Мистерия (fb2)

Мистерия [СИ] (Город (Вероника Мелан): Игра реальностей-3)   (скачать) - Вероника Мелан

Вероника Мелан
«Мистерия»
Из серии романов «Город»


Часть 1. Голод


Глава 1

(Oystein Sevag — Contact)


Раскаленный потрескавшийся асфальт жег босые ступни.

Если выждать, не шевелясь, какое-то время, то собственная тень остужала его — ровно настолько, чтобы подошвы переставали чувствовать тысячи острых иголок — но если сдвинуться на несколько сантиметров…

Жара, пекло, раскатившийся по небу в стороны на тысячи дулитов ад; вокруг тела едва заметно колыхалось марево. Кожа горела, плавилась, краснела и готовилась пойти пузырями — вечером лечить, чтобы завтра выставить на жор равнодушного солнца вновь.

Ни сесть, ни сойти в сторону и не отправиться в спасительную прохладную пещеру-камеру — рано. Дневные часы всегда для «загона».

Траекторию летящей монетки Тайра не увидела — услышала, как та упала на асфальт и покатилась в сторону белой, нарисованной краской черты, пересекла ее, покружилась на ребре и замерла почти у самой ее ступни.

За деньгой, словно озверевшая гиена, и забыв, что пересекать зону своего квадрата нельзя, тут же кинулась рыжая Вариха.

— Это не твоя! Это моя! Мне кинули…

Тайра не шелохнулась; женщина «упала» в ее квадрат — чужие костлявые, похожие на ветки пересохшего дерева пальцы жадно пошарили по асфальту, нащупали у ее ноги бронзовый гельм и тут же сжались в кулак.

Послышались крики охранников.

— Куда лезешь, сутра сбрендившая!

— Моя монетка! Мне кинули! Это не ее! Ей случайно закатилась…

Вариху ударили. Наверное, палкой по ребрам, потому что крик вышел сдавленным и тихим.

Монетка… одна монетка, и такая высокая цена.

Нещадно пекло непокрытую голову.

Когда надсмотрщики отошли в тень, Тайра шевельнула руками — казалось, кожа на запястье спеклась в пласт, пережженную бумагу и скоро захрустит, покроется, как дюны в пустыне, трещинами — прикрыла глаза и принялась тонуть-плавать в привычных звуках: выкриках заключенных, шорохе чужой одежды, сумасшедшем смехе.

— Посмотри на меня! На меня! У меня лучше!..

Сверху, оттуда, где у ограждения, отделяющего обрыв от ямы-тюрьмы, стояли мужчины, раздалось одобрительное улюлюканье — кто-то снова показал грудь.

Голую грудь. Мужчинам.

Как можно?

По асфальту зазвенели монеты — много монет, и тут же послышались рыки, возня, дележка и женские визги. Вяло заругались надсмотрщики, но разнимать гологрудых не пошли: слишком хорошо шоу, чтобы его прерывать.

Впереди-справа зашлепали пятки — в тесном квадрате после непродолжительного отдыха вновь принялась танцевать Гарунда.

Тайре не потребовалось открывать глаза, чтобы это увидеть — она научилась отличать на слух все, чем занимались остальные заключенные: жонглирование палочками, покачивания из стороны в сторону, танцы — все те действия, которыми желающие заработать на пропитание узницы, пытались привлечь внимание исключительно мужской публики.

Узниц можно было понять, но ежедневно собирающихся у «загона» мужчин? Зачем? Зачем приходить каждое утро, чтобы посмотреть на обреченных, поглумиться над ними, похохотать, кинуть монетой или, что гораздо хуже и чаще, камнем? Какое наслаждение можно получить от вида обожженных солнцем, худых, измождённых и вынужденных неподвижно стоять в «квадратах», женщин?

Тайра знала, какое.

Все ждали грудь. Очередную выставленную напоказ грудь. Ведь некоторым из посетителей никогда не представится шанса увидеть ее где-то еще — жену иметь дорого, а посещать «сладкие» дома еще дороже. Вот и смотрят, вот и ждут, как стервятники — молодые, старые, одинокие и нет. Приходят, чтобы заплатить не за лицо или фигуру, не за стих, не за песню, не за непонятные телодвижения, напоминающие агонию сумасшедшего, танец, а только за нее — за грудь.

Из-за нее же некоторых женщин иногда выкупали. В рабыни. И это считалось самым простым и легким искуплением грехов и выходом наружу, выходом в новую жизнь — пусть с постельными обязательствами, но свободную от пещеры и от тюрьмы.

Везучие…

Нет, не везучие. Тайра никогда не считала их таковыми, и никогда не выбирала ближние квадраты. Всегда дальние, всегда в конце «шахматной» доски — те, куда монета едва ли долетит, даже если ее кинет чья-то рука. И она никогда не танцевала. Не унижалась чтением стихов, не пела, не взывала к жалости грустными историями, не молила осоловевшую от ожидания «вкусного» публику, глазами — она вообще их не открывала — глаза. И никогда не шевелилась. А потому не получала монет — только те, что случайно закатывались на ее территорию и оставались лежать там.

Но это случалось редко, и от голода все сильнее садилось зрение. Все чаше шелушились веки, все хуже заживали раны и ожоги, все меньше сил оставалось на восстановление.

Ждать, ждать, только ждать. Однажды все изменится.

Все меняется, именно так говорил старый Ким, а он никогда не ошибался.

Тайра осторожно перенесла вес с одной ноги на другую, поморщилась от боли и жжения в пятках — сегодняшнее солнце решило всласть поглумиться над теми, кто не прикрылся одеждой — и едва сдержалась, чтобы не переключить внешнее зрение на внутреннее и не попробовать отыскать в воздухе вихри энергии воды, чтобы выстроить вокруг себя щит.

Нельзя щит, нельзя. Он спасет от солнца — от небесного огня, но выдаст ее. Если руки перестанут покрываться ожогами, а кожа — краснеть, те, кто наблюдает за ней, убедятся в том, что она мистик.

Мистик.

Придется терпеть, чтобы ночью хватило сил насытить себя энергией вместо еды — в очередной раз забыть, что на свете существует вода и хлеб, лепешки и рисовый суп — трансформировать и отфильтровать подходящие слои окружающего пространства. Или попробовать мысленно найти источник…

Мистик.

«Ким, неужели мистик тот, кто кормится воздухом, а не краюшкой хлеба?» — спросила она мысленно и плотнее зажмурила веки.

