Сокровище чаши (fb2)

Сокровище чаши   (скачать) - Глеб Юрьевич Александров

Всё описанное здесь - правда.



Глава 1



Шигацзе, 1741


Мой первый урок - и одновременно испытание - ничем, в принципе, не отличался от того, как его проходил мой старший брат два года назад (он успешно завалил его, был признан негодным для занятий буддизмом; старый Лама наотрез отказался его учить, заявив, что такого бездаря ещё поискать) и от того, как проходили испытания все желающие стать упасака при монастыре Таши-Лум-по вот уже сотни лет.

Урок-испытание был прост, вместе с тем, мало кто мог пройти его, но лишь осиливший его мог быть зачислен в качестве слушателя.

Старик Лама Кагчен-Дьянг-мо провёл меня вдоль фестивальной стены, сзади храма Будды, и мы вошли в малозаметную непримечательную дверь, теряющуюся в массиве огромного, пятидесяти футов высоты, здания.

Внутри царил сумрак и прохлада, несмотря на летнюю жару и слепящее солнце снаружи.

Глаза не сразу привыкли к темноте, пока мы шли по коридору, уходящему куда-то в сторону и вглубь.

Шагов через тридцать старик открыл дверь, и мы вошли в помещение без окон, квадратное, не более двадцати футов в поперечнике. Одна стена его представляла собой лист меди, натёртый до блеска и даже, как мне показалось в свете тусклой масляной лампы, зеркальный, чего я никогда в жизни не видел. Чтобы так натереть медь, требуется очень много усилий, и хватает этих трудов ненадолго: медь быстро тускнеет и теряет свой блеск.

И, тем не менее, это было именно зеркало. Может быть, не из меди, а из сплава, почти во всю стену, высотой восемь футов… Я был удивлен, что в никому неизвестном помещении, куда мало кто знает ход, хранится такая ценность, да и зачем? Я привык к тому, что ценности существуют, чтобы удивлять и поражать, но для этого они должны быть на виду, а не спрятаны в глубине и под замком…

А между тем старик начал приготовления.

Он зажёг несколько ламп, достал тряпку и протёр зеркало от пыли, хотя пыли я и не заметил, – зеркало было идеально отполировано и блестело после протирания так же, как и до него.

Затем старик велел мне достать из угла два странных стеклянных таза.

Он поставил их перед зеркалом и в каждый установил треногую табуретку.

Когда это было проделано, он сказал:

- Ньянг-мо, ты должен сидеть и смотреть в это зеркало. Если что в нём увидишь – сразу говори мне.

Я кивнул, отвечать мне мешал ком в горле, ставший там от волнения сразу после того, как я понял, что это всё очень серьёзно и, быть может, определит мою дальнейшую жизнь.

Старик поместил над моим теменем какой-то предмет на верёвочке, сел на другую табуретку и затих.

В комнате воцарилась тишина. Я стал пристально вглядываться в зеркало, рассматривая глупое выражение своего лица, меняющееся каждую секунду из-за плясок теней от пламени нещадно чадивших старых масляных ламп.

Так мы сидели довольно долго, загадочный предмет над моей головой, казалось, хотел вытянуть из меня нечто – может быть, что-то ненужное? От него в голове, внутри черепной коробки, что-то медленно вращалось, перед глазами бегали искорки, и выражение моего лица от этого становилось ещё глупее, что мне ни капельки не нравилось, но я ничего не мог с собой поделать – такой уж, какой есть…

И вот когда мне всё это уже порядком надоело и я захотел сказать старику, что я такой же неудачник, как и мой брат, вдруг что-то неуловимо изменилось. Я не сразу понял что. Это было какое-то движение, замеченное мною краем глаза, но не в той стороне, где сидел старик Лама, а в другой. Это не были крысы, так как было очень тихо и я услышал бы их перемещение. Это были не живые создания - те, кто привлёк моё внимание.

Как бы краем глаза я заметил движение … в зеркале, и это не имело никакого отношения к тому, что находилось в комнате.

Я повернул голову туда, где видел нечто необычное, и в тот же момент движение было уже в другом конце зеркала, от которого я только что отвернулся. Я повернул голову туда, но движение опять осталось за границами фокуса моего зрения: нечто как бы присутствовало в зеркале, но упорно не желало быть узнанным и опознанным.

Я, как идиот, стал крутить головой и вращать глазами, стараясь уловить, что именно происходило там, где я никак не мог ухватить суть движения.

Старик смотрел на меня, казалось, с пониманием, и от этого немого свидетельства моей глупости мне было ещё больше не по себе: как если бы я был уличён в невежестве, а мой учитель ожидал, когда я выявлю глупость ещё большую, чтобы выгнать меня - не просто как всех, а с треском, с грохотом и с позором. От этой мысли я весь покрылся испариной, спина под рубашкой зачесалась, как раз там, где и почесать-то толком нельзя, а движение на периферии моего зрения стало приобретать вполне реальные очертания. И эта двойственность – необычность моего положения, неудобство в спине и глупые мысли - стала четче оттенять картину, проступающую как бы сквозь зеркало, а не на его поверхности; Именно поэтому то, что я увидел в нём, стало казаться мне чем-то нереальным, придуманным и ненастоящим - так мы воспринимаем уже ушедший сон, смакуя подробности того, что никогда не было нашим достоянием, но к чему мы прикоснулись, благодаря шуткам дакинь…



Ариаварта, более 20 000 лет назад


Старый буйвол сам вёл борозду, маленький помощник, восьми лет отроду, был скорее необходимым дополнением картины, как её знавали предки и буйвола, и ребёнка.

Всегда было так.

Буйволы делали ровные, на загляденье, борозды, хотя никто их этому не учил, а дети сопровождали их в этом монотонном, нелёгком труде, как бы напоминая небесам, и солнцу, и луне – всем, что порядок вещей, установленный века назад, не стоит менять. Вот так - мальчик и буйвол, а небеса наблюдали за ними в это тихое трудовое утро, начавшееся для мира.

Предгорья Гималаев дарили тихий влажный ветер, щедрое солнце наливало силой побеги, а небольшая высота над уровнем моря дарила так любимую природой и людьми прохладу.

Это трудно понять, если не побывать для сравнения в низинах – выжженных добела долинах, где даже мухи в жару не чувствуют себя способными летать, где даже травы, кажется, молят о влаге и прохладе.

Ни мальчик, ни буйвол не задумывались над тем, как им повезло - жить в таком месте, где нет изнуряющей жары, но есть солнце, дающее жизнь и не отнимающее ничьей свободы дышать и радоваться каждому дню, проводить дни не в ожидании прохлады, а в трудах и повседневных заботах.

Той был самым младшим из большой и дружной семьи.

Его старший брат, Манис, был на пять лет старше и уже учился грамоте и наукам у Вануата, местного мудреца, седого и мудрого, как сами Гималаи.

И пока Той был ещё слишком мал для наук, он провожал буйвола в его неспешной работе, будучи скорее другом, чем погонщиком и пахарем.



Посейдонис, более 20 000 лет назад.


Старик Крокс всю долгую жизнь занимался делом, к которому его душа не лежала никогда.

Удивительно, но можно было уже давно найти что-то не столь опасное и более подходящее его почтенному возрасту; да и Сыны Света в последнее время стали очень уж активно вмешиваться во взаимоотношения племён и государств, чего они обычно старались не делать, обитая на Белом Острове и не вдаваясь в подробности жизни хлебопашцев и торговцев на протяжении многих и многих лиг вокруг них.

Крокс был не просто работорговцем. Он не перекупал рабов – он добывал их, совершая набеги на деревни и мелкие города живущих на дальних островах торговцев, хлебопашцев и ткачей.

Старый виман Крокса видал разное, даже участвовал в битве близ острова Камит между армиями господ Хиронто и Марианвана много лет назад, когда Крокс, тогда ещё совсем молодой и драчливый, горделивый сын своего Отца, Аркуата из рода Винуаториев, думал, что весь мир создан лишь для того, чтобы он, Крокс, его завоевал. Он был молод и глуп тогда, и лишь случайность не дала ему погибнуть там, где гибли десятками тысяч: лучи Капиллы не щадили никого, они вспенивали океан, и тысячи жизней отдавали свой последний вздох морю и ветру, так и не поняв, что произошло. Виман, на котором род Винуаториев выступал на стороне побеждённого тогда Хиронто, отстал от основной армады и потому остался цел. Крокс хорошо помнит печальные и задумчивые глаза отца, что-то шептавшего самому себе, после чего на рубку поступил приказ сбавить ход и сделать вид, что сломались. Отец Крокса всегда чуял опасность загодя, и тогда этот его дар спас и весь род, и жизнь Крокса, и виман, который с тех пор давал возможность роду Крокса зарабатывать на жизнь.

Тогда, глядя на гибель армады своего господина, отец принял решение никогда больше не принимать участия в глобальных военных действиях, где цена человеческой жизни – ничто и где безжалостные лучи не дают возможности поединка, но просто сжигают и воду, и воздух, и, казалось, само пространство - вместе со всем, что было в нём: кораблями, людьми, чайками и брызгами волн…

После того случая они стали промышлять пиратством и, по большей части, работорговлей.



Ариаварта.


Безоблачное синее небо, казалось, несло такое умиротворение, что Той не сразу заметил опасность.

Виман шаммаров нёсся стремительно и тихо, заходя со стороны солнца на деревню.

Той и его семья слышали, что однажды такой вот корабль принёс не торговцев, а воинов, безжалостно убивающих всех, кто оказывал сопротивление, забирающих с собой в неизвестность всех, кого могли достать.

От кораблей торговцев его отличал цвет - чёрный. Именно такой корабль пиратов с некоторых пор стал наведываться в предгорья Гималаев, чего раньше не случалось никогда. И пока что о подобных посещениях больше ходили слухи, никто точно ничего не знал: очевидцев пираты не оставляли, или убивая, или забирая с собой, а разорённые деревни сами по себе мало что говорили тем, кто приходил на руины сожженных поселений.

Только известно было, что те, кто нес смерть и огонь, улетали на чёрном корабле.

Старый Вануат накануне собрал глав семейств деревни, и они долго, глубоко за полночь, сидели и о чём-то говорили в главном доме собраний. О чём – никто не знал. Но что грядут перемены и это как-то связано с чёрным кораблём, наведывающимся в последнее время в мирные, беззащитные деревни, – в этом не сомневались даже дети, строя догадки долгими вечерами, когда дела переделаны, трапезы окончились, а время сна ещё не наступило.

О том же волновались и степенные, гордые женщины, об этом говорили все, но главы семейств хранили молчание - так было заведено: лишь они несли на себе тяжесть главных решений и печальных известий, не посвящая женщин, детей и младших мужчин в подробности грядущих перемен.

«Всему своё время, и кому суждено – тот узнает», - так сказал Вануат. Он был мудр, а попусту сотрясать воздух о том, о чём велено молчать, никто не станет.



Посейдонис


Последние набеги Крокса на далёкие острова не принесли прибыли. Те калеки и дети, что остались на разорённых им и такими, как он, пиратами территориях, не стоили ничего, и тогда было принято решение – идти на деревни ариев.

Это решение было неприятно тем, что, хотя деревни ариев были беззащитны и, вместе с тем, полны здоровых и сильных людей, они не были так уж и беззащитны, как показалось пиратам в первые вылазки.

Крокс слышал недавно, что виманы некоторых из его конкурентов, также посещавших деревни ариев, стали пропадать. Это насторожило старого опытного Крокса. Отчего они пропадают? Где застряли? Неужели арии столь могущественны, что смогли поймать в свои сети таких опытных воинов? Не верилось, но, тем не менее, не стоило забывать, что сыны Света были дружественны ариям и многие из этих величественных волшебников были выходцами именно из ариев. А, как известно, даже самый высокий мудрец никогда не забывает, какая кровь течёт в его жилах и в каких землях осталась его мать, а мать для ариев священна, как священен для Крокса и его рода его виман, или даже больше.

Во всяком случае, эти сообщения о пропаже нескольких бывалых пиратских семей вызывали у Крокса серьёзное беспокойство. Он был осторожен и всё больше погружался в раздумья, как ему быть: искать новые земли и острова или вообще оставить неблагодарный пиратский труд, поступив на службу к какому-нибудь не очень злобному колдуну, и закончить жизнь за сборами податей в подвластных ему, Кроксу, землях, наказывая непокорных, но абсолютно беззащитных в военном отношении вассалов.

Такие мысли одолевали его и в то утро, когда на горизонте появились квадраты полей арийской деревни, и квадратики дворов, и стада скота – будущие рабы ещё не знали, что они рабы, но это знал Крокс, знал точно и определённо, и никто на свете не мог сейчас поколебать его в этой уверенности. Корабль, несущий двадцать семь воинов, стал заходить на посадку со стороны солнца, чтобы не сеять панику среди будущих рабов, – так проще застать их врасплох и закончить дело быстро и тихо.



Ариаварта


С утра Вануат не находил себе места.

Что-то неизбежное, как большая чёрная туча, накрывало будущее пугающей неотвратимостью и чернотой, подсказывая, что идёт беда.

Вануат был уже стар, но ясный ум и прозорливость, с возрастом взошедшая в ранг Знания, делали его не просто Главой деревни. Он был поистине отцом всем этим людям - и молодым, и старым. Он понимал и любил их всех в равной степени - и способных, и не очень; и тех, кто был его учеником; равно как и тех, кто никогда не знал грамоты и обучения. И главы семей признавали его мудрость и склонялись перед ним с какой-то детской доверчивостью, вверяя ему не только себя, но и свои семьи, так горячо любимые ими, и поля, и урожай, и скот, и дома – всё, чем владели их деды и прадеды: мудрость Вануата была незыблемым аргументом - эликсиром вечной, почти детской веры этих людей. Они знали мудрость и могли вверить ей себя настолько, что никто на свете не смог бы поколебать в них этой веры.

Будучи ещё совсем молодым, Вануат побывал на Белом острове, и уже сам этот факт указывал на него как на Отмеченного Сынами Света, а мудрость его не оставляла и тени сомнения в его авторитете: он был практически незыблем. И не только в этой деревне, где родился и жил Вануат, но и во всех окрестностях его чтили и слагали легенды (наполовину являвшиеся былью) о его мудрости и советах, помогающих всем без исключения. Люди верили ему больше, чем самим себе, и это доверие он ценил, как ценил солнце, и воздух, и воду, – все они были неотъемлемой частью его жизни, он не представлял себе жизни без них, это и было его жизнью…

И в то утро Вануат принял решение: надо быстро, во что бы то ни стало быстро, увести людей из деревни до заката.

Почему он так решил, он и сам не знал, но возраст и мудрость не оставляли ему времени на раздумья. Уж слишком много раз его прозорливость спасала жизнь людям: и когда с гор пришли волки, а он за час до этого велел запереть женщин и детей, и лишь мужчины с копьями в руках встретили бешеную стаю; и когда вдруг ураганный ветер чуть не унёс жизни людей, если бы они встретили его в поле, но за считанные минуты до урагана он спрятал всех в погреба, и никто не пострадал.

Так было и сейчас. Неотвратимая беда надвигалась, и надо было бежать.

С полуслова сельчане поняли его и побежали изо всех сил – в ущелье за пять лиг от деревни. И когда виман атлантов заходил на посадку со стороны солнца, а жадные глаза пиратов высматривали добычу на улицах деревни, в ней не было ни души. Только на другой стороне деревни мальчик и буйвол вели свой утренний разговор с матерью-землёй, прося её родить зерно, делали безукоризненные борозды от края до края необозримого для восьмилетних глаз поля.



Шигацзе, 1741


Я стал видеть синее небо, незнакомые горы, квадраты полей на склонах, расположенные уступами, - совсем как в наших краях, небольшую деревню. Людей не было видно, и только одинокий буйвол с мальчиком спокойно бороздили поле.

Эта картина была видна мне как бы с высоты птичьего полёта и стала уже настолько чёткой, что я мог рассмотреть в зеркале, как в окне, все подробности: сколько лоскутов полей обняли склоны, сколько домов в деревне, какая утварь во дворах…

Я повернул голову к Ламе:

- Кагчен-Дьянг-мо, я вижу какие-то поля, деревню, горы и мальчика с буйволом, вспахивающим землю. Но ... дома у них какие-то странные, я никогда таких не видел. Их крыши не плоские, как у нас, а со скатами, с наклоном и покрыты не то тростником, не то ветками. Видно, люди живут побогаче нас… только вот людей не видать... Что это, Учитель?

- Ньянг-мо, смотри дальше и рассказывай, что видишь. Я не просил тебя задавать вопросы, не отвлекайся.

Атланты высыпали из вимана быстро, и за несколько минут деревня была окружена, так что никто не смог бы из неё вырваться… если бы там кто-то был. Но там никого не было.

Атланты были в среднем в два раза выше ариев, и коньки крыш приходились им как раз на уровень глаз.

Крокс и его соплеменники в ярости стали поднимать крыши с домов, разбрасывая солому и обрушивая жерди оснований крыш, но это не помогло им найти ни единого человека – вообще никого.

Очаги и трубы были ещё горячие… Ясно было: люди убежали только что, а раз так, то они могли позвать на помощь, что было уже опасно.

Одно дело - кидать в сеть беспомощных, оглушённых людей, и совсем другое – встретиться с организованной вооружённой группой. К тому же никто не знает, как и почему пропали вечные конкуренты Крокса. Может быть, и они также вошли в пустую деревню и не смогли одолеть засаду… Громкий гортанный крик Крокса заставил всех бегом броситься к кораблю. Через несколько мгновений виман уже набрал высоту.

И тут внимание кормчего привлекла одинокая фигура буйвола, который вместе с мальчиком, как ни в чём не бывало, проводил тонкие нитки борозд на молодом весеннем поле.

Кормчий посмотрел на Крокса, а в его глазах читалось: «Должны же мы узнать, в чём тут дело и нет ли у ариев тайн, охраны или ещё чего…» Крокс кивнул утвердительно - и вот уже виман, опустившись почти вровень с землёй, стал приближаться к ничего не подозревающему мальчишке.

Всё произошло слишком быстро, и малыш даже не успел понять, что с ним произошло: прямо с небес на него упала тяжёлая рыбацкая сеть, и, как маленькую барахтающуюся рыбёшку, чьи-то сильные руки втянули его наверх, в комнату, наполненную незнакомыми людьми и запахами. Но ни тени запаха рыбы не было там – только страх, запах страха. Казалось, страх жил в этом помещении…



Шигацзе, 1741


Странная чёрная большая лодка без мачты вдруг пролетела довольно быстро от деревни к полю.

Из неё скинули сеть точно на мальчика.

У меня перехватило дыхание. У меня бред? С каких это пор лодки стали летать, и почему она такая объемная, почти круглая, и почему чёрная, и почему такая большая? Мальчик и буйвол на её фоне были совсем крошечные, почти игрушечные, а люди на этой лодке – десятка три – огромные, гораздо больше буйвола… Нет, такого просто не может быть!

Я стал сбивчиво рассказывать Учителю, что увидел, перемешивая описание картины с описанием своих сомнений. Он слушал меня молча и, когда в моих речах уже не осталось слов описания, а остались одни только вопросы и волнение, , прервал меня резко и просто:

- Замолчи, Ньянг-мо, от твоей суеты даже воздух стал будоражиться и требовать ответа от меня. Откуда мне знать, что ты видел? Мне важно, что ты что-то увидел, а что – это уже не так и важно. Завтра в это же время приходи, продолжим, а пока что не тревожь меня своими криками: я слишком стар, чтобы вникать…

Вот Благословенный Ниг-лунг Римпоче пусть решает, что тебе ответить и как трактовать твои видения… Я выполняю свою часть работы, он – свою, и нечего требовать от меня ответов, которых я не знаю. Не моё это дело - смотреть, что там у вас возникает в Зеркале Правды…

Так, ворча, он вывел меня на улицу и, не глядя на меня, как бы забыв вообще о моём существовании, пошёл по своим делам.

Я был ошарашен и сбит с толку.

Летающий корабль… Огромные люди, которые ловят мальчика сетью, как рыбу… Незнакомые горы и странные крыши… Всё это будило во мне множество вопросов, главный из которых – почему я увидел именно это, а не что-то иное?

То, что я хоть что-то увидел, уже само по себе было здорово – значит, я не безнадёжен и смогу обучаться в великом монастыре, слава о котором идёт не только в Тибете, но и в Индии, в Китае, откуда к нам каждый год приходят паломники, как только открываются перевалы.

Но увиденное так сильно потрясло меня, что ни о чём другом в тот день я думать не мог. Вопросы занимали мой ум весь остаток дня и часть ночи, и, когда на следующее утро я пришёл к заветной двери, я был весь как вопросительный знак. Это состояние читалось не только на моём лице, но, видимо, и во всей моей фигуре - так что даже подслеповатый старик Лама, ещё издалека увидев меня, понял, что меня лучше вести не к зеркалу, а к уважаемому Ниг-лунг Римпоче. Что толку от смущённого ума перед Зеркалом Правды?



Шигацзе, 1741


Старик Лама Кагчен-Дьянг-мо из монастыря Таши-Лум-по был известен всей округе не потому, что был самый учёный, или самый старый, или самый… ну, в общем, главный среди служителей монастыря. Вовсе нет - он был далеко не самый лучший, и не самый прозорливый, и не самый старый. Но именно он приводил молодых тибетцев к Зеркалу Правды и пристально следил, что за способности откроет в них Зеркало.

Способных было немного, и оттого простые люди думали, что старик очень суров: он гораздо чаще отправлял назад претендентов, чем их принимали в монастырские стены – уже навсегда.

Мало кто понимал, что не сам старик решает , кто останется, а кто – нет.

Побывав у Зеркала Правды, я стал понимать: сам человек является носителем того, что позволит оставить его в монастыре; старый Лама лишь присутствует при таинстве пробуждения скрытого от глаз профанов – сущности человека.

Я долго ждал его, он всё не приходил, а я, набравшись терпения, стал кидать маленькие камешки в стоящий на возвышении небольшой камень, развлекая себя таким немудрёным способом.

Мысли о вчерашнем видении не покидали меня:

- Что это за лодка такая летающая? Я и никто из моих знакомых никогда ни о чём подобном не слышали…

Или это было не настоящее? А тогда что? Будущее? Неужели нас, как зверьков, будут вылавливать сетями великаны, а мы будем убегать и скрываться по ущельям?

Или это прошлое? Но тогда какое отношение оно имеет ко мне?

Солнце приблизилось к зениту, когда появился Лама.

Вместо того чтобы вести меня во вчерашнюю потаенную комнату, он молча повёл меня в Храм Цзон-Ка-Пы.

Обогнув статую великого реформатора (кстати, основавшего три столетия назад этот монастырь, самый большой и известный во всём Тибете), мы через неприметную боковую дверь прошли в коридор, оттуда – по лестнице на второй этаж и также в полутьме подошли к двери.

Лама осторожно постучал и, не дожидаясь ответа (видимо, нас ждали), толкнул дверь.

Мы вошли.

Это была небольшая комната, принадлежавшая тому самому Ниг-лунг Римпоче, который, действительно, был и учёным, и знаменитым и который вызывал восхищение у всех местных жителей - так он был благороден и образован.

Мальчишки хотели быть похожими на Него и даже пытались копировать его манеры и жесты, походку и мимику.

«Вот они обзавидуются, когда расскажу им, что сам Великий Ниг-лунг Римпоче пригласил меня на беседу!» - подумал я с восторгом.

А между тем мы присели на небольшие циновки, и тут же из соседней комнаты вошёл Благословенный Ниг-лунг Римпоче.

У меня перехватило дыхание, в почтении я склонился к самому полу и сидел так, пока рука Благословенного не коснулась меня ласково, как бы приглашая распрямиться и начать то, ради чего мы пришли, – беседовать.

Я подумал, что в склонённом положении, почти касаясь лбом пола, я чувствую себя не совсем удобно; но понимал: перед Великим человеком нужно сидеть или стоять в поклоне, выражая таким образом уважение. Я чувствовал, что занимаю именно то место и выбрал именно ту позу, которые приличествуют моменту.

Сидя же с прямой спиной, я мысленно постоянно возвращался к словам, услышанным здесь же, в монастыре, на вечерней проповеди: «От того, как человек почитает Бодхисаттву, зависит то, как Бодхисаттва отнесётся к человеку. Чем полнее почитание и искренни обращения, тем благосклоннее Он…»

Больше всего в жизни мне хотелось сейчас, чтобы этот святой человек не отверг меня и отнёсся ко мне благосклонно; но почитание в моём представлении с самого детства было связано с глубоким поклоном, потому желание кланяться не проходило, хотя по взгляду Римпоче я понял, что это лишнее: время кланяться прошло, настало время Беседы.



Россия, 1999 год


Сегодня – сочельник. Время гаданий, визитов гостей и «посиделок» до глубокой ночи. Новогодние игрушки мерцают в пламени свечей, тихая музыка, на улице – радостные возгласы и песни, мягкий снег … Сочельник – самое таинственное время, когда жители другого мира приходят, чтобы рассказать нам правду о настоящем и будущем, открыть нам глаза и, может быть, помочь…

Я верю, всегда верил, что в этот тихий вечер они приходят, чтобы наставить нас, неразумных, направить наши мысли в новое русло, помочь увидеть возможности, которые нам по слепоте духовной не видны, – так понимал я сочельник с самого детства.

Вот и в этот раз, ближе к вечеру, мысли о том, как же найти подходящий способ общения с душами предков или их друзей (не в одиночестве же они там находятся!), занимали мою голову.

Интуиция подсказывала мне, что вечер будет неожиданный и удивительный; нечто манило меня и обещало что-то совершенно необычное, но с кем разделить эту радость, кто составит мне компанию? От такой компании зависело практически всё: ведь предки приходят не к одному человеку, а к группе людей, и, если кто-то им не понравится, они могут никак не проявить своего присутствия, а то и вовсе обидеться, и тогда ничего хорошего не жди…

Я решил напроситься в гости к маме моей давней знакомой. Когда-то мы вместе с этой знакомой занимались Ци-гуном, и с тех пор у нас остались хорошие, дружеские отношения. Мама же её обладала удивительной силой: она могла исцелять даже совершенно безнадёжных больных, в чём я имел возможность убедиться, и не раз. Будучи образованной женщиной, проработав много лет в школе учителем рисования, она теперь находилась дома (благо, муж зарабатывал хорошо) и занималась тем, что ей больше всего в жизни нравилось, – лечением, гаданиями, чтением (у неё была богатейшая библиотека!). К ней приходили люди со своими бедами и радостями, поэтому попасть к ней было не так уж просто. Но я был - сам не знаю почему - уверен в том, что сегодня – мой день и у меня всё получится.

Я не ошибся. Почему-то она была одна и после непродолжительных переговоров по телефону согласилась меня принять.

Жили мы рядом, и через 10 минут я был у неё.

- Ну что, Глебушка, как гадать будем?

Вопрос был скорее риторическим, и я прекрасно знал на него ответ по той простой причине, что не собирался ничего придумывать и предлагать.

- Как скажете, Елена Ивановна, на ваше усмотрение. Вы же знаете, я во всём полагаюсь на ваши опыт и знания.

Она улыбнулась, несколько секунд подумала и, не говоря ни слова, стала готовиться.

Я ожидал чего-то необычного, ведь у неё был богатейший выбор различных способов проведения таинства и, главное, – опыт, но в этот раз она не стала особо озадачиваться, достала старый лист ватмана с буквами по кругу, блюдце и свечи.

Я никогда не участвовал в спиритических сеансах, хотя видел, как моя мама проводила их изредка с подругами. Духи лгали и глумились над женщинами, но вечер скрашивался.

Но в случае с Еленой Ивановной я был уверен: всё будет правдиво. Ей всегда удавалось так настроиться, что будущее во всей правдивости и цельности открывалось в её присутствии и сбывалось в точности. Всё-таки всё зависит от человека, от его воли, а не от способа сообщения - так думал я.

Как показало время, я оказался прав.



Шигацзе, 1741


Благословенный смотрел мне в глаза, и взгляд его как бы излучал нечто такое, от чего сердце моё трепетало в торжественности и замирало в ожидании чего-то чудесного.

Взгляд Римпоче был необыкновенный. Он смотрел на меня всего несколько мгновений, но за это короткое время мне показалось, что вся душа моя была омыта совсем иными потоками благодати, чем мы знаем.

Душа моя плакала от счастья, я же сидел как истукан и не мог оторваться от этих лучистых глаз, из которых струилась неземная благодать. Он был очень необычным человеком - Ниг-лунг Римпоче, и каждый, кому довелось хотя бы раз в жизни пересечься с ним, уже не мог забыть этого человека – такой свежестью и чистотой веяло от него. Скромный и, вместе с тем, величественный – такое сочетание в одном человеке поражало.

- Не бойся, Ньянг-мо, ты не можешь знать, почему видел мальчика и странный корабль.

Его слова вызвали странную реакцию в моём организме – я вдруг стал сотрясаться от рыданий, из глаз моих хлынули слёзы, я ревел, как малыш, и не знал почему. Душа моя надрывалась в плаче, и, вместе с тем, мне было страшно неловко. Вот Великий человек пригласил меня для Беседы, а я, как ребенок, рыдаю… И почему? Не знаю.

Когда слёзы иссякли и рыдания уже не сотрясали меня, Римпоче ласково погладил меня по голове.

- Ты видел своё прошлое, малыш, и дух твой, зная это, оплакивал те дни. Это были дни больших страданий и лишений…

Я почти успокоился, стыдливо вытирая рукавом слёзы и сопли, старик Лама сидел как статуя, а Римпоче ласково смотрел на меня:

- Сейчас ты пойдёшь с наставником в ту же комнату и начнёшь тренироваться. Важно научиться не просто видеть, как зритель, но понимать внутренний смысл происходящего. Как изображение приносит смыслы глазу, так же понимание того, что происходит, каков смысл происходящего, должно родиться в душе: без этого понимания невозможно продвинуться далее.

Я был безмерно благодарен этому человеку за его сердечность и ласку, за его слова и, более всего, – за совет. Теперь я точно знал, что мне делать. Я страстно возжелал отблагодарить моего благодетеля за его хорошее ко мне отношение, а как это сделать, подсказал мне он сам – выполнять его наставления так, как если бы это были приказы самого Великого Ригдена, Владыки Шамбалы.

Я опять поклонился, посмотрел с призывом на старика Ламу, встал и, ещё раз поклонившись, пролепетал:

- О Благословенный, я сделаю всё, как ты сказал… И я буду очень стараться…

Слёзы опять выступили на моих глазах, но это были слезы благодарности, и никто не осудил бы меня за это проявление святых и чистых эмоций – в этом я был уверен.

Я снова замер, как истукан, и стоял так, пока старый Лама поднимался, отряхивал складки своей одежды, разворачивался и степенно шёл ко мне. Время текло медленно, как густой кисель. Всё казалось нереальным, странно плавным и неторопливым на фоне пролетающих молниями в моей голове мыслей и чувств.

Мы вышли в коридор. Только здесь я смог расслабиться. Радость, ликование наполняли мою грудь. Я мог служить Великому Римпоче! Что может быть прекраснее на свете?! Да я бы жизнь отдал, лишь бы ещё раз услышать хотя бы слово от Него! А тут – я могу выполнить Его Указ!!!

Старик еле шаркал, я же, не имея возможности подгонять его, чуть ли не приплясывал на месте от нетерпения - так желало всё моё существо исполнения Указа.

Мне показалось, что прошла вечность, прежде чем мы добрались до комнаты с Зеркалом Правды. Не дожидаясь указаний Ламы, я быстро установил странные стеклянные тазы и табуретки. Сел под кусок магнита (это был он) и приготовился смотреть и, главное, понимать, как сказал мне трижды Благословенный Римпоче.



Атлантида, очень давно


Той был не просто напуган – он был ошарашен происшедшим с ним .

Однако, хотя он мало знал, он почти никогда ничего не боялся, и этот факт сделал своё дело: мальчик и тут не особенно испугался, ведь не приученный бояться, в первую очередь, не будет биться в приступе страха. Ему скорее было интересно всё, что окружало его. Он лежал на нижней палубе этого парящего среди облаков даже не корабля, а целого трёхэтажного здания. Сеть не позволяла двигаться, но не мешала разглядывать обстановку. Правда, рассматривать было особенно нечего: всё, что ему было видно, - это ограждение, кусок неба (палуба была открытой) да огромный шаммар угрюмо-ужасающего вида.

Внешность пирата был устрашающа: в три раза выше малыша Тоя, ручищи как плуги, грудь пошире, чем у буйвола, огромная косматая голова – в общем, настоящее чудовище. Но чудовище неподвижное, а потому внушающее не ужас, а любопытство.

Амуниция проста: короткая юбка из стальных пластинок поверх платья, обычного для атлантов, нагрудный доспех, пояс с мечом и колчан с метательными дротиками. Ничего лишнего, но Той знал из рассказов мальчишек, что и с этим оружием шаммары были очень и очень опасны, а если учесть их ужасающую физическую силу, то становилось ясно, что из плена просто так не сбежать.

Той не знал, как далеко от его маленького села живут шаммары. Знал, что очень далеко, но насколько – не имел ни малейшего представления; он был просто мальчик, не видавший в жизни вообще ничего, кроме своей деревни и её жителей.

Летели так долго, что от перенесённого испытания Той уснул. А когда проснулся, солнце уже давно село, была ночь и они никуда не летели. Корабль стоял на месте, если можно так сказать о его висящем положении - «стоял». Воздушные корабли не приземлялись, то есть не касались земли, но висели над нею так долго, как это было нужно между полётами.

Пристанью для них служили балконы на вторых или даже третьих этажах зданий или плоские крыши домов, откуда ставили лестницы. Сейчас корабль определённо был пришвартован и не двигался. Значит, прилетели. Хорошо это или плохо - малыш не знал. Новое, неопределённое будущее раскрывалось перед ним, и чего от него ждать, он тоже не знал.



Тибет, 1741. Шигацзе


Старик Лама Кагчен-Дьянг-мо заговорил:

- Ты должен научиться понимать смысл небесных видений. Сейчас я буду показывать тебе видения, и ты должен будешь не просто увидеть их, но – понять, какие из них настоящие, а какие – лишь волнующиеся волны Майи.

- Но как я узнаю?

Я понимал, что выполнить данное поручение не так уж просто, и от волнения пот стал выступать на моём лбу и каплями стекать на ресницы.

Старик ухмыльнулся:

- Всё-то вы, молодые, хотите знать заранее… Смотри в зеркало, растяпа.

Я понял, что ничего не понял, но принялся усердно рассматривать в зеркале своё отражение.

На этот раз всё произошло куда как мощнее, чем в первый раз.

Видение вдруг наполнило всё пустое зеркало, и казалось, что нет ни одного кусочка меди, в котором не было бы изображения. Вглядываясь в детали, я совсем забыл, что сижу в тёмноте и тусклый свет ламп не позволяет рассмотреть тёмные углы комнаты. Нет, комната была наполнена светом, исходившим от появившейся картины. Я рассматривал ее всю - по частям и целиком, поражаясь тому, что столько лет живу на свете, а о таком чуде даже и не слышал, не предполагал, что можно так вот просто видеть то, чего нет перед тобой, но, что, тем не менее, есть…

Передо мной появилось странное сооружение.

Три слона стояли на панцире огромной черепахи, а на их спинах лежала Земля. Плоская. Горы, величественные Гималаи, были в центре, а океаны по краям. Океаны источали воду, и она хлипкими водопадами капала мимо огромных хоботов и черепахи в море, по которому плавала эта черепаха. То море, где плавала она, было частью Земли, которая, как и положено, находилась на спинах трёх слонов, а те, в свою очередь, – на спине черепахи; и вновь небольшими струями-водопадами те моря стекали вниз, и радуга пробивала эти слабые потоки воды, более похожие на испарения со спин слонов, устало несущих свой тяжкий груз.

Эта грандиозная и одновременно забавная комбинация из животных и ландшафтов упиралась в небо и, вместе с тем, уходила далеко под ноги, теряясь в дымке-тумане, - не было видно ни конца ни края.

Я был столь увлечён этим видом, что почти забыл о совете Благословенного, а именно - понимать то, что вижу. Я стал вдумываться: что же я вижу? Устройство нашего мира? Но если так, то почему священный трепет от Открытия не пронзает всё моё существо? Где радость Открытия? Я так давно мечтал увидеть дальние края и земли, и вот, когда я наконец увидел, узнал, как устроен мир и как выглядят эти земли, то – что? Где восторг и счастье? Они должны быть, я в этом не сомневался никогда: тяга к знаниям и открытиям всегда была моей второй натурой, и, делая маленькие открытия в своей жизни, я весь превращался в восторг и ликование, а сейчас – ничего…

Я обернулся к Ламе и с недоумением произнёс: «Это не настоящее… Покажи мне настоящее, а?»

Наверное, я оказался прав и в моих глазах было столь много искренней мольбы, что старик улыбнулся, кивнул - и в ту же секунду изображение подёрнулось дымкой, задрожало и исчезло, а на место ему пришло удивительнейшее изображение огромного города.


Странные купола огромных Храмов, многоэтажные дома, висячие сады, широкие проспекты, огромные базары, зелень деревьев, и разноцветье цветов и халатов, и солнце, солнце, солнце, и птицы… Вот тут-то восторг и накатил на меня, как огромная волна, захватив меня, как ветер сухую листву. И я потерял счёт времени, рассматривая этот удивительный город, стоящий, казалось бы, среди песков пустыни и, тем не менее, процветающий так, что даже слова трудно подобрать для того, чтобы описать это великолепие жизни и красок…

Я обернулся к старику, и всё было написано на моём лице: слёзы восторга готовы были брызнуть из глаз, как водопады, но их сдерживало желание рассмотреть подробнее этот город.

Старик улыбнулся, кивнул и ничего не сказал, дав мне возможность ещё посмотреть на эту удивительную картину жизни…



Россия, январь 1999 года


Мы положили руки на блюдце.

Я не ждал ничего, кончиками пальцев лишь едва-едва касаясь той части блюдца, которая обычно стоит на столе. Я видел, что и Елена Ивановна также едва касается его.

Мы ждали несколько секунд, и тут блюдце вдруг «стартануло» и резко дёрнулось. Я убрал руку из опасения: мне показалось необычным, что оно САМО дёрнулось, ведь я его едва касался, да и Елена Ивановна тоже. Она улыбнулась, кивнула, и я опять дотронулся до блюдца. И тут же оно ринулось в какой-то невообразимый танец. Оно стало буквально летать от буквы к букве, как неугомонное.

Елена Ивановна читала буквы, складывала их в слова и фразы, и вот уже вполне осмысленный текст появился передо мною:

- Рад вас видеть.

Я удивился. Некто неощутимый и неосязаемый рад меня видеть... С чего бы это? И кто этот «некто»?

- Кто ты, назови себя.

Для меня это становилось игрой, и, если бы не серьёзность Елены Ивановны, я бы воспринял это как шутку. Но, судя по сосредоточенности Елены Ивановны, это были не шутки, а реальность – самая настоящая реальность.

- Зови меня буддист.

Вот те на! Буддист… Какой такой буддист и что он делает на святочных христианских гаданиях?

Как бы отвечая на мой незаданный вопрос, он ответил:

- Я давно наблюдаю за тобой, Глеб. И вот пришёл. Я отвечу на твои вопросы.

Хорошо, пришёл так пришёл…

Стоп! А буддист этот – он живой или уже мёртвый???

- А ты живой, буддист, или как?

Ответ не замедлил последовать:

- Не мертвее тебя.

«А он ещё и шутник», - подумал я про себя и продолжил пытать его:

- А ты человек или нет?

- Не совсем.

- Это как?

- Скорее принцип: как ветер – принцип воздуха. Воздух может быть без ветра, а ветер без воздуха – нет.

- Ты принцип человека или чего?

Я откровенно не понимал, как это можно быть и человеком, и нет. Но буддист был терпелив и не спешил смеяться над моим недоумением:

- Движение не есть сам воздух, но – качество воздуха. Разум есть следствие тела, но не обязательно иметь тело, чтобы именоваться разумом.

- Так ты умер? Ты был человеком и умер?

- Но что есть смерть? Обязательный переход из одного качества в другое... Но если ты сам выбираешь, когда и в какое качество перейти, это можно назвать смертью?

Я молчал в замешательстве. Действительно, если человек стал столь могущественен, что может по желанию выбирать вместилище для своего Разума, то смена одного жилища на другое, произведённая сознательно и по доброй воле и тогда, когда ты сам этого захотел, – разве не будет она продолжением жизни?

- Хорошо, значит, ты сменил тело и стал не-телом, но потому, что сам этого пожелал?

- У меня есть тело, но не такое, как ты думаешь. И хватит об этом.

Ну вот, пришёл, пообещал отвечать на вопросы, а сам говорит, «хватит об этом». Капризный какой-то буддист… Ну да ладно, действительно, чего это я… Так, он говорил, что наблюдал за мною, с чего бы это?

- А почему ты наблюдал за мной, в чём причина?

- Ты мне интересен. Можешь быть полезен.

- Но в чём?

- Узнаешь позже.

Ну вот, опять загадки. Там - хватит, здесь - узнаешь позже…

- А как я смогу узнать, чем могу быть полезен?

Блюдце двигалось, не останавливаясь и очень быстро, почти догоняя скорость человеческой речи.

- Если ты станешь достойным, я сделаю так, что ты сможешь приехать ко мне в гости.

- Куда?

- В Тибет. В сентябре этого года. 9 сентября ты купишь билет из Москвы, 13 сентября – из Катманду. Тебе следует приехать в Шигацзе.


Я опешил. Какой Тибет? Какой Катманду? Это же жутко дорого, а у меня не всегда хватает на хлеб… Буддист тут же нашёлся:

- К сроку средства будут, не забудь - ты приглашён.

Я сидел с таким ошарашенным видом, что Елена Ивановна, сочувственно покачав головой, принесла мне стакан воды. Больше в тот вечер Буддист с нами не говорил – не захотел.

- Елена Ивановна, что вы об этом думаете?

Она посмотрела на меня своими чёрными украинскими глазами и просто сказала:

- Увидишь. Если он сказал, значит, так и будет.

- Но что вы думаете о нём, кто он такой, этот буддист?

- Наверное, один из тех немногих достигших чего-то такого, что наше воображение не может себе и представить…


В тот вечер я долго не мог заснуть, вся магия вечера рассеялась, как дым в сильный ветер, и я никак не мог успокоиться: всё думал об этом буддисте, о возможности поездки, о средствах на неё…

Постепенно воспоминания стёрлись, весь тот вечер стал казаться мне нереальным, как мир за стеклом, где и я – не я, и буддист – чистый вымысел... Да и даты отлёта, хотя и впечатались в мозг, казались ещё далёкими и нереальными, как во сне. Но это был не сон.



Шигацзе, 1741


На следующее утро я пришёл к заветной двери, после недолгого ожидания появился старик Лама.

Он опять повёл меня не в комнату с Зеркалом Правды, а к Ниг-лунг Римпоче.

Сердце моё тут же наполнилось радостью от предстоящей встречи.

Благословенный стал для меня чем-то очень важным в жизни, он занял в ней то место, которое люди оставляют для самого святого и чистого, для самого возвышенного – для того, чему поклоняются и о чем проливают священные слёзы; чему молятся и к чему обращаются в минуты глубочайшего счастья и несчастья, доверяя самые главные тайны; кого просят о прощении за проступки, в глубине сердца будучи глубоко убеждёнными, что если попросить искренне и честно, то прощение непременно будет даровано, – так я стал относиться к Римпоче, и каждое ожидание встречи заставляло моё сердце бешено колотиться от счастья и волнения.

Так и сейчас, поднимаясь по старым деревянным ступеням, я думал о том, какое это счастье – знать Римпоче лично и общаться с Ним. Я вспоминал слова, что Он сказал мне, и Его прикосновение…

Мы вошли в его комнату, он читал, сидя вполоборота к входу.

Мы сели на циновки у двери.

Улыбнувшись нам, он отложил свиток, которому на вид было несколько сотен лет – так он был стар, – и сразу заговорил:

- Основной цели ты достиг, поздравляю. Ты сам уже понял, что смог отличить видение неверное от верного. Это – главное испытание для претендентов на ученичество. То, что ты смог, показывает, что в тебе есть необходимое зерно, без которого обучение невозможно. Почему – поймёшь позже.

Он встал и, скрестив руки на груди, закрыл глаза. Старик Лама положил руку мне на плечо и легонько надавил, давая понять, что я должен склониться.

Сидя на коленях, я склонился так, что видел только старые вытертые половицы, и тут же Римпоче произнёс:

- Во имя Благословенного Татхагатты, Шанкьямуни Гоатамы Будды, я беру этого молодого Ньянг-мо себе в ученики на испытание. Встань, упасака.

В глазах у меня потемнело от волнения, я встал, но колени мои задрожали.

- Отныне ты принят и можешь стоять прямо перед своим Гуру, ты заслужил это право.

Голос его был торжественен и, вместе с тем, ласков. Я не знал, что мне и думать, только чувство огромной благодарности к этому великому человеку переполняло меня. Мне казалось, что ради него я готов на всё.

Видя, что я переполнен чувствами, мой Гуру не стал меня задерживать, знаком предложил старику Ламе подняться и идти вместе со мной.

Вот так легко и буднично, без всяких ритуалов и пышно обставленных Посвящений, я прошёл Испытание и стал учеником у самого уважаемого в этих местах Гуру.

Я по-прежнему жил дома, со своими родителями, братьями и сёстрами, здесь же, где и родился, – в нашем доме в Шигацзе, недалеко от монастырских стен, и каждое утро приходил к заветной двери, ведущей в потаённую комнату с Зеркалом Правды, а вечером уходил домой. Ученик в миру, упасака, - так теперь звали меня все, даже домашние.

Родители стали мною гордиться: стать учеником такого уважаемого Учителя в городе, где монастырь занимал площадь большую, чем весь остальной город, было большой честью не только для меня, но и для семьи, которой я принадлежал. И даже соседи стали уважительно раскланиваться перед моими родителями при встрече, а те, гордо прохаживаясь по улицам и рынку, с важным видом рассказывали, что они всегда верили в меня и знали, что я стану великим человеком. Конечно же, это была не совсем правда, меня частенько называли балбесом и чаще кормили подзатыльниками, чем сладостями, но это было в прошлом и мало кого интересовало.

Друзья и родственники стали слегка кланяться при встрече со мною, лучшая пища за общим столом накладывалась сначала в мою чашку, но меня это мало заботило: я был увлечён обучением, которое занимало теперь весь мой внутренний мир.

Теперь Зеркало Правды рассказывало о временах давно минувших, а старый Лама, который, видно, уже в сотый раз всё это показывал и комментировал, без особого интереса смотрел на меня.

Зато я с великим любопытством впитывал всё, что видел.

А видел я много такого, о чём даже и рассказать своим родным нельзя было. Нет, мне никто не запрещал, но как объяснить то, чему веришь с трудом, даже когда видишь? Как найти слова для того, что было миллионы лет назад и названия для чего нет в человеческом языке?

Иногда к Зеркалу приходил Гуру, и тогда я узнавал самое интересное, самое захватывающее.

Благословенный раскрывал мне те тонкости значений событий и смыслов, которые ускользали от моего внимания из-за грубости и нетренированности моего восприятия. Я начинал понимать, что главное – это не видеть. Главное – это понимать внутренний смысл.

Вот, например, идут два человека и о чём-то говорят.

На какую тему они общаются? Может быть, эти два простолюдина обсуждают цены на зерно; а может, два купца обсуждают выгодную сделку; а может быть, это злодеи задумали кого-то убить – как распознать? Именно эту способность распознавания старался воспитать во мне мой Учитель с самых первых наших встреч; только она была важна, как я осознал теперь, – и старался изо всех сил.

Постепенно я понял, как это происходит. Учитель несколько раз касался моего лба рукой, замирал, и я вдруг начинал понимать, как это надо делать.

Вглядываешься, останавливаешь поток мысли и ждёшь. Постепенно смыслы начинают проступать на поверхности ума и ты начинаешь просто знать без всяких объяснений. Просто знать.

Под рукой Учителя делать это было просто: как если бы ты всегда это умел. Учитель прикосновением передавал мне часть своего опыта, знаний и умений. Но потом самостоятельно повторить это было сложнее. На следующий день остатки Его умений еще оставались во мне, но спустя три-четыре дня их уже не было, и я приходил к нему с виноватым видом, прося о прикосновении, и он с улыбкой снова давал мне силу Знать.

После четвёртого раза я с трудом, но уже мог останавливать поток мыслей, и истинные смыслы появлялись в моём сознании сами, без помощи Учителя.

Учитель говорил:

- Постепенно ты научишься знать, сколько перьев на теле пролетающего в небе орла, каковы возраст и история камней, по которым ступает твоя нога, каковы мысли и характеры окружающих тебя людей, - всё это будет как открытый свиток для тебя: стоит тебе только остановить поток мыслей, сосредоточиться на исследуемом объекте, как он сам начнёт молча рассказывать тебе всё о себе. Для истинно Познавшего в этом мире нет Тайн…



Ариаварта. История Маниса


Шаммары улетели, но ещё долго жители деревни не решались выйти, опасаясь возвращения пиратов.

И только когда тени вытянулись и вечерняя прохлада начала холодить камни пещеры, в которой они укрывались, мудрый Вануат отправил на разведку трёх юношей из трёх разных семей, чтобы в случае неудачи - пленения или смерти - вся тяжесть горя не обрушилась бы на один род.

Час туда, час обратно – и уже в полной темноте жители деревни вернулись в свои дома.

Пожаров не было, шаммары покидали деревню в большой спешке и потому не успели её поджечь, как делали это обычно. Сквозь частично разрушенные кровли в дома проникали прохлада и свет далёких звёзд, и страха не было на лицах и в душах людей - только тревога.Наспех восстановив кровли, все легли спать, выставив стражу, хотя было ясно, что никакая деревенская стража не спасёт от незваных гостей. Но Вануат сказал, что сегодня опасаться нечего, а ему верили больше, чем своим страхам, и очень скоро деревня погрузилась в сон.

Лишь в одном доме плакала мать. Она оплакивала своего маленького Тоя…


Как только утренние лучи коснулись благословенной земли, вся деревня уже была на ногах.

Мужчины занимались ремонтом разрушенных жилищ, женщины хлопотали по хозяйству, собирая разбросанную утварь и считая потери, которых было не так уж и много. Помня о вчерашнем похищении Тоя, в поле сегодня никого не посылали.

Ближе к полудню, когда основные работы были выполнены, Вануат собрал глав семейств. Каждый Отец пришёл со старшим сыном, и все стали держать совет.

Вануат был мудр и понимал, что в этот раз деревня отделалась легким испугом и маленькой жертвой - Тоем, но это только сейчас. Шаммары могут вернуться и, скорее всего, вернутся. Они никогда не упускают свой шанс, а потому над деревней нависла угроза пострашнее вчерашней: тогда он хоть в последний момент, но все же узнал о готовящемся нападении, но теперь искусные в магии шаммары будут осторожны и, конечно же, применят свои тайные знания перед нападением. И тогда деревню никто и ничто не спасёт.

Приступ сна, или иллюзия ночи, или массовое отравление, или всеобщее одеревенение пригвоздят всех жителей деревни к месту, и шаммары просто «соберут» их на виман, как спелый урожай в корзины, – без усилий и суеты. Почему в этот раз они ретировались, было понятно: они испугались засады, столкнувшись с необъяснимым отсутствием жителей, – всё необъяснимое всегда пугало их. Шаммары были сильны магией, а без неё были пугливы, как малые дети.

Свои соображения Вануат неспешно поведал главам семейств, и всем стало ясно, что если ничего не предпринять, то очень скоро жители деревни, все до единого, отправятся вслед за маленьким Тоем.

Всем было ясно, что своими усилиями противопоставить шаммарам они ничего не могут и надо просить о подмоге. В двух днях пути ниже по течению реки был небольшой город. Он был защищён от подобных нападений надёжной стражей и не менее могущественным, чем шаммары, представителем Сынов Света, благородным Гьянгом.

Светлый Гьянг когда-то родился в этих местах, в соседней деревне. Сыны Света избрали его себе в ученики, и, спустя тридцать пять лет после того как покинул свои родные места, Он вернулся Наместником и защитой - мудрым представителем Сынов Света среди людей в этой маленькой земледельческой стране, прижавшейся к Гималаям к востоку от высочайшей горной гряды.

Мудрый Гьянг - один из Сынов Света - обладал силами, не уступающими силам шаммаров и даже в чём-то превосходящими их. Именно Он был причиной пропажи, а вернее - полного уничтожения конкурентов Крокса, но Крокс об этом не знал, как не знали об этом и другие тёмные атланты. Не знали, но догадывались, что без Сынов Света тут не обошлось. Шаммары и Сыны Света вот уже несколько тысячелетий противостояли в этой вялотекущей войне. С одной стороны, шаммары были слишком слабы, чтобы в одночасье уничтожить Белый Остров, находящийся к тому же в другой части света, - слишком далеко, чтобы подойти незамеченными, а силу ударов Лучей Капиллы Сынов Света атланты знали. С другой стороны, Сыны Света понимали, что если уничтожить всех шаммаров разом, то они окажутся в астральном мире, а это, при наличии у них магических способностей, едва ли не худший вариант: здесь, на Земле, их действия можно было хотя бы контролировать, не подпуская ближе положенного к территориям ариев, на которых родились большинство из Сынов Света. А кроме того, Они были мудры и знали, что ни один жест не исчезает из Поднебесья без последствий и насильственная смерть, причинённая врагам не в открытой битве, вернётся ответным ударом сокрушительной силы на головы убийц. Сыны Света знали, что собственная Карма шаммаров приведёт их к уничтожению и, не желая соединять свою карму с их, не уничтожали их, пока те сами по собственной глупости или самонадеянности не вмешивались в дела Сынов Света.

Именно по этим причинам Светлый Гьянг не мог прийти в город Золотых Врат и уничтожить самых злобных шаммаров (хотя и мог бы сделать это технически), но вынужден был ждать, когда незваные гости сами себя обнаружат на его территории, - и тогда, устроив им западню, мог навсегда отучить злодеев от совершения злодеяний.

Был ещё один аргумент, который не позволял Сынам Света открыто воевать с шаммарами: злой Вй Об был рождён атлантом и, вместе с тем, был самым могущественным магом. Его невозможно было уничтожить, он был мистически связан с духом Земли и повелевал такими могучими силами, что убить его означало погубить всё живое. Но даже он был не в силах уничтожить Сынов Света.

Так и длилось это противостояние: Ракшасы и шаммары, злобные маги Атлантиды и их воины, воевали между собой и с Сынами Света, нападали на деревни, брали рабов и строили Город Золотых Врат, древнюю столицу Атлантиды, - город, поражающий своим богатством и пышностью.

Мудрый Вануат был учеником одного из Сынов Света, , жившего в уединении в горах, на склоне которых расположилась деревня, давно, ещё до возвращения Светлого Гьянга из Обители Света. Вануат был совсем мальчиком, когда сход деревни решил отдать его Светлому (имени которого никто не знал) в услужение. И каждый день маленький Вануат носил пищу и всё, что тот желал (а желал он крайне мало и редко), далеко в горы: половину дня занимал путь туда, и столько же - обратно, и до темноты маленький Вануат всегда успевал вернуться.

Иногда Высокий Светлый (он был из атлантов) разговаривал с Вануатом, и так мальчик узнавал всё, что знает теперь. Уже очень давно Высокого Светлого не было среди живых; и чем дальше уходили те спокойные времена, тем больше Вануат опасался за жизнь соплеменников, которым однажды выпало счастье жить мирно и под защитой, а с уходом в Мир Иной Высокого Светлого это счастье стало таять; и вот вчера судьба нагнала беглецов, показав, что горькая участь была лишь отсрочена, но не избегнута вовсе.

Совет решил срочно послать гонца к Светлому Гьянгу с просьбой о защите, а также разослать гонцов в соседние деревни с вестью о нападении, чтобы те были осторожны.

Так начались неспокойные дни, полные волнений за будущее. И непрестанно несколько пар глаз смотрели в небо, ожидая чёрного хищного корабля пиратов.

К Гьянгу снарядили отца Тоя и его брата, Маниса, в надежде, что их горе не оставит сострадательному сердцу Сына Света времени на раздумья: пираты могли вернуться в любой момент, и от того, как быстро Гьянг организует охрану их земель, зависело, выживет деревня или нет.



Посейдонис, более 20 000 лет назад


Той был совсем ещё ребёнком и слабо понимал, что с ним произошло. Такова защитная реакция детской психики – не вдумываться, не анализировать даже самые ужасные события жизни.

Он сидел в уголке и тихо всхлипывал, периодически шмыгая носом и косясь на огромного шаммара, расположившегося на палубе. Так продолжалось несколько часов, пока усталость от перенесённых событий не навалилась на его плечи тяжким грузом и он не провалился в тяжёлый, без сновидений сон.

Проснулся он оттого, что что-то переменилось в его положении. Он открыл глаза и с удивлением понял, что его несут. Его нёс, перекинув через плечо, как рулон ткани, один из этих великанов, и с высоты его роста Тою было странно наблюдать удалённость пола и близость потолка – они шли длинным узким коридором с невысоким для атланта потолком, видимо, где-то под землёй.

«Меня несут в подземелье», - подумал малыш, и от этой мысли ему стало тоскливо, слёзы сами потекли из глаз, но он не смел издать ни малейшего звука, чтобы не рассердить стража.

Шаммар остановился перед дверью, отпер её, и они стали подниматься вверх по лестнице, такой же тёмной, и лишь факел в руках стража по-прежнему освещал им путь.

Около двадцати ступеней – и они опять стояли перед дверью, и страж отпирал её.

«Отсюда точно не сбежать», - понял малыш, и в тот же момент страж положил его на пол и вышел, закрывая дверь и громко бряцая при этом ключами.

Той некоторое время лежал неподвижно, боясь, что страж вернётся и, увидев пришедшего в себя пленника, обязательно сделает с ним что-то страшное.

Время шло, никто не возвращался, было тихо-тихо, и Той решил открыть один глаз.

Поза, в которой его оставил страж, была неудобной: он лежал на боку, болезненно вывернув руку и уткнувшись носом в землю. Соответственно и видел он немного –всего лишь кусок каменного пола.

«И подкоп не сделаешь…» Он не знал точно, что такое подкоп, но эта мысль пришла ему в голову первой. Той открыл второй глаз и увидел часть стены, сделанной из такого же серого грубо обработанного камня.

Немного повернул голову, чтобы увидеть стены, и стал оглядываться. Он был в комнате один. Тусклый свет откуда-то сверху скупо освещал комнату, больше похожую на широкий колодец. Пол и стены - из больших каменных глыб, подогнанных одна к другой довольно небрежно, но щелей не было видно – видимо, стены были очень и очень толстыми.

Той сел и поднял голову вверх. Комната была очень высокой. А вверху, под самым потолком, ютилось совсем маленькое окошко, и толстые стальные прутья были вертикально вмурованы в камень, оставляя для света совсем мало места. Неба не было видно, стены были столь толстые, а окошко таким маленьким, что видна была только часть стены, нависавшая над окном.

В углу комнаты – небольшая дыра в полу, из которой, если подойти, воняло отвратительно, но не сильно – она была закрыта деревянной крышкой.

«Отхожее место», - понял он сразу. Он был в тюрьме.

Комната была вытянута вверх, и для атланта по ширине тут было очень мало места, трое уже не поместятся, но вот в высоту она была куда больше – огромных размеров дверь занимала только половину высоты комнаты.

Было не очень холодно и не особенно сыро - жить в таких условиях можно. Комната напоминала колодец – круглая, высокая и узкая, а охапка старой соломы у стены подтверждала ее назначение - темница.

Той лёг на солому и опять заснул. Собственно, сон давал силы пережить страшные события, спасал от горестных мыслей и слёз. Во сне не было этой комнаты и этих страшных людей – там можно было не плакать, а если были сны, то самые счастливые – сны ребёнка, живущего в прекрасной горной стране с любимыми и любящими родителями, братьями и сёстрами.



Ариаварта. Путь в Тамулонг


Путь до столицы княжества, откуда шаммары похитили Тоя, на конях составлял два дня, если не спешить. Горные дороги были скорее широкими тропами, чем узкими дорогами, а еще то и дело происходили обвалы, поэтому спешить было нельзя.

Но времени не было совершенно, каждый час промедления мог быть роковым для деревни, и отец с Манисом сразу же после собрания тронулись в путь.

Полуденное весеннее солнце, стоявшее в зените, пекло нещадно, но кони шли так быстро, как могли, местами переходя в галоп, и к вечеру путники достигли деревни, находящейся в трети пути от Столицы. Быстро войдя в дом старейшины, оба, отец и сын, одновременно стали на правое колено, правым кулаком опершись о пол перед собой, левым упираясь в пояс, и отец заговорил:

- Уважаемый Грунг, несчастье готово обрушиться на наши головы. Ужасные шаммары на чёрном, как ночь, вимане вечером прошлого дня хотели разорить нашу деревню. Мудрый Вануат почувствовал их приближение и отвёл нас в ущелье, лишь мой младший сын стал их добычей, остальные спасены. Мы спешим в Тамулонг к Святому Гьянгу просить помощи для нас и всех окрестных деревень. Дай нам коней и проводника, чтобы провёл нас кратчайшей дорогой, - дорог каждый час. Шаммары могут вернуться в любой момент.

Грунг ужинал, и они застали его за столом с полным ртом. Пока отец Тоя говорил, Грунг медленно жевал, когда же было произнесено имя шаммаров – он перестал жевать и с ужасом уставился в одну точку перед собой, чуть приоткрыв губы, так что рис стал высыпаться у него изо рта.

Закончив речь, отец и сын одновременно ударили кулаками в пол так, что дом содрогнулся, а Грунг, выйдя из оцепенения ужаса, вскочил и, подбирая полы длинной рубахи, смешно побежал на улицу, выкрикивая приказы громким гортанным голосом.

Уже через несколько минут они неслись из деревни во весь опор в сопровождении двух гибких, как тростник, и быстрых, как стрела, юношей.

Когда встаёт вопрос жизни и смерти для всей деревни, самое мудрое – это действовать мгновенно. Так Грунг и поступил, и, как выяснилось позже, это спасло всех жителей окрестных деревень, и Грунга в том числе.



Тибет, Шигацзе, 1741


Утро занималось туманной дымкой, и всё говорило о том, что день будет жаркий. Трава уже была выжжена солнцем до белесого состояния, и в обеденное время все искали убежища в тени. Но благословенным утром ещё не было этого палящего зноя, и молодой упасака самого уважаемого Учителя Шигацзе с радостным сердцем быстро шёл в монастырь Таши-Лум-По за знаниями.

Только первую неделю старик Лама присутствовал вместе с ним у Зеркала Правды. К исходу недели Благословенный Римпоче выдал ключи от потаённой комнаты своему молодому ученику и, коротко сказав: «Теперь ты сам», быстро удалился по неотложным делам.

И вот уже месяц подходил к завершению, и вопросы множились, как снежный ком.

Почему погибли первые творения Земли , а всё живое, даже морские водоросли первых форм жизни, были уничтожены палящими лучами солнца? Почему Сыны Света избирали одних и не избирали других для вмещения Разума? Почему Главой планеты стал не самый высший из Кумар? Почему Учитель оставляет его, упасаку, одного перед всем этим Знанием и не удосуживается ничего ему пояснять по мере постижения событий былых времён?

Уже несколько дней у Ньянг-мо было сильное желание встретиться с Учителем, он хотел внимать Его благим наставлениям, и спрашивать, и узнавать, и снова спрашивать… Но Учителя не было ни в монастыре, ни в городе – его вообще нигде не было, и никто не знал, когда и куда он ушёл и когда вернётся. Такие исчезновения не редкость среди Учителей – их стопы направляет сам Великий Ригден, и никто не имеет права спрашивать Учителей, где они были и что делали. Все с трепетом относились к славе Совершенных и мечтали о том дне, когда им будет позволено знать больше. Но до тех пор – молчание и внимание.

Понимая, что в ближайшие дни ответов на свои вопросы он не получит, а без них продвигаться далее - значит ещё более плодить вопросы, он решил вернуться к тому похищению мальчика великанами, которое увидел в первый свой сеанс у Зеркала.

С некоторых пор, благодаря Учителю, Ньянг-мо научился управлять волнами астрального света и провожать в свой мозг те вибрации, что он желал, а не те, что сами стремились прокладывать себе дорогу.

Учитель говорил:

- Пойми, сын мой, не тот, кто имеет самые яркие видения, достоин похвалы – но тот, кто имеет те видения, которые он сам пожелал.

- Но как этого достичь? Видения разворачиваются передо мною, как только я замираю перед Зеркалом в полной готовности… Как увидеть то, чего желаешь?

-Я дам тебе технику сосредоточения, и если ты будешь усерден, то очень быстро сможешь направлять ток света по своему желанию. Пока же в твой мозг проникают лучи, направленные моей волей.

- Но как я смогу пойти против Ваших волевых токов и вбирать другие лучи, не Ваши, Учитель?

Он улыбнулся своей удивительно светлой улыбкой, которая, казалось, осеняла благолепием всё вокруг:

- Когда ты поймёшь, что твоя воля согласуется с моей, то не будет в тебе таких глупых вопросов, волчонок.


Этот разговор состоялся две недели назад, и все эти четырнадцать дней Ньянг-мо усердно тренировался, проводя в занятиях всё своё свободное время, возвращаясь домой уже глубокой ночью, когда огромные звёзды освещали путь и ноги сами вели по знакомым тропинкам короткой дорогой. От усталости сон наступал мгновенно, как только голова касалась подушки, и во сне продолжалось то, что было в Зеркале, – он опять переживал те же видения, размышлял над ними, и такая двойная работа приводила к возникновению вопросов, которые, увы, некому было пока задать.


Сегодня – день испытания.

Как пояснил Учитель, сначала требуется согласовать свою волю с Его.

Для этого следует в глубоком сосредоточении выявить токи Его воли, задержать их в своём сознании как нечто совершенно реальное и осязаемое. Так сосредоточившись, следует найти в себе полное их приятие и согласованность Его воли со своей. Как это сделать? Учитель не сказал, упомянув лишь, что, пробуя, ученик сам нащупает – как.

И только после этого должно появиться ощущение парения и гармонии, как если бы воля Учителя – это воды священной Брахмапутры, а моя – лишь одно из её течений.

Главным признаком того, что всё получилось, будет лёгкое скольжение мыслей по волнам астрального света и «перебирание» их, как струн Лютни.


Буду пробовать.

Итак, сажусь на табуретку, помещаю магнит по центру темени на расстоянии ширины двух пальцев над ним. Сделано…

Сосредотачиваюсь на восприятии воли Учителя. Её магнетические флюиды я знаю чётко и всегда выделю из множества других. Есть!

Теперь следует сосредоточиться на собственных эманациях. Их я тоже знаю. Несколько мгновений… Готово!

Затем согласую в своём внутреннем взоре эти два потока и ожидаю их полного соответствия. Жду. Это соответствие, как пояснил Учитель, будет подобно гармоничной мелодии, где ничто не раздражает, напротив, несёт красоту и свет.

Жду. Жду. Жду.

Ни одной мысли, ни единственной, только спокойное ожидание. И вдруг как бы целый мир распахнулся передо мною, наполняя совершенным спокойствием и совершенной красотою. Свежесть ощущений трудно передать – как если бы в пустыне ослабевший и умирающий от жажды человек вдруг принял бы прохладный душ свежей воды.

Кажется, это оно. Теперь я могу законно пожелать видеть.

Я мысленно направил свой внутренний взор на впечатления от первого знакомства с Зеркалом, на фигурку маленького мальчика и пожелал узнать его дальнейшую судьбу.

Я медленно открыл глаза, и первое, что меня удивило, – это туман в зеркале. Такого не было ещё ни разу. Далёкие горы едва проступали сквозь завесу тумана. Присмотрелся – туман был не в картине, но всё изображение было размыто, не сфокусировано. Однако внутри меня было неописуемое спокойствие, наряду с уверенностью, что всё получится.

Я стал всматриваться в размытые очертания.

Долго, очень долго длился этот поединок с Зеркалом. Оно упорно не желало ничего показывать.

Серые силуэты великанов дрожали и рассыпались, изображения помещений и предметов были столь расплывчаты, что иногда не представлялось возможным определить, что это и где находится.

Да, в этот день я осознал слабость своей воли и силу воли моего Благословенного Учителя – я наглядно убедился, насколько Он велик, а я ничтожен и мал.

Единственное, что я понял, – это что малыш в каком-то жутком каменном мешке, а его похитители ожидают важного мага, чтобы выудить из мозга ребёнка очень нужные им сведения. Предводитель великанов хмур и молчалив, а его воины рвутся в бой, но, вместе с тем, боятся неопределённости – она всегда их пугает, не только в этот раз.


К концу дня я так устал, что не было никаких сил идти домой.

Я получил важный урок – моя воля слаба, а воля моего Учителя бесконечна и натренированна до удивительного совершенства, и мне до Него далеко. Очень далеко.

С этими мыслями пришёл сон.

Это была первая ночь, проведённая в стенах монастыря.



Ариаварта. Путь в Тамулонг


Ночной переход до Тамулонга отец с сыном не забудут никогда.

Кони Грунга несли легко, и в эту безлунную ночь, казалось, сами божественные Упадана спустились с небес, чтобы помочь гонцам спасти близких им людей.

Горцы больше надеялись на свои ноги, жители же долин, коими являлись люди Грунга, больше доверяли коням. И в эту ночь кони были крыльями в их стремлении.

Полностью доверившись проводникам и волшебным коням, отец с сыном мчались вниз, в долину, где их ждала встреча, от которой зависели жизни многих и многих людей, и сознание неотвратимой опасности, уже распростёршей свои чёрные крылья над крышами их домов, придавало им мужество героев древнего эпоса.

И когда заря превратила тьму в серую мглу, а кони захрипели от продолжительного бега, перед взором путников открылась удивительная картина: с холма, на котором они в тот момент оказались, город был виден как на ладони. Тишина утра была совершенно нетронутой, и только звуки их движения нарушали её таинственный покров, укрывающий местность сном и лёгким туманом.


Почуяв близкий отдых, кони прибавили шаг, и вскоре городские стены были за их спинами, а дом Благородного Гьянга просыпался от настойчивого стука.


Хозяин уже не спал, когда они примчались к вратам Его дома, и, казалось, ждал их.

Слуга, юноша с непроницаемым, будто каменным, лицом, проводил их в беседку для гостей, находящуюся между домом и вратами. Через несколько минут хозяин дома вышел к ним и жестом пригласил сесть. Проводники с тревожным видом замерли у входа в беседку, не решаясь войти, а отец с сыном, упав на одно колено, повторили почти то же, что говорили в доме Грунга:

- Благородный Гьянг, несчастье готово обрушиться на наши головы. Ужасные шаммары на чёрном, как ночь, вимане вечером позапрошлого дня хотели разорить нашу деревню. Мудрый Вануат почуял их приближение и отвёл нас в ущелье, лишь мой младший сын стал их добычей, остальные спасены. Шаммары могут вернуться в любой момент.

Не оставь нас в минуту скорби и стань нам защитой, святой Гьянг. Мой сын, преданный Манис, будет сопровождать тебя в твоих благородных делах и станет проводником в наших Горных краях. Дети Уважаемого Грунга, что стоят у входа, станут проводниками в его владениях, что ниже наших.


Когда отец Маниса и Тоя закончил речь, слёзы текли по его щекам и последние слова вырывались из его уст подобно языкам пламени из печи кузнеца Голунг-шита, ковавшего самые лучшие плуги в округе.


Видя волнение и боль горца, святой Гьянг жестом предложил просителям сесть.

- Твой сын попал им в руки… Они попытаются выведать в его сознании всё, что ему известно… Известно ему мало… Они предпримут ещё одну попытку нападения, но уже с использованием магии… Будет это… вечером завтрашнего дня.

Спешим, у нас мало времени. Возьмите одного из этих проводников и скачите обратно. Возьмите моих лошадей.

Завтра, когда тени начнут удлиняться, спрячьтесь как можно надёжнее. Всем окрестным деревням сообщите этот указ. Всё.


Святой Гьянг дал всем четырём гонцам амулеты и приказал не снимать их с шеи ни при каких обстоятельствах, пока ситуация не разрешится.



Посейдонис


Неудача последней вылазки сильно озадачила Крокса.

Каждый подобный поход приносил убытки. Не только люди, но и виманы нуждались в питании. И если воины не требовали вознаграждения после неудачного похода, но лишь пищу, то виману было всё равно, есть у хозяина питание для него или нет.

Его резервуары наполняли эфиром – он летел, не наполняли – не летел.

Эфир добывался из зерна.

В подземных хранилищах зерно проращивали, и специальный насос для эфира впитывал силу прорастающих зёрен, наполняя ею резервуары - эта сила зерна и была тем, что потребляли ртутные двигатели виманов. И установки для откачивания эфира, и сам эфир были дороги: вчерашняя неудачная вылазка стоила примерно столько же, сколько шесть мужчин-рабов или десять женщин.

Если к этому прибавить вознаграждение воинам, получалось, что удачным можно назвать поход, в котором удалось заполучить не менее двадцати рабов.

«Ещё несколько таких безуспешных походов - и придётся продавать фамильные драгоценности, чтобы купить эфир…» - такие невесёлые думы не выходили из головы предводителя пиратов Крокса.

Но ещё больше его волновала неизвестность. Нечто угрожало их жизням более, чем когда бы то ни было. Он чувствовал это очень ясно, однако, что именно угрожало им, – он не знал. Ответ на этот вопрос он надеялся получить у схваченного ребёнка.

Конечно же, сам ребёнок ничего сказать не мог, но у шаммаров было много магических способов его разговорить.

Можно было посыпать голову ребёнка «порошком правды» - и тот стал бы говорить правду. Но порция порошка стоит больше, чем этот ребёнок.

Можно погрузить его в сон и заставить говорить, что он знает, – но он может ничего и не знать. Самое лучшее – это пригласить сильного мага и, обещая ему в награду этого мальчишку, попросить выудить всё, что возможно, не только из памяти ребёнка, но и из ауры его родителей, с которыми малыш всё ещё сильно связан, и связь эта, как канал, может привести к желаемым результатам. Это был самый лучший выход, и Крокс уже послал за таким Ракшасом. Тот должен был вскоре явиться, а пока его ждали, Крокс всерьёз обдумывал вариант завершения карьеры пирата-работорговца и думал, к какому господину проще поступить на службу.



Тибет, 1741


Проснувшись, я понял, что очень отчётливо помню свой сон. Это было видение жуткой, демонической личности ужасного великана, смотрящего мне в глаза. Там я понимал, что это – воспоминание, и чувства - не мои, но того мальчика - захватили меня.

Была как бы некая стена между мною и ребенком, и его чувства воспринимались как сквозь преграду: они были моими и не моими одновременно.

Мальчика привели в кабинет Крокса, обставленный самыми удивительными вещами. В нём уже был сам Крокс и этот страшный великан с глазами, пронзающими насквозь и жгучими, как горячие угли.

Не говоря ни слова, Ракшас взял мальчика одной рукой, как куклу, и поднёс к своему лицу.

Как только взгляд колдуна пронзил глаза юного пленника, разум ребенка затуманился и сам малыш впал в забытьё, но я чётко понимал, что происходит, читая в ауре помещения смысл происходящего.



Посейдонис, владения Крокса


Ракшас прозревал. Он видел то, что видел и знал когда-то этот малыш. Детство, заботу родителей, поля и соседских мальчишек, мудрого Вануата и ежегодные праздники – всё это колдун видел, как если бы сам был участником всех тех событий.


Но колдуна интересовал не мальчишка, а знания его родителей.

И вот тут его ожидал сюрприз.

Мать не знала ничего – на собраниях старейших были лишь мужчины, главы семей – только они одни знали, но не рассказывали никому. Отец малыша был участником этих собраний, но, как только Ракшас попытался проникнуть в его разум, тут же словно огненная печать вонзилась в его сознание, он вскрикнул и, опустив малыша на пол, медленно сел рядом. Несколько минут он пытался справиться с сильнейшей, до кровавых разводов в глазах, головной болью.

Когда она немного унялась, он поднял глаза на Крокса и сказал:

- Сыны Света уже знают. Если не поторопишься, не видать тебе добычи.

- Посмотри, успеем?

- На его отце – печать одного из Них, я не могу.

- Но ведь есть кто-то ещё, кого он любит?

Ракшас посмотрел на погруженного в оцепенение мальчика с ненавистью и попытался опять проникнуть в его разум.

- Да, его брат. Старший. Он может что-то знать.

И тут же ещё более свирепая волна боли пронзила разум Ракшаса, он потерял сознание.


Бросив Тоя в темницу и оставив Ракшаса на попечение домашнего доктора, Крокс ринулся в путь. Уже через полчаса его виман с воинами стремительно скользил в сторону Ариаварты, расположенной в предгорьях Гималаев, – Крокс никогда не упускал добычи.



На вимане шаммаров


Крокс:

- Скорее всего, там будет один из Сынов Солнца. Он будет нас ждать.

1-й помощник:

- Надо готовиться к магической Битве.

2-й помощник:

- Мы редко выигрываем у Них. Они готовы встретить нас. Может, лучше избежать Битвы, если противник готов к ней?

Крокс:

- За голову Сына Солнца Равана даст хорошую награду.

2-й помощник:

- Если бы мы могли застать Их врасплох, у нас были бы шансы на победу. Но Они ждут нас, и у нас один корабль, мы даже не сможем зайти к Ним с двух сторон, чтобы атаковать наверняка. Идти в лоб на Сынов Солнца равно самоубийству.

1-й помощник:

- Он один, и помощь к Нему может не успеть.

2-й помощник:

- А может и успеть. Мы потеряли много времени.

Крокс:

- Удача всегда сопутствовала мне. Надеюсь, так будет и в этот раз. Если всё получится, я дам щедрые дары богам Луны…

Несколько минут длилось молчание, затем второй помощник произнёс фразу, от которой у Крокса и первого помощника мороз пошёл по коже:

- Прежние четыре корабля, напавшие на эти земли, более никто не видел, и никто не знает их судьбу. Чем мы лучше их?

Немного помолчав, Крокс ответил:

- Нападем ночью, так у нас будет преимущество. Арии видят в темноте хуже нас. Покроем землю чарами сна и обратим объединённую мощь воинов против единственного врага. Он не устоит, а остальные будут спать и ему не помогут.

1-й помощник:

- Так и решим.

2-й помощник промолчал, но про себя решил, что при первой же возможности будет спасаться бегством.

Крокс вышел на вторую палубу, где сидели его двадцать семь отважных, проверенных в боях воинов, и заговорил:

- Сегодня ночью нам предстоит Битва с Сыном Солнца. Он будет один, и, если мы сможем сделать всё быстро, подмога к Нему не успеет. Готовьтесь к магической Битве!

Тут же капралы побежали на склад, а над воинами повисла мёртвая тишина.

Все понимали, как это опасно – сражаться с Сынами Солнца, но презрение к смерти и жажда Битвы были у них в крови, а ненависть к Сынам Света не знала предела.

Вообще-то шаммары ненавидели Солнце и даже слали ему свои проклятия – таковы были последователи Левой Стези, Сыны Луны.

Пришли капралы с амуницией. Воины стали переодеваться.

Красные плащи, золотые шлемы – все они были терафимами, насыщенными магической силой. Подчинить себе волю атланта, облачённого в противомагические доспехи, весьма сложно даже очень искусному магу, а группу таких воинов подчинить своей воле не под силу ни одному Сыну Света. Главное условие – единение бесстрашия, а этого у шаммаров было хоть отбавляй.

Когда облачение было завершено, все выстроились в четыре шеренги, по шесть человек в каждой, двое капралов впереди, один с барабаном, и началось творение заклинания.

Со стороны всё выглядело просто – левой рукой держась за рукоять меча, правой атлант коротко два раза бил себя в грудь, после вскидывал руку, сжатую в кулаке, вперёд и вверх. При этом он произносил: «А-МИ-ТА!» В промежутке между словами – короткий, но сильный вздох. И так – бесчисленное количество раз, пока нечто вроде оцепенения, или транса, не овладевало им.

Отвага бесстрашия, магическая защита плаща, шлема и украшений, которые были не украшениями, а своего рода защитой, транс и еще раз бесстрашие делали этот маленький отряд способным противостоять и Сынам Света, и целой армии солдат. Как единый организм действовали шаммары в трансе, и успех военной операции был тем сильнее, чем в более глубокий транс могли они погрузиться. Тела их становились как стальные, и пронзить их не представлялось возможным. Сознание – невосприимчивым к посылам чужой, пусть даже очень сильной воли. Боевые машины, практически неуязвимые, наносящие сокрушительные удары, они мгновенно и неустрашимо выполняли каждый приказ командира. Это была страшная сила.

Что можно было противопоставить ей?

Крестьяне просто прятались, воины разбегались при виде такой силы.

И только Сыны Света могли им противостоять. Такой же объединённой волей. Но чтобы один Сын Солнца смог сокрушить такую армаду – нет, такого не бывало. Знал это Крокс. Знал это и Гьянг.



Тибет, 1741


Ранним утром, проснувшись в потаенной комнате монастыря, я долго не мог понять, где нахожусь, ведь раньше мне не приходилось ночевать вне стен родного дома. Сообразив наконец, что заснул в комнате с Зеркалом Правды, я успокоился и направился на улицу. Первым, кого встретил, был старик Лама. Он сердито посмотрел на меня и проворчал:

- Где ты пропадал? Я тебя искал. Римпоче приехал рано утром и требует тебя к себе.

Сердце бешено заколотилось в моей груди: я так сильно желал этой встречи, что, когда она стала возможной и даже неотвратимой, ноги стали ватными и отказывались идти.

- Что ты стоишь как вкопанный?

Действительно, что это я тут стою? Я заставил ноги повиноваться мне и через минуту уже сидел в комнате благословенного Учителя, пытаясь унять дрожь в пальцах и не смея поднять глаза на того, кто был мне дороже всех драгоценностей мира.

- Как ты провел это время без меня?

Глаза Римпоче мягко светились и смотрели на меня с едва уловимой лукавой улыбкой.

Конечно же, он знал, как я провел это время, и я не сомневался, что он не просто знает все мои вопросы, но и ответы на них уже созрели в его голове. Знал я также, что прямой вопрос требует прямого ответа, поэтому, быстро справившись с волнением, я ответил, склонив голову и продолжая сидеть на коленях, так что мне видны были только стопы Благословенного и участок пола между мной и им:

- Возлюбленный Учитель мой! До вчерашнего дня порядок жизни моей был таков. Утром я приходил к Зеркалу Правды и до вечера узнавал то, что Вы соблаговолили мне через него сообщить. Ток Вашей воли провожал в мой мозг видения, которые породили множество вопросов. Когда же поток видений иссякал, я пытался освоить технику самостоятельного управления потоком видений с помощью практики, которую Вы мне дали. Вечером я возвращался в дом своих родителей. Так и прошло это время.

Но вчера прямо с утра я пожелал опробовать метод самостоятельного видения. До вечера я бился, но получил лишь несколько жалких отрывков, почти не связанных друг с другом образов. Я убедился, Учитель, сколь велика Ваша воля и сколь мала моя. Примите дар моего сердца - мое восхищение Вами, Благословенный Учитель. Благодаря вчерашнему опыту в сердце моем еще больше разгорелась жажда познания.

Учитель выслушал молча и не перебивая, а как только я закончил, он ответил:

- Хорошо, малыш. Ты славно потрудился. Но ответить на твои вопросы я пока не могу - ты слишком мало знаешь, чтобы понять ответы на них. Всему свое время. Что же касается твоих опытов самостоятельного видения, сегодня вечером я помогу тебе, а сейчас иди к родителям – они волнуются. К вечеру я тебя жду.

Я встал, поклонился и вышел. День до вечера пролетел незаметно. Он был полон мелких забот по дому, сознание же мое трепетало от волнения в предвкушении нового, неизведанного опыта с возлюбленным Учителем.



Ариаварта


Виман Гьянга нес четырех человек на север к величественным Гималаям. В последний момент святой Гьянг взял с собой помощника, Амедея. Это был юноша около двадцати лет с черными прямыми волосами, прямым гордым носом и обворожительной улыбкой. Он был высок и строен, с еще юношеской худобой и бледной кожей, весь облик его был так не похож на внешность местных жителей - коренастых молчунов с коричневой, почти черной кожей. Амедей улыбался во весь рот и радовался предстоящим испытаниям, как ребенок новой игрушке. Он или не до конца понимал опасность предстоящего приключения, или участвовал уже не в первый раз в подобных походах и был полностью уверен в успешном исходе, впрочем, это было не столь важно.

Виман Гьянга подлетел к высокой одиноко стоящей скале, с которой была видна деревня Маниса, и завис около вершины. Тут же Амедей с ловкостью кошки прыгнул на скалу и в мгновение ока закрепил на ней довольно большой, около локтя высотой, кристалл, похожий на горный хрусталь. Проделав эту сложную операцию за несколько мгновений, он одним прыжком вернулся на корабль - и вот уже виман мчался к новой скале. За короткое время было установлено шесть подобных кристаллов на примерно равном удалении друг от друга. По словам Амедея, эти кристаллы сигнализировали наличие черной магии в круге между шестью кристаллами, на каком бы удалении от кристаллов ни проявлялось действие ее. При приближении явлений чёрной магии кристаллы загорались красным, и ярче сиял тот, к которому было ближе действие черной магии или носитель ее.

Когда были сделаны необходимые приготовления, Гьянг обратился к Манису и второму проводнику с вопросом, где лучше всего укрыться от глаз атлантов так, чтобы хорошо обозревать долину, в которой находилась эта деревня. После короткого диалога была выбрана небольшая пещера чуть больше вимана, из которой открывался великолепный вид, а долина лежала как на ладони. В ней все и расположились.


Несколько минут спустя вечер перешел в ночь и дальний кристалл, находящийся на западе, вспыхнул красным. Тут же вслед за ним с меньшей интенсивностью вспыхнули и те, что находились по бокам от него. Так шаммары оказались в круге кристаллов, и битва стала неизбежной.



Россия, 1999


Общение с буддистом не давало мне покоя.

Я отчётливо понимал, что просто так подобные приглашения не даются.

Тот, кто, будучи жив, приглашает к себе в гости таким образом, как это сделал буддист, не просто человек. Только очень могущественный, может быть даже бессмертный адепт или святой, может такое. И вот вопрос – зачем я ему нужен? Что он увидел во мне такого, что из всех миллиардов человек он пригласил именно меня?

К тому времени я читал об этом и знал, кого и как приглашали таким образом, а также - кто из смертных общался через Эфоб (так в древности называлась подобного рода доска с буквами) с могущественнейшими буддистами Востока.

Например, я знал, что волхвы, которые искали младенца Иешуа, не просто так получали сведения о его рождении и местонахождении. Не из воздуха они узнавали, но через Эфоб – а значит, именно так, как буддист пригласил меня. Прошли тысячелетия, но метод не изменился. Спиритуалисты приспособили доску для своих нужд и объявили свое общение с потусторонним миром откровениями. Но ведь важно не как они получали сведения, а от кого. Кто стоит по ту сторону доски в духовном теле – вот что важно.

Интересно, что Андрей Рублев, описывая поиски волхвов (которые сами были святыми людьми), изобразил на картине «Троица» их обращение с вопросами о местонахождении младенца Иешуа: двое из ангелов прикасаются к чаше, стоящей на походном Эфобе, а третий спрашивает и иногда записывает важные ответы.


То, что не праздный дух заглянул на наши вечерние святочные посиделки, мне было ясно как дважды два – уж больно красиво и стремительно было то, что он говорил. Не было это похоже ни на что другое, но именно на приглашение Знающего. От такого не отмахиваются, таким не пренебрегают.

Ну так что же есть во мне такого, что меня пригласил в Тибет один из Знающих?


История моих духовных поисков.

Будучи ещё совершенно юным, я искал смысл жизни в христианстве.

Мои хождения и искания пришлись период, когда мне было шестнадцать – восемнадцать лет.

Помню, узнав о том, что такое «умное делание», решил испытать на себе.

В напарники пригласил хорошую знакомую, также ищущую святого и чистого. Ей было пятнадцать, мне - семнадцать. Мы решили испытать «умное делание» в православном Храме, известном своей историей.

Летом, в июле, мы пришли к вечерней службе, добираясь пешком около пяти вёрст и беседуя о духовном. Войдя в храм, трижды поклонились, перекрестились и двинулись в дальний угол Храма, к огромной древней иконе Казанской Богоматери.

Некоторое время постояв перед ней в молитве, отошли к стене – туда, где шёл деревянный настил для молитвенных стояний на коленях. Перекрестившись, мы стали на колени и принялись творить «умное делание», как заповедали отцы христианства.

Таинство это состоит в следовании нехитрым правилам и в прилежании, в терпении и любви, в коей надлежит его творить.

Молитва Иисусова должна быть непрерывной, ум не должен быть отягчен мыслями - ни добрыми, ни худыми, твориться молитва должна с любовью и сердечным томлением о Христе.

Спина должна быть прямой, не согбенной. Дыхание – глубоким, чтобы воздух доходил до самого сердца, но плечи не поднимать, а только выпячивать живот. Дышать следует не часто, но усердно. Дыхание не должно мешать молитве, ведь главное – это страсти о Христе, а не о своём животе.

Сначала ум сопротивляется – ему противно каждое действо, направленное на обуздание его: как дикий жеребец, жаждет он свободы от всякой над ним воли. Но через некоторое время он успокаивается, ему даже начинает нравиться такое состояние, и он будет желать его в другой раз так же рьяно, как прежде стремился избавиться от него.

Благость и елей Господень проникают в сердце и душу, когда ум спокоен и не сопротивляется. Эта благость, наполняя чрево и грудь, делает единение с Богом чистым и гармоничным: как в радуге все цвета соединяются без всякого сопротивления друг другу, так и ум соединяется с благостью сердца, и оба – с божественной природой, что проникает в них совершенно естественно, как елей от лампад напитывает воздух храма.


Так мы и делали, так у нас и получалось.

И вот, примерно полчаса спустя, когда елей достиг наших душ и стало благостно и милостиво, мы встали и отошли в другой конец храма, где сбоку от иконы Одигитрии на коленях стоял старый-престарый монах, в простой бедной рясе, подпоясанной верёвочкой.


Глядя на него, мы вдруг оба увидели то, чего не видел никто другой.

Перед старцем, примерно в метре от него, появилась из воздуха фигура. Она не была похожа на человека, скорее - на ангела, напоминающего схимника. Плащ с высоким острым капюшоном - вот и вся одежда.

Фигура была метра три высотой, полупрозрачна, и можно было сказать о ней только одно – чистота в пустоте. Как если бы пространство, занимаемое обликом явившегося ангела, было пустым от материи нашего мира, и по причине пустоты заняла его чистота такая, которая незнакома здесь, на земле, – так она необычна и поразительна.

Мы оба видели это. Сердца наши трепетали. Ни слова не говоря, мы вышли из Храма и направились домой. Вскоре я спросил свою спутницу:

-Ты видела?

Тут же и она, почти одновременно со мною, спросила:

-Ты видел???

Обмениваясь впечатлениями, мы шли домой, и не было в тот момент на свете людей счастливее и удивлённее нас.

Подобное видение посетило меня еще раз. Позже. На Пасху.

Пасха – это один из любимейших праздников. Однажды я стоял в том же храме на всенощной, и вот, когда отворились Врата, я увидел Христа, выходившего из них по воздуху и крестившего людей.

Фигура была очень высока – около пяти метров, светла и чиста. Елей неземного блаженства разлил Христос вокруг себя, и вся усталость слетела с меня в мгновение ока.

В тот вечер, идя домой, я видел в темноте так ясно и четко, как днём.



Ариаварта. Битва волшебников


Од, свет сияющий, который используют маги в соответствии с развитостью своей воли, подразделяется на две составные части: Об, свет губительный, и Аур, свет созидательный. Одни и те же магические приёмы и чудеса совершаются с помощью того или другого. И не маг выбирает, чем ему воспользоваться, но Об или Аур сами привлекаются к нему, в соответствии с качествами волшебника.

Если до того, как маг развил свою волю, душа его не избавилась от эгоистических черт до сверхчеловеческих величин, то Об сам притягивается к его деяниям, наполняя их силой.

Если же душа мага чиста, как слеза ребёнка, то именуется он «малым дитём» и Чистый Аур струится по его позвоночнику, облекая все его деяния искрящейся мощью, неся созидание и Свет Истины.

Кристаллы горного хрусталя, насыщенные Ауром и мыслями о противодействии Обу, реагируют на присутствие Оба, загораясь красным светом. Так устроена природа камней: будучи соединённым с Силой, камень меняет свои свойства и приобретает те, что даёт ему маг. Вот и сейчас, в кромешной темноте, камни, стоящие на скалах над долиной, сверкали в ночи красными огоньками, сигнализируя о присутствии недюжинной силы Оба в этих местах.


Через несколько секунд после того, как виман шаммаров пролетел над кристаллами Аура, началось нападение на деревню. Атланты, наполненные невидимой мощью, находясь в глубочайшем трансе, высыпали из вимана как горох и тут же стали крушить дома селян.

Однако деревня опять была пуста, и это привело пиратов в ярость.

За считанные минуты поселение было разрушено в щепки и от стен домов остались лишь небольшие остовы. Вся земля была покрыта руинами и обломками крыш, будто ураган промчался и в мгновенье ока стёр деревню с лица земли.

- Их здесь нет! – прокричал первый помощник.

Виман опустился очень низко к земле, и все атланты мгновенно впрыгнули в него – воздействие транса давало им нечеловеческую силу и выносливость; и без того сильные, шаммары в таком состоянии были в десять раз мощнее, чем обычно.

Корабль взмыл в небо, но тут Крокс увидел где-то внизу огоньки. Он показал туда пальцем, и виман буквально спикировал на одинокий хутор, в котором жила семья Азера. Его предупреждали о возможном нападении и Указе Гьянга, но упрямый старик всегда всё делал наперекор и потому не спрятался, как жители всех окрестных деревень, – в эту роковую ночь он лег спать после трудового дня с чувством полной удовлетворённости, в душе посмеиваясь над пугливостью селян. Он не верил в близость шаммаров и думал, что крыши в деревне снёс порыв ветра.

Он жестоко поплатился за свою самонадеянность.

Несколько шаммаров сгребли в охапку всю его семью - и вот уже на нижней открытой палубе вимана пиратов в свете факелов Крокс с неприкрытой яростью на лице тряс Азера как куклу (атлант был выше человека в два раза), требуя сказать: куда сбежали «эти трусливые крысы, эти недоношенные крестьяне с их предводителем? Найду – душу вытрясу, наизнанку выверну, не найду – буду упражняться на тебе, безмозглая ты скотина, пока не вспомнишь, где мне их искать!»

Азер был так напуган, что тут же наделал в штаны, стал дико, как осёл, икать, вытаращив глаза, и, по причине волнения, так и не смог сообщить Кроксу ничего определённого.

Семейство Азера, старуха и две престарелые дочери со своими мужьями и кучкой детей, находилось в шоке не столько от неожиданности, сколько от прикосновений шаммаров: когда атлант в трансе, то все, до кого он дотрагивается, впадают в оцепенение на несколько часов, и, чем слабее организм человека, тем сильнее он реагирует на касания шаммара. Азер был в шоке, но в сознании, члены его семьи – без сознания, и это было удачей для них – их пока не пытали.


В это время Святой Гьянг, сосредоточившись на внутреннем зрении, глазом Данг-ма прозревал в то, что происходило на хуторе Азера, а затем и на вимане.

Времени оставалось очень мало: Азер знал, где убежище, и, как только шаммары выведают это у него (а они это сделают в самое ближайшее время, как только закончится приступ ярости и бешенства у Крокса), - через пять минут они уже будут там, а все жители этой деревни тут же станут рабами. И не только этой, но вообще все, кто поместится на вимане, – а это несколько деревень.

Гьянг обратился к Когану.

Ответ был:

- Уже.

Это означало только одно: Коган знал, что происходит, и помощь уже в пути.

Оставалось только ждать.


Приступ ярости Крокса быстро закончился, и первый помощник тут же погрузил Азера в гипнотический сон, собираясь задать вопросы, на которые Азер однозначно и полно ответит – расскажет всё, до последней подробности.

Однако тут стало происходить нечто невообразимое. Волна ужаса накатила на атлантов. Все до одного, они вдруг стали кататься по полу, держась за головы и буквально воя от приступа нестерпимой боли. Ужас гнал их прочь из вимана. Ужас и боль настигли их столь внезапно, что они еще и помыслить не успели о защитных чарах, как виман, управляемый вторым помощником, ринулся к земле и, чуть не ударившись о скалы, замер у самой поверхности. Тут же шаммары выскочили на камни и принялись забиваться в щели в скалах. Последним выскочил первый помощник с Азером на руках. Он приказал кому-то из пиратов забрать остальных, но тот его не послушал. Он приказал кому-то ещё - и вот уже двух дочерей Азера с мужьями вытаскивали, волочили по камням (детей забыли в спешке), и Крокс указывал дорогу к спасению – узкая щель между камнями была входом не то в небольшую пещеру, не то в каменный свод. Там, среди камней, держась за руки, шаммары смогли унять приступ ужаса и боли. Опять взывая к Огню: «А-МИ-ТА!», они образовали фигуру наподобие пентаграммы с Кроксом в середине. Ужас стал отступать, разбиваясь о стену единства силы, что совместно сейчас создавали шаммары.

И только второго помощника, Наврунга, не было среди них. Как раз в этот момент он карабкался выше в горы, стараясь уйти как можно дальше от своих соплеменников. Он ясно понимал, что минуты их жизни уже сочтены, и не собирался быть одним из холодных трупов – он собирался жить.


- Что там происходит?

Минасу не терпелось узнать, что задумали шаммары и отчего все эти завывания.

Амедей тихо ответил:

- Лотосоподобная Жена в Теле Славы нагнала страх и ужас на шаммаров. Они бежали из вимана и укрылись под каменным сводом, теперь они строят магический круг и набирают силу. Мой Учитель старается не допустить этого.


Гьянг был погружён в глубокий транс. Единственная сила, которая могла сейчас противостоять шамарам, – это лучистое А-Естество, к которому его приобщил Коган незадолго до ухода в Ариаварту.

Вызвать эту мощнейшую силу очень непросто. Не каждый из Сынов Света мог это. Гьянг мог, он делал это всего два раза под руководством Когана в условиях Белого Острова, в спокойствии и тиши, при соблюдении всех необходимых условий, готовясь к этому действу несколько дней.

Здесь же, на вимане, когда он знал, что жизнь заложников в опасности, использовать эту древнюю мощнейшую силу на расстоянии нескольких лиг и так избирательно, чтобы люди остались целы, было подобно проведению операции на мозге тонким скальпелем в условиях девятибалльного шторма в Атлантике, да еще не на вимане, а на деревянном судне с парусом, когда волны выше небес, а ветер в клочья рвёт паруса и одежду.

Как сделать это? Обрушить свод. Но как спасти людей? Сделать их временно твёрже камня.

Но как рассредоточить внимание и распределить силу так, чтобы её хватило на обрушение свода, после того как тела заложников окаменеют? И как обрушить свод до того, как тела шаммаров не обретут твёрдость камня?

Как это сделать?

Задача – не из лёгких. Только очень могущественный адепт мог сотворить такое за несколько коротких секунд. Гьянг это сделал.

Как? Примерно таким образом: вызвать А-Естество. Это Сила предвечной, предсуществующей Чистоты, в которой рождаются небесные тела и в которой огненные Владыки намечают на прообразе планет и светил огненные знаки будущих форм существования этих планет. Эта чистая Сила наполнила теперь сознание Гьянга.

Лишить шаммаров Огня, который они вызвали ритмом. И вот уже сила А-Естества рвёт Об на куски, как ураганный ветер рвёт паруса рыбачьих лодок. Ошмётки силы шаммаров ещё трепещут в воздухе, но это лишь видимость – единого щита уже нет.

«Закаменеть» заложников. Окаменели.

Шаммары продолжают бить ритм и выкрикивать призывы Огню.

Амедей следит внутренним взором за сценой битвы Сил и ждёт момента, когда тела заложников окаменеют твёрже гранита, а сознание шаммаров под напором А-Естества потеряет волю ритма единства - когда эти моменты совпадут, он должен дать сигнал.


Гьянг, пребывая в Духе (а иначе невозможно вызвать А-Естество), не мог касаться земных аур и потому читал то, что происходило в пещере, через призму ауры своего ученика Амедея, напряженной Огнём Пространства.

Амедей был глазами Гьянга. Сам же Гьянг в этот момент был напряжённой спиралью, готовой взорвать пещеру в мгновенье ока, когда условия совпадут.


И вот они совпали, сознание Амедея сработало как спусковой механизм, и сила Гьянга сокрушила скалы над головами атлантов. Пещера перестала существовать.

Сила удара была такова, что содрогнулись все горы вокруг.

Как только гул закончился, Амедей пронзил своим сознанием толщу камней, выяснил состояние заложников и атлантов и с торжествующим видом коснулся руки Учителя:

- Всё сделано, как Вы задумали, Учитель!

Он торжествовал. Гьянг же с великим трудом выходил из транса. Присутствие деревенских мальчишек на его вимане вносило свои разнородные эманации, лишая атмосферу предвечной Чистоты, и выход из транса давался нелегко. Но ни слова не сказал им Гьянг, ведь иногда надо чем-то жертвовать – Сыны Света привыкли жертвовать своим удобством, не чужим.

Придя в себя, Гьянг взглядом указал Амедею на штурвал, и ученик, приняв управление виманом, помчал его к поверженной скале. Теперь надо было разобрать завалы, отделить заложников от шаммаров и подумать, что делать с телами погибших атлантов.


В это время беглец Наврунг карабкался изо всех сил, ища защиты у гор и надеясь дожить до утра. Он был уверен, что его соплеменники уже мертвы, и очень хотел жить.



Тибет, 1741 год. Разговор с Учителем


Вечер уже погасил лучи солнца, тени ушли куда-то вдаль и растворились, я сидел на улице у входа в храм Цзон-Ка-Пы.

Учитель всё не шёл, а я предавался размышлениям, но вопросы каждый раз ставили меня в тупик, не давая мыслям литься рекой, создавая запруды размышлений и омуты неполученных ответов.

Ну, во-первых, я знал, что еще никому из упасака не разрешалось целыми днями пребывать у Зеркала Правды. И моя «исключительность» в этом вопросе была для меня камнем преткновения. Если Учителя не разрешали кому-то это делать, то они не разрешали всем, не делая исключений. Обучение, которое я проходил, было целиком и полностью принадлежностью Чела, более высоких и опытных, чем я, учеников, к тому же живущих постоянно в стенах монастыря и ведущих куда более строгий образ жизни, чем я.

Быть упасака означает стоять в преддверии великих тайн, живя в миру.

Быть Чела означает изучать их, живя в монастыре, в школе.

Быть Лану означает овладевать тайнами и силами, которые они дают.

Но я что-то не припоминал, что бы кто-то из упасака, живя дома с родными, на первом месяце обучения уже изучал то, что изучал я, но что нельзя было рассказать никому.

Это противоречие разрывало меня на части, и я не мог найти этому никакого разумного объяснения.

Затем, эта практика, которую я делал.

Почему делал её не под руководством Учителя? Почему один?

Все, кого я знал, были на первых этапах оберегаемы своими наставниками и учителями, как цыплята курицей. Меня же бросили, как котёнка в воду: «выплывет – значит выживет. Не выплывет – не судьба». Больше всего меня мучил вопрос – неужели Учитель так сильно меня не любит, что оставил в таком полнейшем небрежении и даже не приставил ко мне наставника, не справляется о моих успехах?

Затем, этот мальчик, попавший в руки к шаммарам. Это моё воплощение? Как я понял, да. Оно у меня единственное? Выжил ли я и как это скажется на моей нынешней жизни? Почему именно эта жизнь всплыла у меня перед глазами в мой первый день обучения и испытания? Одна мысль особенно не давала мне покоя: может быть, я тогда вошёл в сговор с колдунами и теперь Учитель хочет выведать у меня их тайны, а потом выгнать как страшного предателя???

Все эти беспокойные мысли, как рой мух, не давали мне покоя. Я хотел избавиться от них, но не мог - и мучался, мучался, мучался ими, как какой-то неизлечимой болезнью. Больше всего я боялся, что, в результате всего, Учитель скажет мне, что я прав в своих подозрениях и его пренебрежение ко мне связано с тем, что с самого начала он не желал быть мне Учителем; что вот, наконец, он узнал от меня всё, что хотел, и больше я никогда его не увижу, потому что хуже меня ученика выдумать просто невозможно… А ведь всё шло к тому, что этот вариант и есть правда – пугающая, заставляющая слёзы наворачиваться мне на глаза и не дающая чувствовать себя человеком. Я как изгой сидел до самой ночи, пока не почувствовал приближение Учителя.

Как нечто неуловимое, появился Он в моём восприятии, я встал и тут же увидел его приближающуюся фигуру, в свете звёзд едва различимую, но такую родную и любимую, что я смог бы различить её, казалось мне, и в кромешной тьме.

Он, не сказав ни слова, жестом приказал мне следовать за ним.



Ариаварта. Место гибели шаммаров


Виман Гьянга под управлением Амедея плавно опустился на площадку перед обвалившейся пещерой. Не долетев до земли какого-нибудь локтя, лодка замерла, и Амедей, ловко вытащив лестницу, спустился на камни, приказав нам следовать за ним.

Пещера была полностью завалена крупными валунами. Чтобы разбить и оттащить их, требовался труд всей деревни Маниса не менее недели, а то и больше.

Гьянг вышел последним, и в полном молчании они с Амедеем подошли к камням, как бы разглядывая их. Не было слышно ни слова. И тут камни вдруг зашевелились. Манис громко вскрикнул, упал на землю от страха, его спутник, деревенский мальчик, сын Грунга, также упал на камни, белый как полотно. Они подумали, что это шаммары раздвигают камни и сейчас их отряд выберется, тогда уж им несдобровать.

Пока они лежали, замирая от ужаса , камни сами поднялись в воздух и аккуратной горкой, в виде небольшого кургана, легли локтях в ста от завала. Оказалось, что это Гьянг и Амедей совместными усилиями воли перенесли камни по воздуху, освободив тела заложников и их похитителей.

Амедей негромко позвал лежащих на земле ребят. Те, не веря своим глазам и постоянно озираясь в поисках убежавших шаммаров, на дрожащих от страха ногах боязливо подошли к Амедею и Гьянгу.

Перед их взором открылась удивительная картина - нереальная и ужасная.

Полностью освобождённые от камней, шаммары лежали тесным кругом. В момент смерти они стояли в виде пентаграммы и, когда камни рухнули сверху, невольно прильнули друг к другу – так их и застала смерть. Поломанные, раздавленные тела лежали в неестественных позах, но крови почти не было – они умерли от переломов и удушья, от сдавления, а не от кровопотери.

В красных плащах, в золотых шлемах гиганты-великаны, лежащие вповалку, – это было совершенно невиданное зрелище, фантастическое в свете звёзд и молодой луны.

Как зачарованные стояли ребята.

Из оцепенения их вывел голос Амедея:

- Под ними заложники.

На атлантах были украшения - амулеты из металлов, кожи и перьев каких-то диковинных птиц. От этих амулетов веяло ужасом и холодом, и даже Гьянг с Амедеем стояли на почтительном расстоянии от груды тел, не решаясь подойти к такому большому скоплению предметов, насыщенных сильной злой волей Ракшасов – колдунов Левой Стези. Использовать магию для растаскивания тел атлантов было нельзя. Но заложников надо было вытащить из-под тел атлантов – не вечно же им там лежать?

Решено было сделать так: мальчишки привязывали верёвки к щиколоткам ног шаммаров, а Амедей на вимане, к которому были привязаны другие концы верёвок, оттаскивал их тела к груде камней, лежащих невдалеке. Там концы верёвок просто отрезали и снова повторяли ту же процедуру, но уже с другими телами.

Их было 29.

Гьянг подумал и сказал:

-Одного не хватает… Бежит вверх… Потом займёмся.


Провозившись около часа, наконец завершили работу, и мальчикам было разрешено подойти к семье Азера, лежащей свободно на дне пещеры, теперь лишившейся своего свода.

Выглядели они спящими – лица их были спокойны, но очень бледны. Не было ни движения, ни шевеления среди них, к тому же они не дышали. Мальчишки стали тихо плакать, думая, что все мертвы.

Амедей тихонько обошёл всех, что-то тихо сказал Гьянгу и стал, закрыв глаза, в середине площадки среди лежавших заложников. Гьянг тоже закрыл глаза.

Спустя несколько мгновений все люди вдруг зашевелились! Мальчишки просто обомлели от нового чуда и вне себя от радости и удивления ринулись к Азеру, его жене и дочерям, помогая встать, отряхнуться, поправить одежду.

Бывшие заложники смотрели ничего не понимающими глазами, не в силах вспомнить, как они здесь очутились и что с ними произошло.

И вдруг одна из женщин заревела в голос. Посмотрев на неё, заголосила и вторая. Мужчины побледнели, а Азер тихо воскликнул: «Дети!»

С детьми был полный порядок: они лежали на пиратском вимане, оцепенение от прикосновений зачарованных шаммаров уже прошло и плавно перешло в сон, беспокойный, но не гипнотический.

Амедей бережно передавал детей с корабля мальчишкам, те осторожно спускали их вниз и передавали на руки родителям.

Сцена была трогательна, но от усталости все валились с ног, так что, как только родители получили своих детей, Амедей уточнил у них, что до дома они доберутся сами (очертания их хутора были видны совсем рядом), и четвёрка во главе с Гьянгом забралась на виман шаммаров.

Оставался ещё один шаммар, и его надо было разыскать до того, как он что-нибудь натворит.

Мальчишки никогда не бывали внутри виманов, поэтому, несмотря на усталость, смотрели во все глаза.

Это был средний десантный корабль вместимостью двух стандартных звеньев в количестве шестидесяти воинов. Виман напоминал трёхэтажное здание округлой конусовидной формы. Нижняя палуба была широка и открыта, и лишь перила и небольшой навес отделяли её от внешнего мира. Именно с этой палубы шаммары прыгали сегодня ночью при нападении на деревню. Свою добычу они размещали здесь же, в толстых рыболовных сетях. Обычно рабы лежали в сетях в глубоком трансе, так что не было нужды их охранять. Сети лежали тут же, сложенные в бухты и закреплённые прочными морскими канатами. В самом центре нижней палубы располагался цилиндр двигательной установки, такой толстый, что даже шаммар не мог бы охватить его. Как ствол мощного металлического дерева, он держал на себе корабль, надстройки же казались его кроной и ветками. С первой палубы на вторую вели две винтовые лестницы и отдельно – два толстых металлических блестящих столба для быстрого спуска.

Второй этаж был закрыт и состоял из нескольких больших комнат, некоторые – для воинов, некоторые использовались как складские помещения. И в центре – продолжение того же цилиндра.

Третий этаж предназначался для офицеров и управления кораблём. Комнаты его были не очень большими, но богато отделаны золотом и дорогими породами деревьев, стены - в картинах из шёлка, где изображения битв чередовались с портретами. Под каждой картиной на золотой табличке – надпись о том, кто или что изображено. Преобладали алые и зелёные цвета, местами - бирюза, и очень много золота. В комнатах стояли скульптуры огромных, во весь рост, шаммаров и Ракшасов, кое-где во встроенных шкафах – дорогое оружие и амуниция. Всё это стоило баснословных денег и было огромным, как и сами шаммары. Мальчишки ходили и глазели, и, хотя глаза закрывались от усталости, желания отдыхать не было – когда ж ещё выпадет возможность поучаствовать в экскурсии по настоящему кораблю атлантов, причём по всем его палубам, даже побывать в командирской рубке управления кораблём?

Роскошь поражала воображение, изображения Битв на стенах были столь грандиозны, масштабы батальных сцен столь объёмны, что оторваться от созерцания их не было сил, но рубка капитана манила сильнее всех сокровищ.



Тибет, 1741год


Мы сидели в комнате Учителя и пили чай, любезно принесенный старым Ламой. Я молча страдал, не замечая вкуса чая и периодически обжигаясь. Мой Учитель был погружен в свои мысли, взгляд его был отсутствующим. И вот, когда чай уже стал остывать до приемлемой температуры, взгляд Учителя переместился с точки на стене на мой лоб, и уши мои покраснели. Я вжал голову в плечи и постарался стать незаметным, слиться со стеною. Мне вдруг представилось, что моя черепная коробка раздвинулась и Учитель читает все те глупости, которые я надумал, пока ждал его. Мне стало стыдно. Я осознал в этот момент всю свою глупость, весь свой эгоизм и совершенно беспочвенные претензии на Его внимание – Его, Кого почитают в этом городе выше всех и Кто общается с Махатмами Химавата как с родными братьями. Поняв в тот момент свое истинное место на Земле, я виновато опустил голову и, не смея досаждать своему Учителю не то что вопросами, но даже мыслями, стал строить стратегические планы отступления в сторону двери.


Я так низко опустил голову, что моему Учителю была видна лишь моя макушка, но даже по ней он понял все мои «коварные» планы и заговорил, не давая мне возможности пуститься наутек:

- Мой преданный ученик, в чем, по-твоему, заключается преданность?


Его взгляд пронзил меня насквозь и пригвоздил к тому месту, где я сидел.

Вот те на…

Над такими сложными вопросами я и не размышлял ни разу.

А ведь и правда: что такое преданность? И что такое преданность в данном конкретном случае? Как этот всеобщий принцип преданности проявляется или должен проявляться в моем отношении к Учителю? Я предан Учителю так, как должен быть предан, или это преданность только в моих фантазиях, а на самом деле ее нет? Так в чем она должна быть? Вихрь этих мыслей пронесся в моей голове за короткие секунды. Ответ пришел сам собой: уж точно не в виде таких глупых вопросов, которые занимали мой ум час назад.


Не смея смотреть Учителю в глаза, я продолжал рассматривать чашку чая, которую держал в руках у самого пола. Макушка моя горела от его взгляда, а уши стали пунцовыми. Когда я понял и осознал всю свою мелочность и ничтожность, мне до одури стало жалко себя. Я заплакал. Учитель все понял без слов. Он подошел, положил руку мне на голову:

- Ты еще в самом начале пути, ошибаться и делать глупости не зазорно. Главное – вовремя осознать свои ошибки, а это, как я вижу, ты умеешь. Теперь утри слезы, и перейдем к делу.


Я с превеликим усердием вытер слезы (чтобы хоть что-то из Указов своего Учителя выполнить верно и в срок) и, посмев оторвать глаза от чашки, позволил себе впиться взглядом в его штанины. Это был безусловный прогресс, и Учитель его оценил.


- Начнем по порядку. Я, действительно, веду тебя по несколько иной программе, чем занимаются другие ученики. Этому есть причина. Сам ты узнаешь позже, а пока поверь мне на слово. В одной из прошлых жизней ты уже проходил подобное обучение, и тебе не надо начинать сначала. И только в этом заключается причина в некотором пренебрежении к внешним правилам в отношении тебя. Тебе надо не столько учиться, сколько вспоминать. А так как вспоминать проще, то эту легкую часть я оставлю на твое усмотрение. Можешь считать это моим доверием к твоим прежним заслугам, о которых ты пока ничего не знаешь, но которые так же реальны, как и пол, где ты сидишь.


Наверно, я слишком громко шмыгал носом (от удивления), так что мой Учитель замолчал. Протянув мне платок и подождав, пока я основательно высморкаюсь, он продолжил:

- Я отсутствовал и не мог заниматься тобой, но теперь у меня появилось время; и я спущу с тебя семь шкур, но к концу года ты уже станешь чем-то стоящим. Считай это моим благословением.

В последних его словах было столько искрящегося юмора и мальчишеского задора, что мой рот невольно растянулся до ушей, и в тон ему я произнес первые слова за вечер:

- Учитель, если потребуется спускать больше, чем семь шкур, спускай все.

При этом я так умоляюще смотрел в его глаза, что он весело рассмеялся, прижал мою голову к своей груди и сказал:

- Вот и договорились! С завтрашнего дня ты живешь здесь, в соседней комнате. Передай это родителям.

Он протянул мне заранее заготовленный свиток, и сердце мое заколотилось от радости: «Он хотел сделать меня своим Чела, а я, глупый…»

Домой я летел на крыльях счастья.



Новый хозяин Тоя


Ракшас Ялонг был потомственным колдуном.

Его дом находился в престижном районе Города Золотых Врат. В нём родился он, его отец, и дед, и прадед, и вообще, множество поколений Биев. Ялонг Бий был очень не беден и помогал лишь тем шаммарам, с кем его связывали либо давняя дружба, либо деловые отношения.

Шаммары (воины и политики) всегда нуждались в советах профессионального Ракшаса. Ни одно дело не обходилось без предварительного к нему похода.

Знатность рода и богатство Ракшаса соответствовали тому месту, которое он занимал в иерархии города.

Ракшасы – это и Учителя, и фармацевты, и лекари, и заклинатели, и провидцы, и политики, и учёные, и промышленники. Очень часто важные политические и военные решения принимались не главами страны или города, а несколькими Ракшасами в частной беседе между собой. Люди побаивались и уважали их, и не было такого повода, который бы заставил кого-то выступить против одного из этих таинственных, могущественнейших столпов общества. На Ракшасах держался мир. Ракшасы советами и даже приказами направляли ход мировых событий. Приверженцы Левого Пути, они ненавидели Сынов Света, и потому многие плясали под их дудку, сражаясь с практически непобедимыми Владыками Белого Острова и погибая.

Ракшасы считали, что арии должны быть уничтожены как нация, и все шаммары любыми способами пытались навредить этой столь непохожей на них самих как физически, так и умственно расе. Атланты были прирождёнными магами. И Ракшасы, и шаммары, и торговцы – все, так или иначе, при принятии решений пользовались не столько аналитическими способностями ума, сколько древней магией и ясновидением. Средний атлант был очень недалёким, даже туповатым человеком, и, несмотря на древние Знания и умение управлять народами и стихиями, атлант был гораздо глупее, чем средний арий.

Арийцы, люди в два раза меньше ростом и в десять раз тоньше умом, были ненавистны атлантам ещё и потому, что почти все Сыны Света были выходцами именно из ариев, а не из атлантов.

Ялонг Бий был одним из самых могущественнейших и уважаемых магов Посейдониса, да и всей обширной островной империи Атлантиды, владевшей почти всеми островами Земли. Три другие цивилизации – арии, египтяне и толтеки – были выходцами из атлантов. Когда-то могущественные светлые маги Правого Пути, они селились на новых поднимающихся землях, смешивались с местными народами – так и рождались новые ветви новой расы, неатлантической.

Все три цивилизации были приверженцами Правого Пути, и атланты, так или иначе, воевали с ними, досаждая похищением людей и разорением деревень в разных частях света. Изредка случались и крупные сражения, и неизменно атланты проигрывали в них, потому что на стороне египтян, ариев и толтеков выступали Сыны Света. Так было всегда, и, зная эту закономерность, практичные Ракшасы старались не вызывать на себя гнев более могущественных, чем они сами, соседей, но досаждали им по мере сил, потому что Ракшасы того желали.

Шаммар Крокс был одним из таких вечно досаждающих ариям и египтянам пиратом и потому пользовался у Ялонга Бия особым вниманием. Он помогал Кроксу или бесплатно, или за символическую плату, коей был в этот раз худенький, микроскопических размеров арийский мальчуган, почти ничего не стоивший на рынке рабов. Но не за это вознаграждение Ялонг помогал Кроксу. Крокс помогал Ялонгу портить жизнь ариям, и это обстоятельство когда-то свело их; это обстоятельство питало их отношения.

Утром следующего дня Ялонг пришёл в себя от сильнейшего шока, вызванного защитным амулетом Гьянга. Первым делом Ялонг подошёл к магическому псу и узнал страшную, пугающую правду: весь отряд, за исключением Наврунга, мёртв. Судьба Наврунга неизвестна даже этому всезнающему существу. Дело было плохо. То, что судьба кого-то неизвестна псу, означало лишь одно: Сыны Света приложили к этому руку, их магия всегда была сильнее магии Ракшасов. Гибель Крокса взбесила Ялонга. Эта гибель самого опытного, бесстрашного воина, прожжённого пирата означала только одно – земли ариев охраняются так хорошо, что нападать на них теперь равносильно самоубийству.

Древняя, как сама Атлантида, ненависть к Сынам Света кипела в крови каждого Ракшаса. Представители Левой Стези (чёрной магии) ненавидели Сынов Света, как лёд ненавидит огонь. И как бы ни были могущественны атланты в дни своего расцвета, когда огромный материк Атлантида занимал половину земного шара, Сыны Света на своём Острове и тогда были могущественнее и учёнее их. Ныне, когда от былого могущества осталась лишь горстка островов и кучка магов, стало очевидно: Ракшасы и атланты – это преходящее, Сыны Света – это вечное и неизбежное. И это обстоятельство злило больше всего. Ревность, злость и ненависть – вот что было в душе Ракшаса в то утро.



История Наврунга


Не было такого способа в арсенале атлантов, чтобы укрыться от всевидящего глаза Сынов Света. Наврунг знал это и потому понимал, что сбежать ему не удастся. То, что он избежал участи отряда Крокса, уже было удачей, а раз так, далеко бежать смысла не было. Наврунг не был колдуном, он не совершал страшных преступлений, не ненавидел Сынов Света, как многие из шаммаров.

Родившись в бедной семье, он с трудом получил образование и совсем недавно стал вторым пилотом на вимане Крокса. Но всего того, что он знал о Сынах Света, было достаточно, для того чтобы понять – спасаться бегством не имело смысла.

А потому, выбрав ровный участок, защищённый от ветра, он сел на камни недалеко от вершины скальных гор, примерно на тысячу локтей выше того места, где нашли свою погибель шаммары, и застыл.

Он не думал ни о чём. Не молил, не призывал, но старался мужественно принять решение Сына Света – умереть с достоинством или жить, но тоже с достоинством.

В этом спокойном ожидании и застал его Амедей.

Чёрный, без огней, и потому незаметный, виман завис перед площадкой, на которой сидел Наврунг в ожидании своей участи. Но двигатель вимана издавал хотя и незаметный, но слышимый гул, так хорошо знакомый второму пилоту этого корабля.

Наврунг открыл глаза.

Амедей глядел на него, пытаясь проникнуть сквозь внешнюю невозмутимость пилота и понять, чем сейчас заняты мысли этого оставшегося в живых великана.

Но поверхность ауры шаммара была пуста, как девственная пустыня, и невозмутима, как море в полный штиль. Что скрывается за этой невозмутимостью и спокойствием - Амедей не знал. Это не то чтобы пугало его - просто хотелось определённости и ясности.


Сосредоточившись, Амедей, в первую очередь, парализовал шаммара сильным волевым приказом. Внешне ничего не изменилось, но цвета ауры поблекли, и стало ясно, что враг не сможет пошевелиться, даже если очень захочет, а захочет он вряд ли – его воля так же парализована, как и его тело.

Амедей высадился на скалу и подошёл близко к врагу, пристально разглядывая его в темноте.

Видно было плохо, но использовать магию там, где можно применить огонь, было неблагоразумно, тем более что силы не бесконечны и последний приказ воли почти не оставил их Амедею.

Факел осветил спокойное, но бледное лицо атланта. Сидя, он был ростом с Амедея, который стоял. Не было видно амулетов, не было плаща и шлема, даже боевой амуниции. Атлант был в лёгкой тоге, наполовину открывавшей его грудь и спину и опускавшейся до колен. Никакого оружия при нём не было.

Амедей вдруг стал понимать, что этот атлант ждал их. Но не для того, чтобы сражаться, а чтобы принять свою участь – мужественно и спокойно.

Дрожь пробежала по спине Амедея.

Одно дело - убивать врага в сражении, видеть его глаза, сталкиваться смерчами взвинченной воли и побеждать в неимоверном напряжении сил, но совсем другое дело – убить практически спящего человека просто потому, что так надо.

Кому надо? Зачем? И надо ли вообще?

Незаметно подошёл Гьянг и положил руку на плечо Амедея:

- Этот благородный воин ждал нас.

- Учитель, нам надо его убить, ведь он – наш враг, он хотел уничтожить этих людей и их мир…

- Никто не обязывал нас убивать врагов для освобождения и защиты, и если можно обойтись без смерти, то лучше сделать так.

- Но ведь он – враг и, не задумываясь, убил бы нас!

- Ты ничего о нём не знаешь, и к тому же ты не он, а потому его методы не могут быть твоими.

Амедею стало стыдно, рука Учителя укоризненно жгла плечо.

«Да, мы же не просто воины, но воины Света, наши методы – это сострадание к поверженному противнику, а не ритуальная казнь», – думал он.

Жизнь Наврунга осталась его жизнью, но судьба его была теперь в руках Гьянга – того, кто его спас.



Тибет, 1741 год


После разговора с Учителем я вернулся домой и, отдав свиток матери, уснул счастливым сном праведника.

Каково же было моё удивление, когда утром родители устроили мне пышные проводы! Казалось, что они всю ночь готовились, – так всё было продумано и спланировано.

Все родственники, все соседи - целая толпа народа - в праздничных одеждах, оставив свои дела, пришли поздравить моих родителей и выразить мне своё уважение.

Даже лавочник с нашей улицы, даже сборщик податей – все были здесь, радовались и смеялись, ели, сидя за празднично накрытыми столами, и делились своими впечатлениями о моей жизни. Оказалось, что все они (даже те, кто видел меня лишь несколько раз в жизни и не знал, как меня зовут) пророчили мне великое будущее и не сомневались в моём светлом пути.

Отчего такие пышные проводы? Это было больше похоже на свадьбу, но с присутствием одного жениха - меня.

Всё оказалось гораздо прозаичнее, чем можно было себе представить.

В то время, когда мой Учитель отсутствовал, он, оказывается, получал из рук самого Далай-Ламы важные награды и назначение, которые, собственно, ничего не значили для Учителя, но были очень значимы в глазах людей. Теперь, когда мой Учитель стал не просто уважаемым буддистом, но ещё и Учителем, признанным самим Далай-Ламой - авторитетом в области словесности и теологии, а я – его Чела, живущим под одной крышей с этим великим человеком, обожание и подобострастие, адресованные моему Благословенному Учителю, распространялись и на меня. Вот и вся причина. Узнав из восхищённых слов моих родителей эту нехитрую правду, я сразу успокоился и стал набивать рот всякими вкусностями, которыми и по великим праздникам меня не особенно баловали. На самом деле, не я, а самый старший из братьев, Гелонг, был опорой и надеждой отца, а сейчас он сидел насупившись и сердито поглядывал на меня, ведь потчевали меня, а не его…


Когда солнце достигло зенита и объевшиеся гости спрятались в тень, я стал прощаться с родителями. Они не были огорчены, скорее наоборот: моя судьба складывалась таким образом, что в лучах моей теперешней славы им тоже что-то да перепадало. Уважение родственников и соседей дорого стоит в мире простых людей, а раз так, то моё ученичество уже оплатило моим родителям все хорошее, что они сделали для меня в этой жизни.

Наконец прощание закончилось, и я с узлом необходимых вещей в руках появился у двери комнаты моего Учителя.

Он ждал меня примерно к этому времени и показал мне мое жилье. Оказалось, что в наши комнаты один вход из коридора, а моя к тому же выходит как раз в ту комнату, где происходили все наши встречи.

Счастью моему не было границ, о таком я и мечтать не смел! А тут – вся моя жизнь превратилась в счастливую сказку!

Остаток дня я провёл со стариком Ламой, который терпеливо и медлительно объяснял мне основные правила жизни в монастыре, показывал помещения, в которых мне предстояло учиться, и знакомил с теми учениками, кто был определён мне в сотоварищи, а вернее, к кому был определён я.


Всё было замечательно, но, как я понял, от всех этих учеников меня отличает некий статус – я не был монахом в этом монастыре, не жил вместе со всеми в общежитии, питался отдельно и, вообще, с моей точки зрения, пользовался благами, несопоставимыми с размерами моей скромной личности. На мой взгляд, на месте моего Учителя я бы поместил меня к этим ребятам и забыл бы о моём существовании, пока не набрался бы уму-разуму и не напитался бы всякими знаниями, как колодец водой, чтобы служить неведомым путникам прохладой вод и надеждой отдыха.


Причину этого моего особенного положения Учитель объяснил мне вечером:

- Ты будешь посещать не все предметы, но лишь те, что я отметил в твоём листе ученика. Некоторые предметы и занятия мы просто пропустим: нет времени ими заниматься, да и не нужны они тебе. Я не собираюсь делать из тебя монаха или священника.

- А кого же?

От удивления я раскрыл рот: если не монах, то кто же?

- Не всё то золото, что блестит, и не все монахи становятся Учителями, и не все Учителя были монахами. Монашество и ученичество хотя и подобны, но не одно и то же.

- Учитель, но почему мои цели должны расходиться с целями этих учеников, разве не Учению Будды мы пришли служить?

- Ты стараешься объять вселенную, которая тебе не по силам. Воин-арбалетчик и воин-мечник оба будут воинами, но учатся они разному искусству, не так ли?

Я был обескуражен этим сравнением: неужели внутри Учения Будды есть разные методы и течения? Почему я об этом не знал и не задумывался?

- Учитель, а какое течение буду познавать я?

- Ты должен знать, Чела, что среди последователей тантрического буддизма махаяны есть ответвление, основанное совершенным Цзон-Ка-Пой. Это – Учение Калачакры, переданное Владыкой Шамбалы последователям самой чистой религии на земле – буддизма - семьсот лет назад. Вот его-то ты и будешь изучать, и для успешного продвижения по этому нелёгкому пути тебе требуется освоить начальные ступени тантрической школы. Не все, но лишь те, что необходимы для изучения Калачакры.

- А чем отличаются науки Тантризма от наук Калачакры? Они разные? Их все основал Будда или не все? Какое учение чище?

- Малыш, все учения, что будут преподавать тебе, чисты, но некоторые предметы требуются для одних целей, иные – для других. Не все реки впадают в Брахмапутру, но все они, в конечном итоге, впадают в океан. Не все практики взяты Калачакрой из Тантризма, но все они ведут к конечному освобождению всего живого на земле самой короткой тропой - в этом ты можешь не сомневаться.

Учитель улыбнулся своей мягкой улыбкой, и сердце моё запело от счастья.

Я что-то слышал о могущественных школах Калачакры, спрятанных от людей среди вековых ледников нагорий срединного Цзанга. Они были могущественны и таинственны, эти Учителя Калачакры, и, оказывается, мой Учитель – один из них! Значит, он вхож в таинственную Шамбалу и, может быть, даже знаком с самим Великим Ригденом! Так много счастья в один день – это было слишком, ум мой был перегружен донельзя и требовал срочного отдыха.

Глядя на мой рассеянный взгляд и блуждающую глупую улыбку, Учитель всё понял без слов:

- Тебе пора спать, завтра начнёшь обучение согласно графику. Думаю, ты быстро догонишь пропущенный материал, там было немного важного для тебя, а в свободное время твой старый знакомый, Лама, будет ждать тебя у Зеркала Правды, и я буду приходить.

Сон наступил мгновенно, как если бы в сознании погасили свечу, удерживающую мой мир от мрака забытья. Без сновидений, просто сон вернул мне силы, и утром я, свежий и отдохнувший, ринулся в погоню за знаниями.



Россия, 1994 год


Увлекшись христианством, я и не заметил, как стал общаться с людьми, принадлежащими христианским кругам. Это были довольно странные люди: все они носили длинные волосы (эту моду перенял у них и я), смотрели ясным взором и переосмысливали учение Христа, но каждый на свой лад.

Один писал стихи, многие из которых положил в основу музыкальных произведений, даже выступал где-то за границей. Его девушка играла на скрипке, у них здорово получалось.

Другой продавал христианскую литературу, но был страшно неромантичен и, тяготея к догматизму, своим фанатизмом просто пугал меня. Что-то доказать этому человеку было совершенно невозможно.

Опыт общения со священниками вообще оказался грустным донельзя. Единственное, что осталось после него, - это ощущение тоски и ужасной глупости происходящего. Ум требовал пищи, душа – впечатлений, а дух – устремленного полёта. Общение же с батюшками более походило на пребывание в больничной палате, где все собирались умереть.

Может быть, мне просто не повезло, и не те священники и доблестные христиане встретились на моем пути, а вот нужные и совершенные встретились кому-то другому, но не мне. Но желания общаться на подобные темы с подобными людьми у меня больше не возникало. Я стал заниматься ци-гуном под руководством знакомого доктора. В группе нас было человек сорок, и, наряду с дыхательной гимнастикой, часто проходили реальные боевые спарринги, боевые броски и захваты, что меня вполне устраивало. Но довольно быстро мое внимание переключилось на дыхательные упражнения, и вот почему.


Как-то во время сложного и долгого упражнения я вдруг ясно увидел перед глазами совершенно удивительную картину: с высоты птичьего полёта я наблюдал прекраснейшую долину, зажатую между двумя кряжами гор. Местами струились водопады, удивительной красоты лестницы в китайском стиле тянулись по стенам гор уступами – от подножия к истоку водопадов; экзотические деревья поражали необычными белыми цветами, все было зелено и необычайно свежо. Но не это привлекло мое внимание. Весь воздух долины был заполнен удивительной голубоватой дымкой, которая несла на себе печать глубочайшего смысла. Назвать его можно было так: духовная квинтэссенция культуры Китая.

Я не знал, почему и как это произошло, но поделился с тренером. Он, слегка опешив, сказал мне, что это напоминает динамическую медитацию. Было похоже на то, что он и сам не совсем понимал, что это такое, но так я обратил его внимание на себя.


Второй раз серьёзное общение с тренером произошло при следующих обстоятельствах. В конце тренировки, разбившись по парам, мы стали делать вэй-шу («дающие руки»). Смысл упражнения заключается в том, чтобы, собрав свою предполагаемую энергию чи между рук, толкнуть этой энергией противника. То есть толкнуть не руками, но энергией. У меня получилось. И так, что все обомлели. Мой приятель Лёшка, которому не посчастливилось быть в этот вечер моим противником, от такого удара отлетел довольно далеко. В тот же момент он побледнел, силы покинули его. До дома он еле добрел и несколько дней мучительно болел. Тренер, объяснив мне, что так делать больше не надо, стал присматриваться ко мне: я был единственным, кто показал такой результат.


Третий момент был связан с лечением. «Кто умеет разрушать, тот должен уметь созидать» – это древнее правило, и мы обязаны были ему следовать. Научившись членовредительствовать более-менее сносно, мы стали залечивать раны. Способ древний и стабильный, называется «наложение рук и сосредоточение». Мне достался немолодой долговязый и костлявый милиционер с хроническим радикулитом. За полчаса, отведённые всем нам для опытов, мне удалось вылечить его радикулит, да так, что он почувствовал себя помолодевшим лет на двадцать. Это было удивительно мне, удивительно ему, но больше всех удивительно нашему тренеру. Этот милиционер был давнишним другом нашего руководителя, который, будучи доктором, неоднократно пытался вылечить его, но каждый раз безуспешно. А тут у меня все получилось с первого раза.

Вторым моим пациентом тренер назначил молодого человека, который несколько лет назад в драке был так сильно избит, что половина его лица потеряла чувствительность и была значительно бледнее другой половины. На глазах у изумленного народа за каких-то двадцать минут я восстановил чувствительность лица, и кожа порозовела. Тренер стал присматриваться ко мне еще более пристально.

И вот как-то после тренировки он взялся проводить меня, чтобы по дороге пообщаться наедине. После разговоров на отвлеченные темы он сообщил мне страшную тайну. Оказывается, кроме всего прочего, тренер занимался еще и ритуальной магией, он предложил мне присоединиться к его группе. Это было модно. Но я, увлечённый мистическим христианством и боготворящий Исаака Сирина, был в шоке от такого предложения и перестал ходить на тренировки.

Но неужели тренер, этот властолюбивый человек, увидевший во мне потенциально идеальный инструмент для достижения своих целей, мог отказаться от представившегося ему случая? Конечно, нет. И он использовал магию, чтобы прибрать меня к рукам.



Ариаварта, дом Гьянга


Утром следующего дня плененный Гьянгом шаммар Наврунг проснулся в удивительном по красоте саду. Тенистые деревья раскинули свои широкие кроны, создавая идеальный навес от палящего дневного солнца. В их кронах гнездились птицы, поющие по утрам; осыпающиеся белые лепестки цветов наполняли картину тихой гармонией, какую редко встретишь на земле. Первая мысль Наврунга было такова: умер и родился в прекрасных садах, где его встретят предки. Но в углу сада он увидел свой черный виман и понял, что так просто он не отделается.

Как только эта мысль пришла ему в голову, из дома, находящегося за его спиной, вышел высокий худой юноша с черными длинными прямыми волосами, доходящий, однако, атланту до пояса, и, обойдя сидящего на траве шаммара, встал перед ним в десяти локтях. Глядя шаммару прямо в глаза и скрестив руки на груди, юноша с откровенно-любопытным видом молча рассматривал лицо шаммара, как бы пытаясь найти в нём знакомые черты или что-то, что могло бы ответить на какие-то его вопросы.

Исполненный достоинства, великан сидел с прямой спиной, гордо держа голову и глядя в одну точку перед собой. Поток мыслей безмятежно гнал волны отдельных фраз в его голове: «Если я жив, значит, убивать меня не собираются. А раз так, то это – благородные люди, и они не причинят мне зла… Достойные противники, они не враги мне… И я не враг им… И никогда не был врагом».

Спокойная безмятежность мыслей атланта удивляла Амедея. Этот человек был на краю гибели, но он не был трусом. Попав в плен, он держался с таким достоинством, как если бы был послом на переговорах. В нем не было желания торговаться за свою жизнь, но не было и покорности. Удивительное сочетание нерушимой уверенности в грядущем и готовности принять судьбу с полным достоинством и непреклонным мужеством – все это вызывало в Амедее невольное уважение к молодому атланту. Не было в нем спеси и гордыни, присущих шаммарам, не было и боязливой угодливости, присущей рабам. Таких Амедей еще не встречал.


Несколько минут спустя, встав рядом с Амедеем, Гьянг обратился к атланту на его языке:

- Ты знаешь меня?

Атлант, продолжая глядеть прямо перед собой, ответил ровно и без эмоций:

- Нет. Но я знаю, что ты – святой и чистый Гьянг. Таким знает тебя этот юноша.

- Ты прочел это в его мыслях?

- Да.

Гьянг весело рассмеялся и, обращаясь к Амедею, посоветовал:

- Друг мой, учись скрывать свои мысли от атлантов. Ты для них как открытая книга. Это полезно, когда имеешь дело с друзьями, но крайне не полезно, когда общаешься с врагами.

Амедей покраснел и уставился на траву под ногами, а Гьянг, не переставая улыбаться , вновь обратился к шаммару.

- А ты – Наврунг, второй пилот корабля, сын своего отца Тимлоа.

Слова Гьянга звучали скорее утвердительно, чем вопросительно, но присущие ему мягкость и жизнерадостность не вызывали в атланте чувства униженности. Удивительно, но с ним, пленным шаммаром, этот арий разговаривал скорее как с другом, чем как с врагом. Наврунг медленно перевел глаза на Гьянга:

-Ты знаешь.

Гьянг, все такой же веселый и искренний, продолжал:

- А что, старик Тимлоа все также лечит застарелый ревматизм акульим жиром и не хочет обращаться к Ракшасам?

Этот вопрос задел шаммара за живое, его взгляд приобрел осмысленность, он вперил удивленные глаза в лицо Гьянга, пытаясь одним только взглядом выведать, что тот знает о его родне, и спросил, отчеканивая каждое слово:

- Откуда ты, чужеземец, знаешь это?

Рассмеявшись заразительным смехом жизнерадостного человека, Гьянг продолжил:

- Если бы старый Тимлоа добавлял в свои компрессы щепотку жгучего красного перца, он бы уже давно вылечился.

Удивлению Наврунга не было границ: этот человек не только не убил его, но даже советует, как его отцу излечиться от застарелой болезни… Правильно говорят люди, что если на одну чашу весов положить всю ненависть Ракшасов, а на другую - все сострадание ариев, то чаша ариев окажется гораздо тяжелее. И не потому, что ненависть Ракшасов слаба, нет: она, как старое вино, с каждым годом все крепче; но сердце ариев, как бездонные глубины океана, безмерно больше любых человеческих чувств. Они могут простить все. И прощают, если видят тому причину.

В то утро атлант впервые в жизни почувствовал в своем сердце теплоту благодарности к этому смеющемуся человеку, и теплота этого чувства вызвала в Наврунге больше удивления, чем его неожиданное спасение от смерти. В это утро Гьянг приобрел большого друга в лице этого отважного и невозмутимого пилота черного вимана, превратившегося из символа страха в символ бесстрашия.



Посейдонис, замок Ракшаса


Той уже несколько дней сидел в каменном мешке в полутьме. Когда становилось совсем темно, он понимал, что пришла ночь.

Когда стыки камней становились видны в сером свете, падающем сверху, было ясно, что наступил день. Кормили один раз в день. По представлениям атлантов, на обед были крошки от хлеба и капля воды, но Той мог не только насытиться, но и сохранить кое-что про запас – неизвестно, что ждало его дальше.

На четвёртый день пребывания Тоя в темнице охранник пришёл не днём, как обычно, а утром.

Взяв малыша в огромную руку, как мы берём котят или стакан с водой, гигантский шаммар, огромный даже по понятиям шаммаров, понёс его в помещение, где когда-то страшный Ракшас смотрел Тою в глаза, пронзая мозг до самого основания.

То же помещение, тот же Ракшас.

Огромный зал со стрельчатыми окнами был полон света, которого было так мало в темнице. Той зажмурился. После небольшого путешествия в ладони шаммара голова кружилась, как от качки, немного мутило – то ли от волнения, то ли от недоедания.

Ракшас повернулся к Тою как раз в тот момент, когда тот стал различать окружающие предметы в ярком свете солнца.

- Теперь ты мой раб и будешь делать, что я скажу.

Той молча кивнул и стал рассматривать пальцы своих ног – так не хотелось ему встречаться взглядом со страшным колдуном.

Колдун помедлил и продолжил:

- Будешь прислуживать мне.

Той опять кивнул, не проявляя никаких эмоций.

Колдун остался удовлетворённым и пошёл прочь из комнаты. Той засеменил следом, ведь теперь он стал его вещью.

Поднявшись по лестнице на третий этаж, они вышли к воздушной пристани, где ждал небольшой серебристый, сверкающий на солнце виман колдуна.

Кроме вынужденного путешествия в сети на нижней палубе вимана пиратов, Тою не приходилось летать, и кораблей до этого он не видел. Он был удивлен.

Во-первых, этот виман был не колоколообразный, как корабль пиратов, но подобен большой птице, с крыльями и хвостом. Он и выполнен был как фантастическая птица, с серебряным оперением, головой с клювом и хищными лапами.

Во-вторых, внутри всё просто потрясало воображение: такой роскошной отделки невозможно было и представить малышу, жившему в бедной горной деревушке. Всё сверкало золотом, стены были в шелках, а кресла, огромные, мягкие, отделаны дорогой кожей, крепкой, но мягкой.

Рули и рычаги управления золотые, с огромными драгоценными камнями, ими же была отделана панель с приборами, находящаяся перед глазами сидящего колдуна.

Малыш тихо забился в уголок и весь недолгий путь до дома колдуна сидел не шелохнувшись.

Полёт был завершён, и малыш, как хвостик, вышел вслед за своим господином.

Дом его нового хозяина располагался на склоне горы, над огромным городом, сияющим золотом и серебром крыш. Вообще, весь город был, строго говоря, расположен на склоне высокой горы, венчающейся заснеженной вершиной.

Дом Ракшаса был очень, очень большим. Скорее он напоминал маленькую крепость, с большими стенами и башнями, с многоэтажными постройкам внутри стен. Территория двора была гораздо больше всей деревни Тоя. Всё говорило о богатстве и могуществе хозяина. Даже пристань столь богато была отделана драгоценными породами дерева и металлами, что казалось, будто роскошь, уже не помещаясь в стенах замка, вырвалась наружу, на пристань.

Как только виман причалил, тут же выбежал мальчик в богатых одеждах и, склонившись, не смея поднять на хозяина глаз, отточенными движениями пришвартовал виман толстым пеньковым канатом.

Ракшас с Тоем вошли в огромную дверь, в которой золота, казалось, было больше, чем дерева.

С этого дня началась жизнь Тоя в этом огромном замке.



Россия, декабрь 1994 года


Началась зима, и город замело быстро и тихо. Белые сугробы вызывали радость и воспоминания о чём-то чистом: о каких-то горах или горных лесах, где свет солнца отражается на снежном насте, играя миллионами искр, слепя неосторожных путников.

Занятия в медицинской академии шли своим чередом, был уже третий курс.

В тот вечер у мамы был день рождения, и гости до часу ночи пили, ели и веселились, пели застольные песни и долго не хотели уходить.

Когда наконец почти все разошлись, оказалось, что кто-то из близких друзей останется на ночь у нас. Места хватало всем, и вот уже дом погрузился в мерное сопение подгулявших людей.

Заснул и я.


Это был не сон, я точно знаю.

Душа моя вылетела из меня и стала осматриваться. Я летел над полем, по краю леса.

В подлунном мире снег искрился не как на солнце, и глубокие тёмно-синие тени деревьев покрывали часть снежной целины. Наст был плотным, несмотря на начало зимы, и снег волнами больше напоминал застывшее море, чем занесённые поля.

На краю поля, у стены высоких елей, стояла одинокая изба без света. Я почти замер. Открылась дверь, и из избы вышла женщина лет пятидесяти, немного грузная, но не дряхлая. Подперев руками бока, она посмотрела в небо перед собой, и мне показалось, что она видит меня. Посмотрев немного, она покачала головой, как бы желая сказать: «Вот что делается-то, а?»

Я хорошо рассмотрел её лицо и мог бы узнать его позже.

Но тут из окружающего меня воздуха вдруг стали образовываться прозрачные смерчи.

Сначала я не обратил на них внимания, но очень быстро они набрали такую силу, что стали уже влиять на меня, и с каждой секундой всё сильнее.

Вдруг оказалось, что это и не смерчи вовсе, а бесплотные духи воздуха и что сила их велика, и вот уже они подхватили меня и потянули вниз. Мое бесплотное тело оказалось очень даже плотным для них: они нашли в нем и руки, и спину и, заломив руки за спину, поставили меня на колени… И всё это было в воздухе!

Я почувствовал себя совершенно обездвиженным, был не в силах даже поднять голову, и в этот момент началась белиберда, которую я даже и понять не мог. Через мои скулы и уши хаос этих воздушных тварей стал проникать в меня, как бы волнами захлёстывая сознание. Это не было похоже на воду - скорее на подключённые к коже электроды, через которые поступает довольно сильный электрический ток. Слабый, чтобы причинить боль, но сильный, чтобы затопить собой сознание. Он как бы слепил и глушил, подавляя способность осознавать окружающий меня мир.

Чем сильнее были потоки, тем ниже мы опускались. Уже давно пройден был уровень земли, а мы всё ещё погружались в какое-то подземное царство.

И вот душа моя достигла дна, тени продолжали держать меня в согбенном состоянии.

По наивности я обратился ко всем, кто, в моём представлении, мог бы мне помочь: к матери, к друзьям… Их лица были видны мне как бы через окна, покрытые изморозью декабрьской ночи. Но взгляды их скользили по мне, не в силах меня заметить, не говоря уже о том, чтобы помочь.

Тогда я попробовал освободиться от пут. Довольно много усилий пришлось приложить, чтобы встать ровно и посмотреть прямо. И что же?

Передо мною образовался как бы коридор, высотой около четырех-пяти метров, - узкий проход, где по бокам молочно-белесые смерчи исполняли свой танец похитителей, продолжая волнами вторгаться в моё сознание, но уже не ослепляя меня полностью.

Я попытался идти, и каждый шаг вызывал сопротивление, как если бы приходилось идти в реке против сильного течения. Но я не оставлял попыток и немного продвинулся вперёд.

И вот передо мною возникло нечто, очень напоминающее дракона или змея-Горыныча из русских сказок. Эта жирная тварь сидела на тропе, на моём пути. Голова у нее была одна, зато длинный хвост с копьеобразным отростком на конце готов был ударить меня, если я приближусь слишком близко.

Я ещё не успел понять, в чём дело, как голос этого зверя раздался в моей голове:

- Теперь ты мой!

«Ничего себе цветочки! - подумал я. - Какой-то ископаемый жирный зверюга говорит на русском языке, да ещё и ухмыляется, подлюга!»

Надо было что-то делать. Не мешкая особо, я перекрестил его крестным знамением. Этот троглодит только рассмеялся мне в лицо. Несмотря на звероподобную внешность, вёл он себя как очень наглый и самоуверенный человек, явно осознающий свою безнаказанность. Что верно, то верно, кто ж его накажет, если всюду только его слуги выплясывают смерчами вокруг тропы?

Меня это здорово задело. Этот уродец реально меня разозлил.



Россия, декабрь 1994 года. Продолжение Битвы


Вдруг сбоку, справа от себя, я увидел Серафима Саровского, как я видел его на иконе в одном небольшом храме в Нижнем Новгороде. Стоя вполоборота, Серафим олицетворял спасение, и сам вид его придал мне такие нечеловеческие силы, что даже внешность моя вмиг переменилась. На поясе появился меч. Откуда? А бог его знает - откуда-то взялся. Глядя на себя, я увидел, что, вместо каких-то серых лохмотьев, разорванных бестелесными стражами, на мне появилась белая льняная рубаха до колен, с орнаментом по краю рукавов, по вороту и по низу. Рисунок напоминал каких-то птиц. Всё это я увидел в мгновенье ока, но меч приковал моё внимание паче других перемен. Не раздумывая, я выхватил его из ножен и мечом перекрестил гадину, как прежде крестил рукой.

Что-то переменилось в настроении змея, нечто вроде «Ого…» издал он и изготовил свой хвост для удара.

Мой напор и возмущение духа были, видимо, так велики, что меч наполовину превратился в факел, то есть держал я его за рукоятку, но начиная с середины поток огня вырывался из стали; вместе с тем, и птицы на моей рубахе стали огненно-алыми.

Движения тоже приобрели качества стремительности огня, и вот я уже рядом со змеем, и отрубаю ему кусок хвоста, преграждающий мне путь вперёд. Огонь меча прошёл сквозь тело змея легко, как сквозь туман, и змей, не успев даже удивиться как следует, испарился, как дым на сильном ветре.

Мощь движения привела к тому, что тропа стала подниматься вверх, а стены -мельчать в высоте. Вот уже они мне по плечу, вот уже по колено.

И вот я уже выше их.

И что же?

Передо мною открылась удивительная картина: глубокий, без дна, ров отделял меня от того берега, где всё было как в песне Б. Гребенщикова:

Под небом голубым
Есть город золотой,
С прозрачными воротами
И яркою звездой…

Сказать по правде, не совсем так, но очень похоже.

Стена, высотою около трёх метров, была выполнена, казалось, из хрусталя.

Прямо передо мною – врата. Аркой вверху, они возвышались над уровнем стены в полтора раза и состояли из ажурных закруглённых золотых ветвей, пространство между которыми было заполнено тем же хрусталём. За прозрачными стенами был виден сад с удивительными деревьями и травами и чистое небо - одним словом, рай. Звезды не видел.

Чувство радости охватило меня. Но как перебраться через ров?

С двух сторон рва над пропастью висело по доске, не шире локтя. Закреплены они были только на берегу, второй же конец свободно висел в воздухе, и в середине доски эти не соприкасались, а свободно парили, постоянно меняя своё положение относительно друг друга.

Это было спасением. Не задумываясь о шаткости конструкции, я в мгновение ока оказался у врат. Они медленно и величаво открылись, как бы приглашая войти внутрь.

«Ласка Серафима спасла от змея и привела в град чудный», - подумал я безмятежно.

Я понял вдруг, что бестелесные стражи уже не пытаются меня ослепить и оглушить и что сад этот окружен небывалой атмосферой отдохновения. Вот уж действительно: «После битв земных и небесных есть, где голову преклонить на отдохновение». Лучшего места для отдыха души нельзя было найти. Мой воинственный напор хоть и ослаб, но не исчез. Хотелось битвы. «Что же теперь, всю жизнь отдыхать?» Нечто Великое, как небо, улыбнулось мне невидимо и выдохнуло: «Ещё будут сражения, повоюешь…»

Я проснулся.


Нет, это было не пробуждение, а смена декораций: я как будто просто перешёл из одной реальности в другую, но поток моего сознания при этом не прерывался. Я сел на кровати и удивлённо осмотрелся. На соседней кровати кто-то храпел, и эта спокойная картина шла в такой разрез с тем, что я только что пережил, что окружающий мир показался мне нереальным сном по сравнению с тем местом и той битвой, откуда я только что вернулся.

Я прислушался к себе и понял, что меня переполняет одно ощущение: мне лет сто… или тысяча, и я никак не человек, скорее какой-то былинный богатырь, выигравший главную битву в жизни. И ещё - усталость была такая, как если бы эта битва длилась целую вечность.

Я встал и подошёл к зеркалу. Мне вдруг страшно захотелось узнать, как я выгляжу. Почему-то казалось, что я, как минимум, поседел, даже брови должны быть белыми от пережитого, и, наверное, весь в морщинах, ведь битва шла очень, очень долго…

Зеркало в коридоре показало мне, что я ничуть не изменился, и это вызвало во мне большое удивление.

«Не может быть такого, чтобы так долго жить и остаться таким же молодым…» Ощущение груза прожитых лет не покидало меня.


Из кухни вышел друг родителей, не очень пожилой седой гражданин с масляными глазками, с сигаретой в руке:

- Не спишь?

- Дядь Серёж, как я выгляжу?

Он посмотрел на меня критически:

- Да нормально, ничего необычного…

«Да, - подумал я, - тебе бы с моё пожить, посмотрел бы я, как ты будешь выглядеть…»

Меня не покидало ощущение, что мне, как минимум, тысяча лет...



Тибет, 1741 год


Первое занятие началось, когда солнце едва позолотило вечные снега Гималаев.

Нестарый ещё монах, с пронзительным взглядом и сединой на висках, стоял перед нами, группой из шести ребят, где я был самым младшим, и к тому же новичком. Мы расположились на ступенях, ведущих к огромной ступе, и, окинув нас взглядом, наш Наставник начал:

- Сегодня среди нас новичок, и я буду милосерден к вашим познаниям. Кто из вас, Бхикшу, будет столь учён, что скажет мне: что есть оковы, привязывающие человеческое естество к иллюзии?

Сидящий передо мною долговязый юноша со смешными оттопыренными ушами встал, поднёс к груди руку с раскрытой ладонью, большим пальцем вверх, поклонился и стал говорить:

- Благословенный Наставник, благословенные Бхикшу. Слышал я, что стремления человеческого духа могут быть обращены к земле или к небу. Если обращены к небу, то он в этой жизни коснётся стопами своими лона нирваны, потому что ничто не может удержать стремящийся к совершенству дух. Но если взгляд его прикован к земному, то цепь рождений и смертей, страданий и возможной гибели мыслящего принципа при неблагоприятных условиях – вот его удел.


Наставник кивнул в знак согласия, и ученик продолжил:

- Восемь бедствий есть те оковы, что приковывают человеческую душу к иллюзии, порождая страдания и смерть. Вот они:

Kamaraga. Желание чувственных наслаждений, рабство своих страстей. Душа, порабощённая злобным демоном Kamaraga, не трепещет, и не дышит, и испускает дух свой подобно тому, как во время великой засухи дикие животные погибают у сухого источника, не в силах напоить себя и своё потомство. Дабы избежать этого препятствия на пути ищущего конечного освобождения, следует внимательно следить, чтобы вечное не замещалось конечным, чтобы даже тень страстей не проникла в покои души. Уже тень их убивает чистое, а потому следует содержать душу свою в чистоте, чтобы высокие образы из высших миров смогли бы отразиться на одеяниях духа.

Paligha. Отвращение ко всему, что заключено в некрасивые формы. Эти оковы присущи всем, кто ценит внешние правила и отличия, кто желает быть выше и лучше других, а потому такие чураются носящих грязные одежды. Потому в грядущей жизни самые грязные одеяния достанутся тем, кто брезговал помочь нуждающемуся в помощи лишь потому, что одежда его была грязна и сам он некрасив.


Наставник жестом остановил поток его красноречия. Казалось, юноша выучил наизусть и проговаривает текст, даже не задумываясь. Наставник спросил:

- Скажи, шравака, как собираешься ты содержать душу в чистоте от страстей?

- Учитель, она чиста от страстей, важно её не загрязнять!

- Но кто очистил её, разве ты сам смог сделать это?

- Мой отец благородных кровей, и потому он всегда учил меня, что содержание души в чистоте есть отличительная особенность благородного рода, чтобы никто из низших слоёв не смог сказать: «Смотрите, вот был бы достойный продолжатель своего рода, если бы душа его была чиста!»

Наставник закрыл глаза рукой и несколько секунд помолчал. Затем обвёл глазами остальных:

- Кто из вас укажет молодому шраваке источник его бедствий?

Отвечающий дёрнулся что-то ответить, уши его стали бордовыми.

Сидящий слева от меня встал, также приложил руку открытой ладонью слева к груди и сказал:

- Считать свой род благородным - значит считать его лучше других, а следовательно, это можно приравнять к Paligha. Но более всего здесь я вижу Mana, что есть Закостенелость в личной гордыне и невежестве. Невежеством будет считать себя лучше других, и гордость от осознания своей принадлежности к высокому роду ничем не лучше самомнения браминов, но именно за это и ругал их Благословенный лев Благого Закона, Будда. Прости, брат шравака, мои слова неприятны тебе, но лучше я умру, чем позволю тебе пребывать во тьме невежества в отношении твоего состояния в этом мире.

Ученик склонился перед обладателем лопоухих малиновых ушей и застыл. Тот чуть не плакал, хотел злиться или ругаться, доказывать свою правоту, говорить о знатности своего рода – это читалось в его осанке, и даже более того. Но бессилие перед лицом неопровержимых аргументов и, главное, понимание бескорыстности, незлобивости и искренности чувств брата останавливали его, и эта борьба была столь очевидна для всех, что, в конце концов, он сел на ступени и расплакался. Он рыдал горько и громко, и не от обиды или поражения были эти слёзы, вовсе нет. То было некое подобие очищения от скверны вчерашнего дня, где он был человеком, ведь теперь он был Бхикшу, а значит, не имел права на человеческие слабости и иллюзии. Сыны Благословенных идут по земле как львы Благого Закона. И вот на наших глазах это человеческое, наносное выходило из него слезами. Удивительно было наблюдать эту драму человеческой жизни в её очищающем действе, я застал момент перехода от человеческого к божественному в самый его сокровенный час, когда Бодхисаттвы затихают и стараются не дышать, чтобы не спугнуть этот священный момент.


Стоявший второй ученик сел рядом и просто, по-братски обнял брата как равного и любимого. И в этой трогательной заботе и любви было столько чистоты, что я сам почувствовал, как слёзы стали застить мне веки. Что-то такое трепетное было в атмосфере, окутавшей этих людей, что доносило смысл всех движений их душ до моей души в прозрачном и незамутнённом виде. Как чувствовал себя я сам, так чувствовал и их, и не было разделения между нами.

Помедлив несколько секунд, лопоухий также обнял брата, и так они и сидели, лили тихие слёзы, по-братски обнявшись.

Я задумался. Неужели чужие друг другу люди, совсем ещё мальчишки, могут испытывать такие братские чувства, что, когда один прямо говорит другому нелицеприятные вещи, оба плачут от любви друг к другу? Это не укладывалось в моей голове, а между тем Наставник продолжил занятие.


- Ну вот, молодые шравака выучили главный урок жизни: важно суметь пожертвовать своей гордостью ради брата, тогда на земле возможен мир такой, как его знают Бодхисаттвы на небесах. Важно не применять меры земли к небесам, но уметь применять меры небес к земле. А потому ещё одни оковы должны быть сброшены устремлёнными Бхикшу – это Bhawaraga, желание неба как продолжения здешней жизни. Не приносить на небеса свои представления о них должны мы, это будет невежеством. Но приносить на землю свои познания о жизни на небесах – вот цель благородного Бхикшу, когда все восемь оков сброшены и пять духовных совершенств стали его достоянием.

Завтра мы продолжим изучать Учение Благословенного об оковах.


С этими словами Наставник повернулся и пошёл в глубь монастыря.


Это короткое занятие поразило меня в самое сердце. Красота Учения Благословенного, практическое применение Учения в жизни ещё никогда не были так глубоко поняты мною, как за эти короткие минуты, проведённые среди этих, как оказалось, необычных людей. Неужели такое возможно? Неужели все люди могут так вот оставлять ветхие одежды своих заблуждений и менять их на мир и свет учения Будды, мгновенно преображая свою жизнь и жизнь окружающих, да так, что Бодхисаттвы, глядя на землю, радовались бы этим святым переменам? Удивительное утро! Так много узнано и понято за столь короткое время…



Тибет, 1741 год


Второе занятие началось только час спустя. Наверно, первое должно было продолжаться в это время, но все мы были настолько переполнены чувствами, что Наставник дал нам время на переживания. На самом деле, все были потрясены и взволнованы, и самое лучшее в такое ситуации – не мешать, что наш мудрый Наставник и сделал. Мудры законы здешней общины…

Наш Наставник в этот раз был довольно молод, улыбчив и спокоен. Он знал свой предмет идеально во всей целостности, и любо-дорого было послушать его речения - так они были разумны и чисты. Это был урок истории Тибета.

Он говорил:

- Когда Сыны Неба, люди жёлтого лика, ростом до десяти локтей, пришли в эти места, они обнаружили, что только скалы видны из вод и редкие племена невысоких дикарей ростом менее четырех локтей ютятся, охотясь на горных баранов и питаясь редкими плодами с деревьев да кореньями. Из сострадания люди жёлтого лика установили высокий насыпной курган и поместили на него огромный камень, сиявший по ночам, словно звезда, синим светом. Дикари передавали весть о чуде друг другу, и вот вскоре уже все окрестные племена знали о появившихся великанах, освещающих скалы по ночам. Зачем они это делали, никто не знал. И тогда трое храбрых юношей, с позволения старейшин, пошли днём к кургану и сели в ожидании высоких людей.

И вышли к вечеру Сыны Неба из ворот в земле, находившихся у подножья кургана, и стали говорить с людьми. И узнали люди много важного для них и понесли весть в свои племена.

Через одну луну привели люди к кургану дочерей своих, незамужних, но зрелых, по семь от каждого племени, ликом красивых и в чистых одеждах. И вышли Сыны Неба опять, и забрали дочерей человеческих в свой подземный мир.

Ещё через луну пришли люди к кургану, и вышли к ним дочери с великанами и многими подарками. И забрали люди дочерей своих, и богатые дары, и припасы, и зерна злаков разных, сколько могли унести для себя и других.

Дочери рассказывали много о чудесах в горе, о великих познаниях и умениях Сынов Неба, живущих в земле.

И понесли дочери от великанов, и родили сыновей.

И собрались люди и дочери их, и пришли с сыновьями к великанам.

И забрали великаны дочерей с сыновьями, и уже надолго.

И приходили люди к кургану, и давали им Сыны Неба подарки и припасы, и зерно, и род людей стал прибывать, и голод оставил селения, и рады были люди.

Спустя много лун вернулись дочери человеческие с сыновьями, возмужалыми и много умеющими.

Сыны Неба научили сыновей своих многому из того, что знали, и многому, что умели сами, и стали сыновья Сынов Неба вождями и правителями справедливыми и мудрыми.

От них пошёл род мудрецов (Нагов, змиев мудрости). Правили они справедливо и долго. Так появилась страна Ариаварта на южных хребтах великих Гималаев.


Пока я слушал его ровную, спокойную речь, передо мною проходили картины, воображение щедро делилось со мною своими цветами и красками. Великаны в белых одеждах несли людям мир, и знание, и мудрость, и всё это было когда-то здесь, и из этой мудрости черпаем и мы…


Когда он закончил, я находился в некоторой прострации. Наверное, поэтому мои губы сами произнесли:

- Наставник, откуда это?

- Сокровенная история нашей планеты записана многими народами, это предание сохранилось в библиотеке столицы страны Готл, так раньше назывался Тибет.

- То есть ещё до Тибета тут была другая страна?

Удивлению моему не было предела: как всё-таки мало я еще знаю!

Наставник улыбнулся:

- Ты ещё много узнаешь такого, отчего удивление станет твоим нормальным состоянием.

Все весело рассмеялись, и я вместе с ними. Всё-таки как хорошо быть среди этих людей!

Занятие уже почти закончилось, и Наставник дал задание:

- Подумайте хорошенько, почему Сыны Неба не пожелали дать власть детям дикарей и долго ждали, пока вырастут их собственные. Занятие окончено.



Ариаварта. История Наврунга


Атлант приложил руку к сердцу:

- Я знал, что Сыны Света сострадательны и чисты, как небесные высоты, и стоило попасть в плен, чтобы убедиться в этом. Я рад нашей встрече, Сын Солнца.

Гьянг пытливо посмотрел ему в глаза:

- Насколько ты решил идти до конца, верный сын своих родителей?

Амедей с удивлением смотрел на них обоих, переводя взгляд с одного на другого. Он понимал, что сейчас происходит нечто очень важное и что не сказано гораздо больше, чем сказано; что нечто несказанное прямо сейчас происходит у него на глазах, и ток сердца одного встречается с током сердца другого. Это было невозможно понять, можно было лишь уловить легчайшую мелодию сердец, что-то говорящих друг другу, и рассудок был тут ни при чём.

- Я решил, и ты знаешь это решение так же, как ход солнца ведом тебе. Я понимаю твою силу, Гьянг, и она не такая, как у моего народа. Ты сердцем проникаешь туда, где рождаются мечты и воля, и тебе не надо магии, чтобы знать решения других, потому что ты сам уже давно всё решил.

Помолчав, он добавил:

- Ты решил мою судьбу, когда свет твоего солнца коснулся моего сердца.

Гьянг выслушал его слова, и взгляд его был обращён куда-то вдаль, и то, что слышал и понимал он, было ведомо лишь ему.

- Да будет так, твоё отважное сердце избрало, и я верю тебе. Отныне ты – друг в этом доме, отдыхай. Завтра мы держим путь в мою истинную обитель, я должен представить тебя моему Когану.

Атлант кивнул:

- Это – новая жизнь для меня. Позволь понять её.

Гьянг знал, что перед каждым походом или решением атланты остаются наедине с собой, чтобы прочувствовать будущее, попытаться осязать его. Часто для остроты восприятия они используют магические приёмы - так уж принято у этих исполненных достоинства и силы людей.

Гьянг кивнул и попросил Амедея отвести атланта в комнату для гостей.



Обет Наврунга


Атланты мало верили аналитическим способностям ума, но всегда пользовались древним чутьём и представлениями, намагниченными объектом их познания.

Происходило это так.

Великан становился перед треногой, на которой помещался магический амулет (терафим), напитанный мощной волей Ракшаса (колдуна) или адепта Правого Пути (в зависимости от принадлежности атланта).

Глядя на терафим, атлант напевал мантрам, состоящий не столько из мелодии и слов, сколько из ритма, и постепенно входил в транс, удерживая в своём сознании вопрос или время, о котором желал узнать. И вот наступал момент, когда сознание вдруг распахивалось и он начинал просто знать об исследуемом предмете так много, как только могло вместить его сознание.

Бывало, что, если обращался к будущему, не всегда получал ответ: оно или было закрыто магией тех, кто стоял в этом вопросе по другую сторону, или просто было не определено.

Также бывало, что чары более сильного атланта или мага накрывали собой изучаемую тему или предмет, так было, когда Ракшас Ялонг Бий пытался понять, что ждёт Крокса на земле ариев.

Иногда противники даже накрывали будущее иллюзией, чтобы приготовить ловушку и заманить в неё более слабого магически противника. Бывало, что более сильный распознавал ловушку и хитростью создавал иллюзию, что поверил, а сам, будучи готовым к ней, наносил удар в самый удачный для этого момент. В общем, на войне как на войне – все средства хороши. И когда магические возможности значительно превосходят человеческие, их используют на свой страх и риск, а побеждает сильнейший.

Но не так было с Сынами Света. Эти последователи солнечных Богов не боялись ничего и были могущественны сверх всякой меры, ничто не могло опрокинуть их, и даже самый малый из них был не по зубам самым сильным Ракшасам. Спасало атлантов Левого Пути лишь то обстоятельство, что Сыны Света были слишком чисты, чтобы замарать свои руки убийством всех Ракшасов без разбора. Сыны Света считали, что представители Левого Пути являются такими же сотрудниками природы, как и представители Правого Пути, с той лишь разницей, что законом колдунов являются зло и эгоизм и конец их всегда один и тот же – полное уничтожение физических тел, а затем и мыслящих принципов. Удел же представителей Правого Пути иной – восхождение от славы к славе до самых высот конечного освобождения - высшей свободы, которая возможна в мироздании.

«Истинная свобода – быть мудрым», - так говорят Сыны Света, и высочайшие колдуны, иерофанты Левого Пути, прозревая в суть этой свободы, завидовали самой чёрной завистью тем невообразимым возможностям и счастью познания, что открываются перед духом, которому радуется само мирозданию. Завидовали и пытались навредить - такова их природа.

Но откуда появился первый колдун и первый Сын Света?


Считается, что Великая Матерь дала свободу первым людям, и некоторые избрали Левый, а иные – Правый Путь. Матерь уважала их выбор, и стали они сотрудниками. Одни направляли силы на разрушение созданных форм, другие – на созидание, такое, которое невозможно было бы разрушить. Такой «естественный отбор», постоянная конфронтация и противовес сторон привёли человечество, как это ни странно, к прогрессу. Многие погибли в этой битве. Ракшасы, разрушая миры и противостоя Истине, сделали оставшихся в живых и преданных Истине гораздо сильнее, чем те были до испытаний.

«Все миры на испытании, и даже высочайшие солнечные Боги испытываются непрестанно, тем и растут», - так возвещает оракул древних времён, и эта истина в который раз проявилась в жизни: атлант, повидав Левый Путь и сравнив его с Правым, сделал свой выбор и решил следовать последнему, потому что в сокровенных покоях его души горячий, как само солнце, огонь ответил на призыв Света, а не Тьмы. Если бы выбора не было, то как бы он избрал?

Наврунг избрал на этот раз древний ритуал приношения своего сердца миру светлых Богов.

Сидя перед курительницей и повторяя мантрам посвящения сердца своего, он вошёл в транс и тут же стал зреть. Сила и благословение Гьянга были с ним как лучи волшебного фонаря, освещающего путь странствующей душе, и вот что предстало перед ним.

Стены древние, более древние, чем материк Атлантида.

Башни высокие, более высокие, чем строили атланты.

Белый город, красотою своей затмевающий все богатства Города Золотых Врат.

Каждый камень в нём овеян историей миллионов лет непрестанного труда, и кажется, что сами камни стали разумны и мудры.

Светлый старец со взглядом, в котором запечатлелись свет и голос далёких звёзд. Такого Наврунг ещё не знал.

Вопрос - о сути земного пути, ответ - о решимости пройти его, и – подземелье испытаний.

Всё, далее Наврунгу вход был воспрещён, но и того, что он увидел и понял, было достаточно, чтобы ликование решимости наполнило его лёгкие воздухом грядущих подвигов и свершений.

Достоинство воина - в стремительности битвы, здесь же он ощущал самую великую и удивительно прекрасную битву из всех, что можно было себе представить.

Взгляд старца обещал битву за само существование души, где победителю достаётся жизнь, ведущая к свободе Духа – единственной не иллюзорной свободе, которая одна имеет право на существование.

Мир настоящих свершений обещал преобразить жизнь, и это так воодушевило и обрадовало атланта, что дыхание перехватило от мысли о самом существовании таких возможностей. Он их не знал. И величайшим счастьем было просто повстречать их, не говоря уже о возможности сражаться.

С этой мыслью он отошёл ко сну.


На заре виман Крокса с Амедеем, Гьянгом и Наврунгом на борту покинул благословенную долину Тамулонга, и корабль, управляемый своим прежним пилотом-атлантом, направился на север.

Пролетая над искрящимися вершинами вечных снегов священной Меру, Гьянг обрёл такое высокое состояние души, что поток тончайшего эфира передавал его торжественный настрой остальным. Наврунг не встречал ещё в своей жизни такой мощи и чистоты, исходящей от человека, не входящего в транс. Не пользуясь магией, Гьянг, святой и чистый, поднял вибрации пространства внутри вимана настолько, что атлант тоже почувствовал всю ту любовь к Меру и вообще к миру Богов, что ожила в тот момент в душе святого и физически наполнила собою пространство рубки корабля.

Наврунг не уставал удивляться чудесам человеческого духа, с которыми ему посчастливилось повстречаться за последние два дня. Что был Гьянг для него?

Смуглый арий, едва достававший ему до пояса, мало говорящий и, по обыкновению, погружённый в свои думы. Но каков был мир этого ария, когда психологизация пространства потоками тончайшего эфира прободала невозмутимого атланта и заставила его почувствовать то, что в этот момент чувствовал сам Гьянг? Чем наполнен был этот мир? Силой и чистотой гор и снегов? Восхищением этой предвечной красотой? Нет, больше. Гьянг любил эти горы той любовью, которой любили их Боги миллионы лет назад, и, развив в себе эту любовь, придав ей индивидуальные оттенки своей красивейшей души, он довёл её до такого совершенства, что трудно было представить что-то подобное в этом мире. И всё же, любя горы, Гьянг любил и тех богов, чьей любовью он любил горы ещё большей любовью, если это вообще можно было себе представить, и эта беспредельность глубины самых прекрасных человеческих чувств удивляла Наврунга безмерно.

Так размышляя, он и не заметил, что они уже летели над Среднеазиатским морем, раскинувшимся от северных Трансгималаев до древних земель Гипербореи на севере, от которых ныне виднелись лишь остовы островов у самого полюса.

Это были запретные места для полётов атлантов - недалеко было до Белого Острова…

Он появился внезапно, как бы возникнув уже перед самым кораблём, отчего пришлось резко затормозить, чтобы не пролететь мимо.

Зрелище, безусловно, потрясающее. Остров был построен Предками атлантов, древними лемурийцами, которые были почти в десять раз выше атлантов, и строили они эти огромные стены по совершенным пропорциям, ориентируясь на свой рост. Стены - на сотни локтей в высоту, а башни – под тысячу, и всё это нерушимо простояло уже около миллиона лет, и мириады адептов народились в этой твердыне за столь великий срок. Здания были так величественны и огромны, что даже у великана атланта, жившего в красивейшем месте на земле, Городе Золотых Врат, перехватило дух от гармонии и масштабов города. Его построили Боги, и это читалось в каждом камне, в каждой пропорции, в каждом решении строителей и архитекторов этого невиданного, непостижимого в своей красоте города, удивляющего каждый миг.

Виман опустился на площадь у причала, построенного уже в недавние времена. Наврунг узнал его очертания и с молчаливого согласия Гьянга направил корабль к нему.

Сама атмосфера Города была столь необычна, что атлант замер, как только оказался на твёрдой земле.

Казалось, птицы пели неземными по красоте голосами, но не было слышно ни звука.

Казалось, ангелы касались крылами и осеняли вспышками озарений, и сознание безмерно удивлялось этому, но не было никого видно.

Похоже было, что самый воздух разумен в этих стенах и являет много больше разумности и мудрости, чем иные люди, - так воспринималась атмосфера этого непостижимого города, насыщенная Вечной мудростью от соприкосновения с его жителями.

Сделав несколько шагов, Наврунг понял, что каждый шаг как бы рождает звуки колокольчика или детского смеха, но, замерев, он не услышал ничего. Сделав несколько шагов, понял, что звуки есть, но рождаются они в сознании и потому не воспринимаются как звуки, но скорее как смыслы доброжелательства и любопытства духов воздуха и земли, которые беспрепятственно проявлялись тут, что было необычно и диковинно: обычно они не спешили быть явленными первому встречному.

Вообще, Мир Иной был в этом месте так близок к миру земному, что иногда казалось, будто ступаешь в райских виноградниках и боги шлют тебе улыбки, но стоило тряхнуть головой, как наваждение пропадало, чтобы тут же явиться вновь, с новой силой.

«Вот как выглядит мир небесной чистоты, куда попадают души чистые и незамутнённые – здесь им приют», - подумал атлант.

Они приблизились к открытым Вратам и вошли в огромное здание, где потолок был так высок, что звёзды, изображённые на нём, казались настоящими, а сам потолок – небом, но без солнца, которое появлялось тут по своему желанию, а не по закону.


Амедей остался снаружи, а Наврунг в сопровождении Гьянга ступил внутрь.

Здание было огромным, наверное, даже для строителей-великанов: под шестьсот локтей высотой, оно было как небо. Колонны вдоль стен поднимались вверх, и казалось, что вверху они изгибались, так велика была высота их. Было очень светло, но почти не было окон, и потому было непонятно, каким образом свет появляется внутри – казалось, что сам воздух является источником освещения здесь. Длина здания в два раза более высоты, так что, когда вошли в него, противоположный конец здания был едва виден.

Атмосфера волшебства внутри здания была ещё более ощутимой, сконцентрированной, но смысл голосов теперь был иной. Как если бы все воины, все маги, все мудрейшие правители Земли и Небес ответствовали перед неизменным и непостижимым Законом, который не есть Закон, но всемирная вечная Правда, и, повинуясь ему с радостью и благоговением, они оставляли здесь часть себя. Казалось, мудрость и достоинство всех этих людей сейчас ощущал Наврунг – он как бы ступал сквозь строй гораздо более достойных, чем он, и был хоть и меньшим, но братом им, и это чувство наполняло его гордостью за свой род и благодарностью Гьянгу.

Некоторое время спустя, когда они прошли три четверти пути и подошли к некоему подобию алтаря, Гьянг остановился, но Наврунг продолжал идти, пока какая-то сила не приковала его ноги к земле. Обернувшись, он увидел улыбку Гьянга, и тут же поднявшаяся было тревога покинула его.

Повернувшись обратно, он обомлел: появившись просто из ниоткуда, перед ним предстал тот самый старец с удивительными глазами, которого он видел вчера.

По обычаю предков, атлант приветствовал старца самым уважительным поклоном – стоя на одном колене и упираясь рукой в пол, склонив голову; так он стоял, пока рука старца не коснулась его темени. В этот миг весь смысл его жизни вдруг прошёл перед глазами: он понял, для чего родился, как жил и к чему идёт сейчас его бесстрашная душа. Всё понял он вмиг, и одна лишь радость осталась в душе. Как будто бы крылья выросли за спиной, он поднял голову и произнёс:

- Я знаю, зачем явился в этот дом, и я готов принять свой жребий.

Старец медленно кивнул и превратился в звёздный туман, сквозь который Наврунг увидел вход в подземелье. Он встал и пошёл, как и подобает воину, идущему на самый важный бой своей жизни – с радостью в сердце и достоинством во всей фигуре.

Глядя ему в спину, Гьянг с удивительным спокойствием понял, что всё у него получится.



Россия, декабрь 1994 года


Весь следующий день я пытался осмыслить пережитый сон-не-сон. Все ощущения были очень реальны, очень. Я ходил под впечатлением целый день и никак не мог понять, что всё это значит. В том, что это важно, значимо и что это, быть может, определит мою дальнейшую жизнь, я не сомневался. Но как? Что за неизвестность ждёт меня?

А между тем, физическое состояние стало стремительно ухудшаться. Я перестал есть, следующую ночь почти не спал, а на следующий день эти симптомы не только не исчезли, но и усугубились. Два яблока за день и полная потеря аппетита – это нечто новое для меня, так как я всегда любил вкусно поесть. Но что странно – от нежелания есть было хорошо, как-то сладко. Организм радовался отсутствию пищи.

К концу второго дня я пошёл к Елене Ивановне, так как творилась со мною явно какая-то чертовщина, а лучшим специалистом по чертовщине из всех известных мне людей была именно она.

Сразу за дверью её квартиры меня встретили две чёрные лохматые собаки средних размеров. Облаяв меня для порядка и получив нагоняй от хозяйки, они с важным видом удалились. Мы же проследовали в зал, где вся стена, от пола до потолка, была уставлена книжными полками, и книги были преимущественно мистического содержания.

Оглядев меня придирчивым взглядом, она сразу же поставила меня в центр зала, ушла и тут же вернулась с церковной свечой:

- Влип ты, парень… Кто ж тебя так?... Ну да, ну да, знаю: Петя, тренер твой, голубчик, потешался…

- В смысле «потешался»?

- Ну, он же предлагал тебе «серьёзными вещами» заниматься?

- Ну да, было дело, но это же так, фигня…

- Ага, фигня, а что вчера было?

- Да, это уже не фигня…

- То-то и оно, ну да стой смирно, не вертись.

Елена Ивановна имела вид стопроцентной хохлушки. Чёрные игривые глаза, такие же чёрные, как украинская ночь, волосы до пояса, забранные в хвост; она была очень милой женщиной, и при этом очень хорошо знала своё дело. Как-то у знакомых ребёнок заболел рожистым воспалением, и, когда более половины его тела стало тёмно-красного цвета, а врачи разводили руками, Елена Ивановна, по моей просьбе, вылечила ребёнка за три дня без всяких лекарств. Как? Я не знаю, но она это сделала.

Вот и сейчас она стояла позади меня и со свечой в руке делала что-то неведомое, я же ощущал лёгкое щекотание в позвоночнике.

- Удар ты выдержал, но тряхнуло тебя сильно. Скорее всего, будешь болеть, но недолго, организм твой крепкий, быстро справится.

- Что за удар?

- Ну, ты ночью спал?

- Угу…

- Хорошо спал? Выкладывай, как дело было.

Мы пошли на кухню, она налила чай из душистых трав, мы пили, а я рассказывал: и о духах воздуха, и о женщине на ночной поляне, и о странном змее, и о Серафиме.

- Сам Серафимушка пришёл тебя спасти? Вот дела… Ну и досталось же Петеньке в ответном-то ударе, ох досталось…

Я рассказал о победе, и об избавлении, и о Золотом Городе…

- Хорошо, значит, сам и победил. Ну, не сам, конечно же, Серафимушка тебя облагодетельствовал, но очищение надо закончить.

- Это как?

- А вот вставай, сейчас я буду руку вдоль позвоночника вести, а ты жди прихода радости, эйфории, ну, как пьяный, но только она сама придёт, радость-то.

- И что это будет?

- Ещё гений-самоучка Кандыба говорил, что когда вся хворь магией из тела выходит, душа радуется. Ну-ка, вставай, не ленись.

Всё произошло в считанные секунды. Поток тепла по спине, и – настоящая, чистая радость. Удивительно, как стало хорошо и… свободно. Я вздохнул полной грудью, глаза мои засветились.

- Ну что, пришла радость, а?

- Ага…

- Вот тебе и «ага».

Она весело рассмеялась:

- И ко мне тоже пришла. Радость… Она к обоим приходит, и ко мне тоже вот пришла.

Она весело хохотала, и я тоже, так вот вечер и закончился – на весёлой ноте.

Следующие два дня прошли в нервном напряжении.

По-прежнему почти не спал и ничего не ел, всё думал о ночном происшествии, даже на занятиях в институте.


На третий день после посещения Елены Ивановны первым занятием в медицинской академии была пропедевтика внутренних болезней. Изучали методы диагностики внутренних болезней, пальпацию, перкуссию и аускультацию. За этими мудрёными названиями скрывались ощупывание и простукивание тела с целью выяснить в первом приближении – что там, собственно говоря, не так?

Занятие вёл профессор, старичок лет семидесяти, с признаками начинающейся глухоты, но колоссальным опытом.

Начиналось всё буднично, и, пока обсуждали теорию, было довольно скучно.

Но вот дело дошло до практики.

Профессор обвёл нас взглядом, пальцем показал на меня:

- Ну-с, молодой человек, раздевайтесь - на стол, будем вас обследовать. Рубашечку снимайте, торс догола, не стесняйтесь, смелее.

Я разделся до пояса, лёг на стол.

Профессор продолжил:

- Метод перкуссии хорош при определении размеров внутренних органов. У здорового человека его родные и, что немаловажно, здоровые печень и селезёнка полностью прикрыты рёбрами, не выступают за нижний край, и потому звук, исходящий при перкуссии, на всём пространстве подреберья более-менее одинаковый. Вот смотрите…

Он положил средний палец левой руки мне на нижние рёбра с правой стороны, а средним пальцем левой несколько раз по нему стукнул. Раздался характерный мелодичный звук – под рёбрами была печень, паренхиматозный (не полый) орган, и звук был глухой.

Профессор продолжал:

- Вот послушайте, тут лёгкие, они звучат несколько иначе, не правда ли?

Действительно, лёгкие звучали иначе, чем печень.

- А вот печень, чувствуете разницу?

Все чувствовали разницу, и, удовлетворённый результатом, профессор продолжил:

- А теперь область подреберья. Она, как я уже говорил… Девушки, без смешков, перед вами пациент, что вы там шушукаетесь? Так вот, при простукивании она должна быть… Что за чёрт?

Он стал быстро стучать то выше, то ниже.

- Молодой человек, как вы себя чувствуете? Ничего не тревожит?

- Да нет, доктор, я, в общем-то, здоров.

- А вы не пьёте?

- Доктор, вы что? Я трезвенник…

- Ну да, ну да… А тогда что же ваша печень на три пальца ниже рёбер висит, как у старого алкоголика?

- Что???

- Так, селезёночку…

Он стал быстро простукивать теперь уже с левой стороны. Девчонки громко шептались, ребята же рассматривали меня как подопытного кролика. Слева была та же ерунда.

- Ага, молодой человек, позвольте осмотреть ваши склеры…

Он уже осматривал белки моих глаз, что-то беззвучно говоря самому себе.

- Ну что ж, молодой человек, у вас тапочки с собой?

- А зачем?

Я стал слезать со стола и натягивать рубашку.

- А потому что прямо сейчас вы едете в инфекционное отделение, так вот, тапочек вам там не дадут. У вас серьёзнейший гепатит, и не спорьте. Я вызываю «скорую».

Я стал уговаривать профессора дать мне возможность побывать дома, и спустя минут десять он сдался. Когда я уходил, он бурчал себе под нос:

- Впервые такое со мной, а думал, что уже всё повидал…

Приехав домой, я сразу же позвонил Елене Ивановне.

- Ну, я же тебе говорила, что ты будешь болеть.

- Но почему гепатит? Это же очень серьёзная болезнь!

- Серьёзная, когда вирусный. Печень первая принимает на себя удар, селезёнка и вовсе является обителью астрального тела, они приняли на себя удар, вот и распухли. Не переживай, поболеешь пару недель и пройдёт.

- Точно не страшно?

- Конечно, отдохни, тебе полезно будет. В какую больницу кладут?

- На Фрунзе.

- Заднепровье?

- Да, за Днепром.

- Это хорошо.

- Чем же?

- Элементалы, которые будут продолжать идти по твоему следу, как гончие псы, теряют нюх, когда переходишь реку, они действуют по принципу электричества, а река вносит сильные помехи.

Я ничего не понял из этих слов, решил подробнее расспросить позже.

- Хорошо, Елена Ивановна, я вам буду звонить.

- А что звонить? Выпишут, приезжай, поговорим.



Испытания Наврунга


Когда старец коснулся темени, Наврунг со всею силою ощутил, что за бой ждёт его. В результате он должен или победить, или пасть. Третьего не дано. Нельзя выйти побеждённым из «подземелья суровых испытаний».

Египтяне говорили, что самый главный враг человека сидит в нем самом и одолеть его – значит одержать самую главную победу в свой жизни.

В подземелье Сынов Света этот внутренний враг выявлялся для Битвы, и если воин не готов был к встрече, то погибал.

Но что есть этот враг?

Это и предстояло выяснить храбрецу, спускавшемуся в подземелье за испытанием.


Спрыгивая с огромных ступеней, оставленных здесь ещё лемурийцами, Наврунг не забывал рассматривать стены.

Свет струился мягким потоком откуда-то сверху, и стены были хорошо освещены.

На них обнажённые мускулистые воины сражались с огромными чудовищами, превышающими в размерах воинов в разы, а прекрасные девы с крыльями и музыкальными инструментами парили над ними, вдохновляя воинов на победу.

Чудовища извергали языки пламени из ртов и ноздрей, их рога были в половину туловищ, а хвосты оканчивались заострёнными наконечниками, которыми чудовища нещадно калечили истекающих кровью храбрецов.

Девы пели, воины сражались, чудовища убивали их одного за другим, а Наврунг гадал…

Воину не дано познать страх – иначе он не воин.

Воину не дано познать поражение – он сражается до последнего вздоха.

Но перед сражением надо узнать врага. А что за враг ждал его впереди?


Чем ниже спускался Наврунг в царство подземных богов, тем меньше света достигало стен, но объёмные барельефы, казалось, подсвечивались изнутри, отчего картины как бы оживали и старались предупредить его о чём-то очень важном. О чём? Что нужно знать, чтобы победить, а не пасть?

Храбрые юноши поражали драконов с копьевидными хвостами, быков с огромными рогами и чудовищными копытами, девы пели, но теперь уже картины не просто как бы оживали, - появилось нечто такое, что делало эти картины действительно живыми. Что-то неуловимое… Но что?

Он понял – музыка. Она стала исходить от стен мягким фоном. Она завораживала, возвещая бой, и была столь вдохновенна, что он невольно почувствовал себя одним из этих удивительно храбрых атлетов, одними короткими мечами пытавшихся изрубить демонов, значительно превышающих их в размерах, на мелкие куски.

Волна удали и жажды боя стала подниматься в его груди, а мелодия становилась всё громче и призывнее. Он стал уже различать отдельные голоса, и струны музыкальных инструментов стали звучать столь отчётливо, что сомнений не было: он становился участником этих сражений, а великолепные девы действительно ободряли его перед встречей с Неизведанным. В определённый момент он понял, что ему уже не важно, что будет впереди, – он был полностью готов к бою с любым чудовищем; и сила, грандиозная сила, в пружину сжавшаяся в нём, готова была распрямиться в любой момент. По зову боя выстрелить ею как метательным снарядом! Не было ни суеты, ни ослепления – спокойствие бури и сила выпущенной стрелы.

И как только это состояние было достигнуто им, вдруг появился туман.


Белый, как молоко, и плотный, как вода, он сковал движения и, казалось, попытался проникнуть внутрь. Наврунг понимал, что враг будет силён и хитёр, но… как сражаться с туманом? Тугая белесая масса окутывала, как полотно для пеленания умерших воинов, и сила движений неуклонно гасла в этом испытании. Спеленатый, но с ясной головой, он стал замечать, что тени мелькают вокруг. Они показались ему частями тел огромных и свирепых чудовищ, которые искали его в этом тумане; искали, но пока не могли найти.

Было ясно, что найдут, и тогда мало не покажется. Но что делать? Бежать было бы благоразумнее всего, но отсюда нет иного пути, кроме пути победителя. Песни дев прекратились, как только туман накатил тугой массой; казалось, он такой плотный, что звуки не проходят сквозь него.

Наврунг сел на корточки, сгруппировался и, готовый выстрелить мышцами в прыжке, чтобы пронзить эту тугую массу, стал ожидать. Но тут тень, огромная тень, наступила на него, и показалось, что туман стал серым. Почти чёрным – так огромна была она. И что же это было за животное? Враг? Нет, УЖАС – огромный, вселенский ужас сковал его члены, повалил его на землю и парализовал волю. Даже сил встать и бежать не было: ужас заточил душу в темницу, а руки сковал самыми крепкими путами – оковами страха, так что от низа живота до горла стало холодно и жутко, холодный пот заструился между лопаток и по лицу. И тут до Наврунга в какой-то особенной ясности дошло, что враг не есть животное или человек. Враг есть ужас, живущий в нём самом и теперь вырвавшийся на свободу.


Воин лежал на земле. Гьянг смотрел на него открытым духовным зрением и, прозревая в мучительность и беспомощность состояния своего подопечного, ничем не мог ему помочь. Но Гьянг был опытным наставником, и потому он просто ждал. Ужас не бывает вечным. Как и всякая волна. Он накатывает лишь для того, чтобы откатить обратно.


Первая волна ужаса, захлестнувшая Наврунга, смела с него всю бодрость и уверенность; и вот он лежал. Раздавленный этой колоссальной плитой отчаяния и страха, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой.

И когда подумалось, что ужас отнимает, казалось, самую его жизнь, последнее усилие сделал Наврунг в своей душе. И как две стены пламени в лесу, сталкиваясь, тушат друг друга, так и отчаяние атланта и ужас его души, встретившись, на мгновение потушили друг друга. Ясность и бодрость показались воину как свет в окошке, и он, как утопающий хватается за соломинку, стал с надеждой на спасение смотреть на эти качества, внезапно появившиеся перед ним. Это было подобно тому, как уже полностью замёрзший в зимней степи человек вдруг видит дальний огонёк, и такой же огонёк надежды загорается у него в душе. Уже почти похоронив надежды, он начинает судорожно откапывать их.

Собрав остатки сил, атлант рывком сел на колени, затем поднялся на одно колено и, сгруппировавшись, прыгнул.

Любому арию этот прыжок показался бы мощнее обрушения скалы и быстрее мелькания молнии. Самому же Наврунгу показалось, что он еле движется в этом киселе и ужас вот-вот настигнет его.

Приземлившись в кувырке, он тут же отпрыгнул в сторону и с удовлетворением понял, что ему удалось опередить ужас на несколько секунд.

Нечто кинулось за ним вслед, но сквозь туман не было видно что. Однако липкий страх ещё не до конца оставил взявшего себя в руки атланта, ему было противно от припадка слабости, и потому он решил не быть мишенью для ядовитых стрел, кто бы их ни пускал. Он решил сам выследить своего обидчика. В том, что этот обидчик есть и его можно увидеть, атлант не сомневался ни секунды.

Сделав ещё несколько бесшумных кульбитов, воин освоился в этом пространстве, и оно уже не так удручало его. Жажда деятельности и бесстрашие вернулись к нему почти полностью, и в этой погоне он сам не заметил, что уже не ужас нагонял его, а он сам стал идти по пятам ужаса, выслеживая его и читая его следы в плотном тумане.

Гьянг с удовлетворением наблюдал, как его кандидат справляется с испытанием.

Но это было только начало.


Как опытный охотник, атлант приближался к тому, кого выслеживал, и готов был уже настигнуть обидчика и со всей твёрдостью размазать его по земле, как он… растворился. Его просто не стало.

Но охотничий азарт и удаль требовали найти врага по силам, и тогда Наврунг помчался вперёд. Он просто мчался, куда несли его ноги, и дыхание не сбивалось, но поддерживало его в этом желании – настичь врага и покончить с ним.

Пробежав с две лиги, он со всей силы налетел на что-то твёрдое и угловатое, его отшвырнуло в сторону и оглушило. В тумане не было видно ничего, но всё его нутро содрогнулось – не от удара, а от ощущения близкой опасности, большей, чем была прежде.

В ту же секунду нечто навалилось на него всей своей тяжестью и придавило к земле, заставляя трещать рёбра и прерывая дыхание. Сопротивляясь этой тяжести, Наврунг напряг все свои силы. Казалось, что мышцы начнут лопаться от натуги, но тяжесть лишь увеличивалась. От недостатка воздуха голова стала неимоверно кружиться, а сердце биться как сумасшедшее, но эффекта это не возымело никакого. Тяжесть так сильно придавила к земле, что выбраться из-под неё не было никакой возможности. Поняв это, Наврунг расслабился и немного перехватил воздуха.

Что это за тяжесть, что это за скала? Нет, это не камень. Животное? Его можно ранить? Не похоже. Дыхание заканчивалось, и вместе с ним – надежда на освобождение. Тяжесть стала проникать в грудь, в живот и разливаться тоской по нервам. Как потоки холодной зимней реки со стальным цветом волн, она стала прорезать устои его души, заражая безразличием и тоской всё, к чему прикасалась. «Вселенская тоска и безбрежное безразличие» - этот холод заполнил его душу, как вода наполняет тонущий корабль - и тогда уже нет никакой возможности спасти его.

Гьянг смотрел на атланта и понимал, что тот умирает. Куда делась отвага воина, куда подевались удаль и пренебрежение к собственной жизни? Кто научил воина сдаваться, когда нет надежды на спасение, куда подевалась его способность сражаться даже на том свете?

Гьянг понимал, что представления Наврунга о себе как о теле, которое можно заковать в тиски неподвижности, и есть та иллюзия, что привела к такому бесславному концу. Но Наврунг этого не понимал и продолжал цепляться за своё представление о невозможности поднять неподъёмное и одолеть неодолимое.

Маленький огонёк надежды стремительно угасал в воине, и с этим надо было что-то делать. Гьянг, святой и чистый, знал, что лишь любовь и сострадание к проходившему это страшное испытание могут прободать атмосферу пещеры и принести те силы, что были необходимы умирающему.

Огонь питается топливом.

Душа питается красотою и высокими стремлениями.

Надежда питается любовью близких: без неё она, как в безвоздушном пространстве, задыхается и умирает.

Когда-то сам Гьянг проходил это испытание – его проходили все без исключения – и потому он знал, что собратья по оружию, всем сердцем прикипевшие к испытуемому, и есть та сила, что может помочь ему. Насколько Гьянг прикипел сердцем к этому атланту?

Достоинство Наврунга было удивительным и вызывало уважение к воину. Чистота в принятии решения и верность ему были необычны для атлантов, отличавшихся коварством. Размышляя над качествами атланта, Гьянг пытался найти в себе те тончайшие нити чистейшей симпатии, что только и могли сейчас помочь погибающему Наврунгу. Подобно канатам, брошенным утопающему в сильный шторм, они лежали сейчас где-то в глубине души Гьянга, и он ждал, когда же эти нити-канаты проснутся, чтобы смог он бросить их утопающему, терпящему бедствие собрату. Собрату? Да, это так!

В этот момент со всей силой понял он, что там гибнет его Собрат; и это чувство – сильное, как ураганный ветер, и горячее, как лава тысячи вулканов, - вспыхнуло в его душе, опалив сердце и подарив решимость.


Что-то горячее, как угли, и терпкое, как молодое вино, разлилось в груди Наврунга. Что это? Жизнь? Или смерть? На смерть это было явно не похоже. Тяжесть. Тоска. Зачем они? Они так не нужны, так мешают…

Бытие, вне качеств, и жизнь, вне условностей, показались Наврунгу такими знакомыми и близкими, так увлекли его вдруг, что он забыл и об удушье, и о нестерпимой боли раздавленного тела, встал и, задумавшись, пошёл. Перед ним открылось нечто совершено непостижимое. Жизнь вне качеств – разве такое может быть?

Со всей свежестью и всем вмещением нового и неизведанного, он погрузился в это новое, совершенно неизведанное им Знание, да так, что забыл обо всём на свете. Удивление и восторг, смешавшись в его груди, родили в нём совершенно новое миропонимание – как если бы покровы тьмы исчезли, и яркое солнце Знания стало бить в глаза.

Так идя, Наврунг видел сквозь туман четко и свободно, как сквозь воздух: не было преград в нём, и не было их вокруг. Не испытывая более любопытства к этому миру и к этим битвам, но будучи полностью погружённым в совершенно удивительный мир новых смыслов и значений, он перестал зависеть от законов этого мира, и страшные змеи, огромные драконы рассыпались в прах под его взглядом. Он видел и знал их иллюзорность – она открылась ему вместе со всем этим Новым Знанием – таким удивительным и всеобъемлющим, что это казалось невозможным, но было реальным более, чем вся его прежняя жизнь!


Так удивляясь и преодолевая, он увидел Врата.

Это был выход из Подземелья. Но арка была высока, а двери мощны, и не было никакой возможности открыть их. Но эта удивительная способность – Знать иллюзорность всего сущего – превратила их в прах от одного его прикосновения! И яркий свет ударил ему в глаза.

Привыкнув к нему, он увидел, что стоит перед высоким троном в огромном, залитом светом зале. Свет лился отовсюду, и казалось, что источником его были и стены, и крыша, и сам воздух. Свет был не просто светом, но лился елеем на открытые раны его души, что появились в сражениях, оставленных за спиной.

На троне сидела Дева удивительной красоты и неописуемой силы. Казалось, что более сильного и мудрого существа не может быть. Глядя на неё взглядом, обретшим Истину, Наврунг вдруг с удивлением понял, что Она и есть Нечто более чем Настоящее, существующее, в то время как всё остальное – иллюзия существования. Глядя в её бездонные, удивительные глаза, понял он, что Её мудрость и сила и есть то, чего желала его душа многие жизни. Он понял, что весь мир есть прах у Её ног, и всё вращение Вселенной есть Её мысль и Её любовь. Глядя в эти глаза, полные удивительных смыслов, он стал понимать, что это Существо и есть то, ради чего нужно жить и стоит умереть, и нет идеала другого. Так поняв, он пал на колени перед Ней и стал рыдать изо всех сил. Эти слёзы омывали раны его души, отдавая дань всему опыту прошлого и прокладывая в душе борозды для опыта нового, удивительного и неизведанного. Понимая свою жизнь как малую песчинку перед этим истоком Любви и Тайны, он рыдал о том, что не сможет существовать теперь без Неё, и были то слёзы не сожаления, но радости открытия и надежды.

Наврунг открыл глаза. Он лежал в открытом здании с колоннами, под крышей, на помосте, укрытый тканью, и слёзы по-прежнему струились по его щекам. Полежав так немного, он повернул голову и стал осматриваться. Первым, кто привлек его внимание, был Гьянг, какими-то светящимися от счастья глазами смотревший на него.

- Как долго я здесь?

- Семь дней. Пошёл восьмой.

- Кто Она?

- Ассургина.

Атлант помолчал. Слёзы всё ещё застилали глаза, и благодарность, смешанная с любовью, не исчезла в его сердце.

- Почему Она … такая?

- Теперь ты знаешь.

Гьянг улыбнулся своей мягкой всепонимающей улыбкой, и Наврунг вдруг стал таким счастливым, каким он не был даже в раннем детстве, когда сидел на руках матери, и казалось, что весь мир улыбается ему. Наврунг понял, для чего ему жить и для чего, в случае необходимости, умереть, – понял со всей отчётливостью, как самое главное в его жизни, чего не было раньше и что теперь наполняло его, как воды наполняют океан и делают его океаном. Он понял цель своей жизни и смысл грядущих Трудов, что возложила Она на него в тот момент, когда посмотрела в его глаза своим удивительным, незабываемым взглядом и сердцем коснулась его души.



Россия, 1995 год


Гепатит оказался механическим повреждением печени, вирусы не были обнаружены, и после выздоровления началась обычная жизнь. К родителям вернуться я не мог: там сразу же начинал буквально сходить с ума. Пришлось жить у друзей.

Елена Ивановна не проявляла интереса к моей жизни, да и мне больше хотелось жить надеждами надвигающейся весны, а не проблемами уходящей зимы.

Но весна принесла горечь. Никогда не знал, что такое депрессия, а тут душа буквально рыдала и стенала, заставляя искать причину этого горя. В чём оно?

Постепенно я стал замечать за собой признаки беспричинных омрачений сознания, когда, сам не зная почему, впадал в состояние крайней тоски или даже черноты жизни, но потом всё выравнивалось. Но каждый следующий месяц приносил большую тоску, чем предыдущий, и к лету моё психическое состояние оставляло желать лучшего.

Хуже другое: я стал «терять» себя. На фоне депрессивного состояния понимание себя как целостной личности стало отходить на второй план, и часто я с ужасом понимал, что ощущаю себя не как та личность, которой себя всегда считал, а … ну, например, как человек, на которого я в тот момент смотрел. Причём, эти внезапные ассоциации себя с другими были такими полными, что я даже чувствовал перемены в своём теле, если человек был другой конституции, нежели я. Если он был тоньше или выше, я чувствовал себя именно таким. Если это была женщина, я чувствовал себя женщиной, и этот факт моей жизни меня уж никак не радовал: быть андрогином никак не входило в мои жизненные планы. До меня стало доходить, что это – распад личности: она умирает и бьётся в судорогах и конвульсиях, так что если ничего не делать, то сначала – в дурдом, а затем и в ящик. Но что делать?

Начались разные фобии, видения, сопровождаемые резкими всплесками эмоций; ну, в общем, «чердак поехал», как говорит народ, и сделать с этим было ничего нельзя: он (чердак) был сам по себе, а я – сам по себе, и ехал он совершенно независимо от моей воли.


Наступило лето, и друзья предложили мне большой компанией поехать на природу недели на три, в отпуск. Озёра «Селигер» славились своей магнетической силой и животворностью можжевельника с соснами - я согласился, не раздумывая.

На автобусе мы, сорок взрослых человек и три ребёнка, приехали на лодочную станцию, в течение двух часов оформили все документы, вместе с продуктами и палатками сели в лодки (десять четырёхвесельных баркасов) и отчалили по ровной водной глади куда-то вдаль.

Со мною в лодке были две женщины, муж одной из них, Сергей, и их ребёнок.

Отдых был замечательный! Каждый экипаж занимался кухней целый день, а на следующий день дежурство переходило к экипажу другой лодки. Проводник был опытный, ядро отряда составляли бывалые туристы, так что времени на всё хватало. Но у меня начались фобии. Я стал бояться воды. Она манила меня в свою глубину, и я шарахался от неё, как только мог. И всё это в самом озёрном крае России!


После трёх дней отдыха мой напарник Серёга, тридцатидвухлетний весёлый капитан милиции, всю ночь пил водку с каким-то новым знакомым и после пятой бутылки (столько пустых бутылок обнаружили утром удивлённые дежурные) заснул у костра. А когда проснулся, выяснилось, что он простыл. И не просто по-человечески – гландами, а не по-человечески: у него разболелся зуб. И даже не зуб, а уже практически сгнивший корень развалившегося зуба. Щеку разнесло, поднялась температура, и Серёга слёг. Он лежал и болел, болел и лежал. Он болел и лежал, пока мы снимались со стоянки, грузились в лодки и отчаливали на другую стоянку. Он болел, пока мы причаливали, и лежал, пока выгружались и ставили палатки. Он лежал, когда все ели, и даже в туалет до ближайшего дерева выползал на карачках. Анальгин ему не помогал, до ближайшего зубного врача было километров сто пятьдесят на вёслах, так что приходилось терпеть.

Нас в команде было двое – тех, кто умел снимать боль руками. Я и Анечка, «экстрасенс», всем своим внешним видом старавшаяся походить на «беленькую» из «АББА».

Мы старались помогать Серёге по очереди, каждые час-два сидя возле него с участливым видом по полчаса.

Серёге наши усилия помогали, но как только мы покидали пост, ему тут же становилось хуже. Слабость и температура стали его спутниками, и он угасал на глазах.

Мои фобии доставали меня и делали рассеянным. Сергей объяснял мне, что моё наложение рук отличается от анечкиного тем, что я постоянно отвлекаюсь на какие-то мысли, ток теряется, боль сразу возвращается. А раз так, то зачем тратить время? Я старался не отвлекаться, но депрессия давила: хотелось жалеть себя, хотя болел он.


Два дня на этой стоянке пролетели быстро, и вот мы опять снимали палатки, загружали лодки, а Серёга лежал на дне лодки на тюках с провизией и позволял мне грести всю дорогу вместо него, без перерыва. Сменить меня он не смог бы, даже если сильно этого желал: он и себя с трудом держал, не говоря уже о тяжёлых трёхметровых дубовых вёслах.


Переход был большой – семнадцать километров через широкий плёс, при сильном ветре и высокой волне. К концу перехода (а это четыре с половиной часа) я настолько выбился из сил, что, когда лодка уткнулась носом в берег новой стоянки, я просто упал и минут пять лежал ничком.


Придя в себя и уняв дрожь в руках, помог девушкам и участливым соседям разгрузить нашу лодку, поставил палатку и упал в неё с сильным желанием лежать часа два.

Место стоянки было удивительно красивым: сосны - насколько хватает взгляда, а под ними – кусты крупной черники. Чтобы поставить палатку, я минут десять ел чернику, чтобы раздавленные ягоды не испачкали материал моего походного дома.

Но совесть позвала меня в палатку к Сергею: он давно не принимал «прививку жизни» из моих ладоней, и боль стала сильно одолевать его ещё на половине пути, а сейчас, наверное, уже совсем доконала. Я оказался прав. Он лежал в палатке ничком, как мешок. Лоб был в испарине, температура градусов тридцать восемь, а то и больше.

Дрожащими от усталости руками я помог ему сесть и положил правую руку на раздутую щёку, а левую – на затылок.

Началась борьба с усталостью.

Во мне горело сильное желание помочь этому измождённому многодневной болью человеку - желание столь сильное и искреннее, сколь и бескорыстное. Но усталость брала своё, минут через десять я стал неспособным к сосредоточению и провалился в забытьё.

Всё ещё держа руки, я увидел сон, который был реальнее яви.

Что это было? Трудно сказать. Важно даже не то, что я видел в тот момент, а то, что я понимал. А понимал я многое.


Огненный шар, летящий над чёрной землёй… Я понял, что именно так нужно стремиться к Высшему – к совокупности всего святого и чистого, какое вообще только возможно на этой земле и над ней.

Человек в странной шапке, сидящий перед морем огня... Я понял, что таким бывает бесстрашие; что и мне надо быть таким бесстрашным, что и я так могу.

Несколько сменяющих друг друга картин поразили меня в самое сердце. Прошло несколько секунд, я был потрясён тем, как много смог узнать такого, что в совокупности можно назвать смыслом жизни! Причём не какой-то там жизни, а – Жизни, прекрасной в своей чистоте и стремительности и удивительной в своей цельности!

Зрение вернулось ко мне, я посмотрел на Серёгу и убрал руки.

Он выглядел не менее потрясённым, чем я. Глядя на меня непонимающим взглядом, он спросил:

- Что это было?

Видно было, что он волнуется и что нечто очень озадачило его.

- Трудно сказать… Долго рассказывать… А что?

Я был в себе и все еще осмысливал то, что понял. Весь мир был для меня теперь совершенно другим. От моих несовершенств и фобий не осталось и следа, моя душа была сильна, как тысячелетний дуб, и чиста, как омытое ливнем небо.

- Просто я перестал болеть.

Тут и меня проняло, я отвлёкся от своих мыслей:

- Это как???

- Ну, как если бы меня запихнули в огромный колокол… В голове сначала был гул, потом звон… А потом в челюсти… ну, во всех натруженных болью местах вдруг появилось такое облегчение… Как ты это сделал???

Я смотрел на него как баран на новые ворота, и тут до меня стало доходить: озарение, которое я испытал и которое занимало сейчас всю мою душу, как аромат распустившегося удивительного цветка, спасло моего друга, излечив его от болезни! Вот это да!

Мы вышли из палатки, пошли к костру. Все бродили где-то или отдыхали, и мы были одни среди всего этого великолепия. Было не жарко, пятый час вечера; середина июля дарила теплом небес и прохладой воды. Серёга изучал своё новое состояние, ощущения в челюсти, трогал лоб и с удивлением отмечал, что не только температура ушла, но даже слабость отошла на второй план. Он может идти!


Не удержавшись, Серёга вошёл по колено в воду, зажмурившись от удовольствия, через минуту вышел, сделал несколько взмахов топором, расколов пару чурок. Видно было, что от всего этого он получает несказанное удовольствие.

И тут я стал рассказывать. Я стал описывать моему другу увиденные картины и те смыслы, что они несли, и вообще всё моё теперешнее состояние, которое так же отличалось от прежнего, как и его. В нас обоих произошли удивительные, весьма ощутимые перемены в считанные минуты, и скорость и сила этих перемен удивляла обоих.

Выслушав мой рассказ, Сергей сказал:

- То есть получается, что твой альтруизм спас и тебя, и меня?

- Получается, что так.

- Значит, бескорыстие – это сила в этом мире?

Он выглядел глубоко изумленным.

- Значит, что так. Но сила стремления того шара ещё чище альтруизма.

- Быть устремлённым - значит быть выше альтруиста?

- Получается, что так. А ещё бесстрашие.

- Но ведь эти качества не человеческие…

- Но я же их понял. Значит, они могут быть и моими, и твоими…

- Да, ради этого стоит жить и умереть…

Мы стояли перед костром, глядя в огонь, удивленные и потрясенные, и слов не надо было, чтобы понять, что ни тени неискренности нет в словах обоих. В тот день я стал сильным, а Сергей – здоровым, и оба мы поняли что-то очень важное для себя.


В тот же вечер новость облетела лагерь. Пока Сергей болел, все сочувствовали ему, подбадривали, он же только устало улыбался одной половиной лица.

Теперь все хотели поговорить с ним, все подходили, участливо заглядывали в рот, удивленно щупали сдувшуюся щёку, безмерно удивлялись и тихонько обсуждали. Серёга рассказывал всем, как я его вылечил, и сам этому удивлялся вместе со всеми. Искренне и часто.

Так длилось пару часов перед ужином. Но потом все как-то замолчали и стали обходить эту тему, переводя разговор на другое.

Почему? Люди стали побаиваться меня, старались обходить стороной. Я сразу же почувствовал появившуюся стену отчуждения, но мне было не до них. Меня занимал другой вопрос.

Я почувствовал, что между моим ночным декабрьским кошмаром и сегодняшним чудом была связь. Какая? Это Озарение ещё теплилось во мне – как, бывает, теплятся угли после пожара. И в свете того необычного всепонимания я ощущал, что погружение в подземелье и ослепление духами воздуха – это было то, что происходило со мною последние семь месяцев. Я понимал, что явление Серафима соответствовало сегодняшнему озарению, а восхождение и достижение чудного Града – это то, что мне счастливо предстоит. Самое удивительное, что спокойствие, впервые обретённое мною за последние месяцы, делало мой внутренний мир похожим на состояние того богатыря в белой рубахе с огненным узором и горящим мечом. Я был полностью в сознании силы и спокоен, как гора. Что мне мнение людей? Так, суета сует…


Следующим утром – смена стоянки. Быстро собрав палатки и загрузив лодки, мы отчалили к самой удивительной стоянке Селигера – Серебряному озеру.

Находясь в своём мире, я на удивление чётко понимал многое, очень многое. В спокойствии этом было нечто от былинных богатырей и от Титанов древности.

«Никто не может уязвить тебя, а раз так, то зачем избегать Битв?»

«Ничто не может ранить тебя, а раз так, то где твоё бесстрашие?»

«Стремительность полёта стрелы – твоя суть. А раз так, то куда тебе спешить? Ты уже успел, как только помыслил дойти».

Так можно описать моё состояние.

Метрах в двадцати от нас спокойно шла лодка с Анечкой, она поглядывала на меня острым, быстрым взглядом, и я понимал: что-то нехорошее творится у неё на душе. Она что-то нервно говорила подругам (они были вчетвером на лодке). Те кивали и соглашались.

Часа через два мы прибыли. Усталости не было, спокойствие, как штиль на море, разлито было в душе, и, не торопясь, я начал обустраиваться. Тут бросилось в глаза, что все четыре женщины ходят с раздутыми от герпеса губами. Когда успели? Это у них эпидемия такая? А, какая разница...


К вечеру, перед ужином, ко мне подошла одна из них и поведала историю сегодняшнего дня.

- Ты знаешь, мы очень виноваты перед тобой… Ну, мы, экипаж нашей лодки…

- С чего так?

- Ну, Анечка очень болезненно отнеслась к тому, что не она, а ты вылечил Сергея.

- Понимаю…

- Пока мы плыли, она тебя всячески осуждала, мы соглашались… Результат - у нас у всех четырёх раздуло губы от герпеса…

- Ну, так и что?

- С Анечкой совсем плохо… она задыхается…

- От герпеса?

Мне было забавно: они осуждали меня, а теперь вот парламентёр приходит и всё это мне рассказывает с виноватым видом.

- Нет, у неё раздуло горло… герпес – это ерунда. А вот горло… Она задыхается и не может говорить, мы… боимся за неё, тут нет врачей.

Она чуть не плакала от унижения и от страха за жизнь подруги.

- А я тут при чём?

- Анечка сказала, что это оттого, что она на тебя напраслину возвела… Ну, в общем, она хочет извиниться…

- Мне это не надо…

- Помоги ей, а? Она же умрёт, вон шипит только…

Мне было смешно и неудобно. Сознание силы делало как бы отстранённым от всей этой жалкой человеческой суеты с наговорами и осуждениями… С другой стороны, умрёт ведь. А у неё ребёнок дома…

- Ладно, пусть приходит.

Через пять минут с виноватым, понурым видом она появилась в моей палатке.

- Ты поняла, что была не права?

- Ага.

Она действительно хрипела и слова сказать не могла. Ужас!

Мне стало жаль её.

- Садись ко мне боком и не двигайся.

Левая рука около затылка, правая ладонью вверх около горла.

Что мне делать? Известное дело, вспоминать Силу. Я сосредоточился и постарался вспомнить атмосферу того Озарения, которое царило вчера во мне. Получалось не очень, но некую стабильность я всё-таки ощутил. Почему-то вспомнились слова Будды:

«Знайте же, нищенствующие Бхикшу, что нет в вас постоянного принципа».

И лишь наставленный ученик, приобретая мудрость и говоря: «Я Есмъ», - знал, что он говорит.

Вот этот самый постоянный принцип, единственно верный в море человеческого естества, я смог уловить в тот момент. Я зафиксировал это воспоминание-ощущение в сознании и остановил течение ума: Сила позволяла мне теперь делать это без труда.


Я увидел тёмное, почти чёрное небо, камыш у берега, колеблемый ветром, и молнию, пронзающую небо над камышом. В этот миг сознание постоянного принципа вспыхнуло во мне, как та молния, и я понял, во всей серьёзности осознал, что Анечка излечилась. Так поняв, я сказал:

- Иди, ты здорова, и не повторяй своей глупости.

Она прокашлялась и уже вполне нормальным голосом сказала:

- Хорошо.

Мгновенно вернувшийся голос поразил её сверх всякой меры, и она, пятясь, быстренько выползла из палатки.

После этого мы больше не общались. Она старательно избегала меня, и, судя по тому, что голос у неё не пропадал, обо мне она не говорила.



Тибет, 1741 год


Монастырь Таши-Лум-по располагался на склоне невысокой горы. В самой высокой части монастыря находилась фестивальная стена, справа от неё – небольшая, выложенная камнем площадь, далее – храмы и комнаты для занятий с учениками.

После занятий я перелез через невысокую монастырскую стену у фестивальной стены и забрался футов на двести выше в гору.

Монастырь был хорошо виден внизу, солнце всё ещё припекало, и звуки мало доходили до меня.

Тут мне никто не мешал думать.

Вдалеке горы расступались, давая место великой Брахмапутре. Любуясь бездонным небом и золотом полей пшеницы, я думал о своём Учителе.

На третьем занятии преподавали основы Гуру-йоги. Всё это было ново для меня и несказанно удивляло. Оказывается, Гуру невероятно важен для желающего изучать Учение Благословенного – как, скажем, воздух для дыхания!

Нет, мне было понятно, что без Гуру я сам ничего не пойму в священных книгах. Но вот, предположим, я вырасту, выучусь, буду сам уже Гуру для кого-то… Оказывается, что и тогда я буду нуждаться в Гуру более, чем сейчас!

Я пытался как-то освоиться с этой новостью. Вот когда я был ребёнком (а было это не так давно), то мечтал стать самостоятельным, чтобы ходить, куда хочу, и никого не слушать.

Когда Гуру предложил мне быть его упасака, я согласился с радостью, и, не в последнюю очередь, потому, что новые горизонты свободы открывались передо мною. Первое время я каждый день уходил из родительского дома, и никто не спрашивал, куда я иду и зачем. И вот, по моему представлению, по обретённой свободе был нанесён удар. Нет, не сказать, чтобы я очень огорчился, вовсе нет. Но с этим надо было свыкнуться.

Затем, Римпоче был моим коренным Гуру, то есть – главным. А наши преподаватели – просто Гуру, не главные. Это понятно. Но сат-Гуру надо почитать наравне с Небожителями – это тоже новость. Но ведь я так к нему и отношусь. Тут я порадовался, и, когда Гуру объяснял принципы отношения к сат-Гуру, я улыбался широко и счастливо: оказывается, я не такой уж и негодный упасака, раз смог сразу правильно относиться к Римпоче! Но вот что к другим Гуру надо относиться тоже как к Небожителям (ну, может быть, не таким главным, как сат-Гуру, но всё же…) – это была новость.

Вот старик Лама – он же был моим Гуру у Зеркала Правды, разве нет? Да. Так к нему надо тоже относиться как к Небожителю что ли? Но он всё время ворчит, разговаривает сам с собой и иногда портит воздух, что очень неприятно в закрытых помещениях… Как примирить это с его небожительским рангом?

Подумав и расстроившись немного, я решил расспросить об этом благословенного Римпоче. Он не откажет мне и развеет мои сомнения, как только Он один это может.

Ещё один вопрос мучил меня. Надо относиться к ним как к Небожителям – это потому, что они Небожители и есть? А как они живут на Небесах? Или они не Небожители, то тогда почему надо к ним так относиться? Зачем это нужно? Это нужно мне или им? Если им, то понятно, я был бы тоже не против, чтобы соседские мальчишки ко мне так относились: уважение есть уважение.

Но если это нужно мне, то зачем?

Шёл первый день моего обучения, а вопросов было уже больше, чем до этого. Ух, и достанется мне от Гуру…


Вечер тихо опустился на долину длинными синими тенями гор. Тишина вечера изредка прерывалась собачьим лаем, да стрекот кузнечиков наполнял собою город. Отдыхая от зноя дня, город готовился отойти ко сну. Но я терпеливо ждал Учителя, продолжая размышлять над небожительским происхождением всех Учителей. Я пытался представить себе, как это – быть Небожителем. Вот мой Гуру – он явно Небожитель, я в этом не сомневался ни капли. Но как он на этих Небесах живёт? Когда? Во сне? Но я же должен относиться к нему как к Небожителю не когда Он спит, а днём. Но днём Он больше похож на человека. А вообще, чем Небожитель отличается от человека?


Я услышал, как дверь отворилась. Нет, это не Гуру – принесли горячую воду в кувшине с толстыми стенками, чтобы она быстро не остыла. Горшок был укутан в толстую шерстяную ткань. Значит, Гуру в монастыре и скоро будет. Так и произошло. Через полчаса Он пришёл и сразу же стал раздеваться для умывания. Я помогал ему, поливал воду на шею и руки, наблюдая за точными и неторопливыми движениями. Когда Он надел домашнюю рубаху и сел пить наваристый душистый чай, я сел у входа и, поклонившись, начал:

- Благословенный Римпоче, сегодня был первый день моего ученичества в монастыре. Могу ли я говорить о нём?

Гуру выглядел уставшим, но молча кивнул в знак согласия. Я был немного взволнован и, чтобы успокоиться, глубоко вздохнул:

- Я начал обучение три недели спустя после начала занятий… Простите меня за мои вопросы, они вызваны моим незнанием. Наверное, если бы я обучался с первого дня, не было бы и половины их.

Я поклонился, прижав руку к сердцу.

Учитель посмотрел на меня без эмоций:

- Продолжай.

- Больше других меня беспокоит вопрос о Небожителях. Нас учили, что Небожителями являются все Гуру – вообще все, и так к ним и надо относиться, и вот что я хотел спросить…

Я излагал Учителю свои доводы и вопросы, а он сидел с таким безучастным видом, что казалось, он не слушает меня, а, наверное, находится на своих, одному ему ведомых Небесах. Когда моя речь подошла к логическому завершению и я уже чувствовал себя жутко виноватым, потому что отвлекаю усталого Небожителя от отдохновенного созерцания Небес, он кивком остановил меня на полуслове:

- Я понял.

Осекшись, я понурил голову и стал корить себя. Конечно же, Учитель устал, он же не я, и с утренней зари до тёмного неба участвует в делах великих Азаров, а быть их союзником и собратом – это нечто такое непостижимое и ответственное, что даже от мысли об этой ответственности устаёшь, не говоря уже о самих трудах! А тут ещё я со своими глупостями. Какая разница, как они совмещают жизнь на небе и на земле? Когда дорасту – узнаю, ну нельзя же быть таким любопытным и отягощать и без того отягощённого, к тому же – великого, человека!

За время, пока Учитель успел раскрыть рот для ответа мне, эти мысли молнией пронеслись в моей голове.

- Когда ты смотрел на орлов, ты понимал когда-нибудь, что они чувствуют, сидя на земле?

Усталый голос Учителя был твёрд и задумчив. А вопрос поставил меня в тупик, я выпучил глаза и, уставившись в одну точку, замер на несколько минут. Учитель не торопил меня, молча отпивая душистый настой горных трав.

Когда оцепенение, вызванное неожиданным поворотом мысли, прошло, я поднял глаза на спокойное лицо Гуру:

- А разве они что-то чувствуют?

Он вдруг негромко рассмеялся:

- А почему нет? Многие животные умнее некоторых глуповатых упасака.

Я был в смятении: орлы чувствуют и мыслят, как люди?! И такое возможно? А что, если бы я был на месте орла, что бы чувствовал и о чём бы думал?

- Ну, если им приятнее полёт, они думают о полёте…

- Хорошо, а что думает рыба, вытащенная на берег?

Это было проще:

- Конечно же, она хочет быстро вернуться домой, в воду!

- Хорошо. Так что должен чувствовать Небожитель, посещая людские скопища?

Мне становилось понятно, о чём Учитель хотел мне сказать.

- Если на Небесах хорошо, то они для Небожителя – как небо для орла и как вода для рыбы?

- Там очень хорошо, молодой упасака. Очень…

Учитель застыл, глядя в невидимую точку перед собой и думая о чём-то таком важном, что, казалось, забыл о моём существовании и о нашем разговоре.

Несколько мгновений спустя Он перевёл взгляд на меня:

- В тысячи раз лучше, чем вода для рыбы и небо для орла, Ньянг-мо, и даже больше.

- Но, Учитель, орёл даже на земле имеет крылья, а рыба, даже вытащенная на берег, имеет плавники. А что есть у Небожителя такого, что может отличить его от других?

- Мудрость Небес в глазах и речах, упасака. Мудрость будет и крыльями, и плавниками, и самим способом существования того, кто узнал Небеса.

Казалось, я вдруг на секунду понял эту тоску по Дому, что сквозила в самом облике Учителя. Я понял вдруг неоспоримо и глубоко, что ТАМ, на Небесах, – Его ДОМ, а здесь он – лишь гость, «чьи дела все подобны миражу Великой Пустыни»… И это совершенно новое и пронзительное для меня знание настолько тронуло моё сердце, что слёзы выступили у меня на глазах. Но как же жить орлу на земле, а рыбе на берегу? Это же очень тяжело! А как же мой Учитель переносит эту тяжесть?

Глядя на меня и, наверное, читая мои мысли-птицы, Учитель улыбнулся той мягкой улыбкой, от которой становилось тепло на душе:

- Человек сильнее птицы и рыбы, малыш. Небеса не так далеко, и мудрость – как брызги их в наших жизнях. Научись ловить эти брызги и даже быть источником их – и ты будешь обладателем Небес здесь, на земле. А теперь пора спать.


Мысли не давали мне покоя. Сегодня под пристальным взглядом Учителя я на мгновенье понял, что Небеса – это самое прекрасное из всего существующего и любовь к ним есть чувство настолько сильное, что все остальные меркнут на его фоне. И даже любовь к собратьям – другим Небожителям – оценивается по степени приближения к Небесам: чем ближе к Небесам, тем роднее человек. Так что же это такое – Небеса? С этими мыслями я и уснул.


Утро продолжилось изучением оставшихся из восьми оков, приковывающих человека к земле и препятствующих его освобождению.


Начало занятия напоминало вчерашнее: то же место, тот же лопоухий паренёк так же бойко рассказывал нам об оковах.

- Благословенный Наставник, благословенные Бхикшу, вчера мы не закончили изучать Учение об оковах. Остались три. Вот они. Ditthi. Заблуждение относительно личного бессмертия. Эта окова может быть понята, если применить к ней ключ из Абхидхармы, доктрину о Пратьека и Амрита.

Наставник остановил его речь жестом:

- Кто из вас, Бхикшу, не знает, что такое Абхидхарма?

Я робко встал:

- Я второй день посещаю занятия и мало что знаю, Гуру. Я не знаю, что такое Абхидхарма.

Он кивнул:

- Учение Абхидхармы входит в состав Учения Благословенного, объясняя многие явления жизни видимой и невидимой. По сути, Абхидхарма есть Учение о мире видимом и невидимом и об их взаимодействиях.

Несколько мгновений помолчав, он спросил:

- Кто из вас, Бхикшу, не знает о доктрине о Пратьека и Амрита?

На этот раз встали все.

- Хорошо, доктрину о Пратьека и Амрита из Учения Абхидхармы мы начнём изучать сразу же после того, как закончим с оковами. Продолжай о Ditthi, Мчал-мо.

Все сели, лишь лопоухий остался стоять и продолжил:

- Думающий, что может быть бессмертным, так же не прав, как воздух, думающий, что он есть небо, и вода, думающая, что она есть река. Не может конечное быть вечным, не может рождённый на земле стать «попирающим ветра». И лишь отдав своё я – «не Я», своё бытие – «Небытию», может стать он вечным. Но, воистину, о Бхикшу, это будет уже не он. Так гласит Учение. Рождённый на Небесах, Анупадака, вспомнивший своё небесное происхождение, может стать бессмертным, но это будет уже не прежняя личность. Как змея меняет кожу, так и Бессмертный, сущий внутри нас, меняет свои обличия в жизнях, оставаясь тем же Бессмертным. Те из людей, кто сможет слить сознание с Бессмертным, сущим внутри нас, станут такими же бессмертными, ибо, воистину, не может бессмертное умереть - такова его природа, о Бхикшу.


Мчал-мо явно произносил заученный текст, но, в отличие от вчерашнего дня, он не тараторил, а говорил вдумчиво, как бы пробуя на вкус каждую мысль, облекаемую в слова. От этого его слова обретали глубину и становились торжественными, как бы передавая атмосферу того Учителя, который однажды произнес их.

Гуру внимательно слушал, и когда Мчал-мо закончил, то, обратившись ко мне, Гуру спросил:

- Скажи, Ньянг-мо, как ты представляешь себе внутренний мир Анупадака, вспомнившего своё истинное прибежище?

О, об этом я думал вчера весь вечер и об этом разговаривал с Учителем! Казалось, Гуру знал это и проверял, насколько хорошо я выучил свой урок. Я встал, помедлил мгновенье и торжественно произнёс:

- Слышал я, что осознание своего небесного происхождения дарует земному человеку многие небесные свойства, из которых видимым в этом мире печали будет мудрость, сущая в глазах и в речах Благословенного Стротопатти, стопами своими коснувшегося лона Нирваны! Воистину, тот, кто знает Небеса, есть мудрец на Земле, и, даже если он будет идти через жизнь в молчании, люди будут чувствовать в нём присутствие Небес, как ощущают аромат сандала, даже не видя его. Глаза мудреца несут на себе печать мудрости Небес, и, даже если он будет молчать, ищущие мудрость увидят в них мудрость, какая бы Майя ни покрывала их в тот момент: мудрость можно различить во взгляде, как можно различить цвет глаз, или осанку, или рост. Также слышал я, что знающего Небеса Чже Цзон Ка Па называл носителем Ваджраяны, и в небесном мире таких почитают за Богов.

Я замолчал. Тишина и торжественность покрыли нас всех, как покрывалом благости. Немое удивление читалось в Бхикшу, и гордость за ученика – на лице Гуру:

- Скажи, Бхикшу, кто сказал тебе так?

- Я сам сказал так.

- Но кто напитал твои мысли?

- Беседа с сат-Гуру привела меня к таким мыслям и подарила мне знание Небес хотя бы чуть-чуть, оттого и знаю я так.

Гуру немного помолчал, а затем произнёс слова, которые многое поведали мне о моей жизни:

- Вот пример того, молодые Бхикшу, как общение с мудрым напитывает молодой ум мудростью так же, как пребывание в Храме с благовониями напитывает одежду и волосы запахами благовоний. Будда говорил: "Глупец может быть спутником мудрого в течение всей своей жизни, и все же он останется в неведении Истины – подобно тому, как ложка не знает вкуса похлебки". Также Будда говорил: "Если человек найдет мудрого друга, ведущего праведную жизнь, постоянного по природе своей, он может жить при нем счастливый и заботливый, преодолевая все опасности. Но с глупцами не может быть дружбы. Лучше человеку быть одному, чем жить с людьми, преисполненными самости, тщеславия, упрямства и преданными спорам". На примере этого славного Бхикшу мы видим, что даже малое общение с великим мудрецом тут же приносит свои плоды. Любите этого молодого Бхикшу, он ваш собрат, ученики.

Закончив эту речь, Гуру кивком головы отправил мне поклон и, продолжая тихонько перебирать чётки, вновь обратился к лопоухому, предложив ему таким же кивком продолжать. Я сел, буря чувств бушевала в моей груди. Если один вечер общения, всего несколько слов моего Благословенного Гуру дали мне так много, что этот действительно достойный Учитель столь высоко оценил мои мысли, то что же ждёт меня в дальнейшем? На какие высоты подвигнет меня мудрость моего сат-Гуру? За что мне такое счастье – находиться рядом с таким человеком, всего несколькими словами способного пробудить мудрость и знание Небес в таком молодом и ещё невежественном ученике, как я? Только сейчас волна понимания нахлынула на меня, и я осознал, в каком привилегированном положении я оказался. Чувство глубочайшей благодарности к сат-Гуру затопило меня, как весенний паводок, смывающий мосты и плотины, и я несколько мгновений пребывал в глубокой задумчивости. Очень, очень многое прочувствовал я, но времени на это ушло совсем чуть-чуть, так что слова Мчал-мо застали меня уже в этом мире:


- Vie ikiccha. Сомнение в вечности Жизни и Добра, материализм. Эта окова, о Бхикшу, есть следствие Майи, иллюзии.

Кто видит свою малую жизнь отделённой от единого существования, тот никогда не поймёт ценность Алайи, единой и мировой Души.

Не поняв сущность Алайи, единой и мировой Души, он будет оторван от единого вселенского существования.

Будучи оторванным от единого вселенского существования, он будет подобен щепке, несомой бурным потоком в неизвестность и, в конечном счёте, - к уничтожению. Если не желает человек быть уничтоженным неумолимым законом, его усилия должны быть направлены на поиск причины существования единой жизни, справедливости и добра.

Если он будет знать от мудрых, что единая жизнь существует и Добро есть вселенский принцип, он будет искать их причину в своей душе.

Если в доверии и с усердием будет искать он, то найдёт.

Найдя источник единого существования, он поймёт ту причину, которая породила когда-то этот источник.

Поняв эту причину, он увидит необходимость существования Алайи, единой и мировой Души, единственного не иллюзорного существования. Руководимый своим Гуру, он будет изучать открытое им и так достигнет «того берега», совершенства Нирваны.

- Ты хорошо сказал. Но скажи теперь, каков главный признак того, что человек несёт на себе эти оковы и не может от них освободиться?

Секунду подумав, Мчал-мо ответил:

- Сдаётся мне, Учитель, что материализм есть дитя рассудка. А так как мы знаем, что рассудок познаёт, разделяя на части исследуемый объект, то мне понятно, что следствием материализма будет разделение в мировоззрении материалиста жизни на материальную и духовную части. Такой человек будет вершить земные дела в отрыве от духовных своих убеждений, и даже вопреки им. Утром он будет обманывать соседа, а вечером замаливать грехи и думать, что так и надо.

- Но какова участь материалистов, Бхикшу?

- Мудрость неведома им, и птицы смерти и страданий сопровождают всю их жизнь до самого окончания земного пути. Но слышал я, что после смерти их напускная вера в Небеса не поможет им войти в духовные обители: они не почувствуют их, потому что при жизни отделяли свою духовную жизнь от своей реальной, каждодневной действительности. И, когда они окажутся в небесных обителях, которые станут для них такой же объективной реальностью, какой была их прежняя жизнь, в их новой жизни также не будет дыхания единой и мировой души Алайи, как не было её и в прежней жизни. А потому срок пребывания их в небесных обителях будет кратким, безрадостным и наполненным печалью о земных делах, ибо утеряли они радость отдохновения в высших областях. Не отдохнув, они вновь придут на землю с уставшими душами и будут не только нести безрадостное существование в своей новой жизни, но и отравлять жизнь окружающим людям.

- Но что же ждёт этих материалистов далее?

- Уставшие души стремятся к отдохновению, но отсутствие мудрости не подскажет им верный выход. Они будут кончать жизнь самоубийством, и в Бардо их будут ждать ужасные страдания, гораздо более тяжкие, чем на земле. Так, пройдя несколько циклов жизни и смерти в страшной печали, огонь их сознаний от боли и страданий либо взмолится к Небесам, либо угаснет совсем. В первом случае их сознания сами откажутся от материализма, и, как голодный ищет пищи, так и они будут искать пищи Духа. Во втором же случае они обречены на умирание в Авичи, аду, из которого нет выхода в новые рождения, а их мыслящий принцип разрушится навсегда. Оковы материализма более других убивают души, Учитель, а потому Учение Благословенного, заповедующее в жизни каждого дня прибегать к соединению жизни духовной и материальной, есть спасение от опасности уничтожения, о Гуру.

Учитель пристально смотрел на него и, когда тот закончил, спросил:

- То, что ты говоришь, относится к высоким ступеням познания Абхидхармы. Это хорошо, что ты знаешь и понимаешь так. Но кто научил тебя?

- Мой старший брат уже три года учится в Галаринг-шо, Учитель, и рассказывает мне из сострадания о Пути освобождения то, что могу понять. Ему я обязан своими познаниями.

Учитель улыбнулся ему широкой искренней улыбкой:

- Это хорошо, что он рассказывает. И хорошо, что ты понимаешь, тебе будет проще помогать твоим собратьям-ученикам освоить основы Абхидхармы. Пусть знание твоё поможет тебе более совершенно проявлять сострадание, которое орошает струями своими поля вечного Я более, чем любая другая влага. Дзонг (конец), занятие окончено, остальное – завтра.



Белый Город. Очень давно


Наврунг сел на ложе. Крыша открытого акрополя скрывала его от лучей немилосердного солнца, но сама открытость здания давала все преимущества пребывания на свежем морском воздухе. Белый Город тихо звучал, и мелодии его сменяли одна другую, но источника музыки не было видно. Казалось, сам воздух звучит, и волны музыки сопровождались тончайшими ароматами, в такт музыке сменяющими один другого. Атлант всё ещё находился под впечатлением от встречи с Ассургиной, а Гьянг, стоя в стороне, осуществлял танец цветов. Цветы лежали на полу у колонн, и Гьянг, указав рукой на них, силой сосредоточения поднял цветы в воздух, и они стали медленно летать в пространстве акрополя, в такт музыке повторяя изгибы мелодии своими движениями.

Постепенно танцующие цветы приблизились к атланту и стали медленно кружить вокруг него, добавляя к тонким ароматам воздуха свои, совершенно неземные, ароматы.

Атлант смотрел на них, и постепенно его взгляд становился осмысленным. Поняв, что вокруг него происходит, он перевёл взгляд на Гьянга:

- Скажи, Брат, почему так мало людей знают Ассургину?

- А что бы им дало это знание?

- Но ведь мне оно дало жизнь… и даже больше жизни. Я понял, зачем мне жить. Это знание дороже моей жизни.

- Но почему ты уверен, что знание смысла доступно всем?

Атлант задумался.

- Ужели мало число способных понять?

Гьянг молча кивнул, и цветы в своём танце поднялись над головой атланта, исполняя там какой-то совсем удивительный по сложности танец.

- Подумай сам и поймёшь, почему нас так мало, а Ракшасы правят миром. Много любящих себя. Мало любящих других. И совсем ничтожно число способных любить чистую идею, их очень мало.

Атлант удивлённо смотрел на ария. Всё, что происходило с ним после пленения этим удивительным человеком, поражало его каждый час жизни. Одно удивление уходило, другое приходило, но каждый раз он не переставал удивляться. Наврунг вздохнул, повёл плечами и, протянув к Гьянгу руки с обращёнными ладонями вверх, сказал:

- Я готов служить этой Госпоже и вижу в этом высшее счастье для себя. Позволено ли будет мне так?

Гьянг улыбнулся, и цветы огромным букетом упали на огромные ладони атланта:

- Ты сам всё избрал, и кто же может тебе отказать?

Наврунг прижал цветы к груди, как величайшее сокровище, вдохнул их аромат так глубоко, как мог, и, всё ещё продолжая сидеть, поклонился Гьянгу:

- Ты, всё забравший и всё отдавший. Ты подарил мне больше чем жизнь. Как могу отплатить тебе?

Гьянг заложил левую руку за спину, а правую в таком же жесте – ладонью вверх – протянул навстречу атланту и медленно, чтобы ни одно слово не улетело не услышанным, проговорил:

- Твоё сердце избрало. Это и есть награда. Ещё три дня для Знаний, затем – в бой.

Сердце атланта радостно вздрогнуло. В бой… Какой же воин не желал больше жизни сражаться за то, во что свято и чисто верило его сердце! Теперь, когда он ЗНАЛ, чётко и ясно, во имя чего следует жить и даже умереть с радостью, – теперь бой был для него радостью свершений.

- Тогда веди меня к Знаниям, я готов.


Первый же день поток знаний об истории возникновения и существования планеты и людей на ней буквально оглушил атланта. Нет, для своего времени он был очень образован, но образование на Посейдонисе было того свойства, что многое оставалось за кадром. В школе ему рассказывали о том, как боги пришли на землю творить, но ничего не говорили о том, что эти семь Риши около миллиона лет назад основали Белый Остров и именно они продолжают вести человечество по пути эволюции. Те, кто дал первые истины людям, продолжают давать их и ныне.

В школе рассказывали, как около миллиона лет назад лемуро-атланты начали вести войны против атлантов, но не говорили об истинной причине этих войн – о восстании Люцифера. И тем необычнее было оно, что сам Люцифер был одним из этих Риши!

Им рассказывали, что раньше материк Атлантида был огромен, занимал весь океан с юга на север – от полюса до полюса, и обе нынешние Америки были частями его, а затем катаклизмы расчленили материк на много частей. Но ничего не говорили о том, что катаклизмы эти были вызваны исключительно сражениями между Люцифером и атлантами – с одной стороны, и лемурийцами с Риши во главе – с другой! Это новое прочтение истории представляло Землю как арену нескончаемых сражений Люцифера и остальных семи Богов, где атланты, арии, египтяне, халдеи и лемурийцы были лишь союзниками или противниками одной из сторон, но на самом деле Битву вели не люди, а Боги! Не люди начинали сражения, и не они их кончали. Люди лишь участвовали, но только Боги имели возможность побеждать, что они и делали. Люцифер каждый раз проигрывал, ценой той или иной части атлантического материка, погружавшегося в пучину наступающего океана. А Боги выигрывали: они выигрывали земли, поднимающиеся из вод южнее и западнее Белого Острова.

Такое прочтение истории не устраивало Ракшасов, самых ярых сторонников Люцифера, и потому в школах Атлантиды так, как здесь для Наврунга, её не преподавали: Ракшасы были влиятельны, а Сыны Света не вмешивались в людские дела, но лишь ставили окончательную точку в Битвах.

Первый день обучения потряс атланта до глубины души. Ему показывали карты прежних материков и рекорды древних цивилизаций. Он даже слышал, как говорили атланты миллион лет назад. Язык их был необычен, мало общего имел с нынешним наречием, на котором говорят атланты сейчас.


Второй день был полностью посвящён Героям и их свершениям. Особое место занимала доктрина о том, что Боги хоть и не вмешивались в людские дела, но могли иногда воплощаться среди людей и, будучи людьми, изменять историю. Были названы многие имена и даны многие примеры героических жизней, но опять: занавес Истины приоткрывался, и настоящие имена семи Риши вставали на свои законные места, показывая, что все Герои были или их (Риши) воплощениями, или воплощениями их учеников! Даже Ассургина воплощалась много раз, иногда принося себя в жертву, лишь бы исправить содеянное Люцифером.

К вечеру Наврунгу героизм этих людей стал так очевиден и так заразителен, что он начал радоваться скорому возвращению на Посейдонис. Теперь и он сможет быть одним из этих славных героев! Это – честь для воина и трижды честь для него, ведь ещё несколько дней назад он был на противоположной стороне. Доверие, оказанное ему, опьяняло, и он точно знал, что не подведёт.

Третий день был и вовсе удивительным.

История уступила место осмыслению причин, приведших к такому тяжелому положению на планете. Он узнал, почему Люцифер выступил против остальных семи Богов. Узнал и обомлел. Неужели всё так по-человечески? Как может быть такое, что Боги падают так же, как люди? Но чем больше узнавал он, тем больше понимал природу Богов, и они переставали быть для него какими-то безжизненными каменными истуканами, а становились живыми, чувствующими, сострадающими и даже иногда ранимыми... Людьми? Нет, людьми он назвать их по-прежнему не мог, но уже не далёкими Небожителями – это было ближе к истине. Так что же произошло миллион лет назад между Богами?


Утром Гьянг привёл Наврунга в тот же акрополь, положил его на то же ложе и прикоснулся ко лбу атланта. Тот сразу же погрузился в тяжёлый сон без сновидений.

Спустя несколько мгновений яркий свет вместо сна заставил его открыть глаза. Было темно, но рядом была фигура, облачённая в кокон золотого света. Взглянув в этот свет, Наврунг изумился сверх всякой меры: в этом свете он понимал, что Разум этого существа настолько превосходит его собственный, что эта разница заставила его пасть ниц перед этим существом. Знакомый голос привёл его в чувство – это был Гьянг в духовном теле Славы:

- Поднимись, нас ждут.

Они вдруг оказались в зале с огромным экраном во всю стену, Гьянг стал больше походить на человека:

- Ты будешь зреть прошлое и знать его, как ты знаешь свою жизнь. Ты готов узнать правду?

- Да, Великий…

От волнения голос Наврунга даже в новом теле был глухим и сдавленным.

Вместо ответа перед атлантом вспыхнул ещё более яркий свет, затопивший всё его существо, и он начал Знать…


Если сравнить планету с человеком, то камни будут её плотью, воды – кровью, нефть – лимфой, растения – жизнью, животные – причиной чувств и ощущений (ими планета ощущает). Человек будет разумом. А лучшие из людей – душою. Но кем являются Боги для планеты? Ответ однозначный: Они её родители.

Люцифер с женой Ассургиной покинули прежние обители, когда Земля была ещё туманностью возле Луны – тогда ещё населённой жизнью.

Божественный Наставник, задумавший Землю, при зарождении её нашёл, что эти двое наиболее близки по духу к задуманному, и дал им обоим ключи от Начал. Заронив зерно этой Земли, Он указал основной задуманный Им план и покинул ту систему планетных тел, которую мы знаем как окружающую наше сияющее Солнце. Люцифер и Ассургина творили будущее Земли, продумывая мелочи и все подробности, пока Земля ещё спала и была туманом.

Различные времена требовали особых условий плотности материи и химических свойств. И божественные родители задумывали их.

Одни цивилизации должны были сменять другие, и Единое Дыхание делилось с ними тайнами циклов. И Люцифер, и Ассургина вплетали узоры этих циклов в свои планы по освоению земель.

Одни территории должны были подниматься для принятия новых, более совершенных видов животных и растений, другие земли должны были уйти, забрав с собой тайны переставших существовать видов, – и это также продумывали Они.

Даже названия рек и гор, которые подарят им люди, и наречия, и имена вождей и царей – всё это задумывалось, пока Земля спала и туман становился горячим.

Эпохи утончённые должны были дать людям мысль о красоте, а сменяющие их эпохи огрубения должны были закалить дух тех, кто в красоте утончился: так, сменяя циклы утончённости и огрубения, должны были закаляться души и люди должны были стяжать свойства алмазов в своих формирующихся душах.

Ассургина мыслила о крыльях для людей, но Наставник говорил о горах для чистых духом. Ассургина мыслила о Небожителях, спускающихся к земле, но Наставник поправлял о лучших из людей, поднимающихся на Небеса. Наставник ушёл, но Заветы остались.

Устои всех религий и Учений, сроки выдачи и имена религиозных деятелей – до самого конца – так мыслили Они, и в Их сотрудничестве рождалось Новое Племя людей, взявших всё самое лучшее от всех на тот момент известных и населённых сорока восьми миров солнечной системы.


Всё шло в соответствии с Планом.

Первая волна монад минерального царства прокатилась и составила огненное, расплавленное тело планеты.

Вторая волна минеральной жизни дала планете твердь, и сразу же пришла жизнь растений. Несовершенная, она, тем не менее, покрыла планету. Но начался новый цикл, моря превратились в кислоту, и жизнь замерла.

Третья волна жизни накрыла планету, и в этот раз вслед за растениями появились животные. Они были уродливы и огромны, их тела достигали невообразимых размеров.

Сыны Солнца, глядя на эти формы, сказали: «Людям будет трудно здесь. Творения Земли не несут печать Солнца, но лишь Луны. Уничтожим их, дадим место новой жизни».

И Солнце дало лучи, и опалили они Землю, и сожгли, и перемололи всё, что было на ней.

И вот в четвёртый раз Жизнь пришла в этот мир.

Новые элементы образовались, моря углубились, все остатки прежних форм жизни отложились в виде слоёв под новыми минеральными слоями, образуя жидкие и газообразные потоки в руслах прежних рек и морей. Старая жизнь, переработанная и изменённая, стала служить новой жизни. Многослойная структура нового мира привела к разделению форм жизни на подземную и наземную, и останки прежней жизни положили начало такому разделению. Начался четвёртый цикл жизни, а это значило, что вслед за новыми растениями и животными сюда впервые придёт человек.


Первые Люди были скорее вытянутыми сферами чистого Света, высотой до ста метров. Они не зависели от условий материи и свободно проходили сквозь горы и моря. Вулканы не беспокоили их, как и льды полюсов.


Шло время. Миллионы лет, десятки и сотни миллионов прошли после уничтожения всего живого, и новые формы растений и животных преуспевали в богатстве форм, чтобы, когда человек обретёт плотное состояние, окружение позволило бы ему развиваться.

Столбы Света продолжали бессознательно пребывать на Земле, становясь всё более эфирными, плотными, но оставаясь по-прежнему неразумными и бессмертными.

И вот однажды первый человек родился как смертное существо. Он был подобен огромной двуполой обезьяне, и от него произошли не только люди, но и вообще все млекопитающие.

Обезьяна была неразумна, как и животные.

Полы разделились, обезьяноподобные люди сражались с огромными животными, которые были, однако, с них ростом. И вот Сыны Света узнали, что пришло время творить.

Они опустились из высших областей и сказали:

«Изберём формы, годные для разума и дадим им огонь разума». Так появились первые адепты, владеющие сверхчеловеческим сознанием, прирождённые маги.

«Иным дадим лишь часть огня». Так появились люди.

«Тем, что не готовы, дадим лишь искру». Так оставшиеся стали «узкоголовыми», нелюдьми в человечьих телах, предшественниками обезьян и промежуточных родов между человеком и обезьяной.

Было это 18 миллионов лет назад.

Люди нуждались в руководстве и преемственности Знаний.

Тогда Риши облеклись в плотные, доступные для общения тела и стали ходить среди людей и учить их.

В то время как пещерные жители учились добывать огонь трением, другие уже строили города и познавали математику и астрономию.

Адепты помогали Богам обучать людей. Так родилась первая цивилизация – лемурийцы.

Они были божественно чисты и обладали поразительным духовным чутьём, но рассудок был не развит в них. Относясь к Риши как к Отцам, лемурийцы боготворили Их, обожали Их и поклонялись Им.

Постепенно вокруг каждого из Богов образовался круг преданных духов, помогающих им в обучении других. Эти помощники становились столь совершенны, что не имели возможности воплощаться вновь.

Сила закона диктовала им идти дальше, на другие миры, и там продолжать своё совершенствование, и тут Люцифер сказал:

«Пусть останутся здесь и помогают. У нас много задач, и те, кого взрастил я, нужны мне здесь».

Ассургина возразила:

«Но как можно удержать отрывающиеся листья? На их место придут другие, и так мы продолжим».

Но Люцифер, видя, что другие Риши отпускают своих помощников и те уходят радостно, посылая зовы любви с Дальних миров, возревновал и сказал:

«Не могу идти с вами. Дайте мне моих, с ними буду строить».

Его убеждали, ему говорили о беспримерности задуманного: о том, что нигде нет такого; что Иерархия заботится о совершенствовании не только миров, но и душ; что душам надо быть там, где больше пользы для их роста.

Но он, видя, что отпущенные развиваются быстро и помогают иначе, и не хуже, что любят других Риши не меньше, чем его, а может и больше, возревновал и упрямо стал отстаивать законность изоляции Земли.

Так, миллион лет назад произошло разделение людей и Богов. Из-за этого материк Лемурия раскололся и многие погибли.

Зная План, Ассургина повелела на Белом Острове построить город нетленный и вечный, который не будет затронут катаклизмами. Так появилась Твердыня Света, Белый Город.

Было это один миллион лет назад.


Люцифер стал собирать армию из едва народившихся тогда атлантов и создавать оружие уничтожения. Атланты пошли войной на лемурийцев, почти все погибли, но после той Битвы, 850 000 лет назад, почти вся Лемурия исчезла, утонула.

И тогда поняли Риши, что войны будут идти одна за другой, пока Люцифер жив.

Можно ли было его убить?

Но он «носитель Света»! Ему Высочайший когда-то доверил Ключи от Начал, и суть Люцифера накрепко связана с ядром Земли, а потому, в случае его гибели как индивидуальности, Земля погибнет тоже.


Наврунг видел и узнавал всё это. Миллиарды лет пролетали перед ним, он был как на машине времени, но при этом он не просто видел – он знал всё, что происходит.


Наблюдая, как происходил рост и развитие Великой Атлантиды, как Сыны Света учреждали теократическое управление, как всё было мудро и прекрасно, Наврунг изумлялся безмерно тому, что такое вообще возможно.

Некоторые вещи вообще приводили его в полный восторг, тогда изображение начинало колебаться, а поток Знания прерывался. «Важно хранить невозмутимое спокойствие» - мысль Гьянга ставила его на место, изображение стабилизировалось, и нить Знания продолжалась.


Мудрое правление сменялось войнами; Город Золотых Врат переходил от одной группы магов к другой, затем – снова войны, и вновь период мудрости и славы великой царил над материком многие тысячи лет. В мирные времена наука достигала апогея, искусства преуспевали в чистоте и расцветали, подобно цветам в саду под заботливыми руками садовника.

Две большие катастрофы практически уничтожили Атлантиду, и обе были следствием войн атлантов Левой и Правой руки.

Первая катастрофа примерно 170 тысяч лет до рождения Наврунга разбила огромный, в полпланеты, материк на острова.

Вторая, около 50 тысяч лет назад опустила большинство из них под воду, отделила Азию от Северной Америки и Южную Америку от Африки. Каждая катастрофа сопровождалась гибелью большинства Ракшасов и победой Сынов Света, установлением теократии на оставшейся части островов и переселением больших масс атлантов на другие материки.

Первая катастрофа дала миру Ариев, Египтян и Халдеев. После второй были заселены Европа, Африка и Америка.

Атланты приходили в дикие местности к диким племенам, строили города, создавали производства и основывали высокоэффективные фермы. Но постепенно, смешиваясь с местными племенами, они вымирали, и слуги их, обученные из числа местного населения, наследовали технологии и города своих хозяев.

Некоторые, как арии и египтяне, перенимали Знания и развивали технологии. Иные, как красноликие обитатели Америк, могли лишь служить, и оставленные города быстро приходили в запустение, а технологии, не поддерживаемые знанием, умирали.

Волны колонизаторов сменялись миссионерами из числа учеников Сынов Света. Первые прививали основы цивилизации, вторые – основы духовности.

Каждый раз атланты уходили из окультуренных земель, оставляя народам то, что те могли перенять. Но самое главное, что было передано, – это циклы развития. Начав вливать в дикие племена дух и материю, духовные Учения и основы цивилизации, атланты зачинали ритмы развития этих двух начал, и всё последующее развитие порождённых ими цивилизаций происходило в русле означенных атлантами ритмов и циклов развития.

Наблюдая за всем этим круговращением времён и народов, Наврунг силился понять: зачем нужны войны, зачем Люцифер начинал их, почему Ракшасы приходили вновь после уничтожения? И, главное, – он начинал понимать, что последние годы что-то неуловимо изменилось. Всё стало закручиваться быстрее и быстрее, как если бы кто-то или что-то начал ускорять ритм движения цивилизации. От некогда Великой Атлантиды осталась горстка островов, а от возвышенных атлантов – кучка Ракшасов и затравленное население Города Золотых Врат, где даже обучение в семинариях подчинялось искажающему воздействию сынов Луны. Цикл Посейдониса, этого последнего наследника великой цивилизации, неизменно клонился к закату, ускоряя своё падение. Видя это, Наврунг осознал вопрос, который он задаст Гьянгу, как только появится возможность: «Что дальше?»


Вскоре новейшая история пробежала перед глазами атланта, он увидел восстание народов кринга против Ракшасов, поддержанное ариями и Сынами Света. Он увидел битвы колдунов между собой, применение новейшего оружия, делающего десятки тысяч людей пеплом, а песок – стеклом.

Он наблюдал падение огромного метеорита в область между Америками и огромное цунами, уничтожившее все прибрежные области. Многое он знал или читал об этом, увиденное сейчас лишь дополняло подробностями то, что было ему известно.

Наконец он узнал о назначении Гьянга на пост наместника у ариев и удивился выбору места резиденции наместника – не в столице и не на Ланке, но в маленьком городке, в захолустье, на севере страны, на склонах Гималаев.


Экран погас, золотой овал Гьянга показался рядом, тут же – магнетическое чувство притяжения вверх, мгновенье полёта - и вот он уже открывает глаза и с удивлением рассматривает свои ладони.

Огромное количество почерпнутой информации давило, как бетонная плита. Как можно узнать это всё за один день? Это невозможно! И всё же это так.

Но главный вопрос пульсировал в голове атланта: что дальше? Было ясно, что произошло нечто такое, что ускорило всё, и это нечто должно было выявиться в ближайшем будущем каким-то удивительным образом. Но как?


Думая так, атлант и не заметил, как пришёл Гьянг.

- Ты голоден, друг. Отобедаем.

Только сейчас атлант заметил стол с яствами по правую руку от ложа.

Для атланта стол был низок, и он прилёг подле него. Гьянг сел за стол, сложил руки на груди и сказал:

- Радостно разделяю эту пищу земную с тем, кто разделяет со мною пищу духовную.

Атлант улыбнулся. Обычаи ариев отличались от обычаев его страны, они были как бы пронизаны светом и тончайшим смыслом. Ракшасы же прививали грубость своим соплеменникам - как протест против утончённости ариев? Наверно, так.

Вкушали молча.

К концу трапезы, лакомясь на десерт огромными ягодами клубники, Гьянг заговорил первым:

- Ты многое узнал.

- Многое прошло перед моими глазами. Ещё больше вошло в мой разум.

Помолчали. Гьянг продолжил:

- Что-то тревожит тебя.

- Я увидел начало больших перемен, больших, чем мой разум сумел ухватить.

- Как ты сам думаешь, что грядёт?

Атлант глубоко задумался. Что может сказать вчерашний слуга шаммаров Сыну Света о будущем?

Ну, во-первых, что оно есть. И оно определено.

Во-вторых, что в будущем не будет так, как было.

Затем, что будет всё настолько иначе, что даже представить атланту не хватит воображения. И связано это с неприкасаемостью Люцифера. Что ещё?

Но как можно прекратить все эти войны?

Как остановить Ракшасов и спасти от уничтожения его родину, Город Золотых Врат? А ведь это уничтожение грядёт, он это ясно понял. И главное – как передать Гьянгу эту боль о грядущем?

- Перемены. Большие перемены. Новые войны. Гибель моей родины. Гибель Ракшасов. И надо остановить Люцифера. Как – я не знаю.

Гьянг испытующе смотрел на атланта, но у того и так всё было написано на лице, он был искренен до глубины души.

Гьянг встал из-за стола, сделал несколько шагов в сторону горящего красным заката, заложил руки за спину:

- Люцифер не просто один из Риши. Он – князь Земли, и в его руках – Ключи от Начал. Он управляет стихиями, создавшими и поддерживающими Землю, и уничтожить его – означает разъединить Начала с планетой, а это – взрыв и гибель планеты…

- Но кто-то может взять Начала из его рук за мгновенье до взрыва?


Гьянг долго молчал, и атлант не перебивал его, понимая, что нечто важное сейчас будет сказано, а на это нужны силы. Наконец Гьянг повернулся к атланту лицом. Он был серьёзен. Пожалуй, даже очень:

- Да, и не так давно Он решил свой План. Потому всё ускоряется. Нас ждут великие свершения.

- Но кто Он?

Восклицание Наврунга было столь искренним, даже детским, что серьёзность слетела с лица Гьянга и он рассмеялся:

- Тот, кому и положено выступать в таких случаях! Предвечный! Он собирает своих уранитов, и он уже воплотился среди нас. Вернее, среди вас, атлантов. За ним следом придут Его воины.

- Но откуда?

- Ты же знаешь, что слава Предвечного велика во всех мирах и даже за пределами Солнечных миров есть вскормленные Им. Многие из них прибыли и уже здесь, в Его небесной обители. И скоро они пребудут среди людей.

- Так грядёт окончательная Битва Владык?

Гьянг опять стал серьёзным:

- Пока лишь приготовления к ней, воины Владыки, ураниты, должны пройти много циклов рождений и смерти, прежде чем станут способными вобрать огни Земли, приспособиться к ним. Но именно они помогут нам удержать воинство Люцифера в момент передачи Начал и удержать планету от взрыва.

Атлант молча слушал и, когда Гьянг замолчал, твёрдо и решительно произнёс:

- Теперь я знаю, что делать. Рождённые ураниты – сокровище миров, их надо защищать. Это – моя задача. Я выбрал верный путь помочь тебе?

- Помогать Предвечному – великое счастье и великая ответственность, друг мой. Ты понимаешь, что значит биться под одним щитом, спиной к спине с тем, кто правил этой системой планет задолго до того, как это солнце появилось на небосклоне? Он стал смыслом Небес до того, как первые планеты проявились в уме Создателя их, и вот сейчас Он здесь, среди нас, в плотном обличье, рождённый от женщины, собирает лучших из лучших со всех Дальних миров, чтобы спасти эту планету от диктатора. Ты, атлант, ты понимаешь, какая честь – биться рядом с ним?

От вольготной позы Наврунга не осталось и следа. Он стоял на одном колене, опустив голову, и вся фигура его означала «Готовность». О да, он понимал, Гьянг не зря оставил ему жизнь. Не зря Ассургина, Матерь этой планеты, подарила ему свою улыбку. Не зря так много он понял за последние дни!

- Я знаю, Сын Света, и я готов служить.

Гьянг стоял, сложив руки на груди. Уже почти стемнело, и стены стали испускать мягкий свет.

- Преданность – редкое качество, сын своей страны. И ты знаешь, что такое быть преданным. Нам нужны воины. Но нам нужны не слуги, а Братья. Никогда слуга не будет так радеть за жизнь хозяина, как радеет собрат. Я вижу в твоём сердце отсутствие личной корысти и желание трудного пути. Пусть будет так. Завтра на рассвете ты пройдёшь «шивнарг», и твой язык никогда не расскажет, и твой мозг никогда не выдаст, что узнал здесь. А затем – первое задание: спасение маленького ария, при твоём участии оказавшегося во враждебных руках.

Атлант застыл и не шелохнулся, пока Гьянг раскрывал перед ним ближайший план.

Когда же молчание возвестило, что Гьянг всё сказал, атлант, всё ещё не поднимая головы, трижды сильно ударил кулаком в пол:

- Решение принято, святой и чистый Гьянг. Я пойду за тобой, и для меня – честь служить делам Предвечного. Располагай мною как собой.

Гьянг подошёл к атланту, коснулся его темени и тихо произнёс:

- Ты сказал. Я рад тебе, собрат.

Ночь покрыла небо океанами звёзд, в то время как на земле родился преданнейший сотрудник Владык.



Тибет, 1741 год


После небольшого перерыва началось второе занятие – по Гуру-йоге.

Каждый предмет всегда вел один и тот же Учитель, как бы продолжая оборванную мысль с того места, где окончил вчера.

Пожилой тибетец, Рам-па, великолепно знал предмет. Оттого все его речи казались простыми и ясными, как горная река.

Продолжая вчерашние мысли, Рам-па говорил:

- Когда Владыка Шанкьямуни Гоатама Будда основывал свои общины, он никогда не изгонял принятых уже общинников, даже несмотря на проступки. Но Он обладал уникальнейшими знаниями. И, чтобы передача их не спотыкалась о невежество одних, в то время как другие были готовы, Владыка сострадания преподавал в трёх различных группах учеников. Их можно назвать тремя кругами, где внешний круг есть Сангха, и практикует она Сутры. Внутренний круг составлялся из учеников, продвинутых психически и духовно, им преподавалась Тантра. Те же ученики, кто уже становился Учителем и касался высочайших основ сокровенного Знания, обучались отдельно от первых, составляя сокровенный, самый узкий круг, называемый Дзонгчен, от тибетского слова Дзонг, «конец», то есть завершение. Таким образом, каждому давал Татхагатта по сознанию, и в каждом из кругов Учения были свои законы и требования.

- А теперь скажите мне, о ученики, в каком кругу находитесь вы? – вопрошал нас Учитель.

Мы хором отвечали:

- Во внешнем, мы составляем Сангха.

- Хорошо, а что вы изучаете, о шравака?

- Мы изучаем Сутры, Наставник.

- Хорошо. А чем Сутры отличаются от Тантры?

Мчал-мо встал и сказал:

- Благословенный учил, что при передаче Сутр достаточно и устной, и даже письменной передачи, Учитель. В отличие от неё, передача Тантры есть передача состояний сознания, а потому она не может быть обусловлена формами слов и речей. Она не может быть передана через книги или тексты, какими бы священными они ни были. Для передачи Тантры нужен Гуру, владеющий Тантрой, - в этом отличие, Учитель.

-Хорошо. Но что надо для такой передачи? Каково Главное необходимое условие, ученики?

Мы молчали. Кто ж его знает, это условие?

Он подождал, затем, простив нам наше молчание, смилостивился:

- Для совершенной передачи Тантры необходимо, чтобы ученик овладел в совершенстве Гуру-йогой. Знайте же, шравака, что Гуру-йога не есть самостоятельная йога, но лишь метод овладения Тантрой.

Что ты понял, Ньянг-мо, из этих слов?

Я встал и медленно начал:

- Как вода в реке увлажняет сухую одежду и как благовония в храме пропитывают одеяния Бхикшу, так же Дхарма пропитывает следующего по благородному восьмеричному пути, о Учитель. Раз он следует, то овладевает совершенством поступков, речей и мыслей. Достигая этого, он приближается к овладению совершенным сосредоточением. Сбрасывая большие и малые оковы, постигая причину страдания и путь разрушения страдания, овладевая совершенным сосредоточением, он получает возможность понять священную суть своего сат-Гуру, который и есть Дхарма для него.

Поняв Его священную суть, он не сможет не полюбить её, такова её природа. Отдав всё своё сердце и упражняясь в совершенстве преданности, Бхикшу сам, своими усилиями находит путь к сердцу сострадательного Учителя, и, прикоснувшись к Его сознанию, сам устанавливает условия, необходимые для совершенной передачи Тантры. Что это за условия – он узнаёт сам в момент передачи, и сат-Гуру помогает ему из сострадания.

- Ты хорошо понял мой предмет, шравака. Но как происходит передача в Тантре? Ты смог бы описать её несколькими словами?

- О Учитель, беседуя однажды со своим сат-Гуру о природе Небес, я вдруг понял то, что в тот момент понимал мой трижды чтимый Учитель! Но мне не хватит и всех слов мира, чтобы передать то, что понял я тогда. Есть вещи, о которых не говорят.

Тут Рам-па широко улыбнулся и, сделав жест рукой в мою сторону, сказал:

- Вот вам пример того, как трепетный и любящий своего Учителя шравака может получить посвящение в Тантру, даже не овладев в совершенстве Сутрой. Воистину, велики и неизмеримы глубины человеческого сознания и непостижима сила любящего сердца! А потому, ученики, старайтесь, прежде всего, понять, за что вам нужно любить Учителя, и, поняв, старайтесь полюбить его всем сердцем, без остатка!

Все молчали и пытались понять, что особенного я сказал, что такие похвалы обрушились на мою голову. Видно было, что не так часто тут расточают похвалы, подобные этой.


Помолчав немного, Рам-па продолжил:

- Кто из вас, ученики, скажет мне, какова природа любви к Учителю, как её проповедовал Владыка Будда?

Ответа на этот вопрос также никто не знал.

Осмотрев нас пристально, он спросил:

- Разве будете вы любить Учителя за красоту лица или осанки?

Мы хором ответили:

- Нет.

- Хорошо. Разве будете вы любить Учителя только за то, что его уважают другие?

В ответ – молчание. Мы не знали. Учителем каждого из нас был уважаемый человек, и, конечно же, никто не мог с уверенностью сказать, что уважение окружающих не сделало свое дело – не повлияло на рост любви к Учителю.

- Но если вы были бы не в благословенной стране тридцати тысяч лам, а среди невежественных жителей долин, где правду считают вымыслом, а ложь – правдой, то как бы вы выбрали себе Учителя, если мудрость там не в чести?

Я встал:

- Учитель, сат-Гуру, в первую очередь, мудр, и за это я восхищаюсь им. Когда он говорит слова истины, слёзы счастья бегут по моим щекам. Но когда он молчит или спит, я не испытываю в эти моменты таких сильных чувств, в такие минуты моя любовь к Учителю как ровный огонь масляной лампады. Значит ли это, что Дхарму в словах Учителя я люблю больше самого Учителя?

Вопрос порадовал Гуру Рам-па. Он опять широко улыбнулся:

- Но Учитель потому и Учитель, что он носит в себе Дхарму Татхагатт и является воплощением её в этом мире скорбей. Любя в Учителе Истину, мы поступаем верно. Но вот тебе вопрос: что делать, если в какой-то момент ты не видишь в своём сат-Гуру или другом Учителе мудрости, которую ранее видел?

Ни секунды не раздумывая, я выпалил:

- Увидев однажды, что сат-Гуру является источником мудрости, я не должен в другой момент сомневаться, что он остаётся таким, даже если всё будет вопить об обратном. Мудрость не птица, что прилетает и улетает. Она скорее Горы, что иногда могут быть видимы, а иногда покрыты туманом и облаками. Но если за туманом или облаками я не вижу гор, это не значит, что их там нет. Глупо было бы так думать, Учитель!

- Ты правильно сказал. Старайся помнить об этом всегда. Мудрость Гуру не может измеряться учениками, и заблуждаются те, кто говорит: «Вот здесь я вижу мудрость и буду ей следовать, а в этих словах Учителя я мудрости не вижу, и потому следовать им я не буду». Глупы те, кто думает, о шравака, что мудрость подобна уму. О нет, она подобна солнцу, и, если мы не видим его на горизонте, значит, оно находится в других областях и осеняет другие земли или что мы находимся в подземелье. Никто не будет винить солнце, но, желая солнечного света, будет искать солнца, а не пенять на него. Преданный ученик, достигший совершенства в Гуру-йоге, всегда помнит о мудрости своего Учителя и любит в нём дыхание истины, так поступают шествующие по тропе Татхагатт, о ученики. И если вы желаете следовать этой сокровенной тропе, поступайте и вы так.


Красота мысли Гуру Рам-па была велика, и мы, изумлённые, внимали его наставлениям, как если бы это Бодхисаттва говорил нам. Слушая его, я понемногу стал понимать утверждение, что истинный Наставник – всегда Небожитель. Эти неуловимые признаки Истины в словах и мыслях таких Небожителей я стал подмечать недавно. Научившись улавливать их в словах моего сат-Гуру, я стал понемногу распознавать их тончайшие признаки и в словах других Учителей. Можно было сказать, что все наши Учителя, без исключения, были таковыми. Будучи так непохожими внешне, они очень походили в этом основном качестве друг на друга, как разные музыкальные инструменты, играющие одну мелодию.

Я решил поделиться вечером этим своим открытием с моим возлюбленным Учителем.

Сама мысль о нём всколыхнула во мне чувство безбрежной благодарности к Нему, Кто сделал меня своим Чела и, таким образом, приобщил меня к этому удивительному миру красоты мыслей и отношений. Смогу ли когда-нибудь отплатить ему?



Глава 2. Поиски Учителя



Россия, 1999 год


Прошло несколько лет после тех славных дней.

И вот я приглашён Буддистом. Как встретить судьбу?

Чую сердцем, верно будет.

Но как стать достойным?

Множество битв позади. Ещё больше впереди, так чего ж думать?


Летом ещё раз посетил Елену Ивановну.

Она без лишних расспросов наладила Престол. Буддист пришёл сразу же.

- Что делать мне?

- Мой закон ты знаешь – средства будут. Если к сроку думаешь быть в Шигацзе – шаги ускорь.

- Но как узнаю Тебя?

- Я сам приду.


Ничего нового. Я ждал. Подвернулась работа, и за два коротких месяца я совершенно неожиданно для себя заработал нужную сумму. Можно было купить квартиру, которой у меня не было (они были в то время удивительно дешевы), но, не медля ни дня, я оформил загранпаспорт, купил билет до Катманду и полетел. Прибыв в Непал, я вдруг осознал, что попал в это удивительное место точно в тот самый день, который был назначен мне в феврале Буддистом.

С первых шагов по этой благословенной земле я почувствовал, что чьё-то могущественное внимание непрестанно почиет на мне. Это было похоже на взгляд родителей за плавающим ребёнком – ненавязчиво, но постоянно и с готовностью в любой момент действовать быстро и решительно. Сначала я думал, что в этой волшебной стране такое чувствуют все. Но, пообщавшись с народом, понял, что это чувствую только я. Все остальные радовались, отдыхали, ходили за покупками, ели и пили, планировали дальнейший отдых, но ощущаемое мною волшебство было лишь моим.


В самолёте познакомился с ребятами из Севастополя. Они мечтали побродить в Гималаях, а в Непале это сделать проще всего. Прилетев в Катманду, они же познакомили меня с Татьяной – русскоговорящим гидом одного из туристических агентств. Она посоветовала мне гостиницу «Синяя птица» в туристическом районе города.

Четырёхэтажный большой коттедж – так можно было её описать. Мой номер находился на самой крыше, и с террасы открывался впечатляющий вид на горы, небо и окружающие кварталы.

Не медля, я заказал тур в Шигацзе на машине и обратный билет на самолёт из Лхасы через месяц. Визы в Тибет китайцы давали не больше, чем на месяц, а меньше мне пребывать там не хотелось - «гулять так гулять».

На следующий день пошли в китайское посольство получать визу.

Это было небольшое одноэтажное здание грязно-красного цвета. Мы вошли в небольшой зал, полсотни китайцев и непальцев стояли у трёх окошек, терпеливо ожидая своей очереди. Сопровождающий меня хорошо одетый представитель агентства протиснулся к окошку без всякой очереди, приглашая меня пройти за ним. Очередь уважительно расступилась. Местные с удивлением рассматривали мою бороду – такое они видели редко. В окошке мне приветливо улыбался китаец, лет сорока, с сединой на висках.

Я протянул ему свой паспорт.

Взяв его в руки, он удивлённо вскинул брови:

- Улусэ!?

Я понял, что так он спрашивает, русский ли я.

- Ес. Улусэ.

- О, улусэ! Друг! Товарисч! Мосака!

Ага, Москва, значит.

- Ес, Мосака, Мосака.

Китаец стал улыбаться ещё шире:

- Друг, харашо!

Быстро выполнив какие-то операции с бумагами, он протянул мне паспорт обратно – в нём уже красовалась месячная виза.

Толпа вокруг меня удивлённо гудела. Видимо, русских, да ещё и с бородой, тут видели очень редко.

Мы вышли. Мой сопровождающий завёл машину и на английском сообщил мне:

- Удивительно быстро ты получил визу. Обычно это занимает несколько дней.

- Может быть, китайцы любят русских?

- Да, похоже.

Всё складывалось как нельзя удачно.

- Когда едем?

- Послезавтра рано утром. В пять утра.

Доставив меня до гостиницы, он уехал, а я с лёгким сердцем пошёл искать место, где можно было бы пообедать.


Вся столица Непала, Катманду, представляла собой туристическую Мекку, с магазинами и ресторанами, в три, а то и четыре этажа, приветливо распахивающими двери сотням тысяч туристов. Кухни представлены самые разнообразные, от китайской до европейской, и всё это очень недорого. На 3-5 долларов можно было наесться до отвала.

Выбрав итальянский ресторанчик, уютно расположившийся на третьем этаже под открытым небом, я заказал пасту и «лемон ти» - это стеклянный стакан кипятка, в который выжата половина лимона, с сахаром.

Начало осени дарило тепло.

Высота полтора километра над уровнем моря делала это место очень уютным: не очень жарко, не холодно, в общем, райское место.

Вдруг я услышал русскую речь. Уже смирившись с тем, что русских тут почти не бывает, я удивился несказанно. Двое парней и девушка о чём-то очень жарко спорили, не обращая внимания на окружающих. Надо сказать, что туристов в Катманду всегда много. При том что жителей города, вместе с приезжими на заработки из окрестных деревень непальцами, обычно не более полумиллиона, в сезон в этом городе одновременно находится около семисот тысяч туристов. Иногда на улицах было не протолкнуться, иностранцы присутствовали всюду, и в очень больших количествах. Тесные улочки Катманду делали это столпотворение реально осязаемым, ощутимым. Как огромный муравейник, город кишел представителями различных национальностей и стран, преимущественно Европы и Америки.

Мои соотечественники были совершенно равнодушны к этим чудесам, они спорили до хрипоты, и, когда острота спора стала убывать, а мой обед закончился, я пошёл к ним знакомиться.

- Привет. Я Глеб.

Они несколько с неохотой посмотрели на меня, но, убрав со свободного стула вместительную сумку, предложили мне сесть.

Оказалось, что ребята были не совсем соотечественниками. Родились они в разных союзных республиках, но в начале 90-х переехали в Израиль. Может, они были евреями, может, нет – я так и не понял. Но они однозначно ими стали. Эти еврейские нотки в голосе я не забуду. Разговор быстро перешёл на меня, а потом – на Тибет. Оказывается, они там уже были не так давно. Это было как раз то, что надо, – советы бывалых.

Саша и Лена были мужем и женой, а Сергей – их друг. Его жена не захотела в этот раз ехать, хотя раньше они обычно путешествовали вчетвером.

Работая не покладая рук в двух местах в Израиле, ребята копили деньги, чтобы потом проматывать их в отпуске. Почему? Сергей так ответил на этот вопрос:

- Во многих отелях мира израильский паспорт как чёрная метка, такая, знаешь, сигнализация о том, что этих людей лучше не брать в постояльцы. Они устраивают пьянки, дебоши, считают себя высшей расой, бьют посуду и морды официантам. Обычно, получив аттестат, молодёжь в свои семнадцать растекается по миру просто поотрываться. Почему? Да потому, что в Израиле всегда идёт война. Всегда кого-то взрывают, кто-то умирает, мы все как на пороховой бочке. Каждый живёт, понимая, что завтрашний день может просто не наступить. Это философия такая – жить одним днём, но жить так, чтобы запомнить этот день, понимаешь?

Я понимал. Но принять такое оправдание хамству мой разум отказывался.

Однако я молча слушал излияния тридцатилетнего еврея-не-еврея.

- Вот потому мы, Глеб, и путешествуем по четыре месяца в году, и работаем восемь месяцев, чтобы эти четыре попутешествовать.

- А как вас отпускают так надолго?

- Нас ценят на работе.

- А как денег хватает на четыре месяца отдыха?

Я был искренне удивлён. По моим представлениям, отдых за границей – дело весьма недешёвое. Две недели отдыха – это зарплата за несколько месяцев, а еще и жить надо как-то, пока работаешь…

- И как вы давно так путешествуете? Где были?

- Да уже лет, наверное, восемь. А были мы вообще везде. Я зарёкся привозить сувениры – уже вся комната в них. А выбрасывать жалко.

Постепенно разговор с их еврейской прикольной жизни перешёл на Тибет.



Оживились Саша с Леной:

- Мы в тот раз ездили к Кайлашу. Вместе с двумя американцами наняли автобус и поехали. Ну, поездочка! Дорог нет – одни названия и направления. Автобус трясло нещадно, американцы, студент и профессор, очень страдали от тряски. Студент залёг в самом конце автобуса – там, где трясло сильнее всего, и всю дорогу кричал: «Профессор, вен ай дид!?» и «Профессор, вай а дид!?» То есть хотел узнать, когда же он умрёт и почему, вот умора!

- А как сама поездка, как Кайлаш, как волшебство?

- Ну что поездка? Пока ехали, наблюдали обыкновенное расистское противостояние. Тибетцы ненавидят китайцев тихой ненавистью, периодически кого-то из них убивая. Китайцы тихо спаивают тибетцев дешёвым пойлом. Мы видели даже целые заборы вокруг домов, сделанные из пустых бутылок.

- Не, ну политика – это понятно. А природа? Что там?

- Ну что, степь да горы вокруг. Волки, лисы, зайцы встречаются, от машины убегают. Поля, пшеница, страна-то аграрная. Были в местах, где туристов видят редко, так на нас всей деревней посмотреть приходили. Спишь, открывается молния палатки (отелей там нет), просовывается десяток голов и рассматривают тебя, жену, вещи… В диковинку им там всё. Мы сначала – драться, а потом поняли, что они как дети.

- А что Кайлаш?

- Это вообще отдельная тема. Представь себе – плато, посредине гора стоит огромная. Тёплые источники бьют из-под земли, мы ванны принимали – джакузи природное такое. Так вот, вокруг Кайлаша – тропа. Кольцом, представляешь? Длина – больше, чем ваш МКАД, около 120 км. И вот паломники ходят вокруг этой горы, кто как может. Кто пешком, а кто на пузе проползает.

- Зачем на пузе-то?

- Ну, как зачем? Чтобы грехи искупить. Буддисты – они же тоже люди, тоже грешат и также каются.

Сергей тоже не отставал:

- Было там много интересного. Видели туристов из Германии. Они решили не обходить вокруг Кайлаша, а пройти ущельем через него. Так вот, углубились они на пару километров и вторглись в какие-то запретные области. На них такой страх напал, что они обделались, побросали рюкзаки и ускакали оттуда, только пятки сверкали. Что это было – они не говорили. Ужас, страх – и только.

Саша подхватил:

- Ой, Ленка мучилась! Помнишь, Лен?

-Как же, помню. У меня видения были.

Я смотрел на них большими глазами. Они рассказывали искренне и взахлёб.

- Да, замучили меня видения тогда. Монахи ходили, которых только я видела. Змеи ползали яркие, радуги на небе. Ребята только пальцем у виска крутили.

- Ну не видели мы того, о чем ты рассказывала, представляешь?

- Тебе ещё в автобусе стало плохо, ты на пару со студентом зажигала.

- Это да, но монахов тех видела, ну как тебя! Настоящие, на нас не смотрели, ходили себе туда-сюда, а ребята удивлялись, что я с монахами теми здоровалась.

Сергей продолжил:

- А ещё от их воды расстройства кишечные. Готовься, тебя тоже ждёт.

Лена порылась в своей сумочке, достала алюминиевую плитку с таблетками:

- Вот, возьми. Моя бабушка дала со словами: «Девочка моя, достаточно одной таблетки. Запомни, одной». Мы проверяли, действительно, хватает.

- Спасибо. Что ещё посоветуете?

- Шоколад. Кэдбери. На высоте поможет от высотной болезни. Больше ничего не помогает, только шоколад. Средства гигиены возьми про запас. Мыло, постирать, если что. Спальный мешок, рюкзак. Ты с чем приехал, брал с собой что?

- Нет, только деньги.

- Понятно. Пойдём, поможем тебе торговаться, тут цены сбивать надо.

Мы попросили счёт. Официант принёс бумажку, друзья-евреи всё подсчитали и просияли. Саша шёпотом сказал мне:

- Официант ошибся на сто рупий в нашу пользу, быстренько рассчитываемся и валим.

Только мы встали, прибежал официант с бледным лицом и, извиняясь, заменил счёт на правильный. Евреи огорчились, но деньги отдали. Вот уж, действительно, евреи есть евреи. Сто рупий – это полтора доллара.


В магазине выбрали экипировку: зелёные брюки х/б, брюки и куртку из гартекса, из гартекса же такой же жёлтый рюкзак. Всё очень недорого. Затем по медицинской части в аптеке приобрели что-то по мелочам.


Выяснилось, что ребята, только что приехав их Тибета, собирались в Таиланд. Саша через ноутбук вышел в инет, поговорил с бабушкой через «аську», потом поискал дешёвые отели, дешёвые билеты. Всё получалось так дёшево, что я даже не мог себе представить, что такое может быть. Но не это занимало мои мысли. Я всё пытался понять, остался ли Тибет обителью чудес, каким был лет двести назад, или нет.

После долгих аккуратных расспросов выяснилось, что много разного происходит с туристами. Например, знакомые евреев были на Эвересте, поругались с местным шаманом. Так он на них лавину спустил. Пообещал – и спустил. Из девяти выжили только трое, но теперь туда ни ногой. Тибетские Учителя были весьма притесняемы в Тибете. Глава секты Карма-па, живший в то время западнее Лхасы, был весьма удивительным человеком, но и его официальные власти Тибета старались выдворить из страны (и вскоре после моего отъезда из Тибета они его все же выгнали).

Так за разговорами прошло два дня. Наступал день отъезда, и моё сердце радостно билось в ожидании великих перемен. Наконец я смогу повстречаться с настоящим буддийским Учителем, который к тому же сам меня и пригласил!


Вечером началась забастовка таксистов, и юноша в гостинице предупредил меня, что, если я хочу завтра утром попасть на автобус, мне следует заранее договориться с такси. Все попытки привели к неудачам – таксисты категорически отказывались меня везти, а потому пришлось нанять велосипедного рикшу за цену такси. Утром мальчик был у гостиницы. Свежесть и тишина светлого утра радовали, а предчувствия дарили лучшие надежды.


Автобус на двадцать человек был заполнен наполовину.

Дороги были пусты, редкие деревеньки вдоль трассы приглашали в кафе. Остановились лишь один раз, купили воды и продолжили путь.

Дорога вела в гору, и уже очень скоро мы достигли отметки четырёх тысяч метров – так говорил высотомер на часах у японца, нашего спутника.

Постепенно мы въехали в узкое ущелье. Где-то далеко внизу текла река, спуск к ней был весьма крут, а дорога ненадёжна, местами автобус сильно кренился, и водитель просил перейти на сторону автобуса, противоположную крену. Облака не закрывали солнце, где-то внизу рабочие строили гидроэлектростанцию. Ехали полдня, пока автобус не остановился. Водитель сказал нам, что мы приехали, надо выгружать вещи. Дальше дороги нет, надо ждать гида.

Оказалось, что гид проспал и мы уехали без него. Но беда была в том, что у него остались все наши документы.

Вскоре он приехал на стареньком такси, радостный, что всё-таки приехал и мы можем продолжить путь.

«Пропав» в сторону пограничников на полчаса, он пришёл к нам, собрал всех и повёл через границу.

Что такое граница в этом месте? Это мост над пропастью, мост почему-то пешеходный, без всякой возможности по нему проехать. Почему? Я не знаю. Пройдя паспортный контроль на другой стороне, мы скучились, и гид сообщил нам, что надо ехать до деревни – это километров пять. На чём? На грузовике. В кузове. Сервис на грани фантастики!

Забравшись в кузов грузовика, мы подложили под себя наши рюкзаки и взялись за борта. Грузовик стал карабкаться круто вверх, его нещадно трясло, а мы местами подпрыгивали на наших вещах на полметра.

Очень скоро этот экстрим закончился, никто не пострадал, мы вывалились на грязный асфальт.

Гид предложил нам переждать в кафе, а сам побежал искать джипы, что повезут нас дальше.

Кока-кола оказалась по доллару за бутылку 0,3 л, что было чем-то фантастическим в те времена. Тут же подошли менялы, частным образом предлагая обменять доллары на юани. В общем, обычная приграничная суета.


Примерно через полчаса мы загрузились в старые угловатые семиместные лэндкрузеры с карбюраторными двигателями и двинулись в путь.

Моими спутниками оказались поляк Мачек, довольно сносно разговаривающий по-русски и прекрасно владеющий английским; парень с девушкой из Амстердама, ни с кем особенно не разговаривающие; и две немки, паломницы, желающие в Шигацзе пересесть на машину до Кайлаша. Нашим водителем оказался пожилой, сухой, как щепка, тибетец, который в опасные моменты понукал машину, как лошадку, негромкими гортанными покрикиваниями.

А таких моментов за три дня путешествия оказалось немало.


Мы выехали из деревушки, дорога потянулась вверх, мы были на противоположной стороне того же ущелья, которое было от нас раньше справа, а теперь – слева. Поднявшись почти на вершину скального массива, мы наблюдали удивительную по красоте картину. На другой стороне, почти на самом верху, приютился небольшой тибетский храм, аккуратный и изящный в своей красоте. Облака рваным пухом лежали где-то внизу под нами, воздух был прохладен и влажен, чувство начинающегося волшебства овладело моей душой, так что восторг буквально захлёстывал меня.

К вечеру мы прибыли в небольшую деревню с тибетской гостиницей. Было это довольно высоко в горах, вокруг нас величественно белели снега Гималаев, гостиница была бедная, удобства во дворе, денег просили мало, а номера более походили на комнаты постоялого двора века XIX, чем конца XX. Постельное бельё было своё, но стёганым лоскутным ватным одеялом я воспользовался – утром были заморозки, а отопления не было.

Наспех позавтракав в странном кафе, где было не то чтобы грязно, но скорее убого, мы сели в машины и тронулись в путь.


Красота вокруг нас компенсировала неудобства ночлега, скалы и небо создавали такой колорит, что глаз было не оторвать.

Выехав из ущелья на просторы высокогорного Тибета, мы были очарованы – видно было километров на пятьдесят. Чистый воздух, отсутствие пыли и неплохая грунтовка давали хороший настрой.

Ехали до обеда. Опять постоялый двор, но уже без гостиницы. Тибетцы с любопытством рассматривали нас, а мы – их.

Яки, овцы и бараны вызывали восторг у нас, мы их фотографировали, равно как и тибетских детей. Чумазых и оборванных.

Тибетское кафе – это помещение в двести квадратных метров, расписанное драконами; резные столбы поддерживают крышу; буддийские мотивы вдохновляли художников, расписывающих стены. Но кухня сплошь мясная. Мясо яка во всех вариациях – это основа кухни. А как же буддийское вегетарианство? Его нет. Но русское вегетарианство нуждалось в безмясной пище, так что угощаться пришлось шоколадом и зелёным чаем.

После обеда – китайская застава. Офицер, в коротких салатовых брюках, так что были видны носки, и в таком же салатовом френче, висевшем на нём как мешок, сидел у шлагбаума с важным видном, как один из богов местного тибетского пантеона. Наш шофёр недовольно покачал головой и пошёл договариваться. Как видно, ехать было можно, но нельзя. Некоторая сумма, перекочевавшая в карман мешковидного френча, открыла нам шлагбаум, и мы поехали дальше.



Часам к шести вечера – очень высокий перевал, около пяти тысяч метров над уровнем моря. Ел шоколад и пил чай, наверно, это помогало не чувствовать высоты вообще.

Перевал представлял собой склон горы, достаточно пологий, где-то вдалеке была видна снежная шапка этой горы. Весь склон был вечной мерзлотой, к осени оттаивающей сантиметров на сорок, отчего всё, что окружало дорогу, было просто болотом по колено.

Насыпная грунтовая дорога возвышалась на полметра над этим болотом, но грунт таял, и текла вода. Чтобы она не смывала дорогу, в некоторых местах вместо моста были просто понижения дороги, как бы ямы, которые джипы миновали довольно легко. Но не только джипы ездили тут. Явно индийского происхождения грузовик, преодолевая такую яму, сорвал себе карданный вал, да так и остался стоять, ожидая запчастей. Стоял уже не первый день. И все пытались объехать его вокруг по этому болоту.

Выглядело это примерно так. Около двадцати лэндкрузеров разных лет выпуска и расцветки съехали с дороги и застряли тут же. Кто чуть дальше, кто чуть ближе.

Разговорившись с туристами, мы выяснили, что сидят все с утра, мы их нагнали. Наш водитель ходил с удручённым видом, что-то нашёптывая себе под нос.

Водители и самые крепкие из туристов пытались вытолкать джипы, сидящие на пузе, всеми способами. Главный способ был такой: один водитель сидел в машине и отчаянно газовал, его толкали столько людей, сколько могло поместиться сзади. Все остальные, ухватившись за длинный, метров двадцати, трос, тащили машину спереди. Мне вспомнилась картина «Бурлаки на Волге», но там бурлаки тащили, а здесь дело было дрянь. Джипы, как поросята, сидели в болоте, колёса вращались на месте, и, как я понял, по причине экономии у многих передний привод был отключен, лысая резина (опять по причине экономии) лобызала болотистую почву, и та отвечала взаимностью, не пропуская эконом-класс дальше того места. Я сел за руль. Попробовал враскачку (что это такое, никто не знал). Не помогло. Объяснил водителю, что такое раскачка, пошёл к нашему водителю. Мы стали совещаться. Мой убогий английский и его тибетский дали нам надежду прорваться. Не ожидая, что мы застрянем, он закрепил спереди трос и дал нам в его руки. Мы, трое его пассажиров, плюс пара мужиков из соседнего джипа (кто ехал с нами в автобусе из Катманду), потихоньку пошли вперёд, ведя нашу лошадку «за верёвочку». Пока машина не проваливалась и ехала по целине, неторопливо прорезая жирную почву, всё было хорошо. Но уже метров через тридцать колея под колёсами стала становиться всё глубже. И мы стали тянуть. Машина, натужно воя двигателем, двигалась. Все остальные участники процессии с других машин побросали свои машины, стали наблюдать за нашими мучениями. И вот, когда машина наша уже почти села на брюхо, я прикрикнул на сотоварищей:

- А ну, тянуть я сказал! Не останавливаться! Навались!

И сам, упершись в землю, приобретя почти горизонтальное положение, закряхтел от натуги. Мои сотоварищи по несчастью, каким-то шестым чувством поняв, что я им сообщил, также напряглись – и машина пошла. Вернее, не остановилась. От напряжения на высоте пяти тысяч метров у меня появился привкус крови во рту, а в глазах стало красно, как если смотришь на огненно-красный закат. В ушах появился гул, но я продолжал тянуть, и секунд через двадцать наша тибетская железная лошадь стояла на дороге. Народ аплодировал, а мы просто упали рядом и лежали минут пять.

В это время навстречу нам ехал митсубиси паджеро второй. Он легко съехал с дороги, легко проехал в сторону заснеженной верхушки горы метров сто. Народ смотрел на это чудо передвижения с раскрытыми ртами. Все сидят, а он, нахал такой, едет! Где ж это видано, а?

Паджерик остановился, народ из него вышел, сделала вдалеке свои дела, опять сел в машину, она тронулась, также легко преодолев оставшийся участок бездорожья, спокойно выехала на дорогу и скрылась вдалеке. Народ сипел от зависти, но делать нечего – надо было тянуть.

Основную часть застрявших туристов составляли японцы, увешанные фотоаппаратами. Им всё было в диковинку и в радость, они, как дети, бегали вокруг машин, что-то балабонили, совершенно не задумываясь о перспективе заночевать тут.

Передохнув, мы сели в машину и поехали. Закат был безумно красив. И тут у меня в ушах начали звенеть колокольчики. Тонко, но явственно. Их хрустальный звон сделал пространство вокруг меня удивительно волшебным. Я спросил Мачека, слышит ли он. Нет, он не слышал. Это было очень красиво, и никто не мешал мне наслаждаться хрустальным звоном высот.


Когда ночь уже опустилась на горы, мы въехали в городок, с трудом разыскали ночлег и пищу (всё было оккупировано теми японцами: они забронировали почти все места), нам отвели кровати в огромном сарае, мест на сто, без перегородок. Стёганые лоскутные одеяла, по два на каждой кровати, да термос с горячей водой – вот и весь сервис. Ладно, хоть так, и то хорошо.

Соседи спрашивали меня, как перевал, – они собирались завтра ехать туда, откуда мы прибыли. Я рассказывал им на ломаном английском. Слушая мою речь, они спрашивали, откуда я – Словакия? Чехия? Нет, Россия. Понятно…


Утро встретило ледком на лужах, звенящим прозрачным воздухом и солнцем. Завтрак прост – булочки и кексы, жареные орешки, нарезанные солёные огурчики, кофе, масло, варёные яйца. Позавтракав, поехали.


К обеду добрались до какого-то очень высокого перевала, откуда в ясный день видна Джомолунгма. Было облачно, и мы не увидели ее, но всюду – на камнях и на высохшем дереве – были пёстрые ленточки с текстами на тибетском и санскрите: так путники молили богов гор об удачном пути.


После обеда мы стали спускаться в долину, местами спуск был очень крутым. Бурная горная река, тащившая даже валуны, питала долину и давала жизнь полям. Сентябрь был в разгаре, и жёлтые пшеничные поля радовали глаз. Они ютились уступами, начинаясь с предгорий и заканчиваясь у самой воды, чтобы захватить максимально больше плодородной земли.

Постепенно расширяясь, долина становилась неким подобием степи, зажатой между гор. Мы подъезжали к Шигацзе по левой стороне долины, у самых предгорий. Вдалеке показались золочёные украшения храмов Таши-Лум-по. Моё сердце возликовало: вот он, оплот Гэлуг во все времена! Вот оно, место моих надежд! Синее небо с игривыми облаками, скальные горы (но без снежных шапок), жёлтые поля и золото Храмов – всё это составляло такой удивительный ансамбль красок, что душа радовалась тому, что было вокруг, а дух ликовал от того, что ждало впереди. Так осуществлялась моя мечта.

Вскоре подъехали к гостинице. Она принадлежала китайцам и существенно отличалась от тибетских постоялых дворов. Построенная недавно, она была больше европейской, нежели азиатской. Здесь мы стали прощаться. Сидя в кафешке, Мачек рассказывал мне о своих приключениях.

Закончив третий курс геологического факультета, он на лето поехал в Турцию. Отдохнув недельку, решил подработать гидом в туристическом агентстве. Знание английского и русского языков сделали его желанным работником. Договорившись с владельцами двух ювелирных магазинов о дисконте и проценте с продажи, он стал, как бы между прочим, приводить в их лавки туристов, доверенных ему агентством. Те покупали много, а турки отдавали ему положенные проценты. Таким образом, за месяц он сколотил около двух тысяч долларов. Но неуёмная душа жаждала перспектив карьерного роста, и он поехал в Иран. Дешёвый бензин и еда потребовали совсем немного денег. Дальше была Индия, также дешёвая и интересная. Он изучал эти страны не просто как турист. Он изучал туристические маршруты, которые затем смог бы предложить в Польше. После Индии – Непал и вот Тибет. После он планировал посетить Пекин и на поезде – до Москвы, а оттуда – домой. Так, посмотрев Азию и Россию, он намеревался сделать карьеру в туристическом бизнесе, и я не сомневался, что парень добьётся своего.

А между тем, моим спутникам пора было ехать далее.

Сердечно попрощавшись с Мачеком, пожелав остальным спутникам удачи, я пошёл отдыхать. Впереди было неизведанное – встреча с Тем, кто был, безусловно, мудрее и выше меня в познаниях. С Буддистом. О нём я не рассказывал никому.


Темнота опустилась на город. В гостинице было приветливо, светло, горничные улыбались; чистая постель, наконец обретённая мною впервые за последние несколько дней, порадовала, равно как и душ с туалетом.


От моего месячного пребывания в Тибете прошло всего три дня, остальное время я намеревался до последнего дня пробыть здесь, так что надо было осваиваться.

Следующим утром я пошёл в Таши-Лум-по. Это легендарный монастырь: тут жил Цзон-ка-па, тут ходили Махатмы и Риши, отсюда начались реформы буддизма, и именно отсюда Учение Калачакры стало распространяться по всему Тибету и дальше. Эти древние стены и площади манили меня с удивительной силой. Нечто захватывающее обещали они.

Монастырь стоял на склоне самой высокой из гор, окружавших долину. «За этой горой открывается, наверное, вид на все дали»,- подумал я.

Горы имели интересную структуру. Их слоистые камни все, казалось, лежали почти на боку, под углом примерно в 40 градусов к основному плато. Такое чувство, что кто-то однажды огромных размеров, до неба, бороной взял и вспахал эти камни, делая борозды направо и налево, отваливая, таким образом, глыбы гор. Так они и застыли с тех пор, а реки и дожди проложили долины и нанесли плодородной почвы. Так представилась мне история здешних краёв.

Сначала я обошёл монастырь по наружным границам. Стены были невысоки, но перелезть их снаружи не представлялось возможным. Внизу в стену были вмонтированы бронзовые барабаны с молитвами – трогая их рукой и вращая, ты как бы молился. Забавно…

В правом нижнем углу монастыря находилась большая белоснежная удивительной формы ступа.

В самом верху, у стены, находились храмы с золочёными украшениями на крышах, а в самом верху – фестивальная стена. Что это такое и почему она так называется, я не знал.

Практически на всей территории монастыря стояли невысокие одно- и двухэтажные жилые строения, мостовые соединяли различные части монастыря узкими улочками, во многих местах росли невысокие тенистые деревца.

У храмового комплекс я встретил парнишку, пытавшегося объяснить что-то на ломаном русско-английском местному монаху. Тот упорно не понимал.

- Привет. Я русский.

Он удивлённо посмотрел на меня.

- Ага. Вот… Пытаюсь тут добиться от человека…

- Что за проблема?

- Да вот, хотел заночевать на территории монастыря, в палатке.

- Сдурел? Не пустят.

- Я уже понял.

- А что не в гостинице?

Парень поведал мне забавную историю своего путешествия.

Оказывается, он сам из Москвы. Весной работал на стройке, а к лету решил попутешествовать. Автостопом. Собрал вещички, вышел на Рязанский проспект Москвы, остановил грузовик и поехал. Ехал он, ехал автостопом – и приехал в Шигацзе. Круто!

Рассказывая подробности своего путешествия, он так увлёкся, что только через два часа, когда стало уже темнеть, мы опомнились и пошли из монастырских стен.

- А как ты питаешься?

- Ну, какие-то деньги у меня были, но обычно так: заходишь в китайский или тибетский ресторан, говоришь, что денег нет, они бесплатно чашку риса всегда дадут. Народ не жадный.

- А ночевать?

- Так у них крыши все плоские, я палатку прямо на крыше гостиницы обычно ставлю, разрешают. Вот думал в святом месте переночевать, так не дают.

- А дальше как?

Я был впечатлён подвигами парня. Я бы на такое не решился.

- Ну, дальше – в Лхасу, а оттуда – в Россию, там уже проще будет.

А деньги у тебя остались?

- Да немного совсем…

Я дал парню сотни три юаней, что было неплохо – чашка риса стоила около одного или дух юаней, а доллар около восьми.


Сидя возле монастырской стены, мы говорили о Гималаях.

- Скажи, Володь, а что тебя потянуло в Тибет?

Он подумал немного:

- Что-то таинственное тут…

Помолчали.

- А что?

- Не знаю, но что-то есть.

- О мудрецах тибетских что-то слыхал? Говорил кто?

- Так, чуток было. Говорят, что, когда китайцы пришли, мудрецы не ушли никуда. Ну, в Индию или Непал… А что живут они где-то в горах.

- А что ещё говорят?

- Да никто ничего толком не знает.

- Но раньше Мудрецы ходили здесь, у этих стен, и учили в этом монастыре.

- Я знаю. Но их тут и след простыл.

- Так зачем ты сюда попёрся, а, Володь?

- Я ж сказал – таинственное что-то в этих местах. Другого такого места на Земле нет. Вот мудрецы ушли, а таинственность осталась.

- Это ты точно сказал. Осталась. Ты знаешь, я, как приехал, всё чувствую, как кто-то наблюдает, как взгляд в спину, понимаешь?

- Да, наверно, не китайцы за тобой следят, зачем ты им нужен?

- Вот и я думаю, ещё с Непала началось. Тут сильнее. Может, мудрецы?

Он помолчал:

- Может, и они. Это даже было бы хорошо, если бы они. Всё ж лучше, чем нечисть какая.

- Это точно.

Наш разговор перешёл на бытовые темы – оказалось, везде есть рынки, где можно купить продукты, а в кафе попросить их приготовить – и дёшево возьмут. Этот совет был неоценим, ведь почти все блюда кухни были с мясом, мне с моим вегетарианством было практически нечего есть.

На том и расстались.

День закончился, но с ним тревога о Встрече не ушла. Мысли крутились вокруг одного: я сюда приехал, потому что меня пригласили. Где приглашающая сторона? В том, что приглашение было, я не сомневался – слишком уж чётко были указаны даты, даны средства, и именно столько, чтобы приехать сюда.

С этими мыслями я и заснул.


Последующие дни были наполнены мыслями и поисками, поисками и мыслями.

Что мне делать? Сколько ждать и чего? Может, я что-то сделал не так? Почему ничего не происходит? Неужто я сюда приехал просто так?

Сомнения доставали меня со страшной силой, и иногда чуть ли не отчаяние одолевало.

Но что для меня важно? То, что меня не встретили? Или предощущаемая мудрость Буддиста? Ведь я ощущал и тогда, и сейчас, что Он велик и мудр. Я знал, что именно Он пригласил меня. Он не выдумка. Но что ж он медлит?


Полторы недели спустя я уже изучил все окрестности и вполне освоился по хозяйству. Покупал жёлтый рассыпчатый картофель и вкуснейшее сливочное масло на базаре довольно дёшево даже по российским меркам, приносил их в гостиницу, и за скромные 10 юаней повар готовил мне в скороварке (на высоте 3400 метров, где располагался Шигацзе, вода закипала при температуре около 60 градусов по Цельсию) вкуснейшее блюдо. Плюс фрукты. Так я и жил.


К середине второй недели стала одолевать тоска по дому. Всё-таки не такой уж я крутой путешественник, чтобы чувствовать себя всюду как дома. Надо было что-то делать, иначе так можно лить слёзы целыми днями без всякого проку. Я стал ходить в горы. Вокруг Шигацзе были горы – где больше, где меньше.

Сначала я обследовал горы над монастырём Таши-Лум-по. Первые два дня давались тяжело, горы были высоки, а подготовки – никакой. Но на третий день я смог довольно легко и без усталости достичь вершины горы и, став на самой её вершине, посмотреть на ту сторону хребта. И сразу же пожалел, что не взял с собой фотоаппарат. Просторы, огромные просторы и новые хребты, уходящие вдаль… Это была очень величественная картина. Шигацзе был как на ладони, и Брахмапутра сияла, отражая солнечные лучи.

На следующий день я обследовал горы, находящиеся с другой стороны города. Это был невысокий хребет, находящийся от гостиницы километрах в пяти. Был он высотой около трёхсот метров и лежал как поверженный дракон, начинаясь от самой земли и примерно под тридцать градусов уходя вверх. Исследовав его утром, я решил прийти сюда после обеда и побыть до вечера.

Пообедав и взяв с собой фрукты, часов в пять вечера я поднялся на этот отрог, нашёл удобное место, положил рюкзак на землю и лёг. Я смотрел на облака, смотрел вдаль, вниз.

Где-то внизу монахи в притоке Брахмапутры стирали свою одежду, весело брызгаясь водой. Какой-то звук за моей спиной привлёк моё внимание. Я обернулся и обомлел. Огромный горный орёл сидел метрах в десяти от меня и недовольно клекотал. Видно было, что орлу неприятно делить со мной территорию. Поворчав минут десять, он улетел. Вскоре и я стал спускаться в долину.

Весь следующий день я был сам не свой. Зачем я здесь? Где Тот, кто меня ждёт? Почему я вынужден терять драгоценное время пребывания здесь на всякие глупости? Я смотрел в лица проходящих мимо людей. А вдруг кто-то из них скажет мне то, что так ждёт моё сердце? Оттуда мне знать, кто принесёт мне Весть? В том, что она обязательно будет, я не сомневался.

В этот день я решил пойти на «орлиную гору», как я назвал её, ближе к вечеру. Очень хотелось посмотреть на ночные звёзды в горах, вдали от суеты.

Взяв куртку и брюки из гартекса в рюкзак, я вышел из гостиницы около шести вечера. К восьми уже был на месте. По небу медленно двигались облака в виде стремительных всадников. Эти небесные кони были удивительно похожи на настоящих, а люди на них, прижавшись низко к гривам небесных скакунов, погоняли своих лошадей палками или плётками, стегая их по крупу. Кони летели, а я горевал. Для чего я здесь? Чтобы смотреть на облака и на звёзды?


Ночь пришла быстро, накрыв покровом спешащий город. Зажглись фонари и свет в домах, своей иллюминацией не давая звёздам проявиться во всей красоте. Млечный путь, Орион были ясно видны, но свет города делал их такими, как я привык их видеть в средней полосе России, а не такими, какими они могут быть видны в Средней Азии, где располагался Шигацзе. Да ещё и на высоте трех с половиной тысяч метров над уровнем моря.

Полежав часов до одиннадцати вечера на тёплых ещё камнях, я встал, натянул на плечи рюкзак и тронулся в путь, освещая дорогу фонариком. Я легко спускался вниз по пологому склону, который был мне уже знаком. Видя такую лёгкость и безопасность, я выключил фонарик и пошёл, различая тропинку в свете звёзд. Собственно, тропы не было, но лишь очертания кряжа, который и был ориентиром. Пройдя так несколько шагов, я вдруг совершенно явственно метрах в пяти слева от себя услышал голос, обратившийся ко мне на чистом русском языке. Голос назвал меня тем именем, которое дал мне Буддист:

- Д., ты выбрал опасную дорогу.

Голос этот застал меня с уже занесённой вверх ногой. Опуская ногу, я внутренне сгруппировался, и, когда нога, не нащупав скальной поверхности, стала проваливаться в пустоту, я не перенёс на неё весь вес тела, а, упав на колени, всё-таки успел ухватиться за камни. В тот вечер я чуть не погиб, ведь скатись я - и утром моё тело, переломанное и остывшее, осталось бы только похоронить. Высота в том месте была не менее двухсот метров. Оправившись от волнения, я возликовал: голос действительно был, это не было галлюцинацией, и он спас меня в последний момент, как обычно и поступают мудрецы буддисты! Более того, он обратился ко мне по имени, которое дал мне Буддист, значит приглашение – это не моя фантазия, а реальность! Волна счастья прокатилась по мне как цунами. Все волнения, переживания, вся тяжесть последних дней улетучились как дым на ветру. От сомнений, что так душили меня все эти дни, не осталось и следа, и на душе стало так легко и счастливо, как не было никогда в жизни!

Идя в гостиницу, я вспомнил, что Юрий Рерих описывал в дневниках, как его спасли в пустыне Гоби. Дело было так. Сделав вечером остановку, караван расположился в покинутом лагере Дже-Ламы. Юрий избрал себе для ночлега деревянную палатку с маленьким окошком. Углубившись в чтение при свете масляной лампы, он не заметил, как наступила ночь. Тут женский голос сказал ему: «Пригнись!». Оглянувшись и не увидев никого вокруг, он подумал, что ему почудилось. Через несколько секунд голос повторил приказ, но Юрий опять не обратил на него внимания. В третий раз голос был подобен грому и, сопровождаясь электрическим разрядом, бросил Юрия на пол. В этот миг раздался выстрел, и, разбив окно, пуля пролетела там, где только что находилась его голова. Тибетские мудрецы спасают только в самый последний момент – это я точно помнил. У меня не осталось и тени сомнений, что я приглашён не зря.

Придя в гостиницу, я лёг спать с лёгким сердцем. Утром проснулся часов в пять утра, меня выворачивало наизнанку, сильно тошнило. Солнечное сплетение ломило и крутило. Помучившись позывами рвоты, я лёг спать.


Проснувшись поутру, в первую очередь, восстановил в сознании все подробности вчерашнего вечера. Звёзды, спуск, Голос, победа над сомнениями, что так глодали мне душу, воспоминание об опыте Юрия Рериха… Тогда в дневниках он ещё написал, что с того момента началось его знакомство, а позднее и сотрудничество с Махатмами Химавата… Помнится, после он утверждал, что даже побывал в Шамбале, которая находится в Танг-ла… Интересно, где это? Наверно, в районе Кайлаша или южнее… А меня пригласят … в Шамбалу? Ну не сейчас, понятно, а когда-нибудь?

Вообще, моё теперешнее состояние очень напомнило мне озарение на Селигере, когда покой снизошёл на душу и я почувствовал силу. Так и теперь – спокойствие и уверенность. Понял я, что, даже если никогда не увижу Махатм и не услышу этого чудесного голоса, я всё-таки не буду сомневаться в Их существовании и в участии Их в моей жизни. Они есть, и Они обо мне знают. А дальше всё зависит от меня.

Так, сидя в номере, я обрёл совершенный душевный покой, и ни тени сомнений не появлялось более во мне. Я понял, что нужен был здесь и что приехал не зря. Что будет дальше? Я не сомневался, что что-то да будет.

Примерно перед обедом в мою душу вдруг ворвался вихрь торжественности и почитания Махатмы. Я понял вдруг, сколь Он высок в своей святости и всепланетности, другого слова и подобрать трудно. В этот момент ярчайшего осознания Его значения и значимости я боковым зрением увидел, что в комнате есть, кроме меня, кто-то ещё. Я быстро завращал головой, пытаясь увидеть, кто именно стоит у меня за спиной, но изображение как бы растворялось. Я видел и не видел одновременно. Вместе с тем, создавалось впечатление, что я вижу невысокого тибетца, коренастого и улыбчивого, в тёмно-красном, типичном для монахов, одеянии. Я понял, что он стоит рядом и именно его посещение вызвало во мне такую бурю чувств. Было открытием знать, что эти чувства принадлежали ему, а не мне. Это он так чувствовал, а в меня эти чувства перетекли, как, бывает, перетекает вода из одного сосуда в другой, если ей никто не мешает. Видимо, он поделился со мною своими чувствами и смотрел, приму ли я такое же отношение, не стану ли ему сопротивляться.

Это некое испытание на созвучие миру Махатм. Если сердце моё созвучит в унисон – значит, оно тут же примет все их чувства как свои собственные. А если нет, если я притворялся, или был неискренен, или в сердце затаил нехорошее, то чувства эти, конечно же, не пролились бы в меня как водопад. Это мне стало ясно тут же.

Улыбнувшись, я приложил руку к груди, немного поклонился как бы вбок и так в поклоне и застыл. Вдруг в моём сознании прозвучала мысль, яркая, как вспышка солнца в тёмной комнате, где внезапно отворили ставни ярким солнечным днём: «К вечеру будь один и в покое. Он придёт».

Всё естество моё задрожало от радости, и я тут же проникся глубочайшей благодарностью к этому вестнику. То, что это он и был, не вызывало у меня и тени сомнения. Впечатления от его посещения были столь ярки, что вся моя жизнь казалась мне более блеклой, чем эти минуты общения. Что-то настоящее было в нём – более настоящее, чем жизнь человека, и это придавало нечеловеческую уверенность во всём происходящем.

До вечера я не ходил, а летал от счастья.

Около семи часов вечера, сделав все земные дела, я сидел в глубоком сосредоточении и ждал. Не может быть, чтобы ничего не произошло. Уверенность в наступающем событии была столь велика, как если бы это было не нечто из ряда вон выходящее, а происходило со мною уже не раз, и я уже даже успел привыкнуть к этому. Но не привычка, а уверенность в правдивости наполняла меня. Это как преданность к Жизни, к которой посчастливилось прикоснуться.

И вот наступил момент, о котором и было сказано, – Он пришёл.



Глава 3



История Наврунга. Продолжение


Солнце только начало золотить стены Белого Города утренними лучами, а Наврунг в сопровождении Гьянга уже шёл к восточной части города.

Они проходили огромную площадь с помостом в северной части. Площадь была выложена огромными, идеально подогнанными плитами чёрного базальта. Щели между плитами практически не были различимы, а поверхность – почти идеально ровная. Атмосфера города была совершенно особенной, и солнечные лучи, пересекая её, рождали звуки. Звуки восходящего солнца, ласково касающиеся слуха… Тот, кто был там, не забудет этого никогда.

Вскоре они подошли к небольшому зданию, построенному, видимо, уже во времена атлантов и атлантами: оно значительно отличалось по размерам от древних городских строений. Рост строителей города был около восьмидесяти локтей, в то время как рост атлантов был в десять раз меньше, оттого Наврунг чувствовал себя в этом городе лилипутом. Но это здание было как раз ему под стать. В центре небольшого зала стоял каменный стол, на него атлант и лёг. Ворота закрылись, и стало заметно темнее. И лишь четыре узких стрельчатых окна под самой крышей позволяли свету проникать в зал, едва рассеивая темноту.

Как только Наврунг лёг, тут же сильнейшее головокружение пригвоздило его к месту. Наступило состояние стремительного полёта, такого, что он перестал понимать, где верх, а где низ. Спустя несколько мгновений такого «полёта» яркий, ярчайший свет буквально ослепил его. Но не сам свет, а то ощущение, что сопровождало эту вспышку, как хвост – комету, обратило на себя его внимание. Оказывается, у яркого света может быть духовный аромат, да ещё какой!

Грубость слов не даёт возможности передать это ощущение совершенно особенной чистоты, не похожей на ту, что Наврунг знал. Этот свет проник в него, вытесняя человеческую природу и как бы наполняя собой не просто тело, но само сознание. Достигнув особого нагнетения, свет начал свою вращательную работу, сначала в темени, затем в горле и в солнечном сплетении. Казалось, что тело разъединено на части, но проверить, так это или нет, не было сил. Эти вихри, порождая пахтанье сознания, стали отделять рассудок от разума, а душу – от эмоций, и при этом сам Наврунг смотрел на них со стороны, испытывая лишь чувство восхищения работой Света и ощущая ритм движения вихрей.

Разделившись и зафиксировавшись, принципы его сознания, как кирпичи дома, вернулись назад. Но в несколько изменённом виде. Чувство света всё ещё наполняло тело, и восхищало, и умиротворяло, но сознание уже давало возможность мыслить, а головокружение почти унялось.


Гьянг прикоснулся к темени атланта:

- Ты можешь сесть.

Наврунг сел и стал осматриваться. Нельзя сказать, что это потрясло его сильнее, чем то, что происходило последние десять дней. Но что-то в нём изменилось. Что? Гьянг, как бы понимая его вопросы, заговорил:

- Ты лишён возможности рассказать кому-то, даже против своей воли, что узнал здесь. Ни одна из тайн не будет поведана тобой без моего на то разрешения.

- Я понял.

- Этот свет будет всегда в тебе, он будет спать. Но сон его прозорлив. И, увидев даже малую возможность разглашения этих Тайн, он затопит твоё сознание, головокружение лишит тебя сил стоять. Потом это пройдёт. Но сила Света от того не уменьшится. Ты должен это знать.

- Я вижу мудрость Закона. Я буду знать.

Они вышли из здания и пошли обратной дорогой. Нечеловеческим в этом городе было то, что воздух придавал крылья каждой прекрасной мысли. А плохих тут и не появлялось. Казалось, что мир достоинства Богов, обычно скрытый под тяжестью плоти, тут существует не в глубине нервов, а в самой сущности воздуха и в пространстве. Что тончайший эфир, разлитый повсюду, усиливает чувства, делая их практически такими же ощутимыми, как запахи, но более тонкого естества.

Гьянг рассказывал о задачах атланта.

- В предпоследний поход ваш отряд привёз на Посейдонис малыша ария.

- Я помню его.

- Этот малыш не просто арий. Он уранит. Не просто уранит. Он очень важен для нас.

- Мне его вызволить? Я могу выкупить его или похитить. Как скажешь.

- Не время ещё. Будущее говорит, что его спасение наступит под звездой большой Битвы. Позже. Но нужно его увидеть и ободрить. Он хоть и силён духом, но совсем ещё ребёнок. Понимаешь?

- Но для него все атланты страшны.

- Я подготовлю его сознание к твоему появлению. Он узнает тебя.

- Но что могу сделать для него?

- Простое доброе слово иногда лучше тысячи даров. Просто отнесись к нему по-доброму, скажи о скором избавлении. Пусть в его сердце живёт надежда. Остальное его дух сделает сам. В его глазах ты увидишь сияние далёких миров, атлант. Скажи ему, чтобы прятал взгляд от Ракшасов. Они из страха уничтожат его, если прознают.

- Такие сильные духом пришли на эту землю?

- Да. И из далёких, очень далёких миров. Когда-нибудь ты узнаешь.

Наврунг молчал. Он был удивлён. Он не слышал, да и никто не слышал, чтобы малыш мог взглядом, простым взглядом испугать Ракшаса! Это какая же сила должна быть в нём! Действительно, великие времена наступают, раз такие прибывают сюда.

- Я отнесусь к нему, как подобает, Святой Гьянг. Когда прикажешь выступать мне?

- Мы уже идём к виману.

Сердце Наврунга переполнилось волнением. Теперь он сможет отплатить служением за всё то, что дал ему этот человек! Сила благодарности велика, и, когда сердце переполняется желанием отблагодарить, оно излучает совершенно особую силу. Силу решимости действовать. Как заострённый клинок, пронзает благодарное сердце суть возможностей, нанизывая их на стержень своего действия. Стремительно и сосредоточенно Наврунг отмерял шаги, так же и действовать будет он – стремительно и сосредоточенно.

Виман атланта поднялся в воздух и быстро стал набирать скорость.

Гьянг смотрел ему вслед, и сердце Махатмы обнимало собой будущее. Он понимал, что Наврунг найдёт и ободрит Тоя, как если бы это уже произошло. Для истинно познавших стираются границы времени и ближайшее будущее часто лежит в области настоящего. У Тоя всё получится. А вот у Наврунга будут неприятности. Гьянг это знал. Знал это и Наврунг. Но что такое неприятности, когда весь мир ждёт его свершений?


Жизнь Тоя в доме Ракшаса, по имени Ялонг Бий, была не так страшна, как ему виделось сначала. Находясь в услужении, Той занимался уборкой. Он был мал и проворен и мог вытирать пыль в таких местах, где огромные и неповоротливые великаны атланты, в пять раз превышающие его ростом, не могли бы увидеть пыли и тем более убрать её.

Кабинет Ракшаса был полон самых изумительных вещей, многие из которых имели магическое значение. С момента похищения месяц из полного стал узким серпом, и половину этого времени Той провёл в замке. Быстро освоившись, он не путался под ногами, был практически незаметен и аккуратно выполнял свою работу. Чем меньше злишь хозяев, тем больше шансов поесть и не быть избитым – это он знал чётко.

Тоя приставили к молодому атланту, который также был слугой Ракшаса. Именно этот юноша встречал их виман четверть луны назад, когда нога Тоя впервые вступила на территорию этого дома. Юноша не очень знал язык ариев, но понимали они друг друга неплохо. Его звали Анли Куом, и в его обязанности входило довольно быстрое обучение Тоя языку атлантов. Это было важно – научиться понимать с полуслова приказы. Слуга должен понимать своего хозяина.

Дни шли своим чередом, и страх уступил место любопытству. Той довольно быстро понял, что ему ничто не угрожает, и это чувство заставило забыть о перенесённых невзгодах. А в замке было чему удивляться. Здесь было много такого, чего не мог понять его детский разум: говорящая деревянная собака, рассказывающая Ракшасу то, чего он не знал; огромный шар, вращающийся в воздухе, с очертаниями материков и океанов; светильники, которые никто не зажигал и не гасил и в которые никто не добавлял масла; самодвигающееся перо для писания – когда Ракшас молча стоял у стола, оно само писало его мысли, без участия рук… Много ещё такого, чего Той был просто не в состоянии понять, происходило перед его глазами каждый день. Но он ничего не спрашивал, старался ничему не удивляться, только аккуратно и быстро убирал грязь и стирал пыль, едва она появлялась. К Ракшасу приходили гости, и все беседы проходили в специальном зале для встреч, кабинет же его был святая святых. В него не разрешалось входить никому. Никому, кроме прислуги – Анли и Тоя.

Ночью Тою приснился сон. Атлант, во всём чёрном, с накинутым на плечи зелёным плащом, смотрит ему прямо в глаза. Затем Той видит этого атланта сбоку. Во сне атлант воспринимался как друг.

И вот на исходе первой четверти луны к Ракшасу прибыл гость. Они недолго разговаривали в зале для бесед, после чего гость остался один, а Ракшас пошёл в свой кабинет. Той, не поднимая головы, в это время чистил щёткой пыль на ковре у стены в зале для общения.


Как только Ракшас вышел, гость повернулся к Тою и обратился к нему на языке его родины:

- Привет, маленький арий. Той - так тебя звали твои родители?

Малыш поднял голову и с удивлением узнал гостя – это был тот самый атлант из сна, в таком же зелёном плаще. Той молча закивал.

- С твоими родными всё хорошо. Беда обошла деревню стороной, и больше ей угрожать никто не будет. Но ты пока должен жить здесь.

Той опять активно закивал. От волнения ком встал в горле, и мальчик не мог вымолвить ни слова. Этот человек знает, как его зовут, а ведь имени Тоя не знал даже Ракшас! Этот человек говорит, что с родными всё хорошо, значит, так оно и есть! Гость продолжал:

- Живи и учись, тебе ничто не угрожает. Но очень скоро придёт время, и я тебя заберу. Иди сюда.

Той встал и подошёл к атланту. Его сердце прониклось доверием к этому человеку из сна. Атлант взял ребёнка под мышки и поднял, приблизив его глаза к своим. Взгляд атланта был изучающим и вопрошающим. Той смотрел ему в глаза открыто и с доверием. Даже с благодарностью. Атлант застыл на несколько секунд. Потом закрыл глаза и, поставив ребёнка на пол, достал из кармана нитку с кусочком янтаря на нём:

- Носи это на шее и не снимай. Это амулет. Не показывай никому. Прощай, Той. Помни, я тебя увезу. И никогда не смотри в глаза Ракшасу. Никогда!

Атлант встал и быстрым шагом удалился.

Так что же было в глазах маленького ария?

Как и говорил Гьянг – свет далёких звёзд. Такого Наврунг ещё не видел. Только глазами Той отличался от всех остальных людей - внешне он выглядел также.

Насколько этот свет был различим? Наверно, обыватель не заметил бы ничего особенного. Да и Наврунг, если бы не знал и не вглядывался, также не обратил бы внимания. Но Ракшасы чуяли такие вещи нутром, так что, если когда-нибудь взгляд Тоя скрестится со взглядом Ракшаса, малышу несдобровать. Далёкие миры – это то, что Ракшасы ненавидели больше всего. Теперь, зная историю бунта Люцифера, Наврунг понимал, что именно отказ от перехода лучших на эти миры и был причиной ненависти колдунов к Сынам Света, к этим мирам зовущим. И, конечно же, звёздный мальчик, как его окрестил Наврунг, был бы особенно ненавистен Ракшасам, узнай они о его истинном происхождении. Размышляя об этом, Наврунг сел в виман. Разговор с Ракшасом был о погибшей команде Крокса. Наврунг сказал, что не полетел. Это было откровенной ложью, и Ракшас, так или иначе, об этом узнает, так что надо было срочно улетать, пока правда не дошла до Бия и не привела к вооружённому конфликту.

Направляя виман на другую оконечность острова, в город Ажен, военную цитадель Посейдониса, атлант всё думал об этих удивительных гостях с далёких звёзд, об их возможностях, о грядущей Битве Богов, и собственная судьба в этот момент занимала его меньше всего.


Ялонг Бий был очень озадачен разговором с Наврунгом.

Во-первых, волшебный пёс ничего не сказал о его судьбе. О смерти всех сказал, но об участи второго пилота он ничего не знал, а этого быть не может. Во-вторых, Наврунг не мог не лететь в тот раз с Кроксом. Дело в том, что всех солдат и офицеров своих преданных шаммаров проверял всегда лично Ялонг. Он никому не доверял и расспрашивал магического пса подробно о каждом. Также и порошок правды использовал нередко, если возникали неясности. Шпионы – это самое страшное, самое разрушительное оружие врага. Ялонг знал это, потому что сам часто пользовался услугами шпионов. Магию можно парализовать, и враг ничего не узнает о твоих планах. Но шпион может выведать всё. А потому, если бы Крокс взял бы другого пилота вместо Наврунга, это стало бы известно Ракшасу. Но тот ничего не сказал, и это было очень подозрительно. Конечно же, Ялонг несколько дней лежал в постели после удара силой Гьянга, но это не повод, хотя… В-третьих, было неясно, зачем Наврунг пришёл к Ракшасу. Разговора как такового не было. Второй пилот сказал, что ему очень жаль, но говорил неискренне. Нюх на ложь у Ялонга потрясающий, провести его было практически невозможно. Слова о готовности служить Ялонгу также были фальшивы - не хотел он служить здесь. Если бы хотел, то получил бы это место, но во всей фигуре Наврунга читалось нежелание оставаться здесь больше времени аудиенции. Слова его говорили об одном, движения – о другом. Так зачем он был тут?

Войдя в кабинет, Ялонг запер его на ключ. И так было ясно, что никто не посмеет войти без стука, но что-то настораживало Ялонга во всём этом.

Сняв полотнище с волшебного пса, Ракшас сосредоточился и вызвал в сознании Великую Силу. Деревянная кукла в виде собаки была лишь видимостью. Важен был лишь дух, наделяющий пса умением не просто говорить, но и видеть ближайшее будущее, а отчасти – прошлое Ракшаса и всего, что с ним связано. Это была вершина магического искусства, и мало кто имел волшебного пса в своём распоряжении, даже из числа Ракшасов.

Великая Сила начала своё действие внутри груди колдуна, и, вместе с этим, пёс открыл деревянные глаза, что само по себе было чудом – кукла была сделана из цельного куска дерева, и не было в ней механизмов. Но каждый раз, оживая, она говорила, открывая рот, и выражала чувства, используя мимику.

Поняв, что пёс ожил, Ялонг задал вопрос:

- Скажи, был ли среди погибших слуг Крокса второй пилот, Наврунг?

- Его не было среди погибших слуг Крокса.

Надо было сформулировать вопрос иначе.

- Скажи, Наврунг, второй пилот Крокса, участвовал в последнем походе Крокса и его слуг?

- Сила даёт тебе право узнавать о твоём будущем и обо всех, кто с ним связан. Этот человек не будет участвовать в твоей жизни.

Да, пёс читал грядущее со скрижалей будущего самого Ялонга. И если там чего-то не было, то узнать об этом он не мог. Если кто-то не появится в будущем Ялонга и не повлияет на него, пёс не сообщит ему об этом человеке ничего. Да… Сейчас бы волшебный порошок на лоб Наврунга - он бы сам всё рассказал. Но одно хотя бы было ясно: этот офицер не будет причинять Ялонгу Бию неприятностей, так как его просто нет в будущем Ялонга Бия. Это уже хоть что-то.

Но подстраховаться надо. Куда полетел атлант? Пёс не скажет, но это и так ясно. Всего лишь два места есть на Посейдонисе, куда он может пойти. Это военный гарнизон Города Золотых Врат, находящийся на берегу океана, в городке Ажен, и офицерская школа в горах над столицей, в горном селении Аратау. Больше ему податься искать работу некуда. Только в регулярную армию Посейдониса. Во все остальные места требуют рекомендаций с прежнего места, а этого Крокс никак не сможет дать молодому атланту – Крокс мёртв.

Ракшас решил сообщить руководителям обоих военных гарнизонов, с которыми был знаком лично, о неблагонадёжности Наврунга. Доказать он ничего не мог, но этого было и не нужно. Ялонгу Бию, одному из самых влиятельных Ракшасов Атлантиды, верили на слово.

Ажен встретил Наврунга мощными стенами защитных укреплений и приземистыми зданиями казарм. Это был настоящий бастион, практически непобедимая крепость, оплот государства. Он был не единственным в Атлантиде. В различных частях света стояли укреплённые форты с гарнизоном. Но этот был самым мощным, он прикрывал собой Город Золотых Врат. Ажен имел сильный флот виманов, от двухместных до трёхсотместных десантных кораблей. Здесь постоянно находилось не менее 20 000 солдат и офицеров. Форты Ажена были укреплены ещё при сооружении Города Золотых Врат первыми строителями, а ими были, как известно, лемуро-атланты, люди, во много раз превышающие ростом атлантов, равно как и познания атлантов все были лишь осколками знаний предшественников, строителей первых городов Атлантиды. Всё было построено так, что взять этот форт силой не представлялось возможным сразу же по многим причинам. И первая, самая главная – это магия.

На службе у атлантов стояли профессиональные маги, владеющие всеми видами боевой магии. В подземельях форта располагались целые фабрики, с экспериментальными лабораториями, где усовершенствовались известные формулы, изобретались новые, и всё это предназначалось для нужд армии. Нельзя сказать, что власть Атлантиды была полностью чёрной и состояла только из Ракшасов, вовсе нет. В те времена государство представляло собой систему постоянного сдерживания, где само государство было нейтрально по отношению к Сынам Света, а воевало в основном с соседями, маленькими островными государствами. Однако Ракшасы не унимались и активно пытались перестроить государственную машину так, чтобы она начала целиком и полностью служить им и только им. Никто не сомневался, что когда-то это обязательно произойдёт. Но вот когда… На этот вопрос ответа не знал никто. Белые маги, друзья Сынов Света, пока жили на соседних улицах с Ракшасами, а Люцифер не имел полной власти над всеми магами. Но шёл к этой власти огромными шагами. Однако была ещё одна загадка Ажена, о которой знали немногие. Это – связь с подземным миром.


Давно, когда первые люди были ещё эфирными фигурами и одинаково проникали сквозь огонь и горы, часть из них нашла пристанище в подземных областях, столь обширных, как и материки на поверхности. Когда, согласно Закону, формы людей отвердели, эти подземные жители также обрели физические тела. Они приспособились к жизни под корой планеты, в подземных сакуалах, и эти вполне физические места обитания дали людям свою эволюцию, свои возможности. Когда жители земли осваивали воздухоплавание, жители подземелий учились направлять потоки огненной лавы по своему усмотрению. Когда люди земли потеряли небесную мудрость и чистоту, она также пропала и в подземных царствах, таков закон единообразия жизни и эволюции Разума.

Могущественные и горделивые маги Атлантиды нашли возможность не просто общаться с подземными царями и их народами. Они нашли пути сотрудничества. И подземные фабрики Ажена производили многие магические и технические приспособления не только для армии Атлантиды, но и для жителей подземных сфер.

Со временем жители подземелья стали так зависеть от этих поставок, что попали под влияние магов Атлантиды. Вот уж верно – «бойся Данов, дары приносящих». Подземные цари стали служить царям Атлантиды как верные слуги, направляя потоки лавы так, чтобы города Атлантиды не страдали от землетрясений, но при этом всегда имели тёплые источники и бесплатную энергию электричества и пара.

Но стратегический план Ракшасов состоял в том, чтобы, когда власть в Атлантиде перейдёт к Люциферу, подземные короли не дали бы Сынам Света погубить Посейдонис разрушительным землетрясением, как это было предсказано многие тысячи лет назад. Самое интересное, что так оно и было. Жители подземелий хотя и были неспособны погубить Белый Остров и земли вассалов Сынов Света, но всё же были вполне в состоянии предотвратить подобные проявления под Посейдонисом: они контролировали потоки лавы и техническими приспособлениями и с помощью магии – Ракшасы давали им власть над огненными стихиалиями, волнующими потоки лавы. Так вот, под Аженом находились ходы, туннели, идущие глубоко под кору земли - отверстия шириной около десяти локтей и глубиной в несколько десятков лиг. Специальные грузовые виманы постоянно курсировали вверх-вниз, осуществляя транспортировку товаров в обоих направлениях. Интересно, что снизу также поставлялось многое необходимое для атлантов. Например, металл, который был легче воздуха и делал виманы невесомыми, ртуть, золото, вольфрам, осьмий, литий и многое другое.

Но общаться с огнеподобными крылатыми жителями подземного мира могли только Ракшасы. Только они знали их язык и могли не опасаться ожогов. Простые смертные не смели общаться с обитателями подземелий, да и не помышляли об этом.


Наврунг оставил виман, подаренный Гьянгом (это была очень быстрая двухместная модель), на площадке для гражданских гостей форта. Он уже бывал здесь, когда проходил обучение в Аратау, школе офицеров. Их, не обученных ещё юнцов, привозили сюда для тренировочных полётов и отработки боевых вылетов на настоящих кораблях. Он сразу же направился к приземистому двухэтажному непримечательному зданию, где, как он знал, проходил набор рекрутов. Все здания форта были лишь входами в подземные части города, которые были куда обширнее надземных построек.

Задание Гьянга заключалось в том, что Наврунг должен был вполне легально влиться в ряды офицерства Атлантиды, а там уж друзья Сынов Света быстро продвинут его по служебной лестнице. Войдя в состав руководства армией, он будет очень полезен Братству Сынов Света. И вот этот Указ он выполнял теперь так же прилежно, как прежде учился летать на тяжёлом десантном крейсере, неповоротливом, но очень вместительном.

Спустившись на третий подземный этаж, он представился дежурному офицеру, протянул свитки со своими документами и, усевшись у стены, стал ждать. Он был один здесь. Взяв документы, офицер сразу же ушёл.

Сидя в ожидании, Наврунг, чтобы как-то скоротать время, стал вводить своё сознание в состояние боевой сверхактивности. Он подумал, что начальство, видя в нём способности к овладению «силой воина в борьбе», однозначно примет решение о назначении его в школу боевых магов, что и было нужно.

Надо сказать, что время, проведённое с Гьянгом, а особенно испытания в подземелье, значительно усилило в нём эту способность, и он за несколько коротких минут поднялся до степени «завоеватель крепостей» - это когда атлант может лбом проломить каменную стену в два локтя толщиной, не почувствовав удара. Всё дело было в правильном сосредоточении, тренировках под руководством опытных наставников боевого дела и, как выяснилось, некой внутренней силы, которая выросла в нем в последние дни.

Пребывая в этом состоянии, он попробовал подняться ещё выше – до «прыгающего корунца». Это птица такая, которая очень смешно подпрыгивает перед полётом, смешно, но очень высоко. Возведённый в эту степень психического нагнетания воин способен прыжком одолевать стены в четыре и даже пять раз выше своего роста, что не удавалось никому простым упражнением мышц.

Он мог в этом состоянии запросто пройти по потолку или по отвесной стене, стремительно пролететь довольно большое расстояние и не почувствовать усталости, преодолевая несколько лиг за время меньшее, чем взлёт вимана.


И в тот самый момент, когда ступень «прыгающего корунца» перешла в очень редко достижимую степень «лесного леопарда», практически непобедимого в поединке воина, в комнату влетели один за другим сразу около десяти вооружённых мечами и сетям воинов команды внутреннего охранения, состоящей из очень опытных солдат.

Ступень «лесного леопарда» подразумевает, что скорость мышления и реакции гораздо выше обычной, в десятки раз, а потому взвинченный Наврунг воспринимал их как медленно двигающихся, как будто бы в воде, воинов. Ему хватило времени, чтобы, сидя спокойно и не двигаясь, осознать ситуацию, пока первые три вошли в помещение.

По их лицам и походке, по сетям и обнажённым мечам Наврунг сразу понял всё. И что Бий предупредил руководство форта о его возможном статусе шпиона, и что эти люди будут бить его, пока кровь не пойдёт горлом, и что из этого подземелья есть только один выход, и он – не наверх, а вниз, в подземные галереи, а уже через них – наверх. И что, даже если он каким-то чудом прорвётся, ему не дадут взлететь, не дадут уплыть, а потому главная его цель в предстоящей гонке – это кабинет начальника форта, куда он должен будет добраться прежде своих врагов. И уже там, в кабинете, у него будет немного времени, чтобы убедить начальника форта в своей невиновности. Рассказать, что Бий в бешенстве после потери Крокса, что винит в его смерти всех и вся, кто имел отношение к экспедиции, и что он желает покинуть территорию форта без потерь. И всё это – за считанные секунды, что будут отмерены ему неумолимым временем.

Когда последний, десятый, страж влетел в комнату (это они, бедняги, думали, что влетели, а на самом деле – вползли), Наврунг с места прыгнул в самую их гущу. Для них это было подобно молнии, для него – медленным парением, когда есть время повернуть тело и так и эдак, чтобы, в итоге, никого не задев, вылететь в дверь и закрыть её на засов снаружи. Что он, собственно, и сделал.

Стремительно несясь по коридору с умопомрачительной для человека скоростью, он благодарил Небеса и Гьянга за эту мысль – привести себя в состояние боевой готовности перед приходом этих добрых молодцев. Если бы он этого не сделал, у него не было бы шансов на спасение. Подземный каземат держал бы его многие годы, пока здоровье не оставило бы его совсем. А потом он, разбитая кляча, был бы уже никому не нужен.

Но вот он бежит, здоровый и без единой царапины, в глубь подземелий, и у него пока ещё есть надежда завтра дышать горным воздухом Аратау, где служит в школе офицеров его почитаемый руководитель, Овмат Евнор.


Эти подземные катакомбы строились с размахом. Их создавали не по типу помещений, но в виде огромных пещер. А может, это и были пещеры, обустроенные для нужд строителей? В любом случае, потолка пещер не было видно. Внутри стояли целые города, сияющие искусственным освещением. Текли реки, впадающие в какие-то подземные каналы. Они омывали острова, и города пользовались водой из них. Галереи связывали между собой целую сеть пещер – больших и малых. Здесь строились даже большие десантные виманы, а потом по галереям они улетали на поверхность. Коридор, по которому бежал Наврунг, перешёл в такую вот высоченную галерею, а из неё атлант попал в огромную пещеру, одну из нескольких. Чутьё вскрученной воли вело его, как собаку ведёт нюх, и очень быстро он оказался в другой пещере, ещё больших размеров. Он двигался бесшумно, как ночная сова, и быстро, как леопард в атаке. Никто из встречных людей не замечал его, хотя он и не останавливался. Люди чувствовали, что нечто пронеслось мимо, но что именно – понять не могли. Через полчаса бега усталость стала овладевать им, ведь он преодолел расстояние, равное, пожалуй, месячному пешему переходу среднего атланта. Он был близок к цели – скоро выход на поверхность возле Штаба армии. Где это находится, он знал. Преследователей не было видно, он потеряли его след. Признаков тревоги – тоже, никто не мог и предположить, куда он направляется, старательно запутывая следы. Остановившись на берегу реки в укромном месте, он испил студёной воды, умыл лицо, встряхнул натруженные долгим бегом ноги, постоял пару минут - и вновь побежал.

Вот уже появились первые стражи у входов – значит, Штаб где-то здесь. Однажды он видел начальника издалека на параде. Это знание теперь пригодилось ему. Представив себе этого человека, он сосредоточился только на нём, оставив все внешние ощущения за пределами своих чувств. Как только удалось отрешиться от внешних обстоятельств, тут же пришло знание: он наверху, и надо нырять в следующий поворот. Влево. Прямо. Притормозить. Вжаться в стену. Плотным строем прошли стражи, не заметив его. Проскользнуть в потаённый ход. Лестница. Стоп, сверху спускаются. Затаиться. Прошли. Наверх. Переход. Ниша, затаиться. Прошли мимо. Охраняют хорошо. Опять лестница. Наверх.

Продвигаясь такими рывками, очень скоро он понял, что до поверхности осталась пара прыжков. Что будет ждать его там?

Можно не сомневаться, что ждать будут из всех выходов, которых не так уж и много. Будут ли ждать у Штаба? Да. Там и будут.


Солнце резануло глаза. Штаб был в полулиге от выхода. Наврунг осмотрелся. Магическую защиту никто выставлять не стал в надежде на действенность обычных военных мер. Кто же мог предположить, что юнец, недавно окончивший всего лишь школу пилотов, владеет боевой магией вскручивания воли настолько, что может противостоять целой армии? Никто. А зря.

Площадь вокруг центрального здания Штаба была не просто оцеплена. Она была просто запружена стражами в красных плащах с полуголыми торсами. Он в своей чёрной форме и зелёном плаще был как белая ворона на фоне черной земли. Надо было что-то срочно делать. Так не прорваться. Вернувшись обратно в подземелье, он быстро нашёл двух патрулирующих стражей. Отключить их было делом двух секунд. Переодеться в форму одного из них – чуть больше.

И вот уже на поверхность вышел один из стражей, ничем особенно не отличающийся от всех остальных. Медленно перемещаясь по площади, он постепенно подбирался ко входу в здание. Действие воли заканчивалось: она не могла действовать бесконечно долго, как пища или кровь, она кончалась, и он терял время на все эти манёвры. Уж лучше одним рывком достичь цели, потому что, если начнётся схватка, когда он растеряет все силы, это будет не сражение леопарда с кроликами, а «попал крол к волкам».

Увидев возможность быстрого рывка мимо зазевавшихся стражей, он почти мгновенно вскрутил волю до ступени «прыгающего корунца» и побежал. Было видно, что стражи почуяли что-то неладное, но никто не ожидал такого от него. А расслабленный противник – это не враг. Это жертва.

До входа в Штаб было три хороших прыжка, он одолел их быстрее, чем любой из стражей сделал бы пол-оборота головой. Решив не входить в дверь, он нацелился в открытое окно и, вытянув руки вперёд, как дротик для метания, стремительно влетел в него.

Но теперь уже он недооценил своих врагов. Это было единственное открытое окно, как раз для него. Это была засада: внутри небольшой комнаты его ждали пятеро стражей. Но их воля также была вскручена, и они видели не метнувшуюся в окно тень, а вполне реально влетающего человека. Они ждали именно его. Атланты никогда не были дураками, а особенно отборные части внутренней стражи, отвечающей за жизнь высших офицерских чинов. Эти пятеро не были уставшими солдатами, преодолевшими за малый срок огромное, по человеческим меркам, расстояние быстрым бегом с умопомрачительной скоростью. Они не были пилотами, лишь на заднем дворе своего дома обучившимися искусству вскрученной воли под руководством отца, как учился он сам. Это были натренированные профессионалы, ждущие равного им или более опытного противника, а потому рассчитывать на лёгкую победу не приходилось. Наврунг понял это с первого взгляда.


Он не успел ещё завершить приземление, а полученный уже в полёте удар сверху вниз по спине показал ему, что противник владеет тем же искусством. Этот удар несколько сместил траекторию его приземления, а коснувшись руками пола, он почувствовал второй удар, гораздо более ощутимый. Удар ногой в живот был бы сокрушительным, если бы в последний миг он не изогнулся так, что этот удар прошёл по касательной. У него мелькнула мысль, что он извивается от ударов, как змея, а ведь, по человеческим меркам, прошло менее секунды. Поняв, что действовать надо ещё быстрее, едва коснувшись пальцами рук пола, он тут же прыгнул к самому потолку со всей стремительностью, на какую был способен. Противник не ожидал от него такой прыти на этот раз, а потому удары посыпались в пустое пространство за его ногами. Пока летел, у него было время оценить ситуацию. Хуже некуда. Пятеро быстрых, как хищники, профи в закрытом помещении – нет, не совладать. Нейтрализовать их было ему не под силу. Их тела были невосприимчивы к боли и ударам. Он мог мутузить их стальной палкой с нечеловеческой силой, но всё же не причинил бы серьёзного вреда. В этом состоянии тело не просто не чувствует боли – оно практически не повреждается. А вот скрутить его они могли. Обездвижить и, запеленатого, принести в каменный мешок без окон с толщенными стенами – оттуда выбраться он уже не сможет. Вылететь обратно? Тогда он точно никогда не доберётся до Начальника Штаба. А ведь ему надо было не просто спастись, но стать военным – нужны были документы и чистая биография. Нужно было очищение имени от скверны наветов. А в бегах этого не достичь. Но если он этого не сделает, то как исполнит План Гьянга? Нет, этого допустить нельзя.

Уже приближаясь к потолку, он знал, что будет делать. Его отец владел искусством близкого контактного боя на уровне ином, чем профи из охраны.

Боевой контактный бой их был ударным. Отец же учил его бою «на излом». Надо было вывести из строя хотя бы двух из пяти, сломав им руки и ноги за одну секунду – тогда будет шанс. С тремя справиться можно. Противник не ожидает этого приёма – воины научены быть гончими псами, а не кроликами. К тому же о способе изломов мало кто знает. Во всяком случае, в школе пилотов им этого не преподавали даже в теории. Этот бой был исконно арийским, именно арии из сострадания к противнику старались обездвижить его, и лишь немногие знали, что те же самые приёмы боя при более резких движениях не обездвиживают, но ломают суставы, как солому. И не важно, насколько вскручена воля, – суставы хрупки, а сломанный сустав служить не будет. Атланты презирали ариев и потому не придавали особого значения их приёмам рукопашного боя, тем более что арии в среднем были в два-три раза ниже атлантов. В рукопашном бою – не ровня.

Уже отталкиваясь от потолка, Наврунг точно знал, что будет делать дальше. План битвы уже сложился в голове до мельчайших подробностей, и, даже если к концу его исполнения на его плечах не осталось бы головы, он всё равно закончил бы этот цикл движений.


Приближаясь к пятерым, он видел, как они предсказуемо расступились для атаки. Как первые двое, его главные жертвы, бросились навстречу к нему с руками в ударе. И когда столкновение их кулаков с его печенью и солнечным сплетением было уже неизбежным, произошло то, чего противники ожидали менее всего. Крутнувшись против часовой стрелки, он оказался как бы сбоку от них, а их сжатые кулаки оказались в его руках в самых неудобных для них положениях. Продолжая вращение вокруг своей оси и этих двух стражей, Наврунг в секунду сломал их правые руки в лучезапястном и локтевом суставах. Заканчивая движение, он толчком отправил их в компанию трёх оставшихся в строю.

Несмотря на вскрученность воли, внутренние стражи со сломанными конечностями почувствовали боль и, падая на своих более удачливых товарищей, привели их в замешательство. Этого секундного замешательства хватило Наврунгу, чтобы напасть самому. Одним прыжком он достиг группы стражей, как раз когда они почти закончили перестраиваться. Это «почти» стоило им очень дорого. В следующий момент двое уже вышли из строя с вывихом плечевых суставов, и, когда их тела, продолжая движение, которое Наврунг придал им, коснулись земли, пятый потерял сознание от попадания в печень серии из трёх сокрушительных ударов.

От этих ударов даже каменная плита толщиной в локоть превратилась бы в щебень, а страж сел и перестал видеть и слышать.

Как вихрь, Наврунг ворвался в коридор, заполненный стражами.

Он шёл к кабинету начальника штаба, продираясь сквозь воинов, как сквозь густые заросли. Самое главное – это постоянно кружить. Как лист, падающий с дерева, не летит прямо вниз, но совершает плавные движения влево – вправо или даже вращается, так и опытный воин, оказавшись среди множества врагов в ближнем бою, не может застыть, для него это – смерть. Довольно узкий коридор помог ему: перед ним всегда был один воин - и через секунду он уже лежал, а Наврунг на шаг приближался к цели.

Десять секунд для ускоренного волей сознания равно пятнадцати минутам для обычного. Но вот уже заветный кабинет. Начальник Штаба там, Наврунг это знал так же точно, как раньше знал, что обязательно прорвётся.

Когда он оказался возле двери, в коридоре не было ни одного стоящего на ногах воина. Множество стонов раздавалось со всех сторон, но не осталось ни одного стражника, способного оказать сопротивление. «Как дети, наивны и глупы», - подумал Наврунг. Он толкнул дверь и вошёл.

Ноги и руки Наврунга были разбиты в кровь. Несколько рёбер точно сломано, лицо рассечено в нескольких местах, вся грудь и спина в неглубоких, но болезненных порезах, которые он вполне почувствует, когда всё закончится. В коридоре все были вооружены мечами и ножами, и невозможно было пройти через толпу людей с оружием и не порезаться. Круговые движения оберегли его от проникающих глубоких ранений и больших кровопотерь, но совсем без травм обойтись не удалось. И вот он, весь в крови и порезах, с рассечённым лицом, стоял перед начальниками Штаба и гарнизона - двумя боевыми генералами в полном генеральском облачении. Закрыв за собой дверь, он стал на одно колено, как и было положено весть принесшему, правой рукой упершись в пол, и произнёс:

- Я пришёл отстоять свою честь не пленником, но свободным.

Переглянувшись, генералы кивнули, разрешая ему продолжать.

В коридоре послышался топот от бега множества ног. Дверь распахнулась, и несколько стражей ворвались в кабинет. Начальник гарнизона жестом остановил вбежавших. Они замерли за спиной Наврунга и по бокам, да так и остались стоять как безмолвный символ победы. Победы Наврунга над жизнью, над обстоятельствами, над смертью.


Духовным зрением Гьянг внимательно следил за тем, что происходило с Наврунгом. Он прекрасно знал, что Ракшас Бий известил руководство форта в Ажене и школы в Аратау о том, что Наврунг шпион. Он знал, что отважный атлант, исполняя приказание Гьянга, летел прямо в ловушку, но ничего не мог поделать. И дело даже не в том, что законы Братства настаивали, что каждый должен изжить свою карму сам, без внешних вмешательств. А здесь имело место завершение давних кармических долгов. Братство старалось закалить своих воинов, сделать их крепче кремня и острее стали, испытать их верность в любых, даже смертельных, условиях. Лишь прошедшие такие перипетии воины могли рассчитывать на полное доверие Братства, могли участвовать в самых сложных и ответственных операциях, имели возможность прикасаться к самому сокровенному – такие точно не предадут.

Всё, что Гьянг мог, – это помогать Наврунгу силой своего сострадания, силой своего сосредоточения, посылая ему Силу в нужный момент. Помогать внушённым советом, психологизируя его на принятие более верных, подчас неожиданных решений.

Когда Наврунг только спускался в подземелье, Гьянг знал, что его будут ждать не военная служба, но западня. Но атлант должен был пройти это испытание. В идеале, он должен был проявить сноровку и поступить единственно верно, что он и сделал. Именно эта способность – принимать самые верные решения за несколько мгновений – и есть то, чего Сыны Света всегда добивались от своих учеников и сотрудников. Умение предвидеть ситуацию, просчитать её в точности так, как она будет развиваться, используя интуицию и опыт, было важно. Также, не в последнюю очередь, интересовало Гьянга, как поведёт себя атлант по отношению к его указам: будет спасать себя или его мысли будут следовать линии необходимости в рамках предложенного Гьянгом Плана? Только испытания могли дать ответ, слова же не значили ничего.

Когда началась безумная гонка в подземелье, Гьянг непрестанно посылал атланту силы по установленному ещё в Белом Городе каналу единения. Это было очень трудно – отдавать столько сил. Если бы не помощь Гьянга, Наврунг не добежал бы даже до выхода на поверхность и уж точно не нашёл бы его, не говоря уже о сражении.

Наврунг был прирождённым магом, хотя и не знал этого. Способность ускорения своей психики Силой дана не всем людям. Как жилы металлов пролегают в особых местах, так и способности неодинаково распределены между людьми. Очень, очень немногие из людей обладали этой способностью от рождения. Как горячие угли могут греть, но неосторожных обжигают, так и способность к ускорению проявлялась в излишней подвижности психики. Это была как бы расплата за неординарные потенциальные возможности, но в случае успешного ими овладения они давали своему обладателю защиту от любых врагов. В обычной жизни многие желали смерти могущественнейшим из людей, поэтому способность быть в сто раз быстрее давала возможность избежать ненужных столкновений – или спасительным бегством, или успешным сражением, ведь трудно сражаться с тем, кто двигается так быстро, что его не видно.

Такие, как Наврунг, редки, и не столько даже своими способностями, сколько своей преданностью, которая, возникнув в нём однажды, стала единственным мотивом его жизни. Вот это было важно. Обычно люди бросались в крайность – или сомнения, или фанатизм. Но ни те ни другие не могли стать полноценными сотрудниками: и те и другие были просто не способны на сотрудничество, а рабы были не нужны.

Гьянг искренне радовался успехам своего друга, искренне помогал ему, отдавая все свои силы и согласуя токи тех грядущих событий, которые не были обусловлены кармой самого Наврунга, а следовательно, их можно было изменить. Он менял будущее атланта, подстраивая успешные сочетания событий.

Наврунг даже не догадывался, как много делал для его успеха Гьянг, но он точно знал, что тот очень хорошо знает, что с ним происходит, и не хотел расстраивать своего Наставника недостойным поведением или неисполнением Указа. Даже его пленение или смерть – Наврунг рассматривал их только с точки зрения Плана – и это было важно для обоих. Так рождались настоящие сотрудники.


Начальник Форта кивнул Наврунгу:

- Ты можешь говорить.

- Я подал документы на прохождение офицерских экзаменов. Меня хотели арестовать. Этот арест как-то связан с господином Ракшасом Ялонгом Бием?

- Да, он сообщил, что ты – шпион.

- Вы считаете, что он прав?

- Обычно он бывает прав.

- Господин Бий последние дни имел много неприятностей. Он потерял Крокса и его команду, я был на том корабле вторым пилотом, но выжил, потому что на последнее задание не полетел. Господин Бий пытался выяснить судьбу Крокса и получил удар. Теперь он ищет шпионов, а я самая удобная кандидатура. Но это не значит, что я шпион.

В комнате повисло молчание. Стражи в дверях выжидательно смотрели в затылок Наврунгу, старшие офицеры молчали. Наконец начальник форта произнёс:

- Ты согласен пройти процедуру испытания порошком правды?

- Да, господин.

В словах его звучала уверенность, и это убедило офицеров. Не было ни одного человека, который мог бы что-то скрыть во время применения порошка правды. Таких просто не существовало, и, если этот молодой воин не против пройти процедуру, значит, скорее всего, он невиновен. Это понимали все присутствующие. С другой стороны, он учинил такой погром, что кто-то должен был за это ответить. Понимая двусмысленность ситуации, Наврунг сказал:

- Господа офицеры, я согласен ожидать вашего решения под арестом, но не в каземате. В лазарете. Я даю слово, что не буду предпринимать попыток избежать свой участи, но желаю, чтобы это был честный суд.

-Хорошо, до завтра ты будешь в лазарете, а потом мы решим, что с тобой делать. Ты храбро сражался. Если ты лишь отстаивал свою честь, ты не понесёшь наказания.

То, что он не замышлял убийства высших офицеров или захват власти, было ясно и так, значит, он не был шпионом-убийцей. Хотя способности его видели все. С лёгким сердцем Наврунг поднялся и, повернувшись к стражам, сказал:

- Я готов идти.

В коридоре уже убрали раненых, теперь вытирали кровь. В сопровождении десяти стражей он прошёл через несколько переходов и оказался в медицинской части форта. Кровопотери были небольшие, но порезы воспалялись, саднили и кровоточили. Надо было срочно накладывать повязки.



Тибет, Шигацзе, 1999 год. Продолжение


На что это похоже?

Трудно сказать. Как если бы всю жизнь ничего не знал, а тут вдруг стал понимать многое. Как если бы никогда не видел, а тут вдруг стал видеть. Или был глух, а тут звуки стали ясно доноситься до слуха… Вот как к этому отнестись и как описать тем, кто продолжает не видеть и не слышать?

Так и здесь. Всё существо моё утончилось так, что, хотя Его бестелесная фигура и не была видна моему физическому взгляду, я чётко знал, где он стоит, как выглядит, и даже его взгляд был вполне ощутим, как если бы это был взгляд физического человека. Так вот кто наблюдал за мною всё это время!

Но не это наполняло меня. Чувства, гораздо более сильные, чем в момент утреннего посещения улыбчивым монахом, бушевали во мне. Как их описать?

Можно сказать так: темя моё вдруг разверзлось, и я самим существом своим стал видеть звёзды. И звёзды, и планеты, и черноту Космоса, но главное – я понял, что такое Беспредельность. И это было не некое мимолётное чувство, которое, едва ухватишь, тут же улетает. Вовсе нет. Это было вполне стабильное состояние сознания. Ощущая, что поток моего внимания и мыслей стремится вверх, тем не менее, я чувствовал: я сам весь был Беспредельностью в тот момент. Беспредельностью познания. Я стал способен знать так много и так глубоко, что это удивительное свойство заставило меня совершенно забыть, кто я и где я. Любой вопрос мой тут же находил ответ свой в самый момент своего зарождения. И ответы эти были так глубоки, как и само бездонное небо, под которым я оказался. Понимание всего, глубокое и вечное, стало моим «Я» в тот момент. И так продолжалось несколько минут. Затем ощущение Беспредельности и всепонимания стало таять. Через полчаса от него остались лишь глубина понимания и потрясение от открывшегося мира. Такое невозможно было себе представить даже в самых смелых мечтах. Именно не разговор, но Откровение – вот что произошло между мной и Махатмой в тот вечер.

Потрясённый, я сидел в кресле и думал. Так что это такое – «Мир Махатм»?

Мир абсолютно искренних чувств, чистых, как алмаз, и сильных, как ураган? Но это лишь преддверие в Их Мир.

Мир Откровения и всепонимания? Но так он открылся мне, и это не значит, что так он откроется кому-то ещё.

Мир мудрости и Беспредельности? Но Беспредельность – его основа, а мудрость – следствие от знания его, но не сам Мир. Можно было сказать, что, как роса рождается, когда небо опускается на землю, лишь в момент их соприкосновения, так и мудрость рождается, когда осознание Небес прикасается к земным явлениям. Когда же сознание Небес не касается Земли, оно не проявляется в виде мудрости.

В любом случае, дух мой ликовал, и, как туман опускается на поля в предрассветный час, так и спокойное счастье опустилось мне на душу. С тем я и заснул.


На следующий день всё повторилось.

Опять улыбающийся тибетец пришёл часов в одиннадцать утра и порадовал мыслью о продолжении Общения.

Часов в пять вечера я уже ждал, и ближе к половине шестого Беспредельность разверзлась надо мною, а мягкий свет души Махатмы окутал мои чувства неописуемой чистотой восприятия Небес, так что весь окружающий меня мир перестал существовать.

Я был всем, я был Беспредельностью, и в то же самое время находился в гостиничном номере в Шигацзе.

Нельзя сказать, что каждый раз Беспредельность была та же или что она была другой. Каждый раз это было очень необычно, удивляло и дарило чувства, настолько непохожие на прежние, земные, что не возникало желания сравнить, был ли похож предыдущий день на нынешний.

Вместе с тем, моё сознание «человека мирского» также стало меняться. Вечерние Откровения не проходили бесследно, они оставляли весьма значительный отпечаток на моих чувствах и после того, как ощущение Беспредельности и мощи Знания таяло.

В первую очередь, я отметил, что, глядя на окружающий мир, стал разделять в нём внешнее, суетливое от внутреннего, главного. Скажем так, суета более не прельщала. Мир как бы разделился на чёрно-белую очевидность и яркую, залитую слепящим солнцем Действительность, которая была частью моего мировосприятия, но, тем не менее, была реальнее, чем я и весь этот мир. Такое разделение не пугало, скорее наоборот. Теперь я знал истинную ценность всему, а потому не обращал внимания на то, что было лишним и ненужным.

Во-вторых, и сами мои чувства стали неумолимо меняться. Как если бы кто-то очень мудрый и очень сильный наложил свою Руку поверх моего сердца, отделяя в моих чувствах то, что ценно, от того, что не ценно.

Неценные отбросы эмоций я стал воспринимать как шелуху, пыль, как сухие листья вчерашнего дня. Вместе с тем, как вечные горы всегда радуют своей красотой и молчаливой значимостью, так и в моих чувствах стали превалировать ощущения целостные, непреходящие. Разделённые, чувства как бы предлагали мне каждый раз выбрать – что я желаю: шелуху суетности или монолитность гор. Я избирал так полюбившиеся мне горы и радовался возможности выбора. Ведь пока этого разделения не произошло, по сути, и выбора не было. Мне это очень напомнило фразу из «Книги Золотых Правил»:

«…«Великий Просеиватель» – имя «Учения Сердца» Колесо Благого Закона в неустанном быстром вращении; Оно дробит днем и ночью. Неценные отбросы отделяет оно от золотого зерна, мякину – от чистой муки. Рука Кармы направляет колесо; его обороты отмечают биение ее сердца.

Истинное знание – мука, ложное знание – мякина. Если хочешь ты питаться хлебом Мудрости, замеси его на чистых водах бессмертия (Amrita). Если же замесишь ты отбросы на росе иллюзии Maya, приготовлена будет тобой лишь пища для черных птиц смерти, для птиц рождения, разрушения и скорбей».


Так вот, эту борьбу я стал вполне реально наблюдать в самом себе, чётко понимая, что является тленными отбросами, а что – золотым зерном.

Это ощущение Руки на чувствах держалось потом очень долго, около года.

Я понимал, что эта Рука – нечто мудрое и сильное, но, вместе с тем, не моё, но внешнее, помогающее.

Откровения продолжались каждый вечер. Я уже привык к этому ритму. Неважно, шёл ли я по улице или сидел в номере, подходил тибетец, напоминал о вечернем посещении и растворялся.

Наступал вечер, вместе с ним в мою душу врывалось знание Беспредельности, возможности моего сознания расширялись безмерно, и где-то в глубинах моего «Я» рождалась способность воспринимать этот новый, удивительный Мир ещё глубже.

Вот уже я знал, что мысли бывают имеющие форму, а бывают – формы не имеющие.

Вот уже я мог внутри себя отличать мысли свои от мыслей других так же легко, как сказанные слова.

Вот уже осознаю я, что океан Истины существует, что он вполне материален и что можно черпать из него даже без книг.

Вот уже понимаю я, что мир Махатм держится равновесием, суть которого – в том, чтобы, не удаляясь от людей вообще, стараться ни в коем случае не приближаться ближе дозволенного Законом. И я знаю этот Закон и вижу, что можно, а что нельзя – я знаю это так, как если бы моё Знание родилось вместе с этим мудрым и безграничным Законом, распространяющимся через все миры и через любые ситуации.

Многое, многое такого, о чём даже и рассказать нельзя, стал понимать я так же чётко, как таблицу умножения. И даже когда Беспредельность таяла во мне, я не переставал знать так. Исчезая, часть её всё-таки оставалась и в моём человеческом уме, и многое из того, что я знал чётко в момент Откровения, я помнил, хоть и смутно, во всё остальное время своей жизни. Так знание Махатм перетекало в меня, как в кувшин набирают воду.

Вместе с тем, ощущение счастья и безмерного покоя стало день ото дня всё больше и больше наполнять мою душу. Как расплавленный воск заливают в формы, так и меня переполняло счастье от близости океана Мира Махатм. И чем больше я постигал, тем безмернее становилось это счастье.


Вообще с едой были проблемы, и серьёзные. Буддисты, они, конечно же, буддисты, но мясо любят больше христиан. Найти в ресторане безмясное блюдо было равносильно подвигу. «Фрайд потейто», жареная картошка, – это, пожалуй, единственное блюдо. Что оно собой представляло: картофель, наструганный на тёрке длинной соломкой, обданный горячим маслом. В общем, сырой картофель с маслом. Большие, как уши, китайские грибы. Рис в любых количествах и вариациях. На этом – всё. От риса изжога становилась просто нестерпимой.

Солнечное сплетение ломило почти не переставая, от этого все внутренности были, как раскалённой кочергой, обожжены. На опалённых слизистых уже заселилась враждебная микрофлора, враждебная даже к патогенной российской, это я помнил ещё из курса микробиологии. Так что без антибиотиков мне было явно не обойтись.

Но каждый вечер приходил Махатма, и солнечное сплетение от этого продолжало опалять собой, как солнце планеты, органы брюшины. Но если бы меня спросили, готов ли я и дальше терпеть боль и неудобства, я бы с радостью согласился, да и вообще, пожелал бы отсюда не уезжать. Волшебство Беспредельного Знания продолжалось, и ничего прекраснее в жизни представить было нельзя. В Лхасе воздействие Махатмы стало не таким мощным, оно как бы потеряло в силе и интенсивности, но Знания продолжали литься рекой в моё распахнутое сознание.

С крыши отеля хорошо был виден город. Потала и площадь перед ней, с другой стороны отеля – древний монастырь, самый влиятельный и могущественный не только в прошлом, но и в настоящем. Оставалось несколько дней до отъезда, и надо было успеть всё осмотреть.Потала впечатляла – и мощью крепостных стен, и высотой зданий, и богатством убранства, и старинной культурой, из которой, как я слышал, развились все европейские культуры. Площадь перед Поталой своим размахом напоминала Красную Площадь в Москве, а фонари на площади – сталинский стиль. Гид подтвердил, что эти лампы китайскому правительству подарил Сталин – специально для этой площади как дружественный знак коммунистическому китайскому народу.

С крыши Поталы открывался вид на всю долину, а город вообще лежал как на ладони.

Но, в принципе, меня уже ничто особо не впечатляло. Основные эмоции я испытывал по вечерам. Когда Беспредельность открывалась над теменем и я, становясь частью её, узнавал каждый раз что-то новое.

Однако время действия визы подходило к концу - пора было настраиваться на обратную дорогу.

Рано утром автобус забрал меня, в числе прочих туристов, из отеля и повёз в аэропорт. Было раннее утро, темно, и огромные звёзды смотрели в окна автобуса. Здесь, между Лхасой и аэропортом, вне городской иллюминации, небо было по-настоящему интригующим, а звёзды – огромными.

Здание аэропорта было сконструировано в современном стиле, но аэропорт был по совместительству и военным, и за окном то и дело взлетали военные самолёты. Это были старые МИГи, на таких ещё Гагарин летал. Как они летали столько лет – мне было совершенно непонятно.

До самолёта – четыре часа, и делать было нечего. К счастью, я совершенно случайно познакомился с пожилым американцем русского происхождения, эмигрантом из России. Всё это время мы с ним проговорили на одном дыхании. Его история заслуживает отдельного рассказа.



Рассказ русского из Америки


В конце семидесятых он с женой уехал в США. Тогда это казалось чем-то совершенно нереальным, но он смог. Работая корреспондентом центральной газеты, он бывал в разных странах в командировках и понимал, что жизнь в СССР неуклонно катится вниз, а нефтедолларов на всех никогда не хватит.

Ухватившись за появившуюся возможность, он справил документы себе и жене. Приехав в США, они старались, как могли. Кроме журналистского мастерства, оба ничем не владели, а потому единственный шанс для них не быть до конца жизни уборщиками – это русскоязычная газета. Такая была в Нью-Йорке, туда они и направились. Устроиться было крайне трудно, а журналистом – и вовсе невозможно, так что пришлось в издательстве поработать и уборщиками, и корректорами. Таким образом, освоив несколько профессий, сопутствующих газетному бизнесу, они получили подарок судьбы – место в журналистском отделе.

Понимая, что здесь ни с кем нянчиться не будут, он работал как проклятый, жена не отставала. Очень быстро неутомимой трудоспособностью зарекомендовав себя с самой лучшей стороны и подтвердив свой талант журналиста, он стал заместителем редактора. Зарплата позволила откладывать деньги «на старость», да и дела в газете шли всё лучше. Ближе к 90-м из СССР повалил поток эмигрантов, так что газету стали читать гораздо больше людей, чем раньше. И вот, когда к концу 90-х ему стукнуло 65 и пришла пора выходить на пенсию, оказалось, что он не просто уважаемый, но и зажиточный человек. Благодаря умелым вложениям их накоплений (этим занималась жена), акциям в капитале газеты (он покупал их понемногу с каждой зарплаты), а также бонуса от владельца газеты (около 2-х млн. долларов), он, выйдя на пенсию, оказался владельцем более чем пятимиллионного состояния. Это не очень много по понятиям американцев, но очень неплохо для человека, который в сорок лет вынужден был начинать всё сначала на чужой земле.

Как распорядиться капиталом? Налог на наследство в США – один из самых высоких в мире, а дети сами крепко стоят на ногах, так что дарить им деньги – смысла никакого.

Уже много лет он отсылает хорошие чеки в Россию, близким родственникам, но им так много давать тоже смысла нет. Все драгоценности, которые хотели купить жене, уже купили. Билеты на лучшие спектакли Бродвея у них всегда были выкуплены на полгода вперёд. Осталось одно – повидать мир. Пока работали, они не могли себе этого позволить, так что теперь – самое время.

В 65 лет нет сил ходить в пешие походы, а голова, благодаря хорошим витаминам и отменной привычке думать, работает отлично, так вот хочется не просто смотреть на мир, но ещё и понимать, что ты видишь. Для этого нужен хороший гид в любом путешествии. По мнению зажиточной американской публики, самый лучший гид – это профессор американского университета, седой и много знающий. А лучший сервис – это когда твой багаж стоит у дверей твоей гостиницы вне зависимости от того, помнишь ты о нём или склероз не даёт тебе возможности о нём помнить.

Так вот, такие зажиточные пенсионеры собираются группами по 20-30 человек, в гиды берут профессоров, которым оплачивают не только дорогу, но и недешёвые услуги, и путешествуют, путешествуют, путешествуют…

Мой новый знакомый, русский американец, решил с женой, что больше двадцати лет они не проживут, а через 20 лет путешествовать точно не смогут. А раз так, за эти 20 лет можно получить массу удовольствий. Причём так, чтобы часть денег продолжала работать и приносить прибыль, а дивиденды и часть основной суммы можно потихоньку тратить.

Интересно, но каждый день путешествия в таком небедном обществе, организованного туристическим VIP-агентством, обходился этой семейной паре примерно в тысячу долларов, ну, может, чуть меньше. А путешествовали они не менее четырёх месяцев в году, прямо как мои знакомые евреи. Но те путешествовали, пока молоды и сильны, а эти - будучи уже старыми и немощными, зато с большим комфортом.

Каждый год они были вынуждены менять свои загранпаспорта – некуда было клеить визы. В этом году уже были в Китае, в Антарктиде, проехали пол-Европы и успели составить своё мнение о мире. По их мнению, армия Китая – это колосс на глиняных ногах, и держится она только безумным количеством народа и ядерным оружием, всё остальное – это сплошное разгильдяйство и показуха, так что ни Штатам, ни России она не ровня. Антарктида тает и скоро затопит половину мира, а Европу ждёт страшный экономический кризис просто потому, что слишком уж она стара, а старики больше любят отдыхать, чем работать. Молодые – Китай, новая Россия, США – да, будут развиваться, а Европа – скорее всего, нет.


Я слушал этого немолодого, умудрённого опытом человека, о чём-то спрашивал его, он неторопливо отвечал. Он расспрашивал меня: как там Москва-матушка (в этом году надо бы и туда слетать)? Как люди живут? Что такое евроремонт (а то в инете пишут, а что такое – не говорят)? Я охотно рассказывал ему: что да как. А сам думал, хотел бы я себе такой старости или нет…

Вскоре объявили посадку, и мы пошли сдавать багаж. Оказывается, надо платить депачча-прайс, плату Китаю за право покинуть их страну, какую-то мелочь в долларах. Старик охотно, но с достоинством помог мне поменять сто долларов. На том и расстались. Его жена уже не говорила по-русски, уже забыла его и потому в разговоре участия не принимала, лишь помахала мне на прощанье рукой, другой рукой задумчиво поправляя шейный платок, скрывающий морщинистую шею.

Мы сели в самолёт, а я всё думал – как представляю себе свою старость? Раньше я об этом не задумывался. Ну, наверное, хотелось жить не в нищете, это ясно. А как?

Самолёт пролетал мимо величественной Джомолунгмы. Глядя на эту «крышу мира», я думал, что она настолько же превышает все окружающие её горы (в основном, не менее восьми тысяч метров высоты), насколько обычные горы возвышаются над долинами. Это было потрясающее зрелище – величественный массив, в присутствии которого все остальные казались невысокими и явно находившимися в услужении у гиганта.

При посадке лётчики совершили ошибку и пошли на повторный разворот. Мой желудок и кишечник, опалённые многодневными горениями огней солнечного сплетения, заселённые какой-то ужасной боевой, явно патогенной флорой, бунтовали и требовали срочного избавления от всего содержимого сразу. Я держался изо всех сил, чтобы не допустить конфуза. Так что посадка для меня была просто незабываемой.

Непал встретил ярким синим солнечным небом, досмотром на таможне и новой платой за визу. Оказывается, когда я прилетел в Непал первый раз с желанием проследовать в Тибет, надо было брать визу транзитную, так гораздо дешевле.

Но деньги ещё оставались, так что расстраиваться повода не было – не последние.

Быстро добравшись до «Синей птицы», в которой жил до отъезда в Тибет, я порадовал портье разросшейся бородой. В связи с началом туристического сезона, цены на номера поднялись вдвое, но делать нечего. Лечение решил оставить до России. Несколько дней на покупку сувениров, и – в Россию. Но улетать страсть как не хотелось.

Случайно наткнулся на евреев, только что вернувшихся из Таиланда. Они огорошили меня:

- Да у вас там в России вовсю идёт война!

- Что?

- Взрывают жилые дома, танки на улицах, в Чечню введены регулярные войска, люди в панике!

- Ни фига себе...

- Да уж, пока тебя не было, мир изменился...


Пора было собираться домой.

Но что же всё-таки переменилось во мне по возвращении в Непал? Я понимал, что в Москве изменения будут ещё сильнее, но в том же направлении.

Во-первых, в Непале ощущения Махатмы стали ещё слабее, смазаннее. То есть они были так же реальны, но ощущения Беспредельности уже не затапливали сознание и не дарили смыслами. Я понимал, что, когда прилечу в Москву, эти моменты счастья совсем ослабнут. Единственное, что радовало, так это общий фон безбрежного счастья.

Во-вторых, казалось, Откровения так сильно пропитали меня, что моим нормальным состоянием было ощущение полёта и света. Не было ничего такого, что могло бы омрачить мою жизнь просто потому, что свет и счастье покрыли собою все неприятности. Таким счастливым и устремлённым, знакомым с Миром Махатм я вернулся в Россию.

Что же пожелал мне Махатма в дорогу, с каким напутствием отправил?

Я помню его грустный взгляд. Он знал, что мне будет непросто. Но необходимость продолжения земных дел и отдачи земных кармических долгов предполагала жизнь в России, а не в Тибете.

Я знал, что семь лет после инициации необходимо прожить жизнью простого человека, без всяких намёков на исключительность. Встреча с Махатмой – это скорее аванс. А вот пройти после этого всевозможные испытания в условиях обычной жизни, как бы одному, как бы в небрежении и не растерять этот Свет и эту мудрость – вот что сложнее всего.

Я знал, что семь лет за мною будут наблюдать пристально, взвешивая на весах высшей справедливости каждую мою мысль, оценивая меня как будущего сотрудника, как это было со всеми моими предшественниками. Я знал, что спустя семь лет во мне поднимется волна сердечной тоски и что навстречу ей понесётся волна Зова. И что, когда они встретятся, Махатма появится из небытия и сердце моё обретёт утерянное за семь лет одиночества счастье. И если это произойдёт, то ещё более сложная жизнь ожидает меня – быть сотрудником Махатмы, самая сложная жизнь из всех. Я знал всё это, но был очень молод, чтобы мыслить категориями многих лет, так что мои планы дальнейшей жизни можно было описать так: «просто жить».




Глава 4



Семь лет спустя


Жизнь шла своим чередом. Семья, купленная недорого квартира, работа… За эти годы многое удалось сделать. Удалось остаться независимым – сам себе хозяин. Трое прекрасных детей. Это уже неплохо. Но неудовлетворённость жизнью стала давать о себе знать всё чаще. Не для того живу. В 2005-м съездил на Селигер. Из старых участников было человек пять, остальные – новые. Отрывались и хохмили всю дорогу. Рассказывал спутникам особенности прошлой поездки, сочиняли песни. Устроили смотр самодеятельности - придуманная мною миниатюра победила в конкурсе, что очень обидело фаворитов – молодую семейную пару, жаждущую реванша. Но мне были далеки их детские эмоции.

Вообще, всё было не в радость. Вообще, всё. Летом 2006 года потянуло почитать Письма Махатм. Удивительная книга! Большей мудрости трудно найти в этом мире. Читая, ловил себя на мысли, что всё это было и в моей жизни, а сейчас нет. Стало даже казаться, что приключения 1999 года были какой-то шуткой или иллюзией. Горечь прибывала, а счастье ушло.

Как я понимаю сейчас, Махатмы испытывают лишь сердце человеческое. Если мирское будет питать и приносить наслаждение, то не готово ещё сердце к великому. Но так понимаю я сейчас. А тогда просто не было того, что было бы по душе. А что дальше?

Весной сильно болел. Температура не отпускала. Посмотрев на компьютер, попробовал писать. Что-то вроде эссе об Атлантиде, ведь что-то да знал, а другие не знали об этом ничего. Когда прочёл, то понял, что это слишком убого, чтобы кому-то показывать. Летом топил себя в работе, но осенью и на работе появились проблемы, а оттого горечь стала вообще нестерпима. Нет радости в жизни, одни проблемы, и нет осознания – ради чего жить. Жить всей душой, словно мчаться на коне на полном скаку, как показывали те облака в Шигацзе, как летел тот огненный шар над чёрным полем на Селигере. Как показала жизнь, существование обывателя – не для меня.

В декабре появилась идея прочесть письма Учителей Мудрости – то же, что и Письма Махатм, но к другим корреспондентам. Зацепили такие слова, адресованные Олькотту, что он понял мысль, внушённую ему Махатмой.


Я сидел с книгой в руках и думал: а вообще, знают ли Махатмы о моём существовании или в моей жизни более не будет момента общения с Ними? Для меня это было очень важно. Пожалуй, это было самое важное. Если да, будут – то жизнь моя должна в корне измениться, потому что так дальше жить я не мог. Я ходил с этой мыслью несколько дней.

Начался новый, 2007 год, а я всё ходил и думал о том, как понять мысль Махатмы. Ну, ведь Олькотт, при всей его неспособности, мог. Так почему я не смогу? Прошло уже много лет с момента поездки в Тибет, но она была самым ярким событием моей жизни. И те понимания, что я вынес тогда, были самыми важными в моей жизни. Всё остальное лишь пыль - так понял я тогда.

Новогодние праздники тянулись и тянулись, делать было нечего, и тут мне пришла мысль, яркая, как комета на ночном небе: надо искать общения в инете. Должны же быть места, где люди просто собираются и общаются? Не может быть, что такого не было.

Подсоединив ноутбук к мобильному телефону, я набрал в поисковике: «душевное общение». Яндекс выдал сайт, где было написано, что это – форум. Интересно, подумал я, что это за слово такое – «форум»?

Быстро освоившись, я начал писать, спрашивать, отвечать. Мне понравилось. Даже переживал из-за неприятных минут общения...

И вот на второй неделе после знакомства с форумным общением, подойдя к ноутбуку, я окаменел. Вдруг, ни с того ни с сего, я почувствовал на себе взгляд. Тот самый, что я чувствовал в Непале и Тибете почти восемь лет назад! Этот взгляд буквально приковал меня к месту, и я сидел на стуле, боясь пошевелиться. Он опять пришёл! Он не забыл про меня! Сердце моё боялось биться, чтобы не вспугнуть это внезапно нахлынувшее на меня счастье! Опять, как тогда, в мою душу вдруг ворвался вихрь торжественности и почитания Махатмы. Я вновь ощутил всем своим естеством, сколь Он высок в своей святости и всепланетности. Слёзы счастья потекли у меня из глаз. Я дождался!

Его мысль, прозрачная, как алмаз, и чистая, как слеза, была лишена формы слов. Но всё же весь смысл её долетал до моего восприятия, как выпущенная умелым лучником стрела. Я понял Его желание. Словами это можно было бы объяснять долго, может, час, а может, и два. До некоторых не дошло бы и за день, но я понимал сразу и всё - такая способность понимать Его мысль была воспитана во мне в Тибете.

Он желал, чтобы я нашёл в пространстве Интернета место - форум, посещаемый, противоречивый, где бы участники (несколько десятков посетителей) обсуждали Махатм и Их периодические появления среди людей, а также Учение Махатм, которое выдавалось периодически среди разных народов и всегда становилось основой для новых религий. Это обсуждение мне надо было найти и принять в нём участие, органично войдя в круг этих людей. Зачем? Об этом Он донесёт до меня в другой раз. Потратив несколько дней на поиски, я случайно узнал о таком месте. Зарегистрировавшись как «Маленький лев», начал писать.

О чём я мог написать в теме, посвящённой Махатмам и их ученикам во всех веках? Конечно же, о своём опыте. Но мне было указано не разглашать его пока, а говорить как бы со стороны.

Как я понял, так я и сделал.



История Наврунга продолжается


В лазарете Наврунгу промыли раны, затем обмотали его в полотно, смоченное целебным составом, и положили в комнате без окон. «Если что - не выбраться, но всё же лучше казематов Ажена, где пропадали самые храбрые и сильные воины», - подумал он. И тут же на него навалился тяжёлый сон без сновидений. Усталость была столь велика, что он и пальцем пошевельнуть не смог бы, даже если хотел. Понукаемые волей, всё это время мышцы работали на износ, и теперь, когда им позволили расслабиться, а воля, гнавшая их, отступила, вся накопившаяся усталость приковала тело к ложу. Не только мышцы, но, казалось бы, даже способности мыслить полностью расслабились, оттого сон был глубоким настолько, что когда через сутки Наврунг проснулся, то не сразу понял, где он находится. Пришлось приложить усилия, чтобы вспомнить события последнего дня. Бинты уже давно высохли и неприятно стягивали кожу. Пошевелиться было трудно, и каждое движение причиняло боль. Полежав некоторое время не шевелясь, он решил кого-нибудь позвать. На его голос вошли лекарь и две помощницы. Они тут же стали смачивать бинты и, когда те стали отмокать, – отдирать полотна от тела. Местами ткань присохла к ранам, и удаление её причиняло боль, но атлант делал вид, что его это не касается.

Раны не кровоточили, не воспалялись и хорошо затянулись за время отдыха. Его тело почти сплошь было покрыто свежими шрамами, но местами раны ещё не зажили, и требовалась перевязка.

Главное, что сознание Наврунга было свежим и ясным, силы появились, и он снова был готов к подвигам. Даже мышцы не очень ныли, и, если их разогреть, он мог бы повторить вчерашние подвиги.

Перевязав пять основных ран, лекарь дал ему указание лежать. Дверь закрылась, и он опять остался один в небольшой комнате без окон, освещаемой лишь тусклым светильником.

Наверное, повязки содержали и успокаивающее средство, а усталость ещё не отошла совсем, во всяком случае, некоторое время спустя атлант опять заснул.

На этот раз ему снился сон.



Сон Наврунга


Ему снился родной дом, внутренний двор, где отец обучал его боевым искусствам. Отец опять учил его правильно делать бросок, держа его за кисть. Он пытался понять это трудное движение, благодаря которому державший его отец, в конечном итоге, должен был упасть на землю, а захват кисти не давал бы ему шелохнуться. Движение было почти неуловимым, но очень действенным, если хочешь парализовать противника и удерживать его.

- Смотри, сынок, если сделать этот поворот кисти вот в этот момент чуть резче, ломается сустав. Если хочешь сломать сустав и вогнать противника в болевой шок, лучше всего делать это именно так.

Опять, раз за разом, отец заставлял его медленно вращать кистью, и, когда уже, казалось, в сотый раз он пытался повторить приём, у него вдруг получилось, и отец со всего размаха бухнулся на колени:

- Полегче, полегче… не торопись.

Следующий момент сна – он выходит за высокую каменную стену, ограждавшую двор, идёт по улице. На стене висит портрет. Он останавливается, узнаёт – это портрет Гьянга, начертанный на белом полотне чёрной кистью, довольно умело. Глядя на портрет, он вспоминает, что Гьянг сделал для него, какой это Великий человек, и чувство радости врывается в его разум. В этот же момент он видит, что проснулся и рядом с ним в комнате есть кто-то ещё. Это был Гьянг в теле Славы, как он впервые видел его перед погружением в подземелье, к Экрану Правды.

Гьянг подошёл к нему, коснулся левого плеча - по всему телу побежал ток, и Наврунг сел. Тело не саднило и не болело, он вообще не чувствовал его. Оглядевшись, он увидел, что его тело лежит, а сам он сидит здесь же, на ложе.

- Вставай, нам пора.

Наврунг встал, а тело его осталось лежать. Они тут же взмыли куда-то, как в тот раз, но летели не вниз, а вверх. Через несколько мгновений головокружительного полёта Наврунг обнаружил себя сидящим на высокой скале над морем, а рядом с ним оказалась сияющая фигура святого Гьянга. Это был не сон.

- Ты скоро проснёшься, и тебя будут испытывать порошком правды.

Сознание Наврунга, хотя и отличалось от обычного большей ясностью, но было всё тем же человеческим разумом. Он понимал качество святости, что было присуще Гьянгу, и это качество не было сокрыто плотью, нет. Сама святость этого человека и была его телом, принявшим форму человека. Атлант был безмерно счастлив находиться рядом с этим полубогом, осознавать его божественную природу, и не было на земле счастья большего, чем созерцать эту святость и служить ей.

Гьянг продолжал:

- Ни один человек не может противиться порошку правды. Он парализует задерживающие центры в мозгу, и человек говорит всё как есть. Но ты сможешь противостоять и говорить то, что тебя спасёт, если всё время будешь помнить только обо мне. Это – твоё спасение.

- Я понял. Но пройду я это испытание, что дальше?

- Лети на Аратау. Там увидишь. Старайся.

В этот момент возле Гьянга раздался голос (или это была мысль, воспринятая Гьянгом, и Наврунг её уловил): «Ты нужен мне здесь».

Кто-то звал Гьянга. Он прикоснулся ко лбу атланта, того завертело, и он вихрем ринулся вниз, тут же оказавшись в своём теле.

Дверь открылась, и вошёл офицер в сопровождении стражей.

- Мы пришли сопроводить тебя на Совет.

- Я готов.

Заседания Совета проходили в большой зале, выполненной в виде амфитеатра, с ложем внизу. Наврунга уложили на ложе, закрепили его ремнями, чтобы во время допроса он не вздумал буянить. Маг форта подошёл и посыпал на его лоб белый порошок.

Совет состоял из семи старших офицеров. Каждый из них имел право задавать вопросы, и общим голосованием принималось решение о виновности или невиновности допрашиваемого.

Вот и сейчас старший офицер, начальник штаба, задал вопрос, который так волновал последний день весь гарнизон:

- Наврунг Кай, вы прибыли сюда в качестве шпиона?

Образ Гьянга стоял в голове атланта с того момента, как они вышли из комнаты лазарета. Гьянг, святой и чистый, буквально смотрел ему в глаза своим смеющимся взглядом, и оттого Наврунгу было радостно на душе. Он был не один.

- Господа офицеры, я не являюсь шпионом ни одного из известных государств и ни одного из известных Ракшасов. Я свободный гражданин.

Ответ поверг офицеров в шок. Он подразумевал полное оправдание, но ведь этот человек так оскорбил гарнизон своей выходкой и неподчинением, что надо было что-то найти против него. После паузы офицер продолжил:

- Кто послал вас сюда?

Улыбка Гьянга занимала атланта более всего, и все эти вопросы казались какой-то детской вознёй в песочнице: что они все перед чистотой Гьянга?

- Необходимость трудиться.

Это было чистой правдой, как и первое утверждение. Он, действительно, не был шпионом – ведь Город Золотых Врат не был государством. И необходимость продолжения трудов привела его в этот форт. Гьянг не был его хозяином, и Наврунг не был его шпионом, но скорее протеже. Всё, что Сынам Света надо было знать, они узнавали и так – не было ничего в этом мире, чего бы они не знали, а потом невозможно было кого-то обвинить в шпионаже в пользу Сынов Света – это было бы очевидной глупостью.

Он пришёл трудиться и расти в карьере, а это не было шпионажем. Но офицеры не унимались:

- Нам известно, что прежний ваш работодатель погиб при невыясненных обстоятельствах. Что вам известно о его пропаже?

- Мне известно, что Крокс был работорговцем и по приказу Ракшаса Ялонга Бия начал экспедиции в предгорья Гималаев, к ариям, в поисках рабов. Мне известно, что из последней экспедиции он не вернулся, и я не видел его гибели.

Воцарилось молчание. Как и предыдущие, ответы не уличали Наврунга в шпионаже или в обмане, но были двусмысленно читаемы, ведь он не сказал о своей роли в этом деле, а именно это и интересовало Совет более всего.

Офицеры шептались между собой, Гьянг улыбался, в душе был праздник, но допрос продолжался.


- Скажите, вы летали в последнюю экспедицию с Кроксом? Да или нет?

Вопрос предполагал недвусмысленный ответ, и они его получили:

- Да.

Ропот прошёл по ряду офицеров. Тут же следующий вопрос:

- Вы участвовали в похищениях или нападениях Крокса на ариев в этой экспедиции? Да или нет?

- Нет.

Он водил их за нос? Этого не может быть. Тогда что же произошло в Ариаварте?

- Вы видели, как погиб Крокс и его команда?

- Нет, я не видел этого.

- Но вы знаете об этом?

Этот вопрос мог выдать его, ведь он догадывался, что произошло, он летал на корабле Крокса после того, как всё завершилось, и не было там атлантов, кроме него. Но Гьянг никогда не говорил прямо, что же там произошло, а потому ответ был честным:

- Нет.

Итак, он вылетел с Кроксом, но не знает о его участи. Как это может быть? Значит, его высадили или он выпрыгнул из вимана по дороге?

- Вы покидали корабль?

- Да.

- Где вы покинули корабль?

- На склоне горы.

- Какая это была страна?

- Ариаварта.

Ну вот, стало проясняться. Офицер не участвовал в нападениях на ариев, что было бы нарушением закона Посейдониса. Он покинул корабль до того, как был убит Крокс, и не знает ничего о его участи, а значит, он не причастен к его смерти. Атлант невиновен.

Оставалась последняя зацепка – как он вернулся домой, где он взял корабль?

- Как вы вернулись?

- Я прибыл на двухместном вимане.

- Кто дал вам его?

- Друг.

- Какой друг?

- Мой друг.

Он явно играл в прятки, и это страшно нервировало офицеров.

Сначала эта нечеловеческая сила и скорость, затем эта храбрость, когда он отдался на милость проигравшей стороне. Теперь эти игры под действием порошка правды. Всё это довольно ясно указывало на единственную силу, которая могла быть за спиной этого человека, – на Сынов Света. Но когда он мог стать Их сотрудником? Ёще полмесяца назад он был вторым пилотом на пиратском корабле под патронажем Ракшаса Ялонга Бия, самого яростного врага Сынов Света. Все воины Крокса проверялись лично Бием, и никто из шпионов не мог бы проскользнуть. Сыны же Света не брали себе в союзники вчерашних врагов. За этим юношей была Тайна. И это обстоятельство было пугающим, потому что грозило серьёзными осложнениями, если эта Тайна выйдет наружу. Переговариваясь, офицеры пришли к единственному выводу: надо отпустить атланта на все четыре стороны и постараться больше никогда и ни при каких обстоятельствах с ним не пересекаться. Там, где перекрещиваются пути Ракшасов и Сынов Света, всегда слишком много трупов, и трупы эти – простых воинов. Никто не хотел страдать за интересы Ракшасов, и, когда стало ясно, что именно к тому и идёт, заседание быстро завершилось.

Вердикт гласил: «Законы не нарушал. Невиновен».

А про себя офицеры поняли: он имеет касание к Сынам Света.

Со свитком, удостоверяющим, что он прошёл испытание порошком правды и был оправдан, Наврунг покинул форт на своём вимане. Так завершилась эта удивительная история, о которой потом ещё долго говорили солдаты и офицеры всех фортов, принадлежащих великой империи Атлантида.


Овмат Евнор, учитель пилотов в школе на Аратау, встретил Наврунга с распростёртыми объятиями:

- Малыш, да ты поздоровел, возмужал, весь в шрамах, и виман у тебя не бедный! Рад тебя видеть, чертяка! Где ты пропадал это время? Рассказывай!

Они прошли в дом Овмата, легли у невысокого стола на звериные шкуры, и весь вечер Овмат потчевал Наврунга пищей для желудка, а Наврунг своего старого учителя – пищей для ума.

Обойдя стороной знакомство с Гьянгом и посещение Белого Острова, Наврунг рассказал всё. И о безуспешных поисках работы, и о рекомендательном письме друга отца к Ялонгу Бию, и о работе у Крокса, и о последнем неудачном походе, когда он едва спасся. И о попытке устроиться в Ажен, и о побеге через подземелье, и о сражении в Штабе гарнизона.

- О да! Наслышан, у нас вся школа гудит о твоих проделках! Но как ты утёр им нос? Там же отборные войска и боевые маги!

- Боевую магию защиты они не применяли, а нападение – да, было…

- И как ты выжил, малыш?

- Ну, вы же знаете, что мой отец был офицером ударного отряда… Кое-что он почерпнул из сражений… Ну, к чему-то и у меня были врождённые способности…

- Погоди-погоди, ты хочешь сказать, что владеешь боевой ударной магией? Так?

- Ну … да, немного.

- Ничего себе немного! Да ты там столько народу положил!

- Ну, не положил, а нейтрализовал, все живы…

- Вот это-то и поразительно! Ладно бы ты их порубал бы на кусочки, так нет, ты их вырубил одного за другим, тихо и аккуратно. И это около сотни человек! За несколько минут! Ты что, боевая машина какая? Ну, как бывают же говорящие машины, эти псы Ракшасов, так ты теперь стал машиной для рукопашного боя?

- Учитель, не так всё! Магия нападения делает тебя очень быстрым, вот и всё преимущество.

- Это как это – быстрым? Ты бегаешь что ли быстрее?

- Нет, просто все вокруг начинают двигаться очень медленно. Но это не они так двигаются, а ты ускоряешься. Так работает освобождённая из оков материи воля, учитель. Вот и весь секрет.

- Понятненько…

По его лицу было видно, что ничего ему не понятно, что он растерян, но при этом страшно горд, что его ученик смог учинить такой шурум-бурум и утереть нос этим зазнайкам из Ажена. Но всё же очень много непонятного оставалось во всём этом. Например, почему Наврунга отпустили? И почему он сдался им? И почему он сейчас здесь? И вообще, если он, сопляк, смог так всех покрошить, то почему все остальные не могут этому научиться? Если умели, то зачем войны? Пришёл такой вот крушитель и всех покрошил до того, как война началась.

- Я прилетел к вам, учитель, потому что хочу устроиться на военную службу. Не по нутру мне эти Ракшасы и пираты с их политикой и кровожадностью. Хочу простой человеческой службы в каком-нибудь гарнизоне. Что скажете?

Он думал. В Аратау его точно не возьмут: нет мест, все заняты. Тут, в десяти минутах лёта от Города Золотых Врат, было очень удобно работать – ни войн, ни риска, и горный воздух… Нет, сюда точно нельзя. Остаётся только пограничный форт. Там гибнут люди, и там всегда недостаток, там особенно нуждаются в таких вот храбрых офицерах.

- Ложись-ка ты спать, а то вон устал совсем.

Овмат встал и пошёл в свою опочивальню, оставив Наврунга спать в зале, где они провели вечер.

На самом деле, он не устал от разговоров. Просто слишком много всего свалилось на его старую голову.

Слишком много неясного тут было. Почему парня хотели арестовать? Почему он не дался, а потом сам к ним пришёл? Почему они его не арестовали после всего этого погрома? Почему отпустили? Что он ищет здесь, со своими-то способностями? Это всё требовало прояснения, а неизвестность пугала. Но, в любом случае, парень оказался героем, и хотелось помочь ему.

Здесь, в Аратау, его не возьмут. Но даже для службы в дальнем пограничном гарнизоне требовалось рекомендательное письмо. Он мог бы его дать и, наверное, даст, но рекомендующий всегда несёт ответственность за того, кого он порекомендовал, и, в случае проблем, спрос будет с него, старого учителя школы пилотов. А ему это надо? С другой стороны, парень так хорошо надавал тумаков этим задавакам из Ажена - будут знать, как нос задирать! Нет, надо парню помочь.

С этими мыслями он и заснул.


Наврунг отдыхал в доме своего учителя уже третий день. Горный воздух, покой и уединение – вот что было нужно ему сейчас больше всего. И именно этого тут было в достатке. К исходу третьего дня Овмат пришёл сияющий:

- Парень, кажется, я нашёл, что ты просил. Острова Торбея. Форт Удий. Должность помощника начальника гарнизона.

- Это где?

- Далеко, малыш, очень далеко. Новая колония.

Ого, новая колония – значит, там идут бои. Значит, война. Ну и что с того? Пусть так, здесь ему всё равно пока не дадут сделать карьеру, а потом видно будет. Во всяком случае, офицерская должность в гарнизоне – это уже что-то.

- Хорошо, я согласен.

- Малыш, я дал тебе свою рекомендацию, и, хотя наши штабные были против, вместо тебя туда лететь они не захотели.

Овмат засмеялся густым басом.

- Вот уж точно говорят – чем дальше в тыл, тем толще офицеры! Ну да ты парень боевой, а с твоими способностями, я думаю, тебе ни один чёрт не страшен.

- А пилотских должностей не было? Я же летать учился, а не воевать…

- Что было, то и есть, хорошо, что хоть это дали! Ты не представляешь себе, как тебя невзлюбили! Ты же оскорбил их в самых лучших чувствах! Они же думали, что самые лучшие воины – у них на службе в Ажене, прикрывают их жирные животы от возможного нападения, а ты им задал такую трёпку, которую они нескоро забудут! Так что завтра вылетаешь десантным крейсером, старт отсюда, с Аратау.

- А можно мой виман у вас оставить?

- Да что за разговор! Конечно же, можно! В случае чего, прилетишь в отпуск, покатаешься с девочками!

Овмат густо рассмеялся, хлопнув Наврунга по плечу.

- Да ты не расстраивайся, в дальних гарнизонах тоже люди живут, ничего, и развлечения себе находят. Так что не грусти.

Вечер прошёл в воспоминаниях учебных дней Наврунга, когда он, ещё совсем незрелый юноша, боялся подойти к виману и пересиливал себя, берясь за штурвал. За этими посиделками прошёл вечер, а утром Наврунг встречал солнце в офицерской комнате десантного крейсера, летящего на юг, к островам Торбея, в форт Удий. Пятнадцать офицеров, один целитель, три сотни солдат. Хлипкие стены и жар экваториального солнца. Вот и вся жизнь. Но так было нужно, дабы исполнить План Гьянга, и Наврунг ни секунды не жалел о своей судьбе.


Острова Торбея имели очень выгодное положение. Они располагались на пересечении многих торговых путей, и Торговой Федерации было очень удобно держать свои базы на главном из островов, Оорогом кряже. Острова не принадлежали Владыкам Посейдониса, они были самостоятельным островным государством, где безраздельно царил жестокий и недалёкий царь Элиихи Клаум Морт с десятитысячной армией.

Его народ, млики, происходил от когда-то знаменитого рода Мликов, царей южной Атлантиды. Это были бледнолицые и голубоглазые богатыри, превосходящие атлантов Посейдониса и в росте, и в физической силе. Однако, несмотря на это, они были хоть и сильны, но не умны, и хватало царя мликов лишь на то, чтобы удерживать в своих руках власть на островах, ожерельем раскинувшихся на сотни лиг в Южном море.

На главном острове, Оорогом кряже, находились резиденция царя, базы Торговой Федерации и золотые прииски. Млики не занимались золотодобычей, они были горцами, охотниками, жили в селениях, расположенных высоко в горах, и не интересовались жизнью в долинах. А потому, Элиихи сдавал свои земли в ренту, получая немалый доход. Армия же его не была постоянной, все эти люди жили своей жизнью, но боготворили своего царя, и, если он издавал боевой клич, через три дня десять тысяч свирепых и умелых воинов стояли у порога его дома, ожидая приказаний. Они готовы были умереть за него и не требовали для себя ничего. Эти гордые великаны были уверены, что в жилах Элиихи течёт кровь божественных царей, и этого знания им было достаточно для счастья быть его подданными. И так было заведено в этих краях, что атланты Посейдониса платили небольшую дань мликам и спокойно делали свои дела.

В пределах видимости Оорогого кряжа находился небольшой островок Удий, на котором располагался форт с гарнизоном в триста мечей, пятью виманами – для защиты островов Торбея от… ну от кого-нибудь. По большому счёту – для того, чтобы Элиихи не забывал, что его царство – лишь часть Конфедерации, и в пьяном угаре не принимал бы поспешных решений в отношении глав Конфедерации, сидящих на золотых тронах в Городе Золотых Врат.

Но с недавних пор Рум Берт, глава Торговой Федерации, объединяющей весь торговый флот Земли, решил, что на островах Торбея не должно быть гарнизона Конфедерации. И что, вообще, острова Торбея должны выйти из Конфедерации. Почему? Чтобы никто не мешал ему расположить на этих удобных островах центр запрещённой в Атлантиде работорговли и чтобы не платить с добычи золота налоги в казну Конфедерации. Речь шла об очень больших деньгах, и марионетка Рума, Элиихи, был на всё всегда согласен. Оставалось лишь объявить о разрыве отношений с Конфедерацией, вывести гарнизон из форта – и дорога к очень большим деньгам для Рума Берта открыта.

Но тут произошла загвоздка. Элиихи не захотел разрывать отношения сам. Он пожелал, чтобы виновником разрыва отношений стали бы главы Атлантиды, а не он. Как это сделать?

Каждую седмицу на Оорогий кряж прибывали солдаты с Удия отдыхать, развлекаться в портовых заведениях. Нередко у них возникали конфликты с местными - этот предлог задумали использовать Элиихи и Рум Берт. Использовать, чтобы поднять волну народного гнева против завоевателей и насильников, солдат Конфедерации, и на этой волне выгнать их из форта. Эти волнения должны были вот-вот наступить, но вот беда – солдаты вели себя как никогда тихо и благопристойно, а придумывать ситуацию Элиихи и Рум не хотели. Они ждали, когда представится случай.


Начальник гарнизона в Удии, старый Оолос Иихен, был не глуп и не слеп и понимал, что назревает нечто нехорошее. Несколько раз он летал в Город Золотых Врат специально для консультаций с семейным Ракшасом и узнал, что грядёт война в его маленьком мирке. Триста солдат и пятнадцать офицеров – это не такой уж и большой гарнизон, чтобы говорить о войне, но триста пятнадцать трупов – это серьёзная причина, чтобы разорвать договор, и Оолос это понимал. Также понимал он и то, что после разрушений в Удии и уничтожения гарнизона центральные власти вряд ли решатся восстанавливать форт и Рум Берт получит свой долгожданный незаконный рай, а Элиихи – ещё больше денег и незаконных развлечений.

И вот в этой напряжённой ситуации единственный гарнизонный маг подал в отставку и ретировался, не оставив себе замены. Более того, форт в Ажене не торопился присылать ему замену. Крысы бежали с корабля, и в случае серьёзной проблемы Оолосу нечем будет крыть. У него были лишь мечи и дротики, а магии, которой так боялись аборигены, настоящей боевой магии, он лишился. Это был удар под дых, и, когда в очередной приезд ему предложили этого отважного сорвиголову, Наврунга, поставившего на колени форт в Ажене, Оолос понял: это то, что ему было надо, – отважный до безумия храбрец с навыками боевой машины, владеющий боевой магией. Только такой человек мог быть козырем в грядущих событиях, и Оолос согласился принять его в своём гарнизоне помощником по работе с личным составом, другими словами, воспитателем своих солдат.


В малом десантном вимане сил Конфедерации было три палубы, и на верхней, офицерской, Наврунг был совершенно один. В средней – десяток новобранцев, летящих заменить отслуживших свой срок воинов, а на нижней палубе – припасы для гарнизона.

Десять часов лёта казались бесконечными, растянутыми, и всю дорогу Наврунг думал о месте своей новой службы. Гьянг никак не проявлял себя. А значит, всё шло по плану. Но что это за гарнизон и почему его направили именно туда? Какая-то причина тому была, и он пообещал себе первым делом разобраться в этом, а если не разберётся – испросить Гьянга, пусть тот расскажет. Чтобы выжить и быть успешным в исполнении плана, надо быть информированным – это атлант понимал очень хорошо.

Виман летел над океаном, внизу была водная гладь, и солнце отражалось в водах океана тысячами солнечных бликов, как бы улыбаясь будущему. Улыбнулся и Наврунг – что ему новые беды после Ажена?

Когда виман приземлился и Наврунг вышел из него на пристань, весь личный состав офицеров вышел его встречать. Молва о его подвигах докатилась и сюда, и каждый хотел посмотреть на героя, в одиночку покорившего Ажен. Такого ещё не было, чтобы один человек одолел всю внутреннюю стражу с боевыми магами и спокойно оттуда ушёл!

Оолос первым поприветствовал Наврунга. После знакомства и обеда в кругу офицеров, сопровождаемого шутками и остротами о достоинствах местных аборигенок, Наврунг был приглашён в кабинет Оолоса. На обеде никто не посмел первым заговорить о приключениях в Ажене, а сам Наврунг не стал об этом рассказывать – слишком неприятно было всё, что связано с той историей.

Пройдя кабинет, они вышли на тенистую веранду с прекрасным видом на Оорогий кряж и, сидя в тени, наконец, получили возможность поговорить о том деле, ради которого Наврунг сюда прибыл.



Разговор с Оолосом


Первым заговорил начальник гарнизона, как и подобает старшим начинать разговор с молодёжью.

- Вы, молодой человек, очень интересно проявили себя в Ажене, весьма любопытно послушать, что там с вами произошло, об этом гудит весь офицерский мир.

- Да что вы, господин Оолос, так, повздорил с несколькими стражами, только и всего…

- Ну-ну, рассказывайте, как дело было. Я теперь ваш начальник и должен знать, на что вы способны в критической ситуации.

Голос Оолоса был старым, скрипучим, но спокойным, и от этого спокойствия, граничащего с небрежением, Наврунгу почему-то стало хорошо – никто на него не давил, не требовал, не наседал, и в такой атмосфере неторопливости и тишины он рассказал Оолосу, как было дело. Как он, решив стать офицером после провала Крокса, был обвинён в шпионаже. Как его пытались арестовать, но он бежал. Как прорывался в кабинет начальника штаба, потому что начальники штаба и форта были в нём. Как ему устроили засаду пять боевых магов (Оолос заметил, что молва говорит о пятнадцати). Как он едва не погиб, но вырвался, не убив никого (опять поправка, люди говорят о сотне трупов). Как выдержал суд под порошком правды и доказал тем свою невиновность (вот времена, вот нравы - чистейшего человека спешат обвинить и посадить! Куда мы катимся…).

И вот теперь он, Наврунг, рассказав всё, как было (а оно, действительно, было так), хочет от Оолоса такой же откровенности – ради чего он здесь, что тут назревает?

Оолос, пожевав губами и почмокав ими добрых пять минут, решил не таить от этого симпатичного храбреца всей остроты ситуации. В конце концов, если он не испугался стражи Ажена, то не испугается и мликов – справедливо рассудил Оолос и выложил всё как есть.

Это было не то чтобы шокирующе, нет. Это было очень понятно. Работорговля, пошлины на золото себе в карман, торговля незаконными грузами – всё это укладывалось в общую картину того мира, в котором жил Наврунг, ведь он сам участвовал в рейдах за рабами, и наличие работорговли не было для него новостью. Хоть и запрещённая, она процветала, и никто с ней особо не боролся.

Но то, что ему придётся принимать непосредственное участие в этих событиях - в маленькой войне, – это было новостью. С другой стороны, Наврунг понимал Оолоса – здесь в это безумное время нужны были храбрецы, сорвиголовы, и он, Наврунг, был как раз тем, кто нужен.

Это было понятно, но это и пугало. Сможет ли он противостоять десятитысячной армии высоченных горцев, одним ударом длиннющего двуручного меча способных разрубить небольшой виман пополам? Нет, скорее всего, силы покинут его до того, как он всех их перережет, да и не хочет он на своих руках столько крови невинных, в принципе, людей.

Но что делать?

Они сидели на веранде, наблюдая, как солнце садится в океан, и размышляли.

Один в поле не воин. А раз так, то надо готовиться к конфликту, обучая солдат новым методам ведения боя. Это был единственный шанс устоять – отобрать нескольких прирождённых магов из числа солдат и постараться успеть обучить их ускорять сознание, насколько они успеют продвинуться в этой тонкой и очень сложной науке.



Отбор кандидатов


На следующее утро Оолос пригласил весь офицерский состав в зал для собраний. Стоя рядом с Наврунгом, он ввёл офицеров в курс дела относительно плана воспитания солдат.

- Вы должны понять, что надо готовиться к самому худшему - к войне, где враг постарается нас изничтожить полностью. Всех до одного, чтобы не было свидетелей произошедшего. И наша надежда – это опыт этого молодого офицера, показавшего в Ажене, чего он стоит. Он берётся отобрать из числа наших солдат и офицеров способных пройти обучение элементам боевой магии под его руководством. Если хотя бы три воина смогут применять боевую магию в грядущей мясорубке, мы будем спасены. А потому, господа офицеры, прошу вас дать этому человеку всё, что он пожелает, – от его успеха зависит наша с вами судьба.

Оолос не был оратором, и такая длинная речь далась ему нелегко. Но он с честью выдержал эту необходимую формальность, после чего сел и стал слушать. Говорил Наврунг:

- Не всякий может воспользоваться элементами боевой магии. Для этого надо иметь врождённую предрасположенность. Мне нужна ваша помощь для выявления воинов, имеющих таковую.

Наврунг помолчал и, испытующее глядя на офицеров, продолжил:

- Самым простым и понятным способом является опыт сосредоточения. Когда сосредоточенный на дыхании чувствует через какое-то время просветление – значит, он способен. Если не чувствует, значит, Сила не является его принадлежностью, он не способен.

- Что требуется от нас? Мы готовы помочь, скажи, что делать.

- Я покажу вам упражнение сосредоточения с дыханием. Вы должны сначала сами освоить его под моим руководством, пройти его, а уж затем научить тому же ваших солдат. В итоге мы отберём тех, кто покажет результат, и я буду сам с ними работать. Это есть то, что господин Оолос назвал нашим шансом.

Наврунг улыбнулся открытой, искренней улыбкой. Он видел на лицах ребят загоревшееся желание поучаствовать в этом необычном деле и был рад помочь им. В конце концов, они все делали одно дело, и жизнь каждого их них зависела от того, насколько он, Наврунг, будет успешен.


В тот же день начальники трёх сотен воинов довели до своих подчинённых всю сложность ситуации. Война уже витала в воздухе, и на Оорогий кряж воины почти перестали ездить в поисках развлечений: в воздухе буквально витала угроза их жизням. Теперь, в связи с отставкой гарнизонного мага, положение ещё больше ухудшилось, и, чтобы солдаты поняли всю серьёзность ситуации, офицеры объясняли, что им грозит, если Наврунг не найдёт себе помощников среди них. Им всем грозит смерть.

Атланты Посейдониса всегда были храбрыми воинами и не боялись смерти. Но быть баранами на заклание не хотелось никому. Уж лучше погибнуть победителями, чем побеждёнными – это они знали точно, а потому в тот же вечер пятнадцать офицеров стояли на вершине холма, у подножия которого пристроился форт, и внимательно слушали наставления Наврунга.

- Вы должны понять, что в каждом человеке проистекает Сила, подобная рычагу, и, будучи правильно использована, она может перевернуть представления человека о себе и о мире и мгновенно изменить и человека, и мир. Вы должны понять, что не все имеют повышенный запас Силы, совсем немногие являются серьёзным источником Силы. Но только они могут использовать её повышенный запас для своих нужд. Остальные могут довольствоваться лишь силой мышц и ума.

Клус Мак, начальник первого отряда, вышел на шаг вперёд. Его лицо выражало полную решимость:

- Скажи, в Ажене ты действительно сражался так, как говорят?

Наврунг помолчал, а затем спросил:

- А что говорят?

- Ну, что ты разметал три отряда внутренней стражи, победил пятнадцать боевых магов в маленькой комнате, без спросу вошёл в кабинет начальника форта и потребовал к себе уважения. А потом был суд, и тебя отпустили. Так говорят.

Клус бесстрашно смотрел в глаза Наврунгу. Ему надо говорить правду. Глаза Наврунга прищурились в улыбке:

- Неправду говорят.

На лице Клуса появилось горестное выражение. Наврунг продолжил:

- Я разметал не три отряда, а один. И было это в узком коридоре, где их разметал бы любой дюжий воин. Они были слишком уверены в себе и слишком медлительны, чтобы быть победителями.

Выражение лица Клуса опять изменилось: в нём читалось восхищение.

- Кроме того, перед этим я от них довольно долго бегал по подземельям. И магов боевых было в той комнате не пятнадцать, а пять. Ну как в маленькой комнате может уместиться пятнадцать здоровенных мужиков?

- Так всё-таки правду люди говорят…

- Нет, неправду. И вошёл я в кабинет не начальника гарнизона, а начальника штаба. Оба начальника – и гарнизона и штаба – были там в тот момент.

Гул одобрения пронёсся над группой офицеров.

- И судили меня за шпионаж, в котором я не участвовал, что и показал порошок правды, так что всё врут. Но повеселился я на славу.

Парни улыбались до ушей – такая правда превосходила все слухи! Да, этот Наврунг сразу же стал героем в их глазах, и они готовы были сражаться не с десятью, а с сотней тысяч горцев под его руководством!


- А теперь приступим. Положение тела называется «раскидистая ива». Ноги чуть расставлены, немного согнуты. Руки согнуты в локтях, ладонями вниз. Главное – это дыхание. Дышите животом, не поднимая плеч.

Через полчаса все уже дышали правильно, сосредоточением ловили круговращение Силы между ладонями.

- А теперь обращайте внимание на всё, что происходит вокруг, не прекращая дыхания и продолжая ощущать силу между рук. Вы должны видеть всё вокруг и даже то, что находится сзади вас. И в то же время не упускать из виду дыхание и поток Силы между рук. Ваше внимание должно вобрать в себя всё и расшириться. Такое нагнетение сосредоточения приведёт вас к новому состоянию.

В тот вечер они очень хорошо поняли, что от них требуется, но результата – изменённого состояния сознания – не добился никто.

На следующий день с самого утра уже все офицеры строили отряды и показывали солдатам это несложное упражнение.

Новость о подвигах Наврунга облетела всех, и каждый желал стать учеником такого известного и знаменитого мага. В том, что он – маг, не сомневался никто. Его храбрость в Ажене сыграла с ним добрую шутку, и теперь не было во всей армии Атлантиды ни одного воина, который не хотел бы сражаться под его руководством. Наврунг этого не знал, но это знали все воины этого форта, и им льстило, что именно к ним прилетел он, чтобы научить тому искусству, которым владел сам.

Все старались, как могли. Пять часов продолжались упражнения в первое утро.

К обеду все устали настолько, что еле волочили ноги, но после обеда ни один не пошёл отдыхать или заниматься другими делами – все триста пятнадцать человек стояли в разных частях форта, прячась от лучей палящего солнца в тени зданий, и пытались, пытались достичь какого-то неизвестного результата.

Видя их упрямство, Наврунг стал ходить среди них и приободрять, подсказывать, спрашивать.

- Не так ты дышишь. Животом надо, животом. Плечи не должны двигаться. Пока это дыхание не отработаешь, дальше не двигайся, сосредоточение тебе пока ещё рано практиковать. Всё по порядку.

Другому говорил:

- Твоё сосредоточение должно распространяться не только на дыхание и Силу, но ты должен научиться вбирать в круг своего внимания всё, что есть вокруг тебя. Движения товарищей, количество моих шагов, движение солнца, колебания воздуха и все звуки - вообще, ты должен замечать всё.

К концу дня все выдохлись – упражнения с Силой оказались более выматывающими, чем физические упражнения, к которым все уже привыкли. На следующее утро всё повторилось. Опять то же простое упражнение, те же советы Наврунга и то же изнеможение к вечеру.

И вот на исходе третьего дня один из простых солдат, Торг Лей, подбежал к Наврунгу и, волнуясь, стал сбивчиво рассказывать:

- Господин офицер, я хочу вам сказать, что нечто произошло со мной.

Вид у парня был взволнованный:

- Я делал упражнение три дня… И вот, делаю я делаю, и тут в моём мозгу будто взорвалось что-то! Ну, я как контуженный стал. И вокруг всё изменилось, а я не знаю, что это значит. Мой офицер, начальник второй сотни, Крипто Гай, сказал, чтобы я нашёл вас и всё вам рассказал.

- Ты правильно сделал, что нашёл меня. Скажи своему командиру, что сегодня вечером он должен прийти на вершину холма на закате вместе с тобой и другими офицерами. Понял?

Парень заволновался ещё больше:

- Да, будет исполнено!

Наврунг наполнился радостью. Вот первый и нашёлся! Значит, в этом захолустье есть прирождённые маги, есть они!

Вечером, когда все офицеры собрались, Наврунг стал объяснять им, чего требуется достичь:

- Изменённое состояние сознания (ИСЗ) достигается спонтанно при рассредоточении внимания только теми, кто может прикоснуться к Силе. Только Она, Сила, меняет сознание в этот момент. Вы должны это понять – не сам человек и не случай, но Сила меняет сознание в мгновение ока. И раз Сила обнаружена, человек может заставить её служить своим целям, как вы заставляете служить ваши мышцы для боя. Это понятно?

Леве Милко, сотник третьего отряда, вышел вперёд:

- Скажи, как ещё проявляется Сила в этом упражнении?

- Человеку может показаться, что он вдруг очень поумнел. Или что он летит. Или что мир стал светлее, вспыхнул. Может быть, как-то ещё, что-то необычное должно произойти.

- Тогда у меня есть ещё один кандидат. Сказал, что поумнел сегодня, а я ему нагоняй устроил.

- Вы должны быть сейчас внимательны как никогда. Заставляйте своих воинов рассказывать обо всём необычном, что было с ними во время упражнений.


К концу десятого дня набралось десять воинов, но ни один офицер не достиг результатов. Вот уж действительно, Сила не выбирает знатных.

Этот десяток отдали под личное руководство Наврунга, и он стал проводить с ними всё свободное время. Остальные воины отрабатывали новые для них приёмы неударного боя. Каждый день Наврунг показывал офицерам приёмы и упражнения, и они, поняв под его руководством, что требуется, шли обучать этому новому для них искусству своих солдат.

Десяток же Наврунга обучался этим приёмам в одном ряду с офицерами, но самое главное – это упражнения на сосредоточение. Ученики занимались иногда по двенадцать часов в день. Воины изнемогали, но понимали важность и ответственность и продолжали трудиться.

К концу первого месяцы стали появляться результаты.


Пятеро из десятка стали понимать, как замедлять всё вокруг. Объяснить это очень трудно, почти невозможно. Для успеха необходимо, чтобы человек, владеющий этим умением, стоял рядом и объяснял, объяснял до тех пор, пока это ускорение сознания не наступило бы. Наврунг стоял целыми днями с десятком избранных им, он прикасался к их темени, как касался его отец; он объяснял им те ощущения, через которые им придётся пройти; он объяснял то, что знал сам, потому что проходил это и помнил из рассказов отца, что каждый проходит этот путь подобно предшественникам. В его сознании раскрываются одни и те же силы в строго определённой последовательности: одинаково ломит спину, одинаково кружится голова, и совершенно подобно всем, кто прошёл этими ступенями, новичок входит в мир, где всё медленно, а он, как ему кажется, остался прежним. Пятеро из десятка достигли начала этого состояния почти одновременно, с разбежкой в три дня. Последующие три дня никто до такого не добрался.

Тогда на исходе третьего дня Наврунг собрал пятёрку успешных учеников на вершине холма, у подножия которого был расположен форт, поставил их полукругом, лицом к закату, и стал объяснять то, что последует за этим:

- Вы должны понять, что область боевой магии даёт вам преимущество не только в бою, но и в жизни. Вы должны дать мне клятву не использовать эти способности, если я не разрешу этого лично. В том случае, если меня не будет рядом и вы не сможете узнать, можете ли вы применять эту магию в действии, вы обязаны сражаться как обычные воины. Никакие обстоятельства жизни, даже угроза жизни вашей и командира, не дают вам права использовать боевую магию. Только я, инициатор этих способностей, могу дать вам на то разрешение.

Вперёд вышел Крогс Хина, невысокий коренастый атлант со скользящей походкой:

- Но почему, Мастер?

Наврунг улыбнулся мягкой улыбкой – за этот месяц он успел привязаться к этим бесстрашным и упрямым ребятам.

- А потому, Крогс, что только опыт даст вам знание того, когда и как можно использовать эти возможности. Если же вы начнёте, не имея опыта, по своему усмотрению применять их, вы сами не заметите, как начнёте злоупотреблять силой, начнёте и в мирной жизни для утверждения себя над другими применять её и не заметите, как станете чудовищами, и уже от вас придётся защищать общество – тех самых людей, которых вы поклялись защищать, когда устраивались на военную службу. Это понятно?

- Мастер, но если будут убивать вас, разве не могу я применить боевую магию, чтобы вас спасти?

- Крогс, а не думаешь ли ты, что меня легко убить?

Все засмеялись, смеялся и Наврунг.

- Мы уязвимы, пока не вошли в это состояние. Когда вошли – нет нам равных. И это ощущение силы пьянит новичков, как молодое вино. Бойтесь только этого. Потому требую от вас полного мне подчинения. Кто, как не я, проследит, чтобы вы применяли Силу с достойной целью?


Теперь вышел вперёд Кору Манн.

- Мастер, но мы же не всю жизнь будем подле вас. Как нам решать, когда вы будете так далеко, что не сможем спросить?

- Ну, вы же не всегда будете новичками.

Наврунг опять засмеялся, и все смеялись вместе с ним, искренне и заливисто. Действительно, Наврунг был не намного старше своих учеников, а раз так, то недалеко то время, когда и они будут также наставлять новичков и следить за тем, чтобы они не наделали глупостей. Когда в руках мощное превосходство над другими, нужна большая нравственная сила, чтобы избежать соблазна использования его для утверждения над другими и уберечься от нравственного падения.

- Вы должны понимать, что путь Левой Стези не для меня, а следовательно – не для вас. Если бы хотели иметь власть над людьми, надо было идти к Ракшасам. Я не таков. Мой отец был дружен с Сынами Света и меня учил избегать Ракшасов и их образа жизни. Вы должны помнить, что с незапамятных времён на внутренней части щита каждого мага Правой Стези было начертано:

«Избегай людского любопытства и достигай скромности, если желаешь достичь мудрости.

Отринь любопытство и умножь скромность, если мудрости ты достиг!»

Простота в общении с людьми должна оставаться простотой, как бы высоко вы ни взлетели. Это понятно?

Все закивали. Скорее всего, они не понимали, но если поживут с ним немного – то поймут, обязательно поймут, он знал это наверняка.

Вернулись затемно. В отведённых им апартаментах, оставшихся после быстро ретировавшегося штатного боевого мага, их ждали другие пять. Они были грустны. У них так дальше дело и не пошло, но занятия дали им очень много. В первую очередь, они, наконец, поняли, как становятся магами и что это вообще такое – боевая магия. Это расширение понимания сделало их более уверенными в себе, ведь всё сокрыто в человеке, то есть в каждом из них.

Во-вторых, они прониклись уважением и даже преданностью к Наврунгу. Они увидели, как велики его познания, сколь нравственны его идеалы и чиста его душа. Не часто удаётся повстречать в жизни такого человека; встретить его уже удача, как говорили деды. А раз так, то жить и учиться под его руководством – это уже счастье.


Когда Наврунг последним вошёл во внутренний двор, все пятеро ожидавших его не столь успешных учеников встали с земли. Петерцеен Кум, воин богатырского роста и нечеловеческой силы, рыжий, как медь, и наивный, как дитя, вышел вперёд и чуть ли не плача спросил:

- Мастер, что с нами? Ты нас не оставишь? Как мы без тебя?

Картина была до того трогательна, что Наврунг просто оторопел. У него и в мыслях не было их оставлять. Да, в них было меньше способностей, но они очень много взяли от него за этот месяц и были преданы ему до глубины души, а это само по себе было уже много. Нет, таких ценных воинов Наврунг отпускать не хотел. В довершение картины великан, а за ним и оставшиеся четверо бухнулись на колени перед ним. Это было уже слишком.



Месяц спустя


В суровых тренировках прошёл ещё один месяц.

Весь гарнизон старательно овладевал искусством неударного боя, где один воин, даже ослабленный, может противостоять нескольким воинам противника, и даже нейтрализовать их. Это было особенно важно для этих людей, потому что противниками их будут умелые и очень рослые горцы, на целую голову выше их. Оолос не сомневался, что Торговая Федерация постарается помочь мликам стереть форт с лица земли в считанные минуты, а потому было важно выдержать первый удар.

В Ажене словам Оолоса не верили. Все были настолько уверены в мощи армии Атлантиды, что и помыслить не могли, что кто-то будет объявлять войну самой могущественной империи в мире. Тем более чего бояться каких-то там дикарей? «Да пара ударов с боевого вимана раскидает их, как насекомых!» – говорили ему. И никому и в голову не приходило, что Торговая Федерация и могущественные Ракшасы уничтожат два боевых вимана форта до нападения мликов, ведь это не война с дикарями. Млики – лишь прикрытие, предлог, не более.

Его не слушали, и потому оставалось надеяться только на себя. Вернее, на Наврунга. А тот подавал большие надежды.

Война в то время была весьма условным понятием. Боевая магия делала войны бессмыслицей. Маг мог внушить противнику, что его одежда горит. Мог внушить, что земля разверзлась под ним, что небеса падают ему на голову. Если и с той стороны был сильный маг, способный нейтрализовать поток его воли, то силы уравновешивались. Группа магов способна была совместным воздействием опрокинуть вспять усилия одиночки, но когда и с той и с другой стороны работали группы, то на поле боя их участие не чувствовалось: маги сражались с магами, а воины – с воинами. И тут было немало технических решений, способов массового уничтожения. В арсеналах сторон было многое: простые шары с огнём, сжигающие целые города; грозовые установки на виманах, мощным электрическим разрядом сжигающие толпы; атомические лучи, также с виманов накаляющие пространство настолько, что песок плавился в стекло, а люди становились тенями. Всё это грозное оружие применялось не раз в военных конфликтах. Но оно было детской игрушкой по сравнению с Мак-Маш – грозной сидеральной силой, способной уничтожать целые территории, разлагая атомы на первичное вещество. Была гора – и нет её. Был город – и не стало, лишь пустыня и песок без всяких признаков строений. Была армия – и исчезла, как если бы и не существовала никогда. Этой силой владели единицы среди магов, и никакие инструменты и приспособления им были не нужны – лишь знание естества этой силы, а оно передавалось по цепи преемственности, и только с соизволения Сынов Света. И это особенно бесило Ракшасов.

Огромный выбор средств уничтожения диктовал и условия войны – или большая, с применением всех средств и сил и до победного конца, или только на уровне рукопашного боя на мечах.


Оолос понимал, что тут будет второй вариант и шансов у них немного. Даже если он выстоят и убьют все эти десять тысяч горцев, что само по себе уже ужасно, что будет дальше? Назавтра придут сто тысяч, двести тысяч, все до последнего придут мстить. И если не в открытом сражении, то из-за угла, разными магическими наговорами, будут уничтожать солдат форта разъяренные млики. Убить всех – это был не выход. Уйти тоже нельзя. Оолос чувствовал себя в западне: Ракшасы, с их злобой и жадностью, расставили ему эту ловушку. Нужен был план.

Выход подсказал случай. Солдата форта укусила змея, и он пролежал, парализованный её ядом, около двух суток. Его тело было как дерево, он всё чувствовал и понимал, но не мог пошевелиться. Это было то, что надо. Оолос вызвал к себе Наврунга.

- Скажи, что ты думаешь о ядах?

Наврунг тоже размышлял над проблемой «десяти тысяч мликов». Он понимал, что убить всех – это не выход. Он с его учениками мог это сделать: их скорость возрастала день ото дня, да и он был сокрушителен и быстр в бою. Но зачем убивать этих гордых, красивых людей, обманутых горсткой Ракшасов, торгашей и пьяным царьком? Это было несправедливо.

- Я мало знаю о них. В наших местах змеи не водились.

- А зря. Присядь, я расскажу тебе свои мысли.

Оолос говорил неторопливо, но всегда по делу, он сохранил в свои преклонные года ясность ума, и это не могло не вызывать уважения.

- У нас в лазарете третий день лежит укушенный змеёй солдат. Ты знаешь об этом?

- Да, немного. Слышал.

- Ты слышал. А ты знаешь, что он лежал два дня не шелохнувшись? И что он всё видел и слышал, но не мог пошевелить даже пальцем?

- Подробностей я не знал.

Действительно, укусила и укусила. Но про обездвиживание – это было интересно.

- Так вот, я подумал, а что если ты и твои ученики, быстро передвигаясь, будете укалывать мликов ядовитыми палочками – те будут падать, парализованные ядом, и лежать два дня? Сможете?

- Сможем. Это будет не просто, но сможем. Но что будет, когда они очнутся?

- Тот парень лежит уже третий день, он может двигать руками. Но пока не может ногами. Он очень медлителен и вял. Яд отступает неохотно.

Да, это было превосходной идеей, Наврунг преисполнился радости – вот он, выход! Но… где взять столько яда? Сколько яда нужно на одного млика? Горцы живут в этих краях и могли уже привыкнуть к этому яду. Эти вопросы они решили обсудить позже, а пока Наврунг направился в лазарет посмотреть на укушенного солдата.


Наблюдения за выздоравливающим показали, что передвигаться вполне самостоятельно он мог только на пятый день. Но при этом всё это время он прекрасно слышал и понимал то, что происходило вокруг него. Это было то, что надо.

План обороны форта включал в себя сразу же несколько элементов.

Во-первых, это защитные укрепления. Они никуда не годились, и требовалось укреплять их, ставить новые элементы защиты от проникновения. С другой стороны, если Торговая Федерация затеяла это всё, то, скорее всего, высаживать мликов будут прямо на головы обороняющихся с десантных виманов. Защита от виманов существовала - это были ударные установки, расположенные на крышах зданий форта. Но они были очень уязвимы, и, по правилам ведения войны, их уничтожат в первую очередь.

В одном офицеры форта были уверены: их не будут сжигать атомарными лучами и огненными шарами; у мликов такого оружия просто нет, и применение его заставит руководство Ажена задать вопрос – а кто же помогал мликам? А это неминуемо приведёт к зачинщикам войны. Было ясно, что, если бой будет, это будет ближний бой.

А потому главным фактором защиты было применение паралитического яда во всех вариантах. Планировали намазать им боевые дротики, мечи, лёгкие стрелы для духовых трубок, раздать воинам эти стрелы для использования в ручном бою. Но самой главной поражающей силой считался отряд Наврунга. Ускоренные, его воины были способны почти мгновенно парализовать любого врага, вступившего на территорию форта. Укол в шею - и через секунду парализованный горец упадёт и будет лежать, пока битва не кончится. Дозу концентрации рассчитал лекарь, а Оолос занялся поисками партии этого яда.

А между тем, тренировки продолжались в том же бешеном ритме. Всем было ясно, что триста человек, вооружённые мечами, против десяти тысяч горцев устоять не смогут никак, и только ускоренные воины Наврунга были надеждой форта.

Пятёрка успешных уже умела двигаться в два-три раза быстрее любого другого человека. Это был, несомненно, отличный результат для двухмесячного обучения. Но он был явно недостаточен для победы.

Шли исключительно индивидуальные занятия. Здесь важно было очень тонко провести ученика по самой грани его способностей, научить его на ощупь находить внутри себя возможности дальнейшего продвижения: они как струны внутри ощущений себя, где их только и можно найти. Найденные и опознанные, эти струны прокладывают путь к дальнейшему раскрытию умений овладения Силой, которая и ускоряет сознание. Ученики развивались неравномерно, и каждый проявлял какую-то свою, особенную сторону, особое качество Силы.

Кроме того, важно было не только умение вызвать Силу. Важно, чтобы её было достаточно, а это также надо было развивать.

Дни были наполнены физическими тренировками, тренировками сознания.

Наврунг подходил к каждому из учеников, подолгу наблюдал за его попытками, прислушиваясь. Сила должна была сказать ему, что было не так и какой совет он может дать. Ни слова, ни внешние признаки не могли дать того, что давала Сила.

Он был прирождённым Наставником, такие редки. Только прирождённый маг может направлять Силу. И только прирождённый Наставник может понимать, что нужно ученику, без слов. Он понимал, как они чувствуют, говорил им о следующих ступенях, объяснял основные ошибки и заблуждения, он оттачивал их мастерство, как кузнец куёт клинок – по нескольку раз проверяя тональность клинка, чтобы, начав следующий этап закалки и ковки, быть уверенным, что предыдущая ступень сталью освоена.


Вторая пятёрка, оказавшаяся не столь успешной в магии, была всё же очень нужна Наврунгу. Тот результат, который воины показали во время испытаний, был обусловлен близостью, родством естества с естеством Наврунга, Сила его перетекла к ним в тот момент и помогла выделиться из общей массы, приблизиться к Наставнику. Можно сказать, что Сила выбрала их в ученики, в команду к Мастеру. Польза их была, в первую очередь, в создании Круга.

Создание Круга – это целое действо, по своим последствиям сопоставимое с действием сильного оружия. В первую очередь, Сила отбирает достойных объединения примерно таким образом, как она это сделала в случае с Наврунгом и его десятком. Люди называют Силу провидением, роком, судьбой, духовным электричеством, но мало кто понимает разумную природу Силы. Она отбирает родственные элементы в людях, притягивает их к центру, которым был в данном случае Наврунг, соединяет их крепче стального каната и даёт ток. Такое объединение приводит к неописуемым возможностям проявления Силы. Можно сказать, что Сила ищет проявлений и для этого объединяет людей.

Качество и мощь проявления Силы напрямую зависят от степени единения собранных людей. Чем меньше антагонизма между ними, чем сплочённее они, тем объективнее проявления Силы. В конечном итоге, братские качества, и даже братская любовь, ничем не обусловленная и ничего не требующая, жертвенная и сострадательная, делают Круг чистым проводником, и Сила струится среди них как радостный, мудрый горный поток. Он защищает их, меняет будущее, растит их способности, а потому для правильного развития необходимо создание Братства. Вот это Братство Наврунг и создавал: он искал в каждом сердце отсветы чего-то общего, чего-то, что могло объединить их, и, показывая это другим, ткал их будущее единство.

Братство могло быть Большим и Малым, по числу участников. Малый Круг составлялся из семи участников, Большой – из двенадцати. Большой Круг труднее было составить, но он имел больше возможностей. Когда начался третий месяц, стало ясно, что Большого Круга не получится. Требовалось создать хотя бы один, Малый. Если получится, то два. Третий Малый Круг уже создавался из числа офицеров. Теперь, когда пятёрка магов уже постигала основы не просто ускорения, а этапов ускорения, и ребята, понимая, что они постигают одно и то же, но в сознании, чувствовали себя как пять пальцев одной руки, а вторая пятёрка была вообще монолитным братством, требовалось найти ещё недостающие звенья. Это было самой важной проблемой для Наврунга. Он не мог давать основ магии Круга, пока Круг не состоялся, а время уже поджимало. Без использования силы Круга маги не смогут долго сражаться: свои силы кончатся быстро, и, если от Круга не будет идти постоянный приток Силы, защиты форт не получит.

Числа 7 и 12 были важны для Силы. Если сравнить её со змеем, то можно было сказать, что змей этот может собираться в кольца только числом 7 или 12 колец. Почему так? Никто не знал, но эту особенность Силы надо было учитывать. В конце концов, если даже ему удастся найти хотя бы одного мага, то всё получится. Пятеро учеников, сам Наврунг и один маг составят ядро, седмицу. Ещё пятеро воинов второй пятёрки станут добавочным звеном, вот и состоялся додэкаэдрон. Обычно Учитель должен был стать центральной точкой двенадцатигранника, но в случае необходимости позволялось немного отойти от правил.


Вообще, понятие Круга выходило за пределы магии, когда круг становился Братством. Очень непросто пояснить эту разницу. Важно уловить, что в случае магического круга собираются люди, объединённые определённой задачей, и выполняют эту задачу.

Братство же собирается многие века, на протяжении многих жизней Сила ткёт полотно единения, согласуя и примиряя потенциальности энергий каждого участника будущего Братства. Такие, собираясь, узнают друг в друге нечто родное, близкое, как если бы они были знакомы уже много лет, а не несколько часов или минут. Братство сплачивает сердца, соединяет энергии самым естественным образом, но такое кольцо не разорвать. Использованная и направленная, энергия Братства практически неуничтожима, и нет силы, которая могла бы ей противостоять. В Кольце Братства возможны явления самых мощных энергий без всяких вызываний и наговоров, и ни один круг магов не сравнится по действию с Кольцом Братства. Это «разные весовые категории».

Наврунг создавал именно Братство, и Сила ему в этом благоволила.

После посещения Белого Города Наврунг настолько связал себя с Белым Братством, что сама идея Братства проникала в него невидимым елеем, так что всё, что происходило с ним, было продолжением тех идей, которые так безмерно восхитили его там. Восхитившись идеей Братства на практике, он всем сердцем устремился к идее, подсознательно пытаясь воссоздать вокруг себя то, что он увидел там. И у него это получалось.

В форте были не просто благоприятные условия. Люди, объединённые уже грядущим бедствием в единую цепь, подспудно старались найти то, что их объединит. И слова Наврунга ложились на благодатную почву.

Сила, умноженная стократно устремлённым сердцем Наврунга, ткала единое полотно Кольца Братства, и простые воины постигали в необычайно тонкой и сложной науке боевой магии за недели то, что в школах Ракшасов и Ажена обычно постигали за годы.

Никто не думал, что такие результаты будут достигнуты за столь короткий срок.

Но они были, и это не могло не радовать.

Постепенно идеи Братства распространились и на весь гарнизон, и вот уже офицеры и старшие солдаты приходили к Наврунгу за словом. Очень быстро вокруг него организовалась группа примерно из двадцати солдат и офицеров, страстно желающих понять его идеи. В них горел тот же огонь, что и в нём, и его идеи ложились как на чистый белый лист. Так установилось, что после окончания тренировок они сидели около большого костра и слушали, задавали вопросы, уточняли подробности и снова спрашивали, спрашивали…

Идеи воинского Братства не были чужды атлантам, но только Наврунг говорил, что эти идеи, приложенные на практике, дают вполне осязаемый результат на поле брани и в достижении новых горизонтов воинского искусства. Он утверждал, что два или три воина, объединённые в единое целое, представляют собой такую силу, что даже маг не сможет их парализовать, если сердца их открыты навстречу друг другу. Он говорил, что Агни открытого сердца сильнее воли, и что там, где вскрученная воля может парализовать живое существо, оборона открытого сердца полностью нейтрализует магнетические флюиды чужой воли, при этом сам счастливый обладатель такого сердца не прикладывает к тому никаких усилий. Он говорил, что боевая магия даётся гораздо легче и гораздо быстрее, если такой Агни сердца достаточно развит, и самое лучшее упражнение для него – это практикование в себе понятия Братства. Если воин сможет взглянуть на другого воина как на собрата во всей чистоте своего сердца, то эта динамическая цепь будет представлять собой крепостную стену ото всех чужеродных влияний. Так, Учение о воле и Учение о сердце перекрещивались там, где звенели мечи, и Учение сердца побеждало.


Долгими вечерами Наврунг учил их, как отличить умственные стремления от стремлений сердечных. Он говорил:

- Клус Мак, ты начальник первого отряда. Скажи, можешь ли назвать братом кого-то из воинов?

- Все мне братья, Мастер.

- Но выделяешь ли кого?

- Как могу знать? Не думал… Но, наверно, старшие офицеры других отрядов мне ближе.

- Скажи, Клус Мак, они ближе потому, что вас объединяет нечто?

- О да, нас объединяет служба, но с этими двумя ещё и положение.

- Скажи, если завтра кто-то из этих двоих уйдёт или будет ранен, а на его место придёт другой, не менее достойный муж, то и к нему ты постараешься проникнуться братскими чувствами?

- Ты правильно сказал. Именно так я и поступлю.

- Но сердце человеческое не знает преград положения и не определяет людей по рождению.

- Да, я понимаю.

- И в бою твои предпочтения к старшим офицерам не станут им защитой, барьером, который оградит их от злого удара. Понимаешь?

- Понимаю…

Он склонил голову. Правда начала проступать перед ним. Наврунг оказался тем, кто разбивает иллюзии и огорчает этим.

- А не думаешь ли ты, что рядом есть некто, кто может вызвать твои сердечные чувства не по праву положения?

Клус задумался. Он не думал об этом. Наврунг продолжал:

- Вот представь себе, что если всех солдат и офицеров гарнизона лишить званий, уравнять в знатности рождения, всех поставить в один ряд – с кем ты желал бы биться плечом к плечу? Кого желал бы защищать от вражеских ударов? Подумай так, и ты поймёшь, чего я хочу от тебя и от других.

Эти речи были несколько еретичны, они отвергали приоритет знатности и должностей, но в то же время все понимали, что Наврунг глубоко прав – сердечной Силе всё равно, беден ты или богат, знатен или нет, она выбирает сама, и критерии у неё совершенно иные.

Так создавал Наврунг, ученик святого и чистого Гьянга, Кольцо Братства накануне большого сражения.

Он говорил:

- Малые ячейки можно составить в большие, как из столов, имеющих три или четыре ноги, можно составить целый дом. Но одноногие столы не устоят. Можно натянуть тент между тремя или четырьмя стоячими шестами, но тент, натянутый на один шест, тени не даст. Так и вы, ищите, кто вам ближе, и объединяйтесь в братские союзы. Эти союзы можно будет созвать как сокровища единства, и такая армия будет непобедима.

Он говорил:

- Тот, кто бьётся с врагом потому, что такова идея войны, прав, потому что такова его воля и воля его командиров. Но тот, кто бьётся с мыслью о собрате, усемеряет свои силы и выносливость, он старается умножить свои силы, чтобы отстоять не только идеи и себя, но и своих собратьев. Такой становится всемеро сильнее, даже не замечая этого. Так будьте и вы – пусть каждый найдёт, за кого звучит его сердце, и защищает не только себя, но и его. Такое будет полезно для всех.


Он учил их:

- Вы должны искать в своём сердце сердечные чувства. Их не надо выдумывать или вызывать, как маги вызывают дождь.

Вы должны слушать себя и ждать, как ждут первых капель, когда небо уже набухло, а дождь ещё не идёт.

Вы узнаете, что сердечные чувства пронеслись в вас – они всегда удивляют, они всегда необычны. Они поражают своей чистотой и непохожи на чувства людей. Сердце живёт своей, особой жизнью, ему нельзя приказать, его невозможно уговорить. Ему можно лишь подчиниться, когда его веления будут и тише шороха листвы, и сильнее грома небес одновременно.

Так учил их Наврунг, они слушали его и старались сделать всё, как он говорил.

Постепенно результаты стали проявляться. В разные вечера тот или иной воин вступал в освещённый огнём круг и с удивлением рассказывал о своём открытии. Он рассказывал, как удивился, когда понял, чего хочет от них Наврунг.

Так говорили все, кто прозрел до его науки, и таких становилось всё больше. Эти несли другим, и через четыре месяца после поступления Наврунга в форт Удий весь гарнизон горел его идеями, а многие преуспели в практике.

Думая создать Кольцо Братства, Наврунг в короткий срок сделал Братством весь гарнизон. Это было поразительно, и никто не догадывался, какая мощная инспирация от Гьянга стояла за этими успехами простых воинов в прозрении до самых тонких механизмов бытия – овладения сердечными токами.

Никто не запрещал Гьянгу посылать токи Благодати тем, кто тянулся к святым и чистым истокам Учения Махатм о сердце, которое давал Наврунг. Так он и поступал, стараясь не упустить ни одного сердечного стремления.

Погружаясь в состояние высочайшего прозрения, Гьянг, в величайшей мудрости пребывая, понимал единым проникновением сердца этих храбрых и возгоревшихся людей, и сила его сострадания и устремлённость его Духа давали им мгновенно то, чего их сердца желали.

Он соединял их невидимыми нитями там, где они желали объединиться. Он устремлял их там, где они желали устремиться, и он давал им откровения о самих себе, если самопознания желали они.

Это был грандиозный эксперимент в рамках одного воинского подразделения, и никто не знал о нём. Даже Наврунг, уверенный, что всё происходит само собой и что нет ничего сложного в том, что он говорит.

Но это было величественное Учение, и его слова были собственными словами Гьянга, пребывающего в немыслимой, непостижимой Славе.


Такова радость Учителя – инспирировать ученика там, где претворяется воля ученика нести мысли своего Учителя.

Направляемые Мастером, воины достигли небывалых успехов. Во время учений, войдя в транс, они не чувствовали падающие им на головы каменные глыбы. Их тела невозможно было поранить мечами и стрелами, их вообще ничего не брало. Держась малыми группами, они действовали быстро и слаженно. Это превосходило обычный транс во много раз. Таких результатов от стандартного транса обычных воинов не знал ещё никто.

Таким образом, весь гарнизон стал не совсем стандартным благодаря… наставлениям Мастера. Воины боготворили его, слушались во всём и старались исполнять его указы ревностно. Как единый сплочённый коллектив, они были готовы встретить опасность, она теперь не пугала, но скорее радовала их. Пятеро магов уже освоили ступень «прыгающего корунца» и не собирались на этом останавливаться. Вторая пятёрка также старалась, у воинов стало получаться хотя бы в два раза быть быстрее – это очень хорошие результаты. Но, в любом случае, таких преданных и отважных воинов, готовых не раздумывая закрыть собой собрата, в других местах найти было невозможно.

Нашёлся и двенадцатый. На удивление, им оказался командир первого отряда, Клус Мак. Он так часто присутствовал на занятиях обеих пятёрок, что очень проникся к этим воинам самыми искренними чувствами. Они же уважали его ещё до появления Наврунга, а потому союз этих людей оказался весьма естественным. Наврунг отметил, что как только двенадцатигранник воинов состоялся, сразу же появились новые успехи. Сила начала действовать в своём самом сложном узоре из всех, что тут же отразилось на увеличении Силы в его людях. «Ещё один месяц – и они будут непобедимы для полчищ Ракшасов», - думал Наврунг. Он чувствовал, что времени катастрофически не хватает.

Так оно и было.


Начав практиковать Малый и Большой Круги одновременно, Наврунг понял, что не хватает ещё одного.

Во-первых, Клус Мак не был магом. Во-вторых, пока Наврунг был одним из них, он не мог управлять процессами внутри круга – как музыкант не может быть и музыкантом, и дирижёром одновременно, а если и может, то очень недолго.

Надо было искать мага, причём желательно опытного и, что самое главное, сгармонизированного с кем-то из группы, чтобы не тратить время на его привыкание к аурам участников. Время неумолимо таяло, его почти не было. Нашествие могло начаться уже через неделю.

Постепенно созрело решение. Наврунг знал только одного мага, которого можно было уговорить на эту затею – выступить в составе трёх сотен против десяти тысяч, да ещё и с условием никого не убивать. Этим магом был его отец. Конечно же, он не был магом в полном смысле этого слова, но владел боевой магией не хуже своего сына.

Каждую неделю виман гарнизона летал на «большую землю». Вот с ним Наврунг и отправился. Виман направлялся в Ажен, но по пути залетел в Аратау.

Овмат Евнор встретил его на пороге своего дома с радостным возгласом:

- Ты ещё жив, чертяка! Достала гарнизонная жизнь и прилетел развлечься? Правильно, надо иногда отрываться! Твой виман стоит без дела, а мог бы катать красавиц. К такому герою любая сядет!

- Наставник, я к родителям хотел слетать.

- К родителям – это, конечно, хорошо. Но сначала ты мне всё расскажешь. Ты не забыл, что я за тебя поручился?

Это, действительно, было так, он поручился, и это было очень рискованно с его стороны. Наврунг был ему благодарен за доверие.

Они опять разговаривали допоздна. Наврунг рассказывал о создании Круга, о подготовке к вторжению. Овмат слушал, и лицо его темнело. Он начинал понимать, какая предстоит мясорубка, а помочь практически ничем не мог. Оказывается, своим поручительством он почти обрёк парня на верную гибель, и от этого стало тяжело на сердце.

- Но должен же быть какой-то выход! Ведь Торговая Федерация не остановится и всё равно сомнёт вас, как котят!

- Наставник, если придёт подмога, мы выстоим. Нам нужны три крейсера с тяжёлым вооружением. Не позже, чем через сутки после начала бойни. Сутки мы простоим.

- Но как мы узнаем, что вы в беде? Они не пропустят сообщений, они уничтожат катер с депешей о нападении, они будут тормозить здесь. Отправить три крейсера – это не прогулка, как ты не понимаешь! Без депеши от вас мы не сможем прийти на помощь!

- Да, я думал об этом. Но выход есть. Скажи, Овмат Евнор, только скажи правду. Если к тебе прилетит человек, наш солдат, с депешей и на нашем курьерском корабле, и ты официально примешь его с депешей о помощи, ты сможешь послать нам помощь?

Овмат подумал немного:

- Я подготовлюсь и буду ждать. Корабли будут готовы к вылету заранее. Здесь не Ажен, и я имею какую-то власть, эти корабли есть у нас. Скажем, что до нас ближе, и потому он прилетел к нам. Хорошо.

- Скажи, сколько времени займёт подготовка и путь?

- Ну, за день управимся. Может, больше. Но не намного.

- Тогда будет тебе вестник, жди.

- Но что ты задумал? Как он прорвётся?

- Наставник, он не будет прорываться. Он будет ждать здесь, недалеко, и уже с депешей. Я сообщу ему, как только начнётся, и он будет у тебя очень быстро.

Это был хороший план, отличный план.

Но для его осуществления нужен был Гьянг. Только Сын Света смог бы передать сообщение о нападении гонцу и проследить, чтобы оно было доставлено адресату вовремя.

На следующее утро, когда солнечные лучи только золотили верхушки окрестных гор, Наврунг уже стартовал к родителям, лететь до которых было менее часа.


Родители не видели его с того самого дня, как он отправился в последний поход Крокса.

Дом был всё тем же, родители не изменились, и только в комнате его был порядок, все вещи лежали на своих местах, «а не как попало», как говаривала его мама.

Родители ждали его всё это время, но, как это обычно бывает, появление его было большой неожиданностью.

Вечером, после объятий, расспросов и праздничного обеда, Наврунг с отцом уединились.

Тёплый летний вечер нёс запахи пыли и листвы. Вечерние звуки и запахи создавали атмосферу отдыха от дневных трудов. Наврунг с отцом сидели на открытой веранде. Тимлоа Кай, отец Наврунга, был очень обеспокоен грядущими переменами в жизни сына. Каждый родитель беспокоится о своих детях, даже когда тем ничего не грозит. Здесь же ситуация была угрожающей – десять тысяч здоровенных горцев на одного его мальчика. Наврунг неторопливо рассказывал о приготовлениях, о двух пятёрках, о достоинствах каждого, о Большом и Малом Кругах, об идее с ядом, о посыльном с депешей, который будет ждать уже здесь, в городе. Когда ночь опустилась на их дом и звёзды засветили им ночные узоры, Тимлоа уже был не просто свидетелем разворачивающейся драмы. Он чувствовал себя полноценным участником её. Уже он вместе с сыном готовил ребят, создавал Круг и радовался первым успехам объединённой команды, переживал за неудачи и увлекал воинов к новым горизонтам Знания, как когда-то давно учил и своего сына. Описание произошедших событий подходило к концу, и Тимлоа всё больше понимал своё место в этом деле. Сын ещё не пригласил его, ещё не было сказано задуманных Наврунгом слов, а отец его уже знал всё, что сын скажет, как если бы они вместе сочиняли этот переход от описаний прошлого к обсуждению будущего.

- Овмат подготовит эскадру. Три крейсера, начиная с завтрашнего дня, будут в боевой готовности, и никто не будет знать, чего они ждут. Он вышлет их сразу после получения депеши. Три тяжёлых крейсера прибудут к нам, и путь их займёт время светлого дня. Полагаю, нападение начнётся на рассвете. Тогда к вечеру они будут. Но даже если их что-то задержит, до рассвета мы продержимся.

- Но как ты известишь гонца? Кто скажет ему, что время пришло?

Наврунг помолчал немного, раздумывая о том, что можно сказать отцу, а чего лучше не говорить.

- Тот друг, что дал мне виман в Ариаварте… Он – один из Сынов Света, отец. Он поможет.

- Ты знаком с кем-то из Сынов Света? Но как?

Отец был рад этому. Он безмерно уважал этих великих людей и считал их образцом для подражания. Новость о том, что его сын не просто знаком с одним из Них, но пользуется Его поддержкой, была самой ошеломляющей и радостной из всего, что сын поведал. По мнению Тимлоа, это было выше, чем личная дружба с Царём Атлантиды, ведь царь всего лишь человек, а Сыны Света – это уже полубоги.

- Да, отец. Прости, я не затронул эту тему. В Ариаварте они пленили меня, но Он сделал меня своим другом, и я счастлив, что это так. Я был на Белом Острове и многое там повидал...

Эта новость ещё больше ошеломила отца. Он оторопел от избытка чувств.

- Погоди, сынок. Не так быстро… Что-то слишком много ты на меня свалил… Ты говоришь, что был на Белом Острове и что пользуешься поддержкой одного из Них. Так зачем тебе моя помощь? Нет никого могущественнее, чем Они. Если Они не могут тебе помочь, то как помогу я? А если они помогут, то зачем тебе моя помощь?

Он искренне не понимал и пытался решить эту дилемму.

- Отец, Сыны Света никогда не вмешиваются в дела наши. Только советуют иногда, не более. Они мудры, и мудрость не даёт им пить из чужой чаши.


До Тимлоа эти слова дошли не сразу. Он думал о том, какая же счастливая старость предстоит ему теперь, когда он узнал, что сын его не просто офицер и знаменитый своей храбростью воин, но что он находится под патронажем Сынов Света. О большем нельзя было даже мечтать.

- Да-да, сынок. Я понимаю. Их мудрость как снежные горы, а мы живём в долинах. Но как Он поможет?

- Он известит меня о времени нападения, я надеюсь на это. И я буду готов к встрече, когда их виманы покажутся на горизонте. И Он известит моего гонца о времени нападения. Это уже много, отец.

- Да, сын, и Он будет давать тебе силы в бою, не забывай, этого Ему никто не запретит.

Они молча смотрели на звёзды, и лёгкий вечерний ветер приносил им прохладу и запах моря.

- Отец, ты со мной?

Сердце Тимлоа пело от радости. Он был старым воином, и ничто так не радует воина, как предчувствие доброй битвы. И тем сильнее было его счастье, что битву планировал его сын, что на их стороне – Сыны Света, послужить которым он всю жизнь мечтал! Даже смерть в этой битве будет сладкой ему, видавшему многие битвы.

- Да, сын, и я сделаю всё ради твоего дела.

Наврунг сжал ладонь отца. Сердце его трепетало от сладкой сыновней любви. Отец был достойным, очень достойным человеком, сын гордился им с самого детства, и сейчас эта гордость совместно с любовью вершили своё волшебство, рождая счастье в его душе.

С рассветом начались сборы, и, когда солнце уже поднялось над просыпающимся городом, виман взмыл в небеса. Скоростной двухместный виман, подаренный Гьянгом, двигался со скоростью в два раза большей, чем тяжёлый десантный корабль. Они летели высоко, очень высоко, и солнце, отражаясь на волнах океана, улыбалось им слепящими бликами.

Форт Удий встретил их деловитой суетой спешащих людей, где каждый знал, что ему делать, и измерял свои дела не часами отдыха, а ритмами трудов.

Быстро познакомившись с офицерами и членами Круга, Тимлоа тут же влился в коллектив, и к вечеру всем казалось, что не полдня он здесь, а как минимум месяц.

Наврунг официально назначил отца главным магом форта, и Оолос подтвердил это назначение своим постановлением. Руководство в Ажене пока решили об этом назначении не извещать.

Тренировки Круга – это самое сложное во всём задуманном ими. И дело не в технике. Не трудно научить упражнению. Гораздо труднее воспитать в других дружелюбие и единение. Как можно приказать любить? Как можно заставить почувствовать родство? Как можно приказом претворить Братство? Эти величины рождаются как дети, растут как береговые сосны, источают аромат как цветы и дают плоды как пшеница, и никто не может их принудить быть такими, никто не может насильственно ускорить их рост. Круг не есть следствие насильственной магии. Он всегда был и будет детищем родства душ, а такое по приказу не рождается.


Время шло, а солдаты из форта Удий не то что не давали повода для нападения – они вообще перестали посещать порт, что всячески исключало возможность обвинить их хоть в чём-то.

Рум Берт не находил себе места. Время шло, и промедление не давало ему возможности зарабатывать огромные деньги, да и король мликов, пьяница и эксцентрик, мог в любой момент передумать.

Надо было что-то менять.

Покровителем Рума Берта был Ракшас Ялонг Бий.

Их встреча произошла в тот же день, когда Тимлоа Кай прибыл в форт Удий.

Они стояли на большой веранде дворца короля мликов, Элиихи Клаун Морта, и смотрели на океан и небольшой остров, на котором и располагался форт Удий.

Скалистый остров почти не имел растительности, со всех сторон был окружён океаном, и потому незаметно приблизиться к его стенам по суше не представлялось никакой возможности. Только по воздуху.

Разговор шёл размеренно, каждый из них знал, к чему, в конце концов, он придёт, но этика переговоров настаивала на постепенном переходе к соглашению, которое уже созрело в уме каждого.

- Уважаемый Ялонг, вы же понимаете, что грузовые виманы Торговой Федерации не справятся с задачей переброски и высадки десанта так успешно, как сделают это десантные виманы ваших подданных.

- Да, я знаю.

- А потому ваша помощь была бы неоценима. Нам нужны ваши подданные, свободные воины и их виманы.

- Я понимаю.

Рум специально не называл их пиратами, чтобы не злить Ялонга. Ялонг думал. Он понимал, что без него не обойтись, и взвешивал, что он может потребовать взамен. И вот, когда решение его созрело, он ответил:

- Что вы можете предложить мне за оказанную вам помощь?

- Всё зависит от того, какую помощь вы нам сможете оказать. Если только виманы – то деньги. Если вы возглавите захват форта и будете отвечать за успех операции в целом, а также повлияете на Совет Конфедерации, который примет решение о придании островам Торбея статуса свободных от обязательств перед Конфедерацией, то, безусловно, – партнёрство в будущих прибылях.

Ялонг знал, что ему не нужны деньги. Ему нужна была власть, влияние в Торговой Федерации, и это был прекрасный ход для него.

- Я соглашусь на голос в Совете директоров Торговой Федерации. Остальное меня не интересует.

Это был удар под дых. Такой наглости Рум не ожидал. Это будет очень трудно сделать, даже с учётом тех перспектив, что открывались перед ТФ в случае поддержки Ялонга.

ТФ состояла из свободных граждан, и каждый голос был подкреплён капиталом, внесенным в Устав ТФ. Просто так взять и ввести в состав Совета ТФ человека, пусть даже такого влиятельного и известного, как Ялонг, было делом отнюдь не простым, требовало множества переговоров и, как следствие, – уступок другим членам Совета. Рум понимал это и потому не спешил с ответом.

Ялонг понимал всё, что происходило в этот момент в голове Рума, и не торопил его с ответом. Он примет его условие, дело только во времени.

- Я не могу обещать вам это место, пока не переговорю с несколькими самыми влиятельными членами Совета.

Рум волновался. Это был очень ответственный шаг. И само главное – отказать Ракшасу он не мог. Это было равносильно самоубийству.

Ялонг тоже понимал это.

- У тебя нет выбора, а потому ты начинай свои переговоры, а я начну свои приготовления.

Точка в переговорах была поставлена.


Научить воинов Братству. Это было очень трудно. А с учётом недостатка времени – почти невозможно.

Наврунг третий день бился над практическими упражнениями Круга, но дальше известных границ магического нагнетения энергии у него дело не шло. Всё ограничивалось волей участников, волшебства же Братства не возникало. И резервуар беспредельной мощи, который был богатством Братства, не открывался.

Такими усилиями они могли продержаться какое-то время, но победить – вряд ли.

Не хватало силы, интенсивности, чистоты братских чувств. Как ни странно, но только сердечное родство участников могло переродить Круг в Братство.

Но как открыть в людях это братское чувство? Как научить их Братству?

Этот вопрос стал самым главным для него. Отец ничего не мог ему подсказать. Он понимал, что сын взялся за почти невыполнимую задачу, которую на веку Тимлоа никто решить так и не смог. Но близость Наврунга к Сынам Света, претворивших Братство на Земле, всё-таки давала надежду на прорыв.

И вот ночью Наврунг увидел Гьянга.

Это не был вход в духовном теле, как бывало раньше. Это был как бы сон, но не сон. Они стояли на берегу океана, и Гьянг смотрел вдаль, а Наврунг был объят счастьем, но не волнительным, а спокойным. Гьянг заговорил:

- Можно от одной свечи зажечь тысячу свечей. Но если нет огня, то как зажечь? Можно от одного сердца передать смысл другому. Но если смысла нет, что передавать? Чтобы научить Братству, ты должен быть объят идеей Братства, как факел бывает объят огнём.

- Но я, кажется, понимаю её…

- Понимать не значит владеть. И зеркало светит от солнца, но то не его свет. Ты сам должен стать солнцем, чтобы суметь возжигать сердца приносимыми смыслами.

- Но как это сделать?

Гьянг молчал. Он смотрел вдаль. В этом сне он был высок ростом, даже выше Наврунга, и взгляд его, казалось, лучился иным светом, чем можно было себе представить в том мире, откуда Наврунг пришёл.

Гьянг повернул голову к Наврунгу.

- Хорошо, я покажу тебе Братство.

И вот уже другие небеса, другой мир, другое время.

Они спускались с холма в долину, где был небольшой город.

Наверное, что-то произошло с чувствами Наврунга, но он стал ощущать мир совсем иначе, чем привык. Если ранее он мог вдохнуть воздух полной грудью и ощутить запахи листвы, и травы, и цветов, то здесь он вдыхал воздух, но не запахи проникали в него, но смыслы. Это было удивительно осознавать, но такова была реальность этого чудесного места.


Издалека были слышны стуки молоточков, что-то активно строили. На большом валуне, вросшем в землю, сидел пастушок и выводил мелодию удивительной чистоты, но пас он не овец или коз. Его музыка привлекала и завораживала небольших крылатых фей, ростом с флейту. Они летали вокруг, исполняя удивительные танцы, создавая атмосферу волшебства вокруг молодого флейтиста. Он играл ради красоты, они танцевали, и в этом был смысл жизни этих замечательных существ. Они ткали волшебство, как ткачи ткут ткань. Это волшебство, как дымка, обнимало собою травы и камни и опадало на них, как роса. Эту росу собирали местные жители и использовали её для творчества. Здесь не было нужды добывать пропитание, и главным занятием являлось создание красоты во всех мыслимых и немыслимых видах. Росу фей использовали, как мы используем глазурь для покрытия предметов из глины. Роса эта придавала всем произведениям атмосферу волшебства и хрустального звучания - такого другими способами очень трудно было достичь.

Всё это Наврунг понял в мгновение ока, и ему даже захотелось поучаствовать в творческом процессе создания произведений искусства, вылепить чашу и окунуть её в волшебный раствор, осушить в лучах утреннего солнца и выставить на общую радость. Такое воодушевление, по-видимому, что-то изменило в пространстве вокруг города, тихая музыка, доносившаяся со всех сторон, стала веселее, и жители стали один за другим выходить из своих домов поприветствовать того, кто преисполнился радости предчувствия творчества.

Подходя к городу, Наврунг видел их, выходящих к нему навстречу с радостными улыбками. Не было среди них очень старых или очень молодых, все были красивы и как-то, удивительным образом, преображены, как если бы недостатки земные отошли, но осталось лишь совершенство их душ, ставшее вдруг видимым и преобразившее их лица.

Но самое главное – было нечто общее во всех них. Несмотря на различные одеяния и непохожие лица, было что-то, что объединяло их.

С первого момента этого сна Наврунг испытывал к Гьянгу такие близкие чувства, как если бы тот был отцом ему, даже не ему, а его душе, и доверие его было так велико, что не было на земле силы, заставившей бы усомниться Наврунга в своём Учителе. Здесь же эти люди смотрели на него как на родного: было в нём то, что было и в них, и это было очевидно и для него, и для них, и для Гьянга.

- Учитель, кто все эти люди?

- Они твои собратья.

- Но почему так?

- Каждый имеет в Надземном обитель родственных душ. Это родство ткётся многие жизни, и причина ему – родство в духе.

- Но что такое родство в духе?

- Оно имеет причиной происхождение душ. Души рождаются во Вселенной однажды, и под одной звездой рождаются сонмы их. Те, что в этом мире имеют примерно схожий уровень развития, приходят в обители родственных душ.

- Тут таких много?

- О да. Гораздо больше, чем селений на земле. Есть те, кто выше, и те, кто ниже. Отличаются они светимостью и красотой. Потому и упражняются все в красоте, что она позволяет потом уйти выше.

- Но куда выше-то?

Гьянг улыбнулся.

- Нет пределов красоте и Свету. Она везде, и всё есть лишь градации её. Всё стремится к лучшему. И люди тоже.

Между тем они спустились к входу в город. Всматриваясь в лица, Наврунг понял, что он – хоть и младший, но брат всем этим людям!

Это было удивительное чувство. В нём были и радость, и воодушевление, и удивление, и чистота, и главное – он понимал, что и они точно так же понимают его, как он их. Слёзы радости навернулись ему на глаза, и весь остальной мир практически перестал для него существовать. Некое подобие экстаза счастья затопило собой душу.

И с этим чувством он и проснулся.

Он не сразу понял, что всё закончилось, и слёзы ещё орошали его щёки. Он плакал во сне, и это были слёзы счастья. Весь организм был потрясён увиденным и узнанным, теперь он знал, что есть те, кому он дорог, и это знание настолько занимало его, что весь остальной мир показался неважным, несуществующим. Возвращаться к реальности не хотелось.

Однако начинался новый день, и время не ждало.

Но теперь он точно знал, что такое Братство, и чувствовал, что теперь сможет передать это Знание другим.


Солнце ещё не нагрело безжизненные камни, а Наврунг и двенадцать претендентов на вхождение в Братство уже стояли в тени скалы у кромки воды. Океан дарил прохладу, и тень скрывала их от тяжёлых и неумолимых солнечных лучей, так что ничего не мешало воинам слушать его.

Был среди них и его отец. Он чётко знал, что сын ведёт их тропой высокой, и вовсю старался понять, о чём тот говорит. Понять и применить.

- Вы должны понять, что сила Братства велика, но лишь когда единство достигнуто. Можно сравнить это единство с производством домотканого полотна. Каждый момент понимания единства будет вашим вкладом в общее дело. Каждый момент розни будет уничтожением той части полотна, что покрывает вас. Сегодня мы начнём практику Братства, как её практиковали Сыны Света. Если кто-то не согласен с этим, пусть лучше уйдёт сразу.

Никто не шелохнулся. Подождав несколько мгновений, Наврунг продолжил:

- Основа Братства – это доверие и самоотречённость. Не может быть братом робкий или уклончивый человек. Не может быть Братства там, где не доверяют друг другу. Братство может быть лишь там, где каждый берёт на себя ответственность за свой труд и своё участие. Так будем и мы этому учиться. Сегодня – практика доверия. Вечером устроим испытания. Разбейтесь на пары. Один пусть завяжет глаза, другой пусть подсказывает ему, как идти. До обеда пусть один ходит с завязанными глазами, после обеда – другой. Не старайтесь уберегать друга ото всех опасностей, пусть вы набьёте синяки. Но доверие от этого не должно разбиться вдребезги. Учитесь доверять полностью, до самого конца. Так приблизимся к понятию Братства.

Воины разбились на пары, как хотели, и стали карабкаться вверх.

В тот вечер все они, ободранные, измождённые, но довольные, предстали перед своим Мастером на вершине горы, венчающей остров.

- Посмотрим, как вы научились доверию. В парах продемонстрируйте, что можете.

Один за другим они стали пересекать путь в одну лигу. Наврунг смотрел, какова поступь, каковы движения рук и губ, кто и как подсказывает.

После поменялись, и обратно пошли другие.

Уже была ночь, когда экзамен закончился.

- Вы плохо справились. Я не увидел ни у одного твёрдой поступи, все шли осторожно и убоявшись.

Возникла пауза. Тимлоа, отец Наврунга, встал и спросил:

- Но как было идти? Тут же всюду торчат острые камни! Мы слушали советы провожатых и ходили осторожно, чтобы не переломать кости.

- Тимлоа, ты знаешь, что такое доверие Силе. Ты знаешь, что такое доверие скорости. Неужели ты будешь осторожничать, когда скорость твоя в десять раз выше скорости других воинов?

- Нет, я буду спокойно делать своё дело.

- Так и здесь. Надо настолько доверять друг другу, чтобы можно было спокойно делать своё дело. Это непросто, но без этого вам Братства не видать. А ведь практика самоотречения ещё сложнее.

Все сидели понурые и понимали, что в этот день не справились. Наврунг встал:

- Завтра на рассвете поменяетесь в парах. Возьмите других напарников. К вечеру опять буду испытывать вас здесь.

Нельзя сказать, чтобы ребята трудились плохо, вовсе нет. Они старались, и очень. И это было видно и им самим. Но доверие должно было быть полным, до самой глубины, и это должно отразиться в осанке. Идущий в доверии шагает как по широкой дороге там, где отвесные утёсы и шквалистый ветер. Эти шли осторожно. Пока.


Следующий день показал, что идти достойно, гордо выпрямившись, всё-таки некоторые могут.

Двух особо достигших желаемого результата Наврунг выделил из всех. В свете костров на окраине форта они ходили попеременно и остальные сидели и наблюдали. Учились тому, как надо действовать в полном доверии. Это было красиво и удивительно, ведь те, кто осторожничал, получали гораздо больше синяков и ссадин, чем эти двое. Вот уж, действительно, доверие – сила!

На третий день все работали с сильным желанием достичь того результата, что видели они ночью при свете костров.

И вот к концу пятого дня у всех это получилось.

Наврунг ликовал. Отец подошёл к нему:

- Сын, такого результата я не видел ни разу в жизни, а я многое повидал. Верно, рука Сына Света тут?

- Что ты, отец. Ребята стараются и помогают сами себе.

- Наверно, ты очень хорошо знаешь, что делаешь, раз у тебя получается так.

- Я видел, что такое Братство, отец. Мой Друг показал мне. И я ни с чем это не спутаю.

- Тогда у тебя точно получится. Я горд тобой, сын.

Отец ушёл. А Наврунг долго ещё размышлял о практике завтрашнего дня.

Во сне пришёл Гьянг. Они опять стояли на берегу океана и молча смотрели вдаль.

- Твои делают успехи.

Голос Гьянга был задумчив, но ласков.

- Они стараются изо всех сил.

- Да, но этого мало. Ты знаешь, что такое Братство, они – нет.

- Я думаю, у меня получится им объяснить.

Гьянг улыбнулся:

- Из всех неофитов ты самый храбрый. Стараешься объять необъятное и объяснить необъяснимое.

Они опять замолчали. Молчание нарушил Гьянг:

- Нельзя объяснить то, что можно лишь передать. Я помогу тебе, атлант.

Наврунг проснулся. Это сладкое чувство Высокого Собеседования было с ним всё утро. Такое невозможно забыть. Но он заметил, что стал уже привыкать к беседам с Учителем во сне. Его наставления ложились на удобренную почву размышлений и стремлений и потому помогали многое понять, хотя сказано было всего ничего.


Практика самоотречения проходила в подземелье форта.

Это было вырубленное в скальной породе помещение, специально приспособленное для психологических испытаний.

- Та цель, к которой мы идём, – это приобщение к озарению о том, что такое Братство. Ни один человек не может понять на практике Братства, если озарение не придёт к нему. Но чтобы озарение пришло, требуется приложить немало усилий. Это мы и делаем.

- Но что такое озарение?

Петерцеен Кум был на голову выше всех остальных и мощнее, но душа его была тоньше устроена, а потому иногда он задавал вопросы как ребёнок.

- Когда некий смысл ворвётся в твою душу, и опалит её, и удивит, и одарит чем-то важным, и ты поймёшь то, что не понимал ранее, – это и будет озарение смыслом. Именно так вы, воины, должны понять Братство. Пока этого понимания не будет у вас, Братство не состоится и энергии тысячекратной силы не проникнут через вас на поле брани.

- А оно точно будет, озарение?

Действительно, Кору Манн был прав, не так просто получить озарение. Тем более детям простых тружеников и воинов.

- Мы практиковали доверие. Ты понял, что это такое?

- Да, я понял.

- Просто доверьтесь мне. Озарение будет.

После того как воины научились ускоряться, авторитет Наврунга был непререкаем, и, если он говорил, что будет, значит, будет.

Практика самоотверженности состояла в том, чтобы под гипнозом воины показывали, как будут себя вести в опасных ситуациях. Наврунгу предстояло внушать им различные ситуации и наблюдать, как они, совершенно убеждённые в действительности с ними происходящего, будут себя вести.

Зал был большим, пол – ровным, и в тот день все они вдоволь насражались с внушёнными им полчищами врагов и страшными чудовищами.

К вечеру стало ясно, что Наврунгу достались очень храбрые ребята: с самоотверженностью проблем не было ни у кого. Хотя бы это радовало.

Перед сном Мастер произнёс такие слова:

- Все вы должны помнить, что боги охраняют сон таких славных воинов. И боги так же охраняют их и на поле брани. Но вы должны знать, что боги дают озарения и только они выбирают тех, кто должен быть озарён. Воспринимайте будущее озарение о Братстве как Дар богов, цените его, даже ещё не получив. Молите богов и ниспослании его, я же буду молить их со своей стороны. Его послали мне, и, если вы будете молить самоотверженно, так же, как сегодня сражались, боги пошлют и вам.

Все разошлись. Огонь в очаге играл светом, а Наврунг вспоминал слова Гьянга о том, что он пытается объять необъятное и объяснить необъяснимое.

«Вот мы и посмотрим, насколько это невозможно», - подумал он, и сон унёс его в те дали, о которых кто-то слышал, но мало кто посещал.


Последующие три дня прошли в тренировках скорости и молитвах о ниспослании Огня Братства. К исходу третьего дня Наврунг собрал своих двенадцать учеников в Подземелье испытаний. Зажгли факелы и благовония, все вместе вознесли молитвы богам и застыли в ожидании.

Гьянг учил, что от одного факела можно зажечь остальные и от одного разума можно передать другим. Раз это возможно, следует эти знания применить.

Отец Наврунга был прирождённым магом и владел многими секретами магического мастерства, но относился к этому как к увлечению, а не к работе.

Однако сейчас он выступал в роли Святителя. Чтобы помочь воинам в получении озарения и ускорить его получение, следовало намагнитить их сознания, увеличить внутренний магнетизм. Как поймать стрелу проще, если летишь с ней рядом, так поймать озарение проще, если напряжён хотя бы примерно так, как то сознание, что это озарение послало. А без пославшего тут явно не обойтись.

Наврунг был уверен, что Гьянг использует все возможности, и надо было помочь воинам принять благостные посылки.

Разместились в круге, и Наврунг занял срединное место.

Тимлоа начал петь. Это был древний напев, и не слова были важны, но ритм. Все подхватили, и вот уже напев раскатывался под сводами подземелья. Слова напева говорили о существовании всесильных светлых богов и создавали торжественный настрой. Но ритм делал удивительное – он как бы электризовал всех присутствующих. Они впали в подобие транса, и полчаса спустя волосы стали становиться дыбом от накопленного электричества.

Ещё некоторое время спустя от их тел стал исходить свет, но на это никто не обращал внимания. Наврунг был сосредоточен на понятии Братства, как он его знал. Он ощущал как бы некую эссенцию смысла, и ничто более не занимало его разум.

Когда первые лучи солнца коснулись земли, в отверстие в потолке пробился солнечный свет и обряд закончился. Придя в себя, воины встали. Все были задумчивы и быстро разошлись по комнатам. Весь следующий день они продолжали молитвы, и Наврунг посещал их одного за другим, обсуждая то, как каждый из них понимал Братство.

Действия последних дней не прошли даром. Их сознания углубились значительно, ум стал гораздо яснее, и понимать каждый из них стал как никогда прежде.

И вот в процессе бесед и стало происходить самое интересное.

Посредством молитв и нагнетаний электричества в сознание они стали более восприимчивы к идеям, и теперь слова Наврунга ложились на подготовленную почву, а молитвы и устремления к богам сделали Знания о Братстве желанными.

Каждого из них Мастер спрашивал:

- Что понял ты о Братстве?

И каждый отвечал, как мог.

Видя нить мысли, Наврунг в беседе вёл эту нить в ту область, где он Знал, что идея Братства проникнет в сознание и принесёт свой урожай в виде открытия понимания.

Каждый приходил к пониманию того, что Братство собой представляет, и, лишь когда Наврунг убеждался в том, он шёл далее, к следующему.

В тот день не было ни одного, кто бы не понял. Это было тем более удивительно, что о Братстве эти люди узнали совсем недавно, несколько дней назад. Верно, Гьянг был тут неподалёку и помогал своему ученику испытывать сердца друзей и передавать им знания без искажений.

Радостны были лица узревших. Вечер провели в молитвах.


Ночь принесла счастье общения. Пришёл Гьянг. Но в этот раз они стояли под ночным небом и смотрели на звёзды.

- Ты правильно уловил, что лишь собственные усилия могут привести к озарению и что углубление сознания магнетизмом способствует тому.

- Я очень старался, Учитель…

- Теперь тебе предстоит самое трудное. Извлечь пользу из этого урока. Ты вдохнул в них ясный свет знания о Братстве. Но как теперь сможешь ты Братство осуществить?

- Но, Учитель, у нас есть цель.

- Да, и цель эта – спастись в грядущей бойне, я знаю. Но что дальше?

- Я не знаю, Учитель. Наверное, будут ещё новые битвы, и эти ребята смогут и в них проявить себя…

- Жизнь воплощённых слишком коротка, чтобы так ценить её. Думай другими числами. Не жизнь, а жизни. Не страна, а страны – и тогда тебе станет ясно, зачем я помог тебе собрать этих людей.

- То есть моё задание не исчерпывается победой в этой битве и возвращением в Город Золотых Врат?

- План имеет более чем один пункт, но Братство созданное неуничтожимо.

Воцарилась пауза. Звёзды здесь были ярче и удивительно чище, чем на Земле. Наврунг любовался ими и обдумывал слова Гьянга.

- Но как я смогу объяснить им?

- Не надо слов. Знай сам, это уже много.

Опять пауза, опять звёзды и новые мысли.

- Учитель, как условия Круга перенести на Братство? Просто действовать также?

- Ты опять не понял самого главного. Сродство сердец и исполненные условия приближения дают соединение с шестым состоянием материи в самый момент осознания сродства. Не нужны мантры и заклинания, не нужны искусственные меры, как это принято в Круге. Оставь лишь распев ритма огня и отправляй воинов по три. Их основная природа сделает всё сама.

- Мне просто отправлять их и всё?

- Да, они будут неутомимы не потому, что участвовали в ритуале, но потому, что сердца их соединены.

- Учитель, мне становится ясно, что такое Братство… Это не место и не время, это акт соединения сердец… Как это просто! Но почему по три?

Гьянг улыбнулся своей звёздной улыбкой.

- Ты хочешь знать всё и сразу. Союз трёх более устойчив в бою. Ты увидишь. Просто делай так.

Сон закончился, но полученные знания окрыляли. Теперь он знал, что делать.


Настало утро, когда двенадцать узревших воочию идею Братства собрались в Большой Круг. Им предстояло приступить к практике большого Круга Братства.

- Вы должны понимать, что идею Братства надо полюбить всем сердцем, только так она сможет раскрыться в ваших сердцах. Братство лежит не в области ума и не в области чувств, но в области сердца. А сердечная энергия неистощима. Поняв эту идею всем сердцем, приняв и полюбив всем сердцем, только так вы сможете быть неутомимыми в бою. Сердце подобно солнцу. Оно светит всегда и никогда не знает утраты силы. А теперь скажите мне, мои воины, как вы понимаете Братство, состоявшееся среди нас.

И вышел вперёд Клус Маг, старший офицер, и сказал:

- Я не знал, что такое Братство, пока не узнал его здесь. Понял я, что нет разделения в нём. И каждый несёт всю ответственность перед всеми, и каждый заботится обо всех, как о себе. Скорее сам встану в бой, чем позволю кому-то пасть. Так чувствую.

- Но что Братство для тебя?

- Основа жизни. Теперь я не смогу иначе.

- Ты хорошо сказал.

И вышел вперёд Тимлоа, отец Наврунга:

- Если и есть в мире то общество, которое подобно союзу богов на небе, так это Братство на Земле. Я долго искал, как воплотить в жизни свои мечты. Теперь я знаю, как воплощаются они. Братство – вот имя их воплощению. Это то, что я искал.

И вышел Хья Нум:

- Раньше я знал, что надо сражаться и выжить. Теперь я знаю, ради чего мне надо жить. Братство полагается мною как земная обитель, и нет на земле выше смысла, чем Братство, а раз так, то ради него стоит жить и умереть.

И вышел Крогс Хина:

- Наши братья, кто знает меньше нас в ускорении, но не меньше нас по духу, смогут стать как мы. Они смогут понять ускорение, ведь теперь мы – одно.

Встал Гиско Чой, один из неуспешных:

- Я понял, что вне Братства мне нет желаний. Идея Братства как путеводная звезда, и теперь, когда мой взгляд коснулся её, я не мыслю иного пути.

Встал застенчивый великан Петерцеен Кум:

- Ну, нет ничего важнее. Если долго смотреть на солнце, то потом оно будет всюду, куда ни посмотришь. Когда я понял Братство, теперь я всюду вижу его. Мне такая жизнь по нраву. А Мастер вообще волшебник. Вот.

Он растрогался и сел, утерев нос.

Сказали и все остальные.

Понял Наврунг, что идея Братства увлекла их. Они были искренни в своих чувствах, эти недавние рубаки. Теперь осталось малое – подтянуть отставших, неуспешных в ускорении.

Скажи мне, Хья Нум, видишь ты ту рыбацкую лодку у другого острова?

- Да, Мастер.

- Сможешь ли ты так ускориться, что волны будут как камни, а ты сможешь добежать туда и обратно?

Не говоря ни слова, Хья сосредоточился, через несколько мгновений он исчез и тут же появился.

- Я сделал, как ты сказал, Мастер. Там два рыбака и малый улов.

- Хорошо. Теперь скажи, Хья, может ли Петерцеен так?

- Я не видел, чтобы он был так быстр, Мастер.

- И я. Но сможет ли он?

- Все люди могут так, разве нет?

Наврунг перевёл взгляд на богатыря:

- Ты слышал, Петерцеен, что сказал Хья? Все могут так.

- Да, Мастер. Но мне не хватает чего-то, что поможет мне. Может, сосредоточения?

- Тебе не хватает веры в себя. Всем её не хватает. Мы сделаем так. Все пусть твердят Ритм Огня, а Петерцеен пусть пробует.

Все стали полукругом вокруг него и начали дружно нараспев: «Амита! Амита…»

Петерцеен покраснел от такого внимания и вспотел от ответственности.

Наврунг подошёл и шепнул ему на ухо: «Не бойся, друг. Просто доверься». И волнение вдруг отступило, и сосредоточение сразу же вынесло его на другие берега, как бы неведомый ветер надул паруса стремления, и вдруг голоса собратьев стали медленно-тягучими. Петерцеен испугался от неожиданности, закрутил головой, и голоса вернулись к своему нормальному звучанию.

- Что это было, Мастер?

- Это было то, чего все так долго от тебя ждали.

В тот день все ранее неуспешные поняли скорость, и не стало преград перед ними. Братство состоялось.


Последующие три дня неуспешные достигли результатов, которых от них так долго добивался Наврунг. Это было удивительно, как легко им всё давалось. Не было ничего, что не смогли бы они.

Другие, кто ранее достиг этих берегов возможностей, вовсю осваивали высокие прыжки. Одно – это ускорить собственное время. Другое – не чувствовать преград и проходить сквозь скалы, как сквозь туман. Они учились и этому.

Поистине, такого успеха и таких достижений в группе не видел ещё никто и никогда из воплощённых. Нет, наверное, в закрытых школах магии отдельные счастливцы и достигали чего-то подобного. Но так, чтобы все вместе в одно время, да к тому же во внешнем мире – нет, такого не видел ещё никто из ныне живущих. Да и в легендах о таком не говорилось.

Три дня спустя устроили учения.

Гарнизон форта разместился на двух штатных гарнизонных десантных кораблях и должен был высадиться на форт с небольшой высоты за считанные мгновения.

Группа Наврунга красной краской должна была пометить всех в момент десантирования (вместо яда), и, когда последний воин вступит на землю форта, все должны были быть помечены красной краской. Шея, грудь – вот куда надо было метить.

С рассветом два корабля зависли над площадью форта, и воины как горох посыпались из него.

Братство Наврунга за минуту до этого разделилось на три части.

Две тройки стали по бокам от площади, остальные шестеро и Наврунг разместились под навесом и стали напевать Ритм Огня. Сам Наврунг видел, как медленно, очень медленно плывут воины вниз. Как две тройки орудуют краской, помечая тех, кто уже приземлился. Времени было полно. Он отметил про себя, что если кораблей будет не два, а четыре, они всё равно успеют.

Спустя минуту человеческого времени все воины уже стояли на площади и с удивлением осматривали следы краски на своих телах, а группа Наврунга, смеясь и хлопая в ладоши, вышла из-под навеса.

Когда воины отмылись от краски, опыт повторили, но теперь уже две другие тройки метили краской выпрыгивающих из виманов атлантов. Результат был примерно тот же.

После обеда опыт повторили, но теперь уже одна тройка разрывалась между двумя кораблями. С трудом, но успели. Пока солнце не село, все тройки успели пройти этот опыт. И, когда огромное светило коснулось линии океана, этот же опыт прошёл Наврунг, но один.

Первые мгновения он легко метил всех, и ему даже стало скучно. Тогда он ускорился ещё, по медленно падающим телам воинов, как по висящим в воздухе глыбам камня, забрался в виман и пометил всех. Сначала он сделал это в недрах первого корабля. Затем ту же процедуру повторил и во втором.

Таким образом, ещё в кораблях большая часть воинов уже была окрашена в красный цвет. Он даже успевал некоторым наносить рисунки на грудь. Изображения леопардов и птиц корунцов красовались на груди многих воинов ещё до того, как они покинули корабли.

Это был не просто успех. Это был ошеломляющий результат. Маги не знали устали и отработали весь день так легко, как если бы прогуливались, а не сражались.

Теперь Наврунг был в них уверен.

В тот день, когда в форте шли учения, Рум Берт и Ялонг Бий вели переговоры. У Ракшаса всё было готово. Десять десантных кораблей вместимостью до ста воинов каждый ждали приказа, и они были способны высадить тысячу воинов за пару минут, а через полчаса – вторую тысячу. По мнению Ялонга, этого было достаточно. Рум Берт был того же мнения. Место в Совете Торговой Федерации было Ялонгу уже обеспечено проведёнными переговорами.

День вторжения был назначен на начало следующего месяца.

До него оставалось два дня.


И снилось Тою в ночи.

Снился ему арий, спокойный лицом и вдумчивый взглядом. Белые одежды с бирюзовым рисунком, вороненая чернота забранных на темени волос, бронза лица и заснеженные горы вдалеке…

Той любовался этим красивым человеком, но более всего ему запомнилось выражение его лица. Не просто спокойствие, но отрешённость и, вместе с тем, человечность – такое сочетание заставляло уважать этого человека. Такие всегда обращают на себя внимание, и невольно уважение людское с первых мгновений окружает их, где бы они ни находились.

Сон принёс спокойствие и чистоту ощущений, как если бы душа омылась в водах сердечного покоя. Но разве такое бывает? Той не знал, но этот человек буквально врезался ему в память.

И вот, когда солнце стало клониться к закату, а все домашние дела были уже выполнены, Той увидел этого человека, стоящего на балконе комнаты для гостей.

Что он тут делает? Ялонга в доме нет, его помощников тоже. К кому пришёл гость?

Арий повернулся к Тою. Их взгляды встретились, и маленький арий просто утонул в этих бездонных, как омуты, сияющих и спокойных глазах незнакомца.

Тот протянул малышу руку. Как заворожённый, тот подошёл к Гостю и вложил свою маленькую ладошку в его большую и тёплую ладонь. Неизведанные чувства нахлынули на малыша Тоя. Перед ним был не просто друг. Это был невозмутимый, как горы, спокойный, как море, и ласковый, как утреннее небо, человек, который видел в Тое что-то такое, чего и сам Той не знал. Доверие, детское и безудержно открытое, прорвалось в малыше, как река прорывает дамбы, и он заплакал. Тихо всхлипывая, его душа рассказывала незнакомцу, как плохо ему тут, среди врагов, чужих и злобных великанов, для которых он не больше домашнего животного, вылизывающего углы огромных залов. Его душа плакала, слёзы тихо катились по щекам, и искренность доверия ткала связь между душами сильнее, чем стальной канат. Несколько минут стояли они так.

Гость знал всё, что душа маленького ария хотела поведать ему. Тончайшая душа, она ждала дружбы и любви от людей, а наталкивалась на злобу и отчуждение, и это ранило её всё это время. И слёзы, как кровь из этих ран, струились по его лицу, капая на порванную во многих местах рубаху. Гость смотрел в его душу, как смотрят в родники, и лучи его глаз, казалось, исцеляли душевные раны малыша – так много ласки и участия было в них. Не проронив ни слова, так и стояли они, и никто не нарушал их уединённого молчаливого общения.


И вот, когда раны души затянулись и слёзы перестали истекать из них, как сок течёт из раненых растений, Гость сказал:

- Мне нужна твоя помощь, малыш.

Что может быть лучше в жизни, чем оказать помощь такому человеку? В этот момент душевного откровения Той был готов сделать для этого человека всё что угодно.

- Завтра утром, до того как Ракшас придёт в свой кабинет, нужно, чтобы ты пролил кровь из своей руки на шею говорящего пса.

Брови Тоя удивлённо поднялись. Зачем собаке его кровь? Он не замечал, чтобы она питалась вообще, не говоря уже о крови маленьких мальчиков.

- Это нужно не собаке. Так ты навсегда заставишь её замолчать. Она не скажет Ракшасу ничего об опасностях его путешествия, и если на то будет воля богов, то обратно из похода он не вернётся.

О, это была самая хорошая новость! Помочь Гостю покончить с этим злым атлантом – это было действительно Дело, и какое! Той согласно закивал, Гость улыбнулся, погладил его по голове.

- Когда хозяин не вернётся, начнётся переполох. И утром следующего за этим дня тебе надо будет бежать. Как только выберешься за стены, мы тебя найдём. Я и мой друг, он атлант.

Той опять заплакал, но теперь это были слёзы радости и благодарности за то, что этот человек хочет его спасти. Выбраться из этого ужасного места было самой заветной мечтой Тоя, он соскучился по маме, по родным и по своей деревне. Он хотел к своим горам, здесь же жизнь для него была подобна пребыванию в роскошной клетке со злыми зверями.

Гость кивнул и направился к двери. Той поспешил за ним. Ему очень не хотелось расставаться с этим человеком, подарившим ему надежду.

Пройдя коридором, они вышли в большой холл. Замок был пуст, лишь несколько стражей находились в нём. И когда Той с Гостем уже подошли к огромным дверям, выходившим на городскую улицу, произошло неожиданное. Один из стражей замка застал их, открывающих дверь на улицу. Ни секунды не раздумывая, страж метнул дротик в Гостя. Гьянг услышал свист летящего копья и в последний момент успел увернуться, так что оно пригвоздило лишь часть его рукава к дверной коробке. В падении Гьянг взглянул на атланта, замахивающегося вторым дротиком, и в ту же секунду тот застыл. Страж окаменел в тот самый момент, когда дротик уже отрывался от его руки. Так, стоя на одной ноге и касаясь кончиками пальцев почти пущенного копья, страж и застыл. Нет, он не превратился в камень. Но тело его стало твёрдым и неподвижным, как камень.

- Малыш, беги отсюда.

Той со всех ног рванулся в свою комнату. Освободив рукав от застрявшего в косяке двери копья, Гьянг посмотрел вслед убегающему Тою, затем махнул рукой в сторону стража и тут же скрылся за дверью.

Страж упал со страшным грохотом, его копьё покатилось по полу, дверь закрылась.

Страж так и не понял, что это было. Ему показалось, что кто-то стоял около двери, а затем его там не оказалось… Малыша Тоя он не видел.

Всё обошлось.


Солнце уже село за океан, но лучи его ещё освещали безоблачное небо; океан тихой водою одарял накалённую землю свежестью и влагой, и казалось, что весь мир наполнен успокоением и тихой свободой.

Наврунг стоял на гребне холма над фортом, вглядываясь вдаль. Ему казалось, что небо что-то хочет сказать земле, и это ожидание земли и желание небес сейчас, как елей, проникало в его душу. Он растворялся в Природе, и Природа говорила в нём. Это осознание Природы как живого существа недавно пришло к нему, и узнавание желаний небес и земли, их постоянный разговор стали занимать его всё больше и больше.

Казалось, что за этим тихим шёпотом скрывается нечто такое, что может перевернуть всю его жизнь до самого основания. Разговоры Природы манили неким таинственным смыслом, что скрывался за всем этим действом, как за горизонтом находится нечто, невидное взгляду, но важное и потому манящее.

Узнавал он, что песни небес ласковы и пространны, зовы земли настойчивы и горячи, волнения океана внешне равнодушны, но страсть вод много больше голоса земли отдаёт небесам своей жгучей любви. Знал он, что воздух плотен, много плотнее земли, хотя выглядело наоборот. Но эта видимость не останавливала его в поисках того, что дало бы понимание занебесного смысла. Он понимал, предчувствовал всем своим существом: есть нечто, что выше ласки небес и любви вод и земли, оно-то и является главенствующим природным голосом, но при этом непостижимым разумом человека – так высок был этот смысл.

Вслушиваясь в голоса Природы, Наврунг стремился понять этот занебесный смысл, и предощущение Открытий манило его, обещало дать новый смысл всему его существованию.

Он не заметил, как рядом с ним появился Гьянг.

Оказалось, что они уже несколько минут смотрели вдаль вместе – так глубоко Наврунг был увлечён созерцанием.

- Ты снова учишься.

Гьянг улыбался своему ученику искренней улыбкой обрадованного встречей человека.

- Учитель, я пытаюсь узнать смыслы наднебесные…

- Да, я знаю. Так и рождаются адепты, Лану. Они вслушиваются в окружающую Природу, и та даёт им Тайны и их самих.

- Так занебесный смысл – мой?

Наврунг искренне удивился. В поисках его он настолько забывал о себе, что, казалось, мог часами стоять так и не чувствовать своего тела.

- Ты узнаешь, что Природа объединила различные части свои тончайшими нитями взаимных влияний и связей, так что части Природы, вызванные к твоему духовному Оку, открывают тебе не только смыслы Небес, но и твои.

Они молчали. Наврунг осознавал узнанное. Так где – он, а где – Природа? И что такое Природа? Он сам? Или нет? Но ласка Природы не есть его душа, она иная.

- Скажи, Учитель, как различать мне?

- Зачем?

Этот вопрос поставил его в тупик. Действительно, а зачем? Гьянг помолчал и продолжил.

- Лишь Природа одна знает все Тайны, и, лишь соединяясь с ней, ты можешь узнать Их. А потому не разделяй.

- Но что есть эти Тайны, Учитель?

Гьянг улыбался: ему нравился неукротимый нрав ученика, всегда ищущего там, где другие и не думали, что что-то есть.

- Тайнами теми мир держится, и тот, кто узнает Их, станет одним из Держателей мира.

Эти слова поразили Наврунга в самое сердце. Значит, «Держатели мира» и есть те, кто стоит по ту сторону мироздания, его Творцы и создатели? Так он понимал эти слова.

- Ты правильно думаешь.


Слова Гьянга вызвали в его груди ещё большую бурю эмоций. То, что он так неукротимо искал всё это время, Учитель открыл ему несколькими словами, простыми и ясными, но такими важными и удивительно глубокими!

- Учитель, но откуда столько мудрости в тебе?

Наврунг задумчиво смотрел вдаль, скрестив руки за спиной.

- Там, за небесами, в чёрном, как смоль, мироздании, есть Тайны такие, что и представить себе не можешь Их. Такие не даются умозрительным размышлениям. Те, кто знает Их, владеют мудростью изначальной.

Казалось, весь мир переменился. Так значит, мудрость не ограничена этими явлениями Природы? Но как такое возможно? Мудрость нуждается в разумах, чтобы хранить и развивать её. Но что это за разумы, кто знает так? Представить себе это Наврунг не мог.

- Когда-то давно, когда нашей планеты ещё не было, те Разумы были людьми. Спустя время они стали богами. И те люди, которые живут здесь, когда-то станут такими. Если дойдут.

Слова Гьянга многое прояснили Наврунгу. Он понял, что человеческой эволюцией Разум не ограничивается, но как это должно быть – он не представлял.

- Но кто станет так?

- Лану, ими станут те, кто при жизни оставит иллюзии и отправится за правдой жизни нездешней. Такие, если будут успешны, изменят свой разум до качества Вечности, и это сделает их способными.

Небо начинало темнеть. В южных широтах ночь приходит быстро.

- Но такие важны? Природе?

- О да! Природе они как дети. Как родные дети, и Она любит их, как матери любят своих детей. И возвращать Природе её потерянных детей – вот наш Закон.

Наврунг был ошеломлён этими открытиями, он был как переполненный сосуд – так много узнал он.

Ему очень, очень захотелось приложить и свою руку к этой работе, благороднее которой он и представить себе не мог.

- Но как могу помочь я?

Природа открывалась Наврунгу такими гранями чистоты и Разума, что он не мог не восхититься ласкающими волнами Беспредельности, что касались его души и вызывали самые удивительные, самые прекрасные чувства. Восхищение, любовь к Природе как к первооснове, сознательной и оттого грандиозной, наполнили его.

- Природа воплощена в Ассургине, и ты должен это знать. Как закон имеет свои частные проявления, так и Природа имеет своего выразителя, разумное проявление. Потому знать Её и помогать Ей есть высшее счастье для того, кто понял Природу. Подумай об этом, и ты поймёшь.

Наврунг пребывал в таком удивительном состоянии расширения Знания, что идеи Гьянга не вызывали уже удивления. Как река впадает в океан, так разум Наврунга влился в единое Знание о Природе, и слова Учителя лишь сопровождали его в этом плавании, как рулевой направляет лодку. Но Знания эти открывались ему сами по себе, во всеобъемлемости и предвечной, незамутнённой красоте.

- Учитель, высшее счастье – знать так.

- Ты правильно понял.

Прошло ещё немного времени, волна чувств улеглась, оставив в душе Наврунга счастье, которого он ещё не знал. Так волны прибоя оставляют узоры на песке.

Гьянг прервал молчание:

- Завтра вторжение. Пора действовать. План ты знаешь.

Эта новость не взволновала атланта, он был готов к ней каждый момент своей жизни, а счастье от открытий этого вечера было так велико, что спокойствие не нарушилось ни на йоту.

- Спасибо, Учитель. Я буду готов встретить мликов.


Наврунг продолжал смотреть вдаль. Над самым горизонтом показались яркие точки. Это были виманы, подсвечиваемые зашедшим уже солнцем. Они шли на большой высоте, их было не менее двадцати, и были они не маленькие.

«Двадцать кораблей, идущих с юга. Это не могут быть корабли Торговой Федерации. Слишком много. Корабли из Ажена летают с севера – так ближе. Значит, действительно, начинается».

Наврунг быстро сбежал со скального гребня, через несколько минут он достиг форта.

Через полчаса лёгкий, быстрый виман с двумя гонцами и депешей покинул форт, устремившись на запад, чтобы, заметая следы, обогнуть три острова и взять путь на север. Они успеют – Наврунг не сомневался.

Лагерь замер в ожидании. Никто не мог заснуть. Нападение могло начаться в любой момент.


Той прокрался в комнату Ракшаса. Раннее утро давило сумраком, всюду мерещились шорохи и тени, но Той отважно продвигался к цели – говорящему деревянному псу. Утренний сумрак скрадывал очертания предметов, и, казалось, они оживали. Озноб стал бить малыша, но он хоть и медленно, готовый в любой момент пуститься наутёк, но всё же отважно продвигался к намеченной цели.

Вот и пёс. Он был высок, его холка оказалась так высоко, что малыш с трудом смог коснуться её ладонью. Для этого ему пришлось встать на цыпочки. Держа левой рукой острый осколок стекла, припрятанный накануне, он резким движением порезал правую ладонь. Густая и почти чёрная в полутьме кровь облепила пальцы тёплым и липким. Опять привстав на цыпочки, Той стал размазывать, как мог, кровь по шее пса и той части спины, что примыкала к шее. Хорошенько намазав небольшой участок, он вдобавок окровавленной рукой прошёлся ещё и по брюху деревянного пса и лишь после этого почувствовал, что работа выполнена и он может быть свободен.

Обмотав ладонь принесённой с собой тряпицей, он тихонько покинул кабинет Ракшаса. Утро вступало в свои права, начались утренние хлопоты. В каморке под лестницей, где жил Той, были хороши слышны шаги просыпающихся жильцов Замка. Его никто не искал. День закружился в привычной круговерти дел, где каждый знал, чем ему заняться. Ракшас Ялонг Бий, утром ненадолго посетив свой кабинет, покинул Замок. Его сопровождала большая свита, и улетели они на большом вимане.

Весь день и вечер ничего не происходило. Вот уже и вечер опустился тёмным пологом на город, вот уже и звёзды зажглись на вечернем небосклоне. И вечерний бриз принёс с моря запах соли и рыбы. Ракшас всё не возвращался. Неужели он и вправду пропадёт, погибнет от руки этого Гостя, что всколыхнул в малыше Тое такие глубокие чувства?

Той решил, что утро покажет. И если ему суждено стать свободным, то пусть Гость окажется прав.


Виман с гонцами летел точно на север.

Пилот Вром Дели и преданный Наврунгу Каило мчались с депешей в Аратау, к Наставнику Наврунга, Овмату Евнору. Только он сможет оказать им помощь.

Солнце уже окрасило восток зарницей, когда они увидели на горизонте Город Золотых Врат. Погони не было, никто не ожидал, что они узнают о готовящемся нападении заранее, и потому заблокировать форт не успели.

Спустя час виман их опустился во дворе Овмата. Заспанный хозяин вышел в небрежно накинутой тоге, недовольным голосом спрашивая, кто такие.

Узнав о причине такого раннего пробуждения, он весь всполошился, уронил два раза депешу. Руки тряслись от волнения, и он никак не мог развернуть свиток. Солнце уже занималось, и в свете его лучей Овмат прочёл донесение:

«Пятнадцать средних десантных кораблей… пять кораблей сопровождения и защиты… корабль управления и подавления… более десяти тысяч воинов… напали на рассвете…»

Да, это было вторжение. Но показывать эту депешу сейчас было нельзя. Если напали на рассвете, то гонцы могли прилететь, лишь когда солнце войдёт в зенит. Надо было ждать.

Ожидание это подобно пытке. Там гибнут товарищи, лучшие воины, а здесь принужден ждать, как ягнёнок на убой. Единственное, что можно сделать, – это лично подготовить крейсеры к отправке, убедиться в их полной готовности и проследить, чтобы пилоты и десантники не выходили из кораблей, чтобы отправка не задержалась ни на минуту.


Утром первого дня последнего месяца лета Ялонг Бий пришёл в свой кабинет узнать у деревянного пса, грозит ли ему опасность в походе.

Пёс молчал. Ялонг стоял и ждал, но безуспешно. Пёс не проронил ни слова. Он не всегда говорил, но лишь когда угрожала опасность.

Ялонг счёл молчание своего деревянного помощника добрым знаком и с удовлетворением отправился к виману.

Поход был очень важен для него: он открывал ему врата к власти в Торговой Федерации, а через неё – и к неограниченным ресурсам и связям. Тридцать его личных воинов (почти все они были его родственниками) уже ожидали его в чреве малого десантного корабля. Виман этот использовали очень редко: обычно Ялонг использовал своё влияние, а не военную мощь для разрешения опасных ситуаций. И здесь он надеялся не вмешиваться в конфликт, но на всякий случай взял воинов как личную охрану – мало ли чего могло случиться на войне.

Вместо десяти десантных кораблей решено было использовать пятнадцать, чтобы буквально затопить обороняющихся таким большим количеством нападающих. Кроме того, их должны были сопровождать шесть кораблей охранения, оборудованных ударными электрическими установками, метающими молнии. Перед такой боевой мощью и большой форт с гарнизоном в три тысячи бойцов не в силах устоять. Но рисковать Ялонг не хотел.

Кроме того, брат короля мликов Элиихи, Раг Мвон, тоже пожелал участвовать в нападении и привёл своих шесть тысяч воинов. Резерв же Элиихи составлял ещё четыре тысячи к тем десяти тысячам. Таким образом, около двадцати тысяч воинов были готовы к нападению на маленький форт с тремя сотнями защитников.

Виман Ялонга направился точно на север. Пролетев над северным полюсом, вскоре он покинул область вечного холода. И вот, когда солнце уже стало клониться к закату, их виман опустился на южный из островов Торбея, где правил Раг Мвон. Здесь же уже дожидались все десантные и ударные корабли. Воины Рага загрузились в корабли, и вот уже виманы с двумя тысячами воинов на борту стартовали на север, в замок Элиихи.

Раг Мвон был недалёким, обросшим рыжей бородой и всклокоченными волосами мужланом, ничем, собственно, от своих диких соплеменников не отличавшимся. Говорил он с сильным южным акцентом, и не все его слова можно было разобрать. По праву высокого гостя он расположился в личных апартаментах Ялонга и всю дорогу надоедал Ракшасу похотливыми рассказами о достоинствах рыжих представительниц женского пола перед другими. Всё это происходило при обильных возлияниях эля с громкими отрыжками. В общем, дикарь и есть дикарь.

Вечер уже накрыл землю, когда флотилия воздушных судов опустилась на плато, торопливо приспособленное для такой армады кораблей. Ранее здесь так много больших кораблей одновременно не бывало.

Четырнадцать тысяч воинов Элиихи уже почти собрались вокруг плато. Они жгли костры и пировали, как если бы уже одержали победу. Никто из них не сомневался, что бой будет скоротечным. Триста мелких атлантов против двадцати тысяч здоровенных горцев – это не война, а бойня.

Высадив воинство с предводителем, все виманы взяли обратный курс, им предстояло перевезти ещё две партии по две тысячи воинов. Одну планировалось бросить в бой сразу же с рассветом, без захода лагерь. А вторая могла и не понадобиться.

Плато, на котором расположился лагерь, не было видно с форта, а потому до самого утра горцы пировали, пили, пели и веселились. Они радовались, как дети, возможности погулять – для них это были военные сборы, и опасности они не ожидали.

Элиихи сначала немного ревновал, что воины его брата войдут в форт первыми. Он думал, что им достанутся все военные трофеи. Но вскоре он напился до умопомрачительного состояния и заснул.


Форт Удий погрузился в короткий тревожный сон. Каждый понимал, что завтрашний вечер они могут уже не увидеть, но храбрые сердца ждали битвы бесстрашно. Такой высокий боевой дух рождался из веры в Наврунга.

Как только сгустившаяся тьма утра поведала о скором рассвете, Наврунг сменил охрану у орудий на башнях и крышах, расставил первую сотню в ключевых местах форта, вторую – во внутренних помещениях, а третью разместил как резерв в подземном гроте.

Четыре тройки ждали под навесом на центральном плацу. Ждали спокойно и уверенно – недавние учения подготовили их к мысли о фактической непобедимости.

Тишина утра не нарушалась даже Природой. Казалось, океан спал и видел сны.

Тихо, очень тихо летят виманы. Над самой водой, как бесшумные ночные совы, летят они. Двадцать один ночной хищник неторопливо одолел расстояние до форта, взмыл над скалами и, пройдя между башнями во внутреннее пространство форта, плавно завис над камнями и крышами зданий. Всё это произошло так быстро, пилоты выполнили манёвр так профессионально и быстро, что даже ожидавшие их на башнях и крышах атланты не сразу открыли огонь.

Сначала виманы зависли над фортом, и рыжие дикари Рага Мвона стали прыгать на крыши приземистых двухэтажных зданий. С высоты своего роста млики прыгали легко и неторопливо. Первыми освободились виманы охранения, в них помещалось лишь по тридцать человек, которые спрыгнули с открытой нижней палубы почти одновременно, и корабли тут же взмыли круто вверх. Только сейчас бойцы на крышах и башнях поняли, что вторжение состоялось. Никто не хотел верить, что этот момент наступит, и это самоубеждение сыграло плохую шутку с ними: те, кто был на крышах, погибли тут же.

Орудия, расположенные на башнях, смотрели стволами наружу, а потому мгновенно открыть огонь по виманам, появившимся внутри форта, они не смогли. Взмывшие вверх виманы также были вне зоны поражения. Лишь две установки успели сделать по залпу молниями, но те не причинили виманам вреда. Лёгкие орудия средним десантным виманам не угроза. Но в этих двух вспышках защитники форта увидели, какая опасность нависла над ними. Как морские скаты, десантные виманы распростёрли свои тела над жертвами, и, если бы был день, солнечные лучи не достигли бы большей части форта – так много было их.

Две вспышки молний, вырвавшиеся из стволов орудий, скользнув поверх диковинных уплощённых дисков кораблей, разрезали тьму, и в этом была их миссия. Как только топот ног первых мликов раздался в тишине ночи, двенадцать воинов Наврунга стали погружаться в ускорение. Первым, кто достиг глубины его, был сам Наврунг, и, когда молнии вырвались из стволов орудий, он уже был на крыше и отбрасывал от прижавшихся к безмолвному орудию напуганных защитников форта рыжих мликов, с деловитым видом мясников стремившихся выпотрошить свои жертвы. Пока почти застывшая вспышка освещала форт, Наврунг успел вышвырнуть с крыши напуганных артиллеристов, воткнуть всем упавшим на крышу мликам в шеи деревянные палочки с ядом и пробраться внутрь корабля.

Когда же вспышки погасли, все млики сидели в недрах корабля с торчащими из шей деревянными палочками, а сам Наврунг, расположившись за штурвалом вимана, направлял его на соседний корабль. Когда до столкновения оставалось несколько локтей, он выпрыгнул из вимана на крышу соседнего здания, где млики, уже перерезав орудийный расчет, спрыгивали на площадь, намереваясь расправиться со спящими в казармах солдатами.


В момент столкновения виманов больше половины десантников уже покинули его. Само столкновение не привело к крушению, но существенно задержало высадку второй половины сотни. Разом две тысячи воинов на двенадцать, пусть даже и ускоренных, – это в десять раз больше, чем на учениях. Они не успевали. Даже когда двенадцать виманов, освободившись от груза, стартовали за второй партией мликов, а три вимана с парализованным экипажем так и остались висеть над фортом, больше половины мликов всё ещё разгуливали по зданиям и улицам форта, выискивая жертвы. Полная темнота не позволяла мликам понять, что лишь половина их в строю, и оттого ярость их была беззаботной, они искали встречи с врагом, но не находили. А между тем десяток за десятком падали они со стрелами в шеях.

Часть из них вступила в скоротечную битву с теми, кто охранял казармы внутри. Защитникам форта пришлось туго. Они не ожидали, что вражеские воины прорвутся так далеко, и в главной столовой форта около сотни мликов напали на два десятка атлантов. Рыжие, с всклокоченными бородами и с огромными двуручными мечами, они налетели как ураган, и даже подготовленные защитники форта ничего не смогли им противопоставить. Резня закончилась почти мгновенно, и когда Торг Лей и Хиирон Густ влетели в столовую, всё было кончено. Два десятка трупов лежали в неестественных позах, иные были разрублены пополам, другие висели на стенах, пригвождённые огромными дротиками. Млики были умелыми воинами, обычные солдаты противостоять им в схватке были просто не в состоянии.

Двое учеников Наврунга двигались как тени, втыкали и втыкали ядовитые стрелы в шеи мликов. Те понимали, что нечто разит их, и даже пытались обороняться.

Несколько воинов встали в центре зала, спиной к центру и стали размахивать своими огромными мечами, создавая как бы стену из вращающихся мечей, которую даже ускоренным магам было не пройти. В центре, за их спинами, стоя на столе, возвышались четыре млика с дротиками наготове, высматривая тени врагов. В свете горящих на стенах факелов движения магов были видны по быстрым теням. Самих их не было видно. И всё же млики метали дротики, почти успевая за ними. Двое бегали по кругу, останавливаться было нельзя. Они были как в западне и не знали, что делать. Воинское искусство мликов видно сталкивалось уже с ускоренными воинами, и выбранная стратегия делала своё дело.

Наврунг, почувствовав произошедшее массовое убийство, ринулся в столовую. Картина, которую он застал, заставила его оцепенеть. Трупы защитников форта в свете факелов выглядели ужасной карикатурой на действительность, стены были измазаны кровью. Кучи мликов покрывали собою пол, и разрубленные на куски солдаты кусками мяса валялись повсюду, где млики не покрыли своими телами пол. Спотыкаясь и уже устав, двое его учеников перемещались по кругу, наталкиваясь на лежащие тела и поскальзываясь в лужах крови. Млики метали и метали дротики, заставляя тех увиливать и ещё больше терять силы в этом бессмысленном беге.

Наврунг чуть было не потерял бдительность. Остановившись, он стал видимым, и тут же три дротика, вспарывая воздух, устремились к нему. Упав, он дал им пролететь над собою. Когда же копья оказались у него за спиной, он, сильно оттолкнувшись от пола, помчался на мликов. За те несколько шагов, что сделал он, ускорение его возросло, и даже его ученики показались ему медленно двигающимися. Подбегая к стене вращающихся мечей, он высоко подпрыгнул. Мечи почти касались потолка, и ему пришлось буквально протискиваться между ними. Пролетая ногами вперёд, он успел в полёте воткнуть метателям дротиков стрелы в шею, а затем, оттолкнувшись ногами от спин стоявших в круг мликов, он оказался внутри. Несколько мгновений – и стрелы уже украшали шеи всех оставшихся стоять. Мечи стали замедляться в своём беге, тела мликов стали оседать, а Наврунг уже бежал на улицу помогать другим.


Той проснулся раньше обычного и на цыпочках, неслышно, вышел из своей каморки. Замок спал, и не было ни одного звука в нём. Ракшас ещё не возвращался. Малыш оделся, прошёл во внутренний двор. Все двери были заперты, и открыть их не было никакой возможности. Оставалось одно – искать возможности пробраться через стену. Осмотрев их ещё днём, малыш нашёл отверстие с решёткой возле самой земли. Это было отверстие для оттока воды на случай, если сильный дождь сильно затопит двор. Решётка была крепкой, но не частой, и у Тоя родилась мысль выбраться через неё. Как он решил, так и сделал. Несколько минут пыхтения, ободранные уши и коленки - и вот она, свобода!

Что делать? Куда идти?

На улице было ещё темно, солнце только показало первые намёки на рассвет. Главное – надо идти как можно дальше от этого дома. Живя в Замке Ракшаса, Той видел горы вдалеке. Вот туда он и направился. Пыльная улица была ещё пуста, и он вприпрыжку побежал туда, где высились заснеженные вершины.

В это время первая волна мликов топтала площадь форта.


А между тем началось сражение между системой разрядных электрических орудий на башнях и виманами поддержки. Успехов не достигла ни та, ни другая стороны, но капитанам этих кораблей стало ясно, что теперь беспрепятственно проникнуть во внутреннюю часть форта десантным виманам не удастся. А потому следовало срочно подавить эти боевые точки.

Орудия средней тяжести находились на десяти башнях, расположенных по периметру форта, и в случае попадания ущерб они могли нанести немалый. Кружа над фортом, шесть кораблей вели постоянный обстрел башен, те же непрестанно отвечали. Пилоты виманов всё ждали, что млики ворвутся в башни и порвут на куски солдат охранения, но этого почему-то не происходило.

А между тем млики рвались в башни. Разбив двери, они пытались пробиться сквозь охрану на лестницах. Наврунг и его ученики не успевали расправляться с одними, как другие почти захватили башню. При этом рядовые защитники форта, будучи на голову ниже и в два раза слабее нападавших, едва сдерживали атаки. Метательные дротики не причиняли мликам вреда, а отравле