По миру с барабаном (fb2)

По миру с барабаном [дневник буддийского монаха] (Где наши не пропадали)   (скачать) - Феликс Шведовский

ФЕЛИКС ШВЕДОВСКИЙ
ПО МИРУ С БАРАБАНОМ
ДНЕВНИК БУДДИЙСКОГО МОНАХА


Борис Минаев
Тропинка


«Дневник буддийского монаха» москвича Феликса Шведовского – очень важная книга для понимания современной жизни, современной культуры, современного человека – как мне кажется.

Почему я так думаю?

С автором «Дневника» познакомился я довольно давно, в конце 80-х. Шла перестройка, но советские социальные механизмы были вполне еще жизнеспособны.

С мальчиком-десятиклассником случилась такая беда – он создал и вывесил стенгазету (ну то есть буквально на стене), где открыто признал существование божественного начала, рассказал о том, что ищет свой путь в религию, а одноклассников обвинил в бездуховности, в материализме (хорошо, что не в диалектическом!) – словом, пошел на поводу у «чуждых нам взглядов».

Мальчика решили исключать из комсомола. А что еще было с ним делать? Путь в институт оказывался, таким образом, для него закрыт.

Можно было бы, в принципе, жить дальше и без института. Но тут письмо его родителей нашло корреспондента «Комсомольской правды», то есть меня. И позвало в дорогу. Надо сказать, не в очень длинную – жила семья Шведовских на соседней от редакции улице. Я перешел Бутырский вал и оказался у них на кухне. Открыл блокнот и начал записывать (журналисты работали тогда именно так).

Если бы дело происходило не в 1988 году, а раньше, то вариантов бы не было никаких. Но уже в том году, при всех этих пленумах и съездах партии, при торжестве развитого социализма, при ритуальном почтении к «заветам Октября», при всей этой торжественной белиберде – и мне, и моей редакции, и его учителям, и родителям, и вообще всем было ясно: наказывать парня не за что. Ну, ищет и ищет свой собственный «смысл жизни». Может, найдет.

Что плохого?

Однако история на этом не кончилась. Цена, которую Феликсу Шведовскому пришлось заплатить за свой тогдашний (16-летний) идеализм, за поиск мирового духа, или божественного начала, или как там еще – короче, за свои убеждения, за свои принципы, за свою асоциальность и даже непримиримость по отношению к стандартам советского общества – оказалась совсем другой.

Гораздо большей, весомой. Гораздо более серьезной, чем институт или карьера.

Ценой оказалась вся его жизнь. Целиком.

Нет, по советским меркам тогдашнего СССР, а потом и России, все было почти «тип-топ». Характеристику ему дали, в институт он поступил, отучился, стал даже работать в журнале «Крокодил», потом женился…

Но чем дальше, тем больше он понимал, что жить так, по этой незатейливой общей мерке, не может. Что должен найти свой, только свой путь.

И нашел.

Как нашел – об этом он рассказывает в книге, подробно.

А здесь, в предисловии, я хочу сказать о другом. Точно так же, как Феликс, свой путь искали в те годы, в начале 90-х (и конце 80-х) многие ребята. Принято считать эти годы мрачными, страшными. Да, было всякое. Много печального было. Но было и другое, о чем не говорят и не пишут – а именно, громадный ментальный сдвиг. Вулканическое извержение смыслов.

Люди прорывались к чему-то новому, сами строили себя, свою жизнь, сами открывали абсолютно новые для советского человека горизонты.

…Теперь это все стало в каком-то смысле обыденной вещью. Ну, пусть не такой уж частой, не массовой, но абсолютно нормальной, живой, текущей реальностью. Почитайте социальные сети, вы сами все поймете.

Поиск духовного учителя, все эти «практики» и «семинары», йога, буддизм, даосизм, да что угодно – пиши, записывайся, приезжай…

Хочешь в Ковров, хочешь в Стокгольм. Границы открыты, запретов (пока) никаких нет.

Но тогда, в Москве, в 1993-м, первая буддийская община, ютившаяся в типовой московской квартирке, в окраинной пятиэтажке, где люди питались только хлебом и водой, рядились в желтые хитоны, били в барабаны, молились на чуждом языке – была опасным делом.

За которое и посадить могли.

И уж тем более – когда вся эта община, почти в полном составе, отправилась на «марш мира» в воюющую Чечню.

…Теперь поехать в Индию, в Китай, Японию, в Среднюю Азию – пройти пешком по горным дорогам, ночевать под открытым небом в пустыне, то ли у пастухов, то ли у бандитов, прикоснуться к тайнам мира, святыням других религий – господи, так «многие делают».

Стать из нормального журналиста паломником, отшельником, монахом, обратиться в иную веру, в иную ипостась, раскрыться для новой жизни, уехать, приехать, забыть о прежней жизни, о деньгах, о «нормальном», поменять все – уже не сенсация, а «дауншифтинг» (главное, найти слово).

Но Феликс был одним из первых, кто все это попробовал на себе.

В своей книге он описывает как раз именно эти путешествия – в Китай, Индию, Среднюю Азию, Японию, Чечню. Но это не записки путешественника, а именно записки монаха.

Чем монах отличается от обычного человека, искателя приключений или даже духовного искателя?

Смирением.

Монах уже все нашел. Он ничего не знает, но он знает главное.

Он не боится.

Именно такой путь проделал Феликс Шведовский. Кандидат исторических наук, переводчик древних буддийских сутр, правозащитник, человек с удивительной речью – медленно выбирающий слова, как будто идущий по тропинке высоко вверх.

Я, кстати, так и не прочел тогда (когда писал свою статью в «Комсомолке») ту самую его злополучную стенгазету. Ее конфисковали учителя.

Спустя четверть века она все-таки дошла до меня, вот в таком виде – в виде его рукописи.

Стенгазета длиною в жизнь.


ДНЕВНИК БУДДИЙСКОГО МОНАХА


ПРЕДИСЛОВИЕ


Орден Ниппондзан Мёходзи, монахом которого является автор, возник на территории Манчжурии благодаря японскому монаху – преподобному Нитидацу Фудзии, жившему в 1885—1985 годах. Орден был основан немногим позже Октябрьской социалистической революции, вылившейся в многолетнюю войну всех против всех внутри и вне России. Монахи Ниппондзан Мёходзи известны как одни из организаторов пацифистского движения, объединяющего людей самых разных национальностей и религий в «борьбе за мир». Это понятие, как и понятие миротворчества, имеет свой изначальный, евангельский контекст, в котором «блаженны миротворцы». Лишь в ХХ веке смысл этих слов был дискредитирован сначала советской пропагандой, а потом и международными СМИ, когда «борцы за мир» въезжали на танках в Венгрию, Чехословакию и Афганистан, а вооруженные «миротворцы» стали носить голубые каски с надписью «ООН». Но монахи ордена Ниппондзан Мёходзи верят, что миротворчество как безоружное, ненасильственное движение за мир – это сейчас главный способ практиковать истинное Учение Будды. Они считают себя также учениками великого индийского святого ХХ века – Махатмы Ганди, с которым был близок Фудзии-гурудзи[1], как стали называть Нитидацу Фудзии в Индии, где он вместе с Ганди боролся за бескровное освобождение этой страны от Британской империи.

Что такое буддизм? Каковы его исторические корни и нынешние цели? Какую линию буддийской преемственности наследует орден Ниппондзан Мёходзи? Вот в чем пытался разобраться молодой журналист, который, задавая эти и многие другие вопросы, неожиданно для себя принял буддийский постриг у непосредственного ученика Нитидацу Фудзии – японского монаха по имени Дзюнсэй Тэрасава, а в России, где он прожил долгое время, – просто Сэнсэй, или Учитель. Его ученики в 90-х годах совершили вместе с ним несколько путешествий – в Китай, Японию, Индию и Непал.

Записки, сделанные в тех странствиях, и есть «Дневник буддийского монаха», главный сюжет которого – духовный поиск юноши из московской преподавательской семьи, воспитанного в СССР и ищущего свое место в постсоветской действительности. Хотя теперь я смотрю на него несколько отстраненно, все же он – это по-прежнему я сам.


ИЗ-ПОД ЗЕМЛИ ВЫПРЫГИВАЕТ ОДИН ИЗ СТА
моя предыстория


Я стал монахом буддийского ордена вскоре после того, как в 1993 году двадцатилетним мальчишкой закончил факультет журналистики МГУ, успев поработать сотрудником экологической газеты «Спасение» и юмористического журнала «Крокодил».

Карьера складывалась неплохо, даже, можно сказать, удачно. Казалось бы, чего еще хотеть. Но уже с последних классов школы идет вторая, параллельная линия моей судьбы. Началось с листовки, которую я написал от руки печатными буквами и вывесил в школе в 1987 году. Это был протест против материализма и «да здравствует» Духу, определяющему бытие, и фантазерам, которые выше «рабов логики». Протест не метафизически тихий, а общественно громкий.

По случаю такого неслыханного в истории нашей советской спецшколы № 20 события было устроено собрание всех старшеклассников. Я стоял перед полным актовым залом и проповедовал свою веру. Призывал учиться не у взрослых, а у детей, ибо на самом деле они – наши отцы; ведь наших предков можно назвать «молодым человечеством», а значит, кто моложе, тот и старше. Увлеченный этим парадоксом, опровергавшим всякую логику и, тем не менее, совершенно несомненным, я интуитивно выразил глубочайшую суть всего Учения Будды, тогда еще ничего не зная о нем и даже не интересуясь им. Эта суть заключена в словах 15-й главы буддийского писания – Лотосовой сутры: «Отец – мал, дети – стары». Но мне еще предстоял долгий путь, прежде чем я встретил Лотосовую сутру…

В школе тогда, хоть и отчитали, и «разобрали» по-комсомольски, но в целом отнеслись по-человечески: все-таки уже началась перестройка. К тому же очень помогла поддержка преподавателя биологии – Григория Наумовича Штеренго, оказавшегося втайне религиозным человеком. Он не скрывал, что практикует йогу, которая в Советском Союзе не считалась крамолой, покуда оставалась видом физической гимнастики, но нам на уроках он очень осторожно, в завуалированном виде, рассказывал также о ее духовных аспектах. Так, неназванное, передалось мне Учение.

Следующей весной, в выпускном уже классе, я снова взорвался, на сей раз целой стенгазетой, которую мне доверили в качестве комсомольского поручения, после годового испытательного срока, выдержанного мной безо всяких «высовываний». Теперь уже у меня наболело от долгого молчания и еще более пробужденного наблюдения за школьной, да и в целом за общественной жизнью. Стенгазета вышла злая, особенно передовица, озаглавленная «Ненавижу». От веры, от чистого, мечтательного мальчика там почти ничего не осталось, больше было «антисоветчины», но, призванный комсомольской организацией школы к ответу и принужденный выйти из комсомола, я все же в качестве главной причины назвал веру в Бога, тогда – в Христа. И какое-то время я считал себя христианином, хотя крещения так и не принял. Просто я полагал, что каждый народ дает Духу свое имя на своем языке – а значит, это всего лишь по-русски Он называется Бог Христос.

Библия, Блаженный Августин, о. Павел Флоренский, о. Владимир Соловьев – до них я буквально дорвался в Фундаментальной библиотеке МГУ, когда поступил-таки на журфак (времена-то были перестроечные, и история с комсомолом не помешала мне, нашлись заступники среди демократически настроенных «старших товарищей»). И вместе с тем я начал читать книги о восточных религиях. Особенно понравились мне китайские даосы: мысли их, выраженные намного проще и яснее, были очень глубоки. Моя голова ломалась на богословских построениях христиан, даосы же подтверждали ту мудрость, что «все гениальное просто».

И вот наконец я наткнулся на упоминание о том, что даос Чжуан-цзы многое взял от буддизма. И впервые мне очень захотелось узнать, что такое этот буддизм. Милый моему сердцу Чжуан-цзы потом померкнет и забудется на фоне Учения Будды, но я так же благодарен ему, как и учителю биологии…

Изучая христианство, я находил себя все больше и больше задетым тем, что «обидели грешников». Как же так – муки на веки вечные?! Да что же это за Бог такой мстительный?! Помню, как пропустил лекцию на первом курсе: вышел на перемене во двор на Моховой, сел на скамейку возле памятника Ломоносову, а рядом – женщина, наверное, помешанная, стала хватать меня за руки. Не пуская от себя целый час, она путано рассказала мне горькую историю своей жизни и вдруг спросила: «Ну скажите, скажите, я попаду в ад?». А я с неожиданной для себя самого твердостью ответил: «Все попадут в рай».

И с тех пор это стало моим убеждением. Позже я узнал, что и в христианстве есть подобное ответвление, но тогда показалось: через Христа не все Дух сказал людям, только часть правды. А что же Будда? Он говорил, что ад не вечен, что ада вовсе не существует, он только порождение нашего сознания. Будда говорил как раз то, что я ответил тогда помешанной женщине, только Просветленный в Лотосовой сутре употреблял другие слова: «Все станут буддами». И хоть не русское, стало мне это Его (безымянного Духа) имя (Будда) ближе всех других. К концу первого курса я начал узнавать о буддизме не только по книгам – я стал искать верующих этой религии.

Обида за грешников привела меня также к Фрейду и Ницше. Они не верили в Бога, как показалось мне, потому, что не верили в исконность зла. Зло – репрессированное добро. Посему инстинкт невинен, а греховным становится тогда, когда его начинают подавлять, вытеснять в подсознание. Об этом лучше всего написал психолог Карл Густав Юнг, как раз отстаивавший превосходство восточных религий, с их идеей страдания, над западными – с их идеей первородного греха.

Вот так и пошли бок о бок эти два моих интереса – к психологии и к буддизму. Оставив веру в христианского Бога, я не спешил становиться верующим, а воспринимал буддизм скорее как исследователь-психолог. Позже я узнал, что сам Будда советовал именно так относиться ко всем его словам: «Ничего не берите на веру, все проверяйте на собственном опыте», – гласит Дхаммапада, сборник изречений Будды.

Вскоре я оказался в особняке Центрального управления буддистов (ЦДУБ) СССР на улице Остоженка, а потом и познакомился с нелегальной еще тогда, в 1989 году, буддийской общиной, оказавшейся впоследствии первой из зарегистрированных в Москве (кстати, я принял участие в ее регистрации и могу считаться одним из первых официальных буддистов столицы). Собиралась община то в ЦДУБ, то в каких-то подвалах, встречались иногда с монахами, приезжавшими в основном из восточного зарубежья на очень короткий срок.

Были и учителя с Запада. Помню, в одном подвале набралось особенно много народу – на очень популярного ныне учителя школы Карма-кагью, норвежца Оле Нидала, который рассказывал о том, как у практикующего его систему образуется в макушке дырочка, через которую можно выпрыгнуть из круговорота суетного бытия – сансары. Наверное, я излагаю его учение искаженно, но так я это понял, и когда в тот вечер лидер нашей общины Анатолий Подругин (говорят, он уже давно эмигрировал во Францию) неожиданно предложил мне принять посвящение в ученики Оле Нидала, я потихоньку, пока к нему выстраивалась очередь жаждущих посвятиться, по стеночке выкрался из того подвала.

Тем не менее со мной продолжали общаться и всюду приглашать. От меня ничего особенного не требовали, никакой веры. Оставаясь спокойным наблюдателем, я находил в Учении Будды все больше положительных сторон, толкуя его не столько как религию, сколько как систему совершенствования человеческой психики, то есть как психологию, гораздо более древнюю, чем у Фрейда или Юнга.

А потом я понял, что психология – это наука, которую невозможно изучить только по книгам. Необходим эксперимент. Но, проводя его на других, можно увидеть не больше, чем на входе и выходе, сама же душа экспериментируемого по-прежнему остается «черным ящиком». Поэтому истинный психологический эксперимент возможен только над самим собой. Надо попробовать следовать Учению Будды и посмотреть, что выйдет из этого. Так противоречие между наукой и религией оказалось для меня снятым.

А дальше начались странные вещи. Поскольку Будда учит, что вся жизнь – Учение, а все люди – учителя, то вот я и решил поучиться у самой жизни – обыкновенной, бытовой. Забросил общину и книги, которые мне там давали, и завел семью.

Однако летом 1990 года, незадолго до того, как произошел этот поворот в моей жизни, я успел мимолетно встретиться с моим будущим Учителем. Случилось это так.

Подругин пригласил нас с моим другом-однокурсником Ярославом Петровым в Рахманиновский зал Московской консерватории на концерт японского традиционного ансамбля «Но». Мы пришли пораньше и встретили Подругина на улице, перед входом в консерваторию. Анатолий разговаривал с человеком в ярко-желтом монашеском одеянии. Больше всего меня поразил смех этого монаха. Делал он это необычно, как-то слишком откровенно. Во всем общении, которое давала мне до сих пор община, было много постности и, я бы сказал, наигранности. Ламы, приезжавшие из Бурятии и Монголии, были какие-то суровые, а единственного улыбчивого – Оле Нидала – я испугался. Поэтому к тому времени я уже почти перестал контактировать с общиной. Этот же монах показался мне первым естественным буддистом. И даже больше, чем просто естественным. Когда он смеялся, я чувствовал что-то вроде родственной связи с ним. Ощущение длилось всего один миг…

Музыка ансамбля «Но», состоявшего из флейт и маленьких ручных барабанов, оказалась очень необычной. Она сопровождалась пением, больше похожим на крики зверей, резкие, но действовашие неожиданно усыпляюще, гипнотически. После концерта состоялся фуршет. Слушатели общались с музыкантами. Собралось слишком много народу, все они обступили того монаха (оказывается, он и организовал выступление ансамбля «Но»), и мы с другом почувствовали себя здесь случайными людьми. Ярослав потянул меня к выходу. Но прежде чем выйти, он поклонился неизвестно кому, а может быть и всем, по-буддийски сложив ладони перед собой. Ей-богу, необъяснимо, почему он это сделал. Хоть община наша и считала себя буддийской, мы друг друга никогда не приветствовали так. А может быть, Ярослав поклонился тому монаху?.. Но через несколько секунд стало совершенно ясно – монах заметил его жест. Когда мы были уже на лестнице, он нагнал нас и крикнул сверху на ломаном русском: «Спасибо!». Это поразило меня. Он бежал через весь зал, только чтобы сказать нам это единственное слово…

Через три года я снова встретился с ним и узнал, что его зовут Дзюнсэй Тэрасава, он известный во всем мире буддийский учитель. А чуть позже понял, что у нас с ним глубокая кармическая (с прошлых жизней идущая) связь. И стал его учеником.

Как произошла эта вторая встреча? Что толкнуло меня на монашеский путь? Ведь на три года я погрузился в семейную жизнь. Купался в счастье с молодой женой, мы растили малыша. И в то же время глубоко внутри я много переживал и страдал. Да и не только я – все, кто были вокруг, вечно испытывали какую-то неудовлетворенность. Напомню, ведь погружение в мирское было для меня психологическим экспериментом. Я пробовал мирскую жизнь, смотрел на результаты – и не видел их. Не находил ни духовной глубины, ни даже просто душевного, психического спокойствия. Ведь суть мирской жизни – в утомительной добыче средств к существованию и в бессмысленных развлечениях, в которых надеешься отдохнуть, однако они делают тебя бесконтрольным – и ты снова страдаешь, обижая других и обижаясь сам. Это утомляет еще больше. От накопившегося утомления наступает смерть. Такова суть мирского бытия. Негде почерпнуть настоящую, не сиюминутную радость. Некогда глубоко задуматься! А мне очень хотелось задуматься…

Однако для истинно глубоких мыслей необходимо пожертвовать тем, чем красна мирская жизнь. Глубоко задуматься – это как забастовка. Но для забастовки нужны решимость, воодушевление. Одному не справиться. Нужен учитель. Хотя бы на первых порах, чтобы было кому воодушевить тебя на то, что ты сам давно хочешь сделать, но не хватает смелости.

Я понял это спустя три года после ухода из буддийской общины. За это время понятие «учитель» трансформировалось в моем сознании. Я читал много книг о духовном совершенствовании, таких авторов, например, как Гурджиев и Калинаускас, и понял, что духовный учитель надрелигиозен, его можно найти в любой вере и в любой сфере жизни. Однако искать учителя в каких-то новых сферах я решил в последнюю очередь. А для начала открыл заброшенную в дальний угол старую записную книжку с телефоном Юры Кондюкова – парня, с которым мы беседовали в приемной ЦДУБа, когда я впервые пришел туда. Мне не хотелось возвращаться к тем странным отношениям, на которых я расстался с общиной, и поэтому я решил позвонить именно Юре – человеку, с которым мы после той единственной встречи ни разу не пересекались – только вот телефон остался.

Юра, как ни странно, сразу вспомнил меня и посоветовал в качестве учителя Дзюнсэя Тэрасаву, «если есть такая потребность». Я еще не знал, что так зовут уже виденного мной однажды японского монаха. На тот момент он уже в течение двух лет часто приезжал в Москву, у него появился широкий круг знакомых и даже первые ученики-монахи из бывшего СССР, и Юра обещал сообщить мне, где я смогу встретиться с Тэрасавой в следующий его приезд. С Юрой Кондюковым после этого мы никогда не общались, но я бесконечно благодарен ему за то, что он свел меня с Учителем. Таких людей Будда называет «добрые знакомые».

Наша встреча с Сэнсэем произошла в апреле 1993 года в гостинице «Свиблово» на северо-востоке Москвы. Он только что приехал из Индии. Я постучался в номер. Дверь открыл смиренный молодой человек с бритой головой. Из номера донесся запах благовоний. Парень поклонился мне, сложив ладони в буддийском приветствии. Я неловко ответил ему тем же. Внутри обычного советского номера на кровати сидел, скрестив ноги, японец с такой же бритой головой и грыз огурец. Как и его русский помощник, он был не в монашеской одежде, и поэтому я не сразу признал его, хотя смутно почувствовал, что где-то мы с ним уже виделись.

Разговор наш был совсем коротким. Тэрасава продолжал свой нехитрый завтрак и на английском языке отвечал на мои вопросы, а его помощник, представившийся как Сергей Коростелев из Донецка, переводил.

Я спросил:

– Как мне стать господином самого себя?

Выражение «господин самого себя» я вычитал у Георгия Гурджиева.

Тэрасава ответил:

– Для этого нужно стать царем вселенной.

– Что нужно для этого?

– Спасти весь мир.

– Но как?

Тут возникла сложность с переводом. Тэрасава несколько раз переспросил Сергея, потом сказал два слова по-русски:

– Стремление. Сострадание.

И добавил:

– Ко мне приходит много людей получить информацию. Но я не даю информацию. Я учу. Поэтому из ста человек остается один.

Мне сразу захотелось стать этим одним из ста… Но я, конечно, промолчал. Только спросил, не виделись ли мы где-то раньше. Тут-то и выяснилось, что японец, грызущий огурец, и монах, смеявшийся во дворе консерватории, это один и тот же человек. Мы посмеялись теперь уже вместе. Сергей записал мой телефон и обещал пригласить на медитацию, когда они снимут в Москве квартиру.

А потом Тэрасава попрощался со мной, сложив ладони на груди, я повторил этот жест и пошел к выходу, как-то пятясь, боясь повернуться непочтительно спиной к Учителю, и, помню, смешно ударился о стоявший у выхода холодильник.

Через две недели, к моей радости, Сергей позвонил, дал номер телефона и просил перезвонить, чтобы уточнить, когда состоится медитация. Забавно, я ошибся в одной цифре, набирая номер, и попал… в бордель. Мне ответил женский голос.

– Когда можно встретиться? – спрашиваю.

– А вам в апартаментах или с выездом?

Я тогда ничего про это не знал, но чутье подсказало, что не стоит продолжать разговор…

Это было как одно из первых испытаний Будды, когда он воссел под дерево, чтобы обрести Просветление. Дух зла – Мара прислал к нему тогда своих соблазнительных дочерей…

Наконец я оказался в квартире панельной многоэтажки на улице Ротерта, неподалеку от пересечения Ярославского шоссе с Московской кольцевой автодорогой, то есть на самой окраине Москвы, все на том же северо-востоке, что и гостиница «Свиблово». Северо-восток, как я потом узнал, считается «воротами Мары», и поэтому издревле буддийские монастыри строились именно в этой части поселений. Кстати, теперь, через двадцать лет, прямо возле того дома, где Тэрасава-сэнсэй снимал квартиру, вьетнамцы возвели буддийскую пагоду перед построенным ими торговым центром «Ханой – Москва».

Вместе со мной на церемонию пришел и Ярослав, три года назад поклонившийся Сэнсэю в консерватории. Вообще рядом с Учителем тогда было немало людей искусства (как потом оказалось, он и сам неплохо играет на фортепьяно). Так мы познакомились на той церемонии с артистом балета Романом и его женой Светой. Роман посоветовал нам с Ярославом плавнее опускаться на колени, совершая поклон, а то мы бухались так, что пол сотрясался.

Медитация, или церемония, была самой первой на этой квартире, или Месте Пути[2] – Учитель называл ее прямо так, русскими словами. Мы вошли в тот самый момент, когда Сэнсэй забивал в стену последний гвоздь, на который повесил развернутый свиток с иероглифами.

Началась церемония. На покрытом красивой тканью алтаре стояли статуи будд и бодхисаттв[3], а также портрет преподобного Нитидацу Фудзии – учителя Сэнсэя. Я тогда ничего этого не знал и сосредоточился лишь на том, чтобы повторять все движения за монахами. После трех поклонов со вставанием и припаданием к полу все начали петь непонятную мантру под барабан, в который ударял Дзюнсэй Тэрасава. Поза, в которой они сидели, на пятках, поджав под себя ноги, была очень неудобной, и я вскоре поменял ее, скрестив ноги, но поклялся себе научиться сидеть так же долго, как и монахи. Каждый жест, каждую деталь я воспринимал как неотъемлемый ингредиент того лекарства, которое Учитель дает мне, чтобы я научился «быть господином самого себя»…

И все же я был ужасно невнимательным. Перед следующей церемонией я пару раз заметил в центре Москвы, неподалеку от факультета журналистики, молодых людей в желтых одеяниях, бивших в барабаны, и не понял, что одеяния и барабаны были точно такие же, как у Дзюнсэя Тэрасавы. Пазл сложился у меня в голове лишь тогда, когда я встретил одного из них, придя на вторую церемонию. Он представился как Тимур Махаматов. Оказалось, тоже студент и даже сосед – учится через дорогу, на другой стороне улицы Герцена (сейчас Большая Никитская), в Институте стран Азии и Африки при МГУ. Тогда и еще в течение нескольких лет он почти каждый день обходил с барабаном центр города. В отсутствие Тэрасавы-сэнсэя он был моим наставником по этой «уличной практике», когда и у меня появился такой же барабан. Но все это будет намного позже.

А весной 1993-го я был еще во власти стереотипа, что барабанят на улице «кришнаиты», которых надо обходить стороной. Вспомнил, что видел их и раньше, в декабре 1992 года, ударявшими в барабаны на выходе из метро «Библиотека имени Ленина», прямо напротив Кремля. Каково же было мое удивление, когда я обнаружил, что это те же самые люди, вместе с которыми я стал теперь проводить церемонии на улице Ротерта. Но я уже был настроен на обучение – и мои стереотипы таяли один за другим.

Сидение напротив Кремля в 1992-м, как объяснил Тэрасава-сэнсэй, было молитвой о том, чтобы Россия, находившая тогда на перепутье из-за правительственного кризиса, не погрузилась в хаос и не погибли люди. Хаос и гибель, к сожалению, случились осенью 1993-го, но все же хочется верить, что та молитва отсрочила их приближение, а возможно, и смягчила их последствия.

Я стал чаще приходить улицу Ротерта. Каждый раз это было для меня праздником. А в мае Сэнсэй предложил мне съездить вместе с ним в Петербург на празднование Дня рождения Будды. Набралась внушительная компания из его учеников и просто друзей. Поездку большинства из нас оплатил Учитель. В отличие от многих буддийских «лекторов», он никогда не брал ни с кого денег ни за одну церемонию, ни за одну свою проповедь. Конечно, он с благодарностью принимал любое подношение, но в те времена мы, пять минут назад «бедные советские люди», предпочитали больше брать у «богатого японца», чем давать ему, а Учитель никому не отказывал, следуя «дане» – первейшей заповеди буддизма, которая гласит, что путь к Просветлению лежит через даяние… Лишь позже я узнал, в какой нищете он жил все свои двадцать монашеских лет сначала в Индии, а потом в Англии. Только относительно недавно его стали поддерживать богатые последователи в Японии, и практически все их пожертвования Тэрасава-сэнсэй тратил на свои поездки в бывший СССР – и на нас…

В Петербурге я впервые побывал в дацане – единственном буддийском храме в этнически не буддийской части России, построенном в 1913 году как резиденция далай-ламы: царская Россия тогда установила дипломатические отношения с Тибетом. После революции в храме чего только не было, и только в конце 80-х – начале 90-х в нем возобновились службы.

Бурятские ламы в питерском дацане с большим почтением принимали Тэрасаву-сэнсэя. В северной столице он также снимал квартиру – Место Пути. Там мы и остановились.

На Месте Пути постоянно жил Стас Овшинов – монах из Калмыкии, принявший посвящение у Дзюнсэя Тэрасавы. Он любил поговорить о кочевых народах, особенно о том, что у них, в отличие от кавказцев, плохо растет борода. Мы с ним подружились. Через несколько лет он, к сожалению, куда-то исчез.

Мне надо было уехать из Питера раньше, и на прощание Тэрасава-сэнсэй неожиданно вручил мне барабан. Я уже имел представление об «уличной практике» с барабаном, и однажды даже участвовал в ней вместе с Сэнсэем и несколькими его учениками, среди которых были и Сергей, и Тимур, и Стас. Мне тогда дали барабан на время практики, и я ударял в него невпопад.

И вот Учитель дарит его мне!

Чтобы было понятно, что такое эта «уличная практика», сделаю небольшое отступление. Вообще практиковать для монахов ордена Ниппондзан Мёходзи означает идти пешком, ударяя в барабан, не говорить, не объяснять, что такое буддизм, но только произносить молитву за мир: «Наму-Мё-Хо-Рэн-Гэ-Кё» (именно ее мы и поем на церемониях). А также – размышлять о том, что сказано в «Библии» половины буддистов – Лотосовой сутре, и следовать в особенности словам из главы 20-й Лотосовой сутры, о Бодхисаттве Никогда Не Презирающем, который всегда почитает людей и поклоняется им, думая о каждом человеке, что, каким бы он ни был в данный момент, в будущем он обязательно обретет наивысшее совершенство – станет буддой. То есть взращивать в себе глубоко внутреннее, а не внешнее почтение к окружающим.

Вот что объяснял нам Тэрасава-сэнсэй после церемоний и к чему стремилась моя душа. И наконец-то я обрел барабан. Я начал бить в него сразу же по дороге на Московский вокзал. Для меня было важно не затягивать с преодолением себя и прямо сейчас начать работать со своими эмоциями, которые неизбежно возникали в ответ на реакцию прохожих, зачастую негативную. Еще раз напомню, я продолжал относиться к обучению прежде всего как к психологическому эксперименту над самим собой.

А потом наступило лето, одно из самых чудесных в моей жизни. В нем было переплетено все: и скандальный переезд нашей семьи из квартиры моих родителей на Новых Черемушках в отдельную комнату на Маяковской, пускай в коммуналке, зато независимо; и ремонт в этой комнате, моими собственными руками; и устройство на работу в журнал «Крокодил»; и поездка с Учителем в Алма-Ату, где все лето отдыхали мои жена и сын…

Каждый день я старался бить на улице в барабан. И каждое утро и вечер приезжал на улицу Ротерта. Когда я вернулся из Алма-Аты, а Сэнсэй остался там с Сергеем, мне было поручено «поливать цветы» на Месте Пути, и я стал уже сам проводить там церемонии. Мое чувство ответственности постепенно росло. Иногда приходили гости, и я оказывался «старшим» на церемонии, а один раз в Москве проездом из Киева оказался еще один из первых учеников Сэнсэя – монах Слава Слесаренко со своими друзьями, и я принимал их как «хозяин» квартиры, кормил их и стелил им постель.

Мы много беседовали со Славой о монашестве. Он, с одной стороны, подталкивал меня стать монахом, с другой – говорил о том, что мирская жизнь – это тоже путь к Просветлению, через любовь к близким и заботу о них. Практика – ведь это не только бить в барабан, но и мыть пол, белить потолок, красить стены, кипятить и гладить пеленки, выносить горшок, подметать улицы.

Когда моя семья вернулась в Москву, я как раз стал подрабатывать дворником и старался вкладывать «Наму-Мё-Хо-Рэн-Гэ-Кё» в каждый взмах метлы. А когда приехал Тэрасава-сэнсэй, разговоры о монашестве возобновились. Он подтвердил слова Славы и даже предложил создать «орден дворников-бодхисаттв».

Потом был октябрь 1993 года, кровавые события вокруг Белого дома. Приехало несколько учеников Сэнсэя, и мы били в барабаны в довольно опасных местах. Впрочем, тогда вообще было опасно находиться на улице, особенно в центре, на Маяковской, где мы жили, – пули свистели везде и в любой момент, на чердаках были снайперы.

Нас часто задерживала милиция, и тогда я впервые узнал, что такое «обезьянник». Барабаны у нас отбирали, но мы продолжали и за решеткой петь «Наму-Мё-Хо-Рэн-Гэ-Кё». Впрочем, барабаны нам возвращали и отпускали после проверки личности.

После того как все завершилось, в день общероссийского траура 7 октября, Тэрасава-сэнсэй повел нас молиться к большому кресту на Поклонной горе. Там он предложил мне стать монахом через пять дней, 12 октября, в день ухода из мира великого святого Нитирэна, одного из столпов школы Лотосовой сутры в Японии. Сэнсэй сказал, что я могу продолжать вести семейную жизнь, но что принятие монашеской одежды будет важным символом моего перехода на новую духовную ступень. А также он предложил мне поехать с ним на обучение в Японию на несколько месяцев.

Я понимал, что для меня это не может быть просто символическим посвящением. Да, Сэнсэй не требовал от меня ничего особенного, но мне хотелось стать настоящим, а не символическим монахом. К тому же, чтобы уехать на несколько месяцев, мне придется уйти из журнала «Крокодил», куда я совсем недавно устроился на работу. Это оказалось главным камнем преткновения, когда я сообщил жене о своем решении. Семья хоть и сохранялась, но должна была остаться без доходов. Ни жена, ни наши с ней родители не имели ничего против моего общения с Тэрасавой-сэнсэем, но перспектива того, что я лишусь средств к существованию, шокировала всех.

Был большой скандал, много слез и слов. В итоге 12 октября я не приехал на посвящение, которое тогда приняло сразу много москвичей. К сожалению, ни один из них не смог продолжить монашескую жизнь даже один день. Говорят, они сняли монашескую одежду уже на выходе из квартиры и никогда больше не надевали ее. Так что, может быть, и хорошо, что я не пришел.

Еще два месяца мы постоянно обсуждали с женой мое предстоящее посвящение. Ходили вместе на церемонии и обсуждали с Учителем. Не знаю, каким чудом, но жена смягчилась. Наверное, она поняла главное – что я люблю ее и, несмотря ни на что, буду продолжать всеми способами заботиться о семье. А может быть, сыграло свою роль обещание Тэрасавы-сэнсэя взять меня в Японию. Может, подумала, это редкий шанс, а там, глядишь, вернувшись из Японии, я вернусь и к обычной жизни.

Но к обычной жизни я вернулся нескоро. Может быть, только через десять лет, когда стал совмещать монашество с низкооплачиваемой работой, которую мне все равно приходится часто менять из-за долгих путешествий…

Как бы то ни было, 8 января 1994 года я побрил голову и стал монахом ордена Ниппондзан Мёходзи. Я не переехал на улицу Ротерта, как это сделали остальные монахи, а продолжал жить со своей семьей. Но я ушел с работы и стал ходить за подаянием на многочисленные тогда в Москве рынки. Иногда я делал это вместе с другими монахами, но чаще – сам, потому что у меня рос маленький сын, и свежие фрукты и овощи были нужны ему каждый день.

Меня продолжали забирать в милицию, а люди на рынках часто ругали за то, что я не работаю. Но я вырабатывал в себе кротость, по-прежнему воспринимая это все как психологический эксперимент.

А то, что я перестал заниматься журналистикой, помогло мне заняться писательством и глубже и поэтичнее относиться к слову. Впрочем, и своим журналистским способностям я нашел применение, выпустив газету о жизни нашего ордена. Называлась она «Выпрыгнувшие из-под земли». Это про нас, взявшихся ниоткуда буддийских монахов в христианской стране. Также я помог Сергею Коростелеву с редактурой его книги «Память о земле вечного спокойного света» – о его путешествии с Учителем в Японию в 1992 году.

Через полгода пришло время ехать в Японию. Сэнсэй решил, что в Японию мы поедем через Китай…


ПОКЛОНИТЬСЯ ДРЕВНИМ МАСТЕРАМ


Итак, мы, пять учеников Дзюнсэя Тэрасавы (четверо монахов и один мирянин), полтора месяца путешествовали вместе с ним по Китаю, без какой-либо туристической путевки, бок о бок с обычными китайцами, на местных автобусах и в вагонах низшего класса на поезде. Проделали путь от Урумчи на северо-западе страны до Шанхая на юго-востоке, откуда на корабле направились в Японию.

Маршрут нашего странствия был неслучаен. Исторически японские буддисты являются учениками буддистов китайских, поскольку Учение Будды пришло в Японию из Китая. Вот почему Сэнсэй повез нас учиться сначала в Поднебесную.

Маршрут передвижения по стране учитывал также пути, по которым буддизм попал в нее из Индии. Мы принципиально не пользовались воздушным транспортом, так как древние монахи странствовали исключительно по суше. Вместе с тем, у нас не было столько же времени, сколько было у них, чтобы передвигаться пешими тропами, поэтому, въехав в Китай из Алма-Аты, в начале нашего путешествия мы были жестко ограничены скудостью автомобильных дорог через пустыню Такла-Макан, составляющую значительную часть Синьцзянь-Уйгурского автономного округа.

Главной целью нашей поездки являлось ощутить благодарность мастерам прошлого, жившим в Китае и передавшим нам Учение Будды. Насколько глубоко каждый из нас пережил эту благодарность и не стал обычным зевакой, зависело от силы нашей веры.

Именно вера помогала увидеть и замысел Тэрасавы-сэнсэя в том, с какой последовательностью он показывал нам те или иные места, и замысел самого Будды в том, какие события происходили с каждым из нас в этом непростом, зачастую непредсказуемом путешествии.


Паломничество – это благодарность, а Китай – учитель Японии


16 августа 1994 г. Пересекли на автобусе казахско-китайскую границу. Повсюду дома из необожженных кирпичей, некоторые строения облицованы кафельной плиткой. Земля почти вся возделанная. Вдоль дороги много стоек с толстыми связками чеснока.

Ужинаем в придорожном заведении, построенном предельно просто – нет потолка, видна крыша, окна без стекол. Украшением служат цветы на подоконниках. Кухня отгорожена лишь низенькой перегородкой, что позволяет наблюдать за приготовлением пищи.

Едва отъехали от столовой, как автобус остановила милиция. Дело в том, что водитель по дороге посадил много пассажиров без билетов, получив с них юани. Автобус-то международный, «долларовый». Часа два длилось разбирательство. Милиционеры побили водителя прямо под окнами автобуса. А безбилетников увели в участок. Оттуда через некоторое время они выходили прихрамывая… Какой-то китаец, из местных, наблюдавший все это, сидя на лавочке напротив милицейского участка, тихонько хихикал. По мнению Тэрасавы-сэнсэя, милиция в прямом смысле выколачивала из несчастных деньги. «Бандиты! – крикнул он по-английски. – Ведь водитель помогал людям». Однако бабушка-турчанка, ехавшая с нами в автобусе, возразила: «У них хорошо – порядок».


17 августа 1994 г. И вот мы в Урумчи. Общаться с китайцами пытаемся при помощи разговорника и японских иероглифов (они совпадают с китайскими процентов на двадцать), которые Сэнсэй пишет на бумажках. Кстати, и сами китайцы из разных областей страны зачастую не понимают друг друга и общаются при помощи иероглифов: в Китае множество очень разных диалектов, а научить всех единому пекинскому оказалось не так легко.

Ищем гостиницу подешевле. Есть и такие, где селить иностранцев запрещено. За нарушение администрацию ждет большой штраф. В связи с тем, что гостиницы для иностранцев дорогие, решаем схитрить: взять четырех-, а не шестиместный номер; мы же с бритыми головами и в одинаковой монашеской одежде похожи друг на друга.

Ходим по рынку. Товары разложены на тележках, которые перевозятся вручную. Тут же столики с шашлыком, самсой, чаем. Каждый второй китаец тихонько напевает. Необычайно музыкальный народ.

Во второй половине дня отправляемся к буддийскому сооружению – пагоде. Едем на повозке, запряженной осликом. «Одна Колесница», – сказал Учитель. Мы одеты по-разному: кто – в монашеской одежде, кто – просто в майке. Хотя Сэнсэй считает, что монах должен всегда носить монашескую одежду, но на этот раз он напомнил о том, что Учение Будды – это Колесница для всех людей, независимо от того, монахи они или миряне и какую религию исповедуют. Перед пагодой расположен парк с фонтаном, «танцующим» под разную музыку. Как ни странно, нас встретили «Подмосковные вечера». На входе в парк выторговали два юаня (для иностранцев плата выше).

В другом парке, с пагодой под названием «Ступа[4] Драгоценностей», увидели также даосскую[5] площадку для молитвы – круглую, белокаменную, окруженную перильцами. Почтительно сняв обувь, поднялись по лесенке на нее, но тут же спустились: Сэнсэй объяснил, что на возвышениях, подобных этому, императоры Китая устраивали казни.

Возле пагоды – храм с росписью председателя Всекитайской буддийской ассоциации – четыре больших золотых иероглифа на черном фоне, над входом. Статуи в храме созданы и расставлены безо всякого знания, сооружение-то всего лишь современная стилизация под буддийский храм. Но это несущественно: во 2-й главе Лотосовой сутры говорится, что даже дети, рисующие Будду ногтем, уже прошли Путь. А вот пагода сравнительно древняя, она построена в 1785 году[6].


18 августа 1994 г. По-прежнему в Урумчи. Направились к Музею истории Китая. Все надписи на китайском и уйгурском языках, за исключением коротенькой заметки об оригинальном урумчийском способе сохранения древностей – и слов «Не фотографировать», написанных по-английски. Из-за этого запрета с нами и приключилась история.

В начале обозрения экспонаты были не очень интересные. Московский мирянин Андрей их фотографировал, и никто не обращал на него внимания. Но вот мы приблизились к бюсту Кумарадживы (344—413 годы) – известнейшего буддийского миссионера, наполовину уйгура, который лучше всех перевел с санскрита на китайский язык Лотосовую сутру, или, если давать полное название нашего священного писания, – Сутру о Цветке Лотоса Чудесной Дхармы. И стоило нам затем подойти к фотографии чайтьи[7] с его прахом и свитку Лотосовой сутры с главами о Бодхисаттве Самантабхадре (Всеобъемлющая Мудрость) и Бодхисаттве Авалокитешваре (Постигающий Звуки Мира), как появился служитель и запретил нам фотографировать. Андрей все же успел сделать важные снимки, можно было бы на них и успокоиться. Однако нас ждали неприятности. Украинский монах из Донецка Сергей не слышал предупреждения служителя и, увидев эти ценнейшие экспонаты, тоже решил их запечатлеть. Это переполнило чашу терпения служителей, и они потребовали, чтобы мы заплатили штраф, либо они засветят всю пленку, на которой также много других дорогих нам снимков. Сэнсэй сказал, что предпочтет сесть в тюрьму. Администрация музея вызвала милицию.

И вот мы, задержанные, сидим в служебном помещении. Время идет, мы опаздываем на автобус до Кашгара. Билеты, купленные заранее, нельзя сдать, а стоят они достаточно дорого. Наконец появляется офицер и увозит Тэрасаву-сэнсэя и Сергея в участок. Там они договариваются заплатить штраф, а пленку срочно проявить и вырезать из нее запрещенные кадры. Оказалось, что они и не получились.

Гуляя по Урумчи, мы заметили, что у малых ребятишек (как и у нищих) на штанах дырка для удобства отправления естественных потребностей. Андрей пошутил, что если у китайцев к шестнадцати годам штаны зашивают, то у нас наоборот.

Здесь многие, особенно дети, приветствуют нас по-буддийски: «Амита Фо»[8]. Сэнсэй сказал, что так в Китае закончился буддизм – когда стали почитать второстепенного Будду Амитабху, а не исторического Будду Шакьямуни, которому, собственно, и обязано современное человечество, поскольку именно через него и его сутры[9] оно получило Учение Будды. А дети, которых мы видим, уже и вовсе неверующие. Они просто «по приколу» повторяют то, что видят в боевиках про буддийских монахов. На севере Китая буддизм не существует даже формально, хотя в древности он здесь процветал.


20 августа 1994 г. В 11 часов вечера приехали в Кашгар. Вокруг полно пакистанцев и индийцев, внешне отличающихся от своих смуглых собратьев в Индии: хотя форма лица индийская, однако цвет белый, слегка желтоватый. Сэнсэй сказал, что это тип Шакьев, из рода которых и был Будда Гаутама.

Кашгар, возможно из-за близости к границе, не такой крикливый город, как Урумчи. Китайцы вообще шумливы. Чтобы чего-нибудь добиться, нужно быть громогласным и бесцеремонным. Хотя машины постоянно сигналят, главенствуют на улице не их гудки, а людское горло. В Урумчи, например, когда автобус подъезжает к остановке, кондукторы (а их по одному у каждой двери автобуса) через динамики оглашают окрестности информацией о маршруте.


21 августа 1994 г. Отправляемся на Кашгарский базар. Ворота базара – огромные, в мусульманском стиле, на них снаружи написано на нескольких языках, в том числе и на русском: «Кашгарский средний и западный азиатский мировой рынок», а внутри – «Рука об руку снова развертываем торговлю Шелкового пути».

Вот уж верно назван базар «мировым». Издревле в этом месте пересекались пути многих народов. В воскресенье здесь – срез всего человечества.

Базар представляет собой проспект, загроможденный торговыми рядами, которым и с возвышения не видно конца-края. Ишаки, вело– и моторикши, автомобили, люди, бараны – все это в тесноте маневрирует, орет и сигналит что есть силы. Коричневый ручей с высокими обрывистыми берегами рассекает рынок. Люди передвигаются на повозках, лошади при этом по грудь в воде. Тяжело нагруженные людьми повозки чудом не переворачиваются. Мы не рискуем перебираться в другую часть рынка таким способом. Моторикша перевозит нас по мосту, расположенному в стороне. Чего тут только не продают и не делают прямо на месте! От дынь до лечения зубов при помощи какого-то страшного станка, приводимого в движение, наверное, ногой, как швейная машина.

Вечером идем к озеру, чтобы проводить церемонию по случаю полнолуния. Озеро пересекают дорожки, выложенные каменными плитами, на перекрестках дорожек – беседки. В одной из них проводим церемонию.

Здесь, в Кашгаре, мастер Сурьясома вручил Лотосовую сутру Кумарадживе. Он завещал распространять ее на северо-восток, то есть дальше в Центральную Азию и Китай, согласно предсказанию Будды о перетекании Дхармы[10] вослед за лучами заходящего солнца.

А в «Увещевании Хатиману», написанном через девять веков японским монахом Нитирэном (1222—1282 годы), утверждается, что, выйдя из Индии и достигнув крайней точки на востоке, то есть Японии, Учение Будды начнет возвратный ход – с востока на запад, так же, как движется восходящее солнце. И теперь пророчество сбывается. Это подтверждается хотя бы тем, что есть мы – западные ученики японского монаха.


22 августа 1994 г. Утром вышли на уличную практику. Ударяя в барабаны, прошли мимо огромной статуи Мао. Закончив практику, сели в кузов моторикши. И вдруг обнаруживаем, что он повез нас не в гостиницу, а в милицейский участок… Два плюгавеньких стукача, один в кепке и круглых очечках, собственноручно высадили нас из повозки и проводили до дверей. Тот, что в очечках, тут же, в нашем присутствии, писал заявление на нас. Милиционер, держа в руках книжку законов, объяснил, что в Китае запрещена религиозная пропаганда, то есть молиться можно только в храмах, но не проповедовать за их пределами, и посоветовал нам стучать в барабаны на базаре.

Правоохранитель спросил также, есть ли у Тэрасавы-сэнсэя религиозная литература. Повертел в руках Лотосовую сутру на древнекитайском языке и сказал, что к пропаганде относится и распространение литературы. Сэнсэй ответил: «Это моя личная книга, я только сам ее читаю», – и тот отдал ему книгу. Нас быстро отпустили.

Авторикше за задержку мы заплатили, разумеется, в два раза меньше. Пока он нас вез все-таки туда, куда мы просили, мы восхищались, как аккуратно здесь забирают. Все делается за кулисами, без шума. Милиционеров с грозными лицами на улицах, как у нас, тут не видно, и дубинок обычно у них нет. Это не нужно, когда весь народ – диктатор и осведомитель.

И вот мы едем на микроавтобусе к древней ступе Морф (вернее, к тому, что от нее осталось). Въезд в пустыню, посреди которой она возвышается, платный – музейная зона. Вокруг ступы – развалины древнего города. Время стерло со ступы все краски, сделав ее одного цвета с пустыней. Раньше здесь протекала река. Ушла река, и город умер.

Мы обошли вокруг ступы и уже собирались садиться в микроавтобус, как вдруг путь нам преградили несколько китайцев с кирками и лопатами. Хотя мы заплатили в кассу за въезд на территорию музейной зоны, они потребовали от нас денег еще и лично для себя – за то, что мы совершили церемонию почтительного обхода ступы. Угощаем их арбузом, попросив водителя разрезать его, тот делает это мастерски. Но рабочие не смягчаются и после трапезы снова не пускают нас в автобус. Тэрасава-сэнсэй строго сказал нам, чтобы мы ни в коем случае не прибегали к насилию и никак не реагировали. Мы протиснулись в салон между рук этих рабочих, как между веток… Они были настолько обескуражены тем, что мы не спорили с ними и даже как будто не замечали, что, видимо, поэтому не пустили в ход кирки и лопаты. Один рабочий все же залез в автобус вслед за нами и стал о чем-то горячо спорить с водителем. Другой все протягивал в окно бумажку в 10 юаней, мол, платите по столько. Все это продолжалось довольно долго, пока Слава из Киева не схватил резко эту купюру и не разразился тирадой на русском языке, энергично сопровождая ее красноречивыми жестами: «Вы своему Аллаху молитесь, но денег за это не платите, помолились и пошли, так чего же от нас-то хотите?!» И швырнул купюру за окно. Рабочего из автобуса как ветром сдуло. Автобус тронулся. Водитель заметил: «Аллах подействовал».

Уйгуры, населяющие эти края, раньше были буддистами, а потом стали мусульманами и до сих пор остаются ими, несмотря на жесткую атеистическую пропаганду в Китае.

Когда стемнело, Сэнсэй, Сергей и я пошли прогуляться по вечернему Кашгару. Вдоль одной из улиц сплошь стоят кухни на колесах, низенькие столики и стульчики. Здесь можно дешево поесть.


24 августа 1994 г. Рано утром приехали в Хотан. Это одноэтажный глиняный поселок. Гостиница, в которой мы остановились, возвышается на центральной площади, как дворец. Возле нее – сохранившаяся до наших дней часть крепостной стены старинного Хотана.

В местном музее увидели кусочки полуистлевшей одежды легендарного буддийского монаха Сюань-цзана, совершившего в 629—645 годах путешествие на верблюдах из древней столицы Китая Чанъань в Индию. Он написал путевые заметки «Путешествие на запад», представляющие интерес прежде всего с исторической, а не с буддийской точки зрения: тогда в индийский буддизм уже проникло множество индуистов, которые изнутри разрушали истинную Дхарму, подменяя ее суть. Обучившись в Индии такому буддизму, привезя с собой такие тексты и переведя их, Сюань-цзан основал в Китае школу Фасян (ее продолжение в Японии называется Санрон), учение которой противоположно Лотосовой сутре. Согласно этой школе, Одна Колесница, или Большая (Великая) Колесница – Махаяна, на которой спасутся все, является уловкой Будды, тогда как на самом деле Будда, мол, учил трем Колесницам, имея в виду спасение лишь для избранных.

В то же самое время, однако, жил мастер Чжи И (или Тяньтай, основоположник одноименной школы), сумевший в честном диспуте доказать, что Сюань-цзан ошибается. И при жизни Тяньтая все китайские буддисты признали, что наивысшим учением Будды является Сутра о Цветке Лотоса Чудесной Дхармы, утверждающая, что все без исключения живые существа обретут просветление и станут буддами. Правда, второе и третье поколения учеников мастера Тяньтая уже сильно исказили его доктрину.

Наряду с Сюань-цзаном известен также Фасянь, путешествовавший в Индию до него, в IV веке, когда жил Кумараджива. Тогда в Индии еще не была разрушена Дхарма, и Фасянь привез из Китая много важных сутр.


25 августа 1994 г. Микроавтобус везет нас на место древнего Хотана. Остановились у реки Белого Жемчуга. Отсюда ранним утром видна горная гряда Каракорум, одна из высочайших в мире. Река славится тем, что приносит множество драгоценных камней. Издревле существовал обычай: в сезон, когда река пересыхала, со дна обнажившегося русла лучшие камни выбирал царь, потом – министры, за ними – простой народ.

Рядом с рекой увидели развалины древнего города – бесформенные глыбы в пустыне. Видимо, это были высокие сооружения: по словам гида, они ушли на десять метров под землю. Мы совершили молитву.

В Хотане родился царь Канишка, правивший во II веке н. э., при нем Кушанское царство превратилось в империю со столицей в нынешнем пакистанском городе Пешавар. Империя охватывала современные Афганистан и Пакистан, северную часть Индии и значительную часть Центральной Азии, в том числе территорию нынешних Таджикистана, Узбекистана, Киргизии и Казахстана. При Канишке на всем этом пространстве процветал буддизм наравне с другими религиями, которые мирно уживались друг с другом.


29 августа 1994 г. Мы в Куче. Здесь провел большую часть своей молодости и зрелых лет Кумараджива. Едем в Цубаши – к развалинам древнего городка, посреди них – хорошо сохранившаяся ступа. Как написано на доске перед ней, раньше в Цубаши монастыри и ступы были видны по всем четырем сторонам света. Сейчас под нашими ногами – осыпающаяся почва: глина и песок.

Отправляемся в Кезир Гохан – монастырь, располагавшийся в пещерах трех глиняных холмов. В одной из них стены были расписаны знаменитыми изображениями Тысячи Будд. К сожалению, все пещеры закрыты, и мы смотрим через щели в дверях. Роспись мало где сохранилась. В любой точке слышно сказанное даже вполголоса где бы то ни было в пределах трех холмов. Это было очень удобно для проповедей Дхармы.

Оттуда поехали в Кезир – тоже пещерный монастырь (в этой части Китая много таких памятников, не говоря об известнейшем Дунхуане). По дороге – фантастический ландшафт. Слои почвы на огромном пространстве пустыни вздыблены наподобие ледяных торосов, только гигантских. Когда-то здесь было море.

Кезир огорожен забором. Вход стоит 120 юаней. Это очень дорого. За воротами – красивый домик и статуя Кумарадживы. Восстановление исторических памятников буддизма на территории Синьцзян-Уйгурского автономного района (сейчас здесь живут в основном мусульмане) началось недавно. Причем при большой помощи международных организаций, таких как, в данном случае, ЮНЕСКО, японских и корейских буддистов. Нас встречает группа японцев. Все они – монахи школы амидаизма, или Чистой Земли Будды Амитабхи. Несмотря на то, что Нитирэн резко критиковал амидаистов за неблагодарность к историческому Будде Шакьямуни, а мы являемся последователями Нитирэна, мы с этими монахами рады друг другу и фотографируемся вместе. Доктринальные разногласия в буддизме не мешают видеть прежде всего людей, каждый из которых обязательно станет Буддой и поэтому достоин самого глубокого почитания.

Присоединяемся к англоязычной экскурсионной группе и идем к пещерам. В первой же пещере все настолько ужасно… На едва угадывающемся, почти стертом изображении головы Будды – какие-то иероглифы. Иностранцам их переводят как наставление медитировать в этой пещере. Экскурсовод сказал, что это древние иероглифы, но очевидно же, что они появились уже после того, как изображение стерлось, и написали их, скорее всего, то ли нынешние хулиганы, то ли хунвейбины во времена «культурной революции».

Я отошел от группы и попал в райское безлюдное ущелье. Все заросло зеленью, журчит ручеек. Иду к истокам. Звенят маленькие водопады. Вскоре оказываюсь в тупике – на дне огромного колодца. Передо мной – высоченная стена, холм в разрезе. На самом верху виден толстый слой сухой почвы, под ним слои один влажнее другого, и наконец – травка, прямо на отвесной стене. И из-под этой травки бьет ключик. А еще ниже почва просто сочится грунтовой водой. Я искупался, прижавшись к сочащейся стене. Прохладная мягкая, нежная вода. Громко произносил в этом ущелье «Наму-Мё-Хо-Рэн-Гэ-Кё»[11] и говорил во весь голос духу этого места, как мне здесь хорошо.


30 августа 1994 г. Ужинаем неподалеку от ворот старого города Кучи. Из них правитель Кучи вышел приветствовать отца Кумарадживы – прославленного монаха Кумараяну, чтобы просить его быть наставником государства. У Дживы, дочери правителя, была на теле родинка, означавшая рождение от нее великого человека. Поэтому правитель просил Кумараяну стать мужем Дживы. И у них действительно родился сын, чье имя составлено из имен родителей и чье величие заключалось в переводе с санскрита на китайский важнейших сутр Будды.


31 августа 1994 г. В пять часов вечера приезжаем в Курулу (старое название – Карашар). Билеты до Турфана, поэтому мы не ожидали, что нас высадят на середине пути. До сих пор автобусы всегда продолжали движение ночью, делая лишь короткие остановки. Однако теперь до шести утра надо устраиваться в привокзальном отеле.

Вечернюю церемонию проводим в гостиничном номере.

Отвечая на вопрос Андрея, что такое «освобождение», «мудрость» и «Тело Дхармы», Тэрасава-сэнсэй сказал, что освобождение – в желаниях, мудрость – в карме, созданной ими, а Тело Дхармы, или Тело Будды – в страданиях, созданных кармой.


2 сентября 1994 г. Турфан – зеленый город. Некоторые улицы похожи на виноградники. На табличках суровое предупреждение: за сорванную виноградину – штраф 30 юаней.

В пригороде – раскопки древнего города Йао Хэ. Ударяя в молитвенные барабаны, прошли по главной улице к ступе. Дальше на возвышении – маленькие ступы, а также остатки мужских и женских монастырей, где видны явные следы приспособлений для стряпни, погреба. Маленькие ступы и высокие сооружения-мандалы посредине образовали место для посвящения в монахи. Здесь мы провели особую церемонию. Обычно в этих местах очень жарко. Сегодня – пасмурно. Когда мы проводили церемонию, нас окропил короткий дождик.

Йао Хэ расположен на плато, с трех сторон – отвесные высокие склоны, к краю которых страшно подойти. На дне этих каньонов, далеко внизу, река полукольцом охватывает город. Мы познакомились с китайцем-археологом, говорившим на японском. Он сказал, что город построен в I веке н. э. В обрывистых склонах скалы, на которой он стоит, недавно открыли множество пещер, в которые пока посторонних не пускают. Там нашли свитки сутр на китайском и уйгурском языках.

Водитель микроавтобуса высадил нас в Турфане возле базара. В отличие от многих городов, где мы побывали, этот город хорошо пахнет. Базар понравился мне своей какой-то приглушенностью. Возможно, она оттого, что шум гасят ковры, которые здесь продают во множестве. Они развешаны так, что образуют длинные анфилады ковровых комнат.

Вечером пошли на уличную практику. После нее у нас второй раз возникли проблемы с милицией (все тот же запрет на «религиозную пропаганду»), которая с тех пор стала следить за нами по всему Китаю. Ее агентов мы легко распознавали по неожиданной для китайцев способности хорошо разговаривать на английском языке. Мы перестали практиковать на улицах Китая, за исключением мест, удаленных от действующих монастырей не более чем на несколько метров.

Вечером Слава из Киева рассказал мне историю, описанную в одной из сутр. Раньше люди жили по несколько тысяч лет. Цари под старость уходили в монахи – и Дхарма не исчезала. Но вот один царь, только заступивший на царство, не посоветовался с мудрецами о том, как править страной, и допустил ошибку – не раздал милостыню в бедствующих регионах. Вскоре оттуда привели человека, который «взял, что не дано, как говорят – украл». Царь решил дать вору золото, чтобы тому не было нужды красть. Но тогда все решили, что красть – хорошо. Привели другого вора к царю. Ему отрубили голову. Тогда все решили, что воров надо сразу убивать, и стали вооружаться. С этой истории и началось сокращение жизни людей.


3 сентября 1994 г. На пути к Дунхуану, в городе Хамин, остановились в отеле автовокзала. Ужинаем в необычном ресторане. Прямо в стол вмонтирован котел, под него ставится газовая плитка. Котел разделен на две части перегородкой, изогнутой наподобие разделительной линии внутри символа Инь-Ян (мужского и женского начала природы, согласно учению даосов). В одной половине котла в масле кипит очень острая пища, а в другой – суп. Пламя плитки сплошное, а не язычками. Суп не перестает вариться весь ужин. Официант подносит продукты и бросает их в котел, через короткое время уже можно есть: рыбу, мясо, картошку, капусту, макароны. Кстати, однажды мы ели сырую картошку. Ее разрезают тончайшей лапшой (умение быстро и тонко нарезать лапшу считается необходимым для китайской жены), потом купают в кипящем масле – недолго, чтобы она только стала горячей, и затем едят.

Все было вкусно. Стоило удовольствие 130 юаней, что-то около 14 долларов. Для Китая это дорого.


4 сентября 1994 г. В город Дунхуан мы едем через пустыню Такла-Макан на микроавтобусе. В нем разместились 17 пассажиров, очень сплоченный коллектив. В дороге читал Ошо. Учение его сильно расходится с Дхармой Будды и близко скорее индуизму.

Наконец автобус выехал за пределы Синьцзян-Уйгурского автономного района. К вечеру пустыня стала постепенно отступать, появилась зелень, и вот мы в Дунхуане. Недалеко от города, в пещерах, был найден Бяньвэнь по Лотосовой сутре (фольклорный вариант некоторых ее глав), переведенный на русский язык петербургским профессором Меньшиковым.

Наша гостиница возле автовокзала выполнена в китайском стиле: роскошный административный корпус с несколькими номерами люкс, а рядом – неприметное здание низшего класса. За ужином харьковский Слава подметил две главные, по его мнению, особенности Китая: необходимость торговаться даже в магазине и то, что в гостиничный комплект входят резиновые тапочки, чтобы не подхватить грибок.


5 сентября 1994 г. Направляемся в пещеры Могао – это буддийский монастырь, вырубленный в цельной скале. Он не очень древний. Ворота красивые, в старинном китайском стиле, но построены они недавно. Вход охраняет милиция. Все сумки, даже наши монашеские, а также фотоаппараты сдаем в специальную будку, где выдают фонарики для осмотра пещер. Билет для иностранцев дорогой – 30 юаней.

Зашли в пещеру, где были найдены сутры. Они были замурованы в стене. Теперь эти сутры хранятся в России (в Эрмитаже), Англии, Франции и Германии. Английский археолог нашел их в хранилище при помощи одного даосского священника, жившего в пустующих пещерах в XIX веке.

Провести церемонию, да и то очень короткую, нам удалось лишь в одной из пещер, поскольку везде было много экскурсантов из Европы. Грустно было видеть этих людей, движимых просто любопытством. Какая-то иностранка донимала Тэрасаву-сэнсэя: выясняла, почему у одной статуи Будды лицо коричневое, а у другой нет глаз… К сожалению, она не оценила уникальную возможность спросить настоящего буддийского монаха о том, в чем он действительно сведущ… Сэнсэй отвечал ей, что дело во времени, изменившем химический состав краски, и в варварах, попавших в монастырь.

Потолок и стены большинства пещер разлинованы в клеточку, а в них маленькие изображения Будды с золотым лицом. Это и есть знаменитая Тысяча Будд. На одной стене изображена джатака[12] о том, как Бодхисаттва (Будда Шакьямуни в одной из своих прошлых жизней), отправившийся на охоту, увидел тигрицу, которая от голода не могла передвигаться, а вокруг нее – тигрят, для них у нее не было молока, и она даже хотела съесть их. Потрясенный Бодхисаттва сбросился со скалы, чтобы тигры съели его тело. Его братья из глубокого уважения к поступку Бодхисаттвы построили на том месте ступу. Она до сих пор стоит в Непале, в местечке Нама Будда (переводится как «Слава Будде»). На протяжении бесчисленных жизней Бодхисаттва совершал такие трудные, мучительные деяния из сострадания, прежде чем родиться Буддой Шакьямуни.

Вход в одну из пещер охраняют шесть фигур огромных богов, попирающих маленьких мар[13], похожих на лягушек. Все статуи раскрашены. Есть здесь три гигантские (высотой с десятиэтажный дом) статуи будд: две – Шакьямуни, одна – Майтрейи. Будда Шакьямуни, уходящий в паринирвану[14], лежит на правом боку, подперев рукой голову, один глаз приоткрыт, а на его огромном теле стоят пятьсот его главных учеников-архатов[15], похожих на гномов по сравнению с ним (их рост не больше, чем у пятилетнего ребенка). Другой Будда Шакьямуни и Майтрейя сидят не в позе лотоса, а по-европейски, как на стуле. Это очень поздние изображения. Лицо одного Будды варвары (по одной версии, во времена мусульманского нашествия, по другой – во времена «культурной революции» Мао Цзэдуна) измазали чем-то черным.

На стенах пещер мы нашли эпизоды из Сутры о Цветке Лотоса Чудесной Дхармы. Правда, больше всего на стенах пещер Могао представлены сюжеты из Сутры Золотого Света.

Обедали в «кушательнице», по меткому выражению Сергея: эти заведения столь разнообразны и подчас так необычны, что ни ресторанами, ни кафе, ни буфетами, ни забегаловками их не назовешь. В каком-то переулочке открыта дверь, откидываешь занавеску от комаров, видишь стол, заходишь и садишься. Никаких гарантий, что это не просто чей-то дом. Из соседней комнаты-кухни выходит хозяин, принимает заказ. Приготовление еды длится от 30 минут до часа.

Пообедав, зашли в несколько магазинов для иностранцев. Тут и стеклянные шарики с рисунком внутри, и шкатулочки, и забавные нэцкэ (например, смеющийся человечек разрывает себе живот, а там – Будда), и даже китайские лапти (Тэрасава-сэнсэй сказал, что это настоящая монашеская обувь). Мы нашли книгу с картой, где обозначены все китайские монастыри с древними названиями. До сих пор мы не видели в продаже такого путеводителя: все связанное с Лотосовой сутрой не является предметом экскурсий, приносящих большие деньги. Эта книга для нас – настоящая находка. Но уж очень дорогая. Сэнсэй только выписал из нее кое-что прямо в магазине[16].

Вечером в наш гостиничный номер зашел водитель того же микроавтобуса, который утром возил нас к пещерам. Мы договорились поехать к горам Поющие Пески. По сути, это начало пустыни на окраине Дунхуана. Высокие барханы, превращенные в музей. Забраться на гребень бесплатно можно, но очень трудно. А за подъем по деревянной лестнице надо платить 10 юаней. Но мы подходим с молитвой, и – правда не без некоторых препирательств – нас пропускают бесплатно. Бархан весьма высокий, от пения одновременно с подъемом на гребень я задыхаюсь и не могу петь непрерывно. Метров за пять до гребня лестница кончается, чтобы, наверное, поняли, каково подниматься без этой услуги. Ноги увязают в песке, съезжают вниз, кажется, что, несмотря на неимоверные усилия, ты стоишь на месте. О пении не могло быть и речи. Лишь на самом гребне есть узкая полоса плотного песка. Идем по ней гуськом.

Усевшись на гребне, начинаем вечернюю церемонию, провожая солнце и собравшись встретить полную луну. Наступает ночь, а луны все нет. Мы ждем ее в медитации. Звуки далеко внизу смолкают, почти все огни гаснут. Сначала наслаждаюсь покоем и распахнувшейся перед нами бездной, полной звезд. Однако вскоре неподвижная поза надоедает. Все начинают понемногу ерзать. Но никто не решается потревожить Сэнсэя, который совершенно неподвижен. Его нетерпеливость и вспыльчивость в бытовых ситуациях – ни в коем случае не слабость характера, они всегда исходят только из сострадания, из стремления оказать таким образом помощь, преподать урок. Вот и теперь Тэрасава-сэнсэй дает нам великолепный урок ожидания[17]. Наконец церемония закончилась.

Спускались не по лестнице. Как на лыжах! Я набрал полные ботинки песка.


8 сентября 1994 г. Едем в Сиань: неподалеку от этого города, в местечке Фамен, находится самая первая в Китае ступа, с пальцем Будды. Ее основание было заложено во II—I веке до н. э., по инициативе посла индийского царя Ашоки.

После почти месяца путешествия на автобусах впервые пользуемся китайской железной дорогой. Ну, думаю, наконец отдохнем от тряски. Отношение к железке у китайцев особое. Весь персонал, даже уборщицы, в форме с погонами, военная дисциплина, на стене – фотографии образцово работающих железнодорожников.

В дорогу купили сухие вермишелевые супы. В поезде мы увидели, как китайцы едят их три раза в день, причем прямо так, не разводя водой!

На вокзале меня поражает вид одного человека – совсем не старого, но уже седого, с красными от бессонницы глазами. Даже на вокзалах России я не видел настолько изможденных людей. Очень скоро стало понятно, откуда они берутся; об отдыхе нам пришлось забыть…

На перрон пускают строго по билетам, за десять минут до отправления. Когда поезд прибывает, наблюдающие за порядком на перроне девушки дружно отгоняют пассажиров от края платформы. Мы еще надеемся занять сидячие места в общем вагоне: ехать до Сианя двое суток. Но поезд пришел уже до отказа набитый людьми. Общий вагон похож на нашу электричку, только потолок и спинки сидений повыше да под потолком вентиляторы (китайцы курят в любом транспорте, здесь это не запрещено). Хотя поезд едет несколько суток, сидячих мест хватает лишь на треть пассажиров… Выискивая место для рюкзака, я заглянул под лавку и обнаружил там людей. Под каждой лавкой лежало по два человека! Вот и не нужна верхняя полка. Китайское правительство учит свой народ экономно использовать пространство. Очень долго я стоял, присаживаясь, лишь когда какой-нибудь китаец выходил в туалет. Хотелось есть и спать. Пол под ногами был скользким от нечистот. На нем не только спали, на него китайцы приучали «делать свои дела» детей (иногда для этого прямо на ходу выставляли детей из окон на вытянутых руках). Недоеденное выбрасывается на пол. В туалете все разбито, поэтому весь он загажен и уйти оттуда не измазавшись невозможно.

В этом «свинарнике»[18] я стал искать хорошие стороны китайцев. По крайней мере, они стараются заботиться друг о друге, живут единым коллективом. Вечером, когда мои ноги уже невыносимо ныли, они предложили мне прикорнуть на каком-то тюке. Правда, каждые пять минут мне приходилось вскакивать, пропуская то тележку с продуктами, то уборщицу, то просто проходящих людей, но все-таки за ночь немного отдохнул.

Китаец, сидевший рядом со мной, сложил ладони и сказал: «Амита Фо». Я ответил буддийским приветствием. На этом, собственно, и закончилась продуктивная часть общения. Все остальное заключалось в моем «тимбудо» (не понимаю – кит.), его передразнивании моего «тимбудо» и вообще всего моего неуклюжего поведения. Но я почему-то не обижался на него. Когда не понимаешь языка, даже взрослые воспринимаются как дети.

В другом конце вагона, где пристроились на половинке места, через час сменяя друг друга, оба Славы (один из Киева, другой из Харькова) и мой земляк, московский Андрей, три милиционера, прямо во всей этой толчее, везли преступника в наручниках и кандалах. В каком-то городе он кого-то ограбил и убил, но они не боялись, что кто-то поможет ему бежать. Законопослушность китайцев поражает.

Поражает и невозмутимость стариков. Во всем этом хаосе и гвалте они сохраняют одно и то же, почти идиотическое выражение лица. Один, подобно мне, сидел в проходе на своей сумке. В отличие от меня он сидел там непрерывно в течение двух суток, каждые полторы минуты вставая, как автомат, и задвигая сумку, чтобы пропустить проходящих вдоль вагона, и снова выдвигая ее, чтобы сесть.

В последнюю ночь, проведенную в поезде, я ужаснулся тому, какими грязными стали мои руки, и решился-таки пойти помыть их в плацкартный вагон (в нашем вагоне воды в туалете не было, да и слива тоже), для чего предстояло пройти через пять таких же общих, маневрируя между спящими на полу, в тамбурах и прямо на буферах людьми, задевая за их разбросанные как попало конечности…

На вокзале нас окружили галдящие таксисты. Но мы сели на велорикшу, сэкономив 40 юаней. Этот вид транспорта мы используем в Китае впервые. Воистину здесь мы познаем все способы передвижения по земле.

После жуткого поезда все очень хотят спать. Но мы торопимся. С несколькими пересадками в промежуточных городках достаточно быстро, не заезжая в Сиань, прибываем к монастырю Фаменсы[19]. В автобусах с железными поручнями на спинках сидений, засыпая, бьюсь о поручень переносицей. Боясь сломать ее, подкладываю руки, но сон настолько глубок, что не успеваю заметить, как меня снова и снова будит удар поручнем по переносице. Больше всех пострадал Андрей, который таким образом набил себе на лбу здоровенную шишку.

Когда въезжали в городок Фамен, нашим глазам предстали четыре огромных Будды из серого камня, сидящие спинами друг к другу, глядя по четырем сторонам света. Их головы венчает маленькая ступа. Тэрасава-сэнсэй не разделил моего восторга, сказав, что это наверняка стиль модернизма, против всех правил буддийского искусства, а строят их, скорее всего, японцы. Ступа есть ступа, статуя Будды есть статуя Будды, незачем их смешивать.

С церемонией идем по улице, ведущей к монастырю, во дворе которого возвышается пагода с пальцем Будды. Ступа эта знаменита во всем мире, монахи из разных стран часто приезжают сюда. Здесь, в Южном Китае, к буддистам новое для нас, уважительное отношение. Никто не бежит за нами, гогоча, милиция не ловит на дальних подступах к монастырю, но охраняет его ворота.

Прошли в приемную. Там столики со стеклянными столешницами, на них – особые фарфоровые чашки с крышками, чай заваривается прямо в них. Здесь не исповедуют определенную школу, но синтезируют все направления буддизма. Приветствуя нас, настоятель произнес: «Амита Фо». В приемную вынесли столик, превращенный в алтарь для кусочков пальца Будды. По бокам его встали два милиционера – оберегают национальное достояние. Мы до земли поклонились и мощам Будды, и настоятелю Фаменсы. Потом столик унесли. Оставив в приемной рюкзаки, мы направились к ступе в сопровождении послушников. На ступе-пагоде, колеблемые ветром, звенели колокольчики. Вспомнилась песня Вертинского: «И вот мне приснилось, что сердце мое не болит, что оно колокольчик на пагоде пестрой в далеком Китае»…

Послушник провел нас внутрь ступы. По буддийским правилам этого делать нельзя. Но китайское правительство превратило внутреннее помещение пагоды – место для священной реликвии, которую также нельзя и показывать всем подряд, – в музей, а священников этого монастыря – в музейных работников и экспонатов одновременно, чтобы сюда приезжало побольше богатых буддистов, каких много в Японии, а богатые как раз чаще всего имеют мало почтения к истинным правилам буддизма и предпочитают поскорее посмотреть на палец Будды.

Перед входом – лотки с религиозной литературой на китайском языке. За ними стоят кланяющиеся нам послушники. Руки они складывают так же, как и мы, в индийском приветствии «намасте», но при этом трясут ими вверх-вниз (как будто играют в детскую игру «колечко»).

Внутри пагоды много туристов. Пока мы проводили молитву перед мощами, они шумели, пытались пролезть между нами к алтарю, чтобы посмотреть на палец вблизи. Под алтарем – красно-коричневый ящик для пожертвований с прорезью на крышке. Так что нашим барабанам то и дело аккомпанировал звон монет.

После того как мы закончили церемонию, подушки перед алтарем поспешили занять несколько мирян. Послушник, стоявший за оградкой алтаря, ударяя палочкой по колоколу, учил их делать поклоны. Это Сэнсэю понравилось, и он сказал нам, что китайские монахи очень серьезно подходят к практике простирания перед Буддой, этому у них следует поучиться.

Послушник, наш куратор, молча (поскольку он не знает английского) подвел нас к стендам, рассказывающим об истории открытия пальца Будды, то есть шариры[20]. Тексты написаны по-английски. Пагода, воздвигнутая императором Тан тысячу лет назад поверх основания, построенного еще до нашей эры, стояла, разрушаясь, до 1984 года. Но вот археологи, прознавшие, что в ее фундаменте находится шарира, разобрали ступу по кирпичикам и нашли ковчег, присланный самим царем Ашокой, а внутри него – семь ковчегов, один меньше другого, как матрешка, с шарирой в самом последнем – самом маленьком. Ковчеги из золота и серебра. Благодаря этому сенсационному открытию было установлено, что задолго до храма Белой Лошади, ранее считавшегося самым первым буддийским сооружением в Китае, на территории этой страны существовало по крайней мере еще одно.


9 сентября 1994 г. Генеральный секретарь Буддийской ассоциации региона Фамен устроил нас в шикарный отель для паломников неподалеку от монастыря, за четверть цены. После двух суток, проведенных в кошмарном поезде, условия отеля показались нам просто сказочными. Мы отсыпались почти сутки. Не обошлось без эксцессов. Харьковский Слава, после поезда находившийся, видимо, на грани нервного срыва, с закрытыми глазами выбежал в коридор и закричал: «А давайте играть в футбол!». Сам он этого не запомнил…

И вот мы на монастырском дворе. Здесь много жилых помещений для монахов и монахинь. Красивые клумбы. Столовая – простое неотапливаемое помещение с рядами длинных столов. Напротив входа – алтарь бога плодородия – Хотэя (толстячок, по которому ползают дети), он же – Майтрейя, будда будущего, который встречает входящих в любой китайский храм. Столовая похожа на школьный класс, особенно благодаря черной доске во всю стену напротив столов. На ней висит красная доска, чуть поменьше, на которой мелом написаны правила поведения монахов за едой: не кричать, давать старшим монахам сесть первыми и так далее. Для нас обжарили очень вкусные хлебушки, подали множество салатов и двойную порцию супа.

Генсек провел нас попрощаться к настоятелю, в четырехэтажный дом, похожий на пансионат, с цветами на балконах. Настоятель живет в комнате на первом этаже, разделенной перегородкой, за которой находится ухаживающий за ним послушник. Старичок-настоятель принял нас, сидя на циновке, постеленной на кровати. Тэрасава-сэнсэй показал ему японский журнал о нашем ордене Ниппондзан Мёходзи, объяснил, что у нас тоже есть шарира, которую Сэнсэй взял с собой специально для этого паломничества – первого в истории его учеников из бывшего СССР. Каждый из нас подошел к настоятелю за благословением.


10 сентября 1994 г. Приезжаем в Сиань. Милиционеры быстренько подсаживают нас на автобус, везущий почти до самого храма с чайтьей Кумарадживы. Наверное, госбезопасность старается, чтобы у нас не было промежутков в пути и мы не могли провести церемонию с барабанами на улице. Устраиваемся в гостинице.

Перед сном разговор зашел о том, с каким трудом в истории буддизма удавалось отстаивать верховное значение Лотосовой сутры как «Библии» для всех буддийских школ Махаяны. Тэрасава-сэнсэй рассказал о японском монахе Кукае (734—885 годы). Подобно тому, как Сюань-цзан вернулся из Индии в Китай со множеством «эзотерических» текстов, искажающих суть Учения Будды, так же и Кукай, побывав в Китае и привезя оттуда некие доселе неизвестные «сутры», разрушил в Японии уважение к школе Тэндай (японской преемнице китайской школы Тяньтай), которого добился монах Сайтё (или Дэньгё, 766—822 годы). Было это до Нитирэна, появившегося в XIII веке, чтобы вновь расставить точки над i. Сайтё тогда добился всеобщего почтения к Лотосовой сутре в честном диспуте с мастерами других школ, проведенном в присутствии императора. А Кукай, приехав из Китая, заявил, что у него есть некое учение, превосходящее даже Лотосовую сутру, но не говорил, в чем оно заключается, и соглашался показать Сайтё «эзотерические сутры», только если тот примет посвящение в его школе. Императору же он сначала показал, а потом, обворожив загадочностью этих текстов, дал посвящение. Причем Кукай был искусным каллиграфом, что также привлекло императора, и тот отдал Кукаю предпочтение перед Сайтё безо всяких аргументов. Но это вовсе не было честной победой.

Большой заслугой Сайтё является институт посвящения в монахи-бодхисаттвы. Если до того, согласно Правилам Сангхи[21] – махаянистской Винае[22] (строгой, предписывающей, помимо прочего, вегетарианство и целибат, то есть принятие обета безбрачия), сначала шло посвящение в послушники, затем еще несколько ступеней с ограничениями права носить монашескую одежду, то Сайтё, основываясь на Лотосовой сутре, утверждал, что человек, хоть раз слышавший Дхарму, уже является бодхисаттвой. Поэтому в нашем ордене происходит посвящение из мирян сразу в монахи-бодхисаттвы, безо всяких промежуточных этапов, согласно церемонии, учрежденной Сайтё.


11 сентября 1994 г. Подъезжаем к Сотансы – монастырю с чайтьей Кумарадживы, из-за фотографии которой в самом начале нашего путешествия в музее Урумчи нас чуть не посадили в тюрьму. Сельская местность на фоне близких гор. Поля риса и кукурузы. Мы разбудили безмолвие стуком барабанов.

Как только вошли в монастырь, сразу у ворот нам низко поклонилась монахиня. Эти маленькие монахини с их бритыми головами похожи на священных китайских мишек-панд. Больше на монастырском дворе, кроме этой монахини, нам никто не встретился. Только в храме вышел маленький, скукожившийся странный старичок – как оказалось, настоятель.

У алтаря стоит большой перевернутый колокол. Он без языка – по нему ударяют толстой длинной палкой. Рядом «рыбка» – большое деревянное приспособление, чем-то похожее на рыбу, только без хвоста, плавников и глаз, полое, с прорезью, подобной широкому, едва приоткрытому рту. Когда настоятель бил по «рыбке» длинной толстой палочкой с шариком на конце, помогая Сэнсэю читать японский текст Лотосовой сутры, звук получался глухой, как будто бьется сердце. Сэнсэй же изредка ударял в колокол, отмечая большие паузы в тексте. На алтаре мы увидели ручной барабан японской школы Нитирэн, на который отчасти похожи наши барабаны. Эта школа, оказывается, является одним из спонсоров монастыря Сотансы.

Настоятель провел нас к чайтье с прахом Кумарадживы, и мы почтили ее. Здесь, возле гор под Сианем, Кумараджива приступил к главной миссии своей жизни – переводу Лотосовой сутры с санскрита на китайский язык. Тут впервые возникли иерглифы, обозначающие ее полное имя (Сутра о Цветке Лотоса Чудесной Дхармы, на санскрите – Саддхарма-пундарика-сутра), которые на древнекитайском читаются как «Мяо-Фа-Лянь-Хуа-Цзин», а на японском – «Мё-Хо-Рэн-Гэ-Кё» (что и составляет нашу основную молитву, если прибавить восхваляющую приставку «Наму»). Имена учеников великого переводчика за все десять лет, прожитых им в Сотансы, написаны на огромном красном балдахине под потолком мелкими желтыми иероглифами.

Мы опоздали на обратный автобус и решили пройтись к расположенному неподалеку Гаогуаньскому водопаду. Он окружен мостками и лесенками, чтобы полюбоваться им со всех возможных ракурсов. Мы ходили по ним, ударяя в барабаны. Под водопадом есть небольшая естественная площадка. Стоя на ней, я почувствовал, как будто идет дождь. Наверное, так же и небесный дождь – это брызги водопадов невидимых нашему глазу небесных рек…


12 сентября 1994 г. Гуляем по вечернему Сианю. Всюду огни рекламы, как в центре Москвы. В этом большом городе, бывшей столице, я отдыхаю от долгого путешествия по китайской глубинке.

Поднявшись на эстакаду, замечаем внизу неказистый домик с периодически вспыхивающей вывеской: «Народный театр». Мы решаем пойти туда. Нас бесплатно пустили в грязный зал, вместо пола – асфальт. Народу много. Зрители сидят в шезлонгах, перед каждым – столик. Сбоку от сцены продают чай в «заварных» чашках, орешки, печенье.

На ярко освещенной сцене тем временем разыгрывается оперетта из старинной аристократической жизни. Двигаются актеры так, словно слушают музыку всем телом: как от удара плеткой, они вздрагивают, трясутся их пальцы… Я оказался во власти этой музыки, настолько сильной, что мои руки и ноги, да и само тело уже начали потихоньку приплясывать. Она необычно резкая: звонкая скрипка и громкий барабан.


14 сентября 1994 г. Приехали в Лоян. Отсюда отправимся в Дуаньянь, от которого девять километров до монастыря Ученсы, где Тяньтай написал руководство по медитации «Махасикан».

В Лояне находится тот самый храм Белой Лошади – первое (после ступы Ашоки в Фамене) буддийское сооружение в истории Китая. Перед нами ворота в темно-красной стене, с черной табличкой, на ней золотыми иероглифами выведено название храма. По монастырскому саду гуляют туристы. Между ними снуют монахи – молодые, крепкие, сытые, очень контрастирующие с теми, каких мы видели до сих пор.

Когда мы проводили церемонию в главном храме, за нами пристроилась процессия китайских монахов во главе с патриархом в красной накидке в золотой кирпичик. Они быстро закончили свою церемонию перед алтарем, которая проводится шесть раз в день. Патриарх-настоятель Ши Хаифа – депутат Народного конгресса, один из директоров Китайской Буддийской ассоциации. Общение с ним ограничилось совместной фотографией и получением от него визитных карточек.

Зашли в храм с золочеными фигурами 500 архатов, а затем направились к пагоде. Ступа оказалась на женской части монастыря, и нас поначалу не хотели туда пускать. Молимся в сторону пагоды, виднеющейся из-за забора. Через некоторое время монастырские ворота женской части отворились, но нас встретило полное безлюдье.

Обходя ступу с церемонией поклонения, увидели двух каменных черепах. У них на спинах стоят вертикальные плиты, на которых высечена история пагоды. На прощание к нам вышла-таки монахиня, с восемью маленькими круглыми плешинками в два ряда на бритой голове – это знаки отличия в практике дзэн[23].


15 сентября 1994 г. И вот едем к месту создания «Махасикана».

Моторикша катит нас по сельской местности, то взбираясь по круче, то слетая вниз. Нагруженный рюкзаками, он ползет так медленно, что кажется, пешеходы вот-вот догонят нас. На дороге видим впряженных в телеги людей – это носильщики.

В храме монастыря Ученсы, никому не представившись, провели церемонию. В этом на самом деле нет ничего необычного. Настоящее Место Пути открыто на все стороны света. Место Пути не является чьей-либо собственностью.

В конце церемонии появился настоятель.

Вечером мы участвовали в монастырской церемонии. В отличие от нас, следующих японской традиции, большую часть службы китайцы проводят стоя, на коленях – совсем немного, а на корточки, как мы, вообще не садятся (садятся только в позу лотоса во время дзэн-медитации, но это отдельно от службы). Монахи гуськом обходят храм, славя Амитабху. Заканчивается церемония неожиданно – подношением водки на алтарь (при этом сами монахи ее, разумеется, не пьют).

После службы Тэрасава-сэнсэй совершил неслыханное – раскрыл мешочек с шарирой, который в этом путешествии всегда носит с собой. Он положил на алтарь ковчежцы, которые были вложены друг в друга, не открыл только самый последний, где, собственно, и находится шарира: это нельзя сделать, не поломав его. Но монахам (в отличие от бизнесменов, валом валящих в Фаменсы посмотреть на палец Будды в открытом виде) этого было достаточно – они почувствовали истинное благоговение.

Сегодня день рождения Сэнсэя, и он решил сделать им такой подарок – предоставить возможность максимально приблизиться к мощам Будды Шакьямуни…


16 сентября 1994 г. В четыре часа утра нас разбудил стук деревянной колотушки. Как ни странно, я чувствовал себя выспавшимся.

Весь день идет дождь. Кроме киевского Славы и Андрея, которые пошли искать местные пещеры, все остались в монастыре – кто дописывать дневник, кто досыпать. Харьковский Слава увлечен вращением в ладони пары китайских шариков с музыкой внутри. Делать это довольно сложно – они не должны касаться друг друга. Китайцы уверены, что такое упражнение омолаживает мозг.

Мы расчистили место перед статуей Тяньтая в недостроенном храме и провели церемонию, посвященную Великому Мастеру, ради кого мы и приехали в этот монастырь. Здесь он написал и проповедовал свое знаменитое произведение «Мохэчжигуань» (по-японски – «Махасикан»), что переводится с древнекитайского как «Великое прекращение неведения и постижение сути». Оно является наиболее полным руководством по буддийской медитации, можно сказать, настольная книга любого буддиста, особенно – последователя школы дзэн. Китайцы только недавно начали осознавать значение Тяньтая (или Чжи И), который, основываясь на словах самого Будды, создал первую классификацию всех сутр, до сих пор не превзойденную никем. Согласно этой классификации, Лотосовая сутра – самая главная проповедь Будды Шакьямуни.


17 сентября 1994 г. У ворот нас ждала машина. С нами поехал монах, знающий немного английский, он тоже гостит здесь (милиция от нас отстала, зато появились такие вот монахи). Направляемся в Сасы (провинция Хубэй), в двух километрах от которого – старинная столица Чанъань, где вырос Тяньтай. Тогда это был центр буддизма. Здесь Тяньтай дал клятву стать монахом. Сейчас в Чанъане только два монастыря. В Сасы есть крупный монастырь Цанхуасы, построенный уже после Тяньтая, 1300 лет назад. Там-то и учится монах, знающий английский.

Он пригласил нас в Цанхуасы, где познакомил нас со своим учителем-настоятелем. С виду это самодовольный толстый старик, но к нам отнесся очень по-доброму и провел нас по монастырю, очень большому и еще разрастающемуся – правительство предоставило снесенный жилой квартал. Мы обошли развалины домов, здесь еще теплилась жизнь: из обломков китайцы соорудили себе хибарки, в которых что-то стряпали, а рядом, прямо на оголившихся балках разрушенных зданий, сушилось белье.

Обходили мы все это так долго, что опоздали на церемонию в зале для медитации. На возвышениях вдоль стен, на подушках, в позе лотоса сидели вместе монахи и монахини. В центре зала – Будда Амитабха в стеклянной коробке, как на витрине. Со вкусом украшенная статуя резко контрастирует с голой лампочкой под потолком – единственным источником света в этом обширном помещении. Медитация оказалась весьма продолжительной. Вдоль сидящих прохаживался дежурный монах с палкой. Если у кого-то от долгого сидения начинает болеть спина, его молча просят похлопать палкой. А также он сам может слегка стукнуть тех, кого клонит в сон.


19 сентября 1994 г. Мы задержались в Цанхуасы.

Патриарх как-то зашел в наши комнаты и одарил каждого четками на запястье и каменным колечком на палец. Тэрасава-сэнсэй признался одному из монахов, что ему очень нравятся тапочки здешних монахов, и нам незамедлительно подарили шесть пар. На прощание настоятель преподнес Сэнсэю Лотосовую сутру в переводе Кумарадживы.

Несколько монахов бесплатно, в знак гостеприимства, свозили нас на заказанном автобусе в исторический музей Сасы. Здесь представлена лишь добуддийская история Китая. Залы просторные, экспонаты стоят далеко друг от друга. Нас поразил хорошо сохранившийся в особом захоронении труп двухтысячелетней давности. После извлечения из захоронения труп поместили в особый раствор. Через микроскоп можно было разглядеть даже микробы у него в крови. Человек этот был высоким, в отличие от современных китайцев. Харьковский Слава рассказал, что в древнем Китае существовала специальная казнь – посмертная. Душа не может покинуть тело, пока оно не начало разлагаться, и если тело мумифицировать, казненный становится голодным духом. Ужасно! Способ мумификации определить нам не удалось, нигде об этом не было написано.

Прощаясь, Сэнсэй сказал настоятелю: «Китай – учитель, Япония – ученик». Хотя Сутра о Цветке Дхармы сейчас, в отличие от времен Тяньтая, здесь не считается главной, по случаю нашего приезда патриарх, по-видимому, перечитал Лотосовую сутру и, преподнося нам ее в дар, сказал: «Все исходит от нее». Он отнесся к нам в соответствии с написанным в сутре о тех, кто ее хранит: «Осыпьте их подношениями!».

И вот мы покидаем гостеприимный Цанхуасы в направлении Наньюе, где жил учитель Тяньтая. Автобус въезжает на паром, который перевозит нас через реку Хуанхэ. Мы бросаем дракону этой реки пирожное. Их нам много дал на прощание добрый настоятель…


20 сентября 1994 г. Рано утром приехали в Наньюе. Автобус остановился неподалеку от монастыря. На улице идет бойкая торговля благовониями и прочими предметами религиозного культа. Мы с молитвой пошли по этой улице, еще не зная, к какому храму она ведет. Он оказался центральным в городе.

После церемонии к нам вышел настоятель, похожий на черепаху, с ушами, загнутыми так, словно он постоянно придерживает их ладонями, чтобы прислушаться.

Нас просят показать паспорта и зарегистрироваться в полиции, если хотим остановиться здесь. Пребывание в монастыре платное. Поэтому решили не останавливаться, а сразу пойти на гору Наньюе. С горы, где три раза перерождался учитель Тяньтая – мастер Наньюе (667—744 годы, для удобства будем называеть его в японской транслитерации – Нангаку), спускалось много народа.

Мы поднялись к трем чайтьям по блестящей и скользкой от влаги каменной лестнице, трещины которой заросли мхом. Чайтьи стоят на круглой каменной площадке, окруженной перилами. Перед каждой из них лежит плоский камень, заменяющий подушку для коленопреклонения. В этих чайтьях, согласно легенде, находится прах мастера Нангаку в трех перерождениях. Мастер достиг такой глубины медитации, что сумел вспомнить две свои прошлые жизни и указал, где был тогда похоронен. А потом все три праха собрали в одном месте…

Монастырь, куда мы наконец пришли, скрыт от любопытного взора. Идя по дороге, замечаешь только ворота, на которых по-английски написано «Добро пожаловать в отель». Ни слова о том, что за воротами – монастырь. Его обнаруживаешь, только войдя внутрь «гостиничного» двора. Патриарх-черепаха, сопровождавший нас, хоть и не смог бесплатно принять нас у себя, но сделал подношение, оплатив наше пребывание в этом монастыре-отеле.

Вместо алтаря в приемной такая же черная доска с двумя желтыми палками, как и в городском монастыре. Видимо, так обозначается принадлежность к одной из школ медитации, то есть чань, или по-японски – дзэн (палки похожи на ту, с которой ходил дежурный монах вдоль медитирующих в одном из предыдущих монастырей). Этот монастырь основан монахами чаньской школы Цаодун-цзун, по-японски – Сото-сю.

Услужливый монах в сером одеянии поставил перед нами на длинный низенький столик вазы с яблоками и грушами, чашечки чая, открыл красивую металлическую коробку с пирожными и лично каждому вручил по одному. Пожилой настоятель похож своей непосредственностью на патриарха монастыря Кумарадживы, даже черты лица почти такие же.

Сопровождавший нас патриарх сводил нас к монастырю, основанному Нангаку. Сейчас это женский монастырь, большая часть которого находится на реконструкции, действуют только два его алтаря. Монахини – старушки. На одном алтаре вместо статуи Будды стоит репродукция картины с нее. Уходя, увидели доску перед монастырем, на которой написано по-английски о Нангаку и о мастере дзэн, в 900 году обновившем этот монастырь.

Там, где мы остановились, сегодня особая церемония, посвященная полнолунию, и нас, так долго стремившихся сюда и наконец оказавшихся здесь именно в этот день, с радостью пригласили на празднование.

На столике перед открытыми воротами главного храма горит множество свечей, среди них выделяются две самые большие, а в центре его дымится длинная благовонная палочка, на конец которой надета спираль.

Церемония разбита на две части: сначала молились лицом к алтарю, потом развернули скамеечки под коленями в сторону столика за воротами и продолжили пение. Неожиданно оно смолкло. В наступившей тишине раздались дружные аплодисменты, как будто прилетела стая голубей: нас призывали провести нашу собственную церемонию. Такого нигде еще в Китае не было!

Наутро, прощаясь с настоятелем, который подарил нам полное собрание сутр – Трипитаку на китайском языке (а это очень внушительная стопка книг), мы, вслед за Сэнсэем, упали этому святому старику в ноги, не боясь испачкаться, прямо в размокшую глину.


21 сентября 1994 г. Поздним вечером приехали в плохо освещенный, грязный, дышащий упадком большой город Чансы. Автовокзал пуст, кассы закрыты. Заглянули в самую дешевую ближайшую гостиницу глубоко под землей (похоже, одновременно являющуюся бомбоубежищем). Номера без дверей, проемы между номерами не особенно надежно прикрывают шкафы. Подвальный запах, тараканы, похожие на кузнечиков. Жуть. Едем к другому автовокзалу. Там к нам подошла женщина со списком каких-то цен. Мы подумали, что так здесь предлагают места в гостиницах. Тэрасава-сэнсэй выбрал пункт из списка и кивнул, мол, мы согласны. Но женщина никуда нас не повела и продолжала смотреть на Сэнсэя. Подходит мужчина с каким-то заторможенным лицом, говорит что-то по-китайски. «Пойдем отсюда, – быстро ориентируется Сэнсэй, – это мамка и сутенер».

Подходим к ярко освещенному шикарному подъезду гостиницы. Охранник в пятнистом комбинезоне раздумывает, пускать ли нас. «Джэпен!»[24] – кричит ему Сэнсэй. Почему-то хрюкнув, охранник посторонился. Но заглянув внутрь, мы тотчас же понимаем: это отель для слишком богатых иностранцев.

В итоге Сэнсэй выбрал гостиницу на задворках универмага. Дух упадка во всем (как бы ни сияли огни универмага): в песнях, доносящихся из репродукторов, в громких гостиничных часах, отбивающих так, что слышно на всех этажах, словно бы последнее, оставшееся до казни время. На нашем (самом верхнем) этаже – кухня. Но нам совсем не хотелось там есть.

Наконец мы нашли более-менее хорошо освещенный, не очень грязный ресторан с большими лягушками в аквариуме возле входа. Попробовали их печеные лапки. Вкус – цыплячий.


22 сентября 1994 г. Купили билеты на автобус Чансы – Шанхай. Выйдем, не доезжая до конечной станции, у гор Тяньтай (переводится как Подставка Неба), как раз и давших мастеру Чжи И второе имя, под которым он более известен.

Автобус новенький, почти пустой. И хотя места сидячие, мы спим, растянувшись на свободных сидениях: путь неблизкий. Дорога хорошая, асфальтированная, с разграничением полос. Машин мало. Несемся как ветер. И все равно водитель не изменяет китайскому стилю – сигналит по любому поводу.

Едем через множество деревень. Везде жители раскапывают красную и желтую глину, чтобы на том же месте собственноручно построить дом из кирпичей, которые они изготавливают из этой глины прямо у нас на глазах. Складывают их в стопки, под которыми разводят огонь, чтобы обжечь. Только вечером, в сумерках, остановились на ужин там, где кончался почти непрерывный массив деревень. Ели с жадностью. Вокруг чистенько. Риса бери, сколько хочешь, из большой накрытой мешковиной деревянной бочки в углу заведения. А вот туалет странный, на улице, в одном помещении со свинарником. Причем мужская часть прилегает прямо к стенке, за которой повизгивают свиньи.

По дороге мы видели похоронную процессию. На носилках несли домик с урной…


24 сентября 1994 г. В 4 часа утра въехали в Ханчжоу – город неподалеку от гор Тяньтай. Улицы, деревья, здания – необыкновенно чистые. Ханчжоу – один из самых красивых городов Китая. От него совсем недалеко до портового Шанхая.

Перед монастырем у подножия гор – семь маленьких ступок, одна из которых – памятник Будде Шакьямуни, остальные – его предшественникам[25], являвшимся в мир, согласно буддийской космологии, в таком далеком прошлом, с которым наверняка не согласились бы современные историки, физики и астрономы. Вряд ли в этих ступах есть шарира. Тем не менее, ударяя в барабаны, мы поклонились каждой и пошли к монастырю.

Хотя монастырь этот сейчас практикует «эзотерическую», ваджраянскую[26] школу, больше известную по своему японскому названию Сингон (по-китайски – Чжэньянь) и нацеленную скорее на развитие магических способностей человека, чем на следование учению Лотосовой сутры, здесь, тем не менее, помнят и о Тяньтае, с которым исторически связан монастырь. Настоятель подарил каждому из нас книгу на китайском языке, в которой содержатся биографии всех патриархов школы Тяньтай.


25 сентября 1994 г. После завтрака гуляли по монастырю. Нашли на одной стене огромный иероглиф «Орел» древнейшего китайского каллиграфа. К нам подошел монах с очень длинными острыми ногтями. Сергей объяснил мне, что это обычное дело у чаньских монахов – отращивать себе хотя бы один такой ноготь, чтобы удобнее было ковырять в носу или в ухе. Выходит, в этом монастыре смешаны практики школы Сингон и чаньских школ. Впрочем, для современного китайского буддизма это нормально. Монах пытался говорить с нами по-английски, но Тэрасава-сэнсэй пресек его попытки, достав бумагу и ручку для общения иероглифами.

Вскоре настоятель сказал нам, что через двадцать минут за нами заедет машина. Пока мы паковали рюкзаки, Андрей стал допытываться у Сергея, о чем рассказывал Сэнсэй вчера вечером, когда Андрей заснул. Сергей ответил коротко: «Десять правил монастырской жизни, составленные Тяньтаем». Тогда Андрей попросил меня рассказать подробнее. Я посчитал, что при старшем монахе Сергее это будет некорректно, тем более что я запомнил не все правила, а куски исказили бы целое. Однако Андрей настаивал: «Расскажи, что помнишь». Тут Сергей сделал ему замечание: «Слишком настойчивым быть нехорошо. Всему свое время. Мой тебе совет – не будь таким напористым». Андрей напрягся, но с умиротворяющей, прежде всего самого себя, интонацией ответил, что у всех нас есть над чем работать. Через некоторое время он все же не выдержал: «Сейчас ты, получается, ответил за Феликса». Тогда я сказал: «Эти правила годятся для прошлого. В наши дни им очень трудно следовать. Сэнсэй сказал, что мы слишком плохие монахи для таких правил».

И вот машина везет нас на гору, к чайтье Тяньтая в монастыре, где проповедовал великий мастер, и к водопаду, также связанному с его именем. Хотя через водопад перекинут мост, но посередине моста лежит огромный валун, не позволяющий перейти на другую сторону. Множество легенд связано с этим местом. Одна из них – о юноше, которого волшебной силой перенесла через водопад божественно красивая девушка, и он прожил с ней полгода, а когда вернулся, оказалось, что все его родные умерли: прошло триста лет.

Кстати, Лотосовую сутру в некоторых дальневосточных литературных произведениях сравнивают с женщиной: понять ее так же трудно, но когда воистину проникаешь в ее суть и соединяешься с ней, обретаешь счастье навеки.

А другая история повествует о том, как к Тяньтаю однажды подошел старый монах по имени Свет Самадхи, живший возле этого водопада. Он спросил, помнит ли Чжи И свой сон – и тот сразу же вспомнил, как в пятнадцать лет, дав клятву стать монахом, воздвиг для себя статую Будды и, кланяясь ему, вдруг увидел этот водопад, мост с камнем, а на камне – старца, звавшего Чжи И к себе. «Я ждал тебя тридцать лет и дождался», – сказал Тяньтаю Свет Самадхи.

Тяньтай оказался возле этого водопада после того, как почувствовал бесполезность своей популярности, распустил множество своих учеников, оставив только сорок самых усердных, и направился с ними в эти горы. Здесь не было еще никаких строений, и они жили настоящей монашеской жизнью – под деревьями. Он проповедовал им, сидя на траве.

Позже император построил в этих горах монастырь для Тяньтая. Но сначала, закончив проповеди сорока ученикам, великий мастер совершенно один отправился на самую высокую гору и провел тяжелейшую практику, в конце которой перед ним появился другой старец и заверил, что Тяньтай обрел наивысшее самадхи[27] – Самадхи Цветка Лотоса и что теперь боги и святые будут защищать его и поддерживать все его действия. Как-то, задолго до этого, когда Чжи И еще только начал обучение у мастера Нангаку, тот в конце не менее трудной практики «три по семь дней» подтвердил, что Тяньтай обрел определенный уровень глубокого самадхи, сказав: «Только мы с тобой знаем, что ты обрел. Больше никто из людей не поймет этого».

С горной дороги открывается очень красивый вид. Далеко внизу – домики, поля. Склоны гор обработаны и засеяны. Терраски риса, картошки. Вдали виднеются горы. Как волны великого моря, высятся их силуэты. С самой вершины этой горной цепи в ясную погоду можно увидеть далеко на горизонте Тихий океан.

В музее монастыря видели сегодня утром акварель: Сайтё расспрашивает настоятеля этого монастыря Мяоло о Тяньтае, по сути – о самом себе, поскольку Сайтё считается реинкарнацией Тяньтая в Японии: приехав в Китай, Сайтё смог отыскать в лесу неподалеку от монастыря ключ от библиотеки Тяньтая, который монахи не могли найти на протяжении многих лет.

Другая акварель – медитирующий в пещере монах, укутанный по глаза. «Во время долгой медитации так спасаются от комаров», – объяснил Сергей. Медитировали монахи раньше обыкновенно не менее часов четырех подряд, а места здесь ой какие сырые.

Перед спуском с гор еще раз подошли к водопаду. Еще одно предание: здесь обитают пятьсот архатов – исторических учеников Будды Шакьямуни, доживших, благодаря своей святости, до наших дней (то есть их возраст около 2500 лет!). Некоторые видели их – седых и заросших. В шуме водопада слышны их проповеди.

Сэнсэй рассказал о том, что в чайтье, перед которой мы проводили церемонию, на самом деле нет мощей Тяньтая, поскольку его тело исчезло вскоре после смерти. Несколько недель оно лежало в монастыре и не разлагалось. Те, кто подходили к нему, получали ответы на многие трудные вопросы, а также исцелялись. И вот, когда тело исчезло, тысяча монахов собрались здесь, чтобы помолиться, но когда их пересчитали, оказалось, что их тысяча один, и никак не могли понять, кто же этот «лишний» монах…


26 сентября 1994 г. И вот мы снова в нижнем монастыре, построенном уже после смерти Тяньтая – в память о нем. Нас поселили в комнатах для гостей, но с условиями вполне монашескими. Например, поверх матраса здесь кладут не простыню, а циновку. Это делает постель жесткой, и, между прочим, отлично высыпаешься.

После вечерней церемонии монах, ухаживающий за нами, пригласил нас в свою келью и показал небольшой красивый алтарь. Они с Сэнсэем сели за низенький столик и начали переписку. Монаху этот способ явно нравился. Да и вообще ему понравился наш Учитель. Так они молча общались довольно долго – и вдруг бухнулись друг другу в ноги… Монах пододвинул крошечный чайник с двумя миниатюрными чашечкам на подносе, и Тэрасава-сэнсэй попросил нас оставить их наедине.

Потом Сэнсэй рассказал нам, что у них был очень глубокий разговор. Зовут монаха Чудесный Плод (по-японски – Мёка). Он учился в чаньской школе Линьцзи (японское название – Риндзай). Хотел широко проповедовать, но в Китае это очень трудно. С запретом на «религиозную пропаганду» мы сами столкнулись. Тэрасава-сэнсэй подытожил наши встречи с китайскими монахами: «На главные посты в монастырях направляются хорошо обученные люди. Они способны воспринять учение Сутры о Цветке Лотоса Чудесной Дхармы и передать его: ведь у нас самих нет возможности проповедовать в Китае долго. Наша поездка несет великое благо».


27 сентября 1994 г. Андрей купил вчера в монастырской лавке книги: несколько частей Аватамсака-сутры[28] и Винаю – те самые Правила Сангхи (не только десять, сформулированных Тяньтаем, но абсолютно все правила монашеской жизни), которые он так настойчиво выпытывал у нас с Сергеем. Правда, прочитать он их сможет не скоро – только когда освоит китайский язык… Тэрасава-сэнсэй все же перевел нам кое-что из Винаи: среди тяжкий прегрешений мне запомнилось одно – хотя бы день не оказывать почтения Тройному Сокровищу. Почтение может выражаться даже в простом подношении алтарю благовонием.

Для накопившихся книг Андрей достал где-то картонную коробку. После ранней, как обычно в Китае, начавшейся в четыре часа утра церемонии мы завалились спать. Мне приснилось, что Андрей хочет запихнуть эту чудовищно большую коробку ко мне в маленький рюкзачок. Еще приснилась Москва, которая стала здесь для меня каким-то совершенно другим, запредельным миром. Я иду мимо памятнику Фадееву, мимо сберкассы, мимо райисполкома, где когда-то работал сторожем, припадаю лбом к его стеклянным дверям, которые начинают дрожать и гудеть, как под напряжением. Я словно бы попадаю в магнитное поле и с величайшим трудом отрываю лоб от стекла. За мной ходит Андрей, каким-то образом приладив коробку к моему рюкзачку. Я оборачиваюсь к нему и повторяю слова, сказанные мне Сэнсэем во сне перед тем, как я очутился в Москве: «Тебе нужен доктор, подлечить живот. Доктора, доктора!»[29]. В этот момент я проснулся, сразу сел и замер. Совершенно не хотелось шевелиться. Сознание было абсолютно ясное. Оно погрузилось в воспоминания о приснившемся мне только что родном районе – где-то там сейчас мои жена и сын, родители, брат… Я понял что-то глубокое. Захотелось снять корку с мозга, мешающую жить непосредственно. Я постиг, почему уважение выражается в том, чтобы снять шляпу. Более глубокое уважение – в монашеском сбривании волос. Еще более фундаментальное почитание Тайны Бытия – в снимании с себя этой корки личности. Я сидел и сидел, не боясь выглядеть странным. Тэрасава-сэнсэй читал книгу и исподволь наблюдал за мной. В конце концов он предложил мне чай.

Мёка заказал нам моторикшу до центра города Тяньтай, заплатил за нас и тоже поехал, но места ему не хватило – и он висел на подножке. В городе мы попрощались с ним и быстро пересели на автобус до Ханчжоу. Там остановились в привокзальной гостинице – с лифтом, что необычно. Персонал весь пьяный, хохочет, куражится. Трезвая только одна горничная – на восьмом этаже, где мы и поспешили поселиться на кроватях, покрытых одними циновками. Перед сном Сэнсэй шутливо зарычал и обещал, что завтра мы отведаем и зайчатинки (в Год Зайца родился харьковский Слава), и говядинки (Сергей), и свининки (я). А собаку (киевский Слава) мы уже сегодня поели в одном ресторане. Учитель же (Тигр) и Андрей (Обезьяна) – несъедобные. Так мы начали отходить от трех недель вегетарианской пищи в монастырях…

Утром Тэрасава-сэнсэй сам сходил на автовокзал и купил билеты на полпятого вечера. Мы поехали на знаменитое озеро в центре города. По дороге впервые съели китайское эскимо. Сэнсэй предостерег нас: монахам нельзя на улице есть мороженое, лучше делать это без монашеской одежды. В китайском обществе много значат такие внешние правила.

Прокатились по озеру на лодке. Есть тут и лодки-рестораны, они два часа плавают по озеру, пока пассажиры едят. Стоит удовольствие 200 долларов. Это, разумеется, не для нас. Мы вышли на острове посреди озера и взяли там в кафе немного размоченных лотосовых зерен – только попробовать. Они сладкие и на вкус похожи на горох. На другой лодке по тому же билету нас довезли до второго острова, где мы поели уже основательно.

За столом киевский Слава в который раз склонял Андрея – единственного мирянина в нашей группе – принять монашество хотя бы на время, как это делают китайские семейные пары, приезжающие на ретриты[30] в монастырь у подножия гор Тяньтай. Вот, говорит, пока мы будем в Японии, Андрей мог бы носить монашескую одежду. Андрей обещал подумать.

Мы сидели у окна во всю стену и любовались лотосами, которые плавали на поверхности озера и отражались в огромном зеркале на противоположной стене. Здесь мы наконец попили кофе – впервые за все наше пребывание в Китае. Сэнсэй сказал, что давно мечтал об этом. Я подумал, что я – тоже, но вслух не осмелился это произнести. А Сергей вспомнил слова из Лотосовой сутры: «Его (то есть того, кто практикует Лотосовую сутру) желания никогда не будут пустыми». В мягких креслах мы настолько расслабились, что начали шутить. Кто-то придумал, будто в многоразовый билет для катания по озеру включена и стоимость билета на корабль от Шанхая до Японии, на котором нам предстояло плыть.

Благодушествуя, мы сошли на берег и полакомились вдобавок кремовыми бисквитами с молочным коктейлем. После непривычной для европейца китайской кухни эти простые радости были очень важны для нас. До отъезда оставалась еще пара часов, и мы отпустили Андрея с двумя Славами пройтись по магазинам. Это был единственный для них шанс купить домой сувениры. В течение всей поездки мы передвигались очень динамично, и было не до шопинга. Но, в конце концов, паломничество – единственная цель нашего путешествия, и я решил остаться с Учителем и Сергеем. Ничего, подумал я, тех маленьких подарков, что нам делали в монастырях, хватит на сувениры. Главное – привезти домой духовное сокровище, а не материальные дары.

До гостиницы мы добирались непросто, заблудились. Даосский священник показал нам дорогу. На нем белое кимоно с черным поясом, черные штаны, черная шапочка без верха, чтобы высовывалась шишка черных волос, перевязанная шнурком.

Приехали, а через полчаса уже идти на вокзал. Побрились, помылись. Ребят наших нет и нет. Делать нечего – сели в автобус. Выезжал он долго, попал в пробку. И тут видим – идут Андрей и харьковский Слава. Сэнсэй высунулся из окна по пояс, зовет их. Ему вторим мы с Сергеем, который, уже понимая, что на автобус они не успеют, так как их вещи остались в номере, кричит: «Приезжайте в Шанхай!». Какой-то безжизненной показалась мне их реакция. Но неким образом под окном оказывается Андрей, бегущий легкой трусцой вслед набиравшему ход автобусу. Он пытается что-то сказать, но Тэрасава-сэнсэй уже не реагирует. «Что? – переспрашивает Сергей. – Деньги? Нет денег?» Сэнсэй пытается помешать ему: «Нам тоже нужны», – но в последний момент убирает руку, и Сергей успевает просунуть в окно несколько бумажек. «Может, попросить водителя подождать?» – поздно догадываюсь я. «Они должны приехать сами», – отрезает Сэнсэй.


28 сентября 1994 г. Мы проснулись в самой простой китайской комнате. От частой перемены мест я не сразу вспомнил, где это я лежу. Как-то раз мой дедушка проснулся и спросил испуганно: «Где я?». Только теперь я понял, как это бывает.

Оказалось, что мы в Шанхае.

Тотчас пошли завтракать. Взяли пельмени и манты с соевым соусом. Раньше мы всегда брали блюда так, чтобы каждое все ели вместе из одной тарелки, а на этот раз Тэрасава-сэнсэй впервые заказал себе отдельно на подносе, как в «Макдональдсе», рис и свинину.

Потом я весь день ждал на автобусной остановке возле почтамта. Именно сюда приехал наш автобус. А вообще в Шанхае множество междугородних автостанций, поэтому шанс встретить здесь отставших Андрея и Слав был пятьдесят на пятьдесят. Тем временем Тэрасава-сэнсэй с Сергеем, оставив мне 20 юаней на пропитание, пошли узнавать насчет корабля в Японию. Вещи мы сдали в камеру хранения на железнодорожном вокзале, побоявшись оставлять их в трущобе, где переночевали.

Итак, с 9 утра стою у зеленой будки, оказавшейся пропускным пунктом для всех машин, проезжающих через кусочек улицы между почтамтом и стоянкой автобусов. Дедок в коричневом пиджаке, с красной повязкой на рукаве, в белой кепке с длинным козырьком подбегает к машинам и в обмен на десятку сует водителям какую-то бумажку. В этом заключается его работа.

Увидев, что я стою уже три часа, спросил, сколько мне здесь еще находиться (объяснялись целиком жестами), и, узнав, что Сэнсэй с Сергеем придут за мной только в 6 вечера, спросил, не проголодался ли я. 20 юаней я решил приберечь для отставших ребят, которым наверняка не хватило на завтрак, и поэтому сказал, что не хочу есть, потому что нет денег. Через несколько минут крупный молодой китаец, его напарник, принес мне пепси-колу и булку.

Еще через какое-то время охранник расположенной по соседству стоянки велосипедов угостил меня грушей. Мне было почему-то стыдно – и очень вкусно! Он даже вынес для меня из своей белой будки мягкий стул, чтобы я мог с удобством оглядываться по сторонам, высматривая наших непутевых ребят. Как они найдут нас?!

Один раз мне послышался барабан. Я побежал на звуки, но они прекратились, и я никого не увидел. А в 3 часа дня – раздались настоящие… Это были они!

Ребята рассказали, что приехали в совершенно другое место. Мы встретились абсолютно случайно. Они решили обойти все пять буддийских храмов Шанхая, чтобы найти нас, и это могло бы занять – пешком, ведь у них закончились деньги! – дня два-три. И вот, когда они проходили по параллельной улице, киевский Слава повернул голову – и вдалеке увидел желтое пятно – мою монашескую одежду. Что же заставило его посмотреть вбок? Он говорит, что услышал барабан. Хотя я совершенно спокойно сидел на своем стуле…

Мы обрадовались столь чудесной встрече и все как-то притихли. В ожидании Учителя и Сергея харьковский Слава стал по просьбе Андрея вслух переводить с английского трактат Нитирэна. Но вскоре снова начались пустые разговоры, Славы пошли бродить по окрестностям, Андрей заснул на рюкзаках, и в результате только я заметил возвращение Сэнсэя с Сергеем. Учитель и обрадовался, и рассердился. Сказал, что не стоило бы брать «этих» в Японию. И снова исчез вместе с Сергеем – искать нам ночлег. Когда Славы вернулись, а Андрей проснулся, они спросили, чего им ждать от Сэнсэя. Я ответил: «Худшего».

Наконец мы отправились ночевать в те же самые трущобы. Ребята молчали и боялись даже смотреть на Учителя. Стали укладываться спать. Я не выдержал: «Вообще-то Сэнсэй очень серьезно отнесся…» – «Да, надо бы извиниться», – ответил киевский Слава и попросил Пепсо (так они почему-то называют друг друга со Славой харьковским) пока не ложиться. Они достали карту Ханчжоу и пошли в комнату к Учителю, чтобы объяснить, что запутались в многочисленных автовокзалах, да еще плюс пробки, и поэтому опоздали на автобус. Тэрасава-сэнсэй спокойно выслушал и сказал, что причина не в пробках, а в их неправильных мыслях, в том, что они превратили духовное странствие в шоп-тур, а Учителя – в гида, который к тому же платит за всех. Он не собирается это терпеть, пусть поищут себе учителя более мягкого и терпимого. В нашем случае погоня за покупками особенно опасна. Ведь это буддийское паломничество – одно из первых в истории новой России, и мы должны показать правильный пример, чтобы люди могли отличить стекло от алмаза. «Вы падаете в реку, где вас некому спасти, потому что все тоже тонут. Спасти можно только с берега», – подытожил Учитель. И мы поняли, что это он – на берегу…

Мы несколько минут сидели в молчании. Мне показалось, что я даже больше чувствую стыд за ребят, чем они сами. В конце концов я упал в ноги Учителю – и все последовали за мной. Сэнсэй принял наше раскаяние и завершил беседу короткой молитвой, трижды пропев «Наму-Мё-Хо-Рэн-Гэ-Кё».

Кажется, я загордился тем, что поклонился первым: когда после ужина я зашел к Сэнсэю пожелать спокойной ночи, то больно ударился о притолоку. Китаец, хозяин трущобы, увидев это, засмеялся и показал жестами, что надо всегда кланяться, заходя к Учителю.


30 сентября 1994 г. Уже третий день мы в Шанхае в ожидании корабля до Японии. Потихоньку привыкаем к европейской жизни. Шанхай – один из самых европейских городов Китая. Даже в архитектуре здесь чувствуется влияние англичан. Японская культура тоже наложила свой отпечаток – тут популярны караоке-бары. В одном таком баре мы даже попели.

Сегодня и завтра отмечается День независимости Китая. Вечером огромная телебашня, которую киевский Слава назвал «Родина-Отец», красиво светится разноцветными огнями. Вся набережная заполнена народом, желающим посмотреть на иллюминацию, а потом начать народные гуляния по приморскому проспекту, автомобильное движение на котором перекрывают по случаю праздника до следующего вечера.

Мы ужинаем в ресторанчике с русской надписью «Добро пожаловать». В его окне – аквариумы с живыми жабами и рыбами. Впервые за все путешествие мы взяли пива. Хотя по ресторанам мы ходим без монашеской одежды, чтобы не смущать китайцев, все равно они, кажется, всё понимают: наши наголо бритые головы предательски блестят. Вдруг в ресторан вваливается компания здоровенных колоритных (особенно на фоне китайцев, в основном низкорослых и для нас как будто на одно лицо) мужиков, с порога матерящихся, тыча пальцами в аквариум: «Жабы, …!» Мы расхохотались, так давно мы не слышали русского мата. Но молчим, ждем, что будет дальше. «Сейчас разберемся с монахами!» – говорят русские. Они явно уже поддатые. «А ничего она», – позволяют себе об официантке. «Вы моряки?» – наконец спрашивает киевский Слава, сам сын моряка. Те очень удивляются, становятся менее развязными, подсаживаются к нам, расспрашивают. Харьковский Слава делится своим недавним открытием, как по-китайски звучит «сволочь» и «пошел на хрен». Киевский Слава, пытаясь найти подход к этим простым мужикам, объясняет, что цель нашей духовной практики – дать людям то, чего им недостает, даже если ты миллионер. Заметив на наших со Славой пальцах обручальные кольца, моряки удивляются, какие же это монахи с женами. Слава отвечает, что запрет только на «б…ство». Только что матерившиеся моряки смущаются, говорят, что в христианстве это называется «прелюбодеяние». Они впятером работают на греческом судне, уже неделю корабль стоит в Шанхае на погрузке. Радостно вспоминают Россию, Украину, особенно Одессу, обсуждают с нами такие вещи, которые на родине показались бы незначительными. На прощание жмут каждому из нас руку: «Наконец-то можно пожать человеческую руку!». А мне один сказал: «Смотри, москвич, ждут тебя мама с папой»…


1 сентября 1994 г. После пива вставать тяжело. Хозяин давно включил телевизор, по которому идет праздничная трансляция Дня независимости. Настроение сразу улучшилось, стало советским. Пакуем рюкзаки, сегодня – в порт, на корабле отплываем в Японию.

Пошли завтракать. Иногда кажется, что Учителю приятно даже просто видеть, как мы радуемся вкусной пище. Пускай мы не готовы еще воспринять Дхарму Лотосовой сутры, все равно он делает нам подарок – по нашим потребностям, ничего плохого в них нет. Можно, конечно, хотеть получить от Учителя большего – знания, опыт, – однако радость Тэрасавы-сэнсэя от того, что мы удовлетворяем свои пять желаний, настолько искренняя, что понимаешь: глупо разделять на высокое и низкое. В его радости заключена глубокая суть истинного подарка. Он не «инвестирует» в нас, нет – это именно подношение в чистом виде!

В книге «Буддизм в Японии»[31] прочитал работу Нитирэна «Открытие глаз», где цитируются слова из Аватамсака-сутры о том, что, поскольку вселенная бесконечна, каждое живое существо является ее центром, иначе говоря – буддой.

И вот мы идем в порт, он совсем близко. Сон мой начал сбываться – я тащу Андрееву коробень с сутрами, самую тяжелую ручную кладь, которую никак не закинешь за плечи. В зале ожидания встречаем немца, мы уже виделись с ним в Кашгаре, в Синьцзян-Уйгурском автономном районе. Он плывет на том же корабле в Японию, где живет уже пятый год. Сэнсэй со смехом рассказывает немцу о том, как нам трудно было вставать в три часа утра на службу в китайских монастырях. Немец сфотографировал нас на фоне океанского лайнера с символическим именем «Гандзин». Так звали монаха, который в VIII веке привез из Китая в Японию сутры и правила монашеской жизни.

Наша каюта оформлена в японском стиле. Это большая бело-голубая комната с татами, коричневыми одеялами на них, полками у стен, телевизором – и это всё. Очень просторно. Каюта на десять человек, но заполнена не вся, с нами плывут лишь два пассажира – китаянка и китаец.

Только разложили свои вещи, как Сэнсэй сказал, что пойдет обследовать корабль. Меня попросил поискать душевую и прачечную. Я быстро нашел эти блага цивилизации, от которых мы успели отвыкнуть за несколько недель стирки в тазах и мытья в них же. А рядом с душевой и прачечной – игровые автоматы, я уселся за один, чтобы поиграть в водителя машины. Но оказалось, что нужно заплатить сто йен (тут уже японские деньги), которых у меня, разумеется, не было: все подношения от китайских монахов мы отдавали Учителю, который полностью взял на себя финансирование нашей поездки, а своих денег не имел никто, за исключением мирянина Андрея.

Комфорт и чистота корабля плохо подействовали на всех нас. Случайно выйдя на палубу, я услышал звуки барабана. Корабль как раз отчалил – и Сэнсэй прощался с Китаем. Вскоре мы все собрались возле него и поддержали своими барабанами. После молитвы Тэрасава-сэнсэй сказал, что мы опять забыли о духовной цели поездки. Мы завершили паломничество по древней буддийской стране и даже не подумали воздать благодарность, разбрелись по кораблю каждый по своим делам. Конец путешествия так же важен, как и начало, и середина. Он свидетельствует о том, с какими мыслями мы странствовали. Конец паломничества в Китай одновременно является началом путешествия по Японии. Практика Лотосовой сутры есть не что иное, как взращивание в себе благодарности Лотосовой сутре, Будде, Учителю, родителям, всем живым существам – и ничего больше! В наше время никто не способен ни соблюдать винаю, ни обретать самадхи, как во времена Будды или Тяньтая. Все, что нам дано – это испытывать чувство благодарности, в нем и заключено все Учение Будды, оно является основой винаи и самадхи. Хранить сутру – значит всегда помнить о благодарности. Я увидел, насколько опасно испытание комфортом. Нет ничего плохого в желании удобств. Но нельзя становиться их рабом, а я думал о самоуслаждении как раз в тот момент, когда надо было сказать спасибо стране, с которой мы расставались…

Удивительно, но, сказав все эти строгие слова, Тэрасава-сэнсэй неожиданно улыбнулся и предложил: «Давайте попьем кофе». Испытание продолжается. Мы до отвала напились и кофе, и чая, наелись сгущенки, меда. Потом я принял душ. Наконец-то можно регулировать напор и температуру воды, намылиться туалетным мылом, а не хозяйственным, как в монастырях. В каюте мы легли на матрасы и стали смотреть по телевизору сингапурский боевик. В особо страшные, кровавые моменты Сэнсэй отворачивается, прячется за подушку, просит сказать ему, когда закончится ужас, и все равно смотрит.

Иногда Учитель напоминает ребенка.


2 октября 1994 г. Наш завтрак вполне европейский, как говорится, континентальный: долька мандарина, кружок ананаса с алой ягодкой, три тоненьких ломтика огурца со стружками капусты, яйцо вареное в скорлупе, две воздушные булочки, упакованный кусочек масла, пакетик джема, суп-пюре и чашечка кофе. «Японский размер», – сказал Сэнсэй. Хоть и мало, а наелся. В комфорте не хочется «жрать». Наверное, русская страсть к обильной еде – из-за недостатка эстетики, из-за грязи, вони и уродства, которые у нас куда ни плюнь.

На горизонте уже видны Японские острова. «Очень маленькие», – смеется Тэрасава-сэнсэй. Вечером, когда солнце садилось, подумалось, что чем ниже, тем быстрее оно движется. Так и в жизни: чем ближе к старости, тем стремительнее уходит жизнь.

Перед сном решил продолжить чтение трактата Нитирэна «Открытие глаз». Книга лежала у Андрея, и я спросил, можно ли мне ее взять. Неожиданно Андрей разразился весьма эмоциональной лекцией о том, как трудно общаться с такими зажатыми людьми, как я, что не нужно держать впечатления в себе, что надо спрашивать других об их впечатлениях – и только тогда перестанешь мыслить штампами. Было обидно выслушивать все это, но я сдержался и сказал только, что много молчу, так как большинство вещей кажутся мне не стоящими обсуждения, особенно если это глубокие, личные переживания. Андрей в знак примирения рассказал притчу о мальчике, не говорившем до восьми лет, пока его отца чуть не сбил несшийся бык. Тогда он молвил: «Папа, бык!». Потрясенный отец спросил: «Почему же ты молчал до сих пор?». – «А зачем было говорить?» – ответил сын.

Сэнсэй, лежавший через один матрас от меня в ночной рубашке, был свидетелем нашей беседы, но не проронил ни слова. Хотя он не знает русского, думаю, суть Учитель уловил. Вскоре между мной и Сэнсэем лег Сергей, собравшийся уже спать. Тэрасава-сэнсэй сказал ему вполголоса: «Ты дописал свой дневник? Вчера завершилось путешествие по Китаю, а ты весь день проиграл в пинг-понг (на корабле есть спортзал). Как бездарно! Этим ты можешь зачеркнуть все свои успехи на духовном Пути». Сергей молча встал и полночи в холле дописывал дневник.

Неожиданно я понял суть морской качки. От нее в голове такое же кружение, как при потере эмоционального контроля над собой. Вот почему Будда говорит о «море» желаний и страстей. Кажется, всем нам это море вскружило голову. Оттого на корабле и Сэнсэй стал так строг, и Андрей не удержался от замечания в мой адрес.

Китаянка, которая плывет в одной с нами каюте, давно живет в Японии: вышла там замуж. Она фокусница, на корабле – целая группа фокусниц с детьми. Она жонглировала для нас мандаринами и беседовала с Сэнсэем частично по-японски, частично через своего соседа – англоговорящего китайца. Учитель, смеясь, поведал о непритязательности монашеской жизни, а китаянка иронически похлопала по своему тугому чемодану.


3 октября 1994 г. Сегодня в час дня прибываем в Японию. В шесть утра провели утреннюю церемонию, стоя на мокрой палубе. Сэнсэй попросил нас надеть чистую одежду и побрить не только лицо, но и голову. Мы с харьковским Славой совсем запустили волосы и перестали быть похожими на монахов.

Когда корабль вошел в порт, мы выбежали вслед за Тэрасавой-сэнсэем, уже бившим в барабан. Его манера начинать церемонию, никого не дожидаясь, поначалу раздражавшая меня, стала мне понятной: так он отучает нас от привычки надевать монашескую одежду только тогда, когда это делает Учитель. Успеть за ним получается, лишь если ты готов независимо от того, готов ли он. Иначе Учитель всегда опередит.


Снова в детский сад,
или Япония – страна простейших истин



3 октября 1994 г. «Все о’кей», – похвалил меня таможенник в порту Кобе, внимательно пpосмотpев мой багаж. Я сразу почувствовал себя школьником, а его – учителем, который доволен моей контрольной работой. Так встретила Япония группу буддийских монахов и мирянина из России.

Тэpасава-сэнсэй, посвятивший нас, преподнес нам эту поездку на свою родину не для чего иного, как для учебы, и удивительно, что совершенно посторонний человек напомнил нам об этом. Казалось бы, что похвального в отсутствии у тебя контрабанды? Но таможенник не воспринял это как должное, он был благодарен нашей порядочности!


4 октября 1994 г. Мы остановились в монастыре общины Маха Дхарма, под Кобе[32]. Монахи этой сангхи, несмотря на свою самостоятельность, как и монахи ордена Ниппондзан Мёходзи, являются последователями преподобного Нитидацу Фудзии. Они тоже выполняют практику на улице, идя и ударяя в ручные молитвенные барабаны, и вместе с Тэрасавой-сэнсэем практиковали в Англии, в Милтон Кинсе, где потом появилась Пагода Мира (по-английски Peace Pagoda), землю под которую правительство предоставило буддийским монахам за символическую плату – каждый год сажать одно дерево. Пагоды Мира, или Ступы Мира – это древние символы вечной жизни Будды, содержащие его нетленную шариру, они воплощают собой единство живой и неживой природы и являются отличительной чертой учеников преподобного Нитидацу Фудзии, которые строят их по всему миру. Во времена холодной войны Пагоды Мира становились центрами притяжения для всех пацифистов, участников антиядерного движения в Европе и Америке.

Церемония в шесть утра станет началом нашей монашеской жизни в Японии. На протяжении всего путешествия по Китаю я мечтал оказаться в монастыре, где нет других правил, кроме правил нашего ордена.

Когда мы завершили паломничество по Китаю и корабль отчалил из Шанхая, Андрей спросил Сэнсэя, нельзя ли принять монашеское посвящение на то время, пока мы будем в Японии. Известно много случаев, когда миряне в Гонконге или Таиланде становились монахами на несколько дней, чтобы участвовать в чисто монашеских, аскетических практиках. Тэрасава-сэнсэй ответил, что буддизм Махаяны отличается утверждением о равенстве между монахом-бхикшу и мирянином-упасакой. Бхикшу[33] распространяют Дхарму, упасаки же поддерживают их. При жизни Будды был упасака Вималакирти, верующий настолько глубоко, что даже читал проповеди монахам. Единственное правило, которого Андрей должен придерживаться как мирянин, – на церемониях садиться позади монахов, всегда пропускать их вперед, никогда не приказывать монахам, но только просить. «Вообще-то, – улыбнулся Сэнсэй, – упасака свободнее бхикшу: может делать бизнес и даже стать президентом…»

Нас, монахов, Тэрасава-сэнсэй предупредил, чтобы в японских монастырях мы всегда садились позади других монахов: мы ведь приняли посвящение совсем недавно. Однако на утренней церемонии нас, как гостей, посадили вперед. После службы Сэнсэй рассказал старшему бхикшу этого монастыря о нашем паломничестве по Китаю. Слушая его, тот восхищенно укал, вытягивая губы, как годовалый ребенок. По-моему, каждый японец имеет хоть какую-нибудь детскую черточку. Это выработано, это манера общения. Японцы, в идеальном варианте, сюсюкают друг с другом, как взрослые с детьми, или как дети, подражающие взрослым. Такой большой приветливый, удивляющийся всему детский сад. Это добродетели священного писания нашей школы – Сутры о Цветке Лотоса Чудесной Дхармы, которую в прошлом истинно почитала вся Япония, да и сегодня, по крайней мере формально, почитает большинство японцев. В Лотосовой сутре проповедуется, чтобы живые существа относились друг к другу, как к своим детям-младенцам, и в то же время – как к самому Будде, который является отцом живых существ. Такова тайна вечной жизни Будды. «Отец мал, дети стары», – говорит сутра.

Вообще ощущение, будто в Японии я скатился куда-то к первым шагам. Например, один японский монах, заходя в храм, не накинул конец монашеского плаща-шулы на руку, и тот волочился по полу. Закрывая дверь, он прищемил его. Первый раз оказавшись в монашеской одежде, я тоже не знал, куда девать этот конец. А у Тэрасавы-сэнсэя от сидения на корточках быстро разболелись колени, словно у новичка. Очень необычно! Это знаки, побуждающие нас вернуться к нулевой точке нашей практики: только с пустым сознанием ребенка мы сможем истинно воспринять уроки предстоящего паломничества по Японии.

Вкусный завтрак нам преподнесла бабушка-упасика[34]. Есть палочками после Китая совсем не проблема. Но здесь особый изыск – подставки для палочек, в виде фарфоровых червячков. Мы попробовали ту самую кисло-соленую сливу, которую в ордене Ниппондзан Мёходзи пьют, разведенную в воде, после семидневного поста. Такая вода не усваивается организмом и сразу идет в кишечник, вымывая из него застарелые шлаки. А в небольшом количестве эта «слива» – просто десерт. Позавтракав, каждый налил в свою тарелку чай, помыл ее пальцем и выпил получившийся «бульон». Такова традиция в нашем ордене, унаследованная от монастырей школы дзэн. Те, кто ест, не забывают о тех, кто на кухне.

Немного отдохнув после завтрака, мы отправились дальше. На прощание одна мирянка дала Тэрасаве-сэнсэю несколько конвертов. Это подношение деньгами. Очень кстати. Благодаря этому подношению мы сможем продолжать путешествие. Иных источников доходов у бхикшу нет. Никто специально не спонсирует наше паломничество.

На поезде доехали до города Осака. Электричка похожа на московское метро, только сидения покрыты бархатом. Хотя стоимость билетов разная в зависимости от расстояния, но действует система турникетов, так что можно смухлевать – проехать дальше по той же линии. Однако это будет уже не по-японски. Отношения японцев строгие. Когда Сэнсэй позвонил в Осаке в храм другой школы спросить о ночлеге на эту ночь, нам отказали: звонить принято за три дня. А без звонка явиться – дурной тон. То ли дело Китай, где большинство монастырей давали нам кров и пищу безо всякой предварительной договоренности… Китайцы на улицах приветствовали нас, хоть зачастую и в шутку, но неизменно. А когда мы пошли по Осаке, на нас никто не обращал внимания, даже несмотря на то, что мы громко били в барабаны.

Мы направлялись к первому в истории Японии храму. Его построил великий реформатор японского государства – принц Сётока. Предыстория постройки такова. Когда Учение Будды только-только пришло в эту страну, два министра стали спорить о его необходимости. Перед императором один из них доказал, что буддизм необходим для страны. Тот министр с одобрения императора превратил свой дом в храм и молился Будде. Потом между этими двумя министрами началась война. Начал ее министр-небуддист. Принц Сётока, которому было тогда семь лет, изготовил четыре стрелы с наконечниками в форме четырех богов – охранителей Дхармы и поклялся, что если министр-буддист победит, то принц построит храм в честь этих богов. И стрелы попали в четырех главных воинов противника, решив исход сражения.

Долгое время храм четырех богов был под началом школы Сингон. Но после Второй мировой войны стало разрешено создавать независимые религиозные группы, и практически каждый храм из экономических соображений стал самостоятельным, поэтому теперь здесь особая школа, практикующая почитание трех сутр, которые принц Сётока привез из Китая и которыми начал распространение Дхармы на своей родине. Эти три – Лотосовая сутра, Сутра о Вималакирти и Сутра Ответов на Вопросы Добродетельной Женщины. В них содержится проповедь Единой Колесницы, или Экаяны (то есть Махаяны, Великой Колесницы, в ее наивысшем воплощении), подобной океану, куда стекаются все реки учений Будды, проповеданных им в разное время на протяжении сорока лет.

В храме сложная система тапочек. Для прихожей одни тапочки, для коридора другие, третьи для комнаты высоких гостей, куда нас почему-то решили повести. Так во всех японских храмах. В алтарную же комнату заходишь без обуви.

Нас встретил вице-патриарх, поразивший кипящей веселой энергией. «Со дэс ка!» – то и дело повторял он очень громко, слушая Тэрасаву-сэнсэя. Возглас, которым «страдают» все японцы. По-русски: «Не может быть!».

Вице-патриарх подарил нам красочные открытки и книгу с фотографиями из жизни храма. Он сказал, что сейчас в храме проходит трехдневная закрытая церемония посвящения в миряне (что-то вроде «принятия в буддисты»), поэтому мы постарались уложиться с нашей службой в один час. Я спросил Сэнсэя, почему в ордене Ниппондзан Мёходзи нет такой церемонии. Он ответил, что первое участие в службе, когда ты поешь вместе со всеми «Наму-Мё-Хо-Рэн-Гэ-Кё», – это и есть «крещение». Не формальное, а совершающееся в сердце.

Подошли к воротам с западной стороны монастыря. Вдалеке над улицей возвышаются вторые ворота, создавая перспективу, в самую дальнюю точку которой садится солнце в день равноденствия. Император приезжал сюда молиться каждое равноденствие. С древних времен эти ворота считаются входом в Западный Рай Будды Амиды. Вот и сегодня солнце уже клонится к горизонту.

Едем на могилу принца Сётока. В автобусе Тэрасава-сэнсэй вспоминает, что каждый раз, когда он приезжает сюда почтить память реформатора, сделавшего буддизм японской религией, – обязательно идет дождь. Видимо, принц Сётока несчастлив: японский народ забыл его дело, неистинно следует Учению Будды, слишком материалистичен. И действительно, хотя все время, пока мы ехали, дождя не было, стоило нам ступить на первую ступень лестницы перед воротами кладбища, как проморосил короткий дождик…

Гора, под которой расположено кладбище, обладает особой психической силой. В давние времена здесь жили многие шаманы и вели между собой бои. Поэтому японцы, старающиеся заселить каждый кусочек земли, на этой горе до сих пор не построили никакого жилья.

Принц Сётока был захоронен в этой горе, но тело его чудесным образом исчезло из гробницы. Умер Сётока сорока лет. По другую стороны горы похоронены его отец и мать – император и императрица Суйко.

И монах Сайтё, который сделал в IX веке школу Тэндай, хранившую Лотосовую сутру, государственной церковью, и великий святой Нитирэн, впервые ставший произносить «Наму-Мё-Хо-Рэн-Гэ-Кё», которое сегодня под удары барабанов поют повсюду монахи нашего ордена, – оба приходили сюда молиться. Нитирэн однажды молился здесь всю ночь, и принц Сётока явился ему, предвещая великие бедствия японскому народу, если Япония перестанет хранить Лотосовую сутру. Очень возможно, что скоро пророчество сбудется: возле могилы принца Сётоки уже давно никто не совершает молитв. А помнить о благодарности тем, кто хранил Лотосовую сутру и поэтому смог передать ее через своих учеников нам, – это и есть способ хранения сутры. Японцы забыли о благодеянии принца Сётоки, но, возможно, наша сегодняшняя молитва поможет Японии хотя бы ненамного оттянуть катастрофу, которой всегда чревато расположение Японских островов прямо на сейсмическом разломе земной коры.

Сидеть два часа на дощатом полу террасы, поджав под себя ноги, было больно, но я преподносил мое терпение в дар японскому народу, благодаря которому я получил Лотосовую сутру. Хотя сейчас здесь о ней и забыли, но добродетели остаются навечно…

Бывшим советским людям, тем более таким небогатым, как мы, трудно попасть в Японию. Мы оказались здесь только благодаря особой карме, особому предназначению!


5 октября 1994 г. Переночевав в гостинице вшестеро дешевле благодаря работающему там другу Тэрасавы-сэнсэя, отправились к городу Асука, возле которого когда-то находилась одна из древних столиц Японии – Ямато (теперь на месте Ямато – поля и леса). Здесь родился принц Сётока, в яслях черной лошади. В Ямато же он читал лекции о трех сутрах и построил первую ступу с заключенной в ней шарирой.

Мать Сётоки была первой женщиной у власти в Японии. Прежнего императора бандитски убили представители одной из могущественных семей, и ни отец Сётоки, никто из мужчин не хотел занять его место. Поэтому Суйко пришлось стать императрицей. Но она хотела заниматься шаманизмом, а не государственными делами, и просила сына стать наследным принцем, чтобы фактически вместо нее править страной и после смерти отца занять место императора.

Сётока трижды отказывался, ибо хотел стать монахом, но в конце концов понял, что должен быть наследным принцем. Его Конституция провозглашала, что в стране должны царствовать спокойствие, взаимная кротость и почитание Тройного Сокровища: Будды, Дхармы и Сангхи. Множество поистине революционных реформ принц Сётока провел за короткое время.

Его ранняя смерть, однажды утром вместе с женой в постели, загадочна. Возможно, причиной тому были враги, а возможно – его желание избежать поста императора. Святые, достигшие очищения шести корней (то есть органов чувств), способны уходить из жизни, не прибегая к самоубийству. А Сётока был именно таким святым. Он знал, что на душе у человека, приходившего к нему, каково прошлое и будущее этого человека.

По легенде, в прошлой жизни принц был китайским мастером Нангаку, который при жизни достиг очищения шести корней и потому знал о трех своих предыдущих реинкарнациях. Доказательством этого считается то, что во время семидневной молитвенной практики в Асуке, в Ступе Снов, духи принесли принцу личную сутру Нангаку из китайского монастыря.

А до того Сётока посылал туда за этой сутрой своего посла, поразительно точно указав месторасположение монастыря, хотя сам ни разу не бывал в Китае. Посол, однако, привез другую сутру, к тому же потеряв по дороге письмо к японскому императору от китайского монаха. Посла хотели казнить, но принц Сётока заступился за него.

Мы побывали у могилы посла и символической гробницы императора с императрицей Суйко. Пообедали в pестоpане-избе возле горной дороги. При входе стоит чучело енота, сбитого автомобилем. Перед ним – маленький алтаpик с цветами, фруктами, как бы просьба о прощении…

Дальше шли, ударяя в барабаны, по узкой дороге, потом поднимались на гору по древним деревянным ступенькам – это была первая официальная дорога через гору. Перед спуском – площадка с каменным гротом, в котором раньше стояли три статуи Будды.

Здесь принц Сётока встретил умирающего старика и дал ему свою одежду. Такой поступок был недопустим для принца, и все его окружение возмущалось. Но Сётока знал, что старик – великий йог. Когда тот умер, осталась только одежда, подаренная принцем, а тело исчезло. Этот йог был перерожденцем знаменитого основателя китайского чань-буддизма – Бодхидхармы. После смерти Нангаку (прежнее перерождение Сётоки) и Бодхидхарма встретились, и Бодхидхарма посоветовал Нангаку переродиться в Японии принцем.

Под горой – синтоистское святилище. Почтение добуддийским японским божествам оказывают хлопая в ладоши и кланяясь. Вокруг растут мандарины и хурма. Все спелое. Не зная, разрешено ли, мы чисто по-русски наедаемся дармовыми фруктами. Нас тут же сфотографировали двое японцев. Но не для полиции. Во всяком случае, наш московский адрес один из них, оказавшийся профессором, попросил, чтобы прислать фотографии. Вот это да!

Уже стемнело, когда мы подъехали к монастырю, построенному на месте той конюшни, где родился принц Сётока. Монахи разошлись по домам. В отличие от китайских собратьев, они не живут в монастырях. Только наш орден старается поддерживать традицию истинного монашества, когда ученик Будды перестает жить с семьей или, по крайней мере, если невозможно полностью уйти из семьи, не превращает свое монашество в обычный вид мирской работы. Большинство же японских храмов мало отличается от учреждений, монахам даже платят зарплату, забывая об одном из главных правил монашества – жить на подаяние.

Расположившись на веранде закрытого храма, мы провели продолжительную молитву. Строение, как и многое в Японии, из натурального дерева. Это, конечно, полезно для здоровья, однако огнеопасно. Вот почему сохранилось очень мало подлинных памятников истории, большинство – копии.


6 октября 1994 г. Утром я спросил Тэрасаву-сэнсэя, можно ли считать, что экономическое процветание Японии изначально является результатом хранения Лотосовой сутры. Учитель ответил, что, несомненно, добродетели не могут прийти иначе как благодаря долгой практике Дхармы. Следование Закону Будды выработало у японцев чувство общности, потребность сотрудничать, привычку к гармонии в отношениях и отвращение к спорам, трудолюбие, отсутствие воровства. Но теперь на государственном уровне всех этих качеств не найти. А цивилизация привела к тому, что и многие обыкновенные японцы сторонятся простой, грязной работы (раньше такое было совершенно им несвойственно).

Это принц Сётока назвал Японию Страной восходящего солнца, имея в виду распространение Дхармы с Востока на Запад. То есть миссия, возложенная на Японию принцем Сётокой, – возвращать Дхарму к ее истокам – в Индию и дальше на запад, когда весь мир забудет о ней. Имея добродетели от Дхармы, раздавать их тем, кто не имеет. Самое опасное – скупость…

Мы приехали к водопаду Мономоо. Здесь преподобный Нитидацу Фудзии увидел божественный сон, благодаря которому сложилась наша главная практика – идти по всему миру, в самые отдаленные его уголки, ударяя в барабаны, даря Дхарму всем, кто ждет ее. Нитидацу Фудзии явился бодхисаттва Высшие Деяния из Лотосовой сутры. Он шел, ударяя в барабан, с ребенком за спиной. На вопрос, кто этот ребенок, Высшие Деяния ответил: «Будда Шакьямуни». С тех поp Нитидацу Фудзии странствовал по всему свету, находя последователей и учеников. И вот мы, совершая ту же практику путешествия-пpоповедования, явились к священному водопаду. В рюкзаке за плечами Тэрасавы-сэнсэя лежала маленькая статуя Будды Шакьямуни…

Практика под водопадом заключается в том, чтобы в течение семи дней периодически вставать под падающую воду, произнося молитву. Еще шаманы проводили подобные практики под этим водопадом, обретая сверхъестественные способности. Монахи преследуют другую цель – получить ответ на неразрешимый вопрос, дать глубокую клятву. Для этого Нитидацу Фудзии ничего не ел и не пил семь дней, непрерывно произнося под водопадом священные слова «Наму-Мё-Хо-Pэн-Гэ-Кё». Он искал ответ на вопрос, как начать проповедническую деятельность. Учитель долго только изучал различные буддийские школы, а потом во время одной из подобных практик ему был указан 33-летний возраст, чтобы начать учить других. Будда начал учить в 30 лет, Нитиpэн – в 32… Поскольку многие шаманы совершали под этим водопадом свои практики, здесь до сих пор синтоистское святилище. Но самый большой камень – с мандалой[35] – иероглифами «Наму-Мё-Хо-Рэн-Гэ-Кё», высеченными преподобным Нитидацу Фудзии. Мы по очереди постояли под водопадом около минуты, накинув полотенце на голову, чтобы вода не слишком сильно по ней била.

От водопада вернулись в Асуку, чтобы поехать в храм Хорюдзи, где трагически ушли из жизни все двадцать детей принца Сётока. После его смерти диктаторская династия решила убить всех возможных будущих императоров, и дети скрылись в Хорюдзи. Им советовали защищаться и победить врагов. Но они предпочли самоубийство, ибо помнили наказ отца – посвятить себя Дхарме, которая запрещает убийство невинных людей, неминуемое даже в «справедливой» войне. Когда они убили себя, с неба посыпались цветы. Враги захотели тоже посмотреть на чудо, но увидели черную тучу вместо цветов. Через три года вся их династия была уничтожена в результате государственного переворота.

В Хорюдзи долгое время жил и сам Сётока. Каждое утро, еще при звездах, он садился на лошадь и отправлялся в Асуку, к своим советникам, чтобы уже днем возвратиться. Принц не любил жить в городе. В монастыре Хорюдзи, где жил Сётока, есть статуя Будды, уцелевшая от пожара пятьдесят лет назад. Это большая редкость. Возле ступы во дворе монастыря какие-то дети, пришедшие на экскурсию, обронили карандаши, и Сергей подобрал их. У него как раз перестала писать ручка, и невозможно было вести дневник… Сергей посчитал, что шарира в ступе помогла ему обрести карандаши.

С мощами Будды связаны и не такие чудеса. После Хорюдзи мы побывали у Тосё-дайдзи – монастыря, основанного монахом Гандзином, который привез сутры, Винаю и шариру из Китая в Японию. Частички именно этой шариры всегда возит с собой Тэрасава-сэнсэй. Пятнадцать лет назад главный монах этого храма долго размышлял перед статуей Гандзина, будет ли Гандзин счастлив, если передать привезенные им из Китая мощи Будды Тэрасаве-сэнсэю для закладки ступы в Милтон Кинсе. И наконец понял, что работа нашего ордена в Англии очень важна, и вручил Сэнсэю три кусочка шариры.

Вообще эта шарира попала в Японию чудесным образом. Гандзин шесть раз пытался переплыть Тихий океан, и в последний раз, когда ему это удалось, шторм разбил корабль, но шариру и книги доставила к берегам Японии… морская черепаха!

Кроме мощей Будды Гандзин привез в Японию труды Тяньтая и самые первые Правила Сангхи – Винаю Тхеравады[36] (гораздо более строгие, чем Виная Махаяны, от которой отталкивался Сайтё), в соответствии с которой сначала посвятил в монахи императора, а также легализовал множество стихийно появившихся до того монахов. Чтобы принять посвящение, монахи с тех пор стали приезжать сюда, в Тосё-дайдзи[37], и в храм То-дайдзи, где происходило посвящение императора. Следование Винае делало церемонию официальной, законной с точки зрения государства, однако было не так уж нужно с точки зрения внутреннего Пути того, кто практикует Дхарму.


7 октября 1994 г. Спешим до расчетных десяти часов утра покинуть гостиницу в Наре. Бреюсь. Делаю это не только для избавления от эгоизма, который, по правилам Будды, проявляется в волосах на голове, но и для избавления от перхоти, которая остается даже в коротеньких остатках волос. Верный признак, что в прошлых жизнях я рьяно клеветал на Лотосовую сутру! В сутре о таких людях как раз сказано: «У него перхоть в волосах»… В Наре находится храм То-дайдзи. Он огромный и наполненный галдящими школьниками в одинаковых желтых шапочках, которых привели сюда на экскурсию. Хотя на возвышении перед громадной статуей Будды и сидит священник, читает молча книгу, иногда ударяя в колокол, обстановка в храме вовсе не молитвенная. Тем более важным считали мы провести здесь церемонию.

В храме есть столик с печатями. Сам можешь поставить себе куда-нибудь печати с изображениями будд, бодхисаттв и богов. Сейчас такое во всех посещаемых местах Японии. На память. Бесплатно. Бесплатно же на любой станции лежат туристические карты со страницей для таких печатей. Но монах Слава из Киева предпочел поставить печать себе в паспорт. Бога-охранителя – на страницу воинской обязанности. Говорит: «Когда в милиции штраф потребуют, будут меня проклинать».

Неподалеку от То-дайдзи парк с оленями. Можно купить печенье и покормить их. Вообще Нара – город, мало испорченный цивилизацией. Много деревьев. Еще в парке есть озеро с черепахами. Сидят на камнях, греются под солнышком, вытягивая шею из-под панциря. Одна тянулась как раз в направлении ступы, видневшейся на другом берегу озера. При этом она открывала рот. Тэрасава-сэнсэй поспешил сфотографировать эту «молящуюся черепаху».

Из Нары отправились в Катасиму, где недавно была построена ступа. На холме стоит она, вся белая, в нише – золотой Будда с четырьмя бодхисаттвами. Сама мечта! Настоятельница – экстрасенс. Лечит прихожан. Принц Сётока явился ей во сне с просьбой построить эту ступу. И ступа, и храм возле нее похожи на постройки ордена Ниппондзан Мёходзи. Тэрасава-сэнсэй сказал, что действительно здесь также практикуют Лотосовую сутру, хоть и немного на свой лад. В Японии очень многие поклоняются священной мандале «Наму-Мё-Хо-Рэн-Гэ-Кё». Другое дело, является ли это почитание абсолютным. Как писал Нитирэн, многие признают величие Лотосовой сутры, но немногие считают людей способными последовать ее наивысшему учению.

После церемонии настоятельница угостила нас фруктами и сладостями. Потом к ней пришли супруги. У мужа болело что-то в области живота. Жена сделала подношение алтарю деньгами. Мы поняли, что у настоятельницы свои дела, и собрались уходить. Она подарила Тэрасаве-сэнсэю конверт с деньгами.

Подношения… Уже несколько раз нам делали их просто незнакомые люди на улице. Особенно в пригороде. Выбегает за порог хозяйка, а в руках у нее конверт… А в городе мы видели на улице монаха, стоящего с патрой[38].

Ночевать поехали к давнему другу Тэрасавы-сэнсэя Симоде-сан[39], в Цу. Путь долгий, с пересадками. Как ни комфортабельны японские поезда – утомительно. К тому же больших душевных затрат требует способ Сэнсэя научить нас. Подобно ребенку, он с легкостью схватывает наши недостатки и гипертрофированно подражает им, не просто отражая, но провоцируя нас. Тэрасава-сэнсэй выводит наружу дурное из нас, чтобы потом его обличающие проповеди не были абстрактными словами, а касались конкретной ситуации, сложившейся в нашей группе. Сэнсэй сам зачастую ведет себя как турист, «отравленный загнивающим Западом» (так он ругает нас), причем столь настойчиво, что начинаешь сомневаться, не дьявол ли Мара принял облик Тэрасавы-сэнсэя. Но это лучший урок! Внутри самих себя мы должны обрести твердое стремление к Пути. Если оно будет поддерживаться только воодушевлением от Сэнсэя, то удержится ли стремление в нас, когда мы будем одни?


8 октября 1994 г. Почти весь день добирались до храма под Атами, в котором умер учитель Тэрасавы-сэнсэя – преподобный Нитидацу Фудзии. Было уже совсем темно, когда такси подвезло нас к могиле матери Нитидацу Фудзии рядом с храмом. Такая же могила есть на горе Минобу. В Японии принято сжигать умерших, а прах можно разделить на несколько частей. Только похоронив мать, основатель нашего ордена поехал в Индию. Трудно стать монахом. А став монахом, трудно полностью отдаться осуществлению своей миссии. Великий мастер Тяньтай смог принять посвящение лишь после смерти родителей – а до тех пор он должен был материально обеспечивать их…

Мы провели церемонию троекратного обхода Ступы Мира перед храмом и обхода чайтьи с прахом Нитидацу Фудзии чуть поодаль. Завтра будет традиционная ежемесячная церемония, посвященная его уходу из жизни 9 января.

В большом храме нас встретил монах Исияма-сёнин[40], живущий здесь. Какие хорошие, спокойные вечера, наверное, проводит здесь этот старичок. Много просторных комнат. Окно, занимающее всю стену алтарного зала, выходит прямо на открытый океан. Монастырь находится на вершине горы…

За ужином монах рассказал, что до двадцати пяти лет он искал учителя, странствуя по Японии, практикуя в синтоистских святилищах. Во время одной из практик он понял, когда и где встретит учителя… Оказывается, Нитидацу Фудзии хотел послать монахов ордена Ниппондзан Мёходзи в СССР, но поскольку сделать это открыто было запрещено, Учитель пытался через православную церковь. К сожалению, не получилось. Рассказывал старичок и о том, как японские военнопленные сбежали из советского лагеря и жили на подаяние в русских деревнях. Крестьяне были добры к ним. Сумки у военнопленных были, кстати, примерно такие же, как наши монашеские сумки для барабанов.

Тэрасава-сэнсэй поговорил еще немного с монахом, а мы помыли посуду и убрали столы. Складываешь ножки и ставишь к стене – комната оказывается абсолютно без мебели. Апология пустого пространства.


9 октября 1994 г. На утренней церемонии Тэрасава-сэнсэй, Сергей и Слава из Киева по очереди били в большой барабан, диаметром почти два метра. От его ударов вздрагивает пол, гудит тело у находящегося в любой точке просторного алтарного зала. Остальные монахи ударяли в свои маленькие, ручные барабаны. Бьешь – и кажется, что такое сильное сотрясение не от большого барабана, а от суммы ударов маленьких, или даже от одного твоего. Это и есть Единство!

Потом вышли на улицу обойти с церемонией чайтью и ступу. Широкий горизонт Тихого океана затуманен, облака кажутся огромным городом на далеком противоположном берегу, небесным… или земным: одно плавно переходит в другое.

После завтрака готовились к торжественной церемонии. Очищали Пагоду Мира, чайтью и двор монастыря от сухих листьев. Одна упасика, помогавшая нам, все пыталась научить меня, как мести листья, не задевая гравия. А то, боясь делать «залысины» в гравиевом покрытии, я собирал листья руками. Учительница моя смеялась над недотепистостью русского монаха.

Начали подходить еще миряне. Взрослые, даже пожилые люди по дороге к монастырю били в такие же, как у нас, барабаны. Я поразился их серьезному отношению к этой практике. В России от людей такого возраста, откликавшихся на улице на звуки наших барабанов, нам приходилось слышать в лучшем случае только, что мы «по молодости дурью маемся»… Появились две монахини. Отсутствие волос на голове усиливало строгость и одновременно доброту их лиц. Кроме монахинь приехал один монах, он-то и проводил торжественную церемонию.

По окончании торжества Тэрасава-сэнсэй получил конверты с подношениями от жены редактора издательства «Сарводая», публикующего литературу на разных языках о деятельности ордена Ниппондзан Мёходзи во всем мире. Сэнсэй не знал, что редактор недавно умер…

Все собрались у большого стола. Перед едой читали длинную гатху – я чуть не сошел с ума от голода. После трапезы каждому дали по банану и пирожному. Некоторые миряне не стали их есть, а положили в сумки, чтобы отнести домой.

Послеобеденное время мы с харьковским Славой провели за чтением выступлений преподобного Нитидацу Фудзии, изданных книгой на английском языке. Их я обнаружил вчера ночью, когда все легли спать, а я искал место, чтобы писать дневник. Возле комнаты Исиямы-сёнина оказались полки со множеством книг. Сборник выступлений основателя ордена называется «Буддизм за мир» и дает понять, что монахи ордена Ниппондзан Мёходзи не сидят по монастырям, но специально направляются с молитвой в тот уголок планеты Земля, где готовы разгореться или уже идут войны.

Киевский Слава смотрел в соседней комнате видеофильмы про Нитидацу Фудзии. Мы все присоединились к нему в тот момент, когда показывали Фудзии-гурудзи, еще способного ходить. Он прожил сто лет, но последние годы был прикован к инвалидной коляске: сказались многочисленные марши мира и другие трудные практики… Тэрасава-сэнсэй сказал: «На этих кадрах мой Учитель еще очень молодой», – а мы видели на экране старичка с палочкой, с видимым усилием передвигающего ноги, особенно на лестницах. Но с другой стороны, Нитидацу Фудзии действительно выглядел молодо – как ребенок, который учится ходить! И тут же, словно в подтверждение моих мыслей, вместо Учителя на экране появились два маленьких человечка. Девочка лет трех и мальчик месяцев одиннадцати, неумело пользуясь кривенькими ножками, пробовали передвигаться, приседать, что-то пели… Очень смешные ребятишки. «Вот она вечная жизнь Татхагаты[41]», – подумал я.

Вечернюю церемонию проводили с одной из старушек-монахинь, Минорикой-андзюсан[42], и упасикой. Я впервые практиковал на большом барабане. Глубокий, сильный звук извлекать непросто. Учась у киевского Славы и Сергея, уже имевших такой опыт в Индии, я высоко задирал руку и в то же время откидывал палку параллельно спине – это лучший размах.

После церемонии – сразу ужин. В монастырях (я это заметил и в Китае) трапеза жестко привязана к службе. Церемония плавно перетекает во вкушение пищи. Недаром до и после еды читается молитва. В сознании должен сложиться четкий образ вкушения пищи духовной. Церемония не формальность, это радостный пир духа! Однако Тэрасава-сэнсэй немного оттянул ужин, сделав нам внушение. Мы не соблюдаем правила, по которому тройной поклон делается только в начале и в конце церемонии, выражая наше приятие Будды, Дхармы и Сангхи. Если делать тройной поклон посредине церемонии, то разрушается Сангха, а значит и существующие с ней в триединстве Дхарма и Будда. Правила церемонии составляют ядро жизни любой общины-сангхи, они не являются чем-то внешним и потому необязательным. Невнимание к тому, как принято делать, исходит изнутри человека, привыкшего следовать собственным идеям, вместо того чтобы учиться. Если продолжать делать по-своему, то новички подумают, что так и принято, и вскоре возникнут споры о правилах, ведущие к расколу сангхи.

За ужином Минорико-андзюсан рассказала, что после революции в эту местность из России сбежало много аристократов. На берегу Тихого океана они принимали солнечные ванны. Местностью в то время владел дед Минорико-андзюсан. Впоследствии он преподнес ее ордену для постройки Ступы Мира и монастыря.


10 октября 1994 г. Проснулись – а большой барабан уже гудит на весь монастырь. Еще только 5.45! Не умываясь, поспешили принять участие в церемонии. Проводил ее вернувшийся вчера поздно вечером Исияма-сёнин. (Он встречал 9-е число в другом месте, где было удобно собраться множеству монахов.) Минорико-андзюсан и упасика пришли на церемонию еще позже, чем мы.

Вернувшись в комнату, мы поняли причину опоздания женщин: нас ожидал великолепно накрытый стол. Монахиня сказала, что через полчаса подъедет такси, чтобы отвезти нас в Таму, на торжественную церемонию, посвященную уходу из жизни в XIII веке другого значимого для нашей школы человека – ее родоначальника Нитирэна. Старушка похвалила Тэрасаву-сэнсэя: с большим барабаном он обращается в точности как его учитель Нитидацу Фудзии. А потом сделала замечание: кто-то из нас без надобности держал включенной воду, когда мыл посуду. Преподобный Нитидацу Фудзии застал то время, когда на этой горе не было храма – только маленькая хижина. Поднимать воду было очень трудно. Помня об этом, всю жизнь, несмотря на появившиеся удобства цивилизации, основатель нашего ордена берег воду. Поэтому здесь особый способ мытья посуды. Набирают в тазик, в нем моют с мылом и только потом ополаскивают посуду под струей воды. Казалось бы, бытовая мелочь. Нет – самая настоящая буддийская практика! Помогающая помнить о труде тех, кто поднял на гору воду. Именно это и значит быть благодарным человеком. Неблагодарному никогда не вручит Будда свою Дхарму. Слишком драгоценное это сокровище, чтобы вручать его тому, кто легко теряет.

Минорико-андзюсан сделала Тэрасаве-сэнсэю подношение в конверте и подарила каждому из нас книгу «Буддизм за мир». Об этом я мог только мечтать!

Такси довезло нас до поезда. В поезде мы заснули, расплачиваясь за отсутствие привычки рано вставать, и проехали нужную станцию. Проснулись на конечной, в Токио. Тэрасава-сэнсэй разволновался: «Опоздать на такую важную церемонию… Плохая карма!». Но все же мы поторопились и успели вовремя.

В храме возле города Тама собралось много монахов. Впервые я увидел столько людей, одетых в такую же, как у меня, одежду. В России, где я буду чаще всего один среди обычных людей, воспоминание о сегодняшней церемонии будет подкреплять меня в трудную минуту.

Но когда загудели два больших барабана и все ударили в свои ручные, грохот стоял такой, что на душе сделалось почему-то неловко. Оказывается, если самому не бить в барабан, невозможно находиться в храме, невыносимо хочется убежать. Андрей подтвердил это мое ощущение. Вместе с мирянами он подходил к алтарю сделать подношение благовониями, и, конечно, ему пришлось выпустить из рук свой барабан. «Мне казалось, я иду сквозь строй», – сказал Андрей.

Недаром барабан, провозглашающий Лотосовую сутру, называют не только небесным, но и «барабаном яда». Если на душе у тебя не все чисто, этот звук превратится для тебя в ад. Кто из людей может с чистой совестью сказать, что у него нет плохих мыслей? Так что просто слышать звуки наших барабанов – для многих само по себе уже испытание. Вот почему на улице во время практики мы зачастую слышим от прохожих оскорбления. Если прибегнуть к более доступному для христианского сознания языку, этот звук «изгоняет беса» из человека, слышащего его.

Настоящий день паринирваны Нитирэна – 12 октября. Тогда и будет основная церемония в Токио. А сегодняшнюю решили устроить потому, что это выходной день (японский День спорта), и мирянам, живущим в Таме, удобнее принять участие в церемонии сегодня. Тама находится недалеко от того места, где ушел из жизни великий святой Нитирэн. После церемонии прямо перед алтарем расставили столы и устроили праздничный обед. Потом мы помогли прибраться. Нам раздали пакеты с подарками. У меня в пакете оказалась красивая английская чашка, благовония и тостики чисто японского вкуса – сладко-соленые.

Один монах предложил отвезти нас на своей машине до железнодорожной станции. Тэрасава-сэнсэй в шутку назвал себя единственным монахом Ниппондзан Мёходзи, который не умеет водить. А я вспомнил, как в книге «Буддизм за мир» Нитидацу Фудзии писал, что главная практика в нашем ордене – идти пешком, собственными ногами. Именно так в Европе совершались многочисленные марши мира. Что идет вразрез со способом передвижения, установившимся в современном обществе. Этот способ, писал Фудзии-гурудзи, «делает человека похожим на меня, под конец жизни прикованного к инвалидной коляске». Когда идешь пешком, надеешься только на себя, не перекладывая ответственность за путь на что-то другое, будь то автомобиль или поезд. Марши мира воспитывают в монахе такое отношение к миру, с каким Будда в Лотосовой сутре говорит: «Но сейчас эти три мира – мои, и все живые существа в них – мои дети, и только я один могу спасти и защитить их». Тэрасава-сэнсэй предположил, что родился в Японии впервые: любой японец способен быстро научиться обращению с машинами, но когда Сэнсэй садится за компьютер, он обязательно нажимает не ту кнопку – и компьютер перестает работать. Вот в Индии, считает Тэрасава-сэнсэй, он перерождался не раз. Какова же цель рождения в столь неуютной для него Японии? Принять Дхарму от Нитирэна. Специальная реинкарнация, по чисто монашеской карме[43].

Перед тем как любезный монах отвез нас на станцию, мы совершили прощальную церемонию в опустевшем монастыре. На алтаре я заметил два искусственных дерева сакуры с белыми и розовыми цветами: в день, когда Нитирэн умирал, сакуры зацвели, хотя обычно они цветут не осенью, а весной. Перед входом же в монастырь Тама растет дерево из семени от дерева Бодхи[44] в Индии, того самого, под которым Будда обрел Просветление. Мы сорвали с него на память по листочку.

На поезде мы приехали в Омори, район Токио, где находится дом Тэрасавы-сэнсэя[45]. Теперь мы будем сами готовить себе еду. Приведем здесь все в порядок, поживем около недели, дожидаясь монаха школы Нитирэн, чтобы поблагодарить его за приглашение в Японию. Перед тем как нам дали визу на въезд, возникли большие сложности, два раза нам отказывали. Из дома в Омори мы сможем позвонить в Москву.

Оставшиеся там монахи уже два месяца не имеют от нас известий. Особенно трудно Кириллу, который взял на себя ответственность за урегулирование конфликта, случившегося на Месте Пути между монахами в Москве перед самым нашим отъездом за границу. В конфликтах не бывает правых, виноваты все участники. Важно то, как ведет себя каждый потом. Кирилл, хоть наверняка и не воровал, но посчитал ответственным себя за исчезнувшие с алтаря 300 долларов, которые Тэрасава-сэнсэй оставил для оплаты за телефон. И теперь Кирилл каждый день просит в Москве подаяние, надеясь набрать нужную сумму, а телефон могут в любую минуту отключить.

Из-за конфликта в Москве наша группа долго не начинала путешествие. Хотя все документы были готовы и все шесть человек собрались в Средней Азии и оставалось только пересечь китайскую границу, Тэрасава-сэнсэй говорил, что ему не жалко усилий, затраченных на подготовку поездки, – в них нет смысла, если путешествие начинается с разлада внутри сангхи. Дело не только в монахах, оставшихся в Москве. Сангха имеет единое сознание. Произошедшее в Москве только выразило нечто неправильное, глубоко засевшее в душе каждого из нас. Причина любой катастрофы всегда внутри человеческого сознания. Если мы отправимся в путь с таким сознанием, наша поездка завершится катастрофой.

Мы должны были победить Мару в себе. Для этого мы целый месяц оставались в Бишкеке и Алма-Ате. Внешне это была обычная монашеская жизнь: церемонии утром и вечером, подаяние на базаре и уличная практика, встречи с людьми, интересующимися буддизмом. Но каждый из нас в это время задавал себе глубокий вопрос, готов ли он ехать. Под конец половина нашей группы перестала верить в то, что поездка вообще состоится. А Сэнсэй все ждал.

Главная трудность для нас заключалась в том, чтобы действительно ощутить себя причастными к конфликту в Москве, понять, в чем наша вина. Ведь домонашеское воспитание учило: каждый в этом обществе сам по себе и сам за себя. А монах отличается от обычного человека этим ощущением собственной вины за проявление зла в любой точке вселенной! Это называется «отказом от эго». Я думаю, что мы не до конца справились с нашей трудностью. Но поскольку сознание сангхи действительно едино, нам в Средней Азии помог из Москвы Кирилл – тем, как он повел себя после конфликта. Другие трое монахов попросту сбежали, а он остался на Месте Пути. Увидев это, Тэрасава-сэнсэй решил начать поездку.


11 октября 1994 г. Дождливо. Много читали, спали, стирали. Тэрасава-сэнсэй с Сергеем критиковали английский перевод выступлений преподобного Нитидацу Фудзии из книги «Буддизм за мир». Сэнсэй по памяти тут же давал свою версию перевода. Дело в том, что Нитидацу Фудзии не знал английского языка, и Тэрасава-сэнсэй зачастую выступал в роли его переводчика. Точно так же, как теперь в этой роли выступает Сергей, всюду путешествуя с Сэнсэем по России и переводя его выступления на русский язык.

Я застал их за обсуждением высказывания Нитидацу Фудзии о том, что причина развращенности молодежи среднего класса – в отсутствии благодарности за пищу. Дети в таких семьях (а их на Западе большинство) получают без усилий многое из того, что им нравится, и, естественно, перестают ценить возможность полноценно питаться, начинают привередничать, выбирать. А это приводит к тому, что, хотя их тело здоровое, душа – больная. Только жизнь на подаяние, когда не знаешь, что ты будешь сегодня есть и будешь ли есть вообще, воспитывает в человеке благодарность – истинный фундамент нравственности.

Этот разговор Тэрасавы-сэнсэя с Сергеем был хорошим предостережением мне: здесь, в Японии, в гостях у Сэнсэя, я себя почувствовал как дома и зажил возле холодильника…


12 октября 1994 г. Сразу после завтрака поехали в Иокогамский университет на встречу с лидером индейцев Денисом Банксом. Повез нас на своей машине Окора-сан – барабанщик традиционного японского ансамбля «Но», друг Тэрасавы-сэнсэя.

Стиль построек университета – супермодернистский. Одна из них – протестантская церковь. Тэрасава-сэнсэй, до того как стать монахом, тоже учился в одном из христианских университетов (на германоведа). В таких университетах можно изучать специальные предметы независимо от религиозной трактовки.

Нас привели в лекционный зал. Как, наверное, и во всем мире, есть студенты, спящие на занятиях. Но полной неожиданностью было для меня то, что студенты открыто раскладывают во время лекции еду, пьют кофе.

Седой господин читал лекцию о трудностях жизни в Японии для иностранцев, проникновения которых в страну боится местное население.

Денис Банкс, крупный индеец с «хвостом» на голове, сидел в первом ряду. Его выступление, назначенное на 16 часов, мы, к сожалению, не смогли послушать, поскольку в 18 часов начало шествия в память о Нитирэне. Но одно хорошо – мы познакомились с Денисом.

Банкс сам подошел к Тэрасаве-сэнсэю – своему давнему другу. Они обнялись. Мы вышли из лекционного зала. Денис пожал каждому из нас руку. Он свободно говорит по-японски и по-английски. Рассказал, что впервые увидел преподобного Нитидацу Фудзии в 1954 году, будучи солдатом американской военной базы в Японии. Монахи Ниппондзан Мёходзи проводили тогда перед базой молитву в знак протеста. Солдатам было приказано стрелять по ним и другим демонстрантам, если те пойдут на захват базы. Но Денис Банкс и еще несколько его друзей решили, что стрелять не будут… Японская полиция начала жестоко избивать монахов, которые, истекая кровью, продолжали молитву. Это глубоко тронуло Банкса.

Ту военную базу американцам пришлось ликвидировать. Однако Тэрасава-сэнсэй говорит, что в тайне от японского общества американские военные по-прежнему базируются на островах Японии, и японское правительство получает за это большие деньги.

Прощаясь, Денис Банкс сказал: «Наму-Мё-Хо-Рэн-Гэ-Кё». За кофе в университетском кафе Сэнсэй рассказал нам немного о Денисе. Банкс стал лидером движения за возрождение в Америке индейской культуры. Движение использовало террористические приемы. По прошествии некоторого времени Денис Банкс, познакомившись с Нитидацу Фудзии, вспомнил героический ненасильственный протест буддийских монахов перед военной базой. Это способствовало изменению методов ведения борьбы – переходу к ненасильственным способам.

Слава из Харькова недоумевал, в чем же ущемляют права индейцев в Америке. Его брат был в США и видел, как им хорошо живется в резервациях (ведь индейцы вообще любят жить вместе, племенем). Тэрасава-сэнсэй рассказал, что, действительно, в материальном отношении у индейцев проблем нет. Американское правительство бесплатно выдает им продукты и даже вино. Все это без ограничений. Но, поскольку на хлеб зарабатывать не приходится, у индейцев нет стимула получать образование, и они растолстели, поглупели, забыли свою культуру. Вот в чем утонченная дискриминация индейцев американским обществом. Против этого и борется Денис Банкс.

Сегодня день ухода из жизни Нитирэна, основавшего школу исключительного почитания Сутры о Цветке Лотоса Чудесной Дхармы посредством произнесения «Наму-Мё-Хо-Рэн-Гэ-Кё». Вечером на улицах Токио был самый настоящий карнавал. По словам Сэнсэя, миллионы людей собрались в столице почтить память великого святого. Хотя это день смерти, люди веселились. Однако этот национальный обычай применим не к любой смерти, как было подумал я. Он возник именно после ухода Нитирэна.

Японцы радуются в день смерти великого святого, ибо думают прежде всего о значении прожитой им жизни. Многие считают Нитирэна воплощением самого Будды, не открывшего это людям. Два часа мы вместе с тридцатью монахами Ниппондзан Мёходзи шли по вечернему Токио, ударяя в барабаны и произнося «Наму-Мё-Хо-Рэн-Гэ-Кё». Насмотрелись всякого.

Последователи Нитирэна всех направлений плясали под свистки, флейты и барабаны. Везли маленькие бумажные пагоды на колесах с фонариками внутри, расписанные тушью эпизодами из жизни Нитирэна. Многие люди были полуобнаженные. Самые ловкие вертели в руках длинные металлические палки с каким-то сооружением сверху, облепленным развевающимися бумажными ленточками. Вращать такую тяжелую палку вокруг ее оси и вокруг собственного тела нелегко.

Процессия нашего ордена, значительно разросшаяся, поднялась в гору к большому храму школы Нитирэн и к ступе на месте сожжения тела Великого Святого после его паринирваны.

В 20 часов пришли в небольшой монастырь Ниппондзан Мёходзи и провели церемонию, затем быстро расставили столы. На праздничном ужине места хватило всем. Здесь мы познакомились с монахом, многому научившим Тэрасаву-сэнсэя. Прежде всего он мастер практики «Наму-Мё-Хо-Рэн-Гэ-Кё» на улице. На прощание каждому из нас вручили по конверту с подношением деньгами.

Многолюдное шествие продолжалось часов до двух ночи. Все процессии направляются к главному храму школы Нитирэн. Уже семьсот лет считается: кто первым приблизится к этому храму, тот будет счастлив. В древности многочисленные процессии, перед тем как начать движение, обязательно, чуть ли не ритуально, дрались между собой за первое место в очереди шествия. А ведь в процессиях участвуют и женщины, которые несут на руках совсем маленьких детей! И до сих пор в этом шествии к главному храму царит дух соревнования: каждая процессия стремится выбрать свой маршрут, покороче; все (даже самые глухие) улочки наполняются гамом и плясками.

Уже четыре часа, утро. Как поздно мы вернулись! Но я не чувствую усталости. На «карнавале» я ощутил радость от истинного единения людей. Это не было единством толпы, стада. Это было единение всего лучшего, что есть в людских сердцах, и это делает каждого человека добрее. Великий Святой продолжает, таким образом, творить добро после своего ухода, объединяя тех, кто почитает его!


13 октября 1994 г. В продолжение вчерашнего торжества сегодня предстоит официальная церемония в главном храме школы Нитирэн. Мы туда приглашены. Тэрасава-сэнсэй просит всех надеть лучшие одежды: «Хоть мы и простые нищенствующие монахи, это не значит, что у нас все грязное и неопрятное». Одному из нас, прославившемуся ни разу не постиранным за два месяца путешествия кимоно, Учитель сам его постирал…

Выходим в половине первого. Едем на автобусе. Зеленым бархатом обиты обычные сиденья, красным – для престарелых и инвалидов.

В огромном нитирэновском храме весьма широкое околоалтарное пространство для монахов отгорожено от мирян высокой стеклянной стеной спереди, напротив главного входа, и деревянным заборчиком по бокам. Точно витрина или сцена… Мы, как монахи другой школы, садимся снаружи, с мирянами.

Прямо перед нами, за заборчиком, посадили девочек, совсем малышек, лет пяти, в переливающихся зеленых кимоно, подпоясанных широким красным поясом с вышитым золотом рисунком. На головах у девочек – золотые короны, на которых позванивают свисающие украшения. В руках у детишек – по веточке сакуры с распустившимися цветами. Это – «небесные дети». Во время церемонии они по очереди подбегали к алтарю, чтобы вручить веточки двум священникам по бокам алтаря. Рты у священников почему-то заклеены чем-то вроде широкого пластыря[46]. Пока дети сидели перед нами, родители подтирали платочками их напомаженные личики, поправляли осанку. Одну девочку мама трогала, видимо, слишком часто – когда той пришла пора бежать к алтарю, малышка стала растерянно оглядываться на маму, мордашка скривилась, готовая расплакаться, потянулась к маме ручонка… Тогда монах сам подошел к девочке, обнял ее и потихоньку подвел к алтарю.

Торжественные тексты здесь читают те же, что и у нас. А «Наму-Мё-Хо-Рэн-Гэ-Кё» произносят под удары только одного, большого барабана, причем очень быстро, не нараспев, как мы, а речитативом, без перерыва для вздоха. Это нелегко. У мирян есть ручные барабаны, но они несколько больше наших. Миряне приветствовали нас ударами в эти барабаны во дворе храма перед началом церемонии, а потом, ударяя в них, пошли в храм. Правда, за пределами храмов последователи Нитирэн-сю (то есть школы Нитирэн) практику с барабанами, кажется, не совершают, а если и совершают, то в исключительных случаях.

Здесь нам вручили газету этой школы (на английском языке). На первой странице нарисован такой барабан, а под ним – краткая статья, объясняющая значение практики с барабаном. Там говорилось, что одни, услышав звуки барабанов, говорят себе: «Наверное, какой-то праздник у этих людей», – а другие: «Наверное, эти люди – наши враги, с этими барабанами они маршируют, собираясь напасть на нас».

Поразительно разнообразие монашеской одежды в Нитирэн-сю. На одних серые газовые кимоно и такие же прозрачные желтые шулы[47], надетые поверх белых кимоно, таких же, как у нас. На других – одежда синяя в крупный белый горошек. А патриарх – в шапке такой же формы, как у православных священников.

Церемония была очень торжественная и долгая. Тэрасава-сэнсэй сказал потом, что на какое-то время заснул. Такое с ним давно не случалось…

После церемонии мы встретились с Исии-сёнином. Этот монах Нитирэн-сю с большим трудом подготовил для нас такое приглашение в Японию, на основании которого посольство в Москве, очень строго относящееся ко всем деталям, особенно финансовым, дало-таки нам визу. Мы поблагодарили Исии-сёнина. Он провел нас в особый зал со статуей Будды, внутри которой находится шарира. Будда, четыре бодхисаттвы из Лотосовой сутры[48], Нитирэн – весь алтарь из светлого дерева. Паркет, на котором он стоит, из того же дерева. Много пустого пространства.

Потом мы встретились с патриархом школы Нитирэн. Он пригласил нас в воскресенье на церемонию, а после нее – в русский ресторан. Есть и такой в Токио. Название написано русскими буквами – «Балалайка».

Возвратились домой, пообедали. Вставая из-за стола, Сэнсэй спросил, нравится ли нам японская жизнь. Неожиданно для себя я ответил: «Наму-Мё-Хо-Рэн-Гэ-Кё». Все засмеялись, а я покраснел.

Вечером Тэрасава-сэнсэй достал фотоальбом «Иерусалим – Бейрут – Кувейт», опубликованный его знакомым, которому Тэрасава-сэнсэй, живший там во время кувейтского кризиса, выбил приглашение. Сэнсэй искал на фотографиях себя или упоминание о себе в комментариях к альбому. Но не нашел. Хороший урок для нас, только что встречавшихся с Исии-сёнином.

Для риса на ужин я вынул из серванта красивую чашку. Посуда в этом доме вообще красивая, но эта особенно хороша. Чашку подали Учителю. Он сказал, чтобы мы больше ее из серванта не брали. Это чашка Окоры-сан. Знаменитый мастер ансамбля «Но» собирает такие подарки поклонников.

Вот она, действительно существующая пропасть между монахами и людьми искусства. Сколь ни талантлив артист, музыкант, художник – но если он начинает обрастать вещами, пускай они и являются в каком-то смысле «плодами» его творчества, – что-то утрачивается в его духовности… Вместо того чтобы ставить дорогие подарки поклонников на алтарь Будды – Наивысшего Почитаемого или, продав их, раздать милостыню нищим, он берет подарки себе, восхваляет себя… Не от этой ли опасности ушел я в монахи? Ведь сначала собирался стать писателем.


14 октября 1994 г. Перед утренней церемонией Тэрасава-сэнсэй гладил свою шулу японским утюгом; совсем не надо прикладывать усилий – он такой удобный. «Вот бы, – говорит, – его в московскую квартиру, а еще – автоматическую рисоварку, как та, которой мы здесь пользуемся. Тогда монахи сэкономят время для практики, не надо будет отлучаться на кухню во время церемонии». Сергей, подтрунивая, возразил, что при этом монахи станут меньше практиковать 12-ю главу Лотосовой сутры «Девадатта», где рассказывается о том, как Будда в одном из своих перевоплощений изучал Дхарму только через прислуживание святому Асите на протяжении тысячи лет. Если все сделать автоматическим, не останется черной работы, через которую только и обретается Дхарма Будды. Ученики могут сказать также: «Зачем слушать Дхарму? Запишем-ка лучше лекцию Учителя на магнитофон!».

«Магнитофон – большая проблема», – согласился Сэнсэй. И тут в комнату вошел Андрей, который как раз и записывал проповеди Сэнсэя на диктофон и частенько шумел кассетами и батарейками, мешая Учителю говорить, а нам слушать. Сергей продолжал: «Если бы Будда, перед тем как идти к святому в услужение, запасся вещами на тысячу лет (намек на наши рюкзаки, заметно растолстевшие за это путешествие), Будда не смог бы подпрыгнуть от радости, как сделал он в 12-й главе, когда услышал, что есть такой святой Асита, который готов научить его Великой Дхарме».

В проповеди после утренней церемонии Тэрасава-сэнсэй продолжил тему главы «Девадатта». Он говорил, как важно в основу всех практик положить даяние, быть дающим, а не берущим. Отказ человека от мирской жизни, когда он становится монахом, – это уже даяние своим положением в обществе. Но вот монах получает подношение. Как им распорядиться?

Первую часть подношения монах преподносит Учителю, вторую – братии, третью – нуждающимся, и лишь остаток можно взять себе, на самое необходимое. Так поступали ученики Будды с самого начала. Конечно, строго следовать такому делению на четыре части трудно, особенно в наше время, когда подношения, получаемые монахом, это не просто пища, как было во времена Будды. Как же передавать дар дальше? Просто подносить свое время, свои силы – ударяя ли в барабан, занимаясь ли мытьем посуды или уборкой в саду. Главное – желание, а способы найдутся. Стремление не брать, а давать, возникающее из бесконечной благодарности людям, совершенно бескорыстно делающим тебе подношения, которые являются не просто подарками людей, это – дары самого Будды. Сама наша жизнь – это первый и бесценнейший дар.

После утренней церемонии на своей машине приехал Симода-сан, чтобы показать нам Токио, прежде всего – императорский дворец.

Дворец расположен внутри большого зеленого массива, окруженного рвом. Чтобы осмотреть резиденцию императора, потребовался час. Вблизи главных ворот нашу группу остановили агенты службы безопасности, чьи коллеги под видом туристов фотографировали нас ранее, во время практики. Вежливо, с извинениями не пустили к главным воротам. Полиция специально разыскала машину Симоды-сан и подогнала ее прямо к нам, чтобы мы поскорее уехали. Сергей хотел протестовать, помня, как в Москве Тэрасава-сэнсэй учил отстаивать свои права. Но Сэнсэй спокойно подчинился полиции, блаженно говоря: «Какие они здесь обходительные!». Кто на самом деле страшен, так это люди в черных машинах, стоявших через дорогу (напротив дворца), включавшие на всю мощь динамики, через которые транслировались националистические песни. Эта организация выступает против нынешнего демократического правления.

Симода-сан повез нас по улице министерств. В простеньком, не громоздком здании разместилось министерство финансов. Не сравнить с нашим. Да и посольство Японии в Москве – по размерам одно из самых скромных. А посольство России в Токио поражает российским размахом…

По дороге читаю в газете, которую нам дали в нитирэновском храме, статью об одном архате, который заснул во время проповеди Почитаемого В Мирах[49] и, раскаявшись, поклялся никогда не спать, в результате чего ослеп, но обрел внутреннее зрение. Из другой статьи я узнал, что миряне школы Нитирэн соревнуются, кто больше раз за свою жизнь произнес «Наму-Мё-Хо-Рэн-Гэ-Кё». Это показалось мне странноватым.

Симода-сан остановил машину. Мы увидели ряд магазинов электроники. Зашли в один. Лабиринты компьютеров всех мастей. Здесь каждый посетитель может опробовать любой из них. Жаль, нет денег, чтобы купить компьютер, при помощи которого мы сами смогли бы быстро издавать литературу о нашем ордене и об Учении Будды. Ведь оно совсем недавно пришло в Россию. Еще больше портит настроение то, что компьютер у нас уже был – подарок Тэрасавы-сэнсэя Институту буддизма, который открылся при его поддержке в Москве в 1992 году, но был очень быстро развален ответственным за его работу чиновником из ЦДУБ РФ[50] Рабдановым Томом Гораповичем. (Кстати, Рабданов был первым в моей жизни человеком из буддийской среды, с которым я познакомился, заинтересовавшись буддизмом в 1989 году.)

Посокрушавшись о мирской подлости[51], поехали к Токоро-сан. Эта упасика много сделала не только для ордена Ниппондзан Мёходзи вообще и для Тэрасавы-сэнсэя лично, но и конкретно для каждого из нас.

Впервые я оказался в многоквартирном японском доме. Квартира Токоро-сан уютная, с хорошим дизайном, но по своим размерам, пожалуй, даже хуже нашей «хрущевки». По-видимому, японцы строили, ориентируясь на свой маленький рост.

Нас встретила пожилая супружеская чета. Муж Токоро-сан совсем чуть-чуть поговорил с нами: куда-то торопился. Он – ученый, занимается проблемами окружающей среды, награжден одной из премий мира.

Токоро-сан подарила нам большой храмовый барабан[52] и пригласила на ужин в ресторан. Я почувствовал себя неловко, усаживаясь за стол. Эта неловкость (тень благодарности… а может, и соль благодарности?) появляется, когда подношение делает тебе человек, с которым познакомился совсем недавно. Сколь мы черствы, если не чувствуем этой неловкости перед людьми близкими, делающими нам подношения сотый, тысячный раз. Мудрено ли, что мы не видим Будду! Ведь он делает нам подношение всей нашей жизнью: каждый вздох, каждый миг на протяжении наших бесчисленных перерождений – это все благодаря Просветлению Будды…

Вечером к нам в гости пришла младшая кузина Тэрасавы-сэнсэя. Учитель выглядел счастливым и попросил нас встретить ее в монашеской одежде. Он рассказал, как ее отец – его дядя – помогал Ниппондзан Мёходзи. Тэрасаву-сэнсэя, когда ему было 17 лет и он только начал искать Путь, дядя познакомил с Нитидацу Фудзии. Сейчас дяди уже нет в живых.

Кузина держалась очень просто. Они с Сэнсэем много смеялись. Она рассказала о посещаемом ею семинаре по космическому сознанию. Тэрасава-сэнсэй говорил ей, что в наше время невозможно достичь дзэн и самадхи своими силами. Поэтому во главу угла должна быть поставлена другая практика – практика Бодхисаттвы Никогда Не Презирающего, то есть уважение и почитание каждого человека, независимо от его положения и отношения к тебе. Лишь затем Будда сам наделит тебя всеми необходимыми силами и состоянием сознания.


15 октября 1994 г. Едем к старшей кузине Сэнсэя. Она живет в двухэтажном шикарном доме. Много натурального дерева. Все изысканно. Не по-японски высокие и большие комнаты. Нас встретила вся семья: старшая кузина, ее муж, 18-летняя дочь и бабушка – жена покойного дяди – с мальчиком. Как я понял, это второй ребенок кузины. По японским традициям он живет не с родителями, а с бабушкой (в домике неподалеку).

Муж кузины работает в компании «Фуджи цу». Три года он вместе с женой и дочкой, которая неплохо владеет английским, жил в Америке. Племянница похожа на Сэнсэя даже больше, чем обе его кузины. Девушка была удивлена: «Почему русская молодежь идет в монахи, а не в бизнес или политику?». Сама она хочет стать (ни много ни мало!) президентом Японии, чтобы реально помочь своей стране. Я поспешил заверить ее, что таких, как мы, монахов в России единицы. Тут в разговор вступил Андрей, которого Сэнсэй представил своей племяннице как молодого русского бизнесмена.

Перед церемонией (мы провели ее все вместе в алтарной комнате, где раньше жил дядя Сэнсэя) нас основательно попотчевали кофе со сладостями, «чтобы громче пели». Кузина сразу же убирала со стола обертки поглощаемых гостями конфет. «Параноик чистоты», – посмеивалась дочка. Семья показалась мне веселой и дружной.

В этом большом доме алтарная комната – маленькая, все в ней какое-то игрушечное. Снова у меня возникло очень отчетливое ощущение «игрушечной» Японии. Все здесь создано словно бы не для взрослых, а для детей, которым стараются давать только самое лучшее.

Во время церемонии бабушка тоже била в барабан, как бы возглавляя мирян. Племянница и племянник все время сидели на корточках. В конце церемонии Тэрасава-сэнсэй рассказал своим родственникам о нашем путешествии. Потом он извинился перед нами: мы не знаем японского языка и не поняли, что обсуждалось. Может быть, даже хорошо, что разговор не мешал нам понять главное – отношения Учителя с родней. Когда в России мы будем переживать тяжелые семейные ситуации в связи с избранным нами монашеским путем, это воспоминание будет нам поддержкой и руководством.

По дороге на службу в храме Тама-додзё[53] зашли в дом бабушки (ей 77 лет – японский возраст счастья).

Когда мы прибыли в храм, церемония уже началась. На ней присутствовали только два монаха и монахиня. Я бил в большой храмовый барабан. Долго бить в него трудно. Тело гудит, руки дрожат, но бросить не хочется – увлекает борьба за сильный глубокий звук. Однажды Тэрасава-сэнсэй рассказывал, что, живя в Индии, он много времени уделял этому занятию. А Нитидацу Фудзии как-то попросил одну монахиню сочинить стихотворение – и оно пришло к ней, только когда она несколько часов подряд в слезах била в большой храмовый барабан.

После церемонии монахи сделали нам подношение четырьмя пакетами всяких продуктов. Сергей попытался отказаться, но монахи ответили, что, если мы не хотим сейчас взять, то продукты будут ждать нас здесь до следующего приезда в Японию… Проходя мимо кафе возле нашего дома в Омори, Тэрасава-сэнсэй наигранно вздыхал, что теперь мы не зайдем туда: ведь у нас уже есть еда. Обнаружив в тех пакетах несколько коробок кукурузных хлопьев с истекшим сроком годности, я понял истинный юмор монахов из Тама-додзё…

Дома много народа. Окора-сан перед отъездом на гастроли в Польшу собрал друзей. Мы познакомились с африканцем из Сенегала. Худой молодой человек с бородкой, совсем не сутулится, что не очень характерно для людей большого роста. У меня в голове пронеслась смешная мысль: как бы он не уронил с такой высоты свою голову. Сенегалец похвалил нас: «То, что вы делаете, – прекрасно». Он барабанщик. К своему инструменту, который напоминает круглую тумбочку, относится как к священной вещи. «Это – моя жена», – погладил сенегалец свою «тумбочку». За час он может изготовить три таких. Если не играть каждый день, из барабана уходит душа, считает он, и тогда надо идти к своему учителю, чтобы он «воскресил» барабан.


16 октября 1994 г. На утренней церемонии Сэнсэй говорил о множестве более совершенных миров вокруг нас, которые мы не способны увидеть. Нам кажется, что мы живем просто в доме в районе Омори, но на самом деле все гораздо сложнее. Лотосовая сутра дает частичное описание этих других миров, других существ… Они очень помогают нам в нашей практике, хоть мы и не подозреваем об их существовании. Ведь у нас нет собственных добродетелей…

После завтрака мы занялись приведением в порядок садика вокруг дома. Вечером поехали в храм Нитирэн-сю на важную встречу с Исии-сёнином и другими монахами, пригласившими нас в Японию. Семье одного из них, Накайя-сёнина, принадлежит этот переходящий по наследству храм.

Все храмы в Японии являются частной собственностью; по сути, это личные дома монахов; здесь сильно развита клановость. Поэтому преподобный Нитидацу Фудзии и создал новый орден, монахи которого не имеют никакого имущества, как это было в общине Будды Шакьямуни. В основном же монахами в Японии становятся по наследству. Может быть, это обычное явление, когда религия прирастает к какой-то одной стране, из духовного Пути превращаясь в национальный обычай? И, чтобы вернуться к своим истокам, не должна ли религия искать совершенно новую почву? Ведь ищущий Путь радуется трудностям! В конце концов, сам Будда Шакьямуни выступал как революционер по отношению к национальным верованиям индусов. Так что нечего удивляться словосочетанию «русский буддист».

С этого и начался наш долгий разговор со старшими монахами храма Нитирэн-сю. Исии-сёнин отметил, как необычно для них видеть молодых людей, ставших монахами не по семейной традиции и не в буддийской стране, и как им хотелось бы поэтому пообщаться с нами. Один из наших собеседников, Андо-сёнин, хорошо владеющий английским, сказал, что сейчас мы имеем уникальную возможность задать любой вопрос сразу нескольким опытным японским монахам.

Не каждый из нас смог оценить этот редчайший шанс… Мы узнали, что буддисты Японии бьются над решением одной из важных проблем современности – когда человека можно считать действительно мертвым, чтобы немедленно трансплантировать его здоровые органы больным людям. В Америке критерием служит остановка деятельности мозга. Но японцы не торопятся подвергать врача риску стать убийцей.

Потом Тэрасава-сэнсэй рассказал, как в детстве он почти умер – прекратилась работа сердца и мозга – совсем не оставалось надежды на то, что он оживет. Сэнсэй утонул в море, его вытащили на берег, и все думали, что он мертв. Только один рыбак не верил и продолжал реанимировать ребенка…

Нас спросили, почему мы стали монахами. Я рассказал, как однажды мне надоело постоянно терпеть в своей жизни несвободу и страдания. Причину этого зла я увидел в коммунистическом режиме и сразу же стал бороться с его проявлениями в средней школе, где тогда учился. Однако после смены в нашей стране одного строя другим мои проблемы не решились. Тогда я понял, что источник зла – не в окружающем меня мира, а во мне самом. Я не являюсь господином себе. Попытки следовать советам различных книг ничего не давали. Люди, с которыми я общался, также мало могли мне помочь. Каждый день приносил много страданий. Хотя внешне моя жизнь не выглядела подневольной, мой разум усматривал несвободу в любой форме бытия. Отчаяние возрастало. Чтобы найти выход из этого мучившего меня состояния, я перестал жалеть себя и многие вещи, к которым был привязан. Вот тут-то и появился Тэрасава-сэнсэй. Он раскрыл мне, что я не буду счастлив до тех пор, пока страдает множество существ в бесчисленных мирах прошлого, настоящего и будущего. Для меня этот ответ оказался самым глубоким. Мои страдания связаны с болью вокруг меня. Бесполезно искать счастья для себя, не найдя его для всех. Между мной и другим человеком нет никакого различия. Любое мое действие по отношению к кому-то возвращается ко мне, и если продумать это до конца – причина в том, что нет другого, везде – я сам. «Человек, открывший мне столь глубокую истину, сможет быть моим Учителем», – подумал я. Всегда буду испытывать величайшую благодарность к Тэрасаве-сэнсэю.

Слава из Киева рассказал о своих детских впечатлениях от жизни взрослых: врут прямо в лицо, отношение к людям в зависимости от их положения в обществе… Это и повлияло в конечном счете на его решение стать монахом.

Потом Исии-сёнин спросил, что мы думаем о жизни женатых монахов. Слава вспомнил сказанное ему отцом: «Если эта религия не разрушила вашу семью, значит в этом что-то есть».

После беседы нас повезли в русский ресторан «Балалайка». Официанты-японцы одеты в русские красные рубахи, подают водку, исполняют на балалайках русскую музыку и говорят: «Спс-с», – что означает «спасибо». Я ужаснулся, когда узнал, что ужин обошелся в тысячу долларов!


17 октября 1994 г. Побывали на улице, состоящей сплошь из книжных магазинов. Бегали по ним как одержимые. Книги на всех языках мира. Лотосовая сутра на санскрите! Это фотокопия, украденная одним индусом у петербургского профессора буддологии Льва Николаевича Меньшикова: индус получил разрешение работать в архивах Института востоковедения РАН, но не выполнил условия – не публиковать ничего хранящегося там. Еще видели книгу текстов, написанных покровителем буддизма – индийским царем Ашокой, с английским переводом.


18 октября 1994 г. Все удивляются, как я могу есть сегодняшний завтрак: рис с испорченными соевыми бобами, склеившимися липкой паутиной, которая тянется изо рта, пока с нескольких попыток не порвешь ее палочками. Кроме Сэнсэя и меня, никому не понравилось это национальное японское блюдо. А ведь оно очень полезное!

Поехали в Камакуру – первую столицу самурайского сёгуната. Изначально самураи были просто защитниками императора, затем взяли власть в свои руки. Однако несвойственный им стиль жизни аристократов развратил их. Ради восстановления самурайского духа вдали от аристократической жизни и была построена Камакура. (Правда, единство самураев все равно было утрачено, и началась резня между их кланами.)

От вокзала дошли с практикой до храма бога Хатиману, защищавшего буддизм в Японии. Когда решалось, принимать ли новую религию, Хатиману (в глубокой древности он был императором[54]) через синтоистского шамана подал свой голос за буддизм. Это ему писал Нитирэн свое знаменитое «Увещевание Хатиману» о распространении Учения Будды с Востока на Запад. В храме Нитирэн перед своей казнью кричал, что если бог не хочет больше защищать буддизм, то после смерти Нитирэн доложит об этом Будде. И Хатиману спас Нитирэна, послав шаровую молнию на палача, занесшего меч, чтобы обезглавить Великого Святого, выступавшего с критикой властей из-за того, что в Японии нигде не было истинного Учения Будды. Через двадцать лет после несостоявшейся казни, которую богобоязненные японцы заменили Нитирэну на ссылку, Хатиману покинул страну – и его храм сгорел.

На месте сгоревшего храма Хатиману вскоре построили новый. Тэрасава-сэнсэй сказал, что блага от этого уже нет: бог ведь ушел. Но люди продолжают приходить сюда и проводят здесь особый синтоистский обряд для детей, достигших пяти лет, одевая их в красивые длинные кимоно (в свое время и Сэнсэй проходил этот обряд).

Потом нашли улицу, на которой Нитирэн проповедовал прохожим, когда люди, испугавшись гнева властей, перестали к нему приходить. Раньше это было самое оживленное место, а сейчас – тихая улочка.

Подъехали к месту, где пытались казнить Нитирэна. Сейчас это гора, тогда был берег моря – и головы казненных уносил морской отлив. На горе увидели Ступу Мира, построенную Ниппондзан Мёходзи. Нитирэн назвал это место Светом Спокойного Исчезновения. Хотя благодаря чуду казнь не состоялась, Нитирэн все равно считал, что здесь он отдал свою жизнь. Когда палач занес меч, великий святой воскликнул: «Как я счастлив!». Он испытывал самую большую радость оттого, что у него была возможность сделать Лотосовой сутре подношение своей жизнью…


19 октября 1994 г. Побывали у гигантской статуи Будды Амиды в Камакуре. Сергей спросил Тэрасаву-сэнсэя, почему Будда, принявший позу для медитации, сидит не прямо. Сэнсэй ответил: «Он слегка наклонился, чтобы смотреть на людей. У этой статуи одно из самых добрых лиц».

Многие туристы просили разрешения сфотографироваться с нами. Начало надоедать. Но Сэнсэй сказал: «Почему нет? Это будет подношением им». Действительно, стыдно отказываться, если вспомнить, что само наше пребывание в Японии – невосполнимый наш долг перед Учителем.

Идем, ударяя в барабаны, к пещере, где в заточении держали последователей Нитирэна, когда он находился в ссылке на острове Садо. Нитирэн писал им: «Вы должны радоваться, ибо практикуете Лотосовую сутру не только ртом и сердцем, но и телом, находясь в заточении из-за нее». Теперь возле пещеры – храм.

У Нитирэна и его учеников были трогательные отношения. Одному из узников принесли передачу – апельсин. Он отложил его со словами: «При встрече сделаю Учителю подношение. Учитель любит апельсины»…

Неподалеку – чайтья с прахом Нитирэна. В храме возле чайтьи стоит одна из самых старинных статуй Будды. Там же есть домик, в котором хранятся оригиналы писем Нитирэна. Изумляет то, что в деревянной Японии, знаменитой пожарами, письма сохранились по прошествии семисот лет. Это говорит о преданности учеников Нитирэна.

Отсюда мы, ударяя в барабаны, пошли к месту, где жил Нитирэн. Из его проповедей на улице многие поняли, что он критикует уважаемую всеми школу Будды Амиды. Разгневанные люди стали нападать на дом Нитирэна и однажды ночью подожгли его. Небо спасло Великого Святого, послав стаю обезьян, разбудивших его и вытащивших из огня.

По дороге к этому месту Тэрасава-сэнсэй остановился перед каким-то храмом во дворе. Когда Нитирэна везли на осле на казнь, из этого двора одна старушка вынесла ему японский шоколад – бохацу. В память об этом здесь построили храм и назвали его Бохацу. Тот самый японский шоколад мы, оказывается, и ели сегодня утром. Его приготавливают из соевых бобов.

Потом зашли в храм Мёходзи, где нас неожиданно пригласили к настоятелю. Напоив нас чаем, настоятель провел нас в алтарное помещение, стены в котором расписаны сценами из японских преданий, посвященных почитанию родителей. Вот сын, искренне желая исполнить последнее желание умирающего отца, нашел под снегом молодой бамбук: боги послали это чудо преданному сыну. А вот – молодые родители, жившие с мамой одного из них, решили закопать в землю живьем своего малыша, видя, что на четверых еды не хватает и что в то время, как малыш растет, бабушка его все худеет и уменьшается. И тогда молодые сказали: «Детей мы можем еще родить, а мама у нас одна». Но, раскапывая землю, они обнаружили слиток золота. Боги сделали им такой подарок за искреннее почитание матери…

Соседний с Мёходзи храм называется Риссё Анкоку. Он пристроен к пещере, где Нитирэн написал свой главный общественно-религиозный трактат «Риссё Анкоку Рон» («Установление справедливости и спокойствия в стране»), в котором, основываясь на Лотосовой сутре и многих других сутрах Будды Шакьямуни, доказал, что истинное следование буддийскому учению влияет не только на личное самосовершенствование, но и на ситуацию в стране в целом. Мало того, только тот сможет обрести просветление, кто беспокоится не об одном спасении своей души, но о состоянии всего общества, не боясь критиковать нарушающих заповеди, даже если это правители страны.

Поразительно, но, уезжая из Камакуры, на железнодорожной станции мы увидели лозунг японских фашистов с теми же иероглифами: «Риссё Анкоку»! После этого немудрено, что ученые, неглубоко изучившие жизнь Нитирэна, пишут, будто бы он рвался к власти. Насколько подобные утверждения способны запутать несведущих людей! Ведь современное сознание очень поверхностно, падко на внешние совпадения…


20 октября 1994 г. После вечерней церемонии Тэрасава-сэнсэй рассказал нам, при каких обстоятельствах мирянка Токоро-сан предоставила ему этот дом в токийском районе Омори, где мы сейчас живем. Тогда у Сэнсэя был трудный период. Получив шариру, он задумал проехать с ней из Токио через весь мир в штаб-квартиру ООН в Нью-Йорке, чтобы мощи Будды Шакьямуни освятили весь земной шар. Никто из его собратьев-монахов не верил, что такое возможно. Из-за этого разлада Сэнсэй не мог больше спокойно продолжать практику в монастырях ордена Ниппондзан Мёходзи. Поэтому упасика и предложила Тэрасаве-сэнсэю один из своих домов. В итоге Сэнсэю удалось осуществить задуманное.

Конечно же, это не значит, что он стал собственником дома. Здесь могут жить и другие монахи Ниппондзан Мёходзи, и, как мы убедились, просто друзья Тэрасавы-сэнсэя, которые, безусловно, по-своему понимают и ценят то, чем занимается Сэнсэй, однако сами увлечены мирскими делами. Для нас, монахов, их присутствие и общение с ними – испытание. Эти люди имеют возможность наблюдать весь наш быт. Они должны увидеть, что мы действительно монахи, а не просто обычные молодые люди, «на халяву» желающие повидать мир. Как важно показать им подлинное монашество!

Япония очень материалистична. Вся ее вежливость, нежность и красота – только ради того, чтобы выгоднее сбыть товар. Религия ее также стала материалистичной. Храмы, стоящие миллионы долларов, принадлежат не монашеской общине, а семьям священников. Работа же священников заключается лишь в том, чтобы за деньги проводить церемонии на кладбищах[55]. Молитвы превратились в способ заработка! Хотя многие в Японии произносят «Наму-Мё-Хо-Рэн-Гэ-Кё», это не приносит блага. Из этой-то Японии Сэнсэй и ушел в орден странствующих монахов, созданный преподобным Нитидацу Фудзии, и всегда помнит, ради чего…


22 октября 1994 г. Ночуем в гостях у младшего брата Тэрасавы – секретаря помощника депутата японского парламента. Он попросил Сэнсэя освятить алтарь в его недавно приобретенном доме.

На ужин подали традиционный японский суп. Считается, что он не только не портится от длительного хранения, но, настаиваясь, становится еще полезнее. Японцы едят в основном гущу, лишь чуть-чуть запивая жидкостью, в которой снова и снова варят овощи.

Смеясь, Сэнсэй рассказывал, как в детстве они, четверо братьев, часто дрались, стараясь ухватить кусок получше.

После ужина хозяин – большой любитель гольфа – научил Андрея держать клюшку. «Бизнесмены!» – подшучивал над ними Тэрасава-сэнсэй.

Каждый из братьев Тэрасавы выбрал свой путь: старший одно время был марксистом и в 60-х годах участвовал в студенческих антиправительственных выступлениях, второй брат принял христианство, третий (Сэнсэй) стал буддийским монахом, и только самый младший сказал маме: «Я буду простым смертным».


24 октября 1994 г. Для завтрака я приготовил одинаковые чашки, но Сэнсэй взял для себя особую. Это напомнило мне, как однажды, когда я раскладывал рис, он также подал мне чашку, отличавшуюся от остальных, и мягко подчеркнул: «Она будет моей». Мы не должны забывать, что он – Учитель. Сэнсэй старается внушить нам необходимость равного отношения ко всем людям, однако он не просто один из нас. Хочу отметить, что осознание этого важно для нас, а не для него, и что он никогда не дает нам почувствовать свое превосходство.

После утренней церемонии Тэрасава-сэнсэй рассказал, что нас похвалил его учитель уличной практики. Тот каждый день, ударяя в барабан, обходит снаружи императорский дворец, следуя завещанию Нитирэна проповедовать Дхарму правителю страны. Прохожие рассказали ему, что недавно видели много монахов из других стран. Всего один час практиковали мы вокруг дворца императора – и вот какой благой результат! Нитирэн в «Риссё Анкоку Рон» пишет об особой роли странника: он приходит в гости к правителю, сидящему во дворце, и говорит ему всю правду о его стране, которую обошел своими ногами. Мы тоже странствуем, ища Путь, который можно обрести, только узнав правду из первоисточника.

Мы пошли в нитирэновский храм встретиться с ученым Никан-сёнином. Это сгорбленный сухонький старичок с очками на носу, похожем на клюв. Он написал много книг о Нитирэне.

Высокое предназначение Нитирэна этот монах видит в указанном в «Риссё Анкоку Рон» пути спасения всего общества, который, собственно, и является путем индивидуального спасения истинно верующего человека. При этом Никан-сёнин нелестно отозвался о монахах, приезжающих в Японию из других стран для личного обогащения, и о студентах, бесплатно обучающихся в Японии по приглашению известной японской организации Сока-гаккай. Студенты думают, что обхитрили «добрых японских дяденек», но не предполагают, чем им аукнется эта «дармовщинка»: репутация Сока-гаккай в Японии очень неоднозначная, многие считают ее тоталитарной сектой. Хотя справедливости ради надо сказать, что это не запрещенная организация, она имеет вес в японском обществе, а у партии, представляющей ее политическое крыло, есть места в японском парламенте.

Мы порадовались, что Никан-сёнин не относит нас ни к таким монахам, ни к таким студентам.


25 октября 1994 г. Словно продолжая вчерашний дзэн на тему чашек, утром Тэрасава-сэнсэй угощал нас чаем. На столе – три чашки, две из них одинаковые. Чай только в них. Третья чашка не такая, как две другие, и она пуста. Спрашиваю Сэнсэя, не налить ли чая и ему. Немного помолчав, он убирает эту чашку и достает из серванта такую же, как и у нас…

Практиковали часа два на улице. Прохожий сделал подношение. Уличная практика в Токио редко проходит без подношений. Мы обошли с молитвой вокруг парламента. На метро поехали в корпорацию C. I. C. D. Ее президент Сигенобе Сакасите помог нам с приглашением в Китай. Этот бизнесмен думает не только о деньгах, как и создатель издательства «Буккё Дэндо Кёкай», выпускающий переводы буддийских сутр и другую литературу по буддизму на разных языках, в том числе и на русском (например, ознакомительная книга «Учение Будды»).


26 октября 1994 г. Окора-сан, иногда ночующий в нашем доме, пригласил нас сегодня на представление театра «Но», в ансамбле которого он играет на барабане. Шли туда, совершая молитву, мимо дворца принца, который живет скромнее императора; его дворец не прячется в глубине сада, а сразу виден из-за металлической ограды.

Во время молитвы я едва не заплакал от явившегося мне чего-то святого и глубокого. Оно живет везде. Поразительно, что люди проходят мимо него… Их постоянная измена потрясает.

В театре «Но» движений мало, но все они очень выверены. Каждый жест, слова, выпеваемые актерами, «звериные завывания», издаваемые музыкальными инструментами, настолько полны сдерживаемой энергии, что, кажется, прочерчивают в воздухе видимые траектории. Когда актер передвигается, его голова остается неподвижной, создается впечатление, будто он плывет по воздуху; падает он на колени одним резким прыжком – просто подгибает под себя ноги и так летит вниз. Голоса исполнителей звучат так, как будто они сдавлены от обиды (даже тогда, когда по смыслу их реплик никакой обиды не подразумевается).

После окончания представления между зрителями и режиссером завязалась дискуссия по поводу сюжета. В театре «Но» это обычно.

Удивительно, всем ребятам, кроме меня, во время спектакля хотелось спать. Потом Тэрасава-сэнсэй сказал, что музыка «Но» – магическая. Возможно, в театре «Но» используются приемы шаманизма.

Мы со Славой из Харькова не ложились спать до пяти утра. Он сказал о решении уйти из монахов. Я всегда чувствую внутри адский холод и весь дрожу, когда узнаю о духовной смерти одного из нас… Да, настоящим монахом действительно трудно быть. Но если ты однажды встал на этот путь, твое отступничество будет «возвратом к худшему». Именно так называл Будда уход из монашества. Как мог, я пытался удержать Славу, но ощущал свое бессилие. Это чувство – неотступный спутник сопереживания. Уже одно оно делает жизнь монаха, сострадающего гибнущему миру, очень тяжелой. При этом монах должен делать людям постоянное подношение спокойствием и радостью.


28 октября 1994 г. Обозрели Токио с небоскреба мэрии – самого высокого строения столицы (оно выше даже Токийской телебашни, на которую к тому же вход платный, в отличие от мэрии). По коридорам мэрии любой посторонний человек может ходить совершенно свободно. Сэнсэй сказал, что на последнем этаже мэрии мы обязательно должны сходить в туалет, чтобы не жалеть уже ни о чем. И тут я вспомнил великого немецкого философа Канта, заявлявшего, что величайшее из невиннейших наслаждений он испытывает во время мочеиспускания. В таком случае на наивысшей точке Токио оно должно, по крайней мере, удвоиться.

Пошли с практикой по Токио и случайно вышли к памятному для Сэнсэя храму Ниппондзан Мёходзи. Здесь он впервые увидел своего будущего учителя Нитидацу Фудзии.

В 17 лет в поисках смысла жизни Дзюнсэй Тэрасава убежал из дома. Полиция нашла его, но он не хотел возвращаться. Тогда-то дядя Дзюнсэя и сказал, что он может пока пожить в этом храме. Сначала юному Тэрасаве не понравилась сама практика ударения в барабан, произнесения о-даймоку «Наму-Мё-Хо-Рэн-Гэ-Кё» и чтения Лотосовой сутры, но когда он увидел Учителя, то припал к его стопам и заплакал. Потом Дзюнсэй стал участвовать в утренних и вечерних церемониях, а когда Нитидацу Фудзии закрывался с кем-нибудь в своей комнате, он подслушивал у двери. Однажды дверь открылась, и Учитель застал его за этим занятием. Преподобный Нитидацу Фудзии спросил: «Что ты хочешь узнать?» «В чем смысл жизни», – сказал Дзюнсэй. Учитель ответил ему словами гатхи 13-й главы Лотосовой сутры: «Мы не любим наших тел и жизней и преданы только Пути, Не Имеющему Высшего Предела». А также процитировал слова Лао-цзы: «Хорошо узнать Истину – и умереть»… Вскоре Дзюнсэй захотел стать монахом. Но Учитель узнал, что мама сбежавшего Тэрасавы уже второй день ничего не ест, тоскуя по сыну, и попросил его вернуться домой. Только через два года Тэрасава-сэнсэй принял монашество.

Рассказывая о своей встрече с Учителем, Сэнсэй поклонился до земли, припав к стопам воображаемого Нитидацу Фудзии так же, как в ту пору, когда Тэрасаве-сэнсэю было 17 лет.


29 октября 1994 г. Начинается особая неделя нашего путешествия – едем на гору Минобу (гора Почитания Родителей). Сэнсэй сказал, что только там нам будет действительно вручена Дхарма.

Как жалко, что этот день начался именно так. После утренней церемонии все были заняты подготовкой к поездке. Сэнсэй и Сергей готовили завтрак. Вдруг раздался отчаянный крик Учителя: «Кто-нибудь, помогите готовить!». Замешкавшись, вбегаю в кухню. Слишком поздно. Подгорелый хлеб валяется в мусорном ведре. «Но это надо съесть!» – говорит Сергею Тэрасава-сэнсэй и вытаскивает хлеб из ведра. Я кладу в тостер новый кусок хлеба и намазываю масло на остывающие куски. Действительно, им вдвоем не хватало рук. Пельмени тоже подгорели. Сэнсэй резко сказал: «Они не короли, чтобы их обслуживать», – и стал есть один. Назревало нечто дикое, и тем не менее никто не шел завтракать, все были заняты своими делами. Вдруг Учитель схватил хлеб, который только что вытащил из ведра, и кинул его обратно: «Никто не хочет есть!». Вслед за хлебом в ведро полетели пельмени.

Дрожащими руками намазываю масло на тост и подаю Учителю. Завтракать мне совершенно расхотелось. Сергей моет посуду из-под выброшенных пельменей. «Только ты моешь. Пусть кто-нибудь еще потрудится!» – бросает ему Сэнсэй. Андрей, стоящий на пороге кухни, медлит, в шоке наблюдая эту сцену. Я кидаюсь к раковине. Сэнсэй уходит.

Появляются оба Славы. Они достают пельмени из ведра и завтракают…

Конечно, в Японии все настолько чистое, что здешние мусорные ведра не идут ни в какое сравнение с нашими, но дело не в этом. Позже я понял смысл урока, который преподнес нам Учитель ценой своих нервов и своей репутации в наших глазах. В этот самый первый день такой важной поездки мы не ощущали ничего особенного, не проявляли единства. Каждый был занят своим делом…

Дорога на Минобу занимает весь день. Нас везет на машине Симода-сан. Затемно подъезжаем к храму в горах. Там никого нет. Сами проводим церемонию. Барабан Учителя звучит, кажется мне, резко, строго. Потом все участвуют в приготовлении завтрака. Тэрасава-сэнсэй снова весел. Все расслабляются, становятся разговорчивыми. Сэнсэй предупреждает, что завтра подъем в три часа утра.


30 октября 1994 г. Встали в три, почти непрерывно практиковали до 11 часов. Кроме пустого чая ничего в рот не брали.

По темной улице горного поселка направились к чайтье Нитирэна. (Это возле места, где он прожил девять лет.) Перед ней на крытом деревянном помосте совершали молитву, пока не наступил долгожданный рассвет. Уже прошло два часа. Как больно сидеть на коленях на голых досках!

Задумался об истинных страданиях. Я спросил себя: «Как быть в том случае, если люди более сильные поставили тебя в безвыходное положение и причинили боль? Ведь никто не застрахован от мук. Здесь ты можешь тотчас же избавиться от них, никто не приковал тебя цепью к этим доскам. Но что бы ты делал в той ситуации?» Что ж, да, я могу тотчас прекратить свои муки, однако буду вести себя так, словно бы у меня не было такой возможности. Вот это и даст мне защиту от страдания, и если меня попробуют использовать, манипулируя болью, я буду знать, как остаться непоколебимым и не предать самое святое.

Закончив молитву перед чайтьей, пошли на утреннюю службу в расположенный неподалеку большой храм Нитирэн-сю. Туда пришло много мирян. Выйдя из храма, мы начали подъем на вершину горы Почитания Родителей, названной так в память о том, что, преодолевая нелегкий подъем, Нитирэн отсюда ежедневно возносил молитвы своим отцу и матери. С вершины Минобу видно Киосоми – там родился Нитирэн. На родину он не приезжал с тех пор, как его там едва не убили из-за проповедей, раздражавших слух правящих кругов. Это были первые проповеди Нитирэна после того, как он осознал верховенство Лотосовой сутры над всеми другими сутрами Будды и впервые произнес на горе Киосоми молитву «Наму-Мё-Хо-Рэн-Гэ-Кё!» навстречу восходящему солнцу. Учитель Нитирэна, заботясь о нем, сказал, чтобы он больше не появлялся в Киосоми, где правители верят в магический буддизм для избранных и не хотят слышать учение Лотосовой сутры о спасении всех людей.

Я на себе ощутил, насколько труден подъем на гору Минобу. Вся моя инертность поднялась против меня, проснулись сомнения. Но мы совершали этот подъем с молитвой, шли вместе – и это поддерживало нас. Всем сомнениям ответ – вера, которая может творить чудеса. Я задыхался, но «взять» вершину был обязан. Такая ситуация, когда отступление невозможно, и есть ситуация веры… Ты один на один с крутизной – и это все, что есть сейчас, весь мир с его проблемами сошелся в одной точке абсолютного сейчас, нет ничего, кроме необходимости преодолеть препятствия.

На вершине до сих пор растут два дерева, семьсот лет назад посаженные Нитирэном в память о родителях. Там мы провели церемонию в еще одном храме, посвященном Нитирэну и шести его главным ученикам.

На горе Минобу Нитирэн стал жить, отказавшись от роскошных апартаментов в Камакуре, предложенных ему сёгунатом, который простил его после того, как сбылось пророчество Нитирэна об угрозе вторжения внешнего врага, если народ страны забывает о почтении к Лотосовой сутре: Чингисхан действительно объявил Японии войну[56].

Жилось на Минобу нелегко. Нитирэна спасали только подношения едой, которые делали его последователи.

Немного пониже храма – могила с прахом матери Нитидацу Фудзии. Здесь мы остановились, и Тэрасава-сэнсэй рассказал, с какими мыслями его учитель начал отсюда свою первую поездку в Индию. Она стала реализацией пророчества Нитирэна о возвращении Дхармы Будды на родину (с Востока на Запад), однако мысли преподобного Нитидацу Фудзии вначале были совсем о другом. В это время Гитлер пришел к власти. За бедами, обрушившимися на многие страны, Нитидацу Фудзии чувствовал ответственным себя: он оказался бессилен остановить мировое зло. Он ехал принести покаяние и, если понадобится, сделать подношение своей жизнью – последним, что у него было. Поездка с такой целью в результате смогла стать реализацией пророчества Нитирэна.

Вниз мы спустились на фуникулере. На ночлег остановились в частном отеле одного миллионера – большого друга ордена Ниппондзан Мёходзи и лично Тэрасавы-сэнсэя. Это он изобрел платную пропускную систему для автомобилистов при въезде в каждый японский город, благодаря которой и накопил миллионы. Ночь в отеле нам предоставили как подношение.

Огромный, совершенно пустой дом. Везде можно свободно ходить, даже по кухне, ломящейся от всяких продуктов. После напряженного дня некоторые из нас не удерживаются от соблазна напиться здешнего вина. Кого-то приходится нести до номера на руках, вчетвером… Менеджер отеля понимающе кивает и смеется. Отель сейчас пуст, так как он предназначен для приезжающих в другой сезон на отдых студентов, точнее, студенток педагогического колледжа. Хорошо, что юные японки не видели всего этого русского безобразия…


31 октября 1994 г. К сожалению, гора Фудзи все время скрыта облаками. Но зато мы видели восемь ключей, бьющих у ее подножия. Они наполнены диковинными рыбами. Один источник называется Кипящий. К сожалению, после недавнего извержения вулкана он уже не бурлит.

В магазине возле источников можно бесплатно пробовать продукты. Мы успеваем наесться.

Едем в храм Готемба, к одной из самых красивых ступ ордена, сравнимой только с Пагодой Мира в английском городе Милтон Кинсе.

Монахов в храме не оказалось, церемонию проводили миряне. Среди них – жена основателя этого храма, которого здесь очень чтут, даже сделали его статую.

Утомленные долгой дорогой по хайвэю, мы остановились на ночлег у старшего брата Тэрасавы в Цу. Некогда марксист, сейчас он занимается социальным обеспечением. Нас встречали хозяин дома, его жена и 16-летний сын-школьник. Угощали русскими блюдами. В доме есть алтарь, и мне показалось, что из всех виденных мной родственников Сэнсэя старший брат относится к вере наиболее серьезно. За ужином он сказал, что уважает выбор своего брата и просит нас позволить Учителю «быть королем».


1 ноября 1994 г. Симода-сан повез нас на машине в Нару, к храму Тосё-дайдзи. Когда мы первый раз были здесь, то не попали в сам храм, опоздали, он был уже закрыт. Мы тогда провели церемонию во дворе. Было темно. Не заметили, как кто-то снаружи запер ворота, и чтобы выбраться, пришлось перелезать через забор с колючей проволокой (я тогда чуть не порвал кимоно).

Любопытно, что когда-то у Тэрасавы-сэнсэя с этим храмом не ладились отношения. (А семьсот лет назад монахи Тосё-дайдзи вообще хотели убить Нитирэна.) Андо-сёнин – главный ученик настоятеля – при первой встрече с Сэнсэем прогнал его со словами: «Нам не о чем разговаривать». Но постепенно, благодаря Нитидацу Фудзии, подружившемуся с настоятелем, отношения их изменились до такой степени, что Андо-сёнин даже передал Сэнсэю шариру для Пагоды Мира, которую тот построил в Англии.

В этот раз нам удалось попасть в храм, и мы познакомились с Андо-сёнином. Он и сейчас выглядит сурово. Но Сэнсэй сказал: «Он только с виду бирюк, а в душе очень добрый». Тэрасава-сэнсэй подарил ему ту самую редкую книгу о китайских монастырях, что за большие деньги купил-таки в Китае, очень пригодившуюся в нашем путешествии по Поднебесной.

В этом монастыре находится лучшая статуя буддийского монаха Гандзина. Не всякому открыт доступ к ней. Сэнсэй в свое время был удостоен чести видеть саму статую, а мы – только ее фотографии… По его словам, она излучает особую энергию.

Монахи Тосё-дайдзи до сих пор соблюдают строгие правила хинаянской Винаи, завезенные Гандзином из Китая. Например, еда – один раз в день до полудня. Поэтому, наверно, их сейчас совсем мало…


4 ноября 1994 г. После пышной многонациональной церемонии открытия Ступы Мира в Тоёхаши мы оказались в Киото, чтобы встретиться с Харисавой-сёнином, монахом школы Тэндай, другом Тэрасавы-сэнсэя. Его храм расположен у подножия горы Хиэй, прославленной монастырями многих школ, в которых монахи по сей день совершают тяжелые практики.

Школа Тэндай ведет линию преемственности от китайского мастера Тяньтая, чьим японским перерожденцем, напомню, считается мастер Сайтё, основавший ее здесь в VIII веке. Однако впоследствии, еще при его жизни, к чистому почитанию Лотосовой сутры в этой школе добавилось много ненужной эзотерики и магии. Сайтё пошел на это ради близости к императору, любившему всякую мистику; таким образом он добился того, что школа Тэндай стала государственной церковью. Однако, как говорится, кесарю кесарево, и вскоре обычный народ перестал понимать монахов, ставших, по сути, чиновниками, да еще и говорящими на птичьем, книжном языке. В итоге люди отвернулись от Лотосовой сутры и стали массово исповедовать простой и понятный амидаизм, не требовавший от них ничего кроме восхваления имени Будды Амиды: «Нама Амида Бо». Нитирэн в XIII веке очистил Лотосовую сутру от всякой запутанной мистики и заявил, что для ее почитания тоже достаточно только восхвалять ее имя: «Наму-Мё-Хо-Рэн-Гэ-Кё». Амидаисты почувствовали конкурента и потому особенно возненавидели Нитирэна. А он всего лишь восстановил истинный объект почитания, правильность которого не была опровергнута ни в одном честном споре.

Таким образом, хотя изначально наш орден и ведет линию преемственности от школы Тэндай, дальнейшим продолжателем этой линии считается уже Нитирэн, а то, во что превратилась Тэндай-сю, развивается как самостоятельная ветвь.

Но вернемся к нашему посещению монастыря. Здесь уделяется большое внимание медитации. (Для чего отведен специальный домик.) И когда мы накануне звонили в храм, чтобы попроситься на ночлег, никто не взял трубку. «Медитируют», – заключил Сэнсэй. Пришлось искать гостиницу.

Наутро мы все-таки попали на прием к Харисаве-сёнину. Он завел разговор о женатых монахах. Продолжая жить в семье, монаху трудно помнить о цели, ради которой он стал монахом. С другой стороны, семейная жизнь делает его обычным человеком, заставляя помнить пророчество Будды о достижении просветления всеми живыми существами. Относительно существования семейных монахов Япония уникальная буддийская страна – в других это обычно запрещено.

Харисава-сёнин поинтересовался, много ли женатых монахов Ниппондзан Мёходзи в СНГ. Сэнсэй ответил: «Примерно половина, но там даже семейным монахам живется нелегко: общество относится к буддизму совсем иначе, так что необходимость вспоминать о своей цели у русского семейного монаха возникает чаще, чем у живущего в Японии».

Очень скоро нам предстояло возвращение в Москву. Как важно не забывать уроки, полученные нами здесь!


НА МАРШЕ С СОЛДАТСКИМИ МАТЕРЯМИ
Чечня, 1995


Два года после странствия по Китаю и Японии я провел на родине, в России, где почти сразу разразилась первая чеченская война. Вместе с солдатскими матерями мы, украинские и российские монахи во главе с Тэрасавой-сэнсэем, отправились с маршем мира на Северный Кавказ. Военные арестовывали нас, били, бросали в фильтрационный лагерь, где чуть не погибла почти вся наша сангха, отправляли обратно в Москву и там тоже арестовывали за антивоенные акции, хотя и не с такой жестокостью. А мы снова и снова возвращались в Чечню.

Мы назвали свою акцию «Марш материнского сострадания “Во имя жизни” Москва – Грозный» и стартовали 8 марта 1995 года. Такой вот сделали подарок солдатским матерям на Международный женский день. Во время марша я вел дневник, но в Чечне его отобрали у меня российские военные. Поэтому от жанра дневника в этой главе придется отойти.

После того как нас первый раз вернули военным самолетом в Москву, я написал статью, которую собиралась, но так и не опубликовала газета «Московские новости». Тогда в СМИ было много дезинформации о нашем марше. И я назвал ее:


Правда о Марше материнского сострадания

Я участвовал в Марше материнского сострадания, участники которого направились из Москвы в Грозный 8 марта от Могилы неизвестного солдата. Как монах буддийского ордена Ниппондзан Мёходзи, организовавшего вместе с Комитетом солдатских матерей России это первое в нашей стране ненасильственное движение, я молился за мир в Чечне. Мы шли к чеченскому народу, чтобы показать: обыкновенные русские люди против войны, выгодной только власть имущим. Мы шли к российским солдатам потребовать прекращения огня по чеченским селениям. До нас отдельные матери уже несколько раз были на боевых позициях, но им очень редко удавалось вернуть домой своих сыновей. Хотя «дудаевские боевики» поначалу отдавали матерям пленных (беспрецедентный в практике войн шаг!), федеральные войска останавливали их по дороге домой и снова посылали в бой. После чего пленных отдавать перестали. Российские командиры были против «дезертирства» своих солдат. А если и находились офицеры, которые сами просили матерей забрать своих сыновей, то уже солдаты отказывались уходить с войны. Они говорили: «Мама, чеченцы убили моего товарища. Я должен воевать, чтобы отомстить».

Стало ясно, что усилий отдельных матерей недостаточно. Только при поддержке массового ненасильственного движения матери смогут спасти своих сыновей. Множество безоружных людей, мы намеревались встать между воюющими сторонами и либо умереть, либо остановить войну. Чем нас больше, тем сильнее вероятность, что война будет остановлена. Вот почему, прежде чем начать собственно пеший марш в Чечне, мы ехали на автобусе по городам России, чтобы о нас узнало как можно больше людей. Ведь начали марш всего сорок человек, из них пятнадцать монахов. К началу пешего шествия обещали присоединиться еще двести матерей, однако матери особенно нуждались в поддержке обыкновенных людей, заинтересованных в прекращении войны не только лично. Тогда Марш материнского сострадания действительно стал бы выражением общественного протеста.

Создать движение такого масштаба нам, к сожалению, не удалось. Не буду рассуждать о незрелости российского общественного сознания. Ведь разбудить его нам очень умело помешали власть предержащие и зависимые от них средства массовой информации. Сначала Марш описывался как частное дело солдатских матерей, а потом в газете «Комсомольская правда» от 29 марта на первой странице была опубликована чудовищная ложь якобы от лица одного из буддийских монахов: будто бы орден Ниппондзан Мёходзи использовал матерей в этом Марше как прикрытие для саморекламы.

В Саратове на нашу встречу с горожанами командующий федеральных войск в Чечне Куликов прислал офицера с письмом. Куликов приветствовал участников Марша и просил нас идти в Чечню убеждать чеченцев сложить оружие. На первый взгляд, наши цели совпадают. Куликов тоже вроде бы хочет мира, как явствовало из письма. Но мы сразу же публично заявили о том, в чем наша позиция резко расходится с позицией федеральных войск. Мы призвали сложить оружие обе стороны одновременно, а не так, чтобы сначала чеченцы, потом русские. Мало того, если уж говорить строго, то прекратить огонь первым должен тот, кто его начал, тот, кто ввел войска в Чечню, то есть российская армия. Причем я разговаривал с очевидцем и первым пострадавшим от ввода федеральных войск в Чечню. Первым раненым в этой войне был не «дудаевский боевик», а мирный житель, причем не Чечни, а Ингушетии, по национальности русский, Игорь, вместе с другими мирными жителями приграничной деревни пытавшийся воспрепятствовать продвижению российских танков в Чечню. Они не стреляли по танкам. Просто перегородили дорогу. И по ним открыли огонь… Игорь сказал мне, что несколько телекомпаний показывали интервью с ним.

После нашей отповеди Куликову Марш стал постоянно сталкиваться с трудностями. В Астрахани нас принимала областная администрация и комитет «Матери за мир». Гостиница, питание, экскурсия в краеведческий музей, выступление народного песенного ансамбля – все это было бесплатно нам преподнесено. Но в результате у нас не осталось времени на проведение в городе намеченных акций. Произошла только встреча с астраханскими солдатскими матерями в здании администрации. Они присоединились к Маршу, но, как потом оказалось, лишь затем, чтобы бесплатно добраться до Минвод, откуда они совершенно независимо поехали в Грозный за своими сыновьями. Конечно, некоторые из них помогали участникам Марша нести транспаранты, – мы благодарны им, понимаем их нетерпение и не виним этих матерей ни в чем. Но совершенно очевидно, что астраханская администрация использовала их, чтобы внести раскол в наш Марш. К астраханским матерям присоединилось еще несколько ехавших из Москвы, соблазнившихся обещанием местного комитета быстро доставить их до Грозного. Потом их всех задержали в Моздоке…

После Астрахани только в Элисте нам удалось сделать все так, как наметили заранее. Возможно, потому, что Калмыкия – буддийская республика и с уважением отнеслась к Маршу, одним из организаторов которого явился наш буддийский орден. Но ни в Ростове-на-Дону, ни в Ставрополе, ни в Минеральных Водах мы решили не останавливаться. Поняли, что нигде в России нам не дадут создать ненасильственное движение. Скрытое, глухое сопротивление было уже налицо. А столкнуться с открытым сопротивлением мы не хотели, не добравшись до Чечни. Мы поехали сразу в Ингушетию, где нас давно ждали. Но не так-то просто оказалось сделать даже это.

На вокзале в Минеральных Водах нам наврали, что до Назрани нет прямого поезда, ехать надо либо через Беслан, либо через Нальчик. Председатель Комитета солдатских матерей России Мария Кирбасова вспомнила, что от Беслана добраться до Назрани почти невозможно большой группе людей. Сели на поезд до Нальчика. Мы уже знали, что правительство Кабардино-Балкарии официально отказало нам в проведении каких-либо акций на территории республики, и собирались в Нальчике сразу же пересесть на поезд до Назрани. Однако спецслужбы перестраховались. На границе Кабардино-Балкарии, на станции Прохладное в электричку вошло человек десять милиционеров с автоматами наперевес. Они сказали, что готовы задержать поезд, пока мы не решим пересесть на автобус, которым они предлагают довезти нас до Назрани. То есть ненавязчиво намекнули, что другого выхода у нас нет. Выйдя из электрички, мы увидели около тридцати вооруженных милиционеров. Делая видимое усилие, чтобы сохранять вежливость, они поторопили нас сесть в автобус. Учителю буддийского ордена Дзюнсэю Тэрасаве и Марии Кирбасовой насилу удалось выпросить у них пять минут на то, чтобы сообщить в наш штаб в Москве о непредвиденном изменении планов. Из этого штаба представитель английской христианской организации квакеров-пацифистов Крис Хантер давал сообщения о прохождении Марша в международные средства массовой информации. Без его работы мы не имели бы поддержки мирового сообщества и, думаю, власти разобрались бы с Маршем сразу и совершенно бесцеремонно, сочинив какую угодно ложь в оправдание.

С сопровождением ГАИ милицейский автобус повез нас якобы в Назрань, но привез в Моздок, где ГАИ нас бросило. Водитель автобуса отказался везти нас дальше без сопровождения: дорога лежала через район боевых действий. Нас окружили местные жители и стали возмущаться действиями кабардинской милиции. Один предложил на своей машине показать безопасную дорогу. Но водитель отказался ехать наотрез. Итак, стоило нам оказаться за пределами Кабардино-Балкарии, заботливость властей иссякла. Мало того, они хотели бросить нас в Моздоке, откуда до Назрани добраться очень трудно. Стало очевидно, что они используют любые пути, чтобы запутать Марш, поселить в его участниках неуверенность и страх. В Моздоке к нашему автобусу подошла солдатская мать и сообщила о ста солдатских матерях, собравшихся здесь в кинотеатре, которых не пускают в Чечню. Бедные матери из Астрахани, поддавшиеся уверениям своей администрации!

Мы не выходили из автобуса и настояли на возвращении в Прохладное. Там, опять-таки не выходя из автобуса, потребовали довезти нас до обещанной Назрани. После трех часов ожидания и переговоров с милицией на повышенных тонах нам наконец дали другой автобус, водитель которого не боялся ехать в Назрань. Он не боялся потому, что ему приказали ехать не через Моздок.

Совсем другой прием ожидал нас в Ингушетии. Хотя мы не успели провести в городе еще ни одной акции, вся Назрань уже знала о нас. Буддийских монахов, сразу заметных своей одеждой, старейшины приветствовали на улицах, выражая надежду, что Марш материнского сострадания спасет единый вайнахский народ Чечено-Ингушетии от беды, которую обрушила на него российская армия.

Несколько утренних часов, пока нам подыскивали жилье, мы провели в президентском дворце. По телевизору Останкино передало, что на границе с Ингушетией со стороны Чечни наблюдается скопление боевиков, переодетых в форму российских солдат, и что они готовят провокации по отношению к участникам Марша. После препятствий, с которыми мы столкнулись по пути в Назрань, мы не могли поверить в это сообщение. Если кто и провоцировал нас, так это только российские власти! И свои будущие провокации они попросту хотят списать таким образом на защитников Чечни. Куликов боится правды, которую могут увидеть собственными глазами участники Марша, когда окажутся на территории Чечни. Вот почему вскоре он прислал в президентский дворец Ингушетии директиву, чтобы Марш материнского сострадания не пускали в Чечню и всячески разъясняли через средства массовой информации о готовящихся против него провокациях. Но президент Ингушетии Руслан Аушев не стал следовать этой директиве. Напротив, правительство оказало нам всяческое содействие.

Нас разместили на железнодорожном вокзале в поезде, где живут чеченские беженцы. Ни от кого из них мы не услышали ни одного плохого слова о «дудаевских боевиках». Рассказывали о том, как с вертолетов сбрасывались в горные леса разрезанные на куски трупы российских солдат. У чеченской армии нет авиации… Объяснение одно – федеральные войска стремятся скрыть количество своих потерь. Кстати, позже мы разговаривали с русскими солдатами на территории Чечни, и хотя они были настроены против «дудаевских боевиков», фактов с вертолетами даже не пытались отрицать.

Прежде чем начать пеший марш, мы хотели получить официальные гарантии от обеих воюющих сторон, что огонь в местах прохождения Марша будет прекращен. Представитель нашего оргкомитета встречался с офицерами чеченского генерала Аслана Масхадова и получил такое обещание. Мария Кирбасова лично встретилась с Куликовым и получила письменное запрещение Марша: находиться в районе боевых действий опасно-де для нашей жизни.

Но в «Декларации участника Марша» мы, все совершеннолетние, берем полную ответственность за свою жизнь, указывая свои паспортные данные. Куликов не имеет права запрещать Марш. Поэтому мы решили начать пешее шествие 25 марта. Воистину требовалось мужество, чтобы принять такое решение. Представитель оргкомитета, встречавшийся с офицерами Масхадова, был свидетелем грозного предупреждения Маршу со стороны Федеральной службы контрразведки (ФСК). Он был арестован вместе с русскими врачами международной организации «Красный Крест» в районе Асиновска. Один из врачей был жестоко избит в спецподразделении российской контрразведки. К счастью, именно в этот день в Ингушетию прибыли представители Европарламента и Совета безопасности Европы, которым показали насилу вызволенных из лап ФСК врачей. ФСК пришлось возбудить уголовное дело против своих же сотрудников.

К началу пешего шествия в Назрань прибыло еще около сорока участников Марша. Это были не только матери, но и отцы солдат, это были просто люди, которым небезразлична судьба невинных людей. Люди не только из России, но и из-за рубежа. С нами шли японские и немецкие тележурналисты. Однако сто матерей, отправившихся в Назрань из Нижнего Новгорода, были, по-видимому, задержаны в Минеральных Водах.

25 марта с нами из Назрани вышла чуть ли не половина населения этого города. Марш пересек границу Чечни в районе Серноводска – единственной чеченской деревни, которую не бомбили. Навстречу нам вышли все жители. Это можно было назвать триумфальным входом. Все женщины, встречавшие нас, плакали, многие люди, чтобы увидеть нас, забирались на деревья и крыши домов. После митинга все участники Марша были «разобраны» по домам. Мы узнали, что такое чеченское гостеприимство. И накормили, и спать уложили. А наутро вручили Маршу полтора миллиона рублей. Многие чеченские женщины присоединились к шествию.

Обсуждая дальнейший маршрут, мы спрашивали у местных жителей, где проходит линия фронта. Оказывается, вопреки официальным сообщениям, не существует единой территории, контролируемой федеральными войсками. Чечня похожа на слоеный пирог: русские и чеченские войска вперемежку. Но все же есть более толстые «слои». Чеченский «слой» начинается с Ачхой-Мартана. Если нам удастся проникнуть в это селение, весьма большую часть пути до участка главных боевых действий мы будем избавлены от препятствий со стороны федеральных войск, «запретивших» Марш.

Путь в Ачхой-Мартан лежал через Самашки. Перед Самашками нас остановил российский контрольно-пропускной пост. После переговоров мы добились того, что пропустили всех матерей и монахов. Мужчины-чеченцы не были пропущены.

В Самашках нас опять встречала многотысячная толпа жителей. Но теперь это были не только плачущие женщины и дети. Нас приветствовали вооруженные мужчины. Среди них были и пятнадцатилетние подростки. Для остальных жителей они были свои, а не бандиты, вопреки официальным описаниям. Жители Самашек относятся с уважением и гордостью к своим защитникам.

Эта деревня постоянно подвергается обстрелам и бомбардировкам. Но 26 марта огонь был прекращен благодаря тому, что мы вошли в Самашки. Жители деревни могли попросить нас остановиться у них на ночь, чтобы хоть чуть-чуть продлить затишье, но мужественно проводили нас дальше, в сторону Ачхой-Мартана. Глава администрации Ачхой-Мартанского района сказал, что уговорил российский КПП перед Ачхой-Мартаном пропустить нас. Но, как оказалось, не он главный на своей земле…

На КПП поступил приказ любыми средствами остановить Марш. Мы сели на землю. Буддийские монахи не прекратили молитву, с которой шли. Начало темнеть. С противоположной стороны КПП нас ждало около трехсот чеченских женщин, собиравшихся присоединиться к Маршу. Нас разделяло всего двадцать метров, контролируемых федеральными войсками. Вскоре контроль усилился. Подъехало два бронетранспортера. Из них выпрыгнули вооруженные солдаты и окружили нас. Автобусы Марша, оставшиеся за пределами кольца, они куда-то отогнали. Артиллерия КПП начала стрелять в чеченскую сторону, как потом оказалось, по Самашкам, где мы только что были. Вот как наша армия заботилась о нашей безопасности. Это было прямое провоцирование ответного огня по КПП, где находилось около пятисот безоружных людей. Но, к чести чеченских бойцов, ответный огонь не велся.

Около пяти часов пробыли мы на КПП. В десять часов вечера приехали армейские грузовики, в которые нас силой усадили и повезли в неизвестном направлении. Нас, буддийских монахов, повезли в отдельном грузовике. С монахами обращались вежливо. Но вместе с нами везли водителя нашего автобуса, чеченца Шахаба Хупиева. Потом его отделили от монахов и сделали заложником. Только через несколько дней его отпустили по настоянию матерей, которых отвезли в Назрань. Его лицо было все черное: водителя пытали электричеством.

Буддийских монахов привезли в неизвестную часть, предположительно в районе Асиновской, ту же, где был избит врач «Красного Креста». Всех обыскали. У меня отобрали дневник, который я вел на протяжении всего Марша, диктофон и две кассеты. На одной были записаны интервью с местными жителями, другая была пустая. Вернули только диктофон. Правду о чеченской войне решили оставить себе. Но почему не вернуть пустую кассету? Как после этого сомневаться в том, что российская армия виновна в мародерствах? Интересная деталь: вместо пустой кассеты я обнаружил две новые батарейки – так сказать, компенсация. Очень похоже на описания очевидца мародерств из Грозного: российские солдаты зачастую оставляют вместо взятой вещи другую, как правило подешевле. Значит, совесть еще о чем-то заикается.

Офицер, обыскивавший меня, сказал, что, будь у него полчасика, он бы выбил у меня всю подноготную и узнал, какие мы монахи да кто нас финансирует. Не думаю, что скандал с японским религиозным обществом Аум Синрикё дает ему право так обращаться с верующим человеком. Кроме диктофона у меня обнаружили удостоверение члена Союза журналистов России. Отвели в отдельную палатку, где на меня кричали, обвиняя в пособничестве Дудаеву. Вот как относится ФСК к журналистам, которые просто пытаются задокументировать правду о чеченской войне. Мой дневник еще не был прочитан, а кассеты – прослушаны. Меня обвиняли уже за то, что я всего лишь имел их! Я ответил этим людям, которые боятся даже такой маленькой правды, как знаки отличия на своих погонах, что как участник Марша не собирался сотрудничать ни с одной из воюющих сторон и что моя единственная цель – это мир. На меня продолжали кричать, заставляя признаться, как нам удалось обойти КПП перед Самашками, не желая верить, что нас совершенно официально пропустили российские войска. Наконец привели офицера с того КПП, который подтвердил мои показания. На этом допрос закончился. «Это сейчас мы с вами разговариваем, – было сказано мне, – а если вы и дальше будете лезть не в свое дело, вас ждет тюрьма».

Вечер 26-го и следующее утро мы провели за разговорами с российскими солдатами. Они устали от войны и хотят домой. Они вынуждены выполнять приказ и мало задумываются о том, в каком преступлении участвуют. К сожалению, нам не удалось дойти до солдат на передовой. По словам жителей Назрани, они очень ждали Марша материнского сострадания. Мы не виним этих ребят, ровесников нас, монахов. Их использует преступное российское правительство, запудривая мозги ложью о «бандформированиях». Мы, участники Марша, как независимые наблюдатели свидетельствуем: никаких бандформирований нет. Есть чеченский народ, который хочет свободы.

Наутро нас посадили на вертолеты и сказали, что отвезут в Назрань, к матерям. Но привезли на военный аэродром в Моздоке, где нас ожидал военно-транспортный самолет до Москвы. Ложь – настолько естественное явление в армии, в средствах массовой информации, рассказывающих о чеченской войне, что мы не удивлялись ни на этот раз, ни тогда, когда мне на допросе сказали, что триста чеченских матерей к КПП пригнали «боевики», ни тогда, когда по телевидению наш Марш назвали «Маршем материнского согласия», а заложника Шахаба Хупиева – Шахабой Хупиевой. Но мы все же не ожидали такой бесцеремонности по отношению к религиозным людям. В самолете нашего Учителя Дзюнсэя Тэрасаву заставили открыть шариру – прах Будды, национальное достояние Японии, которую не открывала еще ни одна таможня мира. Это международный скандал!

Итак, нас высадили возле Москвы, на военном аэродроме неподалеку от Внуково. Приехав в Москву, мы тут же позвонили в Назрань. Оказывается, матерей тоже хотели выслать подальше от Чечни, но неподалеку от границы с Ингушетией путь федеральным войскам, везшим женщин на автобусах Марша, преградила ингушская милиция. Дело чуть не дошло до военного конфликта. В результате милиции удалось добиться того, чтобы женщин отпустили в Назрань. Узнали мы также о тридцати матерях, отставших от Марша по дороге от Самашек до КПП перед Ачхой-Мартаном. Их остановили на промежуточном КПП, которое пропустило основной Марш. Их заставили лечь на землю стрельбой из автоматов. Рикошетом была ранена в ногу одна мать.

Вся Чечня ждет продолжения ненасильственного сопротивления войне и готова принять в нем участие так же, как две деревни, в которых нам удалось побывать. Ненасильственное сопротивление – единственный выход из порочного круга насилия. Я призываю россиян поддержать чеченцев в этом движении. Иначе придет время – и как в Чечню вошла российская армия, так же более сильная армия войдет в Россию. Это закон воздаяния, закон кармы. Мы должны не допустить этой беды!


ВЫЛУПИТЬСЯ ИЗ ГИПСА СТЕРЕОТИПОВ
Индия – Непал, 1996


* * *


Без описанной выше подготовки, заставившей напрочь забыть о японском комфорте, было бессмысленно ехать в шокирующую Индию, которая с точки зрения распространения буддизма стоит хронологически раньше Китая, но мы отправились в нее в самую последнюю очередь. Благодаря практике в Чечне мы углубили свою веру и даже добились определенных результатов – война пошла на спад, начался процесс переговоров. Хотя было бы слишком самонадеянно приписывать это себе, но свой духовный вклад мы внесли.

И только тогда Тэрасава-сэнсэй повез нас в Индию. На этот раз наша группа состояла из тринадцати человек – монахов и мирян из России, Украины и Средней Азии.

Условия странствия были такие же спартанские, как и в Китае. Лишь чтобы переправиться через Гималаи, мы воспользовались самолетом.

Но прежде чем добраться до самолета, лично мне предстоял непростой путь.


1 октября 1996 г. Вот и наступил день отъезда. Еще было достаточно тепло, и пока я шел через ночную Москву на Комсомольскую площадь, даже свитер был не нужен – хватало кимоно и монашеской накидки. Однако в электричке по мере удаления от города становилось все холоднее и холоднее, она постепенно превращалась в настоящий рефрижератор. Когда я вышел в покрытом инеем Голутвине, меня била такая дрожь, что буквально зуб не попадал на зуб, ибо прыгавшая нижняя челюсть совершенно вышла из-под моего контроля. Потом узнал, что за ночь температура резко понизилась (с +10 до –6 градусов).

Хотя впереди меня ждало вечное лето Индии, необходимо было считаться с крутым нравом огромных пространств СНГ, лежавших на пути к ней. Ведь до Бишкека, откуда самый дешевый чартерный авиарейс доставит за три часа в Нью-Дели, предстояло добираться на таких вот электричках, а не в гарантированном тепле оплаченной плацкарты. Ибо я – монах и, естественно, отправился в дорогу без денег, на Великой Колеснице собственного стремления и милосердия людей, делающих подношение монаху.

Но самое главное подношение нам в этой поездке совершил Учитель, ожидавший в Бишкеке приезда нашей группы из городов России и Украины. Я имею в виду не столько тринадцать виз, которые оплатил Тэрасава-сэнсэй, и не столько львиную долю его финансового вклада в это 70-дневное паломничество (какую-то часть оплачивали и несколько мирян, входивших в нашу группу). Величайшее подношение Учителя заключается в учении, которое мы получаем, общаясь с ним.


3 октября 1996 г. Кандагач – глухой полустанок неподалеку от Актюбинска. Я добрался до него на пригородном поезде. Пассажирские поезда останавливаются здесь максимум на пять минут. Они пролетают почти так же быстро, как здешний ветер. Никто не хочет бесплатно меня «подвезти» (через весь Казахстан, с севера на юг). Постепенно мои притязания сужаются, и я прошу «подбросить» меня до ближайшего райцентра – Эмбы. Наконец один проводник сжалился и, когда поезд на Алма-Ату уже тронулся, крикнул: «Прыгай!».

Оказавшись внутри вагона, прихожу в ужас от одной мысли снова очутиться снаружи. Отказы предыдущих проводников и холодный степной ветер подорвали во мне веру в бескорыстную помощь. Я понимаю, что теперь надеяться можно только на себя, и решаюсь пойти на обман. Из тамбура вагона, приютившего меня, потихоньку пробираюсь в вагон-ресторан и, как ни в чем не бывало, усаживаюсь за столик, словно я – полноправный пассажир, вышедший из своего купе на часок-другой.

Казахи – мусульмане. Последователи этой веры всегда с уважением относятся ко всем людям духовного звания, я убедился в этом, путешествуя в прошлом году таким же образом один по Центральной Азии, а также будучи со своими собратьями в Чечне во время войны. Вот и теперь моя монашеская одежда вызывает у казахов, обедающих в ресторане, глубокое уважение. Они подносят мне обед из трех блюд. Официантка садится напротив и заводит беседу. Мы уже давно проехали Эмбу…

И тут входит тот самый проводник. Увидев меня, он вскипает и начинает кричать на весь вагон-ресторан о моем обмане. Мне ужасно стыдно, молчу. Приходит начальник поезда. Он спокойно, но строго совестит меня: «Монах не должен обманывать. Подошел бы ко мне и попросил. Для мусульманина честь помочь такому человеку, как ты. Почему не попросил? Если человек добрый, то обязательно разрешит, а если нет, то и не надо, не будет добра от недоброго человека… Теперь тебе придется сойти на следующей же станции».

Я готовлюсь к выходу. Но официантка, беседовавшая со мной, вступается за меня. Видя мое искреннее раскаяние, начальник соглашается оставить меня до Алма-Аты. В благодарность я соединяю ладони и склоняюсь перед ним. На глазах у меня слезы.


10 октября 1996 г. От Алма-Аты до Бишкека четыре часа езды на маршрутке. Родственники в Алма-Ате купили мне билет.

И вот все в сборе. Завтра рано утром летим из Бишкека в Индию. Перед отъездом Тэрасава-сэнсэй дает нам наставление.

Поводом для приглашения в Индию явилось открытие построенной нашим орденом Ступы Мира в Вайшали, что на северо-востоке страны. Основание Ступы было заложено еще тринадцать лет назад.

Принято думать, что родиной демократии является Греция. На самом же деле гораздо более ранним демократическим государством было индийское Вайшали, существовавшее во времена Будды. Еще более интересно то, что именно это государство стало прообразом буддийской общины – Сангхи, благодаря чему буддизм до сих пор считается религией с самой демократичной организацией.

В Вайшали также родилась женская Сангха. Будда долго отказывался посвящать в монашеский сан женщин и только после настойчивых просьб Ананды[57] наконец благословил первую монахиню – свою тетю Махапраджапати, заменившую Будде мать, умершую вскоре после его рождения. Правда, он сказал при этом, что с женщинами монашеская община будет существовать намного меньше времени, чем могла бы существовать без них. Таков был суровый приговор Сангхе и одновременно жертва чистотой монашеского пути ради его открытости для всех, независимо от пола, то есть ради все той же демократичности, являющейся одним из признаков Махаяны.

Здесь же, в Вайшали, Будда Шакьямуни произнес сутру о Вималакирти – заболевшем мирянине, который был способен, благодаря своему глубокому проникновению в учение, давать наставления даже монахам, приводя примеры из своей болезни. Это одна из важнейших сутр Махаяны, она открывает Путь сострадания, Путь бодхисаттв, посвящающих свою религиозную практику не столько личному совершенствованию, сколько совершенствованию других. В подчеркивании этого Пути, а также в уравнивании монахов и мирян заключается главное отличие поздних проповедей Будды от ранних, когда он говорил о возможности избавления от страданий только для архатов, которые могут продолжать жить лишь став монахами (иначе человек, обретший святость в миру, тотчас же уходил из жизни).

В Вайшали Будду любили и ждали больше, чем где бы то ни было в Индии. Везде у него были последователи и противники – а тут он отдыхал. Жители Вайшали очень долго исповедовали буддизм и после того, как Шакьямуни ушел из этого мира. Однажды, покидая Вайшали, Будда сказал Ананде: «О Ананда! Видишь ли ты процветание Вайшали? Теперь ты можешь представить себе процветание на небесах!»

Вайшали славился в Индии самыми красивыми женщинами, и лучшей из них была богатая куртизанка Амбарапали, которую даже хотел украсть царь соседнего государства Магадха. В одном из лесов Вайшали, называемом Великим, Будда Шакьямуни произнес Сутру о Бодхисаттве Самантабхадре (Всеобъемлющая Мудрость), считающуюся заключительной частью Сутры о Цветке Лотоса Чудесной Дхармы – «царя всех сутр».

В Сутре о Самантабхадре Будда предрекает свой уход из этого мира через три месяца. Поэтому, провожая его после этой проповеди, жители Вайшали были печальны. Обычно, встречая и провожая Будду, они выходили далеко на дорогу, но в этот раз, казалось, они совсем не хотели оставить его. Поэтому Будда с помощью своих божественных сил раздвинул землю между собой и жителями Вайшали. На прощание он подарил им свою патру, сказав, что скоро она ему уже не понадобится. С этой чашей после ухода Будды происходили всякие чудеса. Она появилась в Кашмире, затем была захвачена мусульманами, дальнейшая ее судьба неизвестна. Предполагают, что сейчас патра находится в Тегеране.

После ухода Будды в паринирвану его шарира была разделена на восемь частей, одна из которых находится в древней ступе в Вайшали. Археологи раскопали лишь основание – сама ступа не сохранилась. И вот через 2500 лет нашим орденом здесь вновь воздвигнута ступа.

Но вернемся к Сутре о Постижении Деяний и Дхармы Бодхисаттвы Всеобъемлющая Мудрость (таково полное название Сутры о Самантабхадре). Многие считают ее руководством по некоей особой буддийской медитации, или по магическому ритуалу. Однако эта сутра – не отдельное учение, а только часть Лотосовой сутры, подробно и последовательно раскрывающая процесс покаяния, которое очищает наши шесть органов восприятия – шесть «корней». Но объяснение самой сути этого покаяния дано в Лотосовой сутре, в главе 20-й – о Бодхисаттве Никогда Не Презирающем, очистившемся благодаря тому, что постоянно ходил в разные места и оказывал почести всем людям без различия, говоря: «Вы станете буддами». При этом он встречал множество трудностей: его били, прогоняли… Он посвятил этому всю свою жизнь вместо того, чтобы изучать сложную буддийскую философию; он даже не умел читать. Последняя, 28-я глава Сутры о Цветке Дхармы называется «Воодушевление Бодхисаттвы Всеобъемлющая Мудрость». Она и следующая за ней сутра о том же Бодхисаттве Самантабхадре подробно раскрывают, отчего встречаются трудности и почему надо совершить очищение шести «корней». Основная причина в том, что мы загрязнены презрением к другим людям, особенно же к тем, кто хранит Лотосовую сутру (а хранить ее могут самыми разными, невообразимыми способами, и вовсе необязательно, чтобы хранитель сутры выглядел респектабельно). Итак, способ раскаяния, очищения от этого презрения заключается в том, чтобы самому стать Бодхисаттвой Никогда Не Презирающим, которого все презирали за необразованность и однообразную практику, не видя величия ее простоты.

Сэнсэй, завершая свое объяснение, сказал, что в этой поездке нам будет нелегко совершать практику Никогда Не Презирающего, поскольку наша группа весьма многочисленна, а это ведет к стадности и высокомерию, как у тех, кто прогонял того Бодхисаттву. В Вайшали соберется много монахов ордена Ниппондзан Мёходзи. Что-то в их поведении может показаться нам неправильным или смешным. Большую роль в этом сыграют также различия японской и русской культур. Но мы не должны ни на минуту забывать о том, что эти люди хранят Лотосовую сутру, не должны терять свою практику постоянного и абсолютного уважения ко всем.


По дороге к гипсу


11 октября 1996 г. Рано утром вылетели из Бишкека. Мы отлично видели все горы и даже пересекающую их реку. Хотя летели на большой высоте, казалось, что мы вот-вот зацепим их вершины.

С нами в одном самолете оказались последователи учения Кришны. Всю дорогу они пели свои мантры и повторяли, что вся земля Индии – священная. Поскольку ни мяса, ни того, что содержит яйца, они не едят, почти весь свой завтрак они отдали нам, включая кексы и даже чай, тоже вредный, по их мнению.

Нью-Дели, где мы приземлились, построен возле старого Дели. По сути, эти два города составляют один большой, причем в нем нет ни трамваев, ни троллейбусов. Поражают крайняя загазованность и запахи. Говорят, они от открытой канализации, текущей через весь город по каналу, впадающему в ближайшую реку… А в остальном город как город. Довольно часто попадаются районы, где вперемежку с шикарными особняками живет прямо на тротуаре беднота, озаряемая ночью кострами, живет даже и посреди проезжей части, чуть ли не на белой полосе. Во многих районах по улицам свободно расхаживают коровы и бегают черные свиньи, которых здесь почти никто не ест.

Днем воздух нагревается до 32 градусов. Такая жара здесь круглый год. Только по этой причине я хотел бы остаться в Индии, ибо очень не люблю зимний холод. Правда, из-за вечного тепла тут и бактерий больше, и насекомых всяких страшных, которых, следуя древним заповедям, индусы тоже не убивают.

Благодаря теплому климату многие отдыхают лежа прямо на земле. С этой традицией знакомишься, едва выйдя из аэропорта. Причем ей следует отнюдь не только беднота, но и весьма прилично одетые люди.

Какой-то индус обещал подвезти нас на микроавтобусе из аэропорта «Ганди» до района Ист оф Кайлаш, где находится храм Ниппондзан Мёходзи. «Микроавтобус будет через пять минут», – сказал он. Но мы прождали добрых полчаса, прежде чем индус предложил нам… о микроавтобусе забыть. Необязательность здесь не осуждается как недостаток, она является нормой жизни.

В конце концов мы разместились в трех такси, причем в одном из них, как раз в том, где ехал Тэрасава-сэнсэй, не было тормозов, водитель пользовался исключительно переключателем скоростей. Это тоже нормально для Индии, поскольку здесь транспорт настолько старый, что у нас на родине его давно бы отправили на свалку.

И вот мы – как ни странно, без приключений – добрались до храма, построенного японским монахом Накамурой-сёнином специально для паломников различных буддийских школ как адаптационный центр при въезде в Индию. Храм так и называется: Всемирный Буддийский центр. Здесь после шокирующего путешествия по индийской столице мы ненадолго вернулись в мир цивилизации.

Необходимым условием для любого паломника, останавливающегося в буддийском храме, является хотя бы просто присутствие на церемонии. Участие необязательно.

Накамура-сёнин посоветовал нам поспать после дороги и никуда не ходить, даже не спускаться на первый этаж, где проводятся утренние и вечерние службы, чтобы полными сил прийти завтра на утреннюю церемонию, в пять часов. Но мы все же участвовали в сегодняшней вечерней службе. Я удивился, увидев там молодых лам из северного штата Ладагх, которые тоже били в барабаны с именем Лотосовой сутры «Наму-Мё-Хо-Рэн-Гэ-Кё». Казалось бы, у них совсем другая традиция – тибетская школа, но это еще раз доказало мне, что все учения Будды сливаются в одном – учении Сутры о Цветке Дхармы.


12 октября 1996 г. Храм Накамуры-сёнина – настоящий дворец. Когда живешь в такой роскоши, то легко можно потерять ориентиры. И лекарство от этого «недуга» – черная работа. Поэтому наш Учитель попросил Накамуру-сёнина дать нам какую-нибудь такую работу. И вот все утро мы начищаем лестницу и мелкие металлические детали перил. Ну и нудное же это дело! Однако под конец я нашел в нем и приятные стороны. Если делаешь что-то с молитвой в сердце, дело может быть любым – и всегда исполненным смысла.


13 октября 1996 г. В Радж Гхат[58], к Вечному огню на могиле Махатмы Ганди, нас отвез утром специальный грузовик, принадлежащий Всемирному Буддийскому центру. Радж Гхат – это некий индийский аналог нашей кремлевской стены, у которой показалось бы странным то, что делают здесь индусы. По утрам они занимаются тут физкультурой, устраивают пробежки, что, не сомневаюсь, вовсе не говорит о непочтении к своим почившим лидерам.

В могиле Махатмы Ганди нет его останков: пепел своего сожженного, по индуистским обычаям, тела Махатма завещал развеять над главной рекой Индии – Гангом. Сами индусы называют это место «Ганди самадхи», то есть местом просветленного успокоения Ганди. Оно находится посередине большого газона с несколькими деревьями по краям, обнесенного правильным четырехугольным земляным валом, покрытым травой.

По нему-то и совершают утреннюю пробежку индусы, вокруг Вечного огня, оказывающегося, таким образом, под ними, как бы в углублении. Это напоминает расположение алтаря в некоторых индуистских храмах. А обход вокруг надгробия – древнеиндийский знак почтения. Получается, вместе с зарядкой они совершают ритуал.

Чтобы оказаться возле самого Вечного огня, нужно войти через единственные ворота в земляном валу (покатом снаружи и отвесном, как стена, изнутри) и пройти босиком по выложенной каменными плитками дорожке к центру газона, где на высоком надгробии из черного мрамора горит огонь. Под ним на мраморе высечен единственный слог «Рам», означающий благословение. Когда террорист смертельно ранил Ганди, Махатма сложил пальцы в жесте благословения и произнес этот слог.

Махатма Ганди был убит в день празднования разделения Индии и Пакистана (их независимости, уже не от Великобритании, а друг от друга), скорбя по тем миллионам жизней, ценой которых оно далось (на границе двух будущих стран произошли массовые столкновения между встретившимися потоками индуистов и мусульман, бежавших каждый в «свою» страну, а прежде живших в единой Индии вперемежку, бок о бок). Устранить разногласия между индуистами и мусульманами – вот какой была так и не осуществленная мечта Ганди после того, как ненасильственным образом добились независимости Индии. Этого не удалось сделать никому из правителей независимой Индии. Однофамильцы Ганди – Индира и Раджив – также были убиты.

Первое, неудачное покушение на Раджива совершили во время церемонии у Вечного огня Махатмы Ганди. Монахи Ниппондзан Мёходзи видели, как это произошло; молитвой нашего ордена до сих пор принято открывать церемонию на могиле Махатмы Ганди, поставившего эту молитву на первое место в межрелигиозном богослужении, которое ежедневно проводилось в его ашраме[59] в Варде. Ашрам Ганди был открыт для всех религий. Потому в ашраме и могла состояться встреча истого индуиста Ганди с буддийским монахом из Японии – преподобным Нитидацу Фудзии.

Фудзии-гурудзи приехал в Индию в 1930-х годах, чтобы возвратить Дхарму на родину Будды. Никому из японских буддистов до него не удавалось выполнить пророчество Нитирэна о том, что Дхарма, двигавшаяся, подобно луне, с запада на восток, дойдя до крайней точки – Японии, оттуда начнет перемещаться обратно, на запад, как солнце, и вернется к своему изначальному истоку, то есть в Индию. Когда Махатма Ганди и преподобный Нитидацу Фудзии встретились, у них было всего пятнадцать минут. Обменявшись всего парой слов, два святых сразу поняли друг друга. Фудзии-гурудзи бил в барабан и произносил «Наму-Мё-Хо-Рэн-Гэ-Кё», а Ганди вертел прялку – символ независимости Индии. Потом Ганди взял у Фудзии-гурудзи барабан и тоже стал бить в него и произносить молитву. В тот самый момент и произошло возвращение Дхармы в свою изначальную точку.

После обретения Индией независимости в стране начали быстро появляться новые буддийские храмы и ступы. Учение Будды, забытое здесь на семьсот лет, стало возрождаться. И одними из первых были храмы и ступы нашего ордена Ниппондзан Мёходзи, название которого так и переводится с японского: «Храм (или Орден) Чудесной Дхармы на Горе, где Восходит Солнце».

Символичен приезд в Индию русских монахов. Ведь идейным вдохновителем Ганди в его ненасильственном сопротивлении был великий мыслитель Лев Николаевич Толстой, о чем неоднократно говорил сам идеолог национально-освободительного движения Индии. Ганди не сразу научился методам ненасильственной борьбы. Сначала он прочитал все основные философские труды Толстого. Однако, проникнувшись его идеей «непротивления злу», индийский духовный лидер развил ее до «ненасильственного сопротивления злу» и, более того, нашел этой идее практическое применение не только в своей личной жизни, но и в масштабах огромной страны. Толстой опрощался, надевая грубую мужицкую рубаху, а Ганди – набедренную повязку. Можно сказать, что Ганди во всем пошел дальше Льва Николаевича, но до самого конца почитал его как своего наставника.

Они вели переписку. Толстой в одном из писем к Ганди (который в то время был малоизвестным адвокатом, отстаивавшим права индусов в Южной Африке) предсказал, что дело, за которое тот взялся – сопротивление несправедливости при помощи одной только силы правды – в будущем потрясет мир. Предсказание, как известно, сбылось. Обретение Индией независимости от Великобритании породило эффект домино, и политическая карта мира оказалась перекроена за какие-то десятилетия – европейские государства отпустили почти все свои колонии, хотя и не всегда это происходило бескровно.


17 октября 1996 г. Сижу за каменным столиком в тени изогнутых деревьев между белыми, как снег, ступой и храмом, в котором весь день гудят два больших барабана. Передо мной, далеко внизу, расстилается заросшая лесом широкая пойма реки. Я нахожусь на вершине горы Ратнагири (гора Сокровищ), она немного выше соседней Гридхракуты (гора Священного Орла). В долине в древности располагался город Раджагриха (Царская Обитель) – столица царства Магадхи. «Потомок» Раджагрихи – Раджгир[60] находится чуть поодаль.

На Гридхракуте Будда в последние годы жизни проповедовал свое самое главное учение – Лотосовую сутру.

Рано утром, еще затемно, мы вышли из храма под Гридхракутой и с молитвой через два часа поднялись на вершину горы Священного Орла. Великий мастер Нагарджуна, впервые обнародовавший сутры Махаяны, писал в своем трактате «Праджня-парамита-сутра-шастра», что со времен Будды вершина этой горы намного опустилась и что происходит это из-за постепенного упадка Учения. На вершине, представляющей собой небольшой пятачок, – остатки строения, в котором Будда погружался в самадхи. А рядом – возвышение, с которого Будда проповедовал.

Рядом с горой Гридхракута, столь важной для всех буддистов Махаяны, на горе Ратнагири орденом Ниппондзан Мёходзи в 1950-х годах была сооружена Пагода Мира (первая в этом месте со времен легендарного царя Ашоки и первая построенная нашим орденом в Индии ступа). Ее спроектировал знаменитый индийский художник Упендра Махарати (1908—1981). Вчера мы встречались с его сыном в городе Патна. Вместе с женой они представляют Общество Раджгирской Буддийской Вихары[61]. Это очень скромный одноэтажный домик в центре города. Знакомство преподобного Нитидацу Фудзии с семьей Упендры Махарати и положило начало ступе на Ратнагири.

Тэрасава-сэнсэй беседовал с супругами не на хинди, который прекрасно знает, ибо прожил в Индии шесть лет, а по-английски. «Язык интеллекта», – объяснил сам Сэнсэй. Здесь эти языки различаются, видимо, так же, как латынь и простонародный в средневековой Европе.

На церемониях в индийских храмах Ниппондзан Мёходзи, в которых мы участвовали, тексты читались только на японском языке. Индусы, принимающие участие в таких службах, не могут проникнуть в смысл сутры. Глубоко религиозная практика превращается в простое поклонение, ритуал. А ведь Будда говорил о том, что Дхарма не привязана к каким-либо языкам.

Впрочем, вспомним наставление Сэнсэя: нам не следует критически и тем более с пренебрежением относиться к поведению японских монахов в Индии, ибо, несмотря ни на что, все они – бодхисаттвы Лотосовой сутры.

Гуляя возле ступы на Ратнагири, я побеседовал с несколькими индусами из Калькутты. Разумеется, они восхищались ступой, прославившей провинциальный Раджгир (в советских путеводителях 80-х годов по Индии она неизменно упоминается), но при этом индусы убеждены, что эта Пагода Мира построена целиком на японские деньги. Это не так. Прежде всего, эта Пагода – проект индийского правительства. Иначе получалось бы, что японцы попросту навязывают индусам буддизм.

Есть тут еще одна чайтья, необычная. В ней находится не прах человека, а фотокопии всех оригиналов Лотосовой сутры на санскрите.

Мы спустились с горы Ратнагири по канатной дороге. Впервые в жизни я оказался не в многоместном вагончике фуникулера, а на узком сиденье, совершенно один. Страшно, признаюсь, видеть у себя под ногами десятки метров пустоты.

Внизу купили на всех два грейпфрута (величиной с нашу дыньку-колхозницу). Такими грейпфрутами нас угощала на горе японская бабушка-монахиня, присматривающая за храмом и ступой. Она знает Тэрасаву-сэнсэя очень давно, еще с того времени, когда он, будучи студентом университета, помогал строить ступу в японском городе Киосоми.

Вообще, угощать всякого приходящего в храм, независимо от вероисповедания гостя, – древняя индийская традиция. Такая освященная пища называется прасадом. В храмах Ниппондзан Мёходзи это сахарные шарики, которые протягивает пришедшим тот, кто бьет в большой барабан.

У подножия горы, в самом Раджгире, также есть монастырь нашего ордена, называется он «Новая Венуван-вихара». Его огромный церемониальный зал построен по проекту японского монаха Нитирэн-сю.

Величина храма соответствует его значению: он стоит на месте первого монастыря, 2500 лет назад преподнесенного в дар Будде Шакьямуни и его общине местным царем Бимбисарой. Венуван-вихара располагалась в бамбуковой роще. «Венуван» – это и означает: бамбуковая роща. Вообще буддийские монахи постоянно странствовали, однако три месяца во время сезона дождей им необходимо было где-то переждать. А деревья могли укрыть не от всякого ливня. Вот Бимбисара и проникся их проблемами и построил первую в истории буддизма вихару. Кстати, название города Бухара, вполне возможно, имеет буддийский корень «вихара». Ведь до прихода мусульман Центральная Азия была буддийской. Возможно, в Бухаре был особенно большой монастырь…

Той исторической «бамбуковой» вихары не сохранилось. Но в память о ней наш орден Ниппондзан Мёходзи в 1950-х годах построил новую.

Благодаря такому своему историческому значению именно Раджгир был выбран в 50-х годах местом для проведения буддийского фестиваля Будда Махотсав – первого за пять веков (в XIII—XV веках буддизм был изгнан из Индии царями-индуистами, а также мусульманами). На том фестивале Джавархлал Неру создал Комитет по возрождению буддизма, в правление которого включили Нитидацу Фудзии. Работа Комитета началась с сооружения ступы на горе Ратнагири и «Новой Венуван-вихары» у ее подножия. Рядом с этой вихарой индийское правительство разбило парк, в центре которого – пруд. Когда копали пруд, нашли под землей древнюю статую Будды.

После дневного сна, крайне необходимого в такую жару, мы пошли к другому храму, правда бывшему. Сейчас в здании храма размещается школа. Это небольшое строение было первым монастырем Ниппондзан Мёходзи в Раджгире, возведенным самим преподобным Нитидацу Фудзии. (Здесь вообще много «самого первого».) Землю купил для него индиец после стадневной аскетической практики, проведенной Фудзии-гурудзи.

Впоследствии археологи раскопали напротив этого участка фундамент одной из первых восьми ступ с шарирой Будды (ступу построил Аджаташастру, царь древней Магадхи), а прямо на участке – фундамент чайтьи, заключавшей прах Ананды, который был так похож на своего двоюродного брата Будду, что их часто путали. Ананду любили особенной любовью. Когда он собрался уйти в мир иной, два государства, Магадха и Вайшали, едва не поссорились из-за права обладания его прахом. Ананда нашел компромисс – вступил в огненное самадхи посреди озера, разделявшего эти две страны. Поэтому его чайтья стоит не только здесь, но и в Вайшали.


18 октября 1996 г. В Бодхгае. Все тот же штат Бихар, самый насыщенный буддийскими достопримечательностями.

Остановились в бирманском храме. Место ужасно комариное, вечером спастись можно только под марлевыми балдахинами, накрывающими кровати.

Мы прибыли сюда уже в сумерки и сразу направились к дереву Бодхи (научное латинское название – «фикус религиозус»), под которым Будда Шакьямуни обрел Просветление.

Царь Ашока много времени проводил под этим деревом, стоявшим и через сто лет после ухода Будды. Его ревнивая жена, узнав об этом, велела срубить дерево. Ашока плакал, поливая пенек много дней и ночей не только слезами, но и молоком. Он поклялся умереть там, если дерево не вырастет. И чудо свершилось.

«Религиозный фикус», возле которого возвело храм буддийское общество «Махабодхи», конечно же не имеет 2500-летней истории. Перед нашествием мусульман от «первоначального» дерева был взят росток и посажен на Шри-Ланке. В свою очередь, росток от второго дерева потом возвратили сюда, и то, которое мы видим, является внуком первоначального дерева.

Даже ночью вокруг дерева Бодхи, огороженного высоким каменным забором, можно встретить буддистов самых различных школ со всего мира. Они проводят здесь церемонии посвящения, молятся или просто сидят в медитации. Это место – особое. Именно здесь, где обыкновенный человек, принц Сиддхартха[62], выявил в себе природу Будды, Почитаемого В Мирах, лежит главное отличие буддизма от других религий, четко отделяющих Творца от тварей. Будда не творец, и поэтому каждый в конечном счете становится буддой. И в этом умении сделать всех равными себе Будда своим беспредельным состраданием превосходит любого творца.

Было уже совсем темно, когда мы закончили молитву перед деревом. Одновременно с ударами наших барабанов из репродуктора звучала молитва монахов Тхеравады: «Буддам Саранам гасчами, Дхаммам Саранам гасчами, Сангхам Саранам гасчами»[63]. Иногда бывали перебои с электричеством – гасли фонари, умолкал репродуктор. Но продолжали мерцать свечи и раздаваться удары наших барабанов.

После церемонии Сэнсэй попросил нас не мешать друг другу ощутить историю этого места, его атмосферу. Если у кого-то не получается, лучше всего просто молчать, не перебивая посторонними, мелкими разговорами то возникающее, быть может, в ком-то из нас тонкое чувство, которое очень трудно обрести и легче всего потерять.

Наутро мы снова пришли в парк вокруг дерева Бодхи. Когда входишь в этот парк, полагается снимать обувь, для которой организован специальный подвальчик. Однако когда мы уходили, с нас потребовали деньги за номерок, будто бы потерянный нами. Но мы не брали никакого номерка и, проявив определенную настойчивость, получили обувь безо всяких денег.

Для индусов, видимо, прикосновения ног к земле, сами по себе шаги – священны. Конечно же, дело тут не только в индусах. Это особое отношение говорит о том, что в Индии сохранилось древнее знание об основополагающей роли странствия в духовном росте человека. Что уж говорить о том, насколько священными были для царя Ашоки шаги Будды Шакьямуни вокруг дерева Бодхи. Весь парк усеян маленькими ступками: так Ашока оказал почтение каждому шагу Просветленного. К сожалению, не сохранилось ступок, построенных царем Ашокой вдоль того пути, который аскет Сиддхартха прошел от пещеры на берегу реки Ниранджаны до дерева Бодхи. В той пещере он совершал последнюю из своих жесточайших аскез, считая, что для духовного прозрения необходимо истощать плоть. Сиддхартха постепенно сократил свой рацион питания до одного зернышка риса в день, но в результате самоистязаний не пришел к ясности ума – наоборот, телесные страдания мешали сосредоточиться. Едва не лишившись жизни, Сиддхартха решил больше не изнурять плоть, выкупался в реке Ниранджана и принял пищу из рук деревенской девушки Суджаты. По одной из версий, это был жидкий молочный рис, по другой – вода, в которой Суджата промыла рис: после столь долгого голодания организм Сиддхартхи вряд ли принял бы что-то еще. Но скульптура на том месте, где произошла их встреча, изображает Суджату именно с миской, на которой возвышается горка риса – для наглядности.

Побывав у дерева Бодхи, мы отправились к той пещере. Я был очень горд, что лично мне выпало договориться с одним индусом о джипе. Однако, вопреки обещаниям, машина оказалась отнюдь не «комфортабельная», зато заплатить пришлось много. Через несколько минут езды по проселочной дороге мы все, особенно те, кто сидел на задних местах и рисковал разбить себе голову о потолочные металлические ребра, покрылись песком и пылью… В сезон, длящийся четыре месяца до декабря, уровень воды в Ниранджане понижается, но все-таки река не пересыхает, поэтому нам пришлось сделать большой крюк, чтобы перебраться на другой берег. Когда вылезли из джипа, Сергей сказал, что эта поездка была нашей аскетической практикой. Интересно, предусмотрел ли Будда такой вид аскезы, когда говорил, что больше никто и никогда не пройдет через то, что прошел он, будучи аскетом?

Сэнсэй остался у машины, опасаясь, как бы она не удрала с нашими вещами, пока мы будем подниматься по горе к пещере Сиддхартхи. Вокруг джипа, стоявшего в тенистой рощице, вскоре собралась толпа ребятишек. Предвидя именно такой оборот событий, Тэрасава-сэнсэй не доверил сторожить вещи никому из нас, ибо только он, разговаривающий на хинди и проживший в Индии шесть лет, мог найти общий язык с этими сорванцами.

Под палящим солнцем мы поднялись по каменистой дороге на гору, ударяя в барабаны. Нас встретили монахи небольшого тибетского храма, построенного возле пещеры. Угостили ставшим для нас уже непривычным чаем без молока и печеньем. К сожалению, пообщаться не удалось – тибетцы не знали английского. Но мы выразили друг другу глубокое почтение, и киевский Слава, обучавшийся какое-то время в той же ламаистской традиции, смог сказать им несколько слов, которые помнил по-тибетски.

Внутри небольшой пещеры оказалось еще жарче, чем снаружи. Мы истекали потом. Возможно, дело было в свечах, горевших перед статуей аскета, а может быть, в том, что пещера не продувалась и потому аккумулировала ту жару, которая из-за ветра была не так ощутима снаружи. Статуя повреждена вандалами, но в целом сохранила дух Сиддхартхи, ради Пути превратившего свое тело в обтянутый кожей скелет. Мы провели в пещере маленькую церемонию, ударяя в барабаны.

Символично, что именно это место мы посетили одни, без Учителя. В аскезе всегда есть момент одиночества. Плохо, когда это одиночество исходит из эгоистичного стремления достичь всего собственными силами. Но хорошо, если это одиночество покаяния. Отойдя от Учителя, забыв, чему он учил, становишься одинок. И, осознав свою ошибку, в одиночку исправляешь ее, но не для того, чтобы продолжать оставаться без Учителя, а чтобы вернуться к нему!

И мы стали спускаться вниз, к Сэнсэю. Той же дорогой, какой Будда спускался к дереву Бодхи, поняв истину о Срединном Пути, о том, что чрезмерная строгость к себе так же вредна, как и излишество в наслаждениях. До того, как войти в эту пещеру, Сиддхартха обошел многих учителей, но никто не удовлетворял его. Срединный Путь стал истинным Учителем будущего Будды.


19 октября 1996 г. В автобусе сидевший рядом со мной индус решил устроить мне маленький экзамен, который я не выдержал – не знал, кто был первым директором буддийского университета. Оказалось, что Нагарджуна. Это меня очень удивило. Ведь университет был построен не ранее X—XI веков, а Нагарджуна жил во II—IV веках. Потом я узнал, что Нагарджуна – это одновременно и легендарная личность, и собирательное имя для людей нескольких поколений (что вполне совместимо через реинкарнации).

Нагарджуна достал со дна моря (из дворца царя драконов – «нагов», отсюда и первая часть его имени) сутры Махаяны, открывшие Путь Бодхисаттвы, широкий путь деяний бесконечных видов, деяний, исполненных сострадания, но вовсе не узкой академической учености. А вот университет в Наланде изначально основывался на ложной идее, что монахи должны жить в огромном благоустроенном помещении и соревноваться в логике и красноречии. Университет был на полном содержании у государства. Монахи слишком отдалились от обыкновенных людей, за что и были наказаны – сюда в XIII веке пришли мусульмане. Чтобы спасти университет от разрушения, монахи полностью засыпали его песком. Поэтому археологи при раскопках обнаружили хорошо сохранившиеся кирпичные здания, барельефы и даже статую Будды.

Многие ступы и чайтьи, построенные Ашокой, были из глины и потому быстро рассыпались после раскопок. Позже их стали укреплять кирпичом.

В Наланде я впервые столкнулся с таким неприятным явлением, как попрошайничество, которое сопровождало нас всю поездку.


22 октября 1996 г. Наконец-то мы в Вайшали, в том же штате Бихар. Послезавтра состоится официальная церемония открытия Ступы Мира, для участия в которой мы и получили приглашение в эту необыкновенную страну. Сюда прибудет президент Индии. Такова традиция. Охранять его будут военные из службы безопасности. Прийти на праздник можно только по приглашению.

Тэрасава-сэнсэй заметил, что, когда мы, ударяя в барабаны, входили в Вайшали, жители поселка не выказывали радости. Для них предстоящее открытие ступы – лишь одно из государственных мероприятий. Наконец построенная сюда асфальтовая дорога позволит им торговать сувенирами – но и только. Ступа возведена на деньги, собранные в Японии, и даже не по проекту индуса Упендры Махарати (спроектировавшего первую ступу, в Раджгире), как было задумано поначалу. Сэнсэй говорил нам, как важно, чтобы в появлении ступы естественным образом участвовали жители именно той земли, где она возникает. Иначе это не деяния Бодхисаттв, Выпрыгнувших из-под Земли[64], а просто религия, навязанная извне.

Сегодня мы побывали в гостях у вайшалийца, познакомившегося с Сэнсэем еще мальчиком двенадцати лет, когда учитель практиковал здесь один. Тогда состоялась только символическая церемония закладки ступы. Сэнсэй жил в соломенной хижине, как и большинство сельчан, которые и сейчас обходятся без электричества.

Сэнсэй вспомнил, как тот мальчик по вечерам, когда солнце садилось и на все ложился особый медовый свет, говорил: «Посмотри, природа вздыхает и улыбается».

Когда Тэрасава-сэнсэй приехал первый раз в Вайшали, приятной неожиданностью для него оказалось то, что здесь очень много буддистов – это уже сотни лет является большой редкостью для Индии. Любовь вайшалийцев к Будде сохранилась в их потомках даже через 2500 лет.

Друг Сэнсэя, у которого мы были в гостях и распивали традиционный молочный чай, является коренным вайшалийцем в истинном смысле этого слова: он потомок племени личчхавов (так раньше называли себя местные жители) в 400-м поколении. Правда, живет он теперь не в соломенной хижине, а в кирпичном доме, богатом, по здешним меркам. Еще бы, ведь он владеет частью мангового леса, подаренного Будде куртизанкой Амбарапали.

Вместе с хозяином живет большая семья. Все мужчины и юноши оказались обритыми наголо, как мы. Они держат траур по бабушке. Двенадцать дней они при этом едят пищу без соли. Специально к нашему приходу они нарисовали Будду на белой стене дома.

Хотя из индусов получаются прекрасные миряне, способные действительно помогать монашеской сангхе, никто из них не вырос до уровня монаха. Даже у Фудзии-гурудзи не было учеников-монахов среди индусов. Сэнсэй объясняет это так: «Нет кармы».

Были мы сегодня и у раскопок древнего Вайшали, подошли к чайтье Ананды, рядом с которой стоит колонна царя Ашоки. На ней Ашока, против своего обыкновения, ничего не написал.

Остальное время прибирали территорию вокруг ступы.


27 октября 1996 г. Снова Нью-Дели. После чистой сельской природы особенно остро ощущаешь загазованность столицы. Как и во всех крупных городах Индии, здесь, чтобы не задохнуться, приходится обвязывать нос и рот платком, который к концу дня становится черным.

А еще – индийский поезд, доставивший нас отсюда в Патну и возвративший в столицу, – о, я буду долго тебя вспоминать! Поезд ощутимо отличается от российского. Это я понял еще перед отъездом из Нью-Дели неделю назад, когда Накамура-сёнин с улыбкой сфинкса сказал нам на прощание, что на железной дороге мы познаем настоящую Индию. Билетов достать не удалось, зато мы были занесены в так называемый «список ожидания» (waiting list). На вокзале я увидел, что этот список представляет собой бесконечную ленту, сложенную в несколько раз и перекинутую через стенд. Попавшие в список имеют право сесть в вагоны. На вокзале выяснилось, что один билет на тринадцать человек у нас все-таки есть, и нам предлагалось всей группой занять место под номером 72. Значит, мы, сменяя друг друга на полке, будем спать в основном в проходах на полу и под лавками. Что ж, после Китая – не привыкать. Мне на какое-то время досталось место под лавкой. Через несколько часов, однако, Тэрасаве-сэнсэю удалось купить у начальника поезда несколько билетов, и хоть их и не хватило на всех, мы смогли уместиться на полках по двое, валетом.

Особенность полок заключается в том, что, когда спинка нижней полки поднимается, превращаясь во вторую, среднюю полку, сидеть внизу можно лишь сложившись, как перочинный ножик.

И все же это был только второй класс. Высший класс вагонов называется «кондиционер» – AC (air condition), а низший, третий класс отличается отсутствием в его названии слова «спальный», которое есть в названии второго – SC (sleeping class). В вагонах третьего класса имел обыкновение путешествовать по Индии Махатма Ганди. Нас же Сэнсэй пожалел…

Несколько часов, проведенных под лавкой, произвели на меня неизгладимое впечатление.

На протяжении всей поездки через вагон протискивались люди с большими металлическими чайниками, ко дну которых снизу крепится переносная печка. Люди кричали «Чай, чай! Пей чай!». По-индийски это звучит так же, как и по-русски. Удивительно вкусный чай на молоке. Мото– и велорикши весь рабочий день питаются только таким чаем, как дети, живущие на одном молоке. Да в жару и не хочется есть. В поезде разносчики часто подают чай в глиняных чашечках. Поскольку глина необожженная, чай надо выпить тут же, а то чашечки протекут. Индусы выбрасывают их за окно, где они разбиваются, превращаясь в кусочки глины и сливаясь с землей.

Когда возвращались из Патны, в поезде опять появились проблемы, несмотря на то, что у каждого в билете было указано место. Оказалось, что в билетах не определен номер вагона. Его надо отыскать в день отправления в точно таких же безумных «списках ожидания». У нас ничего не получилось, и мы сели не в тот вагон. То есть, по сути, снова несколько часов мы стояли. Пока Тэрасава-сэнсэй выяснил у кондуктора, где наш вагон, места в нем были уже заняты, будто бы на том основании, что если место пустует в течение часа, то на нем вправе «прописаться» пассажир из «листа ожидания». Однако между вагонами не везде есть переходы, а дожидаться станции, чтобы за короткое время остановки поезда перебежать из вагона в вагон по перрону, приходится иногда больше часа. Мы физически не могли успеть занять свои места в течение этого злополучного часа. Причем в одну из таких перебежек по платформе Сэнсэй чуть не остался на станции: когда поезд тронулся, ближайший вагон оказался заперт…

И вот до двух часов ночи мы боролись за свои места. Добиться справедливости нам так и не удалось, и опять мы ехали по двое на полке.

Зато мне приоткрылся индийский характер. Это не могло бы произойти без тесного контакта с местным населением на чисто бытовом уровне. Национальная черта поведала мне о себе шепотом, на ухо, как бы передавая некую тайну устами молодого индуса, обратившегося ко мне, когда я был доведен до точки кипения: «Этот человек занял ваше место, да? Вы чувствуете себя задетым? Но киди (кондуктор) просто ошибся и выписал одно место на двоих». Видя, что его умиротворяющий тон не очень-то действует на меня, он покачал головой и с отчаянием в глазах предложил мне половину своего полуместа.


28 октября 1996 г. Утренняя служба в делийском храме Накамуры-сёнина зачастую оканчивается на улице: монахи, продолжая бить в молитвенные барабаны, направляются в сторону расположенного неподалеку холма, вершина которого помнит, что здесь проповедовал Почитаемый В Мирах. Археологи раскопали в этих местах большой камень с письменами царя Ашоки. Теперь над ним сооружен навес, а сам камень закрыт металлической сеткой. Вокруг простирается пустырь, по краям которого образовалась свалка, в ней роются свиньи, чуть поодаль лепятся одна к другой убогие хибарки индийской нищеты – неприкасаемых.

В общем, место не особо почитаемое. Свою буддийскую историю местные жители только-только начали вспоминать…

На холм поднялся вместе с нами и старичок – патриарх буддистов Камбоджи. Он приехал в Нью-Дели на открытие Всемирного Буддийского центра. Этот тхеравадинский монах рассказал нам, что здесь Будда проповедовал Махасотапатана-сутру, или сутру о Дыхании. Она о том, что освобождение, или путь к нирване, достигается внимательностью к своему дыханию, да и вообще ко всему – к своему телу, к своим действиям. Иначе говоря, сиди, когда сидишь, и стой, когда стоишь, а не витай в прошлом и будущем. Живи настоящим.

Камбоджиец все время кутал какой-то тряпкой бритую голову. Видимо, на его родине еще жарче, чем в Индии, и здесь по утрам, при 20—25-градусной жаре, он мерзнет. Насколько же относительны понятия о тепле и холоде!

Учитель представил нас Имай-сёнину – одному из самых старших монахов Ниппондзан Мёходзи, настоятелю храма в центральной Индии, в Варде, где состоялась первая встреча Махатмы Ганди и Нитидацу Фудзии. Три года назад там построили Ступу Мира. Два монаха из нашей «постсоветской» группы (Слава из Киева и Сергей из Донецка) присутствовали на церемонии ее открытия. Имай-сёнин пригласил нас всех в Варду[65].


29 октября 1996 г. На церемонии открытия храма Всемирного Буддийского центра собралось много опытных монахов, у нас появилась возможность учиться не только у Тэрасавы-сэнсэя, но и у тех, кто в свое время наставлял его. Например, в Индии Сэнсэй практиковал под руководством Сюгэй-сёнина – теперь уже старичка, но весьма энергичного и веселого, имя которого переводится как «Добро пожаловать, сакэ». Сакэ – известная японская рисовая водка. Пристрастие этого монаха к алкогольному напитку настолько необычно для японцев, что преподобный Нитидацу Фудзии решил даже отразить это в его имени.

После службы Сюгэй-сёнин прочитал письмо из первого тома собрания сочинений Фудзии-гурудзи, которое начали понемногу издавать в Японии. Чтение старичок нередко прерывал всхлипываниями. Я заметил, что Сэнсэй тоже плачет. Я был настолько поражен, что с нетерпением ожидал, когда Учитель сможет перевести письмо на русский язык. Как оказалось, Сюгэй-сёнин выбрал его специально для нас, молодых монахов.

Письмо было написано перед началом Второй мировой войны. Преподобный Нитидацу Фудзии жил в Бомбее, в соломенной хижине, которую сложил сам. Место было очень грязное. Неподалеку дымил крематорий. Тяжелая болезнь поразила его. Фудзии-гурудзи приготовился умереть… Но на седьмой день он написал иероглифы мандалы «Наму-Мё-Хо-Рэн-Гэ-Кё» и вдруг почувствовал себя лучше. Затем он отправился лечиться на горячий источник в Раджгир. Там мары снова искушали преподобного Нитидацу Фудзии, и он чуть не сжег себя.

Письмо, написанное Фудзии-гурудзи, связано со скандалом, в котором был замешан один из монахов ордена Ниппондзан Мёходзи. Он перед началом очень важной работы попал в крайне неприятную историю и угодил за решетку, о чем стало широко известно. Преподобный Нитидацу Фудзии узнал об этом из японской газеты, опубликовавшей покаянное заявление монаха перед властями.

Фудзии-гурудзи говорит в письме, обращенном к одному из своих близких учеников, что монахи ордена, вероятно, мучимы вопросом, как им отнестись к преступлению собрата, что предпринять. «Ни в коем случае не изгоняйте провинившегося из ордена», – пишет он. Мы не должны уподобляться политикам, которые критикуют друг друга, не обладая собственными моральными качествами[66]. Изгнать – значит объявить себя непогрешимым. Это было бы лицемерием, поскольку в нашем веке никто не свят. Если сравнивать последователей Будды различных времен, орден Ниппондзан Мёходзи следовало бы назвать орденом худших учеников…

Век Конца Дхармы требует от учеников Будды практиковать не столько заповеди, сколько сострадание. Если мы даем клятву бодхисаттвы – спасти всех без исключения живых существ, мы разделяем с ними их судьбу. Точно так же учитель разделяет карму[67] своих учеников. И когда они допускают ошибки, значит допускает ошибки и он. Поэтому не остается ничего, кроме смирения и кротости.

Неважно, сколь добродетелен человек, но если однажды он дает клятву не пожалеть собственной жизни ради освобождения всех живых существ, то такой человек уже является великим бодхисаттвой. Никто не вправе изгонять из ордена произносящего «Наму-Мё-Хо-Рэн-Гэ-Кё», какие бы тяжелые грехи ни лежали на этом человеке. Учитель не видит его грех, но зрит в нем великого бодхисаттву.

Христос ведь тоже говорил, указуя на Марию Магдалину: «Кто без греха, тот пусть бросит в нее камень»…

Объяснив нам значение письма своего Учителя, Тэрасава-сэнсэй заговорил о том, что преподобный Нитидацу Фудзии хранил очень много шарир. Этих частичек мощей Будды Шакьямуни было у него больше, чем у кого бы то ни было в современном буддийском сообществе.

Шарира Будды Шакьямуни сразу после его ухода в нирвану была разделена между восемью царями, которые чуть не начали войну из-за права обладания мощами Великого Святого, и помещена в восемь ступ. Раскопки фундаментов двух из них мы видели в Вайшали и в Раджгире. Впоследствии царь Ашока, объединивший Индию, открыл почти все эти ступы и разделил шариру на гораздо большее количество частей, чтобы построить ступы не только внутри Индии, но и за ее пределами.

Еще при жизни Будда показывал ученикам, как строить ступы, кладя в те маленькие сооружения из камней свою прижизненную «шариру» – остриженные ногти и волосы. Легенды рассказывают, что и первая статуя Будды появилась до его ухода в паринирвану.

Что касается ступ, то в Махаяне (развивавшейся как бы в противовес Тхераваде, где воздвижению ступ – правда, только мирянами, а не монахами – придается большое значение) постройка их считалась малой добродетелью. Особенно отрицательное отношение было у школ дзэн, опиравшихся на сутры Праджня-парамиты[68], где говорилось о важности мудрости самой по себе, обретению которой мешает поклонение. Из-за чего порой даже разбивались статуи Будды и сжигались сутры, служившие текстами для поклонения. В школе Нитирэн-сю тоже не придавали особого значения строительству ступ, а также тому, чтобы класть в ступы шариру. И только орден Ниппондзан Мёходзи сделал главный упор (помимо пацифистских акций) на ступах и шарире[69].

Отнюдь не всякий монах удостаивается чести хранения шариры. Для этого надо быть чуть ли не святым. Место, где хранится она, является священным. Тэрасава-сэнсэй, обладающий немалым количеством шарир, оставил несколько частиц в Москве, желая освятить сердце России. Но у нас трудно хранить мощи Будды. В Москве нет такого помещения, где мы могли бы каждый день делать подношения шарире нашей молитвой, и пока ничего не предвидится[70]


30 октября 1996 г. Мы хорошо отдохнули в Нью-Дели после череды торжеств. Некоторые вскоре отправятся на родину. Оставшиеся продолжат путешествие по Индии, поедут в центр страны, затем – на юг и по берегу Бенгальского залива вернутся на север, чтобы попасть в Непал. Таков план.

А пока мы решили посетить Санчи в центральной Индии. Это место славится одной из немногих хорошо сохранившихся древнейших ступ. 2300 лет назад она была построена царем Ашокой Великим, объединившим все восемь государств Индийского субконтинента на основе буддийской Дхармы и ненасилия.

И вот мы бродим по восстановленному археологами древнейшему монастырскому комплексу, возникшему вокруг ступы. Она высока и широка, сделана из светло-коричневого песчаника, увенчивают ее несколько «зонтиков», один над другим нанизанные на единый ствол. Ступа опоясана высоким каменным забором с четырьмя воротами, на которых изображены сцены из жизни Будды. Эти барельефы плавно переходят в скульптуры. Можно очень долго разглядывать их мельчайшие детали. Буддизм не боролся с богами традиционной индийской религии и органично включил их в разряд тех, кто почитает и защищает Дхарму. Вот поэтому-то на воротах есть и фигурки обнаженных женщин.

После обретения Индией независимости здесь, в Санчи, состоялось собрание Национального конгресса, где было решено поместить на флаг Индии буддийское Колесо Дхармы (с тысячей спиц, как на колоннах царя Ашоки, возвышающихся по четырем сторонам этой ступы). Раньше на флаге, под которым Махатма Ганди собрал борцов за свободу страны, была ручная прялка, символизирующая независимость Индии от ввозимых Англией товаров. Уникально то, что Индия, к тому моменту вовсе не являвшаяся номинально буддийской страной, выбрала именно буддийское Колесо, отличающееся от колеса с восемью спицами, взятого за символ Учения индуистами.

Мы повстречали группу «необуддистов». Оказывается, их сейчас тут около двух тысяч, у них проходит какой-то съезд. Они радостно приветствовали нас. Правда, как я знаю, «необуддизм» – это не столько религиозное, сколько политическое движение за права неприкасаемых, а имя Будды используется лишь потому, что Будда уничтожил кастовые различия.


31 октября 1996 г. Весь день ехали на поезде и к вечеру добрались до Варды. Я уже акклиматизировался – стал мерзнуть по ночам. Стоило ехать на юг, чтобы дрожать при температуре, от которой в Москве бы мучился от жары! Впрочем, конечно же, стоило.

Я ехал в одном купе с католическими монахинями – индианками в голубой одежде, они возвращались из Сарнатха. Монахини угостили меня яблоком и мандарином.


2 ноября 1996 г. Варда усеяна действующими ашрамами разнообразнейших направлений. Мы посетили ашрам Венобы-джи[71], духовного преемника Махатмы Ганди (политическим преемником считается Джавахарлал Неру). Пожилая, но энергичная индианка провела нас в бамбуковую хижину с каменным, ничем не застеленным полом, где сидениями служат не покрытые ничем гладкие камни, и прочитала нам целую лекцию о Венобе-джи и его учении. Он знал 25 языков и на основании сложного филологического исследования вывел, что слово «русский» происходит от санскритского «риши», обозначающего «святой». Поэтому она и приветствует нас как представителей «народа святых».

Здесь мы купили биографию Ганди на английском языке, напечатанную в типографии ашрама, расположенной тут же, рядом с огородами, образующими автономное хозяйство. На этой территории были раскопаны скульптурные изображения богов разных религий, выставленные теперь вдоль стены как экуменический иконостас. У многих статуй отбиты носы, а у некоторых целиком разбито лицо. Как считается, сделали это мусульмане, верившие в то, что именно нос у статуи несет черную магическую силу…

Отдельно перед входом в хижину Венобы-джи стоит алтарик со стопами, сохранившимися от статуи Будды, уничтоженной вандалами, и с христианским распятием, помещенным над стопами.

Хотя Ганди и Веноба были индуистами, чьим священным писанием является Бхагавад-гита, это не мешало им быть почтительными и к Библии, и к Лотосовой сутре. Благодаря глубокому чувству единства всех религий Ганди и стал практиковать в своем ашраме «Наму-Мё-Хо-Рэн-Гэ-Кё». Теперь мы смогли увидеть барабан, подаренный для этого Махатме Ганди преподобным Нитидацу Фудзии. Он лежит под стеклом в музее Ганди. На стене, неподалеку от барабана – акварель: по дороге идут один за другим одетые в рубище Будда, Христос и Ганди.

Чайтья Венобы-джи расположена в необычном месте – на острове посреди ручьев, в низине. Чтобы подобраться к ней, надо, спустившись с высокого берега, перейти через ручей по мостику. Хотя Фудзии-гурудзи почитал Венобу-джи как духовного преемника Ганди и очень умного человека, все же Веноба-джи не до конца следовал учению Махатмы Ганди. Когда в начале 60-х годов назрел конфликт на индийско-китайской границе, Неру, забыв о принципе ненасилия, прибегнул к помощи советских вооруженных сил. Фудзии-гурудзи написал Венобе-джи письмо, в котором спросил, почему он не напомнит Джавахарлалу Неру то, чему учил Ганди, но ответа не последовало. Преподобный Нитидацу Фудзии один молился за мир на индийско-китайской границе…

Мы долго искали дом, где Фудзии-гурудзи впервые встретился с Ганди, но, по-видимому, поскольку современные индийские историки не придают особого значения этой встрече, найти этот дом не удалось.

Зато побывали на могиле Баджаджа – крупнейшего индийского бизнесмена, чья компания до сих пор является одной из трех ведущих. Именно он предоставил Ганди свой дом для временного ашрама. Приятно видеть его имя на множестве автомобилей и моторикш, которые перевозят нас по Индии.

Могила Баджаджа расположена посреди широкой лужайки, под деревом, огороженным скромным заборчиком. Сама же лужайка окружена каменными плитами, поставленными вертикально, как страницы книги, на них высечены цитаты из Бхагавад-гиты. Сын этого замечательного индуса продолжил помогать ордену Ниппондзан Мёходзи, в частности, в приобретении земли для Ступы Мира в Варде.

И наконец, мы увидели постоянную обитель Ганди с 1936 года – Севаграм-ашрам, прославившийся как центр движения за независимость Индии. По сути же, это был центр духовного совершенствования, или Садханы, принципы которой таковы:

– обретать свободу, не прибегая к оружию, посредством Правды и Ненасилия;

– личную Садхану святых, совершенствующихся в стремлении к Правде и Ненасилию, превратить в общественное действие, массовую Сатьяграху (упорство в Истине);

– соблюдать Заповеди (по-индийски – «Врата») не только для собственного спасения, но и ради общественного служения;

– возрождать у бедных чувство самоуважения посредством добровольной бедности и желания быть простым настолько, чтобы силой, поддерживающей нашу жизнь, стали лучшие качества нашей души;

– цель и средства одинаково важны.

Ашрам состоит из нескольких хижин, сооруженных из бамбука и глины, которые сгруппированы вокруг широкой каменной площадки для молитв под открытым небом. Помещения возникали постепенно. Вначале Махатма Ганди и его община жили в одном доме, напротив которого, на песчаной площадке под открытым небом, ежедневно совершались утренние и вечерние молитвы различных религий. Впоследствии, когда построили хижину лично для Ганди, утренние молитвы стали проводиться на ее веранде.

Сейчас ашрам превратился в музей, в нем никто не живет, но говорят, что традиция межрелигиозных служб поддерживается тут и по сей день. Есть также отдельный дом жены Ганди и дом, служивший больницей для жителей деревни Севаграм, рядом с которой расположен ашрам. Здесь Ганди сам ухаживал за прокаженными. Прямо из больницы он уехал в Ноакхили и больше никогда не возвращался в ашрам, поэтому больница называется Акхири Нинас (Последнее Пристанище).

В домике Махатмы, называемом Бапу Кути (Бапу значит Отец), меня озадачил выставленный в качестве экспоната унитаз Ганди, который он лично вычищал. Но прочитав его биографию, я все понял. Индия испытывала и испытывает до сих пор серьезные проблемы с устройством туалетов, или, как их здесь называют, «латрин». Индусы привыкли делать свои дела прямо на улице, и никакой полицейский никогда их за это не оштрафует. Туалеты же во дворах практически не выгребались. Такая антисанитария вызывает эпидемии, особенно дизентерию. И Махатма Ганди боролся с этим злом, создавая специальные инспекции, в составе которых ходил по частным домам и выгребал «латрины». Зачастую он сталкивался с отнюдь не дружелюбным отношением людей, в чью личную жизнь он таким образом вторгался.

Другой необычный экспонат в домике Ганди – клетка и деревянная рогатка. С их помощью Ганди ловил змей, но не убивал, а относил в лес.

Лишь один экспонат напоминает о Фудзии-гурудзи – сделанный им подарок Ганди: три фарфоровые обезьянки, одна закрыла уши, другая – глаза, третья – рот. Они символизируют святость, которая не видит и не слышат зла, а также никогда не произносит оскорбительных слов. Пока мне этого не объяснили индусы, я чисто по-русски думал, что фарфоровое трио высмеивает, в духе басен Крылова, нежелание видеть, слышать и говорить правду.

На прощание нам рассказали о «деревенской программе» Ганди, которую воплощал в жизнь и Веноба-джи. Он разъезжал по стране, выискивал богатых людей, готовых безвозмездно поделиться излишком земли с неимущими крестьянами. Таких крестьян, все имущество которых умещается в узелке на голове, в Индии и по сей день тысячи.


4 ноября 1996 г. Из Варды мы направились дальше на юг, в город Мадурай штата Тамил-Наду, где состоится открытие храма нашего ордена. Сначала мы добрались до Секундарабада, откуда через Хайдарабад доехали до Мадраса – столицы штата. Там пересели на мадурайский экспресс, он шел по узкоколейке, похожей на детскую железную дорогу. В нем мы впервые за время нашего пребывания в Индии ехали «как белые люди».

Мадурай – очень чистый город. Вообще, юг выглядит культурнее севера. Возможно, причина в том, что Индийский субконтинент сужается к югу, а значит, и людей здесь меньше. Другое кардинальное отличие от севера в том, что чай тут не пьют вообще, предпочитая крепкий кофе, заваренный прямо в молоке. А еще здесь повсюду расклеены плакаты, предупреждающие об опасности СПИДа, яркие живые картинки о шприцах и о знакомстве мужчин с женщинами.

В экспрессе мы познакомились с адвокатом. По его словам, большинство индусов сожалеют о распаде СССР, который очень помогал Индии, имевшей слабую армию «из-за идеи ненасилия» (так к этому относятся теперь здесь многие). Интересно, что вместе с тем Махатма Ганди до сих пор почитается как отец индийской нации, а его биография и принципы заучиваются со школьной скамьи. Адвокат похвастался прекрасно отлаженной законодательной системой Индии. Потом Сэнсэй подтвердил это: ведь Ганди получил юридическое образование в Великобритании и долгое время практиковал как юрист, не говоря о том, что Англия, пока Индия была ее колонией, привнесла сюда и свою законодательную систему – едва ли не лучшую в мире.


6 ноября 1996 г. В Мадурае Махатму Ганди помнят по-особому. Приехав сюда в 1921 году, он увидел, что мадурайская беднота носит чуть ли не одни только юбки, без тюрбанов и прочего. С тех пор Ганди снял тюрбан, брюки, длинную рубаху «дохи» и одевался, как тамильская беднота. Это сделало его очень популярным.

Именно мадурайский индуистский храм, благодаря влиянию Махатмы Ганди на здешних священников, стал первым в Индии храмом, открытым для неприкасаемых. Сам Ганди был из высшей касты брахманов[72], но побывав в Мадурае, начал говорить, что в следующей жизни хотел бы родиться неприкасаемым, чтобы пережить все их беды.

Другой такой храм мы видели в Варде, его построил Баджадж. И снаружи, и внутри он весь облеплен раскрашенными фигурками божков. Над дверью висит колокольчик, издающий громкий резкий звон, когда случайно задеваешь его.

Иностранцы в Индии, согласно кастовой системе, считаются неприкасаемыми. Поэтому они стремятся попасть в такие редкие храмы, открытые для этой «касты вне каст»[73]. Вот и почти вся наша группа направилась туда сегодня. Тэрасава-сэнсэй предупредил, что в индуистский храм мужчинам полагается приходить в юбке. Сам же он не пошел вместе со всеми, оставшись сидеть возле Сергея, которого с температурой 38 градусов положили вчера в больницу. Я тоже не пошел, может быть из-за привычки к брюкам, которая, однако, мешает здесь, на юге, ибо при такой жаре ноги устают гораздо меньше, если ты в юбке. В конце концов, это ведь не женская юбка, а просто кусок материи, особым образом обертывающийся вокруг талии! Но все равно мне трудно победить стереотип…

Некоторые другие стереотипы у меня уже разбиты. Например, едят здесь руками, а вместо тарелок – пальмовые листья. Сладкое принято есть не в конце, а когда угодно, причем зачастую в сочетании с острым.

Слушая собеседника, индус качает головой из стороны в сторону, как бы сокрушаясь «ай-яй-яй». На самом же деле это означает: «Да-да, хорошо». Индус говорит при этом: «Ача-ача».

Как бы то ни было, освобождение от стереотипов и комплексов – штука замечательная, хотя поначалу, как правило, шокирующая.

Храм Ниппондзан Мёходзи, на открытие которого мы приехали в Мадурай, расположен во дворе музея, посвященного Махатме Ганди. Двор этот точнее назвать большим садом, так что никому не тесно. Музей – один из фундаментальных, подробно повествует об истории борьбы за независимость Индии, с самого начала английской колонизации во второй половине ХVIII в. Столь же крупные музеи есть еще только в Варде, Калькутте и Бомбее. Само здание музея очень древнее. Его центральная часть когда-то была театром, в котором властители наслаждались жестокими зрелищами.

А храм расположен в совсем простом здании. Возможно, раньше оно служило каким-то подсобным помещением. Оно не идет ни в какое сравнение с храмом Накамуры-сёнина в Нью-Дели. Тем не менее Иситани-сёнин, практикующий в Мадурае уже пять лет и ставший хорошим другом для многих мадурайцев, сумел со вкусом обустроить эту отнюдь не роскошную постройку.

Алтарь расположен на втором этаже, являющемся скорее террасой, так как стен нет, их заменяет невысокое ограждение и колонны. Да стены и не нужны, поскольку здесь всегда тепло.

На первом этаже того же помещения – издательство «Сарводая», с которым мы уже познакомились в Японии. Недавно оно опубликовало биографию преподобного Нитидацу Фудзии на хинди[74].

Вчера состоялась официальная церемония открытия храма. Было приятно, что в празднике участвовало местное население. Пришла и слониха. Она кричала, как кит (по утверждению тех, кто слышал, как он кричит), когда хозяин бил ее по ногтю, шла, когда он цеплял ее крюком за уши и зажимал за ними пятками. В общем, поначалу у нее был жалкий, потертый вид, так что вызывало сострадание даже одно то, что слониха принуждена все время стоять, держа такое большое свое тело. Но потом ее нарядили, она трогала хоботом голову каждого монаха, как бы благословляя, и надевала ему при этом на шею ожерелье из больших оранжевых цветов. Тут же нас окропляли водой, осыпали лепестками и обносили подносами с зажженными свечами. А в праздничную церемонию перед алтарем вошли молитвы местных религий, и христианская, и мусульманская.

Потом было угощение для всех, кто заходил во двор храма через широко открытые ворота. Я пожадничал, взял две порции риса с приправами и сидел на лужайке уже один, все наши давно закончили. Меня окружила толпа ребятишек. Они просто смотрели, как я ем. А индус постарше сел рядом и стал спрашивать, счастлив ли я оттого, что ем индийскую пищу, и оттого, что всегда много бананов. Разумеется, счастлив!

Бананы в Индии (их называют «кела») двух видов: обычные и дикие, короткие, которые прямо со шкурками едят обезьяны. Дикие, конечно, не такие вкусные. Их продают также в виде соленых жареных ломтиков, как чипсы.

После вечерней церемонии мирянам снова раздавали освященную пищу – прасад, правда не так обильно, как на празднике, но и не совсем уж символически, как в Раджгире или Вайшали, где дело ограничивалось сахарными шариками. Тут пришедшие в храм получили по банану и апельсину.

После церемонии открытия Ступы Мира в Вайшали многие миряне из нашей группы уехали, остался только один – Женя из Донецка. И прасад достался только ему. Хотя освященную пищу вправе получить любой посетитель храма, будь он верующий или просто турист, но монахи не получают ее, поскольку они как бы и являются хозяевами, а не гостями храма, даже если приехали из другой страны.

Впрочем, это не значит, что монахи остались голодными. На ужин нас повезли в мадурайский межрелигиозный центр. Там для нас пели и танцевали тамильские народные танцы, и было мороженое.

Это был чудесный день.


7 ноября 1996 г. Мы покинули молодежное общежитие – хостел (распространенный тип дешевых гостиниц на юге Индии) и перебрались в комнату отдыха на железнодорожном вокзале. В Мадрас пока не едем из-за тяжелого состояния Сергея. Возможно, в общежитии была плохая вода, и инфекция попала в его организм через дырку в зубе, когда он полоскал рот[75].

Вдевятером мы устроились в комнате отдыха с двумя кроватями. Мы сняли с них матрасы, так что половина спала на матрасах на полу, половина – на голых металлических пластинах составленных кроватей, подстелив лишь тонкую материю. В тесноте, да не в обиде. Утром меня будит газета, заброшенная с улицы через щель в жалюзи: я спал как раз на полу под окном. Вслед за газетой мне на лицо падает кусочек мыла. «Дурдом», – говорит Алексей. «Сервис», – возражаю я.

Газета «Индиан экспресс» пишет: Клинтон победил на выборах, Ельцину сделали-таки операцию, и он вновь взял под контроль ядерную кнопку, на 23 часа отданную на поруки Черномырдину.

Давно я не читал газет!

Еще пишут о такой индийской проблеме, как ранние браки. Подобные пережитки прошлого особенно сильны в штате Раджастан. Ганди, например, женили, когда им с невестой было по тринадцать лет. Это происходит фактически помимо воли детей, так что трудно говорить о счастливом супружестве. Хотя законодательство, и в особенности Комитет по правам женщин, борется с этим индуистским обычаем, устанавливая возрастной порог пятнадцати лет, однако дата рождения ребенка зачастую точно не регистрируется, поэтому невозможно официально контролировать возраст.

Другая беда – во многих деревнях жители принципиально отказываются от телевидения. Конечно же, это предрассудок. Но с другой стороны, такая ли уж беда, если учесть качество современных телепрограмм?

К слову, расскажу еще об одной черте индийского быта, поначалу шокировавшей, но в конечном итоге оказавшейся большим удобством. В туалете здесь не принято пользоваться бумагой. Даже в самых примитивных уборных есть, однако, прекрасная ее замена: почти у самого пола из стены приветливо смотрит на тебя водопроводный кран…

А еще у индусов замечательные шлепанцы. Есть кожаные, с кольцом для большого пальца, на котором только и крепятся. Есть и такие, какие носил Ганди: деревянная пластинка с палочкой в форме грибка спереди, так чтобы его можно было вставить между большим и вторым пальцами, и больше ничего.

Куда нам с нашими изощрениями цивилизации понять, что можно жить так просто!

Но так или иначе, благодаря ограниченности наших средств нам приходится изощряться и в простоте, экономя на чем только можно, как в случае с этой комнатой на двоих.

А еще я испытывал некоторую гордость, что на мне экономия получалась сама собой. Дело в том, что в Нью-Дели я слишком поздно передумал возвращаться вместе с мирянами в Москву, и на меня, в отличие от всех остальных, не успели купить месячный железнодорожный проездной. Как мы потом посчитали, он стоил бы гораздо дороже той суммы, которая была потрачена на мои билеты на каждый поезд. Но мало того, мне удалось до Мадраса ехать вообще зайцем. Однако в экспрессе «Мадрас – Мадурай» кондуктор меня засек. Он разбудил Тэрасаву-сэнсэя, требуя оплатить мой билет и штраф. Я тем временем спал и не ведал об их исполненном драматизма разговоре, увенчавшемся тем, что Сэнсэй заплатил всего 60 рупий кондуктору лично, тогда как официальная сумма – 10 тысяч, или же, согласно правилам, вывешенным в каждом вагоне, – три месяца тюрьмы… В общем, мне пришлось распрощаться со своей гордостью.

Перед отъездом на вокзал вчера нам устроили прощальный ужин. Его преподнесла всем монахам и гостям одна индийская фирма. То, как мы едим, фотографировали для международного американского журнала. Журналисты попросили представить всех, кто присутствовал. Монах-японец, постоянно живущий в бомбейском храме (где и Тэрасава-сэнсэй когда-то долгое время практиковал), с юмором рассказал о каждом японце. Я с благоговением ужаснулся их огромному монашескому возрасту. Сэнсэй принял посвящение в 1970-м, всю мою жизнь он – монах. А наш возраст – у кого пять лет, у кого – и года не наберется. И как много они успели сделать! Поэтому японцев представляли подолгу, а про нас Тэрасава-сэнсэй сказал очень коротко: имя да страна. За одним столом с нами сидел легендарный монах, сорок дней постившийся с молитвой в Никарагуа во время войны. «Как Христос», – сказал о нем монах из Бомбея. Он рассмеялся…

Поскольку мы задержались только из-за болезни Сергея, сегодня у нас целый день свободный. Есть время повспоминать о том, что пропустил в своих спешных записях.

В Киргизии, в Бишкеке, есть музей, в котором освещена предыстория центральноазиатских курганов. Еще при жизни Будда показал, какой должна быть ступа для его праха, поставив перевернутую патру на ладонь. И племя Сакьев (или Шакьев), из которого вышел Будда, с тех пор стало строить надгробия именно такой формы. Впоследствии Сакьи, подвергшиеся геноциду на своей родине, бежали в район Гималаев и Центральной Азии[76]. Жили они и на территории нынешней Киргизии. Тэрасава-сэнсэй рассказывал, что в китайском городе Аксу в Синьцзян-Уйгурском районе сейчас есть так называемая «улица ювелиров». Так вот, все эти ювелиры – потомки Сакьев, то есть потомки Будды. Правда, теперь они не исповедуют буддизм: уйгуры поменяли буддийскую веру на мусульманскую тысячу лет назад, как сказал нам в Бишкеке таксист из довольно большой уйгурской диаспоры, обосновавшейся в этом городе.

А еще в Бишкеке Слава, старший монах нашей сангхи, рассказал, как до встречи с Тэрасавой-сэнсэем учился в петербургском дацане. Лама Самаев, тогда только что вернувшийся из монастыря в Индии, установил в дацане правильный порядок обучения. В 4 часа подъем, поклоны перед алтарем, завтрак, затем храм открывается для прихожан, и проходит утренняя служба, после которой начинаются уроки: тибетский, английский языки, логика, сутры, «цанид» – то есть диспут. После обеда отводится час на то, чтобы выучить все уроки наизусть и ответить на занятиях, начинающихся сразу же по истечении этого часа. Освобождаешься только в восемь вечера, однако продолжаешь учиться до часа ночи. Чтобы высыпаться, на кровати с железной сеткой клали доски.

Я вспомнил лам, которых мы видели в Бодхгае. Они целый день совершали поклоны-простирания в парке возле дерева Бодхи. По тибетской традиции почтительный поклон означает, что ты полностью ложишься на землю, поэтому ламы подстилали перед собой коврики. Несведущему человеку могло показаться, что они делают просто физкультурные отжимания.


9 ноября 1996 г. Предположения о болезни Сергея сменяют одно другое. Тэрасава-сэнсэй думает, что у него малярия: комар занес через укус микроскопических насекомых, которые вместе с кровью попали в голову, отчего у Сергея сильная головная боль. После трех таких заболеваний мозг разрушается, давая большой шанс стать «архатом»[77]. Лечится это только хинином, причем не менее двух недель, иначе насекомые через три месяца дадут потомство – и болезнь повторится.

Сергей становиться «архатом» совсем не хочет, поэтому ему придется прервать путешествие и остаться в больнице, а потом монахиня из «Новой Венуван-вихары», приехавшая в Мадурай на открытие храма, заберет его с собой на самолете в Раджгир, где он продолжит лечение и будет ждать нас.

В 12.30 поезд повезет нас в Мадрас. Утром мы сходили в больницу к Сергею попрощаться. Последний анализ крови показал, что у него, слава богу, не малярия. Диагноз до сих пор не поставлен, а лекарствами Сергея напичкали до такой степени, что он все время чувствует себя неуютно, его часто тошнит, никакая пища не лезет, кроме молочного риса. Его тошнит от одних мыслей об «идли». Это такие манные лепешки, которыми славится юг Индии. Не знаю точное происхождение этого слова, но с английского его можно перевести как «ленивцы».

И все же Сергею немного лучше. Тэрасава-сэнсэй дал ему наставления, как после выздоровления одному практиковать с японскими монахами. На утреннюю церемонию нужно приходить всегда первым. Не принимать слишком большую доброту, стараться соблюдать дистанцию. «Тобой могут иногда чересчур восхищаться, – сказал Сэнсэй, – но никогда не принимай это за чистую монету».

Перед отъездом из Мадурая Сэнсэй все-таки сводил меня и Женю в индуистский храм, открытый для иностранцев, в который мы не пошли в прошлый раз вместе со всеми, постеснявшись надевать юбки. Теперь же мы избавились от комплексов.

Сэнсэй сказал, что почти все современные крупные индуистские храмы были воздвигнуты на месте разрушенных буддийских центров. Индуизм, складывавшийся из неоформленных народных верований, йоги, Вед и кастовой системы, перенимал буддийские обретения, но не признавался в этом, а, напротив, объявлял их собственными открытиями. В результате индусы стали думать, что между Ведами и буддизмом нет никакой разницы. Тем самым разрушался буддизм. Изначально чистое Учение Будды оказалось смешано с многочисленными ритуалами и сокрыто под ними, путь к простым и глубоким истинам стал чрезвычайно запутанным.

Подходя к храму, сначала видишь высоченную башню, всю как бы состоящую из множества разноцветных фигурок, между которыми мелькают хвосты обезьян. Да-да, живых обезьян! Пройдя через ворота в этой башне, попадаешь во двор, вдоль которого тянется высокая стена, раскрашенная в белые и красные полосы, прямо как майка у Жени. В этой стене тоже ворота. Они ведут во внутренний крытый двор. Он, в отличие от внешнего, полон людей, здесь активно торгуют. И наконец – вход собственно в храм, тоже через башню, но пониже первой.

Сразу за порогом нас встречают два индуса во вполне современных белых рубашках и черных брюках. Они почтительно склоняются перед нами, на мгновение прикасаясь руками к подошвам каждого из нас. Мне неловко.

Внутри храма слышен протяжный и резкий звук двух непомерно длинных труб, в которые дуют два жреца в одних набедренных повязках и чалмах. Один стоит сзади, другой спереди носилок с коробчонкой, которые держат двое таких же жрецов. У коробчонки два занавешенных окошка, внутри – божество. Два других жреца обмахивают носилки опахалами.

Женя, изучавший индуизм, шепотом объясняет мне, что статуя божества и само божество для индуиста – одно и то же. Если в буддизме (как, вероятно, и в христианстве) изображения служат лишь вспомогательным средством для внутренней духовной работы и, в принципе, необязательны, то для индуиста вера без божества, воплощенного в конкретной форме, просто немыслима. Так же, как немыслима она без особых ритуалов, совершаемых вокруг этого божества.

Проходим дальше вглубь храма. Перед большим зеркалом, свисающим под углом со стены, собралась толпа. Смотреть можно только в зеркало, оборачиваться нельзя. В отражении видна другая толпа и движения множества огоньков. Это «агни-пуджа» (молитва – подношение огнем), сопровождаемая ударами барабана.

Затем полуголые жрецы, истекающие потом, появляются из-за толпы и проносят подставки со свечками (это их огоньки отражались в зеркале), а выстроившиеся по обеим сторонам люди прикасаются ладонями к огню, потом – к своему лицу.

Подходим к блюду с водой, в которой все спешат обмакнуть пальцы. Мы все время идем куда-то. Люди ничего не говорят, но активно жестикулируют, качают головой. Храм кажется мне какими-то катакомбами: окон нет, освещение тусклое.

Потом снова появляются носилки, их куда-то несут. Все бегут за ними. Садятся гуськом перед гротом с несколькими огоньками внутри. По-видимому, это алтарь: все стараются получше рассмотреть, что там происходит. Туда помещают божество, совершая при этом круговые движения свечками.

Тут все делают поклон до земли и расходятся. По дороге к выходу стоят жрецы с прасадом – сладким горошком и молоком, которое они наливают половником прямо в руку. Другие жрецы дают немного краски, чтобы ты написал ею себе на лбу какой-то особый знак. Поскольку насчет знаков мы профаны, в этой части церемонии мы не участвовали, однако остальное повторяли за индусами.

Выходим во двор, видим бассейн. В ушах стоит звук труб, стук барабанов и шелест бегущей толпы прихожан…


10 ноября 1996 г. Наконец-то продолжили путешествие и прибыли в Бхупанешвар, откуда рукой подать до океана с восточной стороны индийского субконтинента, океана, называющегося почему-то заливом – Бенгальским… Неподалеку отсюда находится самый большой индуистский храм XII—XIII века, Джаганатха, а также храм Солнца и Музыки, прославившийся своими эротическими барельефами.

По дороге от железнодорожной станции мы видели вдалеке храм Лингараджа. Женя объяснил, что это храм Шивы, воплощающегося в нескольких ипостасях. Например, как аскет, удалившийся в горы. Или как лингам[78] – отсюда и название храма. Известен миф о том, что Шива находится в состоянии постоянной любви со своей женой и что она однажды в экстазе закрыла ему рукой глаза. Но если закроются глаза Шивы, разрушится мир, и Шива мгновенно прорезал себе третий глаз… Шива является также богом танца. Есть такое ответвление индуизма – шиваизм. Там Шива – это верховный бог. В обыкновенном же индуизме Шива является только богом разрушения и стоит на третьем месте после Вишну, бога творения, и Кришны, бога поддержания мира.

Но мы приехали сюда, разумеется, не за этим, а ради Ступы Мира на горе Даулигири, которую строил сам Тэрасава-сэнсэй, когда ему было двадцать лет, то есть примерно столько же, сколько нам сейчас. Именно здесь царь Ашока совершил величайшее в истории человечества раскаяние и прекратил войны.

Ашока, царь Магадхи, вначале подчинил себе силой все индийские государства. Тут была территория царства Калинга, которое он покорил последним. Это была самая жестокая битва, унесшая сотни тысяч жизней. Но победа не принесла Ашоке счастья. Стоя на горе Даулигири, он озирал поле битвы и думал о том, сколько крови он пролил и скольким людям причинил страдания ради своей победы. И тут он встретил буддийского монаха из Калинги, проповедовавшего ему о заповеди «никогда не убивать»…

Царь Ашока принял Учение Будды и сделал его государственной религией Индии. Он совершил глубочайшее раскаяние, дав клятву сделать ненасилие идеологией созданной им империи, а самому как можно меньше прибегать к силе.

О, какой разительный контраст с тем, к чему мы привыкли! «Победителей не судят», «горе побежденным» – все думают, что именно так заканчиваются любые войны. А здесь победитель осудил сам себя и стал милосерден к тем, кого покорил. И произошло это не во времена ООН и Красного Креста, а в III веке до нашей эры…

У Ашоки все получилось. Он и правда строил свою политику, как внутреннюю, так и внешнюю, на принципах ахимсы[79], почтения к старшим и уважения ко всем живым существам, в том числе и к животным. Эдикты Ашоки, провозглашающие эти принципы, на века высечены на камнях и колоннах по всей Индии. Есть такой камень и неподалеку от Ступы Мира в Бхупанешваре.

Хотя историки считают, что во времена Ашоки буддизма Махаяны еще не существовало (а значит, по их мнению, буддизм Великой Колесницы не имеет отношения к историческому Будде Шакьямуни), но их опровергают как раз эти эдикты, которые фактически повторяют сказанное в Лотосовой сутре. Например, в ее заключительной части – Сутре о Самантабхадре сказано о необходимости введения царем по всей стране Дней полного воздержания от убийств. А слова Ашоки о том, что он смотрит на всех живых существ в своем государстве как на своих детей – это почти цитата из 3-й главы Лотосовой сутры, где те же слова говорит о себе Будда.

До ХIХ века ученые не верили и в историческое существование Будды Шакьямуни. Но тогда уже было доказано существование царя Ашоки. И вот археологи нашли в Лумбини колонну Ашоки, на которой было написано, что на этом месте родился Будда Шакьямуни. Теперь им уже нечего было возразить…

Вполне возможно, вскоре археологи найдут столь же неоспоримые свидетельства того, что Будда действительно проповедовал не только тхеравадинскую Трипитаку, но и сутры Махаяны. Ведь раскопки, связанные с буддизмом, стали государственной программой Индии совсем недавно, лишь в 50-х годах.

Ступа Мира в Бхупанешваре – вторая ступа, построенная в Индии орденом Ниппондзан Мёходзи. Первую мы уже видели в Раджгире, возле горы Гридхракуты, где проповедовалась Лотосовая сутра. Такая последовательность символизирует то, что после проповеди сутры самым главным событием в истории Индии является соблюдение целой нацией обета неубиения.

Тогда же, во время правления Ашоки, оказались осуществлены слова из 16-й главы Лотосовой сутры, считающейся ее сердцем: «Они все охвачены желанием увидеть Будду и широко делают подношения шарире». Наилучшим подношением останкам Будды является ступа, в которую помещается шарира. И Ашока покрыл ступами не только всю Индию – согласно преданию, он построил их 84 тысячи – но и был инициатором их строительства в сопредельных государствах, посылая туда для этого, как сказали бы сейчас, «послов мира». А тогда это называлось «посланцы Дхармы» – «Дхарма махаматры»[80]. Ими были буддийские монахи (зачастую – дети Ашоки), которые несли с собой шариру как символ миролюбия императора. Их функция была больше, чем просто политика, они распространяли повсюду принципы мира и ненасилия. До сих пор археологи находят остатки древних ступ с шарирой, принесенной ими. Возле одной из таких ступ мы были в Китае.

Согласно традиции Махаяны, Ашока жил через сто лет после Будды, согласно Тхераваде – спустя двести (ей вторят археологи). Как бы там ни было, примерно через 2500 лет широкое воздвижение ступ возобновилось благодаря преподобному Нитидацу Фудзии. Что совпало по времени с ахимсой, которую воплотил в жизнь Махатма Ганди. Фудзии-гурудзи начал строить ступы после того, как были сброшены атомные бомбы на Хиросиму и Нагасаки, призывая тем самым человечество совершить покаяние, подобно тому как царь Ашока раскаялся, дойдя до предела жестокости…

Точно такой же крутой поворот в сознании произошел у предка Ашоки царя Аджаташастру. Сначала он поддерживал самого яростного врага Будды – Девадатту, несколько раз пытавшегося убить Просветленного, но потом Аджаташастру стал последователем Будды и совершил много добрых дел. Примечательно, что династия Маурьев, которой принадлежали эти цари, правила Магадхой, где как раз расположена гора Гридхракута, а на ней Будда проповедовал Лотосовую сутру, что еще раз подтверждает связь Ашоки с этой сутрой.

Тэрасава-сэнсэй рассказал, как он вместе с другими монахами строил ступу на горе Даулигири двадцать пять лет назад. Нанимали около двадцати рабочих из местных за две рупии в день. Сперва выкопали яму для туалета и колодец глубиной двенадцать метров. Затем потребовалось всего пять месяцев, чтобы построить храм, и год – чтобы воздвигнуть ступу. Причина такой спешки заключалась в том, что хоть Сэнсэй тогда только-только принял монашество, однако преподобный Нитидацу Фудзии был уже очень преклонного возраста – 85 лет. Всем хотелось порадовать учителя до того, как он уйдет из жизни, и поэтому делали что-нибудь выдающееся к каждому его дню рождения. Кто мог знать, что учитель доживет до ста лет!

Тэрасава-сэнсэй раскритиковал ступу и храм: «Наспех построено. Мы боялись, они не простоят и двадцати лет». Действительно, эта ступа отличается от других Пагод Мира, возведенных нашим орденом, как детский рисунок от рисунка мастера. Не все в ней совершенно, кое-что кривовато, она похожа больше на летающую тарелку, чем на традиционную ступу. Но от этого она какая-то трогательная. И я уверен, что она простоит еще долго.

Сэнсэй поведал, как уже упоминавшийся мной его веселый наставник Сюгэй-сёнин при постройке ступы предложил поесть мяса, и все согласились, что мясо просто необходимо при такой тяжелой работе на жаре. Однако в Индии на монахов смотрят как на вегетарианцев. Поэтому Сюгэй-сёнин тайком раздобыл где-то телятины, и они съели ее ночью…

Статуи Будды, которые помещены в ниши по четырем сторонам ступы, изготовлены, против обыкновения, не из золоченого пластика, а из камня. Эти тяжелые изваяния поднимали на гору вручную, на самодельных лебедках. Бхупанешвар издавна славился мастерами по камню. Они, однако, уплыли отсюда в Индонезию и Камбоджу, после того как в XIII—XV веках буддизм был вытеснен индуизмом. Поэтому здесь сохранился обычай: женщины улюлюкают, повернувшись к морю, как делали это в тоске оставшиеся тут жены мастеров…

Когда строилась ступа, преподобный Нитидацу Фудзии жил здесь много месяцев и читал монахам долгие лекции после церемоний, иногда аж по два часа. Это было очень важное, интенсивное обучение. Весь день – тяжелый физический труд, вечером – проповеди учителя. Тэрасава-сэнсэй говорит, что, как ни странно, он никогда не засыпал на них. Даже успевал еще читать книги, которые Нитидацу Фудзии специально привез тогда: всего Нитирэна, Махапаринирвана-сутру[81] и трактат Нагарджуны «Махапраджняпарамита-шастра»[82].

Все это оказалось возможным, разумеется, благодаря строгой монастырской дисциплине: фиксированное время утренних и вечерних служб, а также завтрака, обеда и ужина. Каждую неделю сменялся дежурный на кухне.

8 ноября был день открытия ступы, но мы в то время только ехали сюда. Спали опять как попало. Я едва отошел после поезда, однако после вечерней церемонии смог, как мне показалось, неплохо переводить с английского проповедь Сэнсэя (ведь обычно переводивший Сергей остался в Мадурае). Но, по мнению Жени, у меня далеко не все получалось. Он поправлял меня, а после церемонии смеялся над ошибками. Действительно, он хорошо знает английский язык, но Сэнсэй почему-то именно меня попросил переводить. Впрочем, мое уязвленное самолюбие – это полнейшая чепуха!

Во время вечерней церемонии сначала мы совершили молитву перед ступой. После этого молодой индус обратился к Тэрасаве-сэнсэю: «Я нахожусь здесь постоянно, каждый день провожу службы. Мне нужно побриться». Это был первый индус, у меня на глазах попросивший посвящение.

За храмом присматривают миряне: два молодых человека и два постарше, одного из которых Сэнсэй помнит по 1971—1973 годам: он и тогда помогал. А другой юноша говорит, что бывает здесь каждый день, приняв «эстафету» от нескольких своих братьев, младший из которых начинал ежедневно приходить сюда после того, как старший женился. Но он самый младший брат, и некому сменить его, да и жениться он не хочет. «А то бы сыновья сменили», – смеемся мы вместе с ним.

Сэнсэй хочет повидаться со многими другими индусами, помогавшими строить храм и ступу: «Они теперь стали папами и мамами, бабушками и дедушками».

Оказывается, сегодня здесь празднуют индийский Новый год, в каждом штате он празднуется в разное время. В индуистском храме на горе неподалеку от ступы весь вечер стреляют хлопушки. (Кстати, на индуистских храмах развевается красный флаг.) У нас во дворе индийские упасаки тоже отмечали праздник. Аж уши позакладывало!


11 ноября 1996 г. Утро туманное необыкновенно красиво. С холма, на который мы поднялись, чтобы провести службу у ступы, вся долина кажется утонувшей в снегу. Ощущаешь себя в облаках, на небе. Будто не туман опустился на землю, а наоборот, земля поднялась на райские высоты…

Появляется солнце, удивительно молодое, свежее после купания в этом молоке. Какое-то бесстыжее даже.

Мы встретили его привычным «Увещеванием Хатиману», призывая помочь возвращению Дхармы из Японии в Индию.

Тэрасава-сэнсэй рассказал, что эта ступа на холме Даулигири – самая большая Пагода Мира, построенная орденом Ниппондзан Мёходзи[83]. Она выполнена в наиболее традиционном дизайне. В соответствии с тем, что мы видели в Санчи (ступа царя Ашоки сохранилась там лучше всего и является поэтому образцом традиционной индийской ступы), эту пагоду увенчивают каменные зонты. А на вершине ступы под ними – невидимое снизу сидение и стопы Будды. В отличие от других ступ, шарира помещена не внутрь, на дно, а находится на вершине. Ступу опоясывает множество каменных барельефов, повествующих об эпизодах из жизни не только Будды, но и Ашоки. Вот царь Магадхи Бимбисара дарит общине Будды бамбуковый лес; вот царевич Сиддхартха покидает дворец, а боги приветствуют и направляют его; вот боги просят его, обретшего Просветление, вращать Колесо Дхармы, проповедовать Учение. А вот Ашока, застывший в раскаянии над полем битвы; и слоны с шарирой Будды, рассылаемые Ашокой по всему свету. Я бы назвал эту пагоду самой индийской из всех ступ ордена. На ней нет даже японских иероглифов «Наму-Мё-Хо-Рэн-Гэ-Кё». Но сам их дух заключен в ступе.

Кстати, Пагода Мира в английском городе Милтон Кинсе – первая в Европе – тоже вся обложена такими каменными барельефами, посвященными Будде и истории распространения его Учения. Ее тоже строил Тэрасава-сэнсэй. Обилие барельефов необычно для ступ Ниппондзан Мёходзи. Чаще всего на Ступе Мира есть только четыре ниши (по четырем сторонам света), в каждой из которых по одной статуе Будды: проповедующего, уходящего в нирвану, Будды-ребенка и Будды – Победителя Мары[84].

Завтрак запивали молоком кокосов, рощица которых принадлежит монастырю вместе с рисовыми полями и двумя дойными коровами. Позавтракав, отправились в Пури – столицу штата Орисса, к которому относится Бхупанешвар. В Пури есть центр по ваянию будд, бодхисаттв и божеств. Его возглавляет скульптор, удостоенный звания Национального Сокровища Индии, который сделал статуи Будды для множества ступ нашего ордена, а также – скульптуру Нитидацу Фудзии, находящуюся сейчас в Японии, в Атами, где Учитель ушел из жизни. Самого скульптора в мастерской не оказалось, его сын встречал нас в небольшом храме Ниппондзан Мёходзи, возвышающемся во дворе. Мы зашли в мастерскую, посмотрели, как работают скульпторы. Все очень просто: на полу, в каких-то юбках, стучат долотом по камню – получаются красивые изваяния.

Пури расположен прямо на берегу океана. Подъезжая к городу, мы не преминули искупаться в Бенгальском заливе. Пугающе огромные волны. А прекрасный песчаный пляж, тянущийся за горизонт, абсолютно безлюден. Решили завтра весь день загорать и купаться. Из окон молодежного общежития, где мы остановились, виден океан, до него пять минут ходьбы. Правда, вечером и рано утром на берегу, говорят, много змей.

Поужинали в китайском ресторане. Хозяин по имени Альфред не взял с нас денег. Здесь много бизнесменов-китайцев из расположенного неподалеку города Калькутты, куда они эмигрировали больше ста лет назад.

Индуистские храмы или просто алтарики стоят повсюду, прямо на улице, порой в самых неожиданных местах, например на автостоянке. Священника-брахмана узнаешь по шнурку, наискось переброшенному через голый торс. Дети из касты священников тоже носят такие шнурки.

Обнаженные женщины на барельефах храмов – обычное дело. Но храм Музыки и Солнца в Конараке, куда мы заехали по дороге в Пури, – разговор особый. Это просто наглядное эротическое пособие. Храм представляет собой обтесанную гору из песчаника. По его стенам можно взбираться выше и выше, но переходы к ступенькам на самый верх разрушены. Строительство храма было начато в VII, закончено в XI веке. Тэрасава-сэнсэй был здесь двадцать пять лет назад, тогда это было заброшенное место. Теперь же сюда платный вход, множество туристов, продаются открытки, запечатлевшие самые пикантные барельефы. Впрочем, наиболее откровенные уже пооббиты туристами.

Барельефы настолько динамичны, что правильнее назвать их живыми скульптурами, которые так и рвутся из камня. Особенно заметно это на передней стороне храма – стороне Музыки. Кажется, что женские фигурки сейчас продолжат свой танец, приостановленный лишь на миг, а музыка вот-вот возобновится.

Индуистская культура очень чувственна сама по себе. Обычай есть руками говорит об этом. Сэнсэй сказал, что если японцы интеллектуальны, то лишь благодаря палочкам для еды. Ведь в ладони сосредоточены все нервные окончания, и чтобы пользоваться палочками, приходится тренировать окончания, отвечающие за интеллект. Индусы же развивают через руки способность тонко чувствовать мир. Благодаря этому они и малейшую перемену в настроении собеседника могут ощутить. И ответно улыбнуться всегда готовы.

Индиец, какой бы низкой касты он ни был, так же неотделим от прямой осанки и гордо поднятой головы, как его голова – от сумок, корзин, вязанок и бог знает чего еще, что она несет на себе, спасая руки от тяжести, порой непомерной для них. Может быть, это ради сохранения в руках чувственности…

Из Конарака в Пури мы ехали через настоящие джунгли. Водитель джипа завез нас в свою родную деревню. Нас угостили кокосами, растущими на каждом шагу. На наших глазах селянин, ловкий как обезьяна, забрался на высокую пальму и сбрасывал оттуда эти «бомбы», под которые взрослые не подпускали детей. Каждый из нас выпил по стакану прозрачного кокосового молока (столько его содержится в одном недозрелом плоде), а потом селяне разрубили плоды, и мы соскребли со стенок нежную белую мякоть. Когда кокосовый орех созревает, мякоть заполняет почти всю его внутренность и становится очень сочной. Сам орех – волосатый, недозрелый – белого цвета, спелый – коричневого. Но этот волосатый орех, как косточка, находится внутри толстой твердой скорлупы. Не знаю, какая она у спелых, но у недозрелых кокосов скорлупа зеленая. Ее стесывают с ореха серпом. Чтобы вылить сок, сносят только верхушку ореха. На вокзалах как раз такие и продаются, со вставленными в них трубочками для питья. Стоят они очень дешево.


12 ноября 1996 г. Сын скульптора, Судари, встречавший нас вчера в мастерской, пригласил нас пообедать. Подношение оказалось обильным, с мясом, чей вкус мы почти забыли с момента приезда в Индию. Правда, мясо козлиное. Зато не священной коровы (ее запрещено убивать в индуизме) и не грязной свиньи (ей брезгуют мусульмане). Так что индус может быть счастлив. Нам тоже понравилось.

Обед пришелся кстати после бурного утра, проведенного на берегу океана. Таких сильных волн я еще не встречал. Как меня и предупреждали, они действительно не дают выйти из воды. Обнадежив приближением берега, затягивают обратно в океан. Требуется особая быстрота реакции и чувство момента, чтобы успеть выбежать из волны. Но это еще не всё. Надо добежать до сухого песка. Иначе волна догонит, схватит, кувырнет через голову и протащит по дну, сдирая плавки. Одна такая волна неожиданно больно ударила меня в бок – аж оборвалось все внутри. Несколько мгновений я не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть… После купания я был совершенно выжат.

Так что, наверно, зря мы поначалу удивлялись, что сами индусы почти не купаются. Они только окропляют себя водой океана и молятся на него. На собственном опыте я убедился, что океан – это действительно божество, с которым непросто быть на ты.

Как бы то ни было, в Пури мы замечательно отдохнули от напряженного графика поездок по Индии, когда каждое утро мы либо спешили на церемонию, либо ехали куда-то на поезде. Сегодня же мы с удовольствием проспали рассвет. Мы – но не Тэрасава-сэнсэй. Он один побежал на берег встречать солнце. Я подумал, что для него это никогда не было обязанностью, от которой хочется иногда отдохнуть. Ведь восход – это всегда по-настоящему красиво! А может быть, все дело было в блохах, кусавших Сэнсэя, как он признался, всю ночь…

Мы не смогли побывать в одном из трех крупнейших храмов индуизма – Джаганатхе. Иностранцам ведь запрещено посещать большинство индуистских храмов. Но удалось посмотреть на Джаганатху с крыши соседнего дома, жильцы которого привыкли к толпам иностранцев, валящим по лестничной клетке.

Вечером, когда спадает жара, на берегу раскидывается базарчик. Продают необычно большие раковины. Продавцы дуют в них, играя, как на трубе.


13 ноября 1996 г. По случаю Нового года в штате Орисса сбрасывают в реки глиняные статуи божеств, которые постепенно растворяются, плывя по течению. Когда мы ехали на гору Раритагири, где ведутся раскопки древнего тантрического[85] центра, нашему джипу преградила путь делегация от деревни, жители требовали сделать пожертвование на праздник Нового года, указывая на еще не раскрашенные статуи под навесом возле дороги.

Это напомнило мне о требовательности индийских нищих. Они просят тебя так, будто ты им должен! В то же время ты сам тоже должен требовать даже сдачу в магазине, причем безо всякой гарантии ее получить, если не проявишь максимум настойчивости.

Итак, мы побывали сегодня на горе Раритагири, а также на горах Удайягири и Конагири, расположенных по дороге к тантрическому центру. Удайягири огорожена металлической сеткой, вход платный. Там раскопки пещерного джайнистского монастыря. Перед входом – небольшой действующий джайнистский храм. У меня было такое представление, что джайны ходят нагишом, оказалось же, что они одеты в длинные белые одежды. На горе Конагири, через дорогу от Удайягири, стоит красивый индуистский храм. Возможно, раньше там также был пещерный монастырь, но не джайнистский, а буддийский. На обеих горах полно обезьян. Они особенно нападали на Алексея из Казахстана, которому пришлось ударами в барабан отпугивать их. Ильхэ-сыниму из Донецка обезьяна прыгнула неожиданно прямо на загривок. С большой неохотой разжала она через некоторое время свои жаркие объятия. Обезьяны носятся повсюду, высоко прыгают, хулиганят, разбрасывая фрукты и безделушки на лотках торговцев, и тут же удирают с истошными криками. Иногда же сидят, задумавшись, как роденовский мыслитель…

Сегодня мы ездили без Тэрасавы-сэнсэя. Возвратившись, мы рассказали ему о странном отношении к нам обезьян. Он засмеялся, сказал, что, наверное, в прошлых жизнях мы вместе с ними практиковали как монахи в этих местах, но из-за своей нерадивости они переродились животными и теперь смотрят на нас, никак не могут понять, почему мы тоже не стали обезьянами.

На гору Раритагири вход бесплатный. Хотя, судя по металлической табличке, в 1958 году место объявлено археологически важным и запрещено фотографировать его, но никаких признаков охраны не наблюдается. Жители деревушки у подножия горы растащили бесценные камни с барельефами и обломки статуй, построили из них дома, сушат на них лепешки коровьего навоза для растопки. Некоторые изображения будд и бодхисаттв валяются неприкаянно. Но все же какое-то количество их собрано археологами в одном месте. Группа археологов обедала тут же. Они пригласили нас присоединиться: «Прасад, прасад!». Но мы отказались. Здесь раскопан внушительный буддийский тантрический монастырь приблизительно XIII века, остатки ступы и несколько чайтий. Сохранилось несколько больших голов Будды. У большинства статуй до корня отбит нос.

Рядом стоит действующий индуистский храм, выкрашенный в голубой цвет. Приглядевшись, мы увидели на его стенах барельефы с изображениями будд. Видимо, храм – тоже часть раскопок, когда-то он был буддийским, но местные жители сообразили, что чем строить новое здание, проще «перепрофилировать» уже имеющееся. Дело обычное.

Тантрический буддизм знаменовал собой упадок учения Будды Шакьямуни в Индии, поскольку мало опирался на сутры, записанные с его слов, следуя которым успешно практиковали и достигали ступеней самореализации мастера после ухода Будды и до возникновения тантрического буддизма. Когда буддизм в Индии стал тантрическим, пришли мусульмане и изгнали буддистов… Тантра – пример того, как индуистское учение проникло в буддийское и разрушило его изнутри.

Нитирэн говорил, что когда наступил век Конца Дхармы, тогда расцвела Тантра. Но если в Китае и Японии такой буддизм, отравленный магическими ритуалами, продолжил свое развитие, то Индия незамедлительно получила воздаяние в виде мусульман. И может быть, это гораздо лучше, что буддизм там полностью прекратил существование, чем если бы развивалась только его ложная форма, вводящая людей в заблуждение и отворачивающая от Учения Будды тех, кто честно ищет внутренний Путь.

Таким образом, жестокость мусульман можно расценить как благо для Индии. Другие буддийские страны не снискали этой добродетели, ибо не они дали рождение Будде Шакьямуни. Именно благодаря такой заслуге Индия смогла нести на себе только последователей Будды Шакьямуни – прочих же ей не дала нести ее собственная благая карма, которая внешне выразилась бедственно – в нашествии исламских завоевателей.

Таковы мои соображения. Конечно же, я, молодой, неопытный монах, не претендую на их окончательную правоту.

Но вернемся на Раритагири. Селяне, не избалованные туристами, не требовали от нас ни монеток, ни карандашей. Они с застенчивым дружелюбием разглядывали нас. Тэрасава-сэнсэй рассказывал, что, когда двадцать пять лет назад он вместе с монахами, строившими ступу на Даулигири, был здесь, жители пригласили их переночевать. Тогда тут еще не было индуистского храма. В Раджгире тоже тогда почти все храмы были мусульманскими. Получается, как только возродился интерес к буддийскому учению, словно тень рядом вырос индуизм. История повторяется через века…

Побродив по раскопкам монастыря, мы сели попить чаю. Вокруг собралась толпа зрителей. Вдруг все стали переглядываться, улыбаться и наконец выпихнули к нам из толпы упирающегося индуса в белых брюках европейского покроя. Видно, здесь это большая редкость.

Мы возвращались в наш монастырь по дороге, вдоль которой растут огромные кактусы.

После церемонии Тэрасава-сэнсэй произнес проповедь, так что снова мне нужно было переводить. О том, что приближается ежегодное семидневное затворничество и что этот монастырь на Даулигири – хорошее место, чтобы подготовиться к затворничеству, поразмыслив о своем будущем. Лучше сосредотачивать мысли не на строительстве новых зданий и не на приобретении знаний, а думать о том, что современная материалистическая цивилизация переживает кризис, и о нашей клятве привести всех живых существ к освобождению.

Тэрасава-сэнсэй подчеркнул, что рассеять врагов Одной Колесницы можно, следуя примеру Бодхисаттвы Никогда Не Презирающего из 20-й главы Лотосовой сутры. Враги – это те, кто накопил много материальных или интеллектуальных богатств и стал от этого высокомерным. Никогда Не Презирающий не обладает ничем таким и способен победить их высокомерие своим почтением ко всем живым существам.

Невозможно тьму рассеять тьмой, гордость побеждается не гордостью. Как свет уничтожает тьму, так и любовь разрушает ненависть. Эта истина проста, как восход солнца. Чтобы помнить о ней, мы и читаем на восходе «Увещевание Хатиману», где Дхарма сравнивается с солнцем. Распространять Дхарму – значит излучать свет сострадания, а не пытаться спасти материалистическую цивилизацию материальными же зданиями. Промытые пропагандой и рекламой мозги не нужно снова промывать, теперь уже пропагандой религии. Свет сострадания не имеет ничего общего со всем этим!

В храме обнаружил брошюру «Не убивать жизнь». Это выступление преподобного Нитидацу Фудзии 1950 года было переведено на английский язык в 1992-м – к открытию ступы в Леверетте (США). Я в очередной раз убедился, что Пагоды Мира построены нашим орденом уже во многих местах земного шара. Нитидацу Фудзии хотел воздвигнуть за свою жизнь 100 ступ, однако удалось только 80 (из них 70 – в Японии).

Это весьма длинная речь, на сорока страницах, она наполнена цитатами из периодики, из Ганди, Библии и, против обыкновения, совсем немного из Лотосовой сутры. Тогда Япония, разоруженная после Второй Мировой войны, решала, принимать ли защиту, предлагаемую американскими военными, чтобы не оказаться оккупированной Советами. В конечном итоге Япония согласилась на размещение американских военных баз на ее территории.

Преподобный Нитидацу Фудзии раскрывает фиктивность такой «защиты»: если коммунисты нападут на Японию, Америка не станет вмешиваться, опасаясь конфликта с СССР, превратившимся в ядерную державу. Базы на японских островах нужны Штатам только для того, чтобы оборонять сами Штаты, либо как удобный плацдарм для нападения на Советский Союз. Япония в любом случае будет «подставлена». Войну с Америкой СССР может начать ударом по военным базам, расположенным в Японии, и японцы окажутся «живым щитом» для США.

Еще вопрос, так ли страшно для Японии быть оккупированной Советами? Сравнивая коммунистические страны со странами демократии, Фудзии-гурудзи не находит особой разницы. Идеалы везде одинаковы: свобода, равенство и братство. Средства хоть и разные, но одинаково плохи и там, и тут. Почему же надо предпочитать Америку? Не правильнее ли сохранять нейтралитет? Если произойдет коммунистическая оккупация либо марионеточная революция, то чем это хуже той же оккупации, только в виде американских военных баз? Нитидацу Фудзии цитирует Библию: не страшитесь бед, ибо они все равно случатся, думайте лучше о том, что бедствия – это родовые схватки Царства Божия, ибо в них уцелеют только те, кто верен Богу. Другая цитата: бесполезно вооружаться, так как обязательно придет более сильный, отнимет твое оружие и станет еще сильней.

Если ты хочешь мира, лучший способ – не вооружаться. Конечно, на тебя могут напасть, но в этом случае погибнет гораздо меньше людей, ибо злоба врага не будет разожжена твоим сопротивлением, даже наоборот: твое непротивление может пробудить во враге сострадание. Главное, говорит Нитидацу Фудзии, чтобы японский народ был готов пожертвовать собой ради Истины. Война никогда не гарантирует именно твоей победы, но всегда гарантирует множество убитых. А когда ты не отвечаешь ударом на удар, то даже если погибнут все, это все же гораздо лучше, чем не предоставить противнику шанса на проявление сострадания вместо ненависти.

Человек отличается от зверя отсутствием клыков и панциря. Глупо ожидать, что другой изменит свое отношение, если отвечаешь ему такой же злобой. Не нужно ожидать чудес – помогайте им случаться! Люди унаследовали от обезьян склонность к подражанию, поэтому твоя дружественность подсознательно заставит врага тоже проявить дружественность. Ганди писал, что когда человек видит другого человека с палкой, то, даже если тот не собирался на него нападать, этот человек инстинктивно поднимет свою палку для защиты. Тогда другой подумает, что его хотят атаковать, и тоже поднимет свою палку, подтверждая опасения этого человека. В результате начинается схватка. Виной тому оказались не намерения кого-либо из двух людей, но их обоюдный страх. Можно сказать, виновата палка! Кто первый выбросит свою палку, тот и предотвратит столкновение.

Коммунисты и демократы смотрят друг на друга сверху вниз, говорит Нитидацу Фудзии. Но ни те, ни другие не дают человеку истинную свободу. Ибо свобода не определяется внешними законами и границами. У свободы есть единственный внутренний закон: «Делать благо и не делать зла». Эти слова принадлежат Будде, который предшествовал Будде Шакьямуни. Такой закон самодостаточен. Чем больше мы стремимся определить, что есть «благо» и что есть «зло», тем сильнее мы запутываемся и становимся рабами буквы, в конечном счете – рабами того, кто пишет внешние законы хитрее всех. Но невозможно перехитрить истинно свободного, знающего безо всяких слов, где добро, а где зло. Будда говорил, что благо заключается в том, чтобы сбросить с себя все ограничения. Этот Путь не имеет конца. По нему идет наше сердце…

Нитидацу Фудзии пишет, что «не делать зла» – значит не убивать, а «делать благо» – значит давать жизнь. Высшим образом внутренняя свобода проявляется, когда отдаешь жизнь, чтобы не убивать.

Ганди говорил, истинное бесстрашие не в том, чтобы защищать свою жизнь, а в том, чтобы не бояться отдать ее. Прежде чем получать какое-либо образование, говорил он, ребенок должен научиться не давать сдачи, а любовью побеждать злобу. Дети от природы не умеют отвечать ударом на удар. Это хорошее неумение, с этим не надо бороться. Что следует прививать, так это бесстрашие и дружественность!


14 ноября 1996 г. «Джаганатха-экспресс» доставил нас в Калькутту за десять часов. Этот город очень похож на Дели. Здесь Нитидацу Фудзии впервые предложили индийскую землю под храм. Он проводил практику семидневного затворничества в ашраме Ганди, когда один крупный бизнесмен прислал ему телеграмму о том, что купил для Нитидацу Фудзии землю в Калькутте за 20 тысяч рупий. Все газеты написали тогда о первой встрече японского монаха и Махатмы Ганди, и, видимо, после этого бизнесмен решил сделать такое подношение.

Нитидацу Фудзии переехал из ашрама в Калькутту и начал строить храм. Ганди иногда бывал в столице Западного Бенгала и неоднократно увещевал Учителя, когда тот провожал его на вокзале: «Зачем тебе храм? Приезжай ко мне в ашрам!». Много лет спустя преподобный Нитидацу Фудзии сказал в Лондоне Тэрасаве-сэнсэю, что совершил в своей жизни единственную и вместе с тем величайшую ошибку, не послушавшись Ганди…

Весь сегодняшний день я провел в монастыре. Он состоит из двух жилых построек и здания храма. Необычно, что ступа стоит прямо на крыше храма. Небольшая белая ступа с красными свастиками. Поднявшись на крышу, можно зайти внутрь этой ступы (что тоже нетрадиционно). И там уже видишь собственно пагоду (настоящую – закрытую, с шарирой внутри), естественно, гораздо меньшего размера. Она сделана из золота. Во время церемонии монахи поднимаются по лестнице на крышу и совершают тройной обход золотой ступы.

Перед началом службы открываются ворота ограды монастыря. Когда мы молились, заходило множество людей, особенно детей. Щебеча, они подбегали к алтарю и, как бы продолжая прерванную за воротами монастыря игру, кланялись, подходили к большому барабану за сахарными шариками. Многие прихожане мазали себе над переносицей, обмакнув пальцы в пепел из курильницы или просто в огне свечей. Как в индуистском храме…

Дело в том, что монастырь расположен в районе, где живут неприкасаемые, а их, как известно, не пускают в индуистские храмы, вот они и приходят сюда, со всею широтой индийской души допуская, что Будда – это воплощение Кришны или Вишну. Что, разумеется, не мешает им глубоко в душе практиковать, пусть и неосознанно, Учение Будды.

За этот день я успел почувствовать, что такое район неприкасаемых. Прямо за стеной монастыря пролегают железнодорожные пути, возле которых они живут. Люди сушат постиранное белье прямо на рельсах. Когда проходит поезд, они убирают белье и потом раскладывают снова. В узком проходе между путями и стеной монастыря расположены хижины. Я заметил даже загончик с двумя свиньями. Значит, неприкасаемые едят свиней. Все нечистоты стекают под стену монастыря, так что стоит подуть ветру – и монахи слышат характерный запах. Но с этим, видимо, ничего не поделаешь.

Здесь мы встретили Сергея. Он не напрямую отправился в Раджгир, а через Калькутту. Болезнь сильно истощила его.

Из газет узнал о катастрофе, случившейся в делийском аэропорту: самолет казахского чартерного рейса (мы прилетели таким же) разбился, столкнувшись с индийским самолетом. Видимо, из-за плохого знания английского языка казах-пилот неправильно понял указания диспетчера. Погибли все находившиеся на борту триста человек[86].


15 ноября 1996 г. Мы поехали по магазинам покупать сувениры. Это всех измотало, и к концу дня никто не соображал как следует. Хотя в Калькутте, как и в Дели, есть метро, добраться до монастыря оно не помогает. Мы поехали на автобусе. Автобус был какой-то странный, деревянный. Движение транспорта совершенно сумасшедшее. Постоянные пробки. Кое-кто из нас сел. Я подумал, почему бы не сесть и мне. И тут же уснул в одной из пробок. Какой-то индус разбудил меня: «Фор леди[87]!» Оказывается, здесь отдельные места – только для дам. У нас в России, конечно, тоже пишут «Места для инвалидов и женщин с детьми», но здесь к этому относятся как-то по-особенному, не то чтобы сильно уважают женщин, а скорее боятся замараться, что ли. В общем, посмотрев на недоуменное лицо этого индуса, я вынужден был встать.

Замечаю, что собственно автобусных остановок нет. Двери автобуса не закрываются. Просто люди выскакивают на ходу, когда им надо. Я упустил важную деталь: при этом они дергают за проволоку над выходом – у водителя звенит колокольчик, и он притормаживает. Я не должен был упускать этой детали! Совершенно неожиданно монахи начали выходить. Я ринулся за ними, но слишком поздно. Индусы оттеснили меня. Мне становится страшно потеряться в огромном незнакомом городе. Обезумев, продираюсь через пассажиров. Они почему-то пытаются схватить меня и что-то кричат. Вот наконец выход. Прыгаю, не осознавая, что автобус уже набрал скорость и несется под гору. Прыгаю, не подумав о проволоке, за которую можно дернуть, чтобы водитель притормозил. Прыгаю, вырываясь из рук индусов, цепляющихся за мою одежду. Как же, ведь мне так страшно потерять своих!

Едва мои ноги касаются земли, я сразу с силой опрокинут на спину. Даже не догадался прыгнуть по ходу движения, выбрал то направление, в котором остались монахи. Голова подскакивает, как мячик, ударившись затылком об асфальт. Но боли не чувствую, так неожиданно и быстро все произошло. Вижу, как заднее колесо автобуса медленно приближается к моим ногам. Да, мне показалось, что оно катилось очень медленно, это двойное колесо автобуса, полного людьми. И все же не настолько медленно, чтобы я успел убрать ноги…

В общем, я все же легко отделался. Хоть и было ужасно больно – всего лишь растяжение сухожилий. Через три дня я мог снова ходить, если бы не одно «но» – маленькая трещинка на правой щиколотке. Из-за нее на половину правой ноги, до колена, наложили гипс – и мне пришлось неделю провести в постели, а потом еще месяц соблюдать наполовину постельный режим. Целый месяц я не мог самостоятельно ходить. А потом еще две недели учился ходить при помощи костылей.

Автобус же подпрыгнул на подъеме моих ног и поехал себе дальше… Полицейского-регулировщика заботил не он, а я, мешавший движению транспорта. Разлегся, понимаете ли, на проезжей части! Он грубо взял меня за плечо и стал дергать. От шока я не мог выдавить из себя ни звука, только махал руками. Благо, подоспел Тэрасава-сэнсэй.

Газеты писали, чуть ли не в тот же день подобный случай произошел в Нью-Дели. Только там студентка, неудачно выпрыгнувшая из автобуса, была задавлена насмерть…

На самом деле, мне чертовски повезло! Если бы не эта крохотная трещинка, через три дня я мог бы плясать от радости. Но судьба распорядилась иначе.


Рождение в гипсе


22 ноября 1996 г. Из Калькутты мы не поехали в Бенарес. Я разрушил этот план Сэнсэя. Неделя неподвижности, предписанная мне врачом, заставила почти всех монахов остаться в монастыре. Только Тэрасава-сэнсэй со Славой поехали в Нью-Дели – узнать, получится ли сделать в Индии визу для нескольких наших монахов, которых Сэнсэй хочет повезти с собой в Японию на очень важную церемонию 9 января – 13-летнюю годовщину со дня ухода преподобного Нитидацу Фудзии.

Оказалось, что не получится.

Сергей тем временем прилетел в Раджгир и четыре дня практиковал там, имея счастливую возможность ежедневно подниматься на гору Гридхракута. У меня же болезнь отняла шанс даже просто участвовать в ежедневных храмовых службах. Я лишь слышал их, находясь в соседнем помещении на кровати, с которой не мог самостоятельно встать… Все зависит от глубины духовной практики. Каждый получает тот результат, который на самом деле стремится обрести, а не тот, который ему в его лицемерии кажется, что он хочет достичь. На то она и практика, что заставляет быть честным с самим собой!

Однако благодаря освободившемуся времени я смог вдумчиво прочитать автобиографию Махатмы Ганди на английском языке, то есть почти в оригинале: этот перевод с родного ему гуджарати Ганди редактировал лично. И несмотря на охватывавшее меня отчаяние (а может быть, и благодаря ему) я смог гораздо глубже обычного задуматься о смысле жизни.

В ту неделю мы узнали о том, что в космосе взорвался контейнер с ядерным топливом, запущенный туда СНГ. Он упал в океан неподалеку от Австралии, где тогда как раз находился президент США.

Все разладилось не только у меня и не только у нас из-за меня, но, похоже, и во всем мире…

Товарищи всячески приободряли меня. Тэрасава-сэнсэй позвонил из Нью-Дели и сказал, что скоро мы поедем в Непал. Меня тоже туда повезут – в буквальном смысле. Хоть и с загипсованной ногой, но я увижу высочайшие вершины мира!


25 ноября 1996 г. Вчера мы встретились в Патне с Тэрасавой-сэнсэем и Славой. Путешествие из Калькутты на поезде было первым в моей жизни после падения под автобус. Я справился. Хотя основная нагрузка легла на моих товарищей, которым пришлось попросту носить меня на руках, а вес у меня уже отнюдь не детский.

Из Патны мы немедленно направились в «Новую Венуван-вихару», чтобы ночью встретить на горе Гридхракута день рождения Тяньтая. Мы произносили молитву всю ночь, от заката до восхода. Сэнсэй предложил мне остаться в монастыре, но я решил участвовать в этой важной церемонии.

Чтобы поднять меня на гору, наняли двух носильщиков, которые зарабатывают как раз на стариках и тех, кому больные ноги не позволяют самостоятельно одолеть крутой склон Гридхракуты. Носилки – простейшей конструкции. Толстая бамбуковая палка, которую носильщики кладут каждый себе на плечо. К палке подвешена на двух веревках люлька. Во время ходьбы она неслабо раскачивается, а бортов у нее нет, так что я мертвой хваткой вцепился в веревку. Загипсованную ногу я не мог поджать под себя, пришлось ее тоже, как и люльку, привязывать к бамбуковой палке. Поднимаясь на гору, все били в барабаны. Я тоже пытался, но совмещать это с мертвой хваткой за веревку, чтобы не упасть, было очень трудно, поэтому Тэрасава-сэнсэй потребовал от меня прекратить ударять в барабан. Все же я мог произносить вместе со всеми «Наму-Мё-Хо-Рэн-Гэ-Кё».

Мы расположились на той самой площадке, где Будда проповедовал Лотосовую сутру. Второй раз оказался я здесь. Великолепное зрелище, открывающееся с вершины, было уже родным мне… Поскольку сидеть вместе со всеми, поджав ноги, мне было невозможно, стали искать для меня на скале место, где бы я сел, как в кресле. Казалось бы, такая позиция гораздо удобнее. Но из-за того, что я долгое время лежал, загипсованная нога быстро затекала. Я подкладывал под нее подушки, однако к утру торчащая из гипса часть стопы выглядела распухшей.

Сэнсэй очень волновался из-за этого. Я и сам чувствовал, что, попав в такое положение, когда все о тебе заботятся, легко забыться и повести себя эгоистично, даже бодрясь, а может быть, особенно когда бодришься.

После церемонии Тэрасава-сэнсэй рассказал, что когда исполнилось ровно семьсот лет со дня ухода Нитирэна, то он вместе с преподобным Нитидацу Фудзии целую неделю не спал, так же проводя молитву на вершине Священного Орла. Сэнсэй привел слова Тяньтая: «Великое собрание (слушающих Будду) вечно пребывает на Гридхракуте». Как описывает Лотосовая сутра, собрание состояло из 80 тысяч человек. Скорее всего, они располагались не только на самой горе, но и в долине. Когда говорил Будда, стояла полнейшая тишина. Поэтому его громкий голос был хорошо слышен даже далеко внизу. Мы убедились в этом благодаря одному инциденту, случившемуся ночью, когда мы прервались для медитации и как раз воцарилась полнейшая тишина. На склоне противоположной горы Ратнагири загорелся большой огонь в лесу. Тэрасава-сэнсэй подошел к обрыву и стал звать на помощь. Далеко снизу ясно в тишине донеслись с разных сторон голоса. И так они неплохо переговаривались…

Вскоре огонь сам собой погас.

Сергей спросил Тэрасаву-сэнсэя, на чем нужно концентрироваться во время такой продолжительной молитвы. Учитель ответил каким-то смешным, тонким голосом, как бы подчеркивая, насколько все это очевидно: нужно смотреть внутрь своей души, обращаясь к той Истине, что существует изначально, существовала еще до Будды, благодаря которой, собственно, Будда и обрел Просветление. Прекрасный ответ. После него исчезают сами собой многие пустые вопросы. Лев Толстой писал: «Верьте себе». Себе, а не книгам и авторитетам. Мы стали буддистами не потому, что положились на некий авторитет, а оттого, что наше собственное, внутреннее чувство Истины подсказало нам: Истина присутствует в Лотосовой сутре, Истина присутствует в практике Тэрасавы-сэнсэя…


На родине Будды


27 ноября 1996 г. Рано утром мы на велорикшах пересекли границу Непала. Находясь в Индии, сделать непальскую визу не составляет труда. Для этого нужно только двадцать долларов – и никакого приглашения.

Непал для Индии является чем-то вроде Украины для России. Равнинная часть имеет много общего в культуре и входила раньше в состав большой Индии. После обретения Индией независимости от нее откололось несколько кусков – Пакистан, Бангладеш, Непал… Правда, горная часть Непала всегда была независимой, так же, как Западная Украина с ее Карпатами. Среди монахов – учеников Тэрасавы-сэнсэя много украинцев, и им все эти сравнения должны согреть сердце.

Вчера весь день мы ехали из Патны в сторону границы. По дорогам с ужасными выбоинами, на автобусе, который постоянно следовал рекомендации, написанной на заде каждого автобуса: «Сигнальте, пожалуйста». Зады автобусов глядят нарисованными глазами, как, впрочем, и переды что автобусов, что грузовиков. На бампере же каждой легковой машины торчит лингам в кожаном чехле, маячит перед глазами водителя. Все это очень напоминает головы божеств на древнегреческих и древнерусских ладьях. Да, индуизм – это чистой воды язычество. Хотя весь мир живет сейчас по языческим законам (соревнование, борьба, идолы в самых различных сферах жизни), но индуизм сохранил язычество в его первобытной, дикой, не завуалированной форме.

Граница Непала обозначена величественной аркой, вроде триумфальной арки в Москве, только побольше. Эти «ворота» Непала украшены драконами, цветами и бодхисаттвами; в отличие от Индии, Непал – это почти полностью буддийская страна. Проехав через ворота, встречаем пограничников, которые, не придавая особенного значения таможенному досмотру, просто говорят: «Добро пожаловать в Непал!».

Потом мы целый день поднимались на Гималаи по серпантину, наслаждаясь горной красотищей. И вот наконец Катманду. Ощущение, будто попали в Европу. Чистенькие улицы, мало народа, все одеты в синтепоновые куртки, прохладно. После понимаешь, конечно, что до настоящей Европы тут далеко, однако контраст с Индией настолько силен… Такова, наверное, черта вообще всех горцев: поскольку жить в горах непросто, горцы немногочисленны, поэтому не надоедают друг другу, более спокойны, по-хорошему горды и любят чистоту, порядок. Поразило меня и уважительное отношение к нам сотрудников безопасности, досмотревших автобус при въезде в столицу. Все окружающие тоже совсем не походили на тех многочисленных индусов, которые, завидев нас, насмешливо пели «Харе Кришна» или «Буддам саранам гасчами…». Непальцы как-то серьезнее.


28 ноября 1996 г. Сегодня особенный день: нам вручена шарира. Восемь частичек праха Будды – по одной каждому из нас – передал лама Ганькаджи Шакья, в чьем монастыре мы остановились. Для буддиста это событие! Тэрасава-сэнсэй сказал, что Будда исполняет написанное в 16-й главе Лотосовой сутры: появляется перед теми, кто смиренен, прост, искренен и обрел надежду увидеть Будду. Он исполняет желание таких людей, однако в наш век он предстает в виде шариры, ибо сегодня его тело существует только как святые мощи, соответствуя духовному уровню людей нынешнего замутненного времени. Мы ощутили присутствие Будды внутри нас и внутри всех живых существ вокруг нас, и Будда выразил одобрение, показавшись нам. С величайшей благодарностью за такой знак мы приняли шариру из рук ламы, который принадлежит к тому же роду Шакьев, что и Будда Шакьямуни.

Эта шарира первоначально хранилась в древней ступе в Вайшали. Потом она попала в Тибет. Символично, что именно из Тибета она пришла к нам, родившимся в стране, где буддизм уже 250 лет официально существует именно как буддизм тибетской традиции. Лама Ганькаджи был на открытии Ступы Мира в Вайшали. Он преподнес для закладки в основание ступы часть шариры, которая в большом количестве хранится у него. Тогда лама и пригласил нас к себе в Катманду. Но мы никак не могли знать зачем…

Ганькаджи Шакья хоть и лама, но не тибетец. Часть Шакьев еще при Будде укрылись от геноцида в ущелье Катманду, да так и не ушли отсюда. Он их потомок.

Согласно легенде, раньше на месте ущелья было огромное озеро, но ученик Будды Шакьямуни Бодхисаттва Манджушри прорубил скалу для того, чтобы спустить воду. Рядом со столицей Непала расположен старинный город Патан.

Брат ламы Павитра Баджрачарья – основатель и президент Ассоциации молодых буддистов – был большим другом преподобного Нитидацу Фудзии, который, посещая Непал, всегда останавливался в его девятиэтажной резиденции. Павитра Баджрачарья прочитал нам краткую лекцию об истории буддизма в Непале. Происходило это в алтарном зале, где нам была вручена шарира. Алтарь состоит из трех больших статуй: Будда Шакьямуни в позе Победившего Мару, а по бокам от него – Будда прошлого и Будда грядущего, чьи руки полностью покрыты шафрановыми монашескими одеждами. Еще на алтаре стоит идущий Будда-ребенок, указующий одной рукой вверх, другой вниз. Изображения Будды-ребенка почему-то редки, я мечтаю, чтобы у меня тоже было такое изображение. Оно разрушает общепринятое представление о буддизме как о статичной, неподвижной религии. Это живая, динамичная скульптура.

И вот о чем рассказал нам Павитра Баджрачарья. Сейчас в Непале насчитываются три буддийские школы: Тхеравада, или традиция монашества, Махаяна – традиция, широко распространенная среди мирян, и Ваджраяна, представленная большей частью беженцами из Тибета. Махаяна здесь существует в уникальной древнеиндийской форме, больше такой нигде нет. Есть улицы, где в каждом дворе – ступа, каждый дом – это храм. Раньше на этих улицах жили монахи, но потом случилась драма. Король Непала – индуист, он сам считается индуистским божеством, и он невзлюбил буддийских монахов и вернул их всех в мир. Поэтому монастыри превратились в жилые дома. Однако там всегда собирается на службы множество мирян, которые приходят в гости к живущим в этих домах семьям бывших монахов.

«Теперь, – улыбнулся упасака, – здесь есть четвертая школа – это орден Ниппондзан Мёходзи, возрождающий монашескую традицию Махаяны, пусть и не древнеиндийской».

К сожалению, из-за гипса я не мог вместе со всеми посмотреть Катманду и окрестности. Поэтому был очень благодарен за любой рассказ. Так я узнал от наших монахов, что в непальских храмах часто обитают черепахи, гуси и прочая живность. У ламы Ганькаджи тоже живет белоснежный кролик. Когда Володя из Харькова взял его на руки, его земляк Саша предупредил, что у кроликов очень нежное, слабое сердце, которое может разорваться от испуга, если делать резкие движения. Это показалось мне необычной чертой.

У ламы Ганькаджи все какое-то особенное. Он удивительный человек. Хотя ламе уже пятьдесят лет, выглядит он молодым. Наверное, благодаря взгляду, непосредственному, как у ребенка, исполненного бесконечного сострадания…

Монахи рассказали мне, что видели знаменитую ступу Будданатх, с глазами, которую показывали в художественном фильме Бернардо Бертолуччи «Маленький Будда». В Непале множество очень древних ступ. Чтобы они выглядели подобающе, время от времени их просто обливают белой краской, слои которой застыли, как сталактиты, отчего изображения будд на ступах стали почти не видны.

Монахи побывали и в местечке Нама Будда, в память о подвиге, совершенном там Буддой в одной из своих прошлых жизней, когда он был Бодхисаттвой. Сейчас там стоит храм, стены которого расписаны эпизодами из сутры Золотого Света. Одна из росписей повествует о том, как Бодхисаттва пожертвовал собой ради тигрицы и ее тигрят. В следующей жизни тигрица стала Майей – матерью Будды, тигренок, первым отведавший крови Бодхисаттвы, родился Девадаттой[88], тигренок, отведавший крови вторым, родился Анандой, третий же тигренок переродился Шарипутрой – самым мудрым учеником.

Завтра мы покинем обитель ламы Ганькаджи, вручившего нам бесценный дар. Любопытно еще одно совпадение, связанное с ним. Как написано в словаре «Буддизм»[89] под рубрикой «Буддизм в Непале»: «Независимая история Непала начинается около IV—V вв. н. э. при династии Личчхавов». А ведь это династия, правившая в Вайшали, и шарира, врученная нам непальским ламой, как раз из Вайшали!


29 ноября 1996 г. Рано утром выехали в Покхару. Это гораздо ближе к высочайшим в мире гималайским вершинам. Автобус заодно вез почту, которая попросту выбрасывалась водителем из не закрывающихся дверей, когда он, чуть притормаживая, проезжал через многочисленные села, нанизанные на горный серпантин (у всех названия заканчиваются словом «кхола»). Иногда он выходил, чтобы взять валяющиеся на обочине свертки писем в те села, что ему по пути.

Мальчишки, повисшие на не закрывающихся дверях автобуса, постоянно высовывались, щекотали, щипали и в шутку колотили друг друга, и все это на полном ходу. Пристроив свою загипсованную ногу, я с ужасом наблюдал за ними и не мог понять, почему никто, даже взрослые, на глазах которых баловались мальчишки, не опасается, что они выпадут.

Я заметил, что, въезжая на мосты через горные реки, непальцы подносят пальцы, сложенные щепотью, ко лбу и груди. Догадавшись заглянуть под мост, я понял, в чем дело: зачастую там валялось несколько покореженных автобусов, когда-то сорвавшихся с моста. Таких же, как наш…

Чем дальше в горы, тем больше мужчин носят пилотки, расписанные всевозможными узорами. Это выглядит вызывающе, по-петушиному. У меня пилотка ассоциируется с пионерлагерем или с армией, поэтому сначала я искренне полагал, что мужчины надевают их шутки ради, но потом увидел: здесь просто так принято. Может быть, это отражает свободолюбивый характер горцев?

От бабушки, моей соседки по сиденью, узнал, что палка – «лота», кушать – «хана». Когда кто-нибудь из нашей группы задерживался на остановке в туалете, Тэрасава-сэнсэй кричал водителю по-непальски «астэ» – подожди. Чуть-чуть – «тора-тора», вода – «пани», горячий – «гарам». Если добавить к этому списку «наньябад» (спасибо), «бахат» (большой), «нимак» (соль), то сим и ограничатся мои познания в индийско-непальском языке.

В три часа дня мы наконец прибыли в Покхару. И сразу навестили храм, построенный Дхармашилой – тхеравадинской монахиней, сыгравшей большую роль в практике преподобного Нитидацу Фудзии в этом городе и во всем Непале.

Фудзии-гурудзи было тогда 89 лет. Монахи ордена Ниппондзан Мёходзи начали строить Ступу Мира на горе, возвышающейся над озером на окраине Покхары. С горы открывается прекрасный вид на город и Гималаи. Однако индуистский король Непала вдруг запретил воздвигать какие-либо новые буддийские сооружения. Нитидацу Фудзии подчинился, но сказал монахам, что можно зато создавать ступу в сердцах непальцев, если широко странствовать по городам и селам, ударяя в барабаны и произнося «Наму-Мё-Хо-Рэн-Гэ-Кё». Среди тех монахов был и Тэрасава-сэнсэй.

Благодаря такой практике орден Ниппондзан Мёходзи стал очень популярен в Непале. Юбилей Нитидацу Фудзии был отмечен массовым шествием в Патане. Король ничего не мог с этим поделать. На том празднике бывший министр обороны Непала Бахадур Гурунг произнес речь о том, что поскольку он предоставил под строительство ступы свою частную территорию, значит, это его личное дело, поэтому не японские монахи, так он сам вправе продолжить прерванное строительство. Но король прислал на гору солдат, которые разрушили ступу, а Бахадур Гурунг был на год заключен в тюрьму… И тогда замолчали все непальские монахи, доселе поддерживавшие Нитидацу Фудзии. Лишь монахиня Дхармашила стучала во все двери, ездила в Англию и другие европейские страны, добиваясь справедливости, несмотря на угрозу тюрьмы…

Когда распался СССР, в Непале тоже произошла мирная демократическая революция. Парламент ограничил королевскую власть. Немалую роль в этом сыграли студенческие волнения, а студентами тогда стали как раз те дети, что слышали барабаны монахов, общались с Нитидацу Фудзии и сами тоже били в барабаны.

В Непале опять начали появляться новые буддийские храмы, Ступа Мира над озером сейчас реконструируется.

Вот какая история стоит за буддами, нарисованными на непальских автобусах (в Индии на таких же автобусах красуются только индуистские божества).

Из храма Дхармашилы мы были отвезены на берег озера сыном бывшего министра обороны. Вместительный японский автомобиль был шикарен.

На берегу озера расположена гостиница, принадлежащая родственникам Бахадура Гурунга. Они хорошо знают Тэрасаву-сэнсэя. Пока мы ожидали катамаран для переправы на другую сторону, Сэнсэй рассказал хозяину гостиницы, что приключилось со мной в Калькутте. «Феликсу повезло. Его могло бы сейчас уже не существовать», – подытожил Тэрасава-сэнсэй. Я почему-то стал смеяться от этого слова «не существовать». Сэнсэй внимательно пригляделся ко мне и подхватил мой смех…

Большой педальный катамаран вместил нас всех. Пока плыли, ударяли в барабаны. Весьма символично. Ведь работа бодхисаттвы – переправить живых существ «на другой берег» (то есть к нирване)…

На другом берегу нас поселили в отеле-люкс, номера которого представляют собой отдельные домики, внутри обставленные наподобие каюты корабля. Мы вошли в них, когда уже стемнело. Лишенный возможности передвигаться, я сразу уснул на великолепной подушке, как раз такой, как рекламируют у нас в Москве по телевизору. Она подстроена под контур затылка и шеи и дает по-настоящему отдохнуть шейным позвонкам. Ощущение такое, будто голова не лежит, а парит в воздухе!


30 ноября 1996 г. Лишь утром мы смогли оценить вид, открывающийся из окна во всю стену. Гималаи отражаются в озере. Снежные вершины показываются только утром, потом облака быстро закрывают их. Вот уж воистину заоблачные эти вершины горной гряды Аннапурны! Одна из них называется Мачапучара, что переводится как Рыбий Хвост, но разглядеть ее сходство с рыбьим хвостом можно лишь с противоположной стороны этого восьмитысячника.

Утреннюю церемонию провели в номере, где расположились Тэрасава-сэнсэй и Сергей. Завтра мы начнем семидневную молитву и сухой пост на той горе, у подножия которой сейчас находимся. Семидневная практика, с 1 по 8 декабря, совершается орденом Ниппондзан Мёходзи ежегодно. Она является хорошим испытанием для монахов. Но в этом году мы проведем затворничество возле строящейся Ступы Мира, что особенно важно.

Тэрасава-сэнсэй сказал, что предстоящее затворничество невозможно оценить, поскольку оно пройдет в Гималаях. Наша семидневная практика будет важна еще и потому, что пройдет незадолго до 13-летней годовщины со дня ухода преподобного Нитидацу Фудзии. В японской буддийской традиции это непростая дата. Когда исполнилось столько же лет после ухода великого святого Нитирэна, его ученик закрыл на замок свой храм в Японии и отправился в странствие по Сибири, из которого не вернулся. Можно предположить, что он побывал на Алтае, в колыбели всех мировых цивилизаций: у алтайцев есть поговорка, происхождение которой они сами забыли, – «японец из ниоткуда»…

Тэрасава-сэнсэй говорил также о том, что, обдумывая во время затворничества свою деятельность в наступающем году, мы должны помнить о главе 12-й «Девадатта» Лотосовой сутры. Эта глава показывает, что Путь Будды заключается не в том, чтобы тебе служили, а в служении другим. Если помнить об этом наиглавнейшем принципе, наши дела будут делами бодхисаттв.

Я увидел, как этот принцип воплощается в описанном Махатмой Ганди поведении тех, кто первыми бросает палку. Ты не требуешь от другого человека, держащего палку, бросить ее, как условие для твоего собственного разоружения, но подводишь человека к этому поступку самым удобным для него образом – так, чтобы ему осталось лишь повторить за тобой. Ты берешь на себя главный риск, ибо разоружиться перед вооруженным человеком – это несомненный риск. Взять на себя главную тяжесть, облегчить другому продвижение к добру – это как раз и есть такой принцип твоего служения другому, а не другого – тебе.

Вот как гандийская практика ахимсы, основанная на толстовской проповеди непротивления злу, оказывается самыми глубокими своими корнями в 12-й главе Лотосовой сутры.

Я прочитал уже три четверти автобиографии Ганди с подзаголовком «Мои опыты Правды». Опыты – ибо личность не является чем-то постоянным. Невозможно написать подлинную автобиографию, поскольку твой сегодняшний взгляд искажает тебя вчерашнего. На самом деле пишется история не одной, а нескольких личностей, объединенных поиском Истины и ничем иным.

Поиск Истины, или установление Правды, по-индийски называется «Сатьяграха». Сатьяграха требует от тебя признавать даже то, что могло бы скомпрометировать тебя и твое дело, коль скоро твое дело – это не дело ради дела, но правды ради. Ганди осознал этот принцип со всей остротой, практикуя как адвокат. Он понял, что юриспруденция – наука обмана, особенно же это относится к адвокатской практике. Адвоката нанимают чаще всего преступники, стремящиеся избежать справедливого наказания. И адвокаты, поскольку им заплачены деньги, занимаются не поиском истины, а выворачиванием ее таким образом, чтобы подсудимый, даже если он виноват, был все же оправдан. Это сделалось кровью и плотью судебной практики – настолько, что очень необычно выглядело поведение Ганди, который первым делом отсекал клиентов, хотевших обмануть суд, а во-вторых, открыто признавал ошибки со стороны защиты. Это действовало на судью сильнее, чем изощренное красноречие.

Позавтракав, мы стали подниматься на гору. Чуть повыше гостиницы живет тот самый бывший министр обороны Гурунг-джи. По дороге мы зашли к нему.

И вот по скользкой глине крутой тропы два непальца несли меня теперь уже в кресле, прикрепленном к двум палкам. Мне было очень страшно. Все время казалось, что они поскользнутся. Спасало только то, что я произносил вместе со всеми молитву «Наму-Мё-Хо-Рэн-Гэ-Кё».

Отсюда, с вершины горы, Гималаи смотрятся еще величественнее.

После вечерней церемонии Тэрасава-сэнсэй рассказал о трехнедельной практике, проведенной им в этих местах, когда ему было 23 года. Он ушел тогда далеко вглубь Гималаев. Сэнсэй отправился 15 июля по длинному ущелью к горе Даулагири. Снежные вершины – он дошел до границы, за которой начинаются снега, – великолепно окрашивались на рассвете и на закате, они сверкали, как серебро, когда всходила полная луна.

Но был сезон дождей, и на четвертый день обрушился ливень, разразилась гроза, под которой Тэрасава-сэнсэй сидел целые сутки, приготовившись умереть. Он дал тогда клятву, что, если выживет, всю свою жизнь посвятит широкому распространению Лотосовой сутры. Но он не обнаружил сутру рядом с собой, когда очнулся от сна, в который, как оказалось, впал, замерзнув. Дело в том, что под Тэрасавой-сэнсэем образовался поток воды, он-то и унес сутру. Гроза продолжалась. Сэнсэй стал спускаться с гор.

Вернувшись, он рассказал обо всем своему учителю. Нитидацу Фудзии спокойно выслушал и спросил, где сутра. Сэнсэй объяснил учителю свои мысли, что если она останется в Гималаях, то это будет залогом ее широкого распространения… Не меняясь в лице, глядя в одну точку, Фудзии-гурудзи таким же ровным голосом произнес: «Пойди и забери сутру». Не дав себе никакого отдыха, Тэрасава-сэнсэй сразу же отправился назад в горы… Он шел целый день, почти бежал, он не спал. Нитидацу Фудзии просил его вернуться к своему дню рождения 6 августа.

Это было строго, но полезно. Сэнсэй нашел-таки сутру, тонкая рисовая бумага которой непомерно разбухла от воды.

Потом в течение трех месяцев после каждой церемонии, до и после завтрака Нитидацу Фудзии перед всеми монахами выговаривал Тэрасаве-сэнсэю за тот случай. Точно так же он выговаривал ему в Англии по поводу приготовления пищи, ибо, готовя пищу, обучаются тому, как учить других. Учитель был столь пристрастен еще только к Марияме-сёнину, который жил в ашраме Ганди.

Сэнсэй подытожил: когда учитель ругает ученика, кричит на него, то он облегчает тем самым последствия дурной кармы ученика, накопленной в прошлых жизнях…

После той 21-дневной практики Тэрасаве-сэнсэю рано утром на окраине Покхары приснился сон, в котором он за руку уводил Нитидацу Фудзии от ступы, строившейся на горе. Сон сбылся через три года, когда деятельность Ниппондзан Мёходзи была запрещена в Индии и Непале. Индуистская верхушка была тому причиной.

В Непале запретить было просто – указом короля. А в демократической Индии индуисты стали давить на правительство, ссылаясь на то, что к ордену присоединились неприкасаемые, составляющие треть всего населения. Их движение за равные права называется также «необуддизмом». Оно началось после поездки доктора Амбедкара в Америку (где он, как я могу домыслить, познакомился с движением индейцев). Всего восемь месяцев прожил Амбедкар после того, как началось это движение. Его отравила жена… Оставшись без лидера, «новые буддисты» и обратились за руководством к преподобному Нитидацу Фудзии. Он колебался: среди «необуддистов» затесались и непорядочные люди, – но все же согласился. В Бомбее стали проходить многотысячные демонстрации с участием монахов Ниппондзан Мёходзи, когда неприкасаемые произносили «Наму-Мё-Хо-Рэн-Гэ-Кё», ударяя ложками о тарелки. Однако тысячи неприкасаемых не могли удержаться и устроили беспорядки. Кроме того, в храмах ордена стало собираться много молодежи, курившей марихуану. Никто из монахов не препятствовал этому, считая это личным делом каждого. Но в результате Ниппондзан Мёходзи был запрещен и в Индии.

Тем не менее, индуистские ненавистники, нанесшие удар по возрождению буддизма в Индии, оказались «добрыми знакомыми», наподобие того, как Девадатта, сам того не желая, оказался помощником Будды. Ибо тогда Нитидацу Фудзии и Тэрасава-сэнсэй впервые поехали в Европу. До того они полагали, что важно практиковать только в Индии. А практика Ниппондзан Мёходзи в Европе помогла завершению «холодной войны».

Еще до конца «холодной войны», но уже при Горбачеве Сэнсэй приехал из Англии в Москву и три часа молился, ударяя в барабан, на Красной площади. Никто не мешал ему! Это устроил Юрий Бухаев, работавший тогда в Центральном духовном управлении буддистов СССР. После той молитвы Горбачев неожиданно пригласил Тэрасаву-сэнсэя на встречу, где Сэнсэй вручил ему шариру. И ведь вскоре Горбачев остановил «холодную войну»!

После того Тэрасава-сэнсэй приезжал в Москву во время путча в 1991 году. С ним опять была шарира, которую он поставил в номере гостиницы «Украина», как раз напротив Белого Дома. И путч тоже был остановлен!

Тогда Сэнсэй решил надолго остаться в Советском Союзе. И вот теперь здесь, где Сэнсэю приснился такой важный сон, оказались мы, его ученики из бывшего СССР.

И еще Тэрасава-сэнсэй дал наставление, чтобы мы барабанили в наивозможно замедленном ритме, чтобы сознание было расслабленным, а каждый слог «Наму-Мё-Хо-Рэн-Гэ-Кё» произносился полной грудью. Помнить это особенно важно во время такой продолжительной молитвы. Тогда будет самадхи, а не кайф, наподобие наркотического, который сбивает людей в стадо, облегчающее получение кайфа. Стадо превращает одинокий Путь каждого бодхисаттвы в «заединщину» самой обыкновенной организации, наподобие политической партии, где есть начальники и исполнители и где все делают всё вместе.

К сожалению, сказал Сэнсэй, этим стал грешить орден Ниппондзан Мёходзи, когда остался без своего основателя – преподобного Нитидацу Фудзии. Причем он превращается в мирскую организацию непосредственно из-за того, что изменилась манера пения молитвы. Пение стало учащенным, со странными мелодиями, словно бы в трансе от марихуаны… Это все больше удаляет людей от истинного, глубокого духовного Пути, и им, продолжая находиться вместе, не остается ничего другого, как превращаться в нечто наподобие партии.


1 декабря 1996 г. Вот и наступил первый день Рохачи-сессин[90]. Мы готовы не есть и не пить три дня, а потом, после однодневного перерыва, еще два. Подъем в пять утра. Заканчивается молитва в пять часов вечера, когда уже темно.

Сегодня весь день приходили дети. Они садятся впереди всех и бьют в барабаны, стопка которых лежит за большой статуей Будды справа от алтаря. Вспомнилась сцена из Евангелия, где дети тоже оказались впереди всех, поближе к Христу; кто-то возмутился их поведением, а Он сказал: «Не прогоняйте детей, ибо их есть Царствие Небесное». И никто сегодня их не прогонял от алтаря. Только один взрослый непалец попробовал было, уселся на их место, побарабанил да ушел – и дети сразу вернулись…

Когда дети брали ручные барабаны, Тэрасава-сэнсэй кивал им и нарочно далеко, чтобы было видно, выставлял руку с палочкой перед каждым ударом в свой барабан. Дети вскоре входили в общий ритм. Чувствуется, что им ужасно нравится такая «игра». Может быть, у них и не пробудилась еще глубокая, серьезная вера, но благодаря тому, что наша молитва не является чем-то постным, а отвечает чисто детскому желанию поиграть, дети легко могут пробудить в себе глубокие мысли и веру.

Я ощутил, что церемония, молитва, особенно такая продолжительная, является даянием, нашим подношением Будде, о котором напоминает находящийся прямо перед нашим взором алтарь. Даяние важно, ибо оно лежит в основе служения другим. Даяние изменяет мир к лучшему. Свое даяние мы направляем Будде, чтобы осознать несовершенство, недостаточность нашего служения: ведь Будда дал нам заведомо больше того, что мы можем ему лишь возвратить, но возвратить – это не значит дать в чистом виде. Даяние в виде уплаты долга стоит на втором месте после низшей формы даяния – такого, которое делают, когда боятся наказания. Будда подробно разбирает ступени даяний в Сутре о Заповедях Упасаки. На третьей, еще более высокой ступени находится даяние не из страха и не из чувства долга, но с расчетом получить что-то взамен. И только на четвертой ступени появляется наивысшая форма даяния – даяние чистое, без страха, без долга, без расчета, сострадательное даяние. Его способен совершать только Будда…

В 7-й главе Лотосовой сутры боги-цари Неба Брахмы[91] говорят: «Возвращаем наши жизни Почитаемому В Мирах». Так они хотят исчерпать даяние, ограниченное только благодарностью, они платят максимальную цену, чтобы приблизиться к Будде в совершенстве даяния и начать давать так же, как Будда, то есть исходя из свободы и сострадания.


2 декабря 1996 г. Каждое утро мы созерцаем красивейший восход. Далеко внизу в дымке гнездится игрушечный город Покхара. Прямо же перед нашими глазами высятся гигантские Гималаи с одной стороны и расстилается безбрежная равнина – с другой. Над ней-то и появляется солнце… Эти дни небо совершенно ясное, лишь одну вершину из всей величественной горной гряды – ту, что пониже, – чуть скрывает одинокое облачко.

Под конец дня в голове – только звук барабанов. Поучающе медленный – Тэрасавы-сэнсэя. Два больших барабана, у которых мы сменяемся каждые полчаса. Точнее, не мы, а все, кроме меня, ибо я со своей загипсованной ногой не могу сесть перед большим барабаном на колени. Я сижу в течение всей молитвы в кресле, обложенный для мягкости одеялами, с грудой подушек под загипсованной ногой, чтобы она не затекала. Надо признаться, такая поза не столь утомительна, как у всех, ибо все практикуют либо поджав, либо скрестив ноги.

Сегодня детей почти не было.

К вечеру у меня родилась стоящая, на мой взгляд, мысль. В Библии, кажется, есть такие слова: «Кто не с нами, тот против нас». Относительно Лотосовой сутры их можно несколько перефразировать: «Кто не против нас, тот уже с нами». Ибо человек простой, естественный, без надменности, не увидит причин, чтобы возмущаться практикой Лотосовой сутры. И хотя он может сам и не произносить «Наму-Мё-Хо-Рэн-Гэ-Кё», его сознание уже такое же, как у произносящего. А это значит, что он, пусть сам не осознавая того, практикует Лотосовую сутру.

Практика Лотосовой сутры исключает всякое принуждение, даже принуждение при помощи слов. Только добрая воля способна спасти этот мир, построенный на том, что одни заставляют других делать что-либо, самыми разнообразными, утонченными средствами, начиная от прямого насилия, заканчивая психологическим манипулированием. Выходя на улицы с барабанами, мы стремимся разрушить эту привычку людей либо заставлять, либо повиноваться. Это выявляет Чистую Землю Будды прямо здесь, в нашем мире.

Махатма Ганди делится в автобиографии своим педагогическим наблюдением, которое он сделал на «Толстовской ферме»: строгость может изменить поведение ребенка лишь временно, а потом он обязательно продолжит поступать по-прежнему. Детей способен научить только личный пример, сочетающийся с кротостью и готовностью всегда признавать свои ошибки.

Между прочим, сегодня был переломный день. На второй день поста организм перестраивается на автономное питание теми ресурсами, что накоплены в нем самом. Эта перестройка – наиболее трудный этап семидневной практики. Потом голодать гораздо легче.


3 декабря 1996 г. Только успел вчера организм привыкнуть к посту, как сегодня вечером уже промыли кишечник и поели. Еще не все мы готовы к полному семидневному посту, какой проводил преподобный Нитидацу Фудзии и Тэрасава-сэнсэй. Как правило, это лучше всего удается в одиночку. А когда постишься вместе с другими людьми, надо учитывать ограниченные возможности слабых, пускай слабые и составляют всего один процент… Ведь для нас главное не аскетизм, но умение находиться в гармонии каждого человека с самим собой, а также в гармонии с другими людьми сначала внутри сангхи, а потом и вне ее. Гармоничная и единая, подобная воде, сангха своим примером способна внести гармонию в окружающее общество.

Днем в наш монастырь на горе приходило много туристов-европейцев, которых в Непале вообще больше, чем в Индии. Видимо, эта гора считается достопримечательностью города Покхара.

Пришла и большая группа непальских буддисток с тремя мужчинами. Они делали подношения благовониями и деньгами, выстроившись за этим в очередь к алтарю. Создалось праздничное настроение. Некоторые, прежде чем воткнуть в курительницу дымящуюся палочку, чертили ею в воздухе круги или даже всем телом оборачивались вокруг своей оси. Потом они сели в ряд у выхода. Тэрасава-сэнсэй лично раздал им барабаны, и они немного поучились в них бить.

Эта группа погрузила меня в воспоминания о Китае, где поведение прихожан чем-то похоже. В нашем храме, правда, ворота не такие большие, как там (китайцы рассчитывают, что их храмы достоят до того далекого будущего, когда придет Будда Грядущего – Майтрейя, огромный рост которого описан в сутрах). Зато у нас есть статуя сидящего Будды Шакьямуни, ростом с Петра Великого. Мое кресло стоит как раз напротив этой статуи, так что все время службы я могу созерцать игру света и тени на золотом лице Будды. При восходе и закате солнца оно озаряется, как будто радостью…

Сегодня Тэрасава-сэнсэй впервые за всю семидневную практику говорил после службы. О том, как важно найти место для духовной практики. Тут оно наилучшее. Климат не жаркий и не холодный, а вид Гималаев великолепен. И это не просто какие-то горы – в них практиковали Путь, Не Имеющий Высшего Предела, все бодхисаттвы, прежде чем стать буддами. Если постоянно осознавать это, тогда и тело, и мысли будут настроены нужным образом. Вторая важная вещь во время затворничества – не вставать с Места Пути, кроме как по крайней необходимости. Будда, воссев под деревом Бодхи, поклялся умереть, но не сойти с места, пока не обретет Просветление. Недопустимо каждые полчаса отлучаться покурить. Сэнсэй подчеркнул, что не критикует никого из нас и не запрещает ничего, но что каждый сам увидит плоды такой кармы, когда монах на пустое растрачивает подношения, заработанные тяжелым трудом мирян. Вся практика лишается серьезности и твердого намерения, и тогда, какие бы светлые идеи ни возникали у нас, они не смогут воплотиться…

Во время молитвы иногда приходят действительно светлые мысли. Но коренное отличие этих мыслей от тех, которыми я дорожил, когда не был монахом и занимался только писательством, хорошо выражено в 21-й главе Лотосовой сутры. Будда говорит, что даже он сам, Будда, не способен назвать и перечислить все добродетели сутры, хоть и обладает неисчислимыми божественными силами (иначе говоря, выразительными средствами). Это значит, что, будь ты хоть самим Буддой, тебе не удастся никаким искусством выразить Истину. Любые средства несовершенны как таковые. Истину можно только реализовать своей жизнью. Суть постигается, когда отбрасываются все средства ее постижения: ведь в основе Пути – даяние, отречение… Способ мышления изменяется соответственно этому.

Из окна храма каждый день видно, как поднимаются к строящейся ступе мальчики и девочки с корзинками за спиной. В корзинках – камни, которые они складывают внутрь ступы. Камни эти не обтачивают, в отличие от тех, что образуют внешний каркас самой ступы. Вся работа выполняется вручную, самыми простыми средствами.


4 декабря 1996 г. Наедаемся до отвала перед завтрашним возобновлением поста. Женщины, которые строят ступу, услышав вчера оброненный Сэнсэем нечаянно вздох об отсутствии молока, принесли его сегодня несколько банок. Здесь нет своих коров, значит женщины специально для нас спускались с горы и купили молоко в Покхаре, причем свежее. Потом пришел отец одной из них и тоже принес банку молока. Говорит, узнал от дочери, что монахи на горе три дня уже как не едят и не пьют, а все из-за того, что у них нет молока. Наше голодание превратилось в анекдот!

Совершая такую продолжительную практику, начинаешь ценить каждый момент жизни. Хоть я и знаю, что завтра снова пост, сегодня-то я ем! Это надо пережить… Без такой практики, в обыденной жизни мы почти не ощущаем, что мы живы, что каждый миг интересен, что его надо ловить, не упускать. Иногда мы неожиданно замечаем что-то новое в уже знакомом предмете. Я бы назвал это внезапное ощущение «чувством существования». Во время практики мы способны пережить такое чувство гораздо чаще. В душе рождается нечто великое, наподобие музыки Баха, и с особенной остротой понимаешь, что ни одно мгновение твоей жизни никогда больше не повторится…

Алексей заметил, что индуисты, приходя в храм, не столько делают подношение алтарю, сколько стремятся взять от него что-то для себя: благословиться теплом свечек, или прикосновением к статуе, или прасадом. Непальцы же, более близкие к буддизму, наоборот, делают алтарю подношение. Поэтому они быстрее научаются бить в барабан ритмично, согласно со всеми.

Тэрасава-сэнсэй после вечерней церемонии сравнил нашу практику произнесения «Наму-Мё-Хо-Рэн-Гэ-Кё» с медитацией китайского мастера Тяньтая, описанной в «Махасикане». Отличие в том, что современные люди не могут сами постичь Истинный Знак реальности, поэтому вместо молчаливой медитации, визуализации и самадхи сегодня нужно прибегнуть к силе своего голоса, ибо звуки «Наму-Мё-Хо-Рэн-Гэ-Кё» заключают в себе Истинный Знак. Подобное сравнение есть в Сутре о Самантабхадре: люди века Конца Дхармы (то есть современные люди) будут лишены духовного зрения и не смогут правильно визуализировать Бодхисаттву Самантабхадру, поэтому специально для них Будда оставляет сутру с подробным описанием Бодхисаттвы, чтобы они через чтение обрели то, что в прошлом люди были способны пережить непосредственно. А произнося «Наму-Мё-Хо-Рэн-Гэ-Кё», мы, по сути, и читаем всю сутру.

На ужин мы приготовили овощной суп с галушками – простейшая пища, которой Тэрасава-сэнсэй три года питался сам и кормил других, практикуя в Бомбее.

За ужином Сэнсэй просветил нас, почему в Средние века европейцы платили большие деньги за специи, привозившиеся с Востока. Оказывается, специи употреблялись не столько для вкуса, сколько для хранения мяса (холодильников-то не было), что было особенно важно при осаде крепостей.


5 декабря 1996 г. Тэрасава-сэнсэй рассказал, что когда он практиковал Рохачи-сессин в Англии, на могиле Карла Маркса (чтобы закончилось запущенное Марксом противостояние между коммунизмом и капитализмом, которое привело к угрозе ядерной войны), с ним была шарира, которую Сэнсэю одолжил в Британском музее доктор Синисита. Изначально же шарира находилась на Шри-Ланке. Ее привез туда сын царя Ашоки, монах Махинда-тхера.

Мы продолжаем целый день ударять в барабаны и петь «Наму-Мё-Хо-Рэн-Гэ-Кё». Здесь удивительно глубокая тишина…

Знаю, что для постижения сути надо быть кротким. И знаю в то же время, что ничего не могу сделать для кротости, ибо не ведаю подлинного значения слова «кротость». Мы отбрасываем всякие мысли о самосовершенствовании и только произносим молитву, зная, что собственных усилий никогда не достаточно, и веруя, что благодаря молитве обретем кротость и все прочие качества, необходимые для следования Пути.

Сегодня действительно самый спокойный день семидневной практики, когда, как сказал Тэрасава-сэнсэй, «пройдя через трудности, входим в радость».


6 декабря 1996 г. Впервые из озера под нами, у подножия горы, вышло утром так много облаков, что они сплошным покрывалом накрыли весь город Покхару; и стало очевидно, как высоко мы находимся – прямо на небесах. Отделенные «дыханием дракона» от современной цивилизации, мы остались наедине с предвечными Гималаями и восходящим солнцем, чей свет самыми первыми воспринимают эти высочайшие вершины мира и еще долго хранят его после захода, когда всю землю уже окутывают сумерки. «То же самое здесь происходит и со светом Дхармы», – говорит Тэрасава-сэнсэй.

Иногда над озером пролетают самолеты, ниже нас, уменьшенные только далью, не высотой, иногда же – прямо над храмом, очень низко, огромные, аж страшно!

Да, это действительно высота. Высота же Гималаев, которые над нами, такова, что Дхарма там не нарушалась никогда, там покой, как при сотворении мира. Здесь действительно стоит проводить Рохачи-сессин.

Когда читали на восходе «Увещевание Хатиману», пришло продолжение мысли о том, что с Лотосовой сутрой уже даже те, кто хотя бы не против нее. В «Увещевании Хатиману» Нитирэн говорит: «Будда не лечил тех людей, кто против Лотосовой сутры, потому что при жизни Будды таких людей не было. В век Конца Дхармы будет много врагов Одной Колесницы. Благотворный результат для этого времени принесет Бодхисаттва Никогда Не Презирающий». Что это значит? Никогда Не Презирающий вылечит даже тех, кто против Лотосовой сутры. Чем вылечит? Своим почтением. То есть их он почитает так же, как и сутру. А в 12-й главе сутры говорится о злодее Девадатте, который был учителем Будды. Получается, что Лотосовая сутра не против даже тех, кто против нее! При этом она не предает себя, но следует своей глубочайшей сути. Таков парадокс ее всеохватности.

Сегодня мы закончили пост, чтобы набраться сил перед тем, как уехать отсюда. Я понял, насколько такая монотонная, размеренная жизнь приучает замечать и радоваться мельчайшей новизне, например, едва уловимому перемещению тени на стене. Эти маленькие открытия наполняют счастьем и покоем, гораздо более глубокими и устойчивыми, чем когда живешь жизнью, подобной калейдоскопу.

Сэнсэй сказал о том же немного другими словами: чтобы преодолеть трудности практики, нужно обладать той радостью, что возникает не от обладания чем-то, а сама по себе.

Это радость, которую не купишь. Наслаждение покоем, природой, облегчение отсутствием сложных вещей и удовольствие от простых. Например, радость от незатейливой пищи возможна лишь после голодания. Для таких удовольствий деньги не то чтобы не требуются – наоборот, требуются «не-деньги», то есть наслаждение обратно пропорционально количеству денег. Эта радость, с одной стороны, обретается благодаря трудностям. А с другой стороны, через подобные трудности невозможно пройти, если уже с самого начала не имеешь в глубине сердца такую радость…

Наша практика направлена на то, чтобы выявить в нас этот счастливый покой, чтобы мы утвердились в нем и, спустившись с гор, привнесли его в современную жизнь, лишенную такого покоя.

Непальцы продолжают подниматься на гору к нашему храму и возжигают целые пачки благовоний, делают подношения деньгами. Мальчишки, которые, видимо, живут здесь, особенно усердно учатся бить как в маленькие, так и в большие барабаны. Сегодня они ходили с взрослыми на базар за продуктами для завершения нашего поста.

Итак, вечером мы закончили пост. За первой трапезой говорили о том, что отсюда направимся в Дели: уже пора возвращаться на родину. Но по дороге заедем в Лумбини, где родился Будда. Оказаться в Непале и не побывать там – это нонсенс. Поблизости от Лумбини археологи раскопали Капилавасту. Там жил во дворце принц Сиддхартха. Мы увидим четверо ворот, через которые будущий Будда четыре раза выезжал в город, чтобы встретить старика, больного, мертвого и монаха, которые заставили его глубоко задуматься о смысле жизни.


7 декабря 1996 г. Теперь у нас снова есть завтрак, обед и ужин. И вкуснейший молочный чай.

Правда, вода на гору стала поступать с перебоями – и мы впервые увидели Тэрасаву-сэнсэя небритым.

После утренней церемонии он говорил о Тяньтае, который хоть и был известным и учил самого царя, однако для практики самосовершенствования уединился на десять лет в горах. Без строгой уединенной практики невозможно учить мирских людей, ибо не сумеешь войти в мир так, чтобы остаться незамутненным, как лотос. Тяньтай написал в «Махасикане» знаменитое изречение о том, что, когда приближаешься к окончательному Просветлению, начинается самая серьезная атака тремя ядами, тремя препятствиями и четырьмя полчищами Мары. Ибо Просветление – это разрушение самого фундамента, на коем зиждется Мара, то есть разрушение фундаментального неведения. Для Просветленного больше не существует никакого Мары. Вот почему последний бой Мара дает самый жестокий, ведь это его предсмертная агония.

Но и после того, как Будда обрел Просветление, Мара продолжает нападать на него на протяжении всей его проповеднической деятельности. Почему же Мара продолжает действовать, если он перестал существовать для Будды? Может быть, Просветление было неистинным? Нет, вывод из этого тот, что Будда просветлен изначально и что Мары не существует так же изначально. Просветление, имевшее место во времени, как Просветление царевича Сиддхартхи, – это лишь уловка изначального Будды, своего рода грандиозная церемония, устроенная для того, чтобы выразить такое состояние изначального Просветления. Если бы Просветление, Истина обретались, они так же хорошо и утрачивались бы. Для таких Просветления и Истины существует Мара. Он как бы дополняет их. Но вместе с Марой они – лишь уловка для того, чтобы привести живых существ к фундаментальной Истине, которая не обретается и не теряется.

Мара чинил Будде препятствия и до, и после Просветления. Тэрасава-сэнсэй перечислил те, что Мара чинил ему после. Это и падение рода Шакьев, и деятельность Девадатты, имевшая целью раскол Сангхи и убийство Будды. Это и та клевета, которую распускали шесть индуистских школ, между собой-то не ладивших, однако против Будды объединившихся в Раджагрихе, в результате чего там во время летнего затворничества, когда монахи не ходят за подаянием, никто не приносил им пищу, и монахи ели колосья овса, как лошади. Маудгальяяна, ученик Будды, славившийся своими сверхъестественными способностями, вызвался доставить с неба пищу богов, но Будда запретил ему это, сказав, что добродетели от их голодания направит монахам века Конца Дхармы, то есть нам. Ибо нам тысячекратно труднее получить подношение, ведь мы не святые вовсе.

Но больше всего меня поразило то, что Тэрасава-сэнсэй назвал слугами Мары шраваков, то есть святых-архатов: Маудгальяяну, Шарипутру, Ананду и других последователей Хинаяны, – ибо они мешали Будде проповедовать Махаяну, проповедовать Лотосовую сутру, предназначенную не для святых, а для самых трудных учеников – людей века Конца Дхармы. Эта сутра – для всех, даже для тех, кто против нее. Без такого Учения у неведения нет шансов быть разрушенным, иначе существа, пребывающие в неведении, оказываются за бортом святости, во «тьме внешней»…

Завтракали вареными овощами и чаем с лимоном, который заедали коричневым, неочищенным сахаром, похожим на шербет. Говорили о том, что в Индии распространена марихуана. Похоже, буддизм исчез здесь именно из-за нее: тантрические практики включали курение различных наркотиков. В конце концов от буддизма там ничего не осталось – тантра стала чисто индуистской практикой.

В Калькуттском национальном музее мы могли наблюдать по скульптурам то, как буддизм постепенно поглощался индуизмом. В первые века буддийского искусства изображения принципиально отличаются от изображений индуистских божеств своей статичностью и внутренней силой. Лики иногда похожи на греческие. Но чем позже, тем больше в них декоративности, внешнего движения, отнимающего внутреннюю наполненность. И если раньше в центре композиции находился большой Будда, а по сторонам располагались бодхисаттвы, меньшие по размеру, то скульпторы поздних веков на первый план стали выдвигать Бодхисаттву Авалокитешвару с очень маленькими буддами у него на голове, в качестве чуть ли не украшений для волос, – этакое пляшущее индуистское божество!

В тибетском буддизме далай-лама, считающийся воплощением Авалокитешвары, называется почему-то также живым буддой. Так оказались смещены изначальные акценты. Вместе с тем индуистская скульптура позаимствовала многое из буддийской – и уже путаешь Будду с Шивой…

Но вернемся к наркотикам. Теперь в индуистских храмах жрецы открыто курят их, дают прихожанам как прасад, и полиция ничего не может с этим сделать. Известный случай произошел в Калькутте с японскими туристами, которых индусы угостили каким-то наркотиком. Они так перевозбудились, что перестали вообще соображать, потерянно шатались по улицам, люди сняли с них все ценное, а затем сердце у японцев остановилось, и они умерли.

Тэрасаве-сэнсэю не хотелось углубляться в эту тему. Он рассказал нам, что царь Ашока посылал своих сыновей строить ступы в Кашмире, Афганистане, Хотане и Средней Азии, испытывая такое же чувство, какое есть у австралийцев по отношению к Англии. Хотя они переселились из Англии пятьсот лет назад, австралийцы считают ее своим домом, своей исторической родиной. Так же и потомок ариев считал те места своей прародиной.

Но Сэнсэю не удалось отвлечься. После завтрака какой-то пацан предложил ему анашу…

За обедом Сэнсэй только и говорил что о наркотиках. Лишь сегодня он понял, что этот храм превратился в «точку» для их сбыта. Монах из японского храма Кудан-додзё, являющийся здесь настоятелем, бывает тут крайне редко, и непальцы, строящие ступу, предоставлены сами себе… На алтаре стоит фотография монаха Ниппондзан Мёходзи, который сжег себя в 1989 году, когда Нитидацу Фудзии прогнал его из Индии – после того как в Раджгире, где этот монах был за старшего, развелось множество наркоманов среди молодых монахов. Их заразили хиппи. Дело в том, что много хиппи приехало в Индию и Непал помогать возрождению буддизма. Они строили ступы вместе с монахами. Но, вместе с тем, именно хиппи принесли наркотики в Ниппондзан Мёходзи, из-за чего в том числе и был запрещен орден в Индии и Непале на долгое время. Все было забыто, лишь когда 19 января 1979 года индийское правительство вручило Нитидацу Фудзии премию Джавахарлала Неру за пацифистскую деятельность в Европе и Америке.

Тэрасава-сэнсэй строго поговорил с ребятами, которых Гурунг-джи нанял строить ступу и из-за которых место это сделалось духовно нечистым. Турист-японец сегодня уже выговаривал Сэнсэю, что лучше бы Ниппондзан Мёходзи вообще не приходил на эту гору, – не было бы, по крайней мере, всего этого безобразия. Если власти откроют, что здесь притон, сюда снова нагрянет полиция и снова разрушит буддийскую ступу, которую ненавидит индуистский король Непала. И этот удар 92-летний Гурунг-джи может уже не выдержать.


8 декабря 1996 г. Завершили Рохачи-сессин праздничной церемонией, посвященной Просветлению Будды (на Дальнем Востоке, в отличие от буддийских школ, ориентирующихся по лунному календарю, считается, что Сиддхартха стал Буддой именно 8 декабря). Пришло не то чтобы очень много местных, но вполне достаточно для приподнятого настроения и двух больших кастрюль молочного риса (в память о подношении, сделанном Сиддхартхе деревенской девушкой Суджатой). Ильхэ-сыним внес поднос с чашкой риса для алтаря, появившись из боковой двери, как из-за кулис, словно ждал там торжественно прозвучавших ударов большого колокола, которые завершают церемонию. Это совпадение было так удачно, что женщины на заднем ряду, пришедшие на наш домашний и немного неуклюжий праздник, тотчас же захихикали. Сладкий рис понравился всем.

До трапезы, сразу после церемонии, Тэрасава-сэнсэй произнес проповедь на хинди. И хоть сидел он перед алтарем, это была скорее беседа, чем проповедь. Непальцы живо реагировали, смущались, мычали что-то в ответ и кивали.

Я не мог понять хинди, но размышлял о значении отрывка из 2-й главы сутры, который мы читали на церемонии рано утром. Там Будда говорит о невозможности объяснить Истину, обретенную им. Поэтому он вначале хотел сразу войти в нирвану. Но боги, невидимо направлявшие и сопровождавшие его с того момента, как Сиддхартха вышел из дворца, попросили его проповедовать. И тогда Будда вспомнил, что все будды проповедовали с помощью уловок, или искусных методов. Говоря языком искусства, будды проповедуют с помощью выразительных средств. Эти средства лишь подводят слушающих к Истине, хотя не способны открыть саму Истину. Есть Наивысшая Истина и объясненная, пусть и максимально приближенная к Наивысшей с помощью мудрости Будды. Книга «Лотосовая сутра» является Истиной объясненной. Помочь она может только тем, кто уже обладает Наивысшей Истиной. Чувство этой Наивысшей Истины пробуждается в людях, когда они слышат «Наму-Мё-Хо-Рэн-Гэ-Кё», которое есть Истина безо всяких объяснений. Конечно же, чувство, или предчувствие Наивысшей Истины – это еще не все. Необходимо реализовать ее. Чтобы ученики реализовали Истину, Будда и прибегает к уловкам. Да, его объяснения неспособны выразить Истину, однако имеют прикладное значение. В каждом конкретном случае оно разное. И смотреть надо не на логику объяснения, а на то, каким образом оно утончает и усиливает в ученике предчувствие Истины. Происходит это порой самым неожиданным, алогичным образом. Так, например, действие вызывает противодействие, и поэтому многие изречения Будды надо воспринимать «от противного».

В самой сутре есть указание на то, что как книга она является лишь первым приближением к Истине. И Бодхисаттва Никогда Не Презирающий из 20-й главы, и Бодхисаттва Царь Врачевания из 23-й главы в конце обучения услышали миллиарды гатх Лотосовой сутры – но в той книге, которую мы читаем на церемониях, не наберется и тысячи! А в чем же заключалось обучение этих бодхисаттв? Это был очень простой акт, далекий от всяких объяснений. Самоотверженное почитание и подношение своим телом и жизнью.


Научиться ходить после гипса


9 декабря 1996 г. Спустились с горы и переправились на другой берег озера. Прощаясь с нами, Пурна, старший среди молодых людей, нанятых Гурунг-джи для постройки ступы, изъявил желание стать монахом, чтобы хранить вершину горы в чистоте как физической, так и духовной. Видно, поучение Тэрасавы-сэнсэя сильно подействовало на него.

Сэнсэй обещал подумать.

Сегодня мы отдыхаем в отеле, также принадлежащем Гурунгу-джи. У меня событие – мне сняли гипс. Учусь ходить с костылями. И уже смог сам подойти к продавцу традиционных непальских шапочек-пилоток, чтобы купить на память. Мне рассказали, что такие шапочки обычно носят члены парламента и президент. И тут я вспомнил, что Неру носил такую, только белого цвета. А тут, получается, каждый мужчина, что ли, чувствует себя правителем Непала?..


10 декабря 1996 г. По дороге к Лумбини, месту рождения Будды, остановились в Тансене. Этот городок, расположенный на склоне горы, в свое время, как и Катманду, стал прибежищем для Шакьев, изгнанных из Капилавасту. На крыше гостиницы, где мы остановились, возвышается бронзовая ступа. Кстати, в России, еще не избавившейся от совкового мышления, никто не сдал бы нам вот так пятиместный номер на девятерых; здесь же смотрят не на инструкцию, а на то, что мы платим деньги и, следовательно, поддерживаем их бизнес.

В Тансене всего пять буддийских храмов. Четыре принадлежат традиции индийской Махаяны мирян, пятый – таиландской монашеской Тхераваде. В таиландском храме когда-то останавливался преподобный Нитидацу Фудзии. Его комната превращена в музей.

Я не смог побывать вместе со всеми в этом монастыре, однако и мне достался настоящий печеный хлеб, которым моих собратьев угостили таиландские монахи. Мы особенно соскучились по такому хлебу во время голодания.

Таиландцы купили в окрестностях города клочок земли, откуда открывается лучший вид на всю разветвленную гряду Гималаев. Они хотят построить там крупный центр для медитации.

Тэрасава-сэнсэй сказал, что в Тансене хорошо изучать Сутру о Великой Нирване.

Что же касается Гималаев, то отсюда летают специальные самолеты и вертолеты, с которых можно, разумеется за большие деньги, полюбоваться вблизи на Эверест и другие высочайшие вершины мира, а также высадиться в альпинистских лагерях.

Ужин мы ожидали одетые, укрывшись под одеялами в нашем холодном номере. А температура-то +15! Вот что делает акклиматизация. Мы уже понимаем, почему в декабре, хотя и нет снега, непальцы и индусы надевают меховые шапки. Выходит, и здесь зима остается зимой, несмотря на то, что деревья вечно зеленеют.

И вот пока мы грелись под одеялами, Тэрасава-сэнсэй рассказал, как появилась Пагода Мира в английском городе Милтон Кинсе. Когда он практиковал в Великобритании, жил он в «сквоте» – доме под снос, где обычно живут хиппи: у Сэнсэя не было денег, чтобы платить за официальное жилье. Его соседом был вечно пьяный ирландец. А первые дни, когда Сэнсэй еще не нашел этот дом, он ночевал на скамейке в парке. Бывало, полицейский будил его: «Что ты здесь делаешь?». И Сэнсэй отвечал: «Медитирую».

Этот образ жизни, казалось бы, не давал никаких шансов прославиться, да Сэнсэй и не ставил себе подобной цели. Однако само собой получалось так, что каждый месяц в каком-нибудь английском издании писали про Тэрасаву-сэнсэя, иногда даже показывали по телевидению. Конечно же, каждый день по нескольку часов он ходил с молитвой по улицам Лондона. Но самое главное – Тэрасава-сэнсэй подолгу бил в барабан перед всеми военными базами на территории Великобритании. Что, разумеется, почти всегда увенчивалось скандалом. Таким образом, он изучил заодно большинство английских полицейских участков.

Так что правительство Великобритании хорошо знало об этом «движении» за мир, представленном пока что только одним, но очень активным буддийским монахом. Тогда в парламенте одержала верх «партия мира», которая выдвинула план построить город будущего, свободный от всего, что связано с войной. И сама собой у архитектора родилась идея построить в этом городе буддийскую пагоду. Так был спроектирован Милтон Кинс.

Прежде чем идея о пагоде стала официальным решением, власти навели подробные справки об образе жизни и жилище Тэрасавы-сэнсэя, а также о самом ордене Ниппондзан Мёходзи. Для этого британский посол в Японии специально посетил токийский храм Кудан-додзё и подробно расспросил, кто такой этот Тэрасава. В результате на обложке буклета, посвященного будущему городу Милтон Кинс, был помещен макет Пагоды Мира, сделанный лучшими английскими архитекторами.

Тэрасава-сэнсэй не прикладывал никаких усилий в этом направлении, все произошло чудом, само собой. Многочисленные японские организации, называющие себя общинами Лотосовой сутры, обладающие миллиардами долларов, добивались официальных встреч с высшими чиновниками Великобритании, выступали как щедрые спонсоры, чтобы пропагандировать Лотосовую сутру. Но никто не добился того, чего добился нищий монах Тэрасава-сэнсэй: ордену Ниппондзан Мёходзи была бесплатно предоставлена земля для строительства ступы сначала в Милтон Кинсе, а через год и в Лондоне.

Строительство ступы было, конечно же, платным, однако правительство официально широко известило общественность о проекте Пагоды Мира – и множество людей сделали подношения. Причем, на специально открытый для сбора подношений счет в банке каждый год набегало 13 процентов. А 9-процентный налог за покупку стройматериалов, по закону взимающийся при строительстве общественных сооружений, в виде исключения возвращался ордену через несколько лет.

Сначала построили ступу, затем монастырь возле нее. Отапливается монастырь газовым котлом, установленным в центре здания. Проблему отопления было не так-то просто решить. С туалетом оказалось проще. Прямо под японским садом камней, который архитекторы разбили неподалеку от ступы, проходит канализационная труба.

Английские архитекторы спроектировали для храма изысканную крышу из красной меди, в стиле Хэйянского периода правления в Японии. У здания храма два крыла. В одном из них располагается общественная буддийская библиотека.

Многочисленные вопросы, возникавшие в ходе строительства, приходилось решать лично Сэнсэю. Так что он волей-неволей стал заправским менеджером!


11 декабря 1996 г. Начинаем после голодания есть мясо – маленькие кусочки курицы. А к чаю Сергей все достает откуда-то увесистые колобки того самого коричневого неочищенного сахара, который мы ели сразу после поста. Колобки мягкие и хорошо идут, но когда удается остановиться, обнаруживаешь, что переел.

В ресторане Женя заметил, что поражался раньше, когда видел в фильмах об азиатской жизни, как посетители ресторанов кричат официантам через весь зал. На Западе это сочли бы неприличным, там принято подзывать официантов жестом. Теперь он привык, что на Востоке все наоборот. Мало того, он, да и почти все мы, тоже стали орать за завтраком во все горло: «Еще риса! Еще подливы! Еще овощей!». (Пишу это сейчас у себя в Москве и не могу поверить, что мы действительно так себя вели. Но там это было совершенно естественно.)

В полдень автобус повез нас по направлению к Лумбини, до города Баурах, который называют также Капилавасту (но это не то Капилавасту, где вырос Будда, а поселок-тезка; в России нам к этому не привыкать, а здесь сталкиваюсь с таким впервые). В Баурахе недавно прошел международный буддийский конгресс. При подъезде к городу и в его центре стоят многочисленные статуи Будды, иногда в самых оживленных местах, просто как памятники на площадях. Для меня это было необычно.

Здесь заканчивается горная часть Непала. Лица у людей кажутся агрессивными, будто они находятся в состоянии постоянной войны с кем-то. Таково общее отличие равнинных жителей от горцев.

Говорят еще, что разреженный воздух высокогорий делает голос тихим (приходится беречь кислород на выдохе), однако Покхара, видимо, расположена не так высоко: покхарские непальцы крикливы так же, как и все индусы. Причем, в отличие от равнинных индусов, крикливость у них не агрессивная, а веселая какая-то. Веселость эта, правда, кажется порой чрезмерной, наводящей на мысль об употреблении наркотиков. Такое подозрение особенно окрепло у меня в Тансене: все горожане как будто в легком подпитии, но каком-то очень специфическом…

Спускаясь с гор в Баурах, мы проезжали красивейшие места, с водопадами почти прямо над дорогой, вьющейся серпантином, с горными речками под веревочными мостами. В Баурахе мы из автобуса пересели на джип.

Дорогу от Баураха до Лумбини проложили совсем недавно. Когда Тэрасава-сэнсэй был здесь 23 года назад, тут не знали автомобилей и ездили исключительно на лошадях. Вдоль шоссе то и дело встречаются вязанки хвороста.

В Лумбини родился царевич Сиддхартха, когда его мать Майя возвращалась в Капилавасту от своего отца, которого, по обычаю, должна была навестить перед родами. По дороге кортеж остановился, царевна захотела прогуляться в роще. Во время прогулки она и родила Будду. Сохранился пруд, где Майя обмылась после родов. А на том самом месте, где появился на свет Сиддхартха, стоит основание колонны, воздвигнутой царем Ашокой. Сама колонна упала и теперь поставлена рядом с основанием. Чуть поодаль расположены развалины храма, построенного в честь Майи.

Лумбини совсем недавно стало посещаемым, туристическим местом. Но издавна тут стоит тхеравадинский храм. Сегодня множество лам собралось в нем для проведения некой практики. Нам бы не хватило места для ночлега, поэтому мы поехали в храм Ниппондзан Мёходзи, до которого отсюда километров пять.

Возле храма строится ступа. Настоятель – японец Набатамэ-сёнин[92]. Тэрасава-сэнсэй говорит, что Набатамэ-сёнин – монах гандийского стиля. В храме все простенько, но удобно. Каменные полы дают прохладу, которая, в отличие от горных районов, необходима здесь круглый год.

Собственно говоря, кроме этого храма да того, тхеравадинского, до недавних пор в этих местах не было никаких буддийских храмов. Этот разрешили строить лишь пять лет назад. Лумбини является заповедной зоной, сюда прилетают зимой сибирские журавли. Повсюду пустынно, поля и большие огороженные лесопосадки. Никакого сравнения с пыльной, загазованной, галдящей Бодхгаей. Это, однако, вовсе не значит, что район не нужно развивать.

Тэрасава-сэнсэй рассказал об одном японском объединении, собравшем большие деньги на развитие района, но так ничего и не сделавшем. Другая японская ассоциация построила общебуддийскую библиотеку, в модернистском стиле, как это любят японцы. Вокруг парка Лумбини появилось несколько корейских и тибетских храмов, а также бирманская ступа. Есть и японский отель «Хокке» (Цветок Дхармы; японская гостиница с таким же названием существует и в Раджгире), его бизнес уже процветает. Но пока все равно место выглядит заброшенным. Впечатление это усугубляют дети, которые здесь не выпрашивают, а просто вымогают деньги. Алексею они сказали: «Ты – монах, значит должен делать подаяние!».


12 декабря 1996 г. Утро началось, как мы уже привыкли, церемонией в 5 часов, продолжавшейся до 6.30. В конце службы обошли строящуюся ступу. Пока это только фундамент и леса самой первой ступени. Ступа обещает быть самой большой в нашем ордене, если не во всем буддийском мире.

После короткой молитвы в комнате, посвященной Нитидацу Фудзии (он, однако, не жил здесь, землю выделили после его смерти), пошли завтракать. Заканчивается трапеза обычно тем, что каждый берет по чуть-чуть от пищи, снятой с алтаря. На алтарь ее ставят сразу, как только завтрак готов, что происходит обычно к концу службы. В некоторых монастырях Ниппондзан Мёходзи еще и перед трапезой передают по кругу стакан с водой, но не для того, чтобы каждый отпил, – в воду все кладут по кусочку своей пищи. Это для голодных духов[93]. Слава подметил, что у разных монастырей разное меню – наверное, как стимул для монахов побольше путешествовать.

Когда на завтрак подали масло, Тэрасава-сэнсэй продемонстрировал, какое количество его разумно себе брать, упомянув, что монастырь находится далеко от деревни, где есть магазины и базар, и что людям приходится тяжело трудиться, чтобы покупать масло для монастыря. Конечно, сказанное относилось и к сыру, и к меду, и к лепешкам чапати, но Сэнсэй не хотел бередить нам рану: среди японцев русские монахи уже прославились своей прожорливостью, и над нами открыто посмеивались за столом. Я лично всегда немного обижался на этот смех, но сегодня, после совсем недавно закончившегося семидневного поста, я воистину почувствовал правоту Тэрасавы-сэнсэя. После голодания даже кусок хлеба со стаканом чая будет королевской трапезой…

Я немного поучился ходить, выйдя за ограду монастыря. Вокруг – огромное поле, заросшее высокой густой жесткой травой, в которой, говорят, водятся змеи. Вдалеке, за лесопосадкой, пронеслось стадо косуль. Вспомнил, что ночью кричал кто-то, похоже, шакалы. Поспешил обратно, за колючую проволоку, защищающую монастырь от диких зверей.

Думали уезжать, но коммунисты-транспортники сегодня как раз бастуют. Поэтому все пешком, под удары барабанов, отправились снова в парк Лумбини, а я, поскольку ходить без костылей еще не могу, остался в монастыре. И не потратил время зря. Здесь есть много хороших красочных книг о преподобном Нитидацу Фудзии. Я увидел на фотографиях многотысячные толпы, которые Фудзии собирал в Соединенных Штатах на марши мира. На некоторых фотографиях видно, что в начале протестов против войны во Вьетнаме на пикетах стоит не больше десяти человек. Столь же немногочисленны были и москвичи, выступавшие против войны в Чечне. Однако, в отличие от России, те американские пикеты переросли в тысячные шествия! Я вспомнил слова Тэрасавы-сэнсэя о том, что ступа в Милтон Кинсе стала аккумулятором движения за разоружение в Европе и что каждый год у Пагоды Мира собирались сотни пацифистов. То же самое происходило и с другими ступами ордена в Европе, а потом и в Америке.

В одной книге рассказывается о биографии Нитидацу Фудзии. Он был очень привязан к матери. Прежде чем стать монахом, он спросил своего учителя, почему необходимо именно «выйти из дома»[94], то есть оставить семью. Учитель ответил, что всегда важно быть рядом с родными. Сам учитель жил в храме, расположенном неподалеку от дома родителей. И Нитидацу Фудзии, став монахом, не покинул маму. Он брал ее с собой во все свои странствия – и мать была счастлива. В конце концов она стала монахиней. И посвящение ей дал ее собственный сын, которого она называла учителем… Лишь когда мать умерла, Нитидацу Фудзии впервые покинул границы Японской империи, надолго уехав в Индию (до этого он бывал в Китае, но лишь в той его части, где было сильно японское влияние: не хотел доставлять старенькой маме слишком больших хлопот). И до самой смерти Нитидацу Фудзии трогательно помнил о матери, подобно Нитирэну, который со слезами на глазах ловил ветерок, дувший со стороны родительского дома.

В «Махабхарате» есть красивое изречение о том, как надо учиться истинному самопожертвованию. Сначала это должно быть самоотречение ради семьи; затем, вместе со своей семьей, самопожертвование ради нации; после чего наивысшее самоотречение – нации ради Истины. Человечество уже почти готово к тому, чтобы откинуть национализм…

Я узнал из этих книг, что, когда Япония потерпела поражение во Второй Мировой войне, Индия не участвовала в суде над военными преступниками, а Шри-Ланка высказалась против их смертной казни, предлагая судить буддийскую страну по буддийскому закону милосердия.

Пополнились мои знания и об истории премии Джавахарлала Неру, которой был награжден преподобный Нитидацу Фудзии. Самым первым ею наградили Передового Ганди – так звали человека, наиболее тесно сотрудничавшего с Махатмой Ганди. Удостоены этой премией также Мартин Лютер Кинг и Мать Тереза. Что же касается Нитидацу Фудзии, то он отдал все премиальные деньги на постройку ступы в Дели, возле парка Радж Гхат.

Позабавило упоминание о том, что на открытии ступы в Милтон Кинсе компания «Кока-Кола» бесплатно поила всех своей продукцией.


13 декабря 1996 г. Вечером мы уже в индийском Горакпуре, откуда рукой подать до Кушинагары, где Будда ушел в махапаринирвану.

Пересекать границу между Непалом и Индией в обратном направлении оказалось не так просто. Индийские таможенники стали придираться, насилу от них отвязались.

За несколько минут до того, как покинуть Непал, Ильхэ-сыним потерял сознание… Причем, как раз перед тем Тэрасава-сэнсэй говорил о Набатамэ-сёнине, сделавшем нам большое подношение шулами и монашескими сумками. Сэнсэй очень артистично изобразил, как Нитидацу Фудзии спросил бы нас: «А какое подношение сделали вы храму в Лумбини?.. Если вам нечего подарить, лучше не приходите вообще!». Сэнсэй улыбался, щуря глаза до тонких-претонких щелочек. Но я почувствовал стыд. Не знаю, был ли как-то связан с этой тирадой Сэнсэя обморок Ильхэ-сынима, но, в общем, каждый из нас через что-нибудь да прошел во время этого поучительного странствия…

После Лумбини мы успели заехать в Капилавасту, где вырос царевич Сиддхартха. Раскопаны только фундаменты зданий дворца, наиболее хорошо сохранились западные и восточные ворота.

Такова непальская версия. Индусы считают, что Капилавасту находилось в другом месте, на территории Индии. В калькуттском музее хранятся ворота этого альтернативного дворца.

Жаль, что в Лумбини мне не удалось приобрести изображение Будды-ребенка. На мой взгляд, оно наиболее выразительное. Будда-ребенок показывает главное качество бодхисаттв Выпрыгнувших из-под Земли: прирожденное умение ходить (ведь, согласно легенде, царевич Сиддхартха сделал первые шаги, едва появившись на свет). Имена четырех наставников этих бодхисаттв содержат иероглиф «гё», значение которого – идти, или совершать деяния. То есть для этих бодхисаттв совершать деяния и идти – одно и то же.

А еще впечатляют его руки, указывающие одна на землю, другая на небо. Вспоминаются строки из Пушкина: «Нет правды на земле, но правды нет и выше». На это фундаментальное сомнение европейца Сальери Будда как бы отвечает: «Я спасу всех – и на земле, и на небе!»


14 декабря 1996 г. От Горакпура до Кушинагара часа два быстрой езды на джипе. В Кушинагаре нам разрешают оставить на некоторое время наши рюкзаки в бирманском храме, одном из многочисленных – таиландских, корейских, японских, которые вперемежку с гостиницами тянутся вдоль полуторакилометровой дороги к самой первой в истории буддизма ступе, воздвигнутой на том месте, где было сожжено тело Будды Шакьямуни.

Начинается эта дорога от храма, построенного бирманцами в 1950-х годах рядом с археологическими раскопками десятков древних монастырей. Он является своеобразным саркофагом для огромной статуи лежащего Будды. Просветленный укрыт оранжевой тканью, прошитой золотыми нитками, – подобием монашеской одежды. Будда лежит на правом боку, подложив под щеку ладонь правой руки, а левую руку вытянув вдоль тела. Поза спокойного сна после до конца исполненной миссии. Сна, который на самом деле Пробуждение в вечную жизнь.

Самая первая ступа за 2500 лет утратила форму, превратившись в неровный глиняный холм. Мы провели перед ней долгую церемонию. Тэрасава-сэнсэй рассказал, что вначале именно эта ступа содержала все останки Будды. После того, как мудрый Ананда разделил останки Просветленного на восемь частей, в ступе остался только пепел. Десятую ступу построили для того, чтобы поместить в нее пустой сосуд, вначале содержавший все, что осталось после сожжения тела. Ту ступу, в отличие от восьми остальных, царь Ашока так и не смог открыть. Считается, что она находится под особой защитой царя драконов – «нагов». Археологи и сейчас не смогли даже найти тот холм, внутри которого скрыта заколдованная ступа: не то наги, не то местные жители запутали их.

Кушинагарскую же ступу не трогали до ХХ века. Потом китайская монахиня, жившая возле нее, незадолго до своей смерти вынула из ступы пепел и вручила Нитидацу Фудзии. Теперь пепел находится в Японии, в монастыре Атами-додзё, где умер преподобный Нитидацу Фудзии. Тэрасава-сэнсэй считает, что пепел не является собственностью ордена Ниппондзан Мёходзи и должен быть возвращен в Кушинагар.

Здесь Будда Шакьямуни превратил свое тело в шариру, которая стала его телом в век Конца Дхармы. Он сделал это для нас, живущих в такой век, чтобы мы постоянно ощущали, как трудно встретить Будду, ибо даже его шариру нелегко обрести. Из этого ощущения у нас рождается печаль, а из печали – кроткие, смиренные мысли, готовность отдать даже собственную жизнь, чтобы увидеть Будду. Ибо видеть его можно лишь тогда, когда видишь, что жизнь неотличима от смерти, и поэтому не за что цепляться, не о чем жалеть.

Индусы, сжигавшие сухую траву на поле вдоль дороги, сами того не ведая, проиллюстрировали мою мысль. Огонь, превращающий желтую солому в черный уголь, является и жизнью, и смертью одновременно, это «жизнесмерть». Наше тело уже при жизни является «шарирой», поскольку живые клетки, из которых оно состоит, постоянно делаются мертвыми. Как не продолжить это открытие утверждением о том, что жизнь, которая была заключена в пределы физического тела, после смерти тела продолжается в его шарире! Не на это ли намекал Будда, когда побуждал своих учеников строить ступы для его ногтей и волос?

Но скоро мои мысли резко приземлились. Мы зашли в один из ресторанов вдоль той дороги, но пообедать нам не удалось. Битый час ожидаем, когда же подадут на стол, как вдруг заходят какие-то индусы, которых обслуживают моментально. Затем накрывают еще для одной группы индусов. Да, наверно, они будут из гостиницы, которой принадлежит этот ресторан. Однако они только будут, а мы уже сидим полтора часа! Тэрасава-сэнсэй поставил официантам условие, что мы откажемся от обеда, если первое блюдо не принесут в течение пяти минут. Через пять минут поднос с супом вынесли-таки, но поставили не нам, а явившимся индусам в галстуках. Собирались ли официанты подать нам суп после них, мы так и не узнали, потому что терпение Тэрасавы-сэнсэя лопнуло – он встал из-за стола, а за ним и мы…

Пришлось закусить в пролетарской забегаловке. Хозяева были самые настоящие коммунисты. Кстати, в индийском парламенте их большинство. Сэнсэй тешил хозяев забегаловки тем, что мы приехали из страны Ленина. Однако они все равно недоложили нам риса и приправы. Так что Сэнсэй, а вместе с ним и мы стали громко требовать себе еще, энергично жестикулируя. Официант носился на полусогнутых!

И все же не до конца рассосалось у меня чувство обиды от того, как равнодушно отнеслась к нам Индия, по сравнению с Непалом. Возможно, это потому, что она успела стать нашей второй родиной. Непальцы были рады нам как гостям, а индусы уже принимают за своих и перестают церемониться.

Один из индусов, вертевшихся возле забегаловки, за несколько рупий нашел джип, водитель которого согласился отвезти нас обратно в Горакпур. Там мы сразу сели на автобус до Лухнова, где тотчас пересели на поезд до Нью-Дели.

У нас закончились рупии, а доллары нигде не меняли: воскресенье. Еле удалось выменять с рук сто рупий, которых хватило на билеты в третий класс. Однако мы заняли места второго класса – лежачие. Когда кондуктор озадачился таким нашим поведением, Сергей объяснил, что нам не хватило денег. Кондуктор никак не мог понять, какая тут связь. Но Сергей твердил одно и то же – и тот наконец отстал. Измотанные, мы с удовольствием растянулись на полках. Всю ночь перед этим мы ехали на автобусе и толком не поспали. Уже начинался следующий день, но проснулись мы все только под вечер. В этом долгом-долгом странствии день и ночь для нас часто менялись местами… Экзотики добавляло еще и то, что в вагоне не было света, поэтому бодрствовать нам пришлось в темноте. Мы разговорились. Спать, разумеется, не хотелось никому.

Говорили, что Будда завещал своим ученикам обязательно посещать четыре места: Лумбини (где он родился), Бодхгаю (где обрел Просветление), Бенарес (где произнес первую проповедь) и Кушинагар (где Будда ушел в махапаринирвану). Никто не сказал, но я про себя подумал, что ведь это из-за меня нам не удалось полностью исполнить завещанное Буддой, поскольку поездку в Бенарес отменили из-за того, что я попал под автобус. Однако по четырем сторонам ступы, типичной для Ниппондзан Мёходзи, в нишах помещаются статуи Будды, связанные также только с тремя из завещанных мест. Четвертую нишу занимает не Будда, проповедующий в Бенаресе, а Будда, проповедующий на Гридхракуте. Важна не проповедь Буддой Четырех Благородных Истин о страдании, но проповедь Лотосовой сутры – о сострадании! И хоть мы не были в Бенаресе, зато на Гридхракуту поднимались даже два раза. Получается, что мы побывали все-таки во всех четырех главных местах.

Поучительна последовательность, в которой предстают эти четыре события из жизни Будды, если обходить ступу Ниппондзан Мёходзи как полагается, то есть по часовой стрелке. Ступа обращена к приближающемуся подвижнику нишей со статуей Будды, который проповедует Лотосовую сутру. Это значит, я полагаю, что человек прежде всего слышит проповедь Лотосовой сутры. Это основа. Затем обходящий ступу видит Будду, который уходит в махапаринирвану. То есть, восприняв Дхарму, подвижник с особенной остротой переживает то, что в этом мире нет живого Будды. Действительно, таковы условия сегодняшнего дня: возможно услышать проповедь Лотосовой сутры, но нельзя встретить Будду. Следующая ниша – со статуей Будды-ребенка. Итак, ощутив глубокую печаль от того, что Будда ушел из нашего мира, подвижник вдруг видит, что Будда рождается снова. Подвижник постигает суть Лотосовой сутры: жизнь Будды вечна. И лишь затем мы видим статую Будды под деревом Бодхи, Будды, одержавшего победу над Марой, обретя Просветление. Не значит ли это, что здесь изображено Просветление не только Шакьямуни, но и подвижника? Ведь постигнув суть Лотосовой сутры, постигнув, что Будда жив без начала и конца, подвижник сам уже готов стать Буддой. Будда Шакьямуни не обретает Просветление в одиночку, он становится Буддой вместе со всеми существами!

Еще в темноте вагона мы вспоминали традицию японских монахов проводить «зимнюю практику» – с 3 января по 2 февраля совершать каждый день молитвенные шествия по улицам городов и деревень, а также ходить в гости к мирянам и служить перед их домашними алтарями (в остальное время нельзя посещать мирян, упасаки и упасики должны сами приходить в храм). «Зимняя практика» выпадает на самые холодные дни. Нелегко находиться по несколько часов на улице…

Тэрасава-сэнсэй учит и нас проводить такую практику. Скоро она нам предстоит. Ведь до Нового года осталось немногим больше двух недель.


17 декабря 1996 г. И снова мы в делийском храме Накамуры-сёнина. Теперь отсюда – только в Бишкек. Но наша «программа» все-таки продолжается: сегодня побывали в Национальном музее и видели там шариру из Капилавасту, соответствующего индийской археологической версии. Именно эта шарира и служит основным аргументом индийских археологов в споре с непальскими. Шариру обнаружили внутри коробочки из драгоценного металла, на которой было написано: «Останки Святого из рода Шакьев». Однако место, где раскопали ступу с этой коробочкой, расположено всего в двадцати километрах от непальского Капилавасту. Древнее княжество Капилавасту вполне могло быть такого размера, что правы и индусы, и непальцы, опирающиеся на то, что на месте их раскопок была найдена колонна царя Ашоки, а также четверо ворот дворца, где вырос Сиддхартха (всего у непальцев двадцать доказательств).

Как бы то ни было, несомненно перед нами была шарира Почитаемого В Мирах, хоть и потемневшая, утратившая ту снежную белизну, какой обладает шарира, постоянно почитаемая монахами. Здесь, в музее, она просто выставлена напоказ. Часть ее увезена на другую выставку в Корее.

Опечаленные таким положением дел, тихими голосами мы провели небольшую церемонию перед шарирой. Собственно, ради нее мы и пришли в Национальный музей. Конечно, там много красивых статуй, как буддийских, так и индуистских. Даже слишком много. Поэтому мы смогли просмотреть их только бегом. Под конец у Сергея вдруг налился кровью один глаз. Слава полушутя сказал, что это, наверное, проделки какого-нибудь злобного индуистского божества, мимо статуи которого мы пробежали без должного почтения.

Обедали в мадрасском ресторане. Билет туда стоит доллар. Официанты подкладывают еду до тех пор, пока не скажешь «хватит». Если захотеть, можно просидеть там таким образом хоть весь день. Другое дело, удастся ли потом встать из-за стола…

Теперь в храме у нас немного другой распорядок, чем был, когда мы только приехали. Во время службы каждые полчаса мы сменяем друг друга перед большой статуей Будды у самого входа. Она хорошо видна с улицы, так что люди могут свободно войти через распахнутые ворота, не углубляясь в храм, и посидеть возле Будды. Они могли бы пройти и дальше, за статую, в зал, где идет служба, но почему-то стесняются. Поэтому мы и решили «дежурить» в этой своеобразной прихожей, чтобы раздавать приходящим сахарные кубики – прасад, учить их делать поклоны и бить в барабан, а также приглашать пройти в церемониальный зал. Причем лицо у «дежурного» не должно быть серьезным, надо улыбаться, иначе индусы пугаются. Особенно нашего советского удрученного вида пугаются дети!


18 декабря 1996 г. Неподалеку от Радж Гхата, где похоронен Махатма Ганди, есть школа-музей, в которой был небольшой ашрам Ганди. Сейчас в одной из комнат школы – Место Пути ордена Ниппондзан Мёходзи: там живет японская монахиня Кацо-андзюсан. Каждое утро она встает в 5 часов, идет с молитвой к Вечному огню Ганди в Радж Гхате, прибирается там, моет черные мраморные плиты, украшает их яркими цветами. Тэрасава-сэнсэй с Сергеем зашли сегодня к Кацо-андзюсан попрощаться: послезавтра мы улетаем в Бишкек. Старушка-монахиня подарила всем нам несколько экземпляров книжек с транскрипцией японских иероглифов латинскими буквами, чтобы мы могли на церемониях вслух читать сутру вместе с японскими монахами, и несколько экземпляров журнала с уникальными фотографиями Махатмы Ганди и Нитидацу Фудзии.

За обедом смотрели телевизор. Новости Би-би-си передали о заложниках, захваченных террористами в японском посольстве в Перу. Они держат эти четыреста человек, требуя освободить из тюрьмы своих сообщников.

Видимо, поэтому Тэрасава-сэнсэй, который вел вечернюю службу, прочитал дхарани – защитные заклинания из Лотосовой сутры. После церемонии мы собрались в его комнате, чтобы почтить временно хранящуюся там шариру, которую вручил нам лама Ганькаджи. Сэнсэй говорил, как важно произносить «Наму-Мё-Хо-Рэн-Гэ-Кё» и думать при этом правильным образом. Иначе мы не сможем обрести мудрость Будды, и все наши дела не будут деяниями Татхагаты. Что означает «думать правильным образом»? Нужно серьезно относиться к ежедневным службам. Ибо мир спасают не просто люди, а посланцы Татхагаты. Стать же ими можно, лишь если постоянно стремишься к этому. Это-то стремление и выражается в повседневных церемониях. Выполняемые как обязанность, они бесполезны. Что толку участвовать в действии, окончание которого ты с нетерпением ждешь! При таком отношении к церемонии все остальные твои дела будут совершаться похожим образом. В конце концов они превратятся просто в способ самоудовлетворения и не будут приносить никакой реальной пользы! И чем дальше, тем хуже: постепенно ты начинаешь считать себя единственно правым и смотреть на остальных сверху вниз. В 13-й главе Лотосовой сутры описаны такие самодовольные монахи. Они мучают истинных подвижников Лотосовой сутры.

Тэрасава-сэнсэй сказал, что сейчас в ордене Ниппондзан Мёходзи начинают осознавать такую ошибку, допущенную монахами после ухода преподобного Нитидацу Фудзии, когда службы стали выполняться формально, без вхождения в глубокий смысл практики, а марши мира превратились в ежегодные мероприятия для очистки совести. Ученые школы Нитирэн стали критиковать за это Ниппондзан Мёходзи, хоть и признают орден настоящей буддийской сангхой, какие чрезвычайно редки в наше время.


19 декабря 1996 г. Заметил, что в монастыре почти нет стульев. Если и есть в столовой нечто напоминающее их, то все же у этих сооружений со спинками нет ножек. Так что сидеть приходится исключительно на уровне пола. Монахам Тхеравады по-другому сидеть даже запрещено.

Я дочитал автобиографию Ганди. Он пишет, что индусы, которых очень много, страдают от недостатка занятости. Отсюда их бедность. Потому-то он и предложил ручную прялку взамен фабричного производства, которое лишает работы множество людей. Эти люди попадают в зависимость от тех, кто дает или не дает им работу. Но они могут сами взять ее! И способ взять работу – эта ручная прялка, отказ покупать фабричную продукцию.

Получается, что научно-технический прогресс, рационализация труда, столь восхваляемые сейчас, отнюдь не продвигают человечество вперед, но служат лишь сытой праздности немногих богачей и голодной праздности неимущего большинства, представленного странами третьего мира. Раньше я не видел столь очевидного факта!

Поэтому при постройке ступ (как заметил Слава, участвовавший в строительстве Пагоды Мира в Вайшали) заботятся не об удобстве, а о том, чтобы занять побольше людей. Ведь это факт, мы убедились сами: любого индуса можно остановить на улице, и он тебе из-под земли достанет что хочешь, если пообещаешь ему рупию-две.


20 декабря 1996 г. По утрам для разминки еще неокрепшей ноги я полюбил прогуливаться в зале для медитаций на третьем этаже, под нашей комнатой. Там чудесный витраж позади алтаря. Над головой каменного Будды – витражное изображение Будды меньших размеров. А над его головой – ветки дерева, как бы заглядывающего из-за стены, они покрыты нежно-зелеными, весенними листочками. Всю красоту замысла видишь именно утром, когда восходящее солнце оказывается как раз между этих листочков, становясь словно бы частью витража, делая все изображенное на витраже живым, нерукотворным, как само солнце. Оживают не только ветки дерева, но и Будда под их сенью становится реальным.

Вечером мы вылетаем домой. Последний свой визит мы нанесли упасаке, близко знавшему Нитидацу Фудзии. Он носит фамилию Маурья – как у царя Ашоки. Ее он, правда, сам себе присвоил. А вот район Дели, где он живет, непредумышленно называется Асо – так же, как и место, где родился Нитидацу Фудзии. В этом городском районе ощущаешь себя за городом, здесь сплошные виллы богачей и министров. Маурья – один из них. Лишь две недели назад он ушел из президиума Конгресса Индии.

Маурья присутствовал на упоминавшемся мной юбилее Нитидацу Фудзии в непальском городе Патане, который вылился в многотысячную демонстрацию буддистов. Он помогал Фудзии-гурудзи в то трудное для ордена время, всегда был хорошим другом, однако после ухода преподобного Нитидацу Фудзии из жизни о Маурье совершенно забыли и не пригласили ни на один праздник, возможно из-за его коммунистических взглядов.

Конечно же это несправедливо! Нашим визитом Тэрасава-сэнсэй хотел показать старику, что о нем помнят. Сэнсэй пригласил Маурью в Японию на церемонию, посвященную 13-летию ухода Нитидацу Фудзии, дал ему телефоны и адреса храма в Нью-Дели и школы, где живет Кацо-андзюсан.

Старик был рад нашему приходу. Оказалось, что одной из его невесток стала русская девушка из города Гусь-Хрустальный, и теперь шесть человек в семье Маурьев говорят по-русски.

Прощаясь, старик заметил на мне рваные носки и тут же принес новые. С неловкостью принял я это трогательное подношение…


МАРШ МИРА НА СВЯТОЙ ЗЕМЛЕ
Индия – Непал, 1998, в письмах


* * *


И вот мы вернулись в Индию и Непал, чтобы теперь исходить их по-настоящему. Хотя иногда мы садились на транспорт, но половину пути действительно прошли пешком, по сельской глуши. Главной целью нашего приезда на этот раз было проведение Марша мира в связи с тревожным сигналом для всей планеты – испытаниями ядерной бомбы, проведенными в Пакистане, а в ответ – Индией, впервые после принятия ею моратория на такие испытания. Теперь нашу группу из десяти человек составляли только монахи.

И еще, я решил не столько вести дневник для себя, сколько писать его в виде писем к родным. Ведь изначальной целью дневника было сделать так, чтобы они как будто бы побывали в Китае, Японии, Индии и Непале вместе со мной. Но я не вполне следовал этой цели, обращаясь больше к себе, чем к ним, моим самым дорогим читателям. Так что эта часть дневника – своего рода покаяние в том эгоизме.

Покаяние и повторение, которое мать учения. Ведь два года назад я уже был во многих из мест, которые нам предстояло посетить теперь, и поэтому воспринимал эту поездку как некую сверку оставшихся у меня воспоминаний, с тем, каковы эти места на самом деле. Чем больше повторений, тем больше неточностей замечаешь. Хотя нет никакой гарантии, что ты когда-нибудь узнаешь, как оно «на самом деле».

Есть такой музыкальный прием – «запаздывание», или реверберация, проще говоря – эффект эха. Его стали использовать в роке после американца Кена Кизи, одновременно и музыканта, и писателя, прославившегося книгой о психиатрической лечебнице «Пролетая над гнездом кукушки». Книгой Тома Вулфа о Кене Кизи «Электропрохладительный кислотный тест» мы все, с моей легкой руки, зачитывались в этом путешествии. Она – о «работе с восприятием», которую проделывала его рок-группа под легкий наркотик ЛСД. Впрочем, совсем необязательно принимать ЛСД, чтобы понять, что наше восприятие действительности неизменно запаздывает, по крайней мере, на тридцать долей секунды – такова предельная скорость реакции человека. Получается, мы всю жизнь имеем дело не с самой реальностью, а с «фильмом» о ней, изготовленным тридцать долей секунды назад!

Эту пропасть невозможно перепрыгнуть, какой бы бесконечно малой она ни казалась. Тут нет никаких «чуть-чуть». Либо пан, либо пропал. Я – пропал. Ведь сам я нахожусь в реальном мире, а воспринимаю себя как дошедшее только сейчас письмо или как свет давно погасшей звезды. В действительности меня, того, каким я себя вижу сейчас, нет. По сути, мы все – живые мертвецы.

И чтобы оживать, нам нужно снова и снова возвращаться…

К тому же из-за того, что два года назад часть путешествия я провел с загипсованной ногой, многие места мне не удалось как следует посетить. То есть, хоть я в них и был, но сидел большей частью в гостиницах или монастырях и записывал впечатления моих товарищей. Теперь же мне представился шанс увидеть все своими глазами.


Подготовка


10 октября 1998 г., суббота. Любимые мои,

пишу вам на пластмассовом откидном столике серого цвета, с которого стюардесса только что забрала начисто вылизанные мной одноразовые тарелки. То был ужин на пути из Бишкека в Нью-Дели. Самолет, летевший к нам, вместо Бишкека сел в Алматы, и мы прождали его в аэропорту «Манас» почти весь день. Вчера в киргизской столице выпал первый снег. Мокрый, подходящий для снежков, он пришел вместе с туманом, который и не позволил пилоту вовремя приземлиться.

Сынок, помнишь, ты спрашивал меня, почему мультяшка Чокнутый говорит не «пойду посплю», а «пойду покиваю»? Ох, и смеялись же мы тогда, смышлененький ты наш малыш! Вот и я так же сидел и кивал, пока в самолет не позвали.

Но это был еще не конец мытарствам. Таможенник придрался к коврам, которые мы взяли с собой в традиционном киргизском сундуке. Он кованый, с красочными узорами. Хотим подарить его вместе с коврами настоятелю индийского храма. Сундук у таможенника подозрений не вызвал, а вот к коврам он с криком потребовал доказательства, что они не предмет старины и не украдены из музея. Матерясь, он уличил нас в том, что в таможенной декларации мы их не указали. Однако место, где их надо указывать, озаглавлено «Служебные отметки», да и на сами ковры киргиз едва взглянул. Все это наталкивало на мысль, что справка была ему не очень-то и нужна. По монашеской одежде он просто принял нас за кришнаитов – завсегдатаев этого рейса, из которых наверняка вытягивал таким образом деньги, и неоднократно. Но у кришнаитов, скорее всего, богатые спонсоры, а у нашего Сэнсэя – крепкие нервы. Поэтому они платят, а Сэнсэй стоит до последнего: либо нас пропускают с коврами, либо мы не летим вовсе.

Наконец таможенник подошел к нам ближе и заговорил тихим, вкрадчивым голосом, стал нас журить, мол, нельзя же так. Его тактика стала мне совершенно ясна: сначала напугать жертву, а потом показать, что есть надежда на его милость, если… Но Сэнсэй не повелся на этот пряник, он просто не стал с ним разговаривать. Нас он попросил также игнорировать таможенника. Выдержав паузу, Учитель неожиданно громко произнес: «Я хочу, чтобы все знали: здесь творится беззаконие!».

Пассажиры, проходившие мимо нас на таможню, и персонал разом замерли. «А что творится-то?» – спросил кто-то в наступившей тишине. «Что здесь за собрание?» – пробурчал другой пассажир, и конвейер очереди снова пополз. Сэнсэй не стал ничего объяснять. Ему было достаточно только однажды повысить голос – и начальник того таможенника спустя минуту попросил нас проходить с нашими коврами, как будто ничего и не было. Учитель прошел мимо таможенников, возмущаясь тем, что в странах бывшего СССР сохранилась советская привычка вот так мучить людей, психологически эксплуатировать их. «Откуда он? Из Японии? Никто его не эксплуатирует», – примирительным тоном отвечал старший таможенник.

Так мы победили, применив то, что Махатма Ганди называл сатьяграхой – упорством в истине, неотделимым от ахимсы – ненасилия. Ненасилие заключалось в том, что мы не спорили с властями и не оскорбляли их. Сатьяграха – в том, что не терпели молчаливо их беспредел. Сказать правду достаточно один раз, но – относительно громко. И это работает!

Милые мои женушка и Женек,

я специально сел к левому иллюминатору, чтобы увидеть не только Гиндукуш, но и Гималаи, которые, правда, все равно оказались слишком далеко, и только остроглазые могли разглядеть на горизонте Эверест и Даулигири. Зато горы Гиндукуша отчетливо громоздились внизу, казалось, почти под самым самолетом! Они двигались и двигались назад, то в снегах, то в облаках, то красные, и наконец – освещенные заходящим солнцем. Те, что пониже, были уже в сумерках. Стелилась настоящая равнина гор. Оказывается, до сих пор горы представлялись мне чем-то вроде стены, отделяющей одну страну от другой, а сверху понимаешь, что горы сами по себе являются целой страной, они тянутся. И нога человека не ступала на эти обширные земли с тех самых пор, как они вздыбились. Вот она, терра инкогнита наших дней! По крайней мере, человек обычный здесь никогда не жил. А необычный, а Шамбала – об этом лучше молчать…


12 октября 1998 г., понедельник. Поздно вечером сошли в Варде с поезда «Низамутдин – Хайдарабад», что совсем необязательно означает названия городов. Например, Низамутдином называется лишь один из вокзалов в Дели. Это как если бы на нашем поезде было написано не «Москва – Саратов», а «Казанский – Саратов». Если кто не москвич, запутается, подумает, что поезд отправляется откуда-нибудь из Татарстана. А вот индусы во всем этом разбираются! Наверное, просто мышление у них поэтическое, не то что у нас. Потому и аэропорт свой главный назвали не банально по имени близлежащего поселка, типа Шереметьево или Домодедово, а по имени своего трагически погибшего премьер-министра – Индиры Ганди.

Ради ее однофамильца – Махатмы Ганди, отца нации, добившегося независимости Индии в 1947 году, – мы и приехали в Варду. Здесь находится главный ашрам его последователей.

Хорошо известно о влиянии Толстого на Ганди. Так что неслучайно именно в Ясной Поляне началось наше долгое путешествие, о котором я и поведаю вам, мои дорогие. От места, где родился Толстой, к Лумбини – месту, где родился Будда. Таков наш маршрут, по коему движемся мы уже почти полгода. До конечной его точки, находящейся в Непале, нам еще ехать и ехать.

Вчера в Дели мы успели провести акцию нашего Широкого марша мира по Евразии «В новый век без войн и насилия». В полдень мы пришли к «Ганди самадхи» в парке Радж Гхат и сели на травку. Ударили в барабаны, запели молитву. Вокруг было много людей, они стали фотографироваться возле нас. Это нам не мешало. Потом Сэнсэй неожиданно обратился ко всем, кто был в этот момент рядом, предложив взяться с нами за руки и встать вокруг мраморной плиты с Вечным огнем. Учитель говорил на хинди, я понял только два слова «вишва шанти» – миру мир. Круг из белых и смуглых рук замкнулся лишь на несколько секунд, но он был велик…

Это один из методов гандийского движения – прямое спонтанное действие, в которое безо всякой предварительной договоренности вовлекаются все, кто находится рядом с активистами в данный момент. Конечно, в нашем случае это не было сопряжено ни с каким протестом, ни с какой опасностью, но это совсем необязательно действие против чего-то. Корнями своими такие акции уходят в молитвенное единство всех людей, в самой глубине своего сердца готовых подать друг другу руку дружбы в любой момент. Вот откуда и пошел модный ныне «флэшмоб».


13 октября 1998 г., вторник. Хорошие мои ежики,

я по-прежнему в Варде, а пишу о Дели. В прошлом письме не успел рассказать все самое интересное.

После Радж Гхата мы зашли в школу имени Махатмы Ганди, к монахине Кацо-андзюсан. У нее там маленькая комнатка, половину ее занимает огромный алтарь, в нем живет мышка, которая не боится людей. Во время первого поклона я заметил ее острую мордочку возле чашки с рисовыми зернами. Когда встал, чтобы поклониться третий раз, увидел под самым потолком над алтарем табличку с надписью «Pray for World Peace»[95].

Кацо-андзюсан решила посвятить остаток своей жизни тому, чтобы в парке Радж Гхат или неподалеку от него появилась Пагода Мира, на строительство которой Нитидацу Фудзии, когда был жив, предоставил свою премию имени Джавахарлара Неру.

Кацо-андзюсан даже приняла индийское гражданство, чтобы не отвлекаться на поездки в Японию для получения виз и не пропускать ни дня ради своей великой цели.

Окрестная ребятня настолько хорошо знает эту японскую бабушку, что, когда мы подходили к школе, ударяя в барабаны, дети побежали за нами, без ошибок повторяя молитву: «Наму-Мё-Хо-Рэн-Гэ-Кё!». Потом они еще долго баловались, стараясь привлечь наше внимание криками «намасте» (индийское «привет»), и толпились, хихикая, под окнами комнаты, в которой мы беседовали с монахиней.

А когда Кацо-андзюсан принесла манго, повод посмеяться появился уже у нас. В октябре здесь эти плоды с большущей косточкой посредине, не дающей спокойно разрезать их пополам, становятся совсем желтыми и очень спелыми. Теперь резать их нельзя вообще – риск испачкаться мякотью очень велик. По той же причине манго нельзя просто укусить. Нужен особый способ, чтобы без потерь съесть манго в маленькой комнатке Кацо-андзюсан, где у тебя нет даже тарелки, потому что для каждого из десяти человек вряд ли найдется место, куда ее поставить. Прочная кожура позволяет обмять манго в ладони со всех сторон, чтобы мякоть внутри отделилась от кожуры, а потом надо осторожно прокусить в манго дырочку и высосать через нее сочное пюре. Однако я перестарался, слишком уверовав в прочность кожуры, и ярко-желтый салют брызнул из моих рук во все стороны – на белые кимоно, мое и моих собратьев, и на алтарь Кацо-андзюсан. Хорошо еще, вторая часть монашеской одежды – плащ-накидка как раз желтого цвета, так что перемазались мы, можно сказать, в тон[96].

На прощанье бабушка вручила каждому конвертик с подношением, которое я тут же мысленно отложил на звонки и письма – родителям и вам, мои дорогие женушка и сынок.

Есть в нашей группе такой своеобразный монах – Стасик из Смоленска. Дали ему подношение – сразу раскрыл, каждую бумажку на свет посмотрел. Сама непосредственность. Потом в поезде надкусил фрукт, купленный Учителем, и тут же хотел выкинуть за окно. «Ты чего? – спрашиваю. – Не понравилось? Так дай мне!» И почему Сэнсэй его терпит?.. Учитель говорит: Стасик такой не со зла – от искренности. Никто из нас не честен настолько. Поэтому он для нас пример и испытание одновременно. Если ты самолюбив, легко разозлишься на Стасика или станешь смеяться над ним. Он учит смирению и гармонии в общине.

А вот другой монах Толик показал легкий способ взбодриться в поезде. В вагонах классом повыше есть душ, а в нашем – нет. Но Толик научил меня принимать душ из бутылочки, прямо в туалете, хоть это и запрещено. Можно точно не бояться проводника с его универсальным ключом – в отличие от российских поездов туалет здесь запирается изнутри простым шпингалетом.

Еще можно освежаться ветром, стоя у открытых дверей и любуясь пейзажами, которые проносятся прямо у твоих ног. В России это тоже нельзя. Но здесь, если двери держать закрытыми, в вагоне задохнешься, несмотря на отсутствие оконных стекол. Да и любоваться действительно есть чем. В России железная дорога часто идет сквозь скучный лес, а тут почти всегда перед тобой проворачивается широкая панорама распахнутого настежь пространства.

Я никак не мог закрепить свою дверь, чтобы она не захлопывалась. Индус, сидевший у противоположной двери, показал как. Через несколько минут он улыбнулся и угостил меня мандарином. Таких открытых лиц я не видел больше нигде. Мы тут все по очереди читаем книжку о Кене Кизи «Кислотный тест». В ней приводятся его слова, что только в Мексике он смог встретить людей с таким же искренним выражением лица, как у тех людей в Штатах, которые принимают ЛСД, причем мексиканцы такие от природы, а не от кислоты. С индусами, по-моему, то же самое. Европейцы, конечно, могут себе думать, будто индийский характер – результат наркомании. Сами европейцы без ЛСД только и умеют, что скалиться белозубым ртом, а в глазах у них полное безразличие. Вот они и едут в Индию за действительно доступной марихуаной, чтобы обрести «как бы искренность», но не понимают истинные истоки индийского характера. Сэнсэй возит нас сюда, чтобы показать эти истоки и то, как марихуана губит их.

Все эти мысли вызвала у меня одна-единственная мандаринка…

Итак, вчера поздно вечером мы приехали в Варду. От вокзала направились к ступе – как раз такой, о какой Кацо-андзюсан мечтает. Но, в отличие от Дели, Варда – провинциальный городок. Возле ступы есть монастырь Ниппондзан Мёходзи, в нем сейчас живет один из старейших монахов ордена – Имай-сёнин. К Имай-сёнину Тэрасава-сэнсэй относится как к своему наставнику. Для нас это важно – увидеть Учителя в роли ученика. Имай-сёнину трудно передвигаться, он принял нас в своей комнате и любезно согласился, чтобы наша орава осталась в этом небольшом монастыре.

Наутро мы принялись за уборку. Мне досталось сметать метелочкой со ступы жучков. Делать это надо было очень аккуратно: жучков много, а раздавишь хоть одного – испачкает ступу, потом не отмоешь, и вонять будет. Впрочем, я проверять не стал. Может, индусы это все придумали, чтобы я соблюдал ахимсу – не убивал насекомых?

Когда прибрались, солнце уже палило вовсю. Но Учитель повел нас в ашрам Ганди. Истекая потом, мы били в барабаны и шли по пыльной дороге. Два года назад мы не смогли найти точное место исторической встречи Махатмы Ганди и Нитидацу Фудзии, а теперь Тэрасава-сэнсэй точно знал, что встреча произошла в здании, где сейчас располагается школа. Нам навстречу высыпали все ее ученики и ученицы, одинаково одетые в белые рубашки и синие брючки или юбочки. Они протянули нам руки, встав в круг мира, и спели Гимн Индии. Необычное ощущение – стоять в огромном хороводе поющих детей…

Тут бы и завершить – ан нет, Сэнсэй подвиг нас на сверхусилие – еще четыре километра по самому солнцепеку, через села, к ашраму в Севаграме. Идти было очень тяжко. Однако виды, которые открываются лишь во время пешей прогулки, искупили все. Повстречались даже верблюды.

Служитель ашрама вынес нам коврики, чтобы мы расселись и прочитали Декларацию участника Широкого марша мира по Евразии. В ней есть такие слова, составленные нами вместе с Сэнсэем в Ясной Поляне: «Сегодня мы молимся за наступающее тысячелетие, в котором не будет войн, лагерей, не будет свежих могил солдат, в котором ни одна мать не прольет слез о своем погибшем сыне».

Ведь совсем скоро – XXI век. Каким он будет? История пойдет по кругу, и в 2017-м произойдет то же, что в 1917-м, а в 2041-м – то же, что в 1941-м? Или все-таки человечество извлечет уроки из века XX-го, да и вообще из всех минувших тысячелетий?

Этот наш приезд в Индию отличается от всех предыдущих паломничеств. Раньше мы приезжали узнать нечто новое, воздать благодарностью святыням прошлого. Теперь же мы приехали затем, чтобы эти святыни ожили, а мы напитались их силой и начали действовать сами – ради пробуждения всего человечества от сна вечного возвращения. Мы приехали, чтобы продолжить работу, на которую не хватило жизни у великих миротворцев Махатмы Ганди и Фудзии-гурудзи.

Наша работа необходима не для абстрактного человечества, но именно здесь и сейчас – поскольку нынешнее правительство Индии забыло то, чему учил Ганди, и, готовясь к войне с Исламской республикой Пакистан, провело ядерные испытания в День рождения Будды, назвав их «Улыбка Будды». Ослепленные желанием противопоставить себя исламу, осознают ли они, каким издевательством это звучит по отношению к Будде? Наши шествия по индийской жаре – это не просто аскеза, не бессмысленное самоистязание. Мы несем плакат, на котором написано на хинди и на английском: «Пеший марш мира за безъядерный новый век и победу Дхармы ненасилия». Простые индусы, увидев эти слова, может быть, задумаются, стоит ли им поддерживать своего безбашенного премьера Ваджпая. Ведь демократические традиции здесь по-прежнему сильны.


14 октября 1998 г., среда. Аннушка, родная моя, здравствуй!

Вот и прошел еще день. Помню-помню о твоей просьбе записывать не только, что произошло, но и все мысли, какими бы незначительными они ни казались. Ты будешь смеяться, но сегодня я опять сметал со ступы жучков. На этот раз мне помогал Илья. Он хоть и монах, а не понял, что их не надо убивать. Понял только, что нельзя давить, и давай скидывать в воду. Чтобы они утонули и уже на ступу не смогли возвратиться… Я не стал ему ничего говорить.

И вообще, думаю, когда живешь в общине, в коллективе, надо просто показывать пример и поменьше критиковать других. Ведь сделаешь кому-нибудь замечание, а он тебе ответит. И даже если ты ради гармонии в сангхе не станешь продолжать спор, так кто-нибудь третий обязательно встрянет. И пошло-поехало. Ничего толком не сделано, зато обиженных полно. Лучше молча делать общее дело и тихо пособлять другим его делать, не думая о том, кто прав, кто виноват. В конце-то концов, любой человек, когда на него смотришь снизу вверх, оказывается на фоне неба…

Мы сходили в центр городка Варда, в музей. Любопытно, хотя все знают, что музей посвящен Ганди, в его названии нет имени Ганди: «Центр науки для деревень». При этом директор музея – истый гандиец. Он объяснил такое название тем, что в нем сама суть учения Махатмы – как сделать деревню самодостаточной, не зависящей от города, а значит от колонизаторов-англичан. Главным инструментом независимости стала ручная прялка. Благодаря прялке у индусов отпала необходимость закупать ткани или одежду, произведенные на английских заводах, и им теперь незачем было идти в города, чтобы на тех же самых заводах зарабатывать деньги, на которые они и покупали английские ткань и одежду. Селяне напрямую, безо всякого посредничества научились изготавливать себе одежду, англичане же остались без работников и без прибыли. Это оказалось одной из причин, почему Великобритания ушла из Индии. Настолько все просто!

В музее представлены всевозможные виды прялок, за двумя из них сидели сотрудницы музея и ткали. Видимо, ими и сшита одежда директора – белые брюки и белая длинная рубаха. Директор сказал: на мировоззрение индуиста Ганди большое влияние оказало учение Христа о ненасилии в истолковании Льва Толстого, а уже потом он объединил это учение с буддизмом благодаря знакомству с японским монахом. Так три религии – индуизм, христианство и буддизм – объединились в одном великом человеке. «Это и называется в буддизме Экаяна, или Одна Колесница. Скоро ли историки и религиоведы оценят это событие?» – усмехнулся Сэнсэй.

После вечерней молитвы в монастыре Имай-сёнин говорил нам примерно о том же, добавив, что даже сами буддисты не задумываются об историческом значении встречи Ганди и Фудзии-гурудзи, положившей начало возвращению буддизма в Индию.

Сыночек,

ты спрашивал меня, кто такие неприкасаемые… Сегодня мы заходили к ним, сразу после музея нас позвали за собой какие-то молодые люди. Они повели нас в ближайшую деревню, показали там буддийский храм, сказали, что они – необуддисты, последователи доктора Амбедкара. Позже я расспрошу Сэнсэя подробнее об этом человеке, который по популярности в Индии стоит на втором месте после Ганди. А пока я понял, что необуддисты – это и есть неприкасаемые. Значение этого слова прямо противоположно русским неприкасаемым, под которыми подразумевается, наоборот, элита общества, правда бандитская в основном. Здесь неприкасаемые – это люди, с самого рождения оказавшиеся на отшибе индийского общества. Поскольку им надо на что-то жить, они занимаются той работой, за которую не возьмется ни один индус. Работают, например, ассенизаторами, сжигают трупы, убивают коров и выделывают кожу. Другого будущего у них нет, говорит Учитель, поэтому самое лучшее для них – стать буддийскими монахами, поскольку для буддизма касты ничего не значат, и даже неприкасаемый может стать великим святым. Вот почему они и называют себя буддистами, хотя зачем им приставка «нео», я так и не понял. Наверное, для них буддизм – это не столько духовная практика, сколько возможность получить социальный статус, и чтобы не смешивать с религией свою политическую борьбу за права и свободы, они и придумали слово «необуддизм».

«Столько чудес за туманами кроется!» – пел Высоцкий. Правда, туманы здесь бывают только самым ранним утром. А потом весь день – жара, жара. У вас в Москве скоро выпадет снег…


15 октября 1998 г., четверг. Сынок,

ты-то этого не помнишь, а вот когда тебе еще не было годика, мы с мамой каждый месяц отмечали день твоего рождения. Такая почему-то в России традиция. А может, и не только в России. Не знаю, как насчет новорожденных, а вот день рождения Учителя или день открытия ступы японские монахи в Индии отмечают точно так же, каждый месяц, причем не только первый год, а всю жизнь! Ну, может быть, не так торжественно, как саму ежегодную дату, но отмечают. И вот сегодня в вардинском монастыре празднуют 15 февраля 1993 года, когда состоялось открытие ступы. Хотя никакой торжественной церемонии не было, зато устроили праздник живота.

На банкет пришли большие люди. Например, старшая сестра того самого Бадждаджа, который является одним из трех крупнейших олигархов Индии. Это на его средства построена ступа. Его сестре 85 лет. Она рассказала нам о своей встрече с Эйнштейном, который говорил ей, что ценит звание «человек», ибо человек способен обрести внутренний мир и построить с его помощью мир вокруг, но разочаровался в человеческом разуме, ибо достижения его, Эйнштейна, разума были использованы во вред человечеству.

Старушка мне понравилась. Ее беседа с нами была построена по неким неписаным канонам, принятым, видимо, у индусов при первом знакомстве с иностранцами. Индус обязательно упомянет о своей встрече с известным человеком и вспомнит какое-нибудь философское изречение, сказанное им. Так, директор Гандийского музея, узнав, что мы русские, рассказал, как он приезжал в Советский Союз посетить места, связанные со Львом Толстым: Севастополь, Ясная Поляна. В Москве он был на приеме у тогдашнего директора Института стран Азии и Африки при МГУ, и тот, несмотря на свой марксизм, восхвалил духовность Индии, продекламировал в оригинале персидский стих: индийский святой открыл Александру Македонскому, что секрет спокойного состояния духа заключается в отсутствии желаний.

Путь к спокойствию духа долог. И Стасик (помните, я писал вам о нем) – яркое тому подтверждение. Он пожаловался сначала мне, а потом все-таки и Учителю, что Илья и Володя насмехаются над его странностями и один раз даже дали пинка. Но у нас, слава богу, не детский сад, и Сэнсэй не стал никого наказывать. Он призвал Стасика быть терпеливым, не высокомерным, сказал, что все наши проблемы порождены нашими собственными деяниями в прошлом или даже в прошлых жизнях, то есть кармой, и что все в сангхе стараются. На одну ночь Учитель все же разрешил Стасику перебраться к нему в комнату.


16 октября 1998 г., пятница. Аннушка, я в городе Санчи.

Уже поздний вечер, хотят выключать свет, но я все же попробую написать вам что-нибудь. Сегодня впервые наблюдал в Индии ливень, необычный для этого сезона. Утром мы выехали из Варды и тряслись под дождем в автобусе. Какие-то негабаритные сиденья – коленки некуда девать. А может, это я негабаритный?

Зато в салоне есть громко поющий и плачущий телевизор. Стасик спросил у Ильхэ-сынима, почему индийские фильмы только про любовь. Тот ответил, что у индусов по жизни только любовь и получается, и это хорошо, ничего другого и не надо. Толстой хорошо сказал об этом: «Смысл жизни – расти в любви».

Стасик все больше беспокоит меня. Автобус особенно шокировал его. Стасика теперь все здесь шокирует, он возмущается «нецивилизованностью» индусов, часто нервно смеется. Unique character[97], – говорит о нем Сэнсэй.

Здесь, в Санчи, необуддисты строят большое здание в виде ступы, внутрь которой, однако, можно заходить. Это будет их «дворец съездов» и общежитие одновременно. В здании уже живет несколько необуддистов, есть храм, на алтаре – портрет доктора Амбедкара, его явно сравнивают с Буддой. Мы стали узнавать, нельзя ли организовать встречу с необуддистами, но людей оказалось слишком мало, и встречу пришлось отложить.

Сэнсэй опечалился. Рассказ о нашем Марше мира был необходим необуддистам. Они слишком политизированы, и им важно знать о таких инициативах на стыке религии и политики. Жалко, что мы не договорились заранее. Но в нашем Марше много спонтанности именно потому, что это частная инициатива частных граждан.


18 октября 1998 г. воскресенье. Однако же, дорогие мои, сегодня в Дели отмечают Новый год!

Завтра весь день и всю ночь везде будут взрываться петарды. А сейчас вечер, за окном ровный густой шум дождя, где-то в углу подает монотонно свой голос сверчок. Я могу во весь рост растянуться на матрасе и даже раскинуть руки. Какое блаженство, какое спокойствие!

Мы снова во Всемирном Буддийском центре Накамуры-сёнина.

Вчерашняя ночь была совсем другой. В поезде, доставившем нас в Дели, я с отчетливостью увидел, что вечная нехватка мест в самых «демократичных» вагонах второго класса напрямую связана с перенаселенностью Индии. Как мы убедились еще два года назад, ехать без места – здесь обычное дело.

В этом поезде Стасик сломался. Учитель предоставил ему половину своей полки, тем не менее Стасик всю ночь будил его, жаловался на дискомфорт. Сэнсэй, до сих пор терпеливый к его бесконечным вопросам, под утро не выдержал и сказал, что Стасик может уезжать домой и не должен больше к нам возвращаться. От него одни проблемы, он недостоин быть монахом.

Учитель бывает очень строг, но отходчив, если видит искреннее раскаяние ученика. Жаль, от Стасика этого не дождешься. После слов Учителя он стал еще более высокомерен, критикует Сэнсэя и грубит всем монахам – разве что Накамуре-сёнину не успел досадить. Куда девалось все то, за что его прозвали Каспером (трогательное привидение из детского мультика), когда он только стал монахом?

Из всей нашей сангхи, наверно, только Учитель и я до последнего верили в Стаса. Я буквально за уши вытянул его в эту поездку. И вот теперь завтра мне провожать его в Москву. Мыслями он уже давно там. Что ж, даже Будда не может изменить ничью карму. Он только протягивает руку, а вложит ли человек в нее свою – зависит только от самого человека.

Но бог с ним, со Стасом. Сегодня мы ездили в центр Дели, ходили по улицам и били в барабаны. Дошли до президентского дворца. Он раз в десять больше нашего Кремля. Потом молились в парке «Ганди смрити», то есть на месте смерти Махатмы. Здесь в 1947 году его застрелил индуистский экстремист. Последние шаги Махатмы Ганди обозначены следами, высеченными из красного камня. Они идут от домика, где Ганди провел свои последние дни, к возвышению, украшенному цветами…


19 октября 1998 г., понедельник. Здравствуйте, родные мои.

Мне долго еще будет не по себе. Вчера мы посетили «Ганди смрити», а сегодня Тимур, приехавший из Москвы, привез весть о гибели в автокатастрофе нашего московского монаха Кости-экстрасенса (он был с нами в Индии два года назад). Какое трагическое совпадение…

Костя пролежал в реанимации десять дней и умер 11 октября. Он был один из первых российских учеников Тэрасавы-сэнсэя, который и прозвал его экстрасенсом за некоторые способности.

Настроение у всех весь день было печальное.

А вечером индусы начали отмечать Дивали – Праздник света – конец сезона дождей, или Новый год. Мы забрались на крышу храма, зажгли там рядок свечек, следуя примеру большинства соседей, и стали созерцать салюты. Они не централизованные, по фейерверкам сразу видно, кто богаче. На самом горизонте светился иллюминацией индуистский храм, очень похожий на главное здание МГУ на Воробьевых горах в Москве.

Милые мои, кажется, у меня начинается ностальгия. По вам-то я начал тосковать с первых же минут, а по родине – только сейчас, спустя две недели.

Неожиданно мы увидели клин сибирских журавлей. Они слабо белели высоко в небе и были видны только благодаря огням разбушевавшегося в праздничном экстазе Дели. В России наступает зима – журавли летят на юг. Самым трудным для них было взятие барьера пятикилометровой высоты, многие гибнут при перелете через Гималаи, которые я так запросто наблюдал с самолета. Говорят, об этом подвиге, который журавли совершают каждый год, снят документальный фильм. Ученые установили, что журавли летят в основном благодаря воздушным потокам, а крылья у них слабы на взмах.


20 октября 1998 г., вторник. Дорогие мои, а ведь это я – сибирский журавль. Вы – мои крылышки, без которых не полететь…

Послал вам сегодня открытки. На почте отчего-то волновался, ронял марки, перепачкался клеем, которым тут, оказывается, надо их намазывать.

Потом позвонил. Здесь было 10.15, стало быть, в Москве 8.15. Женька подошел к телефону. Какие-то вы были озабоченные с утра. Опаздывали, наверное, в детский садик.

Для официального старта пешей части Марша мира мы решили устроить в Дели круглый стол. В этом нам помогла Кацо-андзюсан, предоставившая в своей школе комнату, где провел последние дни секретарь Махатмы Ганди – Касава. Помещение оказалось намного больше того, где она живет и где я обрызгал всех манго. Пришло человек десять журналистов и общественников. Это много, учитывая праздничные дни. Сколько таких собраний мы провели в горячих точках республик Северного Кавказа, Закавказья и Центральной Азии, по которым с начала лета продвигался наш Широкий марш мира по Евразии! Индусы отнеслись к нам наименее формально и поддержали всем сердцем.

Тэрасава-сэнсэй заявил, что собственно пешее шествие начнется от места Просветления Будды Шакьямуни – в Бодхгае, мы пересечем границу Индии и Непала и завершим свой марш на месте рождения Будды – в Лумбини. На это очень темпераментно откликнулся режиссер документальных фильмов. Он подчеркнул, что такие движения являются скорее духовными, чем политическими, и потому должны придерживаться принципов справедливости, не становиться ни на чью сторону, в данном случае – не агитировать ни за Индию, ни за Пакистан.

Человек из Бомбея представлял Движение за объединение азиатских народов. Ему понравились слова Сэнсэя о том, что вместе с Берлинской стеной железный занавес рухнул и в Азии – кавказские и среднеазиатские республики Советского Союза начали общаться со странами Ближнего Востока и всей Центральной Азии. Новообразовавшиеся суверенные государства не хотят входить ни в чью зону влияния – ни в турецкую, ни в иранскую. Они стремятся к равноправному сотрудничеству со всеми азиатскими странами. Таких демократических взаимоотношений в этом регионе не было давно – со времен империй Кушан, которые на самом деле являлись конфедерациями независимых республик, где допускалось широчайшее культурное и религиозное многообразие. Храмы разных религий безо всякой дискриминации соседствовали друг с другом. И вот все это начинает возрождаться после векового подавления свободы мусульманскими завоевателями и европейскими колонизаторами. Их время прошло! В Азии начинают пробиваться ростки нового Золотого Века. Очень жаль, если их загубит вражда между Индией и Пакистаном. Это не просто противостояние ядерных держав. В отличие от «холодной войны», разделившей мир по идеологическому признаку, на капиталистов и коммунистов, Индия и Пакистан мощно эксплуатируют религиозные различия, что гораздо опаснее не только для Азии, но и для всего мира, который после почти повсеместного краха коммунистических систем начинает скатываться к средневековым формам религиозности.


21 октября 1998 г., среда. И вот мы снова в пути. Город Патна для нас лишь остановка по дороге к буддийским святыням, расположенным в сельской местности. После сумасшедшей ночи в поезде «Магадха-экспресс» приходили в себя за завтраком. Он состоял из одетого по-европейски в омлет длинного тонкого ломтика дрожжевого хлеба (здесь это редкость), двух бананов, самосы (в Средней Азии ее называют самса) и бесчисленных маленьких чашечек очень крепкого и очень сладкого молочного чая. И происходил – в отеле «Republic», предназначенном для иностранцев. Ужин имел место здесь же.

Да, чем-то мы начинаем походить на солдат, которые, поев, сразу задумываются, когда поедят снова. Условия нашего марша суровые, зато нет дедовщины, и мир во всем мире – не только наша цель, но и средство. Этим мы отличаемся от военных, которые тоже твердят о том, что отстаивают мир, но делают это с помощью войны.

А еще монашескую общину от армейской казармы отличает наличие таких монахов, как, например, Тимур, который ни за что не согласен есть быстро, по расписанию. После ужина всем пришлось долго ждать, когда он доест. Но всё превратили в шутку, стали подтрунивать над ним. А он кушал и приговаривал: «Или вообще не есть, или есть не торопясь». Да и куда спешить, тем более что ты находишься в ресторане гостиницы для иностранцев. Сахиб[98] должен вести себя именно так.


22 октября 1998 г., четверг. Впервые увидел Ганг. В 7 часов утра мы пошли, ударяя в барабаны, через Патну, вытянувшуюся вдоль великой реки. Пересекли большое зеленое поле, огороженное символическим заборчиком, с каким-то мемориалом посредине, а также со статуей Ганди, похожей на ту, что стоит в Москве, возле метро «Университет», но почему-то огороженную уже отнюдь не символическим забором из прочных железных прутьев.

Улица, ведущая к священному Гангу, называется Будда Марг (Путь Будды) и заканчивается небольшим индуистским храмом, ступени которого спускаются прямо к реке, в которой совершают омовение верующие. Рядом с храмом тарахтят моторки.

Мост через Ганг – в стороне от этого места, а здесь, видимо, решили сохранить все как при Будде, о котором летописи говорят, что ему вместе с учениками достаточно было просто присесть, чтобы очутиться на другом берегу. Можно подумать, они перелетали при помощи божественных сил. Но существует и прозаическое объяснение – переправлялись на лодках. И наверняка нынешние деревянные лодки мало от них отличаются – разве что мотором.

Во времена Будды Патны не было, здесь вообще не было никакого города. Это был скорее погранично-пропускной пункт между царством Магадха и царством Вайшали, начинающимся на том берегу. Будда предсказал, что тут будет столица большого государства. И действительно, Ашока, объединивший Индию, построил здесь столицу своей империи – Паталипутру.

За завтрак на берегу Ганга с нас потребовали неожиданно большую сумму. Стали выяснять, за что. Оказалось, кто-то из нас на добавку сам взял себе сладость из общего котла, не дожидаясь, когда это сделает официант. Поскольку мы иностранцы, а значит находимся вне каст (а это одно и то же, что неприкасаемые), никто больше не станет есть из этого котла, и поэтому придется либо выбросить из него все сладости свиньям, либо отдать их нам, а значит, нам придется заплатить за все содержимое котла точно так же, как платят за разбитую в ресторане посуду. В знак протеста против несправедливой кастовой системы мы дружно встали и ушли, заплатив ровно за то количество еды, которое съели.


25 октября 1998 г., воскресенье. В автобусе, показавшемся мне школьным, где было некуда девать коленки, я внезапно понял истинную подоплеку романа «Гулливер в стране лилипутов». Европейцы, приходившие в Азию, непременно должны были отметить разницу в телосложении, а Свифт попросту гипертрофировал ее до сказочных размеров.

Из Патны мы приехали на этом автобусе в Раджгир.


27 октября 1998 г., вторник. Мы по-прежнему в Раджгире. Встречаем восход на горе Гридхракута, а вечером купаемся в горячем источнике, после которого тело тяжелеет и легко засыпать. Можно сказать, я прошел курс целебных ванн.

Мы отдохнули от индийских поездов, но послезавтра нам снова предстоит тяжелое путешествие по железной дороге. Сэнсэй, вспоминая, как повели себя некоторые из нас, выбивая место в «Магадха-экспрессе», заметил, что индусов нельзя запугивать, они никогда не уступят, если пытаешься взять их силой, криком. Они понимают только язык аргументов. Конечно, когда индусы спорят, они повышают голос, но это никогда не угроза, их крикливость совершенно иного свойства, чем наша.

Ганди в молодости говорил: «Я вас уважаю. Но если вы захотите заставить меня уважать вас, тогда – нет».


28 октября 1998 г., среда. «Эгоистичные» вы мои москвичи,

не обижайтесь. Шучу. Да и кого из нас можно назвать коренным москвичом, особенно малыша? Откуда он на самом деле родом? В Москву ты, сынок, пришел из космической точечки – и загостился здесь, в нашем бытии. А ведь и все мы когда-то были такими же маленькими…

Троих из нас – меня, Тимура и Илью – остальные монахи в шутку то и дело попрекают нашей столичностью. Да, жителям остальной России, не говоря об Украине, выходцы из которой и составляют основную часть нашей общины, есть за что не любить Москву. Богатство ведь редко бывает праведным, чаще всего оно за счет других. И даже став «вышедшими из дома», мы продолжаем нести в себе все отрицательные черты москвичей. Но монашество потихоньку стирает их, как хороший, кохиноровский ластик.

По крайней мере, я надеюсь на это. И продолжаю отдыхать от суматошных торжеств последних двух недель. Мы остановились неподалеку от Раджгира, у подножия священной горы Гридхракута. Нас приютил монастырь «Новая Венуван Вихара». Зал для проведения служб – огромный, как собор в каком-нибудь европейском городе. Это выглядит странным в индийской глубинке, где едва ли наберется несколько десятков прихожан. Но в праздники сюда съезжаются последователи Будды со всего мира.

Выходит, не такая уж и глубинка этот Раджгир. Вот Татапани и Джестивана – это настоящая глушь! Часа полтора езды от Раджгира – и ты оказываешься в таких заповедных местах, о которых не знают туристы, озабоченные лишь пляжами в Мумбае и Гоа. Долина меж невысоких гор вся заросла кустарником, через который можно пробраться только по проселочным дорогам. Они очень древние. По одной из них царевич Сиддхартха Гаутама прошел в город Гаю, неподалеку от которого впоследствии и обрел Просветление, получив имя Будда Шакьямуни.

Мы созерцали эту долину с холма, увенчанного статуей, предположительно, его жены Яшодхары. По крайней мере, так нам объяснил местный житель в белом одеянии и характерных квадратных очках, возглавлявший стихийную делегацию зевак. Он взялся быть нашим гидом. Учитель Тэрасава-сэнсэй сверял его рассказы с книгой китайского паломника – монаха Сюань-цзана, побывавшего здесь в VII веке. Впрочем, индусам тоже было чем козырнуть. Они показали нам книгу 1907 года издания, написанную неким английским исследователем. Он утверждает, что тут в одной из гор есть пещера, вмещавшая до тысячи человек. Будда читал в ней свои проповеди, а царь Бимбисара прорубил в склоне горы ступеньки к ней. Было видно, что индусы очень дорожат этой книгой и хотят, чтобы их долина стала известной буддийской достопримечательностью.

Буддисты мало знают об этом заповеднике. Но лет шестьдесят назад в Татапани приезжал преподобный Нитидацу Фудзии. Он тоже руководствовался путевыми записками Сюань-цзана, отметившего, что в Татапани есть горячие источники, которые излечивают любую болезнь. У Фудзии-гурудзи были тогда серьезные проблемы с кожей лица – и вода Татапани действительно помогла.

Горячие источники для индусов – это не просто способ оздоровиться. Это прежде всего место благодарного поклонения богам. Разумеется. Ведь эта целебная вода – их бескорыстный дар. Перед отъездом из Татапани – название местечка переводится как «Горячая (тата) вода (пани)» – мы застали церемонию омовения в источнике. Вся деревня собралась вокруг него в праздничной одежде, прямо в ней и погружались в воду. Принесли подносы с приношениями. Били в барабаны. Девушки, подходя к источнику, издалека начинали петь древние обрядовые песни.

Причем в остальное время тут же, в этой святой воде, стирают и моются. И не видят никакого противоречия…

Праздничные обряды индусы исполняли с глубоким религиозным чувством, не напоказ. Поскольку туристов здесь не бывает, они еще не научились этому. Мы как будто подглядывали за ними из какого-то другого измерения.

А как легко это все может быть разрушено! Индусы, которым и в голову не приходит брать деньги за посещение горячих источников, могут просечь, насколько это прибыльное дело. Особенно если учесть, что неподалеку отсюда расположен Раджгир. Там построят международный аэропорт для буддийских паломников, от него проложат асфальтовую трассу к Татапани – и все, гуд бай девственность. Может, и хорошо, что индусы какие-то безалаберные, без деловой хватки?[99]

Вечером индусы пригласили нас в центр Раджгира на закрытие первой части фестиваля Будда Махотсав. Действо это многодневное, точнее многоночное – днем из-за зноя невозможно долго находиться на улице. Четыре ночи напролет здесь танцуют, слушают музыку, смотрят спектакли. Например, о местной куртизанке Амбарапали, ставшей последовательницей Будды.

Однако сегодня что-то не задалось с аппаратурой, и чиновники, собравшиеся произнести заключительные речи, ждали целых полтора часа. Мошкара беспрепятственно ела нас под открытым небом. Большая группа японцев беззастенчиво хрустела чипсами. Я проклял все на свете.

И все же это не смогло испортить настроения последних дней. Перед сном мы с Учителем решили пройтись по берегу пруда. Не все – только Сергей, Тимур, Ильхэ-сыним и я. Мы увидели потрясающее южное небо. Оно такое глубокое, так отчетливо видны все звезды, даже мельчайшие, так они отражаются в воде, что показалось, будто мы летим в космосе, однако не пустом, а светящемся, дышащем, живом. Никогда я не видел столько звезд!

Тэрасава-сэнсэй рассказал нам, что во времена Будды ночь разделяли на три части. Сон, как мы его сейчас понимаем, приходился только на середину, а в начале и конце ночи монахи бодрствовали, пребывая в глубокой медитации. Эти первая и последняя части ночи назывались «время раскаяния»…


29 октября 1998 г., четверг. Аннушка,

как было бы хорошо нам с тобой встречаться в некоем едином сне, чтобы, когда я засыпаю здесь, а ты – там, нам снилось одно и то же! Может быть, это уже происходит, только утром все забывается?

Мы здесь иногда встречаем монахов, относящихся к другой половине буддистов – к традиции Тхеравады. В этой традиции разделение на монахов и мирян очень жесткое. Монахам полагается никому не служить, и они никогда не отвечают на наши поклоны. Не знаю, кланяются ли они изображениям Будды… Они выглядят какими-то вечно сонными. Учитель называет их по-индийски: бханте-джи.

Он рассказал нам об Ананде, двоюродном брате и ближайшем ученике Будды. Это был необычный монах. Хотя высшим достижением для бхикшу в те времена считалось архатство, то есть как раз такое состояние абсолютной безмятежности, как у этих бханте-джи, Ананда, однако, не стремился становиться архатом – он хотел до конца служить Будде. Служить в буквальном, физическом смысле: заботиться о его самочувствии, приносить пищу, готовить ложе для сна и сидение для медитации. А также – поскольку он всегда находился рядом – наизусть запоминать все, что говорил Будда. Тогда не было принято записывать Учение на бумаге. Благодаря Ананде сохранился самый точный вариант сутр, то есть проповедей Будды Шакьямуни.

После ухода Будды из этого мира и сожжения его останков бхикшу созвали Собор, где составили буддийский канон – Трипитаку. Они много дней слушали Ананду, который после ухода Будды позволил-таки себе стать архатом, а потому был допущен на Собор. Каждый его пересказ проповеди Будды начинался со слов: «Так я слышал». Это чтобы заранее извиниться за возможную неточность.

Самое интересное, что пятьсот лет канон хранился не на бумаге, а в памяти учеников Будды, передаваясь из уст в уста. Повторять Трипитаку считалось главным делом бхикшу. Только спустя полвека ее записали на пальмовых листьях. Точь-в-точь, слово в слово, даже «так я слышал» осталось в начале каждой записанной сутры.

Ничего удивительного! Народные сказки дошли до наших дней точно таким же образом. Способность запоминать их и дословно пересказывать часто проявляется у детей. Наш сынок в трехлетнем возрасте был живым подтверждением этого.

Но что-то я слишком много рассуждаю. К фактам! Первая часть нашего отдыха закончилась. Мы снова в гостинице в шумной Патне – столице самого густонаселенного и самого буддийского во всей Индии штата Бихар: именно здесь, на северо-востоке страны, Будда обрел Просветление и произнес больше всего проповедей. Оттого, наверно, и название штата созвучно слову «вихара». Мы едем на другой конец Бихара – в Гаю, чтобы пересесть на поезд, идущий на юго-запад, к Индийскому океану, точнее, Бенгальскому заливу, на берегу которого запланирована последняя часть нашего отдыха перед длительной пешей частью Марша мира.


30 октября 1998 г., пятница. Совершенно неожиданно мы не последовали своему первоначальному плану. Впрочем, давно пора перестать удивляться: Учитель зачастую непредсказуем. В автобусе до Гаи с нами ехали индийские монахи. Они направлялись тем же автобусом дальше, до Бодхгаи – города неподалеку от Гаи, возникшего исключительно для паломников, вокруг дерева Бодхи. Эти бханте-джи оказались вовсе не сонными. Они уговорили нас не сходить в Гае, а заехать к ним в гости, в Международный медитационный центр в Бодхгае.

Там нам объяснили, что нужно не ехать к океану, а вернуться обратно в Патну.

Причина была веская – вторая часть фестиваля Будда Махотсав начинается завтра в Бодхгае, и именно на это время археологи наметили перевозку туда шариры из музея Патны.

Настоятель храма «Махабодхи» рядом с деревом Бодхи заявил: «Уже многие знают о вашем Марше мира. Поэтому вы должны сопровождать шариру». Он рассказал нам о том, как в мире поменялось отношение к Индии после ядерного испытания, проведенного ею впервые в мае этого года, в день рождения Будды, под кодовым названием «Улыбка Будды». Все буддийские страны вокруг Индии возмутились и прекратили экономические связи с ней. Чтобы восстановить их, индийское правительство и решило пригласить в этот раз на регулярный буддийский фестиваль гостей со всего мира. Весьма лицемерно. Ведь в то же самое время Индия продолжает наращивать военную мощь. На подъезде к Бодхгае появились казармы и свежевыкрашенный танк на постаменте. (В России такие танки – память о славном боевом прошлом, а здесь, получается – напоминание о возможном будущем?) Так вот, присутствие на этом фестивале нас, участников Марша за ядерное разоружение Индии, будет призывом к властям отбросить лицемерие и воистину последовать Учению Будды.

Благодаря связям нашего Учителя в среде индийской культурной элиты в Патне нам удалось встретиться с министром туризма штата Бихар и договориться о том, чтобы мы сопровождали прах Будды. Переезд шариры к месту Просветления Будды весьма символичен, это не рядовое мероприятие, должны быть совершены все необходимые ритуалы. Это событие можно даже назвать историческим. Ведь до сих пор шарира перемещалась лишь однажды – пятьдесят лет назад, когда археологи выкопали ее из найденного ими основания давно исчезнувшей древней ступы в Вайшали, чтобы выставить в музее в Патне. Тогда не были соблюдены правила почитания. А ведь всякое передвижение шариры – большое событие, благодаря движению прах как бы оживает и свидетельствует о вечности жизни Будды, несмотря на уход его из этого мира.

Пока не было отдано распоряжение министра культуры, Тэрасава-сэнсэй долго доказывал археологами музея в Патне, что шарира не может быть просто перевезена из одного музея в другой, но всю дорогу должна сопровождаться непрерывной молитвой. Кроме того, в Бодхгае ей должны отдать почести все монахи разных традиций, какие только смогут собраться в этот знаменательный день. Согласно древнейшим правилам, монахи встречают священную шариру уже на въезде в город и идут вслед за ней процессией к месту водружения, исполняя особую музыку и песни, закрывая от солнца зонтами и балдахинами, как если бы это был сам живой Будда Шакьямуни. Шарира не может быть сразу переправлена в музей Бодхгаи, но обязательно должна под звуки молитвы полежать какое-то время под деревом Бодхи, на том самом месте, где сидел сам Будда.

Главным аргументом археологов были соображения безопасности: шариру могут выкрасть. Что ж, это национальное достояние стоит огромных денег. Но Будда завещал свой прах не археологам, а тем, кто будет почитать ее не за сумму, которую она стоит, а за то, что это – вечная связь учеников с Учителем.

Радостно, что Тэрасаве-сэнсэю удалось убедить археологов. Ведь правильное почитание шариры – это путь к миру. А значит, у Индии есть шанс избежать войны[100].


3 ноября 1998 г., вторник. Родные мои, я на океане! Индийском! В Пури мы уже второй день. Наша гостиница прямо на берегу. Мы проводим молитвы на ее крыше, и все, что нам видно, это только бескрайняя вода. Мы на краю земли. И, кажется, мы ошалели от такой свободы.

Все два дня Тэрасава-сэнсэй очень строг с нами. Началось вчера, когда после восхода, который мы встретили церемонией на песчаном пляже, мы все полезли в океанские волны, позабыв предостережение Учителя не заплывать далеко. Волны здесь действительно грандиозные, не чета морским, зазеваешься – могут утащить в открытый океан. Или так брякнуть об дно, что растеряешься – и захлебнешься. От одного такого удара я, хоть и не набрал в рот воды, но ободрал ногу в кровь об обыкновенный песок.

Никто сразу не понял, почему Сэнсэй так рассердился из-за какой-то шалости. Нам уж очень хотелось использовать этот редчайший шанс окунуться в океан. Я и сам не до конца победил в себе горечь от строгости Сэнсэя. Думалось, вот, мол, он-то родился в Японии, в Исикаве, и не знает, что многие наши соотечественники так и умирают, ни разу в жизни не увидев океан. Но ведь именно потому, что там прошло его детство, он знает, как опасно играть с такими волнами. Ребенком он тонул в океане и только чудом был спасен. Все мы прекрасно знаем эту историю, но забыли о ней в самый ответственный момент.

А еще его наверняка достало, что мы ни хрена не ценим, что за все в этом путешествии отвечает практически он один. Поскольку мы не знаем языка, он сам договаривается о проезде, покупает еду, беседует с индусами, с японскими монахами, а мы только потребляем и исполняем роль массовки. Он уже потерял голос, истрепал нервы – так хотя бы не заставлять его волноваться, когда он специально просит, уж это-то в наших силах!

Но, несмотря ни на что, вечером Учитель угостил нас пивом, и мы разбрелись по берегу слушать шум волн.

А потом мне снилась моя женушка. Когда проснулся сегодня утром, долго еще было чувство, что ты рядом. Я поймал себя на каком-то твоем жесте, который сделала моя рука, до того твоем, что первое мгновение я ощущал эту руку как твою…

Мы спим тут под странными балдахинами-накомарниками, они отгораживают от остального мира, и не сразу разберешь спросонья, где находишься.


6 ноября 1998 г., пятница. Пребывание на океане было не таким уж долгим. Мы вернулись в Бодхгаю. Неделю нам предстоит провести в Международном медитационном центре, построенном тхеравадинскими монахами из Бенгала. Бодхгая быстро развивается, такие центры растут здесь как грибы. За шесть лет место Просветления Будды изменилось до неузнаваемости.

В этом центре свои порядки. Нужно соблюдать тишину, поскольку монахи и миряне постоянно сидят в медитации в сумеречных залах. Правда, иногда сюда пробираются воришки. Одного из них, совсем пацаненка, настоятель вывел за руку из здания и сдал полицейским с бамбуковыми палками, скучающим у ворот.

Прошедшие дни были сплошной гонкой, недосыпом и недоедом, но увенчались важным событием: мы сопроводили сюда из Патны шариру – прах Будды. Мы ехали рядом с шарирой в кузове голубого грузовика, убранного цветами, часов пять-шесть. Это в два раза дольше обычного. На пути в каждом поселке и городишке шариру встречали толпы индусов, буквально утопивших ее в оранжевых цветах, похожих на чернобривцы. Мало того, они засыпали наш грузовик взрывами сухой краски с блестками, отчего наша одежда стала разноцветной. При этом все кричали восхваления Будде: «Бхагаван Будда! Будда ван! Буддам саранам гасчами!». Крики иногда были прямо-таки истошные, а толпы – абсолютно стихийные. Хотя попадались и выстроенные по линеечке школьники в одинаковых костюмчиках. Грузовик охраняли непальские солдаты в праздничной форме, с желтыми перьями на шляпах. Непальские, наверное, потому, что они считаются буддистами большими, чем индийцы, а значит, более ответственны по отношению к праху Будды.

Всем заправляли, разумеется, археологи: ведь шарира – национальное достояние. У одного из них болезнь обезобразила половину лица. Второй, с усиками, рыжеватый, с изрядной долей английской крови, не выпускал сосуд с шарирой из рук и нервничал – все время улыбался, а глаза бегали. Вслед за грузовиком тянулся кортеж автобусов и автомобилей, в которых ехали остальные монахи, почетная публика и индийские полицейские с автоматами, они моментально выскакивали, создавая коридор, когда ликующие толпы вставали на пути голубого грузовика и тормозили процессию. Ситуации иногда возникали взрывоопасные, но, к счастью, ни одного выстрела не прозвучало.

Так или иначе, именно нас, монахов Лотосовой сутры, удостоили чести сопровождать шариру непосредственно в грузовике. Все эти шесть часов мы непрерывно били в барабаны и тоже почти утонули в цветах, падавших на нас через борта грузовика, как будто с неба.


8 ноября 1998 г., воскресенье. А сегодня была пародия на почитание шариры – мы встречали премьер-министра Ваджпая. Два часа стояли на солнцепеке, ожидая прибытия «их высочества». Задумывалось, что он окажет почтение монахам со всего мира, собравшимся в Бодхгае на фестиваль, а получилось, что десятки монахов всех традиций выстроились по струнке, дабы почтить его. Но ведь «Монах не должен оказывать почести государю» – так называется один из древних буддийских трактатов!

В любом случае, когда Ваджпай наконец появился, он услышал звуки барабанов и увидел плакаты антиядерного Марша мира. Хоть он и превозносит сейчас атомную бомбу, стремясь вернуть Индии фактически отошедший к Пакистану штат Кашмир, но и в Ваджпае сокрыт Будда, а значит, наша молитва может навести его на мысли о правоте ненасилия. К тому же нам удалось вручить ему документы, в которых четко изложены идеи марша.

От имени Ваджпая всем монахам, находившимся в Бодхгае, вручили по большому отрезу шафрановой ткани из Таиланда – на монашескую одежду.


9 ноября 1998 г., понедельник. Ходили на место встречи Суджаты и Сиддхартхи по мосту через реку Ниранджану, отделяющую это место от дерева Бодхи. Обратно решили перейти реку вброд. Детишки показали нам, где мелко, и по дороге подвели к другому памятному месту – где Свасти дал Сиддхартхе охапку травы, чтобы ему было мягко сидеть под деревом. А сидеть до обретения Просветления предстояло немало – семь дней не вставая. Только после этого Сиддхартха стал называться Буддой.

Радость от нашего краткого паломничества омрачило внезапное попрошайничество ребятишек. Денег было не жалко. Обидно было разочароваться в мысли, что нас водят по местам Будды безо всякой корысти. Бодхгая окончательно превратилась в туристическую Мекку. Мальчишки здесь настолько обнаглели, что некоторые, даже еще ничего не сделав для тебя, только завидев издали, уже кричат: «Хелло, пять рупий!».


10 ноября 1998 г., вторник. Сэнсэй уехал по делам на целую неделю, оставил нас тут отдохнуть и внутренне подготовиться к заключительной, пешей части нашего Марша мира. Но вместо глубоких раздумий мы начинаем медленно разлагаться, постоянно болтаем о чем-то, шатаемся без дела, не соблюдая тишины, которую требует устав Медитационного центра. Настоятель, несмотря на болезнь, вечером подошел к нам во время ужина, хотел что-то сказать, но, не увидев Сэнсэя, передумал. Все и так понятно, без слов.


Пешком


18 ноября 1998 г., среда. Ух ты, пропустил целую неделю! В Бодхгае я впал в жестокую депрессию, глубоко усомнился в правильности того, как живу, и в том, зачем вообще нахожусь в Индии. Вспоминать не хочется…

А потом мы все-таки пошли пешком в Раджгир – и все как рукой сняло, стоило только оказаться на природе, вдали от «благ» цивилизации, относительность коих особенно очевидна в Индии, так и не научившейся скрывать их изнанку за внешним глянцем. В индийских городах и туристических центрах как-то по-особенному грязно и порочно. До невыносимости.

Шли мы пять дней по глухим деревням, где, если и проедет автомобиль – это уже событие. Позавчера добрались до Раджгира и передохнули в монастыре «Новая Венуван-вихара». Сегодня отдыхаем в Патне, а завтра продолжим пешее шествие по индийской глубинке, чтобы оказаться в Вайшали, откуда хотим пройти по последнему пути Будды – из Вайшали в Кушинагар.

Нашего полку прибыло: в Бодхгае к нашей группе присоединились три индийских тхеравадинских монаха – бханте-джи и один мирянин-упасака. Бханте-джи относятся к нему как к слуге. Не знаю, правильно ли это.

Впрочем, не стану лезть со своим уставом в чужой монастырь. Главное, что все они приняли нашу молитву и поддержали наш Марш.

Одному из бханте-джи 80 лет, старичок идти не может, едет на грузовом велорикше, которого мы наняли, чтобы везти наши рюкзаки, но слезает каждый раз, когда мы останавливаемся, и участвует в молитвах, быстро превращающихся в митинги благодаря искреннему любопытству сельского населения.

Они все тут как дети. Просто собираются вокруг, молча стоят, пристально смотрят и улыбаются. А потом начинают класть монетки на наш переносной алтарь и кланяться ему до земли. Потом Сэнсэй, знающий хинди, произносит проповедь, и нам постепенно, с индийской неспешностью готовят поесть, находят какое-нибудь помещение для ночлега и приносят туда солому. Мы спим на ней, прямо на бетонном полу, и этот сон благословеннее, чем на любом ортопедическом матрасе в Москве.

Каждую ночь бханте-джи просыпаются и начинают громко петь свои молитвы. Так уж у них принято. Мы не присоединяемся к их пению, да они и не приглашают, однако спать это здорово мешает. Московский монах Илья пару раз крикнул: «Дед, попхни!». Но Учитель быстро осадил его.

Еще один урок мы получили от Сэнсэя в местечке Куркихар. Измотанные 30-километровым переходом, мы свалились спать, и только Учитель остался у костра с индусами, готовившими нам ужин. Когда еда была готова, наш сон был настолько глубок, что трое вставать не захотели. Сэнсэй потребовал во что бы то ни стало разбудить их и привести. Когда они, шатаясь, сели перед ним, Учитель стал тихо говорить о том, как важно испытывать благодарность к простым людям за любое, даже скромное подношение, о том, что чувство благодарности должно быть сильнее, чем самый крепкий сон. Постепенно голос его становился громче, и вдруг Учитель схватил свою миску, ударил ей о бетонный пол, на котором мы все сидели, и стал кидать в провинившихся горячий рис из нее, приговаривая: «У вас нет благодарности, у вас нет благодарности!». Это было настолько неожиданно и красноречиво, что усталость со всех как рукой сняло. В молчании мы съели свой ужин и легли спать.

Потом мы всегда со смехом вспоминали этот эпизод, дав ему название «Летающий рис». А те трое, конечно же, не обиделись. На Учителя нельзя обижаться, все, что он делает, он делает из сострадания. Его урок был важен не только для души, но и для физического здоровья. Наши силы быстро истощались, и пополнять их было необходимо, как только появлялась такая возможность, несмотря на усталость. Иначе заболеешь.

Еще было очень важно всегда ополаскиваться перед сном, даже если совсем неохота. Особая пикантность состояла в том, что сделать это можно было только под обычной колонкой прямо на улице, на виду у всех. А уж индусы не упускали шанса поглазеть на нас. И вот сидишь под этой колонкой, намыливаешься – разумеется, в трусах – и стараешься не обращать на них внимания. Как говорится, публичное одиночество, по Станиславскому. В конце-то концов, даже если они и хихикали, то не со зла. Это были истинные омовения, смывавшие всю грязь, духовную в том числе.

На подходе к Раджгиру едва не лишились одного из бханте-джи – того, что нес знамя на металлическом флагштоке; он случайно задел им за провода и получил удар в несколько тысяч вольт, не сгорев дотла только благодаря упасаке. «Слуга» спас своего «господина», сильно толкнув его. Электрический ток прошел через него насквозь, особенно сильный ожог был на ноге: бханте-джи наступил в лужу. Он потерял сознание, а когда пришел в себя, сказал, что вот теперь-то он и есть «дважды рожденный». Так на Востоке называют достигших просветления.


19 ноября 1998 г., четверг. Все ушли в кино – я же остался, специально чтобы написать вам это письмо и таким образом побыть наедине с вами, мои женушка и сынок. Странно, когда мы вместе в Москве, я мало с вами разговариваю, а тут столько всего хочется сказать… Впрочем, это не странно.

Итак, мы в Патне и будем отдыхать здесь еще один день. До этого большого города мы добрались не полностью пешком – от Раджгира подъехали на поезде. Приходится смириться с тем, что и наш пеший Марш мира – не совсем пеший.

Да ведь и Будда не всегда шествовал на своих двоих, хоть легенды и гласят, что тело его было гигантским, а стопы, судя по сохранившимся отпечаткам, в полметра. Как же он перемещался? Перелетал на дальние расстояния с помощью своих божественных сил? А может быть, входя в особое состояние – самадхи, просто являлся людям в других местах, не вставая с того места, где он сам пребывал, показывал им свои «частные тела»?

Скорее всего, именно так он оказался в Варанаси, где произнес свою первую проповедь после того, как обрел Просветление. Меряя Индию собственными ногами, мы теперь хорошо представляем, как велико расстояние от Бодхгаи до Варанаси. Пешком Будда бы и за две недели туда не добрался, а предание повествует, что он очутился в Оленьем парке в Варанаси чуть ли не на следующий день после обретения Просветления. Он посетил этот город специально для того, чтобы первыми его Учение услышали те пять аскетов, с которыми вместе он шесть лет практиковал самоистощение и которые покинули его, увидев, что Сиддхартха принял пищу из рук Суджаты. Они подумали, что в тот момент он предал духовный Путь. Поэтому Сиддхартхе, ставшему Буддой, было так важно поведать им, что он ничего не предал, а, наоборот, нашел Срединный Путь, на котором подвижник одинаково далек как от крайностей мирской распущенности, так и от духовных крайностей аскезы.

Пять аскетов сначала не хотели с ним общаться, но вдруг увидели сияние, исходящее от тела Будды, и неожиданно для самих себя упали ему в ноги. Они стали его первыми учениками.

В тот же день Будда вернулся под дерево Бодхи и, как подтверждают историки, уже точно пешком направился в Раджгир. Как это сделали мы. У нас это заняло пять дней.

Последний переход, от Джестивана до Раджгира, мы шли по абсолютно безлюдной долине меж двух горных гряд, по «джунглям», как назвал Учитель эти заросли невысокого, в человеческий рост, но очень густого кустарника. Во времена Будды именно на месте этих «джунглей» располагалась Раджагриха – столица древнего царства Магадха. Эта долина хорошо видна с горы Гридхракута, и видна извивающаяся ниточка дороги через них. Бывая на Гридхракуте, я всегда хотел пройти по этой тропинке. И вот наконец мы шли по ней, и заняло это целый день. Тень от кустарника была не ахти, и мы изнывали от жары. Хорошо, повстречался источник, диаметром около трех метров, но достаточно глубокий, и мы по очереди с наслаждением погрузили в него наши потные тела.

Где-то посредине пути к нам вышли два индуса с винтовками, перетянутые патронташами. Они пригласили нас свернуть в сторону, там обнаружился небольшой поселок из классических соломенных хижин прямо на утоптанной глиняной земле, которая и является их полом. Нам предложили остаться на чай, но Учитель поспешил продолжить путь. «Это гангстеры», – сказал он нам.

Индия – не Америка, здесь редко кто носит оружие, хотя много отверженных людей, неприкасаемых. Есть крестьяне, лишившиеся земли из-за разлива рек при строительстве ГЭС, не получив никакого жилья взамен. У нас-то старухам из «Прощания с Матерой» Валентина Распутина хоть квартиры в городе предоставляли, этим же – вообще ничего, кроме какой-то смешной финансовой компенсации. К тому же затапливается множество святых мест.

Индусы запомнили, что программа строительства ГЭС была разработана Радживом Ганди совместно с Михаилом Горбачевым, и потому не очень-то жалуют президента исчезнувшего СССР. С таким же неожиданным для нас неприятием Михаила Сергеевича мы сталкивались несколько месяцев назад на Кавказе, в начале нашего Широкого марша мира по Евразии. Это в Москве и на Западе Горбачева чтут за то, что он дал стране свободу и демократию, и как президента-миротворца, положившего конец ядерному противостоянию, а для бывших республик СССР он чуть ли не кровавый диктатор. Действительно, ведь поначалу он посылал туда армию на подавление мирных националистических митингов. Правда потом, после ГКЧП в 91-м, отпустил республики на все четыре стороны. У новой России оказались не такие мудрые президенты…

Ведь мудрость – это искусство отпустить то, что уже не твое. Именно это умение и тренирует буддийская медитация…

За эти пять дней мы прошли по деревням, где никогда не было электричества, а по вечерам жгут керосин. Люди принимали нас сердечно. Правда, далеко с нами не шли: боялись оторваться от родных поселков, в каждом из которых своя особая живая традиция. Городским жителям трудно понять этот страх, для городских традиции – это что-то вроде «условностей», «пережитков», легко превращающихся в игру и балаган. Да что там городские – достаточно появиться в поселке телевидению, как древние обряды быстро начинают терять смысл. Есть тут и практическая причина: для сельских жителей, не познавших прелестей цивилизации, храмовые обряды и сезонные праздники – это единственный способ организации досуга и общения. Телевизор дает суррогат общения, выхолащивает праздники до уровня пустых развлечений. В городской Индии это произошло. Хотя религиозность вроде бы сохранилась и индуистские праздники чуть ли не каждый день, но это торжества пластмассовых кукол, а не живых божеств. Что-то вроде Диснейленда.


24 ноября 1998 г., вторник. И вот мы в Вайшали. Отсюда Будда уходил в Кушинагар, где три месяца спустя вступил в нирвану. Будда окончательно прощался с вайшалийцами, ибо заранее знал: его ждет махапаринирвана, подразумевающая исчезновение видимого физического тела из этого мира.

Впрочем, для тех, кто обладает внутренним зрением, тело Будды нерушимо, как алмаз, и может оставаться таким всегда. Свое исчезновение он показывает как уловку для неразумных живых существ.

Прежде чем принять решение об уходе в нирвану, Будда трижды сказал своему ближайшему ученику Ананде: «Если я пожелаю, то могу пребывать в мире вечно». Но Ананда трижды промолчал. Он не понял, что Будда намекает: если ученики попросят, Будда сможет вечно находиться среди людей в своем неумирающем теле. Но только если попросят…

И тогда Будда Шакьямуни сделал вывод: ни его ученики, ни, тем более, все остальное человечество не готовы к тому, чтобы Учитель всегда физически жил среди людей. А если они не готовы к этому, то не будут ценить, станут с пренебрежением относиться к Великому Святому, даже оскорблять его и тем самым отяготят свою карму. Чтобы у нас возникла тоска по Будде, он решил уйти из этого мира и вернуться, только когда сердца наши очистятся, а мысли станут простыми и искренними. И Будда сказал: «Через три месяца я вступлю в нирвану». Ананда опечалился и просил Будду изменить свое решение. Но было уже поздно…

Вся эта беседа имела место в Вайшали, находящемся на другом берегу реки Ганг, на которой стоит Патна. Правда, в Вайшали река эта называется не Ганг, а Гандак, чуть ниже сливающийся с другой маленькой рекой Гангис, которая так же, как и он, течет прямо с Гималаев. Соединяясь, они и рождают Ганг, на котором стоит Патна.

По карте Вайшали расположен гораздо ближе к Патне, чем Раджгир – в Бодхгае, но шли мы от Патны до Вайшали те же самые пять дней. Ведь в деревнях люди останавливали нас, собираясь толпами, жаждущими проповедей, которые Тэрасава-сэнсэй горячо произносит на хинди. Он знает только простой разговорный язык индусов и не умеет ни читать, ни писать на нем. Возможно, поэтому крестьяне так любят слушать Сэнсэя. Остановка для общения из короткой незаметно превращалась в длинную: индусы начинали готовить нам еду.

Вы и представить себе не можете, как они долго готовят! Но это их подношение нам. Это не ресторан и не «тур а-ля натур». Монахам нельзя высокомерно отказываться от подношений, даже если приходится испытывать неудобства. Таково наше послушание – давать людям шанс накопить добрую карму благодаря почтению к буддийской общине, не абстрактному, а конкретно выраженному. Реальное проявление глубоко спрятанных чувств дается всегда непросто, и к этому необходимо относиться с пониманием. Так мудрый взрослый терпеливо дожидается, когда ребенок научится делать что-то, чего не умел раньше, не обрывает и не сердится на его неловкость.

Но странствие наше затягивалось не только поэтому. Утром мы могли предупреждать индусов, что хотим отправиться натощак, и они бы не обиделись, напоили бы чаем – и все. Мы же упускали этот важный момент, и они уже начинали готовить нам завтрак. Приходилось ждать. В итоге наш выход фатально затягивался, и мы плелись уже по жаре, естественно, очень медленно.

Только сегодня мы наконец смогли выйти в полвосьмого – и прохладное утро было наше. Мы быстро дошли до ворот, обозначающих въезд в селение Вайшали. От них всего четыре километра до ступы Ниппондзан Мёходзи. Однако мы заблудились и проплутали десять километров без перерыва: нам все казалось, что вот-вот – и придем, и поэтому не делали привал. С тяжелыми рюкзаками три часа на ногах – это был поистине «подвиг веры», то есть веры в появление ступы из-за каждого поворота. Наконец наша вера была вознаграждена. Потные и злые, мы грохнулись на колени в маленьком храме у подножия ступы, и Учитель строго отчитал нас за недостаточную глубину практики.

Он сказал, что в деревнях, через которые мы проходили, люди, порой совершенно неграмотные, хранят редкую культуру, привитую им 2500 лет назад настоящей странствующей буддийской общиной – Сангхой, какой почти не осталось в наши дни. Хотя такой Сангхи почти нет, эти села, не затронутые еще цивилизацией, из поколения в поколение передавали благодарную память об истинной общине, несшей Дхарму, и поэтому нас так почтительно встречали и взрослые, и дети.


25 ноября 1998 г., среда. Отдыхаем в Вайшали. Продолжу воспоминания о последних пяти днях пути.

В деревнях нас встречали толпы ребятишек. Так приятно смотреть им в лица. Здесь я отдыхаю от московской защитной реакции, когда не смотришь людям в глаза, чтобы не увидеть в них агрессию. Тут я как дома, это словно мои братья и сестры, мои сыночки и дочки. Господи, как же хорошо в индийской глуши!

Сэнсэй часто заканчивает свои проповеди тем, что учит детей произносить «Наму-Мё-Хо-Рэн-Гэ-Кё». У них не сразу получается делать это слаженно, громко, хором. Некоторые детишки презабавно давятся смешинкой, прикрывая рот ручонками. А потом вдруг все разом как гаркнут «На!», потом «Му!», «Мё!» и так далее.

Вспомнил, как ты называла Женечку буддочкой, когда он был совсем маленьким, и записывала в малюсенькую, с детскую ладошку, тетрадку все его необычные слова, и называла ее «сутрой». Я тогда уже стал монахом, и ты узнала, что такое сутра…

Один из трех бханте-джи, идущих с нами, делает всем массаж, да такой сильный, что аж кости трещат. Особенно налегает на ноги – мы же идем пешком. В деревнях Сэнсэю почти на каждом привале массируют ноги местные пацаны, сразу вдвоем или втроем.

Электричества почти нигде нет. Долгую темноту после раннего заката освещают керосинкой. Она негромко шипит, и запах ее отпугивает комаров.

В очередной раз принимая душ под колонкой на улице под сотней взглядов, поймал себя на мысли, что поскольку я намыливаюсь, не снимая трусов, то, получается, я и моюсь, и стираюсь одновременно. Жара здесь такая, что можно мыться вообще в одежде – высыхает мгновенно. А еще подумалось: возможно, индусы воспринимают не только наше купание, но и вообще всё, что мы делаем, как некий специально устраиваемый спектакль, а нас – как бродячий цирк. В конце концов, почему бы и нет! Каждым шагом и каждым жестом своего шествия мы действительно доносим до них Учение Будды. Недаром в Махапаринирвана-сутре сказано: когда Будда решил искупаться, посмотреть на это собрались все звери и птицы, не говоря о людях. Они сделали это не из пустого любопытства – просто абсолютно любое действие Просветленного они воспринимали как проповедь Дхармы, которую нельзя пропустить.

Что же до трусов, они здесь не надеваются, а завязываются, как и вся остальная индийская одежда. Она не похожа на привычные нам мешки маек и брюк. Ты не влезаешь в них, а даешь им обнять тебя, сплестись на тебе.

Сегодня утром, прогу