«Не выдавай себя, Тайра, — покачал бы в ответ головой слепой старик, — никогда не выдавай себя…»

Щит нельзя. Создать невидимый, удерживающий силы, шар, тоже нельзя — заметят. Потому что один из тех, кто стоит наверху, всегда следит именно за ней — Тайрой.

Придется ждать ночи. Чтобы «поесть», поспать и худо-бедно залечить ожоги.

Она в очередной раз переступила с ноги на ногу, на мгновенье приоткрыла веки — яркий свет резанул глаза болью — и закрыла их.

Вздохнула.

«Я устала, Ким. Я не смогу так долго. Мне бы уйти… Уйти»

Успеешь.

Именно это слово, как показалось ее измученному сознанию, просочилось с неба в ответ.

* * *

Они сказали: она убила его, но проблема заключалась в том, что она этого не делала. Не делала ничего из того, в чем ее обвиняли. Тайра никогда не решилась бы на подобное, и уж точно не являлась той, кто приблизил время отправления Раджа Кахума — своего хозяина — на тот свет.

Это все невезение….

«Невезения нет, — покачал бы почти лысой головой Ким, — его не существует. Это лишь последствия твоего выбора, Тайра, или же испытание…»

Но ей не везло.

С самого начала.

В возрасте пяти лет ее, как и других девочек, достигших той же возрастной отметки, забрали от родителей. Вывели из дверей родного дома — босую, плачущую и одетую в длинный белых балахон, о который запинались пятки, — и повели по засыпанным песком улицам Руура. Единственное, что она запомнила из того момента — чью-то жесткую горячую ладонь и собственный страх. А еще то, как от паники сдавило горло, и она принялась кашлять и задыхаться — ее маленькие, не успевшие вырасти ноги, бежали слишком быстро — не успевали за длинными ногами взрослых.

Потом был пансион Ахи, долгие его годы: обучение музыке, письму, счету и грамоте. Немного географии, немного астрономии, прикладные науки — женщин многому не учили.

— Вы инструмент, без мнения и права решать. Вы — женщины. Инструмент для мужчины, его способ получить наследника, его принадлежность, игрушки, если хотите…

«Почему? — Мысленно возмущалась Тайра. — Почему мы не имеем права на мнение? За что?»

Она высказала этот вопрос вслух лишь однажды, после чего впервые услышала обращенное в свою сторону слово «заткнись, колдунья» и всю ночь стояла в углу — коленями на соли. Тогда она еще не знала, что всему виной были ее желто-зеленые глаза — слишком светлые для Руура — не черные, как у всех «нормальных» людей и даже не коричневые, кофейные или, на худой конец, светло-карие. Нет, желто-зеленые. Иногда делавшиеся полностью желтыми, иногда сползающими в зеленый, без примеси теплого, оттенок.

Позже она часто думала об их странном цвете, а так же об отце и матери. Тайра не так много помнила о них, но могла поклясться в одном — очи обоих родителей были черными.

Тогда, может, бабушка? Прабабушка?…

После семи лет Ахи, когда ученицы достигли возраста двенадцати лет, наступило время первого распределения. В огромном, пустом и неуютном зале всех выстроили в ряд и приказали тянуть граненые камни. Из большой урны ее рука вытянула серый, невзрачный и почти плоский, с гладкими краями, речной булыжник — Тайра обрадовалась. Ведь камень редкий — значит, и профессия хорошая?

Ее определили в служанки.

Невезение?

Испытание?

И до следующей критической отметки — еще одного распределения по достижению восемнадцатилетия — годы потянулись медленно и монотонно. Мойка и чистка грязной посуды, стирка чужих белых одежд в большом котле, мозоли на ладонях от кута — огромной палки для помешивания горячей ткани, — воспоминания о бесконечной смене в собственных пальцах тряпки, метлы, кусков овечьей шерсти, горчичного порошка для перил, жира для деревянного пола. Плохое питание, унылое однообразие и бесконечный, застывший в глубине и никогда не высказанный, вопрос «зачем?»

Зачем унижают женщин?

Почему так несправедливо работает система распределения?

Кто ее придумал? Неужели старейшинам выгодно такое положение? Кто на этом наживается? Зачем? Зачем-зачем-зачем? Ведь в мире есть гораздо больше, чем тряпки, грязные полы и кипяченая одежда…

Ей повезло лишь однажды. Когда в возрасте пятнадцати лет Тайра решила подыскать еще одну работу и после долгих часов брожения по жарким улицам каменного, выцветшего от жары, Руура, у окна белого приземистого дома, она увидела глиняную табличку с символами:

«Я слепой и старый. Требуется помощница, нянька и уборщица»

И она решилась. Не потому что хотела горбатиться четыре лишних часа и нюхать пропахшую мочой одежду, но потому что в этом доме никто и никогда не произнес бы в ее сторону слова «колдунья».

Без каких-либо радостных ожиданий, по макушку закутанная в тулу, Тайра поднялась на крыльцо и постучала в дверь.

— Кто там? — Раздалось почти сразу же. Слишком бодрый для такого немощного на вид старика, как она потом удивлялась, голос.

— Вам еще нужна помощница? Я могу ей быть.

Дверь отворилась; из образовавшейся щели запахло сушеными травами.

— Я умею стирать, убирать, готовить, обучена счету и грамоте, могу ходить на рынок за продуктами, делать все…

— Я давно тебя жду, заходи. — Ответили ей тихо, но доброжелательно. Непривычно ласково.

— Меня? — Тайра недоверчиво огляделась вокруг — нет, ждали не ее, должно быть, произошла ошибка.

— Тебя.

Дверь приоткрылась шире, и она впервые взглянула в незрячие глаза самого зрячего, несмотря на слепоту, в этом городе человека.

Так она встретила Кима.

* * *

Темно, тихо, прохладно. Вечерние часы она воспринимала небесным благом: медленно и верно переставала гореть обожженная кожа.

Вернувшись в клетку, Тайра первым делом забилась в угол, спряталась, сделалась неслышной, закрыла глаза и мысленно вызвала в воображении силуэты охранников, что прохаживались по коридору. У одного тело эмоций горело бордово-красным — злостью. На себя, жену, сына? Она не стала разбираться в причинах, но потихоньку вплела в красный свой собственный жгут — золотой — жгут безусловной любви. Уняла агрессию, утихомирила бурлящий гнев, вывела из эмоционального фона темно-зеленый всполох разочарования и темно-синий — сомнения. Успокоила, выровняла чужие чувства. Второму сделала мысленный надрез в районе головы — исчезли, выползли наружу и растворились черные всполохи рожденного логикой страха. Страх, самое худшее, что толкает человека к неправильному выбору — так говорил Ким.

Если не поработать с охранниками, они изобьют ее или кого-то другого удовольствия ради. Нельзя допустить такого, силы уже на исходе — легче предотвратить беду, чем расхлебывать ее последствия.

После проведенных манипуляций — кажется, она успела вовремя — шорох мужских шагов стал легче, а голоса веселее. Минуту спустя охранники остановились у ее решетки — в жестяную тарелку упали монетки.

— Смотри, сутра зеленоглазая, тебе сегодня целых две! Чужие, поди, закатились, а мы проглядели?

Две. Ей было наплевать — свои, чужие — хоть ни одной. Лишь бы прошли мимо, лишь бы не выволокли наружу и не принялись бить.

— Хоть бы попела или потанцевала. Глядишь, больше бы накидали.

Плотный и невысокий Махед рассмеялся и погладил висящий на поясе кинжал, а после замер, о чем-то задумался — Тайра моментально напряглась, вызвала его образ в мыслях и проверила эмоции. Нет, все в порядке — злость вышла наружу, обычная рассеянность.

— Она никогда не танцует. Гордая. Да, сутра? Ты гордая?

Она попыталась стать невидимой — не физически, но безынтересной для мужчин — предметом, скучным куском пространства.

Сработало.

— Пойдем, Ариб. Нечего тут торчать.

Стоило охранникам миновать прутья решетки, как Тайра тяжело и судорожно выдохнула. Медленно разжала напряженные пальцы, расслабила мышцы живота и позволила голове склониться набок — коснуться лбом холодной стены.

Пусть эта ночь пройдет спокойно — это все, чего она просит, пусть пройдет спокойно, и будут силы восстановиться.

«Нельзя воздействовать на людей, Тайра. Нельзя. Мы не Боги, и не имеем права вмешиваться — ни в их мысли, ни в их чувства. Читать — редко, трогать — никогда. Это может качнуть причинно-следственную связь, и стать твоим собственным наказанием…»

«Но как быть, Ким? — Хотелось прошептать Тайре. — Если я не вмешаюсь, их злость прольется наружу — они не могут ее контролировать. И она выльется на меня, на других…»

«Это их задача, задача каждого человека — совладать с эмоциями. Но не твоя. Твоя — совладать со своими…»

Мудрые слова, но как же тяжело им следовать.

Она не хотела вмешиваться — ни тогда, ни сейчас, — но кажется жизнь, вопреки словам учителя, не всегда оставляла выбора. Хотя Ким до самой своей смерти считал иначе.

Тайра вспомнила его морщинистое пергаментное лицо, бледную увядшую кожу, спокойное выражение — он ушел легко.

Ушел, а она осталась.

Чтобы не впасть в отчаяние, она насильно выпихнула из памяти ненужные, будоражащие чувства, воспоминания и сосредоточилась на другом — запустила регенерационные процессы кожи: нащупала в темноте камеры рассыпанные в воздухе невидимые слои свободной энергии, запустила в них пальцы и принялась наполнять мерцающим светом ладони — распределять его с кончиков пальцев по всему телу, расталкивать в каждую клеточку организма, следить за балансом набираемой извне силы.

Если получится, к утру ожоги пройдут. Только бы хватило сил унять сосущий и терзающий желудок голод. Чтобы накормить тело эфиром, потребуются часы, а она не выдержит, скорее всего, уснет.

Чтобы завтра вновь стоять на солнцепеке в «загоне»…

Чувствуя, как остывает и расслабляется покрасневшая и спекшаяся в корку кожа, Тайра вытянулась на жесткой подстилке из сена, положила одно запястье на каменный пол, а второе — на холодную стену, развела в стороны колени, уперлась пятками в решетку и закрыла глаза.

Если хватит времени, она восстановится. Если хватит…

Знать бы только, для чего все это.


Во сне Радж Кахум вновь падал с лестницы.

Вот на верхнюю ступеньку лестницы, покрытую пеной и мыльными пузырями, ступила его босая нога — качнулся подол белого шелкового халата, на перила легла рука, сгорбившуюся над тазом с теплой мутной водой Тайру обжег недовольный взгляд.

— Два часа ночи, почему ты гремишь посудой? Безмозглая дура! Мне вставать в шесть, а лечь я смог только в час — ты специально бесишь меня, сутра? Или дразнишь, может?

Дразнишь?

Вспотевшая и усталая Тайра оторвала взгляд от собственных рук, держащих комковатую тряпку, и подняла голову. Ей нужно дочистить домашнее серебро, помешать булькающую на плите похлебку, вымести крыльцо и домыть лестницу, чтобы завтра, когда ее вновь обзовут лентяйкой и бездельницей, она смогла указать на сияющий чистотой дом и отправиться на базар. А там, сославшись на затянувшийся с торговцами торг, заглянуть к Киму. Хотя бы на час, на полчаса…

Радж, казалось, не замечал ее потуг быть хорошей служанкой. Он был бесконечно зол, взбешен, что она до сих пор не сходила в придворцовый дом Причастия и не лишилась девственности, после чего он возымел бы право ее коснуться — сделать не только служанкой, но и собственной кхари (*шлюхой — здесь и далее примечания автора). А на девственниц совет Руура налагал табу — пока девушка собственновольно не решит стать женщиной, за одну лишь попытку взять ее, совет старейшин карал насильника смертной казнью.

Бывали уже случаи. И не один.

И Радж бесновался. Глядя на гибкую, черноволосую, с приятными глазу изгибами тела Тайру, изрыгал пламя. Желал и одновременно боялся ее — странноглазую, красивую, похожую на заморский цветок или диковинную птицу женщину. Бил, кричал, умолял сходить в дом Причастия, обвинял в том, что она намеренно напросилась в его дом, чтобы лишить аппетита и сна (хотя сам же выбрал в служанки во время распределения), угрожал бросить в подвал голодать, хватал за волосы, снова бил, а после опять умолял.

Тайра ненавидела его. И, тем не менее, никогда не применяла собственные способности в отношении хозяина, чтобы не разочаровать непослушанием старого учителя.

А ведь можно было каждую ночь накрывать Раджа сеткой спокойного сна — окутывать его золотым одеялом, усмирять беспокойный разум, вводить в глубокое забытье, чтобы не случалось того, что случилось теперь…

Во сне запечатлелся и гневный, смешанный с похотью взгляд — то, как дрогнула от клацнувших зубов длинная кудрявая борода, как сползлись у переносицы черные кустистые брови, как побелели, лежащие на перилах, костяшки пальцев.

Ей бы бежать… Пока он наверху, а она внизу — ведь доберется и точно принудит к прелюбодеянию, не посмотрит на законы, не побоится старейшин. А после скажет, что «сама»… Колдунья ведь — он много раз из мести жаловался старейшинам на то, что приютил в доме колдунью — то, мол, в еду подмешает дурманной отравы, то желудочное недомогание вызовет травяным настоем, то ночные кошмары нашлет, и те не забирали Тайру на допрос лишь потому, что Радж еще надеялся на «служаночью» милость, все еще верил, что однажды она лишится девственности, войдет к нему в комнату, ляжет на кровать, оголит грудь и милостиво раскинет ноги в стороны. Слюной капал, пузырями исходил — Тайра изредка ухватывала отголоски его снов и бледнела от того, что видела в них.

— Наколочу тебя сегодня… Ой, наколочу, сутра недоделанная. И так, спать не мог, а тут ты со своими тазами…

Вот и попыталась быть хорошей — переделать дневную работу ночью.

Босая мужская нога поскользнулась на третьей сверху мыльной доске — пошла юзом пятка, грузное, укутанное в халат тело неожиданно потеряло баланс, взметнулась в воздухе рука и вторая нога, а после Радж неуклюже завалился на бок. Попытался, было, зацепиться за перила, но не успел — окончательно потерял опору и словно куль, набитый кочанами капусты, покатился по ступеням вниз, ударяясь о жесткий настил спиной, шеей, лбом, затылком, нелепо разбрасывая в стороны руки и отплевываясь собственной кровью.

Пришедшим позже лекарям он успел сказать «Колдунья. Она поставила мне растяжку… Убила меня».

И совет поверил. Ведь жалобы случались и прежде: на ее глаза, на хворь и недуги, на то, что убывает после ее поселения в доме прибыль…

Колдунья.

А ведь она ни разу не позволила себе вмешаться в его сознание. Ни разу не тронула тело эмоций, ни разу не попыталась обезопасить себя, не говоря уже о том, чтобы натянуть на ступенях невидимую нить-ловушку. По-честному, она даже не знала, как проделать такое.

Лишь догадывалась.

А теперь Тайра лежала в сырой, пахнущей плесенью земляной клетушке, смотрела в черноту над головой и думала о том, что время здесь зашло на круг: нет ни ночи, ни дня, ни минут, ни часов, ни прошлого, ни будущего. Лишь миражи воспоминаний, боль в теле и постоянный голод.

Ее отводили к придворному колдуну и раньше — отведут еще. Попытаются доказать, что она — мистик, из кожи вон вылезут, чтобы заставить проявить способности, а после милостиво предложат пойти к Вуруну Великому на службу — за деньги, конечно. За почести, за красивую жизнь — ты только служи, девка, делай, что говорят, будь полезной, и все наладится, вот увидишь…

Она откажется, и ее снова изобьют. И вновь будет «загон», голод, ожоги и тьма сырой камеры. С каждым разом сил на то, чтобы успокоить умы охранников, будет оставаться все меньше, а избивать ее будут все изощреннее. Палящее солнце днем, запах плесени и саднящая кожа ночью, а между всем этим черные цепкие глаза колдуна Брамхи-Джавы.

— Давай, скажи мне, что видишь за занавеской. Ведь ты же видишь без глаз… Ты умеешь…

Тайра сомкнула веки, поправила под головой набитую соломой грязную холщевую подушку и вздохнула.

Ей бы воды… Настоящей, холодной, вкусной воды, которая скользнет в горло, промочит его и желудок, а после поможет восстановиться телу. Воды и немного еды. Но еду и питье может принести только Сари.

Испытывая муки совести, Тайра мысленно представила пухлое лицо подруги, а рядом с ее головой светящуюся звездочку-мысль: «Нужно сходить к Тайре. Принести гостинцев и воды. Много воды. Нужно сходить. Срочно…» Напитала звездочку силой, опутала чувством нетерпеливости и важности, добавила ощущение покалывания, чтобы, как только мысль укоренится в мозгу, все естество Сари принялось зудеть и чесаться от нужды «сходить-сходить-сходить» и медленно слила светящийся сгусток-послание с чужой головой.

Долго смотрела, как свет распределяется по паутинкам-каналам, как плотно заседает и сливается с другими мыслями новая мысль, как она впитывается в подкорку разума, чтобы с пробуждением начать работать.

«Прости Ким. Нельзя, ты говорил, но у меня осталось не так много времени… Мне нужна вода».

* * *

(Sine — Time…)


На многочисленных базарах Руура продавали множество вещей: еду, одежду, украшения, плетеные корзины, специи, обувь, ткани, даже домашний скот, но очень редко — растения. Крохотные зеленые ростки лимонника или декоративного вьюна стоили больше, чем молодой, здоровый и лохматый спиногорб, и все потому, что почва города и его окрестностей, состоящая преимущественно из песка или глины, не позволяла побегам всходить. Не хватало воды, минералов, полезных солей, удобрений — под жарким солнцем все засыхало и плавилось за считанные часы.

Иногда, когда выдавалось время и когда Тайра все же отваживалась проделать долгий путь до восточной окраины, она часами бродила по узким рядам из крытых палаток, куда странствующие в далекий Оасус торговцы доставляли диковинные цветы (всегда вместе с землей — черной и влажной) — и представляла, как выбирает себе небольшой горшочек с Ирганией или Огненным Дерой. В свой собственный, принадлежащий ей одной дом.

Дикие мечты — необузданные и бессмысленные. Женщины не живут одни — только с мужчинами — в качестве жен или служанок. Но когда ты служанка, дом тебе не принадлежит, а когда жена…

Тайра не хотела быть ничьей женой. В чем смысл? Точно так же подчиняться: стирать, убирать, готовить и постоянно ублажать нелюбимого (как у многих) мужа? Зачем рожать детей, если подросший мальчик, стоит ему начать ходить, начнет чтить тебя за прислугу и смотреть свысока, а девочку позволят дорастить до пяти лет, а после заберут?

Зачем?

Опять это извечное «зачем».

Но она продолжала мечтать. О доме, о цветах и о свободе.

Даже теперь, когда стояла в «загоне».

Вновь пылающий асфальт под ногами, вновь горит не успевшая восстановиться за ночь кожа, вновь пробиваются красным сквозь веки лучи беспощадного солнца. Пекло, охранники, неподвижность, долетающая спереди возня, стоны, ругательства, крики.

Сегодня посмотреть на заключенных собралось раза в два больше народу — выходной. Обмотанные в лохмотья женщины старались не упустить возможность подзаработать: вертелись, крутились, мыслимыми и немыслимыми способами привлекали к себе внимание, за что иногда получали по голове, плечу или ступне камнем. Или монетой…

Тайра стояла в самом дальнем квадрате, покачиваясь. Мысли в ее голове плавали, подобно отраженному от земли мареву — придет ли Сари? Всколыхнется ли мысль о визите? Подтолкнет ли что-то собраться в дальнюю дорогу? «Сладкий дом Вакхши» в отличие от остального Руура сегодня не отдыхал — наоборот принимал визитеров толпами — выкроит ли подруга время?

Чтобы абстрагироваться от раздражения по поводу вяло текущего времени, Тайра принялась воображать, что стоит на мягком травяном ковре, в котором, успокоенные прохладой и влагой, утопают благодарные ступни…

Старый Ким говорил, что есть такие места — места, где трава растет подобно ковру. Высокая или низкая, с соцветиями на кончиках стеблей или же просто стрелками — сочная, густая, прохладная. По утрам, из-за падающей с неба влаги, она начинает блестеть и переливаться — мерцает тысячей крохотных бриллиантовых бусинок — росой. Интересно, каково это — пройтись по такой? Повести по ней ногой, зарыться пальчиками, продавить подошвой упругую, а не ссохшуюся почву, вдохнуть ее аромат. Растения пахнут — все пахнут, значит, и трава тоже…

Наверное, только богач может позволить себе завести в каменный сад плодородную почву и накрыть ею песчаный настил. А после посадить траву, чтобы лежать на ней, раскинув руки в стороны, в любое время. Но Ким говорил, что в тех краях — краях, поросших травой, земля бесплатна. Ничья. Что там можно лежать в любое время, хоть всю ночь, только бы не замерзнуть.

Тайра ему не верила. Или верила, как верят в ангелов, которых никто и никогда не видел — здорово, если они есть, а на «нет» и суда нет.

Вот Кимайран (*Полное имя старого Кима) не сомневался в существовании ангелов, как не сомневался и в наличие в мире травяных ковров, а Тайра сомневалась. Ненавидела себя за слабость и неверие, но продолжала сомневаться, хотя давно убедилась в том, что если чьим-то словам и можно верить, так это словам старого учителя…

Спереди раздался незнакомый звук. Тайра открыла глаза в тот момент, когда мимо нее, обдав тело волной жаркого воздуха, пробежали оба охранника.

Упала рыжая Вариха. На землю. Видимо, уже насовсем.

— Мир твоей душе и покой твоему телу… — сами собой прошептали потрескавшиеся губы. Чтобы не видеть, как по земле тащат безжизненное тело, Тайра закрыла глаза.

Нужно отвлечься, снова уйти в воспоминания. В хорошие, добрые, любимые — только бы не видеть того, что творится вокруг, только бы не чувствовать тлетворного дыхания кружащей поблизости смерти.

Воспоминания. Погрузиться. Быстро…

На ум пришли собственные руки, лежащие на широком белом подоконнике и чисто вымытое окно.

* * *

— Что ты видишь, Тайра?

Она, напрягая зрение, всматривалась в утопающую в раскаленной жаре улицу.

— Дом напротив. Дорогу — песок, камешки, зеленый потрескавшийся горшок у крыльца лавочника. Двух мужчин, женщину…

— Что ты можешь сказать о женщине?

Лысый сморщенный старик, поглаживая жидкую седую бороду, сидел в покрытом протертым покрывалом кресле и смотрел слепыми глазами в никуда. То было его любимое кресло, а на лице застыло требовательное и одновременно загадочное выражение.

Тайра бросила на него удивленный взгляд и тут же вновь повернулась к окну, чтобы успеть рассмотреть незнакомку.

— Невысокая, не толстая — тулу обвивается свободно. В руках корзина с фруктами, на ногах плетеные сандалии.

— Еще.

— Она застыла у дверей лавочника, задумалась о чем-то. Вижу черную прядь волос.

— Еще.

Что еще?

— Молодая, судя по запястьям. На пальце кольцо — наверное, чья-то жена. Или хорошо устроившаяся кхари…

— Это все?

— Все? Да, все. А что еще?

Наверное, незрячему старику нет лучшего развлечения, нежели сидеть в кресле и слушать о том, во что одеты проходящие мимо его дома люди. Один все-таки. Она предлагала ему почитать, но Ким в ответ на подобное предложение каждый раз качал головой.

— Смотри внимательнее, Тайра.

Та вновь напрягла зрение и почувствовала укол раздражения — на что смотреть? Она описала все, что видела. Детально, подробно, даже красочно. Может, ему хочется узнать, красива ли девушка, но Тайре не видно лица — его скрывает платок.

— Что ты можешь добавить?

— Я… Ничего, Ким. Ничего.

Он сам просил называть его так и настоял на обращении на «ты». Поступился законами и условностями, отмел их, что называется, с порога.

— Вот именно, Тайра. Ты не видишь ничего. А все потому, что ты смотришь человеческими глазами и слушаешь человеческими ушами. А когда ты так делаешь, ты не увидишь большего, нежели то, что показывают тебе человеческие глаза и человеческие уши, а это, по большей части, скучная и бесполезная информация.

Несмотря на свои недолгие и достаточно убогие в плане опыта пятнадцать лет, Тайра была вынуждена согласиться.

— Да, бесполезная. Но чем тогда смотреть? Все смотрят глазами.

— Вот именно! И все видят то самое «ничего».

— Не понимаю, Ким… Чем же тогда я должна смотреть?

— Ты должна смотреть ощущениями.

Тайра втянула пропахший сухой лавандой воздух и медленно, чтобы не выдать раздражения, выдохнула его.

— Как можно смотреть ощущениями? — Она не понимала, о чем он говорит. Хотела, но не могла понять. — И что тогда можно увидеть?

— Что? — Старик в кресле улыбнулся. — Многое. Например, то, что эта женщина полна сомнений. Ей всего двадцать восемь лет, но большую их часть она прожила в страхе. Она не хочет идти домой, потому что там ее ждет…

Речь на мгновенье умолкла, будто Ким всматривался во что-то видимое ему одному, затем послышалась вновь:

— … ее ждет муж, который постоянно обвиняет Лейру в изменах.

— Лейру?

— Ее так зовут.

— Как?.. Откуда?..

— Она купила апельсины и несколько груш, верно? У нее остались деньги… В целом у нее небольшое скопленное состояние, состоящее из… хотя это не так важно — пусть копит дальше. После похода на базар у нее осталось с собой несколько медяков, на которые она раздумывает купить мясной пирог — считает, что это сможет утихомирить ярость мужа…

— Как ты узнал все это, Ким?

Тайра слушала, затаив дыхание, но старик и не думал ничего пояснять.

— Но скандал все же состоится. Сегодня вечером ее побьют, а завтра она примет важное решение — уйдет из дома. Ох, — он вдруг притих и разочарованно покачал головой. — Но ей бы лучше не уходить. Лейра доживет до тридцати одного года в том случае, если не решит принять еще несколько важных решений, но ее текущих сил на это не хватит. Значит, ей либо поможет что-то со стороны, либо тридцать первый год станет последним годом ее жизни.

Лейра. Двадцать восемь лет. Через три года смерть.

Пятнадцатилетняя Тайра стояла у окна оглушенная.

Кажется, она только что сделала важное открытие: мир шире, глубже и необъятнее, чем ей до этого момента казалось. Мир просто поразителен, если можно видеть такие вещи, если можно уметь так много. Но как? Как?

К креслу она поворачивалась, ни жива и ни мертва от волнения.

— Скажи, Ким, как ты это делаешь?

— Я смотрю на людей не глазами. Я смотрю на них ощущениями.

— А этому можно научить? Или же это дар — либо родился с ним, либо нет?

Слепые выцветшие глаза казались безмятежными: они смотрели туда, где, как выяснилось, хранились залежи недоступной другим информации.

— Дар есть у всех, Тайра. С ним рождается каждый. Но скажи, что будет с посаженными в почву семенами, если их не поливать? Пусть даже там тысяча семян?

— Они все засохнут.

— Верно. То же самое происходит с даром. Он есть у всех, да, оговорюсь: у каждого свой. Но он бесполезен, если его не развивать.

— А как развивать дар?

Тайра чувствовала — теперь она не покинет этот дом — не по своей воле. Лишь бы позволили остаться и слушать, впитывать и запоминать. Лишь бы позволили учиться.

— На это требуется время и желание. И еще много усилий.

Она готова приложить все мыслимые и немыслимые усилия. Готова уже сейчас.

— Я…

— Я знаю, Тайра. Ты хочешь о чем-то спросить.

— Я… — От волнения она никак не могла правильно составить фразу. — Я… ты… ты научишь меня? Поможешь научиться? Я все буду делать сама, ты только объясни.

Может ли выйти так, что подобный дар есть и у нее? Бог свидетель — Тайре бы этого хотелось.

Ким улыбался чему-то своему. Он вообще часто находился «не здесь», так ей казалось.

— Я учу тебя уже три месяца. С тех пор, как ты пришла. Неужели ты еще этого не заметила?

Да, конечно, она приходила сюда убирать, но часто ловила себя на том, что вместо того, чтобы смахивать с книг пыль, зачитывается их названиями, а вместо того, чтобы протирать медную посуду, принюхивается к холщевым мешочкам и пытается разобрать их содержимое. И за эти три месяца ее ни разу не назвали ни колдуньей, ни лентяйкой.

Волнуясь сильнее прежнего, она отошла от окна и осторожно опустилась на ковер у ног старика — хотела, но не осмелилась взять его за руку.

— Спасибо.

— Это не мне спасибо. Ничто в жизни не случайно.

Они помолчали. Этот приземистый дом, пахнущий сухой бумагой, известковой пылью и развешенным вдоль стен гербарием вдруг стал «ее» домом. Так же легко и беспрепятственно, как скатывается в горло сладкая карамель, запитая персиковым соком.

— А можно я буду называть тебя Учителем?

— Нет, нельзя.

Она напряглась, но лишь до того момента, пока не услышала объяснение.

— Если кто-то заподозрит меня в твоем обучении, преследовать будут нас обоих. Ты это понимаешь? О даре никогда нельзя говорить. Ни с кем.

— Но ведь ты сказал, что он есть у каждого? Тогда почему нет?

— Лишь единицы хотят приложить усилия, чтобы его развить. И сотни тысяч хотят использовать того, кто его уже развил. Это ясно?

— Да. Ясно.

— Поэтому для тебя я просто Ким.

— Хорошо. — Тайра кивнула и вновь едва удержалась от того, чтобы не накрыть сухую морщинистую ладонь своей. — Ты просто Ким.

Пусть будет так.


Он никогда не спотыкался в собственном доме. Не запинался о предметы, знал, где повернуть в соседнюю комнату, с точностью до миллиметра чувствовал, что чашка с мятным настоем стоит между тарелкой и подсвечником и ни разу не промахивался мимо загнутой ручки, как ни разу не ошибся в выборе книги, которую, будучи слепым (слепым!), собирался полистать.

Глядя на Кима, Тайра все чаще задавалась вопросом, для чего вообще людям глаза. Чтобы оценивать внешность друг друга? Чтобы ошибочно полагать, что этот орган чувств единственный, на который стоит полагаться при выборе чего бы то ни было: продуктов, одежды, дороги и ее направления? Чтобы не натыкаться на стены? Чтобы не утруждать себя развитием внутреннего чутья?

Последнее предположение пугало ее.

Глазами легко оценить внешнее поведение собеседника — его жесты, выражение лица, глаз, заметить чистоту одежды, ногтей, увидеть хмурятся ли брови, улыбаются ли губы, и по этим признакам корректировать собственные реакции. Вот только как быть с тем, что внешние факторы часто лживы? Она заметила: не каждый улыбающийся счастлив и не каждый плачущий несчастен. Клубок из эмоций невидим — он спрятан куда глубже и покоится на уровне, недоступном для восприятия человеческими глазами. И это значит, что зрение придется временно «отключить» — нейтрализовать, как мешающий видеть по-настоящему сегмент.

Боги. Это страшно. Страшно менять собственные устои и убеждения, страшно верить в то, что то, во что ты верил, ошибочно.

— Как это делать, Ким? Как смотреть «ощущениями»?

Он никогда не путал книги, даже если она намеренно меняла их местами. Не столько тестировала старика, сколько восхищалась его умением чувствовать название книги пальцами.

— Смотри на людей мысленно, — каждый раз отвечал он, неторопливо водя сухими подушечками по шершавым страницам, — и пытайся увидеть не обличье, а слои. Попытайся почувствовать не внешность, а энергию. Если настроишься на астральный слой — увидишь эмоции. Если на физический план — увидишь органы и их болезни.

— Внутренние органы?

— Да, органы.

— И болезни?!

— Именно.

— Но ведь это страшно.

— Страшно не это. — Незрячие глаза смотрели в направлении начертанных на бумаге символов. — Страшно обладать зрением и быть слепым. Понимаешь, Тайра?

— Понимаю. И я стараюсь.

— Вот и старайся.

— Но у меня не получается!

— Однажды получится. Будь терпелива.


И она смотрела.

Смотрела на всех, кого близко или далеко видели глаза. Людей на рынке, прохожих на улице, Раджа, когда тот кружил рядом, пытаясь отыскать причину для очередного упрека, продавцов в лавках, убогих на ступенях храма, старика Кима и чаще всего на саму себя.

Но ничего не видела. Разум представлял лишь ту картинку, что передавали ему глаза — не более.

— Расслабь сознание, — учил Ким, — дай ему сдвинуться. Перестань его насиловать — позволь способности открыться самой, и не исследуй саму себя — это тяжелее всего.

— Я вижу людей. Таких, какие они есть в жизни. Одетых, раздетых, грустных или веселых, но просто людей. Я могу представить их смеющимися или плачущими, но не могу их, как ты говоришь, увидеть.

— Ты хотела учиться, Тайра? Тогда старайся и терпи. Но, самое главное, оставайся расслабленной — старайся постичь с интересом, но без нужды постичь.

Оставайся расслабленной? Не испытать острую нужду в знании тогда, когда сумел ощутить, как многогранен и интересен мир?

Иногда ей казалось, что учитель, который не позволял именовать себя учителем, издевался над ней, нерадивой ученицей, не иначе.


Это вышло случайно, когда по истечении третьей недели упорных попыток увидеть «что бы то ни было», Тайра, наконец, сдалась — решила позволить находящимся на грани кипения мозгам отдохнуть. И все потому, что ночами стало происходить нечто странное: ее тело мучилось от невозможности уснуть, подергивалось изнутри, чесалось, взрывалось непонятными эмоциями, «корежилось», изматывало одним своим наличием. Все это приводило к страшной усталости ночью и невозможности сосредоточиться на чем бы то ни было днем.

Кимайран в ответ на жалобы лишь посмеивался. Улыбался широко и беззаботно, как улыбаются малые дети, еще не осознавшие, что мир не состоит из одних сладостей, конфет и ласковых прикосновений материнских рук.

— Своими изысканиями ты тормошишь пространство, Тайра — ты посылаешь в него запрос, и оно отвечает тебе. Отвечает большим объемом данных, которые ты попросту не можешь принять сразу. Отсюда зуд и невозможность спать. Это проходит с каждым, кто пытается объять необъятное.

Объяснения учителя удовлетворили Тайру, но ее бледный и заспанный вид перестал удовлетворять Раджа, который тем же вечером нашел-таки повод закатить звонкую оплеуху служанке за недоваренную и пересоленную рисовую кашу.

— Отравить меня хочешь, сутра? Ядом кормишь? Такое и скот бы жрать не стал, а ты передо мной на стол ставишь!

Прогнанная с кухни, Тайра отправилась в собственную спальню с намерением как следует выспаться. Она вернется к попыткам «прозреть» завтра, а сегодня немного отдохнет — успокоится, размякнет, ненадолго отпустит жгущее ладони желание увидеть невидимое.

Может, Ким что-то упустил? Недосказал, забыл или намеренно недоговорил, чтобы дать возможность развиваться самой?

Не важно. Теперь важна лишь комнатушка под лестницей, узкая кровать, распластавшееся на ней тело и несколько часов непрерывного сна.


Горела после оплеухи щека; несмотря на усталость, сон не шел.

Погруженные во мрак улицы Руура за окном казались серовато-коричневыми. Остывающие камни зданий, все еще теплый песок у стен — он не становился холодным даже ночью; голоса и звуки стихли.

Вдыхая душный и спертый воздух комнатушки, Тайра мечтала о таком редком для этих мест дожде. Архан (*название мира Тайры — прим. автора) — жаркая планета с ограниченным количеством влаги, которая так редко формируется в осадки. Почему Тайра родилась именно здесь? Почему не на одной из тех далеких звезд, что сияют в небе. Ведь каждая звезда — это мир? Только другой — наверное, более зеленый. С травой.

Душу царапала грусть — хотелось верить во что-то прекрасное, хотелось проблеска надежды, чудес.

Все придет, придет, надо только подождать.

Где-то наверху спал Радж. Сопел, наверное, развалившись на шелках, и видел десятый сон. Тайра переключила внимание в чужую спальню — представила уставленные бронзовыми и серебряными поделками тумбы, широкую кровать и лежащее на ней грузное мужское тело. Тело ее хозяина, мучителя и ненавистного ей человека — в этот момент оно показалось ей прозрачным.

Прозрачным? Нет, не совсем. Скорее, сгустком из переплетенных линий — преимущественно темных: бордовых, синеватых, серых и грязно-зеленых.

Хм, как странно.

Уставшая, но не потерявшая искру любопытства Тайра, практически не заметила, что видит нечто иное — отличающееся от обычного. Возможно, виной тому были многочисленные, совершенные ранее, потуги представить, как могли бы в обход глаз выглядеть человеческие эмоции, которые попеременно превращали видимые ей людские тела то в светящиеся шары, то в бесформенную массу, а то и вовсе в черные дыры, однако ни одна иллюзия не выглядела столь стабильной и плотной, как та, которую она видела сейчас.

Иллюзия или нет, а Тайра, увлеченная новым видом Раджа, принялась аккуратно наблюдать за цветными, спутанными друг с другом, нитями.

Почему зеленого больше? Что это означает? И откуда примесь синего? Для чего?

В какой-то момент, сама не зная того, откуда пришел ответ, Тайра вдруг поняла, что темно-синий — это спрессовавшийся страх некой потери — именно таким оттенком он всегда отмечен. А зеленый? Подобный градиент зеленого присущ неуверенным людям, сомневающимся в принятых ими ранее решениях.

А серый…

— Я вижу… — Прошептала она пустой комнате и самой себе. — Я вижу и понимаю, что они означают!

С резко вхлынувшим в кровь возбуждением и гулко стучащим сердцем, Тайра приказала себе спать, чтобы с утра, (когда столь далекое утро, наконец, настанет) она побежала к Киму и обо всем ему рассказала.

То ли от резко подсевшей «батареи», то ли от того, что приказ получился убедительным, она закрыла глаза, досчитала до десяти и, как ни странно, почти сразу же уснула.


Кимайран морщился от звуков громкой речи, но продолжал улыбаться.

— Учитель!..

— Не называй меня так.

— …синий — это ведь неуверенность? Да?

— У синего много оттенков. Но может быть и то, о чем ты говоришь.

— А зеленый, — продолжала Тайра с запалом, которого хватило бы на то, чтобы вскипятить остывший на плите чайник. В этот момент она едва ли слышала старика — была настолько возбуждена совершенным открытием — зеленый — это когда человек ошибся в выборе и сожалеет. Да? Я просто почувствовала это — сама не знаю как. Только с серым у меня вышла загвоздка…

Она растеряно взглянула в морщинистое лицо.

— Серый как будто ничего не означает. Почему?

Ким подался вперед, положил одну ладонь на другую и погладил сухую кожу.

— Потому что серый — это отсутствие цвета. Отсутствие эмоций. Пустота.

— А-а-а-а! Вот оно что! Ну, конечно… Но, учитель…

— Не зови меня учителем.

Темноволосая девчонка, чьи глаза в этот момент сделались совершенно зелеными, похлопала темными ресницами и на мгновенье притихла — будто опомнилась и начала слышать только сейчас.

— Конечно. Прости, Ким. Я лишь хотела сказать, что видела еще бордовый…

— И?

— И он показался мне чувством вины. Но откуда у Раджа может быть чувство вины? И разве оно сохраняется даже во сне? И почему у него в теле совсем нет золотого? Или какого-нибудь другого яркого цвета?

— Потому что яркие цвета — это агрессивные эмоции. Радостные или нет, но всегда очень сильные — во сне их не бывает. Во сне основные чувства уходят в другое измерение.

— В какое?

Она бы, наверное, продолжала сыпать вопросами до бесконечности, но старик, шурша тканью излюбленного рыжевато-коричневого халата, поднялся с кресла и осторожно, чуть прихрамывая, подошел к стоящему в углу шкафу. Отыскал латунную ручку, выдвинул рассохшийся от жары и времени ящик и достал из него чистый лист бумаги — бесценный и дорогой материал. Затем еще два. Повернулся к Тайре, держа в одной руке листы, а в другой — заточенный уголек и приказал:

— Листы скрепи вместе, чтобы их можно было переворачивать, а угольком начинай записывать все, что видишь. Пиши мелко, но разборчиво — экономь место. Потом будешь мне читать.

— Писать все?

— Все, что видишь. Начинай классифицировать цвета. После я буду слушать и поправлять. Когда все допишешь, поймешь и выучишь наизусть, листы мы сожжем…

— Но…

— Их нельзя оставлять на прочтение другим. То, что отложится у тебя в голове и будет тем, что станет впоследствии твоим инструментом. Другие же, прочитав это, не смогут воспользоваться информацией, но будут знать, что ты ей владеешь. Поэтому сожжем.

— Хорошо, учи… — Тайра быстро осеклась и покраснела. — Хорошо, Ким. Все сожжем.

И она приняла из рук старика три листа бумаги и черный пачкающий пальцы уголек.

* * *

Сколько, начиная с тех далеких времен, она исписала листов? Десятки? Сотни?

Старик, несмотря на баснословную стоимость, никогда не жалел бумаги.

Сначала она описывала эмоции: взаимосвязь цветов, яркости, структуры линий астрального тела, их изменение в зависимости от обстоятельств. Затем перешла к изучению ауры — защитного поля человека, способного поведать многое, если правильно смотреть. Затем принялась изучать структуры физического тела — с ними почему-то было сложнее всего. Поначалу Тайре не хотелось даже представлять внутренние органы, но со временем она стала относиться к этому спокойно, научилась отличать больной их вид от здорового, устанавливать причины повреждений и даже предлагать собственные методы лечения.

Конечно, все это случилось много позже, и на момент выведения первой схемы целения ей было уже не пятнадцать, а двадцать один.

Купол богатства, наличие хворей, причинно-следственные связи, определяющие события — она научилась видеть многое, а Ким, казалось, совсем не старел.

Иногда, когда Радж задерживался в магазине для того, чтобы угостить чаркой-другой друга Мохамма, и ей удавалось ускользнуть из притихшего дома вечером, они с Кимом сидели перед выдолбленным в стене главной комнаты углублением и неторопливо жгли пучки сухой поющей травы.

Золотые времена — теплые и далекие.

Где Ким доставал диковинную траву? Наверное, она стоила куда дороже бумаги, но в чулане старика всегда водилась в изобилии. Стоило положить бежевые стебельки в огонь, как они начинали «говорить»: похрустывать, словно волшебные звездочки, переливаться трелями, звенеть колокольчиками, а иногда петь тихими и зовущими голосами. Чаще всего женскими. В такие моменты Тайре казалась, что она с закрытыми глазами сидит у ведущего в волшебную страну окна, откуда долетают отзвуки иной жизни: кипят страсти, поет любовь, плещется отвага, звенит чужая магия и пахнет спрятавшимися в ночных облаках чудесами.

И пока Тайра слушала истории поющей травы, Ким говорил о том, что когда-нибудь она — Тайра — займет его место хранителя знаний. Унаследует книги, найдет для них новую лучшую обитель, пополнит библиотеку своими записями и однажды найдет того, кому все это бесценное сокровище передать.

— Ким, это все так далеко. Зачем ты говоришь об этом?

— Ничего не бывает близко или далеко, Тайра. Оно просто есть.

— Но ты еще не так стар, а у меня даже нет своего дома. Никто не позволит мне забрать у тебя книги и хранить их. Никто, мне кажется, вообще не оставит меня в покое — все всегда постоянно будут чего-то хотеть. Моих умений, моего труда, моего тела…

Ей было грустно говорить об этом и еще горше мечтать — как отколоться от общества и заиметь свой собственный угол? Как вообще перебраться к Киму на постоянное место жительства и забыть о том, что вокруг бормочет звуками разноголосый Руур?

— Все придет, Тайра. Придет. Нелегко и не сразу, но все сложится. Ты только книги не оставляй чужим людям.

Тогда она молчала в ответ. Потому что верила, что впереди еще много таких вечеров, и что Ким позаботится о книгах, ведь она только сейчас начала узнавать по-настоящему важные вещи, только сейчас начала учиться. И еще молчала, потому что верила в то, что старый учитель будет жить вечно.

* * *

Тот день, расколовший ее жизнь надвое, принес сразу две смерти — Раджа и… Кима.

Почему? Это навсегда осталось загадкой.

Даже теперь, стоя под беспощадным солнцем, три недели спустя, Тайра не хотела об этом вспоминать, но обезