она расхохоталась. Милый, искренний смех женщины, книги покойного мужа которой все еще печатаются, служат основой для кино- и телеверсий, она сгребает бабки, оплачивает этот городской дом в Челси, домик в Шелтер-Айленд, «мерседес», о котором только что беседовала с механиком. Да не с таким механиком, к каким привык Ньюмен. Этот все объяснял и отвечал на вопросы, потом снова подробно объяснял, прямо и точно объявил, сколько будет стоить ремонт и обслуживание. Женщина смеялась так, что стало понятно: она не собирается особо ревновать своего мужа из-за романа пятнадцатилетней давности, она выслушала немало сплетен о других романах. Возможно, сама являлась участницей кое-каких из них, так прямо и жестко она держалась.

— Это абсолютно невозможно.

— Почему вы так думаете?

— Вы сказали, в семьдесят втором году. В семьдесят втором? — переспросила она.

— Особенно весной и летом. Частью в Луизиане. Вы жили в Нью-Йорке, пока ваш муж работал там над книгой. Как название города, лейтенант Ньюмен?

— Тибодо, — Ли Коблен успела раньше Ньюмена. Тот подтвердил:

— Верно, — и почувствовал себя дураком, поскольку только казалось, что правильно. На самом деле все обстояло не так.

Ли Коблен покачала головой:

— Мы провели вторую половину семьдесят первого года и первую половину следующего в Лос-Анджелесе. У нас тогда был дом в Николс-Каньон. Мы жили там всей семьей. Ал, я и мальчики. Ал писал сценарий по «Испорченному маю». Продюсеры изменили название, сделали «В кровавом месяце мае». И вообще, все изменили, что Ал написал. Но мы — Ал и я — прекрасно загорели и накачали сильные плечи, плавая круглые сутки. Сильные бедра тоже. Мы немало трахались в то время, гораздо чаще, чем когда-либо на восточном побережье. Я вспоминаю те дни как время идиллии в нашем браке, который знал достаточно периодов дерьмовых. Я отрицаю то, что эта сука заявляет: мол, она держала за яйца моего мужа в то время. Пусть не подкапывается под наше тогдашнее счастье.

Милнер и Ньюмен поверили ей и поняли друг друга с полувзгляда по причине непреходящего восхищения на основе взаимного уважения и одобрения морали и методов действий напарника. Им теперь вовсе не обязательно было прибегать к словам для взаимопонимания.

— Прошу извинить нас, — сказал Ньюмен.

— Я тоже, — присоединился Милнер, — мы очень сожалеем.

— Копы, — она не выплюнула, а словно бы выдохнула, как в том случае, когда волос прилипает к языку или губе, чертовски раздражает, и никак от него не отделаться простым дутьем.

Пуф-ф.

* * *

Долгая дорога по Нью-Йорку до больничного городка.

— Я — доктор Пигнатано. Это вы — полицейские бляхи, которые интересуются Майклом Корри?

Он выглядел как Граучо Маркс: густые брови, большой нос, большие очки. Из нагрудного кармана лабораторного костюма торчал кончик большой сигары, которую он время от времени ощупывал, как турист ощупывает драгоценный бумажник.

— Я — лейтенант Милнер. Это — лейтенант Ньюмен. С вами мы не будем ходить вокруг да около. Мы ни хрена не знаем ни о докторе Корри, ни об этом месте, ни о том, что он здесь делал. Мы даже не занимаемся расследованием его убийства. Но имя человека, в чьей смерти мы разбираемся, встречается в ежедневнике Корри. Они однажды вместе провели ленч, где-то в сентябре. Имя Корри значится в записной книжке нашего объекта. Смерть, которую мы расследуем, может быть, связана со смертью Корри, но совсем не обязательно. Вы следуете за моей мыслью?

Доктор Пигнатано смущенно улыбнулся:

— Процентов на сорок.

Они снова переглянулись, осуждая его за то, что он снисходительно относится к их манере вести беседу.

— Вы сказали детективам Мак-Иверу и Блумфилду, что не можете найти объяснения, откуда у Корри сумка с двадцатью тысячами долларов, которую нашли у него в шкафу…

Доктор Пигнатано перебил:

— Ни попкорновой коробке, которую убийца надел на голову, как вы выражаетесь, «объекта» после того, как грохнул его.

— Верно, но…

Доктор Пигнатано приложил палец к губам и страшно завращал глазами, давая понять, что медсестра подслушивает их разговор, притворяясь, что сортирует папки. Он втиснулся между Ньюменом и Милнером, подтолкнул их ладонями к выходу из медсестринской комнаты. Потом открыл дверь на лестничную площадку и направил полицейских туда. Подвернув полы лабораторного халата, сел на лестницу, как концертный пианист за инструмент, и заиграл:

— Майкл Корри был кокаиновым мальчишкой. Другим парням с золотыми значками я этого не сказал, потому что они не спрашивали. Им нужен был официальный отчет, почему Корри дал дуба в этом месте. Реальные обстоятельства не попали в официальный отчет, их нет в характеристике, о них знают только его коллеги и сослуживцы.

Институты «Литтл Ред», Св. Хильды, Св. Хью, «Андровер», Принстон, Медицинский Гарвард, Рокфеллеровский. Майк Корри являет собой классический пример задницы, очень образованной в ограниченной сфере жизни и неимеющей представления о способах существования реального мира. Когда Корри сталкивался с представителями этого мира, он всегда перебарщивал. Он не просто бегал на свидания, а женился. Последний раз я насчитал — трижды, ему исполнилось только тридцать семь или тридцать восемь. Он не просто занимался спортом, а участвовал в триатлонах до того, как ими увлеклись яппи из-за красивой спортивной одежды. Он не просто готовил обед, а был настоящим поваром-гурманом, окружив себя электрическим просеивателем муки, макаронной машиной и аппаратом для варки рыбы. Этакий кухонный солдафон, который практически жует за вас и надзирает за тем, чтобы вы, не дай Бог, не вздумали смешать вкусовые ощущения, когда он отвернется к плите. Корри не просто вдыхал полграмма «соды» изредка по выходным, он отрывался каждый день, иногда по два, по три раза в сутки. Я не удивился бы, если бы узнал, что он еще и кололся. А если вскрытие не обнаружило характерных следов на венах, это означает, что он очень умело кололся.

— А они, наверное, и не искали меток, — вставил Ньюмен, — они обычно находят только то, что ищут, да и мы тоже.

Пигнатано кивнул:

— Я видел несколько фильмов о копах и несколько шоу по ящику и знаю, как это делается.

— Мы могли бы оценить ваши знания с обратной стороны луны, — съязвил Милнер, — но мне хочется узнать, какого черта вы нам плетете и что тут к чему? По-вашему, Корри торговал наркотиками, отсюда и появились эти чертовы двадцать тысяч?

Ньюмен взглянул на Милнера, и не просто так, вскользь. Некоторые детали они еще не отработали, одного взгляда здесь недостаточно, надо посоветоваться и еще поговорить, пока нельзя будет с уверенностью разделять взаимное восхищение по отношению к морали и методам напарника. Один из существенных вопросов — кому играть «хорошего», а кому «плохого» полицейского. Несмотря на то, что эта тема заиграна до невозможности в фильмах и книгах. И у Ала Коблена, наверное, тоже. И скалолаз Мак-Нэлли тоже что-то соображает, не похоже, чтобы он часто смотрел телефильмы, карабкаясь на горы и демонтируя их. Но все-таки для эффективной работы пары детективов важно, чтобы один из них казался добрым мистером Копом, сочувствующим и дружелюбным, официально приветливым и приятным. А другой — злым тираном-садистом, тра-та-та, а почему вы так сделали, и что это означает, как это там сказал Клингер?

«Поделл составил программу, которая подбирает детективов по навыкам, квалификации, происхождению и внеслужебным интересам. Партнерство не постоянное, а для каждого конкретного расследования, Джейк».

Так что, когда закончится это дело, чем бы оно ни завершилось, они с Милнером снова станут одинокими ребятами, которые едят по отдельности сальными ложками, разговаривают сами с собой в служебных машинах с неисправным отоплением, приемниками, которые настроены только на волну какого-то таксопарка, где работает множество иностранцев. Они будут грезить наяву, как хорошо было бы в отделе краж художественных ценностей, попивать винцо с владельцами галерей, коллекционерами и знаменитыми художниками, подавать руку топ-моделям и кинозвездочкам, спасая их от толп поклонников, которые мешают хорошо рассмотреть Бакста (Бакст — художник или композитор?), раскатывать в лимузинах, и это тебе не фигли-мигли, говорить по сотовому телефону с коллегами из Парижа, Рима, Лондона и Гонконга: «Mais certainement, Henri u Tut, tut, Nigel, u Prego, ciao, basta, tuigi, u Kung fu, Wi».[7]

Кто из них был плохим, а кто хорошим, все равно, у доктора Пигнатано концертный запал кончился.

— Он не торговал зельем, спрос на него непредсказуем, это текучая игра с дерьмом. Майк ничего не смыслил в экономике, но довольно много знал о наркомании, понимал, что на торчка нельзя рассчитывать в дальней перспективе.

Дальняя перспектива, кстати, замечательное выражение для описания исследований Майка. Майк был спецом по демографии хронических заболеваний. Джентльмены, вы понимаете этот термин?

— Мы знаем, что такое «хроник», — ухмыльнулся Ньюмен.

— Это, когда… — Милнер не закончил.

Они снова переглянулись, пожали плечами и захихикали.

— Острое заболевание вы подхватываете, а потом выздоравливаете, — сказал доктор Пигнатано, — а хроническое тянется месяцами, годами, всю жизнь, если повезет.

Милнер глянул на Ньюмена, который передернулся и сказал:

— Ну, скажем, СПИД, это будет…

— Острое, — отрезал Пигнатано.

— Значит, Корри не отслеживал, м-м, людей со СПИДом?

— Нет.

— А за кем же он наблюдал? За какой такой особенной хронической болезнью, как вы утверждаете?

— Ну, к примеру, типичной в Новом Орлеане? — уточнил Милнер.

Доктор Пигнатано посмотрел на Милнера, потом на Ньюмена, и снова перевел взгляд на Милнера. Улыбнулся.

Полицейские переглянулись и тоже улыбнулись друг другу.

— В точку, да? В Новом Орлеане?

— Близко, — согласился Пигнатано.

— Близко? Как близко? Близко к чему?

Доктор Пигнатано пощупал сигару, поправил усы и подвинул очки на носу.

— На этом заканчиваются мои поблажки. Мне бы сейчас отвести вас в библиотеку и показать некоторые опубликованные работы доктора Корри, но я понимаю, что у вас, джентльмены, нет лишнего времени болтаться по библиотеке, я с вами играть не буду. Просто сразу подведу вас к цели. Выводы прошу сделать самостоятельно.

— О’кей, звучит неплохо, — сказал Ньюмен, — но какие, хотя бы примерно, выводы мы должны сделать? Из серии, когда вскрытие обнаруживает то, чего не ищут.

Доктор Пигнатано кивнул:

— Вы упомянули СПИД. Ищите болезнь, похожую на СПИД, но не острую, помните разницу? При которой кто-то может выкладывать деньги, чтобы ее скрывать.

— И такую болезнь люди цепляют в Луизиане? — спросил Милнер.

Пигнатано загадочно улыбнулся:

— Подцепить ее можно где угодно. Одно из мест, где ее лучше всего лечат — в Луизиане.

— Для вас развлечение — играть в полицейских? — спросил Ньюмен.

Доктор Пигнатано пожал плечами.

— Примерно так.

* * *

— Оп-па! — воскликнул Милнер.

— Что? — буркнул Ньюмен.

— Карвилль.

— Это что, мороженое такое?

— Не карамель, а Карвилль.

— Ну и?

— Не ну, а где?

— Хорошо, где?

— В Луизиане.

— Ты что, просто сказать не мог?

— Я только что сказал, Нумз.

Ньюмен тяжело вздохнул:

— Карвилль далеко от Нового Орлеана?

— Хрен его знает. В Луизиане, однако.

— В Луизиане до фига таких мест.

— Ну, что ты, Нумз, а?

— Не кончай, пока не встал, вот что.

— Ты, вообще-то, хочешь попасть домой когда-нибудь, а? Вот раскроем это дело, возьмем отгулы, плюхнемся в койку с женами, поиграем в снежки и подурачимся.

— Мы-то думали, что здесь самоубийство.

— Да, конечно, Айвс мог совершить самоубийство, но Корри кто-то грохнул. Если только ты не думаешь, что Корри сам себя грохнул, потом надел ведерко из-под попкорна на голову, а машинку бросил под кресло, и кто-то ее нашел, и еще убил из нее Карен Оберн, которая как раз почему-то заинтересовалась связями с Новым Орлеаном.

— Ну, так я не думаю, — огрызнулся Ньюмен.

— Ну и хорошо, — «погладил его по головке» Милнер.

— Ну, так кто там, в Карвилле?

— Не кто, а что.

— О’кей, что? Не надо бить меня по яйцам, а, Милнз.

— Что тебя так заело, Нумз?

— А ты не начинай.

— Не начинай что?

— Называть меня Нумзом.

— А ты сказал «Милнз».

— Так что там, в Карвилле, лейтенант Милнер?

— Больница. Больница Службы Здравоохранения Соединенных Штатов.

— Да ну?

— Давай позвоним туда.

— Нам могут не сказать по телефону. Как Пигги[8] выразился, без поблажек.

— Кто это — Пигги?

— Пигнатано.

Милнер рассмеялся:

— Забавный ты парень, Нумз. Никто никогда мне не говорил, как с тобой весело. Все тебя обзывают старым пердуном и плохим водителем, ездюком.

— Ну хорошо же. О тебе говорят, что ты — жопа, мошенник и вымогатель.

— Да, да. Не сказать, чтобы наши пути часто пересекались, — расхохотался Милнер.

— Хрена ты мелешь, Милнз? Наши пути пересекались, когда ты работал в Шестом, а я — в Девятом…

— Ты — в Девятом? Не помню.

— Ты не помнишь потому, что никогда не знал, где кончается Шестой и начинается Девятый участок, так что побирался и в Девятом, а не надо бы…

— Эй, Ньюмен, я никогда ни в каком участке не побирался. До тебя дошло?

Ньюмен пожал плечами:

— Знаешь, так говорили.

— Кто говорил, Ньюмен?

— Ты знаешь, копы.

— Копы. Как это жена Коблена произносила — копы? Копы бывают разные. Иногда про них иначе и не скажешь, как копы.

Ньюмен катал по столу карандаш туда-сюда.

— Никогда не промышлял, м-м-м?

— Никогда.

— Никогда не отхватывал костюм, телевизор или обед?

— Обед? Ты сам никогда не обедал на халяву за… сколько… двадцать восемь-тридцать лет?

— Тридцать пять, — уточнил Ньюмен.

— Тридцать пять!

— Тридцать пять.

— Ты уже прослужил тридцать пять лет?

— Или тридцать шесть. Смотря как считать. Я годик отдохнул пару лет назад, когда мой напарник Бобби Редфилд оказался в свободное от службы время убийцей, которого мы с ним долго и упорно разыскивали.

— Помню. Тяжелый случай, Джейк. Вас называли «Редфилд и Ньюман», через «а», меня это здорово доставало, но вы казались мне хорошими ребятами. Готов поспорить с кем угодно.

— Прилично работали, да.

— Могу поспорить… Тридцать шесть лет?

— Смотря как считать…

— Наверное, ты можешь меня кое-чему научить.

Я прослужил тридцать один год. В августе будет. Если только когда-нибудь он наступит.

— Можешь сделать одолжение, пожалуйста?

— Что ты хочешь, Нумз?

— Перестань так выражаться: «Если когда-нибудь наступит август». Только вгоняешь в тоску.

— Так тоска-то и есть.

— Тоска не в том, что августа никогда не будет, а в том, что ты все повторяешь и повторяешь.

— Раньше я это говорил?

— Не это. Что-то в этом роде.

Милнер покачал головой:

— Вот уж не подумал бы, что после тридцати шести лет службы ты такой нежный.

Ньюмен катал и катал карандаш.

— Давно ты ходишь к Бернштайну?

— Примерно с год. А ты?

— Примерно с полгода. Почему ты начал его посещать? Меня Мария заставила, но я теперь доволен. А ты? Почему?

— На меня тоже нажала Мария. Сказала, чтобы я отправлялся к мозгодаву, иначе обещала убить. Но я тоже теперь доволен.

— Не называй его мозгодавом, — попросил Ньюмен, — я его называю…

— Эй, избавь меня от этого, пожалуйста, ты что, работаешь с Бернштайном или как? Каждую неделю он долдонит мне, чтобы не называл его мозгодавом.

— Забавно, — сказал Ньюмен, — за месяц-полтора до того, как нас сделали напарниками, твое имя всплыло в разговоре с Бернштайном. Годами до того я о тебе не думал и не вспоминал.

— Э, можешь мне не рассказывать, если не хочешь. Это между нами.

— Он спросил меня, — продолжал Ньюмен, посмеиваясь, — что мне не нравится в тебе, так я тогда считал.

— «Считал»?

— В то время, я имею в виду, что тогда не знал тебя.

— В каком-то смысле знал. То есть у нас произошло больше стычек, чем когда я работал в Шестом, а ты — в Девятом. Помню, три или четыре раза. В Колумбии, в Чайнатауне, в Рокфеллеровском центре. Вот черт, мы друг друга видеть не могли без раздражения.

— В наших отношениях царила укоренившаяся враждебность друг к другу, основанная на глубоком неуважении и презрении к морали и методам действий, усиленная крайне агрессивной конфронтацией на протяжении длительного периода, — выдал Ньюмен.

— Звучит, как у Бернштайна, — сделал заключение Милнер.

— Так и есть.

— Виделся с ним в последнее время?

— Нет, из-за снегопада.

— И я. Даже соскучился.

— Я тоже.

— Когда-нибудь посетим его вместе.

Ньюмен засмеялся:

— Точно.

Милнер пожал плечами:

— Нам необходимо.

— Интересно, что люди о нас подумают?

— А пошли они… Так чем же мы сейчас займемся?

— Луизианой…

— Луизианой… Кто позвонит, ты или я?

— Звони ты, — предложил Ньюмен. — Я старше.

— Ты — старый пердун, это точно.

— Тебе необходимо сходить к мозгодаву, Милнз. Ты болен.

— А тебе, Нумз, к психологу.


20

«Мистика» — подумала Кейт Нейсмит.

Удивительно, как ей удается мысленно представить всю чертову картину? Кому нужно кино, телевидение? Можно включить обычный магнитофон и нажать на кнопку «Воображение» в собственном мозгу.

Вообразить, например, своего давнего любовника Чарльза, которого знала когда-то как свои пять пальцев. В начале первой кассеты он говорит, что давно не пользовался диктофоном. И просит Фрэнсис Мак-Алистер для пробы сказать несколько слов. Пока она соображает, он еще благодарит ее за то, что она вспомнила о его работах, прочитанных ею. Слушатели пропустили момент, когда она это сказала. Видимо, тогда электронная (или электрическая, черт ее знает?) запись их разговора еще не началась.

Потом Фрэнни говорит, «пожалуйста», слышен какой-то трепет. Ей, вероятно, неловко, она нервничает, потом говорит, нет, не истерично, но, похоже, ей хочется быть сейчас в другом месте. Она признается, что не знает, что сказать.

Мудрый Чарльз советует:

— Просто скажите: «Проверка, один, два, три, четыре…»

Но она не повторяет за ним, а берет себя в руки и хвалит его роман о Вьетнаме, который тоже читала. Лучшее, что можно сказать автору. И Чарльз отвечает лаконичным, но искренним «спасибо». Кейт читала роман Чарльза о Вьетнаме, но никогда не доставила бы ему удовольствие, признав данный факт. Но это уже совершенно другая сфера.

Потом следует труднопредставимый момент, Чарльз зачитывает список авторов и книг. Кейт не сразу вычислила, что, видимо, беседа из-за чего-то прервалась. Фрэнсис позвонила или произошло что-то подобное. Она вышла из комнаты, предложив в ее отсутствие взглянуть на книги, которые могли рассказать о ней. Ведь он за этим и пришел — узнать о ней как можно больше для будущей статьи.

«Множество книг о женщинах», — говорит Чарльз себе и магнитофону. Он зачитывает массу имен и названий. Затем слышится звук открывающейся и захлопнувшейся двери. Фрэнни возвращается, извиняется за длительное отсутствие и сообщает, что был звонок (значит, это действительно так), от старого друга с Гавайев. Они несколько дней пытались связаться, но из-за разницы во времени, составляющей шесть часов, как ей кажется, возникали трудности со связью.

Уловила? Гавайи. Важный момент.

Важный, потому что после чтения списка книг и до того момента, когда открылась дверь и вернулась Фрэнни, была долгая пауза. Кейт представила, что в это время Чарльз мог водить носом кругом, рассматривать картины… Или карту с дырочкой, висящую на стене.

Все это приобрело смысл, когда Кейт дошла до пленки, датированной (в неестественной для Чарльза манере) девятым октября.

— Я поняла, что наша последняя встреча должна действительно стать последней, — начала Фрэнни. — И удивлена тем, что снова вижу вас.

— Я был в Карвилле.

— Где?

— Фрэнсис, ради Бога. Карта висит на стене, кто угодно может увидеть и заинтересоваться.

Ясно? Карта.

— Никто до сих пор ничего не замечал.

— Я заметил.

— Карвилля на карте нет. Он чертовски маленький.

— Булавочная дырочка не слишком маленькая. Вы воткнули булавку в карту, которую вам подарили на день рождения, когда вам исполнилось двенадцать лет. Или что-то подобное. Признаю, вы сами подтолкнули меня к ней, я заинтересовался.

Ясно? Прокол.

— Но почему Карвиллъ?

— Потому что я знаю.

— Знаете? Ничего особенного вы знать не можете. Кто-то вам объяснил. Кто?

— Вы. Карта. Хейл Мохалу.

— Что?

— Когда я брал у вас первое интервью, вы сказали, что кто-то вам звонит «по вопросу о Хейл Мохалу».

Он имел в виду звонок с Гавайских островов. Хейл Мохалу — это больница возле Гонолулу.

— Пациенты Хейл Мохалу должны были переезжать в более современную больницу. Но кое-кто остался в знак протеста против переселения… Я поднял материал. Есть документы на этот счет, а также фактически доказано, что вы состоите там на учете.

— Я состою на учете во всяких больницах. Не забывайте, что мой отец был врачом. Больницы меня интересуют. Я на учете в роддоме, но не беременна, в психиатрической больнице, но не сумасшедшая…

— Но у вас есть кое-что общее с пациентами в Хейл Мохалу.

Кейт представила, что он подходит к ней, протягивает руку, пытается быть не таким агрессивным, сглаживает возникшее отчуждение.

Он говорит:

— Фрэнсис…

— Не трогайте меня!

Дальше развивается какая-то безобразная сцена. Кто-то вламывается в дверь. Кейт представляет, что этот кто-то подслушивал снаружи, был готов к чему-то плохому. Как пишут в пьесах, появился некто по имени Билл.

— Полно, Билли, — голос Мак-Алистер звучит почти весело.

— Вы кричали. Простите. Я…

— Я могу еще закричать, Билл. Могу орать, рвать и метать. И плакать. Почти наверняка буду плакать. Но эта сторона вашего характера, благодаря которой вы так преданны, видите, слышите, думаете за меня… в этот раз вы должны все игнорировать: слезы, крики и сломанную мебель. Наверняка будет сломанная мебель, а когда все закончится — забудем начисто все, что происходило.

— Фрэнсис…

— Пожалуйста!

Кейт представила, как Билл пятится к двери, неожиданно, но послушно, поскольку у него есть все качества, о которых говорила Фрэнсис, и, возможно, даже больше, чем она себе представляла, поскольку снова звучит ее голос:

— Бедный Билл. У него было такое блестящее будущее.

— Никто из-за этого не лишился будущего.

— О? Разве это не попадет в газету?

— Я ничего не написал…

— Значит, вы планируете специальную газету в стиле Джеральдо Риверы?

— … и ничего писать не собираюсь, и не собирался…

— Не забудьте жуткие фотографии.

— … никогда.

— Мои фотографии придется подделать…

Здесь, по мнению Кейт, Фрэнсис, должно быть, вытянула руки и рассматривала их, поворачивая перед собой.

— У меня пятна едва заметны. Я только зимой применяю косметику для рук, когда пятна проступают немного сильнее.

— Вам надо бояться Карен Оберн. Она засекла меня в Новом Орлеане.

— Только там, или она знает о Карвилле?

— Если бы она последовала туда за мной, ей пришлось бы плыть в лодке.

— Вы добирались на лодке?

— Не столько из-за конспирации. Мне хотелось увидеть — насколько возможно — как это место выглядело тогда…

Последовала пауза и движение, Кейт представила, как Чарльз подходит к книжной полке и из-за других книг достает одну, поскольку голос Фрэнсис зазвучал удивленно и почти оскорбленно:

— Боже, вы здорово покопались тогда!

— Она была спрятана и вызвала любопытство. «В начале девяностых годов прошлого века, — принялся читать Чарльз, — Контрольная Комиссия Луизианы сдала в аренду на пять лет эти четыре акра земли с довоенным[9] особняком, в состоянии плачевной заброшенности… Любопытствующим местным жителям говорили, что место оборудуется под „страусиную ферму“».

— Только мы прячем больше, чем просто головы, — сказала Фрэнни и засмеялась сухо и натянуто.

Кейт слушала, как ее бывший любовник Чарльз читает дальше:

— Однажды ночью, тридцатого ноября 1894 года, первый контингент из восьми пациентов, которых до того времени изолировали в «чумном доме» Нового Орлеана, был погружен в угольную баржу (им запрещалось путешествовать пароходом) и перевезен под покровом темноты по Миссисипи к новому месту…

— Где вы нашли угольную баржу? — спросила Фрэнсис несколько игриво.

— Я нанял маленький рыболовный катер.

Потом почти с ностальгической тоской, а, может быть, игривости у нее и не было, только настоящее искреннее любопытство, Фрэнни сказала:

— Я ехала в Карвилль на поезде. Мне хотелось попасть туда и, вместе с тем, оттянуть прибытие… Вы спрашивали, что я делала в семьдесят втором году? Вы тогда знали, да?

— Я знал, что вы не жили в то время в Водяной Мельнице. Встретился с Хью Спенсером.

— С кем?

— С человеком, снимавшим ваш дом.

— А, с художником. Господи, да вы — настоящая кровавая ищейка. Мне надо еще немножко пошуметь для Билла. Он, наверное, удивляется, почему вдруг так тихо. Я сама не понимаю, почему так тихо? Рушится вся моя жизнь.

— Фрэнсис, я не знаток в медицине, но провел достаточно времени в Карвилле, поговорил с врачами и пациентами, знаю, что ваше состояние безвредно.

— Называйте вещи своими именами, Чарльз, а не «ваше состояние», потом попытайтесь снова произнести вашу фразу. Моим противникам достаточно только услышать, что я провела в любой больнице восемь месяцев… Врачи вам не сказали, что я у них была?

— Нет. Они принесли клятву.

— И я. Укреплять закон. И нарушила ее.

Затем неожиданно лукаво она спросила:

— Если вам не сказали, то как вы можете быть уверены?

— Ваше фото было в «Стар».

— Где? О Господи, больничная газета. Как я не подумала? Фото с настоящим именем?

— Фрэнсис Клиффорд, капитан женской сборной волейбольной команды, получает приз от товарищей.

— Псевдоним. Девичья фамилия матери… Так ты — шантажист, Чарльз? Это твой мерзкий план?

— Фрэнсис…

— Ты сказал, что ничего не будешь писать.

— Нет. Ни одной минуты об этом не думал.

— И никому не сказал?

— Нет.

— Тогда зачем? Ты же мог остановиться, когда узнал, что я лгала о Водяной Мельнице? Зачем ты продолжал преследовать меня? Чего ты хотел? Денег? Власти? Ну, уж не секса же с…

— Я преследовал потому, что кто-то другой все равно сделал бы это. Я не единственный репортер, который тобой интересуется. Когда ты вплотную подойдешь к вопросу о политическом будущем, любопытных станет еще больше. Эта книга, эта карта, твоя связь с Хейл Мохалу, Водяная Мельница — ключи, указатели направления, другие тоже смогут разобраться.

— Я сожгу книгу, порву карту и снимусь с учета в Хейл Мохалу.

— А Хью Спенсер?

— Кто? А, художник.

— И Карен Оберн. Пройдет какое-то время, пока она все просчитает. Ее рабочая гипотеза, что ты — лесбиянка. Временно… У Карен есть амбиции. Тебе нужно самой рассказать обо всем людям раньше, до нее.

— Ты с ума сошел.

— Если она обнаружит факт — разразится скандал, а если ты…

— Глупое безрассудство.

— Я бы сказал по-другому — храбрость. Послушай, ты собираешься претендовать на высокий пост. Общество имеет право скептически относиться к моральному облику таких претендентов.

— Мое «состояние» — это болезнь души. В процессе твоего расследования ты должен был читать Библию.

— Библия — не учебник по медицине. Она использует это слово для обозначения большого числа болезней.

— Да ты эксперт.

— Не имеет значения, какое у тебя заболевание…

— Чарльз, ради Бога. Половина моей работы — политика, другая половина — переговоры. Я пожиманием рук на жизнь себе зарабатываю, понимаешь?

— Проблема не только твоя и твоего доктора, Фрэнсис. Ты отказалась от большей части прав на личную жизнь. Может, ты и не лгала, потому что никто никогда тебя не спрашивал, что ты делала в 1972 году. Но я тебя спросил, и ты солгала. И даже если бы не заинтересовался — ты промолчала бы. Существует ложь умолчания. Сначала люди отшатнутся от тебя, но заживо ведь не сожгут. Продолжай говорить, даже когда они повернутся к тебе спиной или отведут глаза. Излагай факты, и, вероятно, все станет на свои места.

— Вероятно…

— Фрэнсис, ты — молодая женщина. Может, путь к твоей карьере станет немного длиннее, но за это время ты сможешь внести большой вклад в дело просвещения и добиться большого уважения. Если новость дойдет до общественности через Карен Оберн, ты никого не сможешь заставить выслушать тебя. Я тебе солгал. Одному человеку я рассказал.

Фрэнни задохнулась от возмущения.

— Я хочу, чтобы ты с ним встретилась. Он — эксперт по скандалам.

— Я не нуждаюсь ни в чьей помощи.

— Поверь мне. Я узнаю лучший способ, как придать дело огласке.

Она заговорила с горькой иронией в голосе:

— Мои соотечественники, американцы, я…

Но она не успела произнести то слово, и Кейт твердо знала, что в этот момент Чарльз ее поцеловал. Прямо как в кино. Потом какое-то время слышались стоны и ахи, возня и чавканье, а потом голос Фрэнсис, слегка ошарашенный:

— Я у тебя первая… Первая…

И снова это слово не было произнесено, потому что он снова и снова целовал ее. И целовал, и целовал, и целовал…

* * *

Прослушав все это дерьмо, нафантазировавшись до одури, Кейт так и не смогла понять, какого черта Чарльз, если он такой приличный и честный парень, если он ничего скандального ни писать, ни делать не собирался, если он, предположим, любил эту женщину по-настоящему — какого черта он все записал на пленку? Похоже… Да не похоже, а совершенно точно, — не предупредив ее об этом.

Когда Кейт устала от всего, что обрушил на нее Чарльз, она попыталась разобраться в другой ситуации. Она была еще в состоянии что-то представлять, о чем-то рассуждать, но уже на пределе.

Кейт вдруг отчетливо поняла, что Карен Оберн, которая засекла ее бывшего любовника в Новом Орлеане и могла на лодке следовать за ним в Карвилль, — журналистка, чьей рабочей гипотезой была гомосексуальность Фрэнсис, Карен, которая была амбициозной женщиной и собиралась организовать скандал, — это та самая Карен Оберн, которую убили выстрелом в голову в вестибюле дома номер восемьдесят девять по Парковой авеню в Хобокене, Нью-Джерси. Как выразилась газета «Пост», над ней учинили «МАФИОЗНУЮ РАСПРАВУ». Ее убили, а тело потом спрятали на пустыре, так считает полиция. И Кейт Нейсмит живет именно в этом доме! Кейт Нейсмит является тем лицом, за которым охотились, но вместо нее умерла Карен Оберн. Несомненно, абсолютно точно, убийца журналистки считал, что Карен — это Кейт, поскольку та заходила в дом номер восемьдесят девять по Парковой. А шла она туда, должно быть, чтобы разведать, не знает ли Кейт Нейсмит что-нибудь о поездке бывшего любовника Чарльза Айвса в Луизиану.

Каким образом все произошло, представить несложно. Но был здесь еще один более важный факт, буквально кричащий факт. Карен Оберн оказалась убита еще и потому, что кто-то другой, кроме журналистки, предполагает и интересуется тем, что может знать Кейт Нейсмит о поездке давнего любовника Чарльза в Луизиану. Кто-то еще заподозрил тоже, что Кейт Нейсмит много знает. И этот кто-то хотел убить Кейт, чтобы она никому не рассказала ничего. Ему плевать на то, что на самом деле она ни хрена не знает ни о какой поездке Чарльза.

Несмотря на то, что это ключевой, кричащий факт, Кейт старалась не думать о том, что произойдет, когда они узнают… А они непременно узнают, что ошиблись и не убили ее. Потому что ее не было в Хобокене. Они станут соображать, а где же она может находиться, и сумеют путем великолепной дедукции вычислить, что у нее, возможно, остались ключи от квартиры Чарльза, и что сию минуту она находится именно там.

А так как это довольно легко представить, возникает вопрос: почему Кейт не позвонила Дейву Милнеру и не напомнила ему о разговоре, о том, что перепугана до смерти, до самых пяток? Почему, по крайней мере, не попросила его временно отложить беседы с подозреваемыми, осведомителями и плохими парнями, и, пожалуйста, ну пожалуйста, двинуть задницей в ее сторону, пожалуйста. Она устала сидеть, забившись в угол, с выключенным светом. Пожалуйста.

А ответ на этот вопрос был такой: она не позвонила Дейву Милнеру потому, что не смогла бы удержаться и поинтересовалась бы, почему он не сообщил ей во время последнего телефонного разговора, что за месяц до смерти Чарльза (она узнала об этом из ежедневника на столе) Дейв Милнер встречался (или должен был встретиться) с ее бывшим любовником Чарльзом в Музее Современного Искусства?


21

Прошлым вечером ни хоккейных, ни баскетбольных игр не состоялось. Прогноз Национальной службы погоды: ясно — и что еще новенького? — холодно. Максимум сегодня около плюс десяти градусов по Фаренгейту, минимум ночью до минус десяти градусов. Сейчас в Центральном парке д-д-д-два градуса выше нуля, северный ветер, скорость двенадцать миль в час. Кажется, что мы в… О’Лири, Земля принца Эдварда.


— В Хобокен? — переспросил Мак-Говерн.

— Не спорь со мной, Матти, ладно, — попросил Федеричи.

— Если бы ты не был дважды беременным, Стив-О, я бы подумал, что ты морочишь мне голову. Я же с тобой не спорю, а просто спрашиваю, чем ты занимаешься?

— Каждый раз, когда я появляюсь, ты интересуешься, чем я занимаюсь. Отвечаю: перестраиваюсь в ряд по направлению к Джерси. Потом перестраиваюсь в другой ряд, потому что в том пробка, а ты опять спрашиваешь, что я делаю, хочешь сказать, что я нарушаю правила? Я отлично знаю правила — сам полицейский. И поворачиваю налево у указателя «Хобокен», а ты интересуешься, что я делаю. Сообщаю, что еду в Хобокен, ты переспрашиваешь: «Хобокен?» — как будто это какой-то там чертов Тибет. Дай мне передышку от вопросов. Просто заткнись.

— Рожденный беременным, — буркнул насмешливо Мак-Говерн.

— И это тоже больше не повторяй, хорошо, Матти?

Немного погодя Мак-Говерн все-таки не выдержал:

— Можно кое о чем тебя спросить, Стив-О?

— Нет, — возразил Федеричи, потом добавил: — А что?

— Ты здесь раньше бывал?

— В Хобокене?

— Ну да, в Хобокене.

— Да, был.

— Значит, ты знаешь, что мы едем не по главной дороге. Она ведет за город, к тоннелю Линкольн.

— Ну да, знаю.

Мак-Говерн хотел добавить что-то еще, но потом просто вздохнул и вопросительно взглянул на Федеричи.

— Что?

Мак-Говерн покачал головой.

— Что, черт побери? — раздраженно спросил Стив.

— Я просто хочу понять, какой ерундой ты занимаешься? — Мак-Говерн рубанул рукой по приборной панели.

Теперь уже Федеричи покачал головой.

— Ты имеешь в виду это задание?

— Какое задание? — Мак-Говерн недоуменно развел руками. — У нас с тобой задание? Дело Айвса? Я не работаю по делу с тех пор, как мы расспрашивали жильцов в доме Мак-Алистер. «Клуб Смерти»? Это не наша работа, а Мак-Ивера и Блумфилда. Парень, которого грохнули в «Сиксплексе»? Это тоже не наше с тобой дело. Опять же Мак-Ивера и Блумфилда. Им хватит дерьма по горло до самого дня Святого Патти. Женщина-репортер, которую замочили в Хобокене? И о ней не мы должны позаботиться, это дело хобокенской полиции. Так какое у нас, в таком случае, задание? Какое, — он изо всех сил хряснул по панели, — у нас — еще один удар, — задание?

Федеричи кивнул.

— Что? — продолжал возмущаться Мак-Говерн. — Что ты имеешь в виду? — он отчаянно покивал. — Что значит твой жест?

— Ты не на задании, вот что. Ты слышал мой разговор по телефону с экспертной, да? Ты слышал, что девятка, из которой застрелили парня в «Сиксплексе», вынырнула в Хобокене? Именно из нее застрелили Карен Оберн?

— Карен? Кто такая Карен, ядрена вошь?

— Я же тебе уже говорил, что встречался с ней, разговаривал. Мы с Ньюменом с ней встречались.

«Я не только встречался с ней, — подумал Федеричи, — ощущал ее запах, видел трепет ее плеч, покачивание бедер, слышал шорох ее чулок, шелест волос, звон драгоценностей. У Карен было все: груди, ноги, ключицы, лодыжки, запястья». А вслух он сказал:

— Так что теперь ты знаешь, чем мы занимаемся, Матти. Мы побеседуем со свидетельницей, которая видела убийцу Карен Оберн.

Мак-Говерн схватился за ручку двери, словно хотел выброситься на дорогу.

— Свидетельницей? Мы не можем говорить со свидетельницей. Разве что — с полицейским, который ее допрашивал, но не со свидетельницей. Предполагается, что мы будем, заняты одним, и только одним, Стив-О. Мы должны найти козу по имени Кейт Нейсмит. А зачем она и к чему — хрен знает. Бывшая подружка Айвса вроде бы. Тоже мне, выискалась.

Бывшая подружка Айвса, который все равно мертв. Не так ли? И теперь, когда Карен Оберн мертва, Кейт стала новой непристойной любовью Стива Федеричи. Он мог бы с кем угодно поспорить, что у Кейт Нейсмит тоже есть все: груди, ноги, ключицы, лодыжки, запястья, все-все. Очень похоже на то, особенно после того, как он увидел фотографию Кейт Нейсмит, которую им показал ее помощник, когда Федеричи и Мак-Говерн зашли в «La Pean Douce». Фотография из местной газеты к статье о Три Бе Ка — о легкой промышленности этого района. Помощницу звали Флавия, и у нее тоже было все: груди, ноги, ключицы, лодыжки, запястья. Но она почему-то казалась похожей на большого ребенка. Флавия сняла фотографию с доски объявлений позади кассы и отдала Федеричи, который засунул ее под резиновую полоску над солнцезащитным козырьком. Теперь фотография находилась рядом с неиспользуемыми схемами подземки, расписаниями поездов и прочей ерундой. Федеричи время от времени мог поглядывать на нее, а потом всматривался в лица бредущих по тротуару пешеходов — нет ли у кого-то из них принадлежащих Кейт Нейсмит грудей, ног плюс всего остального под меховой или пуховой одеждой.

А еще нижнего белья. Непристойно или как угодно, но он не мог не влюбиться в женщину, которая любит хорошее белье настолько, что не просто носит его, а продает.

Он не смог проехать на красный свет, потому что впереди остановилось такси, а по обочинам высились сугробы. Интересно, как чувствует себя сейчас Дженифер — беременная жена. Из-за плохой погоды и срочной работы он не был дома уже четыре дня и полтора дня не звонил. Она все еще на восьмом месяце беременности? Конечно. Она родилась беременной.

Флавия. Хорошее имя для дочки. Флавия Федеричи. Разве что Дженифер может спросить: «Кто такая Флавия?» Имея в виду, что она никогда не слышала такого имени и заподозрит, что так звали какую-нибудь его подружку из бара. Но он больше не таскается по барам — с тех самых пор, как женился и забеременел.

— Ты был здесь раньше, — Мак-Говерн словно к дьяволу обратился. — И должен знать, что мы уже выехали из Хобокена. Это уже Уихокен.

— Свидетельница работает в Уихокене, Матти. Займись делом.

— Каким, на хрен, делом?

* * *

— Ты — Мэвис? — спросил Федеричи.

— А вы — кто? — Мэвис смотрела неприветливо и недовольно.

— Полиция.

— Это не кто, а что. Срань — вот вы кто. Здесь законный клуб, экзотические танцы. Я не сосу, не дрочу, и прав у вас таких нет — приходить и интересоваться мной при всем народе. Из-за вашего появления я плохо выгляжу перед клиентами, боссом и другими танцорами.

Мак-Говерн шепнул Федеричи:

— Она сидит на героине, может быть, но говорит верно.

Федеричи смотрел на стриптизерку, которая растирала ладонями свое тщедушное тельце под «Дайр Стрейтз». «Деньги. Ни-за-что». У нее не было ни груди, ни ног, ни лодыжек, ни ключиц, ни запястий — ничего. Он повернулся к Мэвис и спросил:

— Ты называешь эту грязную дыру клубом, Мэвис? Не можешь найти для себя что-нибудь получше?

Мэвис распахнула кимоно.

— Видишь мои сиськи? С такими отвислыми сиськами у меня нет шансов. Когда они так отвисают, то не приходится искать что-то получше, а остается только держаться за прежнее место. С вами примерно та же история, ребята. Не можете прилично зарабатывать, вот и служите в полиции.

Мак-Говерн пристально посмотрел на нее:

— Осторожнее, Мейбл, а то кто-нибудь переделает твое лицо однажды, и тебе придется начать новую карьеру нормального человека.

— Мэвис, — поправила его девица. — Глупый ты Микки-Маус.

Федеричи стало смешно. Мак-Говерн предложил ему:

— Спрашивай ее, о чем хотел, Стив-О, и давай отсюда уматывать поскорее.

— Он не глупый Микки-Маус, — серьезно сказала Мэвис, и Федеричи перестал смеяться, — а умный. Прислушался бы к нему, сраный макаронник.

Теперь рассмеялся Мак-Говерн.

— Мэвис? — угрожающе процедил Федеричи.

— Ну-ну, — отозвалась она. — Давай: жду не дождусь, что ты еще выдашь новенького.

— Гасскажи нам о парне, который грохнул газетчицу, Мэвис.

— И имей в виду, Мейбл, что Стив-О, встречался с репортершей, — добавил Мак-Говерн, — он говорил с ней, имел к ней кое-что, поэтому мы оказались здесь, в Джерси. У нас вендетта. И еще знай, что Стив-О родился беременным.

— Э, парни, вы правда полицейские или мне снится комедия про копов? — удивилась Мэвис.

— Расскажи, кто убил репортершу?

— Я поняла, милый мой.

— Ну да, но не слышу ответа.

— Не слышишь, потому что я не видела, кто кого убивал и когда.

— Ладно, придется немного поформальничать, Мэвис. Что вы видели?

Мэвис взялась руками за полы кимоно.

— Я видела одного старого знакомого, который прогуливался недалеко от места убийства, вот и все.

— Его зовут…

— Куда?

— Его имя, Мэвис.

— … Дональд.

— Дональд, а дальше?

— Вы из хобокенской мусорки?

— Дональд как?

— Дабро. Я уже говорила хобокенской полиции.

— Когда ты в последний раз видела Дабро, Мэвис?

— Десять-двенадцать лет тому назад.

— Давненько.

— Я по нему сильно не скучала.

— Он был твоим приятелем, так?

— Я с ним трахалась когда-то, если вы про это.

— Но он не разгуливал с высунутым членом, а? Не при таком же холоде, как на чертовом Северном полюсе, а?

— Земля принца Эдмунда, — поправила Мэвис, — сегодня утром по радио так объявили.

Федеричи продолжал спрашивать:

— Ну, поскольку у него не торчал член, как ты можешь быть уверена, что это именно Дабро, Мэвис?

— Он играл на саксе.

— На саксофоне?

Мэвис хихикнула:

— Не на сэксофоне же.

— Я не так сказал. Я сказал «на саксофоне».

— Нет, ты сказал «на сэксофоне».

Стриптизерка заорала:

— Эй, Мэвис, не мешайте мне работать.

Мэвис насмешливо показала ей палец:

— Поработай с этим.

— О’кей, Мэвис, — начал выходить из себя Федеричи. — Забудем, кто как сказал. Просто ответь на вопрос: поскольку член у него не болтался, как ты можешь утверждать, что это был Дональд Дабро?

— Я ответила тебе, грязный итальяшка, — здесь Мак-Говерна снова охватил приступ хохота. — Он играл на саксофоне. Не по-настоящему играл, а притворялся, воображал, что играет. Люди его так и называли — Айр Сакс[10]. Знаешь, некоторые играют на воздушной гитаре? А он всегда на саксофоне из воздуха. Я сворачивала на Ньарк-стрит, шла домой от подземки и увидела его. Он изгибался вперед-назад, трясся и извивался. Думала, парнишка накокаинился, придурок или, может, дебил, или пьяный. Прошла мимо, а потом оглянулась — как бы за мной не увязался. И тут поняла, почему он так кривлялся — это не кокаин и не дурь, не алкоголь — это воздушный саксофон.

Мак-Говерн многозначительно глянул на Федеричи:

— Прозвенел звоночек?

Федеричи спросил:

— У тебя тоже?

Мак-Говерн согласно кивнул:

— Поскакали, — заторопился Федеричи, — спасибо, Мэвис.

— Ну-ну.

— Я серьезно.

— Серьезно, серьезно, — передразнила его Мэвис. — Так как, хочешь минет, а?

— Не стоит, Мэвис, — отстранил ее Мак-Говерн, — он беременный.

* * *

Два полицейских в форме стояли за спиной у Джеймса Джонса, когда он постучал в дверь на десятом этаже отеля «Парадиз».

Из соседнего номера высунул голову мужчина, но один из полицейских направил на него сорок пятый калибр, и постоялец, ойкнув, скрылся за дверью.

— Да, — сказал мужской голос.

— Доставка из «Макдональдса».

— Я ничего не заказывал.

— Комната 1106. Доставка.

— Это 1006. Никакая не одиннадцать ноль шесть.

— Все уплачено. Можете взять, если хотите.

— Уплачено?

— Да.

Дверь распахнулась.

— Ах, дерьмо! О Боже, нет, нет, суки! Это нечестно.

— С первым апреля, Фредди, — Джонс втолкнул Фредди Фазо в комнату, оставив полицейских у входа. — Почему ты не склеил ноги из города?

— Ждал свою старушку из Райкерс. Мы собирались в Бразилию.

— Что хорошего в Бразилии?

— Вас нет, — сморозил Фазо.

Джонс засмеялся.

— Держись в том же духе, и ты станешь самым веселым заключенным.

— Кто на меня настучал?

— Никто. Корявая твоя харя. Тебя просто узнал кто-то из тех, кого ты взялся умочить. Если налетаешь на полную комнату народу, то мочи всех. Иначе самое малое один из уцелевших тебя узнает.

— Если я кое-кого сдам, пойдете на сделку?

— Я не торгуюсь, Фредди, ты же знаешь. С прокурором будешь торговаться.

— Скажи прокурору, что у меня есть кое-какие сведения.

— Ну. И что же ты можешь рассказать?

— Просто передай. Если я тебе скажу, то какие после этого торги, ты сам все передашь.

— Послушай, Фредди, прихожу я к прокурору и сообщаю, что у тебя кое-что имеется. Он спрашивает: «Да, и что?». Я еду в Райкерс, выволакиваю тебя из камеры и выбиваю все, что мне нужно. Избавь меня от лишней поездки, а? Не люблю я такие поганые места… Почему-то.

— А потому что, кроме Господа Бога, ты насажал туда кучу нормальных парней, сука, ой!

— Я тебя ударил, Фредди? Извини, сорвалось. Целился во-он по той мухе. Видишь ее?

Фредди Фазо сморщился и потер лицо.

— Скажи прокурору, что я знаю, кто завалил парня в «Сиксплексе» и оставил с тарой из-под кукурузы на голове.

— Кукурузное дело провернул твой дружочек Айр Сакс, — спокойно заявил Джонс.

— Ух, ни фига себе! А как ты узнал?

— Фигу я тебе расскажу, Фредди.

— Ты, мешок с говном. Ты ничего не знаешь про Айра Сакса.

— Неужели?

— Ой!

— Сука, эта муха все летает…

— Ох, черт, больно.

— Тогда не огрызайся, Фредди. Не жалуйся, что тебе здесь плохо, когда все хорошо, когда, дерьмо ты собачье, все правильно. Женщина-репортер в Джерси оказалась убита из той же самой ублюдской пушки, что и парень в киношке. У нас есть свидетели, которые показывают на твоего приятеля-подонка Айра Сакса. Он успел нагадить в Джерси. Если этот пидор Сакс не сдает в аренду свой дерьмовый пистолет, тогда сраный Сакс убил сраного урода в долбанной киношке.

— Какого хрена ты все время ругаешься?

— Я просто зверею от твоего присутствия, вот в чем дело.

— Может, сейчас ты почувствуешь себя лучше, — сказал Фазо. — О’кей, Айр Сакс и впрямь стрелял в «Сиксплексе». А вот подстроила все одна чувиха.

— Имя?

Едва Фазо успел выговорить:

— Не знаю, — как по непонятной причине согнулся пополам. Потом поглядел вверх, прикрывая лицо рукой. Джонс, ласково улыбаясь, спросил:

— Имя?

— Зачитай мои долбанные права, — прохрипел Фредди.

— Вы имеете право оставаться ублюдочной законопослушной крысой. Вы имеете право не отвечать на вопросы…


22

Выходит, он грохнул не ту телку, ну и что? Ему же никогда не приходилось видеть Кэтрин Нейсмит, которая называет себя Кейт. Даже на фотографии. Он вроде бы представлял, как она должна выглядеть: вроде высокая, вроде стройная, волосы вроде короткие. Он знал, где она живет: Бокен, Парковая, восемьдесят девять. И весь хрен.

Точнее, дерьмо. Он доехал на подземке, дошел до восемьдесят девятого дома на Парковой, отморозил задницу, болтаясь рядом битых четыре часа. Попытался немного играть Тошико Акий-оши, Джорджа Коулмена, Франка Уэсса, Уиллиса (Гэториела) Джексона, но потом губы отмерзли, а мочевой пузырь чуть не лопнул, потому что пришлось выпить огромное количество кофе, чтобы задница окончательно не промерзла насквозь. И наконец он увидел чувиху: вроде высокую, вроде стройную, но черт ее знает. Одета в этакий меховой жакет, вроде меховой. Погода плохая. И волосы, кажется, короткие. А, может, и нет. Она была в лохматой меховой шапке, сейчас полно девчонок в таких шапках. Чувиха зашла в дом восемьдесят девять и стала подниматься по лестнице. На втором этаже никто больше не живет, кроме К. Нейсмит и Т. Бодуэлла (черт его знает, кто он), ее приятеля. Айр Сакс проверил. Кто бы мог подумать, что это не та коза? Кто бы ее не грохнул на его месте? Любой урод грохнул бы.

Надо снова закурить.

Вот черт! Два года, как он бросил курить, много всякой дряни случалось, много несчастий и горя. Ребята долги не возвращали, он сам пролетал с деньгами. У лошадей, на которых он ставил, ноги вдруг становились резиновыми перед самым финишем. Футбольные команды, на которые он тоже ставил, не покрывали убытков. Нарывался на семнадцатилетних девчонок и имел проблемы. Соперники в боксе забывали перчатки, и приходилось молотить голыми руками, разбивая суставы в кровь. Чувихи ему не давали, а сами признавались в любви и прочей ерунде, утверждая, что все для него сделают. А сами тратили его деньги, лакали его выпивку и лежали в его ванне по два долбанных часа, болтая со своими сраными сестрами по телефону, в дурацкой Айове или где-то там. Иногда такая боль начиналась в заднице, что любой чувак на его месте полез бы в карман, вынул бы из пачки бычок, сунул бы его себе в губы, прикурил бы и затянулся… О-ох, а-ах, старое доброе никотиновое удовольствие. Но только не для него, не для Айра Сакса, короля профессиональных вальщиков. Он избавился от этого, показал крепость мужских яиц.

До того дня, когда узнал, что замочил не ту чувиху, как наверняка многие делали и до него. Все равно хотелось закурить. Настоящий, хороший бычок. «Лаки Страйк». Сколько он уже высмолил?

Один, два, три, четыре, пять, шесть…

В любом случае, чувиха, которая наняла его убить Кэтрин (Кейт) Нейсмит, обязана была принять меры, чтобы он случайно не завалил не ту телку. Даже профессионал может время от времени грохнуть не того, кого надо.

…сорок семь, сорок восемь… пятьдесят два чертовых бычка от проклятых «Лаки». Вот черт! Неудивительно, что через горло будто шерстяной шарф протащили.

И две кварты «Джонни Реда» не помогли. Пардон, два литра. Два несчастных литра пива не изменили ощущения в горле. Так что пора откупоривать литр номер три, может, и полегчает.

Все дело в том, что когда у него кончатся пиво и сигареты, он не сможет выйти и купить их, по двум причинам. Во-первых, нет денег, а другую половину гонорара за валку левой чувихи ему, конечно, не заплатят. Во-вторых, из отеля выходить нельзя — его разыскивают за убийство, пусть и неправильное. Какого черта люди так горячатся и возбуждаются, когда убитая цаца оказывается газетной репортершей?

Карен Оберн. Он никогда о ней не слышал, никогда ее не видел, пока не наткнулся на две фотографии в газете: одна — ее, вторая — его собственная. Плюс рассказ, что такого-то парня засекли ошивающимся у дома номер восемьдесят девять по Парковой в Бокене. Паскудная фотография 1974 года, когда он парился в Райкерс за воровство. И если бы Кенли Палермо тогда не размяк и не отправился к прокурору, всех бы можно было послать к черту. Хотя фотография, в общем-то, не такое уж и дерьмо. Тогда он был моложе, толще, носил длинные волосы. Теперь пойди узнай его.

Эй! Есть идея. Ему просто нужно потратить десять центов, а может быть, двадцать пять и позвонить в газету. Телефон указан в статье. И получить премию, которую они предлагают за помощь в поимке и осуждении убийцы Карен Оберн.

Наверное, он все же так «удачлив» в последнее время, что и премию не ухватит. Урод. А должен. Из-за того, что это он убил ее, право не теряется. Ему должны еще и сверху добавить. За валку чертова эпидемиолога и оравы негодяев и педерастов в «Клубе Смерти». Все-таки верное название! Ни одна газета не заикнулась про «Бойню», как говорил Мертвый Эдди, гаденыш.

Дважды гаденыш. Два дня приходится названивать, чтобы попросить о помощи. Может же он вызволить из этого вшивого отеля, отвезти куда-нибудь в Мексику или Кэтскиллз или куда-нибудь, где можно лечь на дно, пока не спадет чертово пекло. И, гад, неужели так трудно перезвонить?

А вдруг Эдди звонил, а Айр Сакс ничего не знает. У автомата внизу всегда толкутся люди, в то время, когда они не заняты передачей СПИДа друг дружке. Торгуют дурью и звонят в дерьмовые Никельрагуа и в Африку по ворованным кредитным карточкам, а если телефон звонит, они смотрят на него, как на свой персональный, и если ты не стоишь рядом, не снимешь трубку сам, они отвечают: «Таких здесь нет». И ничего никогда тебе не передадут. Мертвый Эдди мог звонить, а трубку снял никельрагуанец или африканец, и Айр Сакс ничего никогда не узнает.

Кто-то постучал в дверь? Мертвый Эдди? Или копы? Должно быть, ребята снизу настучали. Узнали его по картинке в газете и теперь получат премию. Какого черта не ответить на стук?

— Да?

— Дональд Дабро?

— Нету здесь… Срань господня! Ты?

— Открой дверь, Дональд.

— Ты одна? Как ты меня нашла?

— Открой дверь, Дональд.

* * *

Нашла меня! Срань господня! Ты — чувиха, которая заказала грохнуть Кэтрин Нейсмит, называющую себя Кейт? Ты, когда звонишь, всегда говоришь: Дональда Дабро, пожалуйста? Ты не сочла нужным сообщить о двадцати штуках в шкафу у эпидемиолога? Задавать вопросы непрофессионально? Это ты?

Это ты, а это — «смит» тридцать восьмого калибра, и какого черта я не достал свой «вальтер» перед тем, как открыть дверь? Теперь я не только грохнул не ту девчонку, кстати, с профессионалами такое случается, я позволил девчонке грохнуть меня, а такого профессионалы не допускают и не остаются в живых, чтобы поведать другим. Я тоже жить не буду, но перед тем как умру, очень хотелось бы рассказать кому-нибудь о том, о чем никто никогда не сможет догадаться — о том, что ты жирный, лысый чувак…


23

Вчера вечером опять не было никаких спортивных состязаний. Прогноз национальной службы погоды: сегодня с утра ясно и холодно. То же самое ночью и завтра днем. Максимальная температура днем около двадцати, минимальная ночью — пять-десять градусов. Завтра снова до плюс двадцати. Сейчас в Центральном парке восемь градусов, а северный ветер со скоростью пятнадцать миль в час переносит нас в… Уабуш, Лабрадор.


Выходной — время расслабиться. Де Бри босиком, в нарядной рубашке с расстегнутым воротом и потертых спортивных хлопчатобумажных штанах, линялых, со следами какой-то эмблемы, уселся на одну из подушек — больше сидеть в этой комнате было не на чем. Дом Де Бри находился в Челси. Тяжелые шторы на окнах создавали ощущение вечной ночи. Ковер был мягкий и лохматый, словно лужайка. Стены увешаны портретами больше человеческого роста — чьи-то предки, судя по их худобе, явно не родственники хозяина.

Де Бри заговорил:

— Джейк, тяжелые климатические условия, которых ты все-таки не побоялся, напомнили мне об одном малоизвестном рыцаре Круглого стола Короле Артуре. Он был карликом. Из-за своих крохотных размеров не мог сидеть верхом даже на пони и попросил конюха приготовить для него большого пса со смешанным происхождением. Пес был немного похож на яка, немного на лохматый ковер и очень мало — на собаку. В походе за Чашей Святого Грааля, или за Истинным Крестом, или за честным человеком, или за хорошей сигарой рыцарь и его боевой скакун попали в ужасную бурю. Гром, молнии, ветер и дождь, короче, второй потоп. Из всех трактиров и почтовых станций рыцаря заворачивали: мест нет, свободных мест нет. Ему приходилось снова отправляться под дождь, на холод. Наконец, когда у него почти не осталось надежды и он решился было устроиться на ночлег в ближайшей рощице, заглянул еще в один трактир. Добрый хозяин пожалел беднягу. Он объяснил, что, увы, свободных мест и комнат нет, но в главном зале у камина есть скамья, где благородный рыцарь может прилечь, а его добрый конь — свернуться калачиком на коврике рядом с огнем. Трактирщик в конце беседы сделал заключение: в такую погоду даже собаку с рыцарем на улицу не выгонишь.

— Ясно, — продолжил Де Бри, когда Ньюмен даже не улыбнулся, выслушав пространное вступление. — А где твой напарник, Джейк? Когда я…

— Ты мне солгал, — перебил его Ньюмен. — У Фрэнсис Мак-Алистер не было романа с писателем Алом Кобленом в 1972 году. В то время писатель жил в Лос-Анджелесе, а она находилась в Карвилле, в больнице. В штате Луизиана.

Де Бри картинно схватился за голову:

— О нет!

Ньюмен пошарил в кармане и вытащил наручники.

— Что ты вытворяешь, сволочь, сбиваешь следствие с толку? За такие дела сажать надо!

Де Бри сокрушенно развел руками, потом вытянул их перед собой, запястье к запястью.

— Виноват. Засади меня.

Ньюмен убрал наручники.

— Ты солгал, что Айвс рассказал тебе о романе с писателем. Но ведь тебе этого никто не говорил, ты сам все придумал, да?

— Да.

— Почему? Зачем? Ты считал, что мы не станем проверять?

— Надеялся. Зачем смущать вдову Коблена вопросами о событиях давно прошедших дней?

— А смутить меня — в этом ты не видишь проблем?

— Ты — толстокожий, — Де Бри поежился.

Ньюмен злобно пнул подушку.

— Спокойно, Джейк, — сказал Де Бри. — Я все могу объяснить. Позволь рассказать тебе…

— Нет. Больше никаких историй. У тебя они слишком длинные. Нет, нет, нет.

Де Бри обхватил руками живот, замкнулся и замолчал. Ньюмен сжалился и прорычал:

— Черт с тобой. Если коротко, то давай.

Де Бри оскалился, потянулся и устроился поудобнее, как кот.

— В прошлый понедельник, около шести часов вечера, я сидел в офисе и считал хлопья пыли в углу, держа ноги на столе. Тут зазвонил телефон. Ну, думаю, Грета Гарбо, само собой разумеется, видимо, ей скучно одной.

— Ближе к делу, — уточнил Ньюмен. — В прошлый понедельник, значит, за день до того дня, когда примерно в полночь Айвс упал и разбился. Верно?

— Правильно по сути и красиво сказано.

— Продолжай, — разрешил Ньюмен. — Но не болтай ерунды.

Де Бри обиженно засопел.

— На самом деле звонил Чарльз Айвс. Он был в пентхаузе несравненной Фрэнсис Мак-Алистер на Парковой авеню, как обычно пишут мальчики в городских новостях. Мол, не мог бы я немедленно подъехать, ему совершенно необходим мой совет, прямо-таки имеет решающее значение. А я уже сделал колонку на завтра, танцевальная карта на вечер пуста. Конечно, подъеду. Накинул пальто, быстро — в лифт, поймал собачью упряжку. В рекордный срок добрался до Парковой — по такому льду мало кто ездит…

— Де Бри?

— Да, Джейк?

— Не-тре-пись!

— Понятно. Хорошо. Да. Так вот, без трепотни, как мы выражаемся, я — у Мак-Алистер, пожимаем руки, предлагают выпить — отказываюсь. И она сообщает мне то, что вы уже знаете. Интересно, а как вы докопались? Ты же мне не скажешь, а?.. Нет. Хорошо.

— Она мне сама сказала, что у нее проказа.

* * *

В это же время Мак-Алистер ждала человека, назначившего ей свидание, и рассматривала снеговика в красных солнцезащитных очках, с пуговицами из бутылочных пробок и подобием короны Статуи Свободы, сделанного из какой-то пены. Снеговик стоял у паромного терминала на Стейтен-Айленд. Фрэнсис Мак-Алистер поправила корону и поудивлялась пуговицам. Сейчас уже мало напитков продается в бутылках, и у всех бутылок крышечки на резьбе.

Она сняла перчатку и прикоснулась к груди снеговика. Пальцы не ощущали холода. Можно в цирке выступать. Например, в тот вечер она подержала руку у самого пламени в камине.

— Я заразилась ею, болезнью Хансена — это более приемлемое название, — во время работы в Корпусе Мира, в Колумбии. Вероятно, пила зараженную воду. Скрытый период тянется годами, очень нескоро я узнала, что заболела.

По иронии судьбы, это произошло во время моего приезда в Нью-Йорк, после похорон. Пошла гулять по Центральному парку. Стоял крепкий январский мороз, было очень холодно, как сейчас. Я принялась лепить снеговика без перчаток. То есть ни у снеговика, ни у меня перчаток не было.

Она грустно улыбнулась, глядя на Де Бри, а Чарльз от улыбки воздержался.

— До этого годами жила в Калифорнии и не имела ни одной пары. В парке незаметно пролетело несколько часов. На следующее утро кончики пальцев страшно почернели, сильное обморожение. Но я ничего, совершенно ничего, не чувствовала.

Тут Чарльз перебил ее и пояснил для Де Бри:

— Болезнь Хансена поражает нервные окончания в конечностях, вызывая потерю чувствительности в кистях рук и стопах. Часто болезнь выявляется вследствие того, что люди не ощущают ожогов и порезов. Знаменитый отец Дэмиен, прокаженный священник на Гавайях, однажды решил попарить ноги в большом горшке и не заметил, что там почти крутой кипяток. Когда он увидел на коже огромные волдыри, то понял, что подцепил болезнь, о жертвах которой поклялся заботиться всю жизнь.

Де Бри не обращал внимания на Чарльза, он обратился к Фрэнсис Мак-Алистер:

— Кто еще знает?

— Моя мама. Мой врач. Пациенты в Карвилле. Все.

— Никто из твоих старых приятелей по Корпусу Мира?

Она не совсем солгала, а просто отрицательно покачала головой. В любом случае, Майкл Корри не был ее приятелем.

— Нет? Хорошо. Из-за инкубационного периода, о котором ты говорила, я полагаю. Есть риск огласки со стороны пациентов лечебницы в Карвилле. Мама — это мама, конечно. И доктора тоже, но пациенты…

— Прокаженные — единое братство, — заверила она, — на всю жизнь.

— А, ладно. В каждом клубе найдутся отступники и отщепенцы, паршивые овцы, настолько презирающие себя, что им ничего не стоит показать пальцем на собрата и сказать: «Он — прокаженный». Простите, советник, но вы употребили слово на букву «п», и я тоже осмелился. Кто такой Хансен?

— Норвежский ученый, который…

— Извините. Одну секундочку, Де Бри, — вклинился в разговор Чарльз. — Боюсь, вы неправильно поняли. Не было утечки информации. Мы не просим помощи, нет необходимости удерживать котел в закрытом состоянии. Наоборот, мы с Фрэнсис не хотим больше держать ее состояние в секрете. Она хочет придать его огласке.

Де Бри откинулся назад, сцепив пальцы на животе, почти как Будда. Но больше был похож на Сиднея Гринстрина.

— Публично?

— Да.

— И вы надеялись, что я помогу справиться с атакой средств массовой информации, которая последует за ее, так сказать, выходом из шкафа?

— Да.

— Почему? Но почему я должен помогать? Есть ли необходимость раскрываться?

— Другим от этого будет польза, — сказал Чарльз. — Еще не так давно законы запрещали прокаженным голосовать и создавать семью. Ситуация изменилась, но большинство людей, страдающих болезнью Хансена, продолжают держать этот факт в секрете, иначе рискуют потерять работу и подвергнуться остракизму со стороны сообщества.

— О каком количестве людей идет речь?

— Пять тысяч, — быстро ответила она. И, чтобы заполнить паузу, добавила: — В нашей стране.

— Капля в море избирателей, — прикинул Де Бри.

— Я не собираюсь и не собиралась когда-нибудь рассчитывать на их голоса, — оскорбилась она. — Им нужен лидер, достаточно крутой политически, чтобы развеять мифы.

— Мифы так просто не сдаются, — заметил Де Бри. — Какой лидер? Добиться для них права сидеть на передних местах в автобусах?

Она проигнорировала столь жестокий сарказм.

— Есть проблема, которая требует безотлагательного решения. Болезнь Хансена неизлечима, но с ней можно жить. Понимаете разницу? Обычное сдерживающее лекарство — дапсон — в пугающем количестве случаев стало малоэффективным. Есть другие лекарства, но очень дорогие и дают неприятные побочные осложнения. Одно из них — тиладомид. Очевидно, его нельзя принимать молодым людям, которые еще хотели бы иметь детей. Проказа не передается новорожденному от матери.

Снова вступил в разговор Чарльз:

— По всему миру — двадцать миллионов больных, это не капля в море. Восемьдесят процентов не получают совершенно никакого лечения. Если дапсон потеряет эффективность, то и все девяносто процентов больных останутся без лечения. При теперешней ситуации с иммиграцией у нас здесь все больше случаев заболеваний — только в Нью-Йорке один-два в неделю. В действительности возможно, что вдвое больше: мало кто из врачей видел проказу, и нередки ошибочные диагнозы. Мы говорим о большой медицинской и социальной проблеме. Фрэнсис могла бы кое-что сделать.

— Я ее просто вижу, отчетливо вижу, — задумчиво произнес Де Бри, — в занюханном офисе, вдали от Юнион Сквер, председателем Национального комитета по болезни Хансена. Скобки открываются. Пожалуйста, не называйте ее проказой, скобки закрываются. Полупустая комната, колченогий стул, один древний телефонный аппарат с вращающимся диском, папки в обувных коробках, на стене прошлогодний календарь. Вот результат рассекречивания, которое вы предлагаете.

С другой стороны, сохранение тайны позволит политическим амбициям Фрэнсис Мак-Алистер цвести пышным цветом. Прокаженный губернатор, сенатор или президент, даже прокаженный прокурор Южного округа Нью-Йорка, если никому не известно о его заболевании, может сделать во сто крат больше для больных проказой, чем любой просто прокаженный гражданин, даже если все всё о нем знают. Следовательно, мой вам совет — нет, нет и еще раз нет. Тысячу раз решительное нет, ни при каких обстоятельствах, не накликайте беды.

Чарльз старался не смотреть на Фрэнсис.

— Ты предлагаешь ей обман, — в голосе звучала незнакомая дрожь.

— Чак-Чак, — вздохнул Де Бри. — С каких это пор ты стал таким яростным поборником правды? Я-то знаю, кроме Уотергейта, приливы профессиональной честности. Но даже этот запой длился долю секунды. Насколько я могу судить, никто — публично или в частном порядке — больше, чем тогда, ни в чем не признается. О Господи, моя работа от этого легче не становится. Кстати, о секретах. Ты уже рассказал мисс Мак-Алистер о Памеле Йост?

Ответа не последовало.

— Я от тебя другого и не ждал… Однажды, давным-давно, советник, Чак освещал убийство. Один человек, актер, ты о нем, скорее всего, не слышала, был убит взломщиком, которого застукал, когда тот выносил «Тринитрон». Актер схватил нож, кухонный нож и успел до того, как вор подстрелил хозяина, нанести ему смертельную колотую рану в живот. Единственным свидетелем этого зверства в духе Кровавого Якова оказалась жена потерпевшего — Памела Йост…

— Де Бри.

— … Чак влюбился в Памелу, которая была, конечно, полный отпад. Для Чака, а он не просто слащавый романтик, особенно важно то, что она была сногсшибательна, несмотря на стигму — родимое пятно, покрывающее почти половину лица. Невус, так это называется, а в народе говорят «пятно портвейна». У Горбачева, главного коммуниста, есть такое на лбу.

«Пятно портвейна» Памелы Йост для Чака то же самое, что и твоя проказа. Влюбившись в Памелу, вопреки ее ненормальности, он исключительно привязал ее к себе. И с тобой он устраивает такой же эмоциональный шантаж. Ты знаешь толк во власти, Фрэнсис. Ты занимаешься властным рэкетом, и я тоже, и Чак — того же поля ягода, хоть притворяется любителем. Любитель-то он любитель, но очень одаренный. Не все понимают, что подавление — это наглое сострадание. Он обнаружил темный год в твоей биографии, выведал, каким образом ты его провела, и, вместо того чтобы держать варежку закрытой, святое дело, истинно рыцарский поступок, он стал размахивать у тебя перед носом твоей тайной, которую, по его заявлению, с тем же успехом можно разделить на двоих.

Чак знает, что в твоем положении, когда ты имеешь виды на высокий пост, на тебя давят в плане замужества. Тебе надо респектабельно выглядеть. А кто более респектабелен, чем Чак? Единственная проблема, — теперь Де Бри обращался к Чарльзу, — твоя проблема состояла бы в том, что могут подумать люди? Что она выходит за тебя замуж потому, что ты хорош собой, уважаем и неплохой писатель. Ты никогда не употребишь слово «надеемся», когда имеешь в виду, что «есть надежда». И никто не узнает, какой ты мужчина, герой, какой необыкновенный поступок ты совершил. Ты полюбил прокаженную.

Значит, ты пригласил меня сюда для того, чтобы произвести должное впечатление? Когда ты вернулся из Нового Орлеана в сентябре, ты не стал носиться по комнате новостей с воплями: остановите печатные станки, у Фрэнсис Мак-Алистер зараза-проказа, тра-ля-ля три раза. Какое благородство! Ты мог бы получить приз благородного журналиста. Или ты добиваешься приза мира?

Но сказать только мне одному — недостаточно. Это не банальный псориаз, а проказа. И ты хочешь заставить меня сказать всему миру… Леди и джентльмены! Спасибо, что пришли на пресс-конференцию, простите за отсутствие выпивки, но вам понадобится сегодня ясный взгляд и твердая рука. Здесь присутствует федеральный прокурор Южного Округа Нью-Йорка, прокаженная. Да-да, вы не ослышались, пораженная проказой. На букву «п» в рифму с заразой… Верно, Чак, ты — знаток, «Болезнь души», но прошу не вскакивать с мест и ни в коем случае не пугаться, это вовсе не страшно, совсем не то, о чем вы предполагаете и что болтают всякие придурки. Кроме того, вы можете пропустить более интересную новость об этом человеке, скромном репортере Чарльзе Айвсе…

— Де Бри, — перебил Чарльз, но Фрэнсис беззвучно подала команду продолжать.

— Вы могли бы, — теперь Де Бри обращался прямо к ней, — могли бы соорудить классную пресс-конференцию, но потом пошли бы пересуды. Нет, не сплетни, а просто часть людей узнала бы новость через третьи руки. Кто-нибудь, кому ты пожимала руку, садясь в поезд, покупает газету и замечает заголовок: «МАК-АЛИСТЕР БОЛЬНА ПРОКАЗОЙ». Никто из репортеров не напишет «болезнь Хансена». Слишком неброско. Нужен яркий заголовок — проказа очень подойдет. Этот некто в поезде видит заголовок, вспоминает рукопожатие и начинает прощаться со своим паршивым будущим, может быть, даже бросается под поезд. И такой парень, возможно, не один, Фрэнсис. Ничего, что я тебя так запросто называю? Таких парней — тысячи. Ты давно ведешь общественную жизнь. Сколько рук ты пожала? Уверен, что достаточно для паники. Я говорю то, что должен сказать. Пусть все остается между вами. До свидания, Фрэнсис. Приятно было с тобой познакомиться. Чак, прости, но я действительно имею в виду то, что говорю, сказал, что думал. Может быть, много хожу вокруг да около, но никогда не болтаю попусту.


24

— И ты ушел? — спросил Ньюмен.

— А больше не о чем было говорить. Когда позже я услышал, что Чак сделал сальто, как ты красочно выразился, он сделал сальто-мортале с террасы пентхауза Фрэнсис Мак-Алистер, ну, я пожалел, что не навязался посидеть еще. Правда, не знаю, что бы я такое мог еще посоветовать или сделать, чтобы привести его в чувство.

— Значит, ты считаешь, что Айвс спрыгнул?

— Действительно.

— Спрыгнул, убедившись, что Мак-Алистер купилась на твое предложение, мол, для всех будет лучше сохранить тайну?

— Верно.

— И потому, что оказался унижен после безрезультатных попыток принудить ее к взаимности?

— Правильно. Красиво сказано.

— И ты сочинил историю про Коблена, чтобы сохранить тайну Мак-Алистер?

Де Бри самодовольно кивнул:

— Осталась единственная надежда. Я не представлял себе, что ты можешь дойти до настоящей тайны с другой стороны. Как ты узнал, Джейк? Расскажи, пожалуйста.

Ньюмен прошелся по комнате и вдруг обнаружил, что стоит, уставившись в зеркало, которого до сих пор почему-то не замечал. Он покачал головой, инстинктивно чувствуя, что ему здесь не все нравится. Отражение тоже покачало головой, его тоже что-то не устраивало в рассказе Де Бри. Когда ты и твое отражение в чем-то согласны, то вы, вероятно, правы. Закон Ньюмена. Когда он сказал:

— Мне это не нравится, — то его отражение продублировало движения губ.

— Что тебе не нравится, Джейк? — очень-очень ласково спросил Де Бри.

Ньюмен встал прямо перед ним:

— Айвс не сам прыгнул с террасы. Его столкнули. Столкнули потому, что он шантажировал Мак-Алистер не только эмоционально, а по всем каналам. В компании с Майклом Корри, эпидемиологом, парнем, который отслеживал болезни и сам страдал кокаинизмом. Они вдвоем положили глаз на нее. Корри мертв — возможно, его убрала Мак-Алистер. Может быть, это связано с миром кокаина, но я думаю, что Айвса вниз столкнула она.

Хотя это не так легко сделать, столкнуть кого-нибудь с террасы. Мак-Алистер немного выше среднего роста, внешне в хорошей форме. Я точно не помню размеры Айвса, но он, кажется, был пяти футов и десяти дюймов ростом, а весил около ста семидесяти фунтов. Нужна некоторая сила и ловкость, чтобы перевалить его через перила, даже если предварительно обмануть, попросив посмотреть вниз. Все равно кто-то помогал ей.

Том Мак-Нэлли здоровый, горы сумеет сдвинуть, легко может передвигаться по городу и в такую погоду. Вечером, следующим за тем, о котором ты мне только что рассказал, Мак-Алистер обедала с Мак-Нэлли. В ресторане. Мне все время что-то не нравилось, связанное с ее выходом в ресторан. А сейчас, после твоего рассказа о том, что происходило с Айвсом, еще больше настораживает. Мак-Алистер нам рассказала: она обедала с Мак-Нэлли для того, чтобы заявить о нежелании дальше поддерживать с ним отношения. Но, поскольку данная проблема для нее далеко не главная — зачем она тратила время? Ситуация явно притянута за уши. Времени она даром не теряла: при большом числе свидетелей поехала своей дорогой, а он — своей. Мак-Нэлли позвонил ей из дома и якобы уговаривал ее изменить решение, как она утверждает. В действительности на телефонном счетчике зафиксирован разговор, который она объясняет так: он хотел приехать, но получил категорический отказ. Однако он, должно быть, приехал. Незаметно покинул дом, незаметно прошел к Мак-Алистер. У нее в это время находился Айвс. Мак-Нэлли сбросил его с террасы. Мак-Алистер притворилась, что спит, когда пришла полиция и попросила опознать тело. В суматохе Мак-Нэлли мог выскользнуть и отправиться домой.

Как попал туда Айвс, каким образом? Его никто не заметил. Я думаю, что он оставался в ее апартаментах с понедельника, о котором ты мне рассказал. Он писал речь, или статью, или что угодно по просьбе Мак-Алистер, которая притворилась, что собирается раскрыть всему миру правду о своей болезни. Она уже, скорее всего, решила избавиться от него. Но нужно было время на подготовку, необходимо удержать его в апартаментах таким образом, чтобы он ничего не заподозрил. Потому она и дала ему понять, что согласна на разоблачение.

Я думаю, ты там тоже был. Полагаю, что ты не ушел, как врал тут мне, вечером в понедельник. Ты должен был дать понять Мак-Алистер, что тебе не нравится идея Айвса. Она, наверное, отозвала тебя в сторонку и попросила быть ей союзником. Возможно, это ты составил план с привлечением Мак-Нэлли. Вероятно, это ты отвлекал швейцара Мак-Алистер, чтобы Мак-Нэлли незаметно проник в дом. Может, ты прикинулся еще чьим-то гостем и попросил поймать тебе такси или якобы разыскивал кого-то по неправильному адресу. Никто: ни соседи, ни швейцар — не сообщили нам, что видели тебя. Так ведь их и не спрашивали о толстых лысых парнях и девчонках — кое-кто говорит, что ты женского пола.

— Нам надо поговорить, Джейк.

Ньюмен крутанулся на месте и столкнулся лицом к лицу с Плутишкой Дейвом Милнером, Дэвидом Милнером, который стоял в дверном проеме, но не в том, который вел в прихожую, а в том, что соединялся с более интимными частями дома. Ньюмен буквально застыл от неожиданности. Но теперь он ясно осознал, что они смогут выяснить причины подспудной враждебности, основанной на взаимном неуважении и презрении к морали и методам действий напарника, усиленной чрезвычайно напряженными, хотя и случайными, стычками на протяжении длительного времени. Рухнули слабые надежды Ньюмена на то, что неприязнь может навсегда перерасти в сильное взаимное восхищение, основанное на обоюдном уважении и одобрении морали и методов действий напарника, усиленное дурашливым борцовским поединком и парой перепалок за последние два дня. Он даже не удивился, узрев возникшего в дверном проеме Милнера, несмотря на то, что в это время Дейв должен был беседовать с Мак-Алистер. Он не удивился тому, что у Милнера в руке оказался револьвер, направленный не прямо на Ньюмена, но, в общем-то, в его сторону.

— Нам надо поговорить, — повторил Милнер.

* * *

А в это время возле паромного терминала кто-то окликнул:

— Советник.

Мак-Алистер обернулась без особого любопытства. Она стояла, опустив голову, и пыталась потуже натянуть перчатки. У нее было ощущение, что если в такую холодину ее кто-то застанет без перчаток, то это можно приравнять к антиобщественному действию: мастурбации в людном месте, попытке забраться в чужой карман или ковырянию в носу. Лицо приближающегося к ней человека было словно замаскировано капюшоном и тенью. Однако это оказалась не смерть, случайно возникшая перед ней в Нью-Йорке, когда она должна находиться в другом месте, и Фрэнсис перестала обращать внимание на недостатки в одежде.

— Спасибо, что пришли, — произнес человек, держа руки в карманах, съежившись и дрожа от холода.

— Я не хочу, чтобы вы здесь мерзли. Давайте войдем внутрь.

Она позволила человеку придержать дверь и подать ей руку, помогая стать на эскалатор. Наверху постояла в сторонке, пока спутник искал в карманах мелочь. Потом прошла через турникет, которому пришлось скормить четвертинку, подождала, затем позволила вести себя. Человек провел ее через паромные ворота, название парома она не разобрала, пока боролась с ветром, кружившим снежные вихри у причала.

Бар-закусочная. Два кофе: один — черный, другой — самый слабый и с сахаром. Подъем на верхнюю крытую палубу. Скамейка, освещенная солнцем, вдали от других пассажиров, придающая парочке дьявольски заговорщический вид, чего они, кстати, очень хотели избежать. Чашки с кофе стояли между ними. У нее — черный. Только теперь ее спутник рискнул снять с себя плащ с капюшоном, шарф, перчатки, толстый свитер, потом еще один и еще один, потоньше, и отпил из чашки светлой и сладкой бурды.

— О Господи, — воскликнул комиссар полиции Франклин Монтгомери, быстро поставил чашку на место, едва не уронив ее, — ой, как горячо. Будьте осторожны.

Фрэнсис Мак-Алистер тоже поставила чашку, притворившись, будто чувствует жар пальцами, благодарная за подсказку.

Монтгомери обмахивал кофе ладонью.

— Послушайте, Фрэнсис, я сразу же перейду к делу. У вас проблема, у меня — тоже. Похоже, что наши проблемы каким-то образом связаны между собой.

Она вопросительно подняла брови.

— Я не стану утомлять вас скучными деталями. Мы взяли двух стрелков из Арсенала. Один из них — Дональд Дабро, по кличке Айр Сакс, — мертв. Другой…

— Кличка «Эрзац»?.

Монтгомери улыбнулся:

— Айр Сакс. Делал вид, что играет на саксофоне. Как иногда дети играют на воображаемых гитарах.

Она кивнула. Это не скучная деталь.

— Другой, Фредди Фазо, хочет совершить с нами сделку. Он хотел продать нам Айра Сакса в качестве стрелка в другом деле. Но мы об этом уже знаем. Таким образом, он нам продал вот что: женщина, которая организовала убийство, оставила номер телефона для экстренной связи. Айр Сакс проболтался о номере Фазо, а у того есть кузина, которая работает в телефонной компании. Кузина заметила, что номер начинается цифрами, характерными для правоохранительных учреждений по секретным операциям. Это номер вашего помощника по разработке операции в Арсенале, Фрэнсис.

— «Клуб Смерти» — это и есть та проблема, о которой вы говорите? — спросила Мак-Алистер. — У вас проблема, а «Клуб Смерти» — моя проблема?

Монтгомери улыбнулся, но улыбка тут же исчезла.

— Другой удар Айра Сакса — в кинотеатре на Восемьдесят шестой улице. Тогда газеты наделали шума из-за коробки, надетой на голову объекта.

Фрэнсис Мак-Алистер кивнула.

— Фрэнсис, вы, вероятно, не знали, это следственный секрет, но в спортивной сумке дома у жертвы мы нашли вместе с двадцатью тысячами долларов клочок бумаги с вашим засекреченным домашним телефоном. Не имя, не инициалы, просто номер? Вы знали Майкла Корри, Фрэнсис? Вы знали эпидемиолога?

Она покачала головой. Нет, она его не знала.

— Уверены?

— А в чем ваша проблема, Франк? — ответила она вопросом.

Монтгомери хихикнул:

— Моя проблема тоже связана с телефоном.

Она отхлебнула кофе, по вкусу напоминающий желчь. Монтгомери покачал головой:

— Не так просто объяснить.

Она терпеливо ждала.

— Я, м-м, звонил в телефонную сексуальную службу.

Фрэнсис настороженно подняла голову.

— Я — постоянный клиент.

Она равнодушно кивнула.

— Я ничего такого глупого не делаю, не пользуюсь кредитной карточкой. Просто оплачиваю заранее переводом один раз в месяц. Пользуюсь псевдонимом. Каждый звонок удаляется из моего налогового баланса.

Она неопределенно хмыкнула, давая понять, что слушает внимательно.

— Я получил по почте пленку, кассету. Я и девушка, которая… знаете ли, разговаривает со мной. Я говорю немного, но у меня довольно характерный тембр голоса… Одним словом, она позвонила мне, назвала условия и дала номер, по которому в случае необходимости я могу передать ей сообщение. Это тот же номер, Фрэнсис, который женщина дала Айру Саксу.

Она решила вначале допить кофе, потом сказала:

— Майкл Корри шантажировал меня, Франк.

Монтгомери тяжело вздохнул:

— Я могу спросить почему?

— Нет.

— Нет, конечно, нет. Айр Сакс, который убил Корри, застрелил и Карен Оберн.

Фрэнсис Мак-Алистер кивнула.

— Она что-то почуяла? О вас?

— Кто-то так предполагал.

— Кто-то? — удивился Монтгомери. — А не вы?

Она покачала головой:

— Нет.

— Тогда как же насчет Чарльза Айвса, он упал сам или его уронили с этой чертовой террасы?

Фрэнсис Мак-Алистер встала, подошла к носу и посмотрела на туманную, подсвеченную солнцем бухту. Холод придавал пейзажу игольчатую колючесть. Монтгомери подошел, встал рядом с ней, но не слишком близко.

— Мне очень жаль.

Установлен крайний срок в вашем случае шантажа?

— Полдень, в понедельник.

— Сколько она хочет?

— Десять. Десять каждый месяц.

— Жаль, что мы не можем перевернуть этот паром.

Монтгомери засмеялся, потом поморщился. Он засунул руку в карман и вытащил бумажник. Открыв его, показал удостоверение и полицейский значок, посмотрел на них и пожал плечами с виноватым видом.

— Если бы кто-то показал вам кусок картона и кусок олова, сообщив при этом, что он комиссар полиции Нью-Йорка, вы бы поверили?

Она печально улыбнулась:

— Нет.

Монтгомери снова пожал плечами и направился к лестнице на капитанский мостик.

— Какого черта? Надо немного тяпнуть.


25

Зачем Чарльзу, зачем были нужны Чарльзу все эти сумки?

Туристская сумка, самолетная сумка, сумка для одежды, для теннисной ракетки, еще… Как такие называются? Отец Кейт когда-то пользовался такой. Во время Второй мировой войны. Она видела фотографии, где он сидит на …заморской сумке. Белая полотняная сумка для инструментов, слишком чистая для такой цели. Еще одна, с лямкой через плечо, из какого-то сверхлегкого парашютного шелка, или нейлона, или черт знает чего. Еще одна наплечная сумка с приспособлением для закрепления зонтика. Сумки, сумки, сумки. Интересно, спустя столько лет, сидеть в кладовке квартиры Чарльза среди множества сумок.

Забавно. Неважно, сколько лет прошло, а теперь она сидит в чуланчике квартиры бывшего любовника Чарльза Айвса. Впрочем, наплевать на сумки.

Однако не стоит слишком задумываться и о себе. Что означают все эти сумки? Тот Чарльз, которого она знала, путешествовал не слишком много: ездил на недельку зимой в теплые края, на пару неделек летом — к морю, изредка — в самые неожиданные места, потому что кто-то приглашал и оплачивал проезд. Она помнит сбор «вьетнамских» журналистов в Ридинге, Пенсильвания. Но непонятно, почему они собирались именно там?

Он не был тем деловым гонщиком из клуба здоровья, который торопится на мощный завтрак, потом — в офис, потом — питательный ленч, снова — офис, урок французского языка, калорийный обед, презентация на Бродвее, шикарный прием. Чарльзу не нужны были сумки для «Рибоков», ракеток для сквоша, радиотелефонов, «Филофаксов», ляруссов, чистых рубашек и лэптонов.

Фактически за единственный короткий отпуск, который они провели вместе (после очередной ссоры она уехала домой раньше срока) за все четыре года, Кейт не помнит случая, чтобы во время совместных выходов у Чарльза в руке, на плече или на спине была сумка. В тот отпуск, который с большой натяжкой можно назвать отпуском, когда они остановились на несколько дней у друзей Чарльза в Амангасетте, — сейчас она непонятно почему вдруг вспомнила, — он пользовался темно-синей полотняной туристской сумкой с красной окантовкой. Этой вот, которая стоит прямо возле ее правой руки. Можно даже дотронуться.

Эту же сумку он брал в Новый Орлеан, в Карвилль? Кейт суеверно отдернула руку.

Господи, как ей страшно. А почему бы ей не испугаться? Кто-то тихо ходит на цыпочках по квартире.

А теперь уже не крадучись, вполне уверенно ходит.

И не просто кто-то.

Человек по имени Стив.

Стив Федеричи.

Коп.

Или человек хочет убедить ее, что он коп.

— Кейт, — окликнул он, — Кейт, меня зовут Стив Федеричи. Я — полицейский.

Ну-ну, рассказывай сказки.

— Не бойся, выходи.

Это ты так говоришь…

— Кейт?

Меня нет. Никого нет дома.

— Кейт?

Настойчивый парень. Прямо как настоящий полицейский.

Настойчивый, как настоящий убийца.

— Кейт, ты, вероятно, слышала о Карен Оберн? Ее убили по ошибке, кто-то охотится за тобой. У тебя есть нечто, кому-то очень нужное. Я хочу помочь тебе, Кейт.

Она ждала, что еще он скажет.

— Кейт?

О Боже, он прямо у двери в кладовую.

— Кейт?

Он уже открывает дверь.

— Я вижу твою пятку, Кейт.

Боже.

— Можешь выйти.

— Это ты так говоришь. Мне страшно.

* * *

Они пили чай «Серый Граф». Стив Федеричи заварил его, следуя инструкциям Кейт: подержал над паром заварочный чайник, всыпал чай, залил горячей водой, закрыл крышечкой, поболтал и разлил через бамбуковое ситечко в кружки — так Кейт научилась у Чарльза Айвса.

— Хорошо, — сказал Федеричи. — Теперь я много чаю не пью, потому что я… моя жена беременна.

Почему он говорит о жене, беременной жене, когда наконец-то попал в общество женщины, которая, очевидно, настолько любит нижнее белье, что не просто носит его (как в случае с Карен Оберн, он абсолютно в этом уверен, хотя не заметил и намека), она не просто носит хорошее белье, но и продает его.

— Когда-то я тоже хотела забеременеть, — пробормотала задумчиво Кейт. — От Чарльза Айвса…

Стиву было неприятно слышать такое.

— … хотела родить девочку. Однажды прочитала статью, в которой английский селекционер писал, что может влиять на пол телят, ориентируя коров во время зачатия по сторонам света. Если животные стоят головой к солнцу, то телята рождались, в основном, мужского пола. Если наоборот, от солнца, то чаще всего получались телочки. Какая-то связь с магнитными полями, судя по всему.

В мозгу происходят изменения. Его мозг, как эротический компас, сразу представил две картины: он и Кейт в том и в другом положении.

— Когда я рассказала об этом Чарльзу, он удивился. Почему это бычки и коровы проявляют такую склонность к сотрудничеству, отбросив порывы страсти? Он вырос в городе и не знал, что уже давно осеменение производится искусственно. Я тоже была городским ребенком — родилась в Филадельфии, но у моих дедушки с бабушкой имелась ферма в округе Бакс. Никогда не забуду картину, которую видела пару раз: ветеринар засовывает руку в корову по самый локоть.

Федеричи тоже был городским, родился в Нью-Йорке и не знал про искусственное оплодотворение. Но он фыркнул при мысли, что кто-то может думать иначе.

— Тебя, должно быть, очень потрясло известие о Чарльзе. Тебе было плохо, когда ты услышала, что он разбился насмерть?

Кейт грустно улыбнулась:

— Полицейские ведь не так выражаются «разбился насмерть». Как вы говорите?

Федеричи играл кружкой с чаем.

— Может, не надо тебе рассказывать, а?

— Надо, — почти приказала она.

— Ребята постарше говорят, что кто-то «сделал Броди».

— По имени парня, который первым спрыгнул с Бруклинского моста? Или много раз прыгал оттуда, как-то так?

— Правильно.

— Лейтенант Милнер так и говорит: «Сделал Броди?»

— Да, частенько.

— А что говорят сотрудники помоложе, ты, например?

— Не знаю. То есть на днях мой напарник выразился — не в отношении Чарльза Айвса — как-то вроде «Шалтай-Болтай». Знаешь, все это просто слова. То есть…

— Стив?

— Да.

— Объясни мне еще раз, почему ты сюда пришел?

— Вычислил, что ты можешь направиться сюда. Узнала о Карен Оберн и побоялась идти домой или к друзьям. У тебя могли остаться ключи от его квартиры. Взял ключи Айвса в отделе вещественных доказательств.

— А ты не сказал Милнеру, что направляешься сюда?

— Нет. То есть я бы обязательно сказал, если бы увидел его. Но он — за пределами досягаемости.

— Ты не мог дозвониться?

— Послушай, если ты хочешь, чтобы он пришел, я все понимаю. Тебе необходимо поговорить с лейтенантом Милнером или с лейтенантом Ньюменом, потому что они, видите ли, лейтенанты.

— Стив?

— Да?

— Что принято делать, если офицер совершил неблаговидный поступок? Есть какая-то стандартная процедура, заполняется какой-то бланк?

— Я… Знаешь, не представляю. Вообще-то знаю, но обычно мы стараемся обходиться без бумаг, без начальства. А что неблаговидное произошло? И кто так поступил?

— Я позвонила лейтенанту Милнеру, когда услышала о том, что Чарльз… «сделал Броди». Рассказала, что перед смертью он прислал мне пленки с интервью, которое брал у Мак-Алистер…

Федеричи щелкнул пальцами:

— Вот эти кассеты им, скорее всего, и нужны.

— … я ему рассказала, что кто-то названивает мне и кладет трубку. Как будто дают понять: мы знаем, что ты дома. Или как?

Федеричи кивнул:

— Понятно, им нужны записи.

— Он, Милнер, мне не рассказал, что у него была назначена встреча с Чарльзом в музее Современного Искусства в прошлом месяце.

— С Чарльзом Айвсом?

— С Чарльзом Айвсом.

— В прошлом месяце?

— За месяц до смерти Айвса.

Федеричи на секунду прикрыл глаза.

— Он погиб во вторник после полуночи, начало среды.

Федеричи открыл глаза, с отвращением выпустил воздух сквозь зубы и хмыкнул.

— Это я просто пытаюсь разложить все по полочкам.

Склочная девчонка, несмотря на хорошее нижнее белье. Была ли такой Карен Оберн? Наверняка. Все женщины склочные, включая его жену Дженифер, которая уже должна перестать беспокоиться, где он находится и почему не звонит. Должна додуматься, что он пал жертвой женщины с грудями, ногами, лодыжками, ключицами, запястьями и всем остальным.

— Айвс и Милнер встречались в Музее Современного Искусства? За месяц до смерти Айвса?

— Правильно.

— И когда ты говорила с Милнером после смерти Айвса, то факт их свидания был обойден молчанием?

— Правильно. И тебе Милнер тоже ничего не сказал?

— Ну, знаешь, он мне всего не рассказывает и не должен.

— И своему напарнику тоже? Кажется, того зовут Ньюмен?

— Верно. Ньюмен.

— Милнер Ньюмену не сказал о свидании с Айвсом, так ведь?

— Я ничего не знаю, мне почти ничего не известно. Я — детектив второго разряда. Занимаюсь грязной, дерьмовой работой. Не присутствую на многих конференциях высокого уровня и все такое. Бываю только на некоторых. Просто делаю грязную работу.

— Дерьмовую?

— Дерьмовую.

— Стив?

— Да?

— Я очень боюсь.

— Понимаю. Но ты в безопасности. Ты со мной.

— Не обижайся, Стив, однако ты переоцениваешь себя. Пойми меня правильно, если ты нашел меня, то, вполне возможно, найдет и Милнер.

Федеричи рассмеялся:

— Эй, успокойся, Милнер — из хороших парней, если он тебя не найдет, то я ему сам сообщу, где ты находишься.

— Вот чего я и боюсь.

— Никак не врублюсь, о чем ты?

— Ты не врубаешься, потому что считаешь его хорошим парнем. Но он — один из самых плохих.

Федеричи снова стал смеяться и долго мотал головой:

— Нет.

— Да.

— Нет, нет, нет…

Кейт встала и взяла переносной магнитофон с холодильника. Провода хватило, чтобы поставить его на стол. Она спокойно вставила кассету и включила воспроизведение.

— Послушай.


26

— Все очень просто, Нумз, в самом деле. Проще пареной репы, — Плутишка Дейв пригладил волосы обеими руками. Непростой жест, если учесть, что до этого он заткнул за пояс «смит» тридцать восьмого калибра, дабы освободить руки. Закон Ньюмена.

— Кое-что ты просекаешь, — Дейв ходил восьмерками по ковру, кругом-наискось, кругом-наискось, чтобы видеть и слышать довольного жирного андрогина Де Бри, сидящего с одной стороны, и жирного, так называемого напарника Нумза — с другой стороны. Особенно он старался ради девушки (шерше ля фам — тоже закон Ньюмена), которая прислонилась к стене, словно находилась не в жилой комнате, а в слишком крутой дискотеке без сидячих мест. Ни капли жира, черные глаза, длинные черные волосы копной, высокие черные ботинки, короткая черная юбка, черные колготки, широкий черный свитер. Просторное черное пальто горой лежит на полу у ее ног — вот для кого Плутишка Дейв устроил настоящий спектакль, не жалея ни сердца, ни задницы. Она была в другой комнате, эта девушка, вместе с Дейвом, в задних помещениях дома. Из того, как они двигались вблизи, становилось ясно, что они вместе бывали во множестве других мест: в крутых дискотеках, темных барах, ресторанах со свечами, конфиденциальных отелях.

— Ты просек, что Майк Корри узнал о маленькой кожной заразке у Мак-Алистер. Они вместе были в Корпусе Мира. Он наткнулся на ее фотографию в каком-то журнале в Карвилле, решил прижать, чтобы финансировать свою наркоманию.

Кругом-наискось, кругом-наискось. Он снова вынул «смит-вессон» из-за пояса и размахивал им в такт, точно дирижировал невидимым оркестром.

— Кое-что ты просчитал ошибочно. Например, сговор Корри и Айвса. Их встреча — случайность. Айвс искал специалиста по проказе. Им оказался Корри. Сговор у последнего был с Де Бри.

Ньюмен не смотрел на Де Бри, но чувствовал, что толстый андрогин сделал ему ручкой с подушек. И еще нельзя было не заметить, что девчонка, как бы Плутишка Дейв ни выделывался перед ней, буквально не отрываясь смотрела на Ньюмена. В комнате может находиться три, двадцать три или сто три опасных человека, но всегда следить с предельным вниманием надо за тем, кто не сводит с тебя глаз. Закон Ньюмена.

— До того как у Корри возникла идея пощипать Мак-Алистер, он собирался продать информацию в газету, поскольку не думал ни о чем большем, кроме собственной популярности. Надеялся, что его фото будет красоваться целую неделю на всех газетных прилавках. Ему часто случалось читать сплетни Де Бри, к нему он и обратился. Корри оказался редким фаном Де Бри. Когда-то Майк считался умным парнем, был одним из лучших в медицинском колледже, но наркотики превратили его мозг в рубленую печенку. У него имелось золотое яичко, но он разбил его и превратил в омлет.

Речь Плутишки Дейва как-то по-новому зазвучала для Ньюмена. Плутишка Дейв, которого он знал, нечасто употреблял образы, связанные с едой. Восьмерок тот Дейв тоже не выписывал. А носил ли он все эти драгоценности, кольца и подобное? Он не дирижировал револьвером на глазах у шикарной девчонки, которая могла притворяться, что смотрит. Тот Дейв не втолковывал напарнику, какой тот придурок, даже не может никак понять происходящего. Наверное, эти дела вытащили на свет Божий совсем другую сторону его натуры, превратили в человека, воспринимающего мир в пищевых терминах. Для него жизнь — всего только ваза с черешней. Цветистый такой остряк, душа компании, шут в морском круизе и на необитаемом острове, если вдруг туристский лайнер затонет. Закон Ньюмена.

— Де Бри знает высокую доходность долговременных операций и толк в наркоманах. Он сразу же вычислил, что торчка можно склонить к партнерству, поэтому и позвонил мне. Я умею убеждать. Мы с Де Бри — давние знакомые. Он периодически помогает мне, информируя о прошлом некоторых людей. В обмен на новости о том, что кто-то провел ночь в тюрьме за избиение девочки-подростка, из чего он делает несколько строк для своей газеты. Мы оба решили, что пора бы зарабатывать на том, что мы знаем всякие интересные вещи, которых не знают другие. Улавливаешь, Нумз?

Вслед за тирадой последовал пируэт, подчеркнуто долгая пауза. Он старательно поправил манжеты и узел галстука. Плутишка Дейв — тамада на сегодняшнем шоу. Блестящий Дэвид.

— Мне показалось, что Мак-Алистер сможет платить по десять штук в месяц за сохранение покрова таинственности, Нумз. Она заплатила и продолжала платить, не оповещать же ей полицию? Кроме того, у нее траст-фонд размером в национальный долг. Корри, конечно, был на переднем крае, вел переговоры, звонил по телефону, забирал бабки и получал за это по две штуки. Мы с Де Бри делили остальные пополам. Исполнилось почти десять месяцев с начала дойки. Расклад немного поменялся из-за двух событий. Первое — на сцене появился Чарльз Айвс, несчастный придурок. Второе — Майк Корри непрерывно наращивал дозы и, тайком от нас, повысил ставку. Получилось так, что оба события прекрасно дополнили друг друга, — Плутишка Дейв открыто улыбнулся, словно в объектив камеры, дабы ленивая Америка могла улыбнуться вместе с ним. Пр-р-родолжение следует.

— Де Бри сказал правду: Айвс давил на Мак-Алистер, чтобы она очистила совесть перед обществом и рассказала о своем легком кожном заболевании. После этого он стал бы, э-э, ее защитником, спутником. Они попросили Де Бри помочь, не зная, что он — заинтересованное лицо и не склонен к сотрудничеству. Ты не прав, Нумз, когда утверждаешь о причастности Мак-Нэлли к падению Айвса, хотя события развивались довольно близко к тем, которые ты представлял. Молодец. Происходило на самом деле вот так: Корри, как я уже сказал, поднял таксу, не сообщив своим компаньонам. Мэри Лиз… Ах да, я не представил вас друг другу? О Господи, прошу прощения. Мэри Элизабет Неделикато, Джейкоб Ньюмен. Мэри Лиз, Нумз.

Они молча глядели друг на друга, не произнося ни слова и даже не кивнув.

— Мэри Лиз узнала, что Корри поднял таксу, от его поставщика…

Он одновременно и твой поставщик, не так ли, Мэри Лиз? Ты прекрасно выглядишь, Мэри Лиз, вне всякого сомнения. На тебе ни капли жира, Мэри Лиз, ты крутая, модная, стильная, ты всегда там, где сию секунду весь мир. Тебя невозможно уличить в том, что ты отстала хоть на секунду. Но у тебя тоже очень-очень большая дозировка, Мэри Лиз. Ты — типичная наркоманка в стиле яппи, ведь так, Мэри Лиз?

— … поставщик сказал, что Корри снимает в два-три раза больше обычного и покупает порошка в два-три раза больше. Неожиданно маленькая прибыльная афера обросла слишком большим количеством участников. Появилась необходимость избавиться кое от кого. Мэри Лиз, однако, придумала, как по ходу дела усовершенствовать саму аферу.

Таким образом, мы наняли убийцу для Корри и обставили дело так, что полиция, если начнет докапываться, заподозрит Мак-Алистер. Потом мы заманили Айвса в квартиру Мак-Алистер, когда хозяйки дома не оказалось. И сбросили его так, что было непонятно: сам он спрыгнул или его столкнули. В последнем случае подозрение опять же падает на Мак-Алистер.

— Мы готовы принять тебя, Нумз, в свою компанию. Будешь получать «четыре тройки» в месяц. Корри выбыл из игры. «Четыре тройки» — это грубо сорок тысяч в год. За что? Черт возьми! Ни за что. Просто великолепно, Нумз. Лучший куш в жизни. До «броди» Айвса все складывалось великолепно, а сейчас ситуация — само совершенство.

— Можно задать тебе вопрос, Милнз?

Милнер взмахнул рукой. Пожал одним плечом, разрешая.

— Естественно, Нумз. Я же не хочу предлагать тебе кота в мешке.

— Каким образом вы заманили Айвса к Мак-Алистер, когда ее не было дома?

Плутишка Дейв загадочно ухмыльнулся:

— Ты слишком заумно рассуждал. Все гораздо проще, Нумз. У Мэри Лиз есть ключ от квартиры Мак-Алистер. А та обедала с Мак-Нэлли. Мэри Лиз позвонила Айвсу и сообщила, что Фрэнсис находится на террасе и угрожает, что вот-вот сбросится вниз. Айвс примчался, его встретили у служебного входа, чтобы сохранить конфиденциальность, проводили наверх. Он вышел на террасу. Мак-Алистер там нет, он перегибается через перила, мне оставалось только подтолкнуть его слегка.

Ньюмен удовлетворенно кивнул:

— Плюс ты знал наверняка, что если Айвс умрет сомнительной смертью, то расследование дела поручат тебе, поскольку компьютер помнит о вашем знакомстве из-за дела Йоста, верно?

— Прелести развитой технологии, Нумз.

— Ты позволил мне расследовать дело и смотрел, наблюдал, насколько далеко я смогу продвинуться, так? Ты мог меня сбить со следа, а мог и не сбить?

— Опять верно, Нумз.

— Все шло по плану с небольшими отклонениями. Однако когда я решил прижать к стенке Мак-Алистер, то это не совпало с вашими интересами?

— Именно, не совпало ни с интересами, ни с намерениями.

— Басня про Мак-Алистер и Коблена — полная ерунда?

— Абсолютная.

— А как же Ли Коблен? — спросил Ньюмен.

— А ей-то что сделается?

— Не слишком ли много она знает?

— Она ни черта не знает. Считает, что мы — дерьмо, а сама набита дерьмом по горло.

— Пигнатано — потенциальный следователь, а не доктор, — сказал Ньюмен.

Плутишка Дейв довольно рассмеялся:

— Мы сказали Пигнатано, что информация сверхсекретная, только пять человек в курсе дела, он — один из них. Пигнатано будет молчать, даже под пытками.

— Карен Оберн убита. Ее убили вы. Где уверенность в том, что убийца не запоет?

Плутишка Дейв загадочно улыбнулся:

— Он мертв.

— Это тот же работник, что грохнул Корри?

— Тот же самый. Он был низким, грязным подонком, Нумз. Один из стрелков в «Клубе Смерти».

— А как же с тем парнем, который его убрал?

— Его убрал Де Бри. Нельзя иным способом прервать цепочку заказных убийств, ты же все понимаешь, Нумз.

Ньюмен пристально посмотрел на Де Бри, который отвернулся в сторону. Подлец, раскусил вишенку, а теперь никак не может разобраться в собственных ощущениях.

— Что-то слишком много покойников.

Плутишка Дейв пожал плечами и заявил:

— Мир жесток, Нумз, не я придумал эти поганые правила. Я бы запретил пушки, острые и тупые орудия. По цыпленку — в каждый горшок, по неделе в Майями — каждую зиму.

— Старая подружка Айвса уже мертва, или вы ее еще не смогли разыскать?

— Сейчас мы над этим работаем.

— Пленки, которые находятся у нее, это для вас не хит сезона?

— Нет, в самом деле, Нумз.

— Ты полагаешь, столько смертей стоят сорок тысяч в год?

Плутишка Дейв снисходительно заявил:

— Моя доля — только двадцать тысяч, Нумз. Мы с Мэри Лиз получаем треть.

— Если я не присоединяюсь к вам, вы сможете иметь половину.

— Если ты не входишь в долю, у нас возникают проблемы.

— Могу себе представить.

— Отлично.

— Если после всего, что ты мне сейчас поведал, я не присоединюсь к вам, то наши отношения, конечно же, не зацементируются?

Плутишка Дейв насмешливо ухмыльнулся. Ньюмен обратился к Мари Элизабет:

— Могу я задать тебе вопрос, Мэри Лиз?

Она слегка нагнула голову, типичное движение яппи-кокаинистки в напряженной ситуации.

— Скажи, что ты имеешь против Фрэнсис Мак-Алистер?

Мэри Лиз рассмеялась типичным для яппи-кокаинистки грубым смехом:

— У нее слишком много денег.

— Эй, разве это ее вина?

— Никто ни в чем не виноват…

Никто никогда ни в чем не виноват — закон Ньюмена (плагиат).

— Вычеркни меня, Милнз.

Плутишка Дейв дурашливо отогнул одно ухо кончиком пальца:

— Я, кажется, не расслышал, повтори, Нумз?

— Пошел ты.

Дейв сочувственно вздохнул:

— Ты бы подумал хорошенько, Джейк. Мне приходится…

— Не смей называть меня Джейком.

Мэри Лиз нагнулась и подобрала пальто.

— Пусти его в расход, Дэвид, пора сваливать отсюда.

— Минуточку, — Де Бри медленно встал и заковылял к Плутишке Дейву, испуганно размахивая ручками. — Ни к чему тут устраивать стрельбу.

Ньюмен потянулся за револьвером:

— Эй, а это неплохая мысль, Дэвид.

— Джейк.

Он уже достал оружие и предложил Милнеру:

— Разобьем несколько окон, проверим эту берлогу, — и прицелился в Дейва. — Хотел бы ты сейчас работать в отделе краж художественных ценностей, а, Дэвид?

— Отвали, Джейк.

— Это ты отвали! — Де Бри неожиданно толкнул Дейва в грудь. — Отвали сию секунду! Я не потерплю…

Плутишка Дейв выстрелил. Де Бри схватился за живот, удивленно посмотрел на руки, на Дейва, на Ньюмена, на Мэри Лиз, снова на свои руки и рухнул лицом вниз. Мэри Лиз прикрыла рот ладонью.

— Дейв…

Плутишка Дейв побледнел и выглядел совсем больным.

— Отвали.

— Дейв, ты понял?

— Отвали.

— Слышишь меня, Дейв? Все кончено.

— Отвали.

— Дейв.

— Отвали.

— Разреши, я вызову скорую, Дейв?

— Отвали.

— Пойми, теперь все твои правильные поступки принесут только пользу, Дейв.

— Отвали.

Ньюмен опустил револьвер. Плутишка Дейв протянул руку:

— Дай сюда.

— Нет.

Больной, обезумевший Дейв выстрелил в ковер под ноги Ньюмену. Тот бросил револьвер на пол.

— Подбери, — приказал Больной Дейв. Мэри Лиз стояла не двигаясь. Он схватил ее за руку и толкнул в сторону револьвера.

— Под-бе-ри!

Она подползла на четвереньках, дотянулась до револьвера, подняла его и попятилась назад. Больной Дейв отшвырнул ее в сторону. Потом прицелился в Ньюмена. Потом растерянно покачал головой:

— Не могу.

Он распахнул дверь на улицу и выволок за собой Мэри Лиз.

* * *

Ньюмен действовал как обычно.

Дыхание рот-в-рот, массаж сердца, звонок в полицию.

Потом ожидание.

Через четыре минуты примчалась первая патрульная машина. Превосходно. Сюда, наверх, в комнату. Вот.

— Послушай, парень, я отлично понимаю, что это необычная просьба. Дай мне свой служебный револьвер. Мы никому ничего не скажем. Ты в куртке. Никто не заметит. Я буду тебе очень-очень обязан…

— Как же, сэр. Я, мм-м…

— Ну, давай.

Скорее к машине, пока не успело подъехать начальство. Больной Плутишка Дейв умудрился проколоть шины чем-то острым.

Бесстрашный. Тренированный. Ботинки. Размер — девять с половиной. Ньюмен открыл багажник, вынул лыжи, подаренные Больным Плутишкой Дейвом, чтобы накрепко зацементировать их отношения.


27

— Так как, у тебя есть парень? — спросил Стив Федеричи.

Кейт, не отрываясь, смотрела в окно.

— Он играет, — она неожиданно прыснула, — не на бирже и не в рулетку. Он — музыкант.

Наверное, один из педиков с четырьмя глазами и клавесином.

— Ну да. В оркестре, да?

— В группе. В рок-группе.

Наверное, из худых волосатых металлических придурков. Мотли Круд или подобный хрен.

— Ну да?

— Музыка, — медленно сказала Кейт.

— Ну и что?

— Она всегда играла большую роль в моей жизни, а почему? Что в ней важного? «Сержант Пеппер», что может быть важнее, чем Бетховен, Бах, Григорианские песнопения? Чем тишина? Я глубокомысленна, да, Стив?

Заумный цыпленок. Неважно, с хорошим бельем или без.

— Конечно. Да.

— Знаешь, что сказал Лу Рид о «Сержанте Пеппере»?

— Что?

— Он сказал, что «Сержант Пеппер» банален от начала и до конца. К тому же он очень красивый, — Кейт нервно расхохоталась.

— Ну и?

— Господи, Стив, что с тобой?

— Что со мной? Это с тобой что? Тебя первую понесло о «Сержанте Пеппере», а зачем, к чему? Дерьмо собачье. Сидим тут, как идиоты. Сначала ты мне рассказываешь, что вышестоящий офицер, со стажем примерно в двадцать пять лет — паскудный мерзавец. А потом блеешь о «Сержанте Пеппере». Какого хрена, мать его дери…

— Может быть, снова попытаемся поискать Ньюмена? — робко сказала Кейт и посмотрела в окно.

— Он вне досягаемости.

— Разве у него нет карманного телефона? Разве их вам не выдают? В кино у полицейских есть такие. В «Большом Изи».

— Не видел.

— Я тоже. Просто вышла из зала, когда они вместе прыгнули в постель, без единого слова о СПИДе, о беременности. О том, что они хотят делать и что собираются предпринимать после. Все-таки не похоже на земную жизнь в почти двухтысячном году.

Дерьмо. Она не попадается на его удочку. Оба ведь взрослые, убивают время, ожидая телефонного звонка, оба любят хорошее нижнее белье. Пора, так сказать, идти на снижение.

Кейт рисовала пальчиком на запотевшем стекле.

— Я прочитала письмо в «Таймс» пару дней назад. Там говорится, что двадцать первый век начнется не в полночь 1999 года, он начнется ровно через минуту после полуночи 2000-го. Так как же все эти вечеринки, встречи нового века, что люди планируют? Они, выходит, торопятся примерно на год? — Кейт прижалась лбом к стеклу и горько заплакала.

Федеричи встал, подошел к ней и положил руку ей на плечо.

— Не переживай, Кейт. Все будет хорошо.

— Тебе легко говорить. У тебя есть пистолет.

— Все будет в порядке.

— Просто повторяя слова, ты ничего не сделаешь, ничего не изменишь.

— Все будет хорошо.

— Прекрати. Ради Бога. Прекрати, прекрати, прекрати.

— Все.

— Хорошо.

Входную дверь кто-то вышиб ударом ноги.

* * *

На лыжах — по улице. Я качу на лыжах по улице. Какое великолепное ощущение. Я — на лыжах — по улице.

Не забывайся, Джейк. Дыши легко и ритмично. Дыши легко и ритмично. Дыши легко и ритмично.

На лыжах, на лыжах, по улице, на лыжах вперед к мечте. Весело, весело, весело, плавно, как по воде. К мечте.

Медленно и легко. Медленно и легко. Медленно и легко.

Я люблю скользить на лыжах по склону покрытой снегом горы. Люблю кататься на лыжах со скоростью автомобиля.

Медленно и легко. Медленно и легко. Медленно и легко.

* * *

Кейт испуганно завизжала.

Федеричи потянулся за оружием.

— Отвали, Федс, — прохрипел Милнер.

— Эй, сэр. В чем дело?

— Отвали.

— Сэр, пожалуйста, не заставляйте меня…

Кейт ударила Федеричи по руке.

— Брось пушку, ради Бога, идиот.

Федеричи послушно положил оружие на пол и толкнул к Милнеру. Женщина в черном появилась из-за спины Милнера, нагнулась и подняла револьвер.

— Крутой прикид, — спокойно сказала Кейт.

— Где кассеты? — спросила Мэри Лиз.

— Ты был прав, Стив, им нужны пленки.

Мэри Лиз отвесила Кейт оплеуху.

— Кассеты.

Кейт плюнула в лицо Мэри Лиз кровью. Мэри Лиз коротко ударила Кейт в висок рукояткой револьвера Стива.

* * *

— Участок. Джонс.

— Это Ньюмен.

— Господи, все тебя ищут. Хрена ты запропастился… сэр?

— Федеричи там?

— Он тоже тебя ищет, лейтенант. Он в квартире Айвса с этой Нейсмит. Лейтенант Милнер движется туда.

— Давай адрес, Джонни.

— Пять-ноль. Западная, один-ноль, квартира пять. П-петух.

— Мак-Говерн с тобой?

— Да, сэр.

— Чтобы были там еще вчера. Подкрепления не надо.

— Ты уверен?

— Вчера.

* * *

— Это глупо, Федс, — рассуждал Милнер, — вы не уничтожили пленки, потому что их у вас нет. Тогда у вас ничего нет.

Федеричи погладил Кейт по голове.

— Отправь ее в больницу, сукин ты сын.

— Эй, Федс, соблюдай программу. Я получаю пленки, потом ты получаешь что хочешь.

— Дэвид? — позвала женщина в черном. Сучка в черном. Трахнутая, серьезно трахнутая. Так случается? Честно служишь двадцать пять лет, или сколько там Милнер прослужил? Есть жена, ребенок. Наплевать, что дочка у него приемная, все равно — ребенок. А потом потопить все в дерьме ради трахнутой дешевой сучки в черном?

— Слышишь меня, Федс?

— Дэвид, разве тебе не ясно?

— Что не ясно? Заткнись на хрен. Подойди-ка к окну и посмотри, что там происходит.

— Неужели тебе не ясно, Дэвид, что пленки нужны только нам?

Они — доказательства, что у Фрэнсис Мак-Алистер есть тайна. Но все остальные: Фрэнсис, эти люди — плевать хотели. Они, скорее, уничтожат кассеты и сохранят ее тайну.

Милнер отмахнулся от нее.

— Ты не понимаешь, что несешь.

— Просто пойдем отсюда, а, Дэвид? — снова попросила трахнутая дешевая сучка в черном. — Пошли отсюда.

— Только с пленками.

— Посмотри в мусоре, ублюдок, — посоветовал Федеричи.

Милнер недоверчиво покосился на него:

— В каком мусоре?

— Я вынес его вниз.

— Ты — лгунишка, Федс.

— Мы сожгли пленки в мусорной корзине в туалете. Проверь, задница, там еще есть пепел, могу поспорить. Потом собрали пепел в пластиковый мешок, и я отнес его вниз.

Милнер махнул рукой в сторону туалета, и сучка в черном покорно отправилась посмотреть. Она вернулась с корзиной и протянула ее Милнеру. Он взял, понюхал и швырнул корзину в угол.

— В какой мешок?

— В пластиковый.

Милнер снова прицелился в Федеричи.

— Какого цвета, морская ты свинка, задница макаронная?

— … Желтый.

— Желтый?

— Да. Из магазина «Ушз» или «Крейзи Эдди».

Милнер махнул рукой в сторону служебного входа. Сучка в черном рванулась туда.

— Достань мне выпивку, Федс. Ты знаешь, где тут что находится.

— Пошел ты.

Милнер направил ствол в его сторону.

— Стреляй, — Федеричи распахнул на груди пиджак.

Дэвид встал, открыл холодильник, достал банку «Роллинг Рок».

— Молодец, Айвс, — довольно сказал он. — Успел сходить за покупками перед смертью.

— То есть перед тем, как ты его убил?

— Заткнись, а, Федс!

Федеричи ударил себя кулаком в грудь:

— Застрели меня, Дэвид. Подонок ты.

Милнер спокойно откупорил банку с пивом.

— Грязный подонок.

— Засунь это себе в задницу.

— Подонок.

Вернулась сучка в черном и доложила:

— Ничего нет.

— Какого черта? Как это ничего?

— Пусто. Недавно заменили мусорные баки.

— Найди управляющего. Когда они успели увезти баки?

— Дэвид, что ушло, то не воротишь.

Картинным движением Милнер метнул банку с пивом на пол, встал со стула, шлепнул сучку в черном ладонью по губам и направился к окну. Потом рассмеялся торжествующе. Посмотрел на Федеричи, продолжая хохотать. Потом, все еще хохоча, как сумасшедший, взглянул на трахнутую дешевую сучку.

— Он там, внизу. Баки выставили во двор, но машины не ходят из-за снега. Придурок, — он хлопнул себя по лбу. — Поди принеси. Чертов пакет лежит на самом верху. Желтый. Сходи за ним.

— Пошел ты, — выругалась сучка в черном.

Милнер угрожающе взглянул и направил пушку на нее.

— Принеси сюда.

— Там только пепел, Дэвид. Зачем?

Милнер колебался.

— Ты в это веришь?

Мэри Лиз потерла щеку и процедила:

— Какая разница?

Дейв направился к двери, приказав:

— Оставайся здесь.

Она посмотрела на него и спокойно сказала:

— Нет. Я ухожу.

— Уходишь?

— Да.

— Куда? — взвился он. — Куда ты пойдешь?

— Прочь.

— Ты не сделаешь этого. У нас здесь дело.

— У нас здесь хрен собачий, Дэвид. Мы продули.

— Но…

— Иди, если тебе хочется, посмотри, что в мешке, Дэвид. Иди-иди.

— Но…

— Иди и посмотри. Я побуду здесь. У меня пушка Стива. А ты иди. Иди.

Стива. Конечно, он ей понравился. Он странным образом действует на нее. Милнер взялся за ручку двери.

— Не дури, Федс. Она умеет стрелять.

— Сходи, посмотри, что в пакете, Дэвид, — предложил Федеричи.

Милнер вышел.

* * *

Я качу на лыжах. Раз-два. Раз-два. За тобой, по твою душу, ты готов.

Медленно и легко, медленно и легко, медленно и легко.

Раз-два. Раз-два.

* * *

— Ты давно знаешь Дэвида? — поинтересовался Федеричи.

Мэри Лиз невесело рассмеялась:

— Ты куришь?

— Нет. Но ты можешь не стесняться. Убивай себя. Будь как дома.

Она обиженно засопела:

— Ты — такой ребенок.

— Да. Хорошо. Вот это по-детски, — сказал Федеричи и одним плавным, медленным, размашистым движением встал, шагнул к плите, сбил крышку с чайника, схватил его и выплеснул содержимое — там было довольно много клубящейся паром воды — прямо в лицо Мэри Лиз.

* * *

Ага, с Двадцать второй улицы до Десятой, через Восьмую авеню. Два центральных квартала равняются четырем окраинным кварталам. Потом по Восьмой до Тринадцатой улицы — еще девять кварталов, всего их тринадцать. Потом через Гринвич до Десятой — еще пять коротких кварталов — между Пятой и Шестой. Значит, всего примерно восемнадцать кварталов. Пусть так. Меньше мили. Сколько в километре? Шесть десятых мили? Примерно один и две десятых километра, а Ньюмен на тренажере обычно наматывал по три километра. Ньюмен, для которого гнать упряжку лаек пятьсот миль по льду и тундре — это просто прогулка с собаками. Так почему же, черт побери, у него стучит в висках? Легкие жжет, как огнем. Бедра — свинцовые. Колени — резиновые. А пальцы на руках и ногах совершенно отмерзли? Как получилось, что он почти при смерти?

Кстати, о выгуливании собак. По льду, по снегу, по тундре к нему приближается такая же жопа, которая выгуливает собаку. Желтую собаку. Ярко-желтую собаку.

Нет. Не то. Что-то он другое выгуливает, ярко-желтое, но не собаку.

Может быть, птицу? Она вьется вокруг его головы. Должно быть, этот ублюдок гонит стаю птиц пятьсот миль по льду и тундре — это его способ выгуливать птицу.

Нет, не птицу.

Пакет.

Он выгуливает пластиковый пакет. Желтый.

Машет им.

Трясет.

Дергает туда-сюда на ветру. Хлопает по нему и рвет его. Потом кидает на землю, вернее, в снег, в тундру и злобно пинает.

Пинает и пинает.

Бедный пакет.

Срань Господня! Да это же Больной Плутишка Милнер. Как раз тот парень, которого Ньюмен разыскивает.

Если, конечно, он сумеет снять лыжи и ботинки, как и надел… и останется жив.

Желательно разобраться во всем, пока Милнер его не пристрелил. Может быть, он уже прицелился. Вот ведь до чего дошло.

Возможно, Ньюмен должен выстрелить первым, забыв про лыжи. Его пистолет или чужой — не столь уж важно. Живой или мертвый.

— Не заставляй меня, Джейк. Отвали.

— Сам… ты… отвали, — слышит ли его Милнер? По поведению не похоже.

— Не заставляй меня, Джейк.

Он не слышит.

— Сам… отвали…

— Не заставляй меня.

— … отвали.

— Не надо.

Ньюмен поднял чужой пистолет и попытался прицелиться. Потом неожиданно упал лицом вниз, а лыжи выстрелили из-под ног. Остаток воздуха покинул легкие. Так он лежал, беспомощный, мертвый, замерзающий, а Милнер стрелял ему в спину.

Потом еще и еще.

Слава Богу, совсем не больно. Совершенно безболезненное убийство. Хорошо, учтем на будущее.

И еще выстрел.

Но он уже умер. Почему Милнер не прекращает стрелять?

Ага, перестал… Все стихло.

Можно посмотреть.

Ньюмен приподнялся и посмотрел.

Прямо перед ним на одном колене стоял Больной Плутишка Дейв, он держался за правое плечо. За рабочее правое плечо. Потом опустился на оба колена.

— Брось оружие, Дейв, — слева от Ньюмена показался Стив Федеричи. Это он приказывал Милнеру.

— Осторожно, офицер, он блефует, — произнес полицейский комиссар Нью-Йорка, который стоял справа от Ньюмена, в компании прокурора Соединенных Штатов Южного Округа Нью-Йорка.

— Брось, Милнер, — повторил Федеричи.

— Осторожно, — добавил комиссар.

Кто-то засмеялся.

Милнер.

Над Ньюменом.

Больной Плутишка Дейв Милнер смотрел на Ньюмена и хохотал. Волосы на его голове слиплись в мокрую массу, пальто отсырело и отяжелело от снега, из носа текло, изо рта выступила кровь. И он смеялся над Ньюменом.

— Я не покупал лыжи, ты — жирный ублюдок. Я их взял на Двадцать шестой у полицейского, который мне задолжал. А тот их выменял у парня в спортивных товарах за полграмма «соды».

«Пошел ты», — хотел сказать Ньюмен, но не смог. Да он же совсем мертвый, получил три пули в спину.

Или нет? Должно быть, стреляли в кого-то другого, не в него. Может быть, после того, как на него напал парень, который удавил и изнасиловал собственную жену, а потом обманул всех, будто нашел ее в таком состоянии, может быть, это был последний случай в этом году у Ньюмена? Вполне вероятно, остаток года — сплошные персики, сливки и земляника, молоко, мед и мирро. И прочее дерьмо. А он обязан быть в полном порядке.

Одно интересно.

Помнит ли кто-нибудь из присутствующих: Федеричи, комиссар или прокурор Соединенных Штатов, другие полицейские, которые подъезжали и подъезжали на служебных машинах с включенными сиренами — интересно, помнят ли они? На них ведь не нападали парни, как на Ньюмена. Помнят ли они все, что случилось потом, когда тот парень промахнулся?

Должно быть, не помнят.

Конечно, они не видели, что после первого неудачного выстрела тот парень сунул ствол пистолета в рот и нажал на курок. А содержимое его головы разбрызгалось по стене дома в Дугластоне.

— Дейв, — окликнул Ньюмен.

Милнер посмотрел на него с таким видом, словно он-то помнит о возможности такого выхода, будто у него перед глазами встала в один миг вся картина.

— Остановись, Дейв, — попросил Ньюмен, но Милнер вдруг печально сказал:

— Прости, Джейк, — сунул дуло в рот и нажал на курок левой рукой.

Что произошло с содержимым его головы, Ньюмен не видел. Он упал лицом в снег и накрыл голову руками.

А какого черта он еще мог предпринять в этой ситуации?


28

Спортивные новости. Вчера из-за сильного снегопада в аэропортах Атланты и Чикаго задержались команды «Хокс» и «Буллз». «Никсы» и «Нетс» получили неожиданный выходной. Местным хоккейным командам не так повезло. «Айлендеры» проиграли «Флаерз», «Рэйнджеры» забросили одну шайбу канадцам из Монреаля, «Дьяволы» проиграли «Кленовым листьям». Прогноз национальной службы погоды: по-прежнему снег. В городе один-два дюйма, в пригородах — два-четыре дюйма. Максимальная температура сегодня плюс пятнадцать-двадцать градусов, минимальная ночью около плюс десяти. Сейчас в Центральном парке двенадцать градусов. Ветер северо-западный, десять миль в час, и переносит нас в… Туктоятук, Северо-Западные Территории.


— Как думаешь, когда-нибудь все-таки потеплеет? — спросил Клингер.

— Отдел краж художественных ценностей, — монотонно пробубнил Ньюмен.

— Не повторяй, словно попугай. Там нет вакансий, Джейк.

— Создай. Выгони кого-нибудь, отправь на пенсию, на повышение. Или я кого-нибудь там пристрелю.

Клингер хмыкнул.

— Я серьезно, Лу. Хватит с меня уличной работы. Совсем затрахала улица. И еще, со мной никто не будет работать в паре. Я приношу несчастья.

— Несчастье случилось кое с кем из ребят, которые работали с тобой. Есть разница.

— Я работал с Редфилдом, и он стал серийным убийцей. Работал с Федеричи, и он попал под подозрение в деле о невидимом стрелке. Работал с Милнером, хоть и отказывался. Но ты заверил, что компьютер считает нас чертовски совместимыми. Мы оба хотели в художественный отдел. Так вот, вдобавок ко всем прочим подозрительным штучкам, Милнер шантажировал прокурора Соединенных Штатов. Переведи меня в художественный отдел, а, Лу? Там работают соло, не так ли? И правильно делают. Ко мне никто не захочет пойти в напарники.

Клингер перекладывал бумаги с места на место.

— Адвокат Де Бри собирается возбудить дело о незаконном аресте и задержании. Справишься?

— Художественный отдел, — снова задолбил Ньюмен.

— В этом что-то есть, да? — продолжал Клингер, проигнорировав его просьбу. — Де Бри — женщина. Мир окончательно свихнулся.

— Художественный…

— Художественный отдел раскручивает дела об извращенцах и придурках мирового класса.

— Все равно.

— Комиссарчик — храбрый мужик, точно. Собирается рассказать о своем телефонном сексе. Ты обязательно должен присутствовать на пресс-конференции. Завтра в два. У него в офисе. Предварительно обсуди со мной все, что собираешься сказать.

— Заявлю, что хочу работать в отделе краж художественных ценностей.

Клингер по-прежнему рылся в бумагах.

— Внутренняя инспекция выяснила, что у Милнера с Айвсом состоялась встреча около месяца тому назад. Оба теперь мертвы, и никому не известно, что за разговор между ними состоялся. У тебя есть какие-нибудь соображения?

— Художественный отдел.

— Ну, Джейк. Подумай-погадай.

Ньюмен неопределенно пожал плечами:

— Айвс встречался с Корри, парнем, который отслеживал заразные заболевания. Корри мог сообщить Милнеру, что Айвс вот-вот докопается. Милнер, скорее всего, не поверил. Корри не внушал ему доверия. Милнер, должно быть, хотел прощупать Айвса сам.

Клингер удовлетворенно кивнул:

— Звучит правдоподобно.

— Художественный отдел.

Клингер тяжело вздохнул.

— Между прочим, я вернул те лыжи. Сдал в вещественные доказательства. Скажи ребятам из внутренней инспекции, что меня не надо чистить за «горячие» лыжи.

— Не вижу причины, почему ты не хочешь оставить их у себя. Ты в какой-то степени прославился, появившись на них в решающий момент, — Клингер прикрыл рот рукой.

— Что тут смешного? — возмутился Ньюмен.

— Ничего.

— А чего ты тогда смеешься?

— Я не смеюсь, — Клингер закашлялся. — У меня просто комок в горле застрял.

— Художественный отдел, — снова буркнул Ньюмен.

— Пошел ты к черту. Пожалуйста, Джейк. Ты во второй половине дня свободен. А завтра приходи к двум часам на пресс-конференцию. Передай привет Марии.

— Художественный отдел.

— Вон отсюда, — рявкнул Клингер и показал на дверь.

* * *

— Можно поговорить с вами, лейтенант Ньюмен? — спросила Фрэнсис Мак-Алистер. — Не вставайте, пожалуйста.

Ньюмен сел, но женщине сидеть было негде, он снова поднялся, пожал плечами и улыбнулся.

Она сделала то же самое.

— Вот.

— Да.

Она решительно протянула руку, потом резко отдернула.

Он держал руку протянутой.

— Спасибо.

— Не за что.

Они обменялись крепким рукопожатием.

— Суд присяжных будет слушать дело против Де Бри. Я им, конечно, все расскажу. И если вы ведете следствие, вам тоже все расскажу.

Ньюмен одобряюще кивнул:

— Желаю удачи. В конце концов, вы поступаете правильно.

Она грустно улыбнулась:

— Знакомое чувство — хочется дело завершить, но возиться не хочется.

Ньюмен засопел:

— Да.

— Мне искренне жаль вашего партнера. Но не вините себя.

— Нет. Это компьютер виноват.

Она удивленно посмотрела на него:

— Простите, я не совсем понимаю.

— Я тоже.

Она добродушно прищурилась:

— Ну… до свидания. Еще раз спасибо.

— Еще раз пожалуйста.

— До свидания.

— Мисс Мак-Алистер?

— Да? — она резко обернулась.

— Я и компьютер не обвиняю. Он изрыгает то, что в него вкладывают люди. Мы с Милнером показались ему хорошей парой. Машина не может понять, что Милнер — червяк, задница, мошенник, лжец и обманщик и вшивый коп. Но я-то знал об этом. По радио парень каждое утро говорит… Я не знаю, слушаете ли вы радио по утрам, но парень, который сообщает прогноз погоды, вместо того чтобы сказать «из-за ветра кажется, что мороз примерно минус десять», он говорит, что ощущение, словно в каком-то месте в Канаде.

— Скэгвей, — предположила Фрэнсис Мак-Алистер.

— Значит, вы понимаете, о чем я?

— Когда я была маленькой, то слушала «Радио Юкона». Сержанта Престона. Одно из мест называлось Скэгвей. Холодно от одного названия. Я понимаю вас.

— В любом случае, думаю, забавно, что люди всегда предполагают, на что похожи их ощущения, вместо того чтобы просто-напросто чувствовать. У меня никогда не было брата. То есть у меня его нет, и сестры — тоже, я — единственный ребенок. Но однажды, когда мы с Милнером разговаривали, я поймал себя на мысли, что мы поладим, поймем друг друга, как братья. Мне очень нравилось так думать, у меня будто бы появлялся суррогат брата. Но, если бы я трезво оценил ситуацию, а не то, на что она была похожа, я бы, конечно, увидел ее корявость и нашу несовместимость. Это не брат, а червяк, задница, жулик и вшивый коп. Вы меня понимаете?

Фрэнсис Мак-Алистер кивнула:

— Отчасти. Вы — очень ответственный человек. Вам нужно определить меру и место собственной ответственности за случившееся. Не обвиняйте себя — вы достойны награды. Это важнее.

— За что? За то, что рухнул лицом вниз?

Она даже не улыбнулась.

— За неимоверные усилия, из-за которых в конце концов упали. У меня… у меня впереди — мучения, которые потребуют огромных усилий и выдержки. Я возьму с вас пример.

— Удачи.

— Спасибо.

— Тогда — до свидания.

— До свидания.

* * *

— Ньюмен слушает.

— Стив Федеричи, лейтенант.

— Привет, Стив. Я хочу отсюда смыться. У тебя что-то срочное?

— Я просто хотел сообщить, что родился ребенок.

— Отлично. Прими мои поздравления.

— Да. Спасибо. Роды длились семнадцать часов.

— Ух ты. Девочка, да? Как назвали?

— Знаешь, это забавно, лейтенант. Все время после анализа мы решали, как назвать. Думали, думали, да так и не придумали. Дженифер хочет назвать дочку Сарой. А я — Кэтрин, Кейт, для краткости.

— Можно дать совет, Стив?

— Конечно.

— Пусть лучше будет Сара.

— Ты так считаешь? Не знаю. Кейт Федеричи — мне вроде нравится. По-моему, неплохо звучит.

— Дженифер читает газеты? Знает о последних делах, да?

— Конечно.

— Назови лучше Сарой.

— Улавливаю твою мысль, лейтенант. Спасибо.

— Поздравляю, Стив. Наилучшего пожелания Дженифер и Саре.

— Хорошо. Пока.

— Пока.

* * *

— Ньюмен.

— Это Кейт Нейсмит беспокоит.

— Слушаю, мисс Нейсмит. У меня всего одна минута. Я пытаюсь отсюда выбраться. Как вы себя чувствуете?

— Прекрасно. Я уже дома, в Хобокене. Странное чувство — осознавать, что Карен Оберн умерла из-за меня. Но я в порядке, думаю.

— Не вините себя.

— Это очень трудно, — она натянуто засмеялась. — Вообще-то, это легко. Легче всего обвинить во всем Чарльза Айвса. Когда-то мы любили друг друга.

— Да. Я знаю.

— Вы собираетесь уходить?

— Ничего. О’кей.

— Я тут прочитала книгу, с месяц назад, которая напомнила мне о Чарльзе. Я о нем думала каждый день целую неделю или даже больше. А потом пришла посылка с пленками.

— «Муж Дон»? — угадал Ньюмен.

— Как вы сказали?

— Книга называлась…

— Я слышала, что вы сказали. Однако каким образом вы догадались, что я говорю именно об этой книге?

— Милнер ее читал. И рассказал мне. Она напомнила ему об Айвсе.

— Милнер читал «Муж Дон»?

— Угу.

— Дейв Милнер?

Теперь засмеялся Ньюмен:

— Да. Плутишка Дейв Милнер.

Кейт тоже рассмеялась:

— Точно. Плутишка Дейв Милнер. Плутишка Дейв читал «Муж Дон». Не знаю, что мне делать — плакать или смеяться?

— Смейтесь, — посоветовал Ньюмен.

— Когда я позвонила Милнеру, хотела рассказать ему о кассетах, то он притворился, что не знает моего адреса. А сам хорошо знал. Правильно? Это он мне все звонил и давал отбой, потому что ждал моей же просьбы о помощи.

— Звучит немного замысловато, но правдоподобно, — прокомментировал Ньюмен.

— Я не успела переговорить с Фрэнсис Мак-Алистер, — продолжала Кейт, — из-за всех этих перетасовок. Но, по-моему, она догадывается, что мне известно содержание записей ее разговоров с Чарльзом. Ее… болезнь.

— Будет следствие и суд присяжных. Она собирается дать показания.

— Храбрая женщина.

— Да, точно.

— Меня вызовут?

— Вероятно. Придется уточнить кое-какие факты.

— Я должна буду рассказать о кассетах.

— Вас приведут к присяге.

— Больше всего меня беспокоит запись, которую Чарльз сделал без ее ведома. Тогда он сообщил, что знает о ее болезни.

— Я не слушал никаких записей. Естественно, кассеты ведь уничтожены.

— Никто их не слушал, так?

— Думаю, да. Только вы. Не понимаю, к чему вы клоните, мисс Нейсмит?

— У Чарльза была любовь с Мак-Алистер.

— Да. Я тоже так предполагаю.

— Она, вероятно, тоже его любила.

— Не могу сказать. Уж очень сложно все.

— Хорошо, примем как рабочую версию, что она любила. Наверное, ей не следует знать, что его журналистские рефлексы оказались настолько сильны. Он делал контрабандные записи интимных разговоров.

Ньюмен молча ждал продолжения.

— Ей не стоит об этом знать, верно?

Ньюмен подумал и сказал:

— Показания вы будете давать не перед судом присяжных.

— Как понимать ваш ответ?

— Подумайте.

— … О’кей. A-а. Ясно.

— Отлично.

— Пожалуй, я надеялась, что вы именно так скажете.

— М-м-м.

— Ну, приятно было с вами познакомиться, — она неожиданно хихикнула, — хотя «приятно» не то слово в данной ситуации. Было ужасно. Вы понимаете, что я имею в виду?

— Да.

— Хорошо. До свидания.

— До свидания.

* * *

— Ну-ну, лейтенант Ньюмен. Вы были очень заняты, судя по тому, что я прочел в газетах.

— Спасибо, что уделяете мне время, доктор Бернштайн.

Бернштайн сплел пальцы на колене.

— Как я ненавижу этот момент, — сообщил ему Ньюмен. — Вы сидите и выжидаете, когда я что-нибудь скажу.

— Вас это очень бесит?

— Я думаю, что мог бы сделать гораздо больше.

— То есть со свидетелями? Или с подозреваемыми?

— В том числе. В первую очередь, понимаете ли, с реальностью. Мне всегда приходится что-то говорить. Природа не терпит пустоты. Я не терплю молчания. Всегда стараюсь заполнить паузу. Мне бы молчать, заставлять говорить других. Тогда, возможно, я бы разобрался в человеческой сущности. Быстрее бы разобрался.

— Значит, рано или поздно вы начинаете понимать настоящую сущность людей?

— Да. Иногда.

Бернштайн ждал.

— Вы не чувствуете чего-то похожего на вину?

— За что? — удивился доктор.

— За Милнера.

— Пожалуйста, поконкретнее.

— Нет. Просто не хочу ничего выяснять.

— Хотите сделать виноватым меня?

— Да.

— Виноватым в том, что он обманул вас?

— Да.

— И следовательно, я обманул вас и должен ощущать из-за этого вину.

— Считается, что вы знаете толк в этих делах.

— Делах. Разве я обязан понимать, что творится в головах у людей? Что они думают?

— Да.

Бернштайн расцепил пальцы.

— Меня безумно раздражает, когда вы так сидите, — заявил Ньюмен.

— Что, слишком небрежно?

— Да.

— Как бы вы предпочли?

— Не знаю. Как получилось, что в вашем кабинете нет уютного диванчика?

— Я не мог предполагать, что творится в голове у Милнера. У меня нет дивана. Я сутулюсь на стуле. Вот три пункта, по которым я тебя подвел. Еще что-нибудь не так?

— Я хочу, чтобы меня перевели в отдел краж художественных ценностей. Скажите Клингеру, пожалуйста, что работа на улице мне не подходит.

— Если бы я так считал, то обязательно сказал бы ему.

Бернштайн снова сцепил пальцы.

— Вы говорите, что я иногда не воспринимаю то, в чем меня хотят убедить, так как скрещиваю руки на груди. Когда вы так сцепляете пальцы — это то же самое.

— Снова подвел вас.

— Подите на хрен.

Бернштайн откинулся на спинку стула.

— Вы знали о наркотиках, о девушке, о деньгах? — полувопросительно-полуутверждающе заявил Ньюмен. — Как вы могли обо всем знать и спокойно отпускать человека на работу? Есть же какой-то предел конфиденциальности?

— Если бы я знал, Джейк, то непременно сообщил бы, кому следует.

— Значит, вы такой же тупица, как и все остальные.

— Дейв Милнер был социопатом, лейтенант. Я не нарушу конфиденциальности, если скажу вам об этом. Вы не будете удивлены, я уверен. Как социопат, он имел довольно слабо развитое чувство ответственности. Не особенно задумывался над большинством своих действий и поступков, это и дало ему возможность так вести себя, нарушая закон, несмотря на то, что он поклялся его защищать. Но наиболее важный момент…

— Знаете, что я чувствую?

— Да.

— Сплошное дерьмо.

— Понятно.

— Спасибо.

— Что еще вы чувствуете?

— Хочу в художественный отдел.

— Что еще?

— Хочу домой.

— Да, дело было долгое. Наверное, вы правы — идите-ка домой, точно.

— После этого.

— Может, лучше прямо сейчас. Злость вы уже сорвали. Она, правда, никуда не денется, и мы все обсудим в следующий раз. Сейчас для вас самое лучшее — увидеть жену и надеть удобные домашние тапочки.

— Я могу почитать книжку по искусству, — добавил Ньюмен.

Бернштайн улыбнулся:

— Конечно.

— Нечасто вы улыбаетесь.

— В моей работе мало веселья.

— Но вы еще не разучились улыбаться.

— И быть злодеем?

— Это из Шекспира, верно. «Улыбаться, улыбаться и быть злодеем»?

— «Гамлет», думаю.

— Самая суть Плутишки Дейва, лучше не скажешь, а?

Бернштайн взглянул на него пристально:

— Плутишка Дейв?

— Ну, Милнер.

Бернштайн понял.

— А-а.

Солнце вынырнуло из-за тучи, и окно озарилось ослепительным светом. Ньюмен посмотрел за окно:

— По крайней мере, я позанимался физкультурой.

— Наслышан.

— Не притворяйтесь всезнайкой, док.

— Я слышал, что вы тренировались в клубе здоровья.

— Послушайте, доктор, если бы я не погнался за ним пешком, вернее, на лыжах, он мог бы остаться в живых. Вернулся бы в дом, долго удерживал бы заложников и все в таком же духе.

— Насколько я понимаю, детектив Федеричи подстрелил Милнера в то время, когда вы отвлекали того разговорами.

— Верно.

— Вы поговорили с детективом Федеричи?

— Да.

— Он мучается угрызениями совести?

— У него только что появился ребенок. Жена родила.

— И все-таки?

— Нет, без проблем.

— Он просто выполнял свой долг.

— Да.

— А вы… не справились?

— Я не справился тогда, когда не разглядел его.

— Не разглядели, что Милнер плохой, злодей, негодяй?

— Да.

— Он — блестящий обманщик, этот человек, которого вы совершенно точно обозвали Плутишкой Дейвом… Это он рассказал мне о ваших тренировках. У нас на прошлой неделе была встреча.

— Посреди всего этого тарарама?

— Это тоже часть его хитроумного плана. Делал вид, что старается поправить интеллектуальное и эмоциональное здоровье. Рассказывал о ваших тренировках с восхищением. И однажды, как бы невзначай, посоветовался, удобно ли будет сделать вам подарок.

— Сука, — зло выдохнул Ньюмен.

— Догадываюсь, что перед самым концом он заявил, что лыжи приобретены нечестным путем. Не верю, что он сказал вам правду. Я — постоянный покупатель в магазине спортивных товаров на улице Нассау. Именно я посоветовал ему купить там лыжи. Они мне потом звонили и поблагодарили за нового клиента.

Ньюмен опустил голову:

— Я чертовски запутался.

Бернштайн снова покачал ногой.

— В художественном отделе у меня будет меньше шансов попасть в дурацкое положение.

Закон Ньюмена.

Бернштайн сцепил пальцы на колене:

— Неужели?


Примечания


1

Переход от градусов Фаренгейта к градусам Цельсия: +32°F = 0 °C; температура (t°) С = 5/9(t°F — 32); +10°F = –12 °C.

(обратно)


2

Корпус Мира — движение, подобное движению сестер милосердия. ВИСТА — национальная программа по отправке добровольцев в бедные районы для обучения населения рабочим профессиям.

(обратно)


3

Луддиты — участники массовых волнений в Англии с 60-х гг. XVIII в. до начала 30-х гг. XIX в., выступавшие против введения машин и разрушавшие их.

(обратно)


4

Яппи (от англ. Yuppie) — молодые люди, профессионалы — юноши и девушки, которые имеют хорошую работу, много зарабатывают и тратят, чтобы вести модную в их среде жизнь.

(обратно)


5

Mais oui (франц.) — немного умею.

(обратно)


6

бэкхэнд — удар слева (в теннисе).

(обратно)


7

Бессмысленный набор слов из разных языков, с ошибками и искажениями.

(обратно)


8

Piggi — свинка, свинюшка.

(обратно)


9

Гражданская война в США шестидесятых годов девятнадцатого века.

(обратно)


10

Air Sax — воздушный саксофон.

(обратно)

Оглавление

  • 1
  • 2
  • 3
  • 4
  • 5
  • 6
  • 7
  • 8
  • 9
  • 10
  • 11
  • 12
  • 13
  • 14
  • 15
  • 16
  • 17
  • 18
  • 19
  • 20
  • 21
  • 22
  • 23
  • 24
  • 25
  • 26
  • 27
  • 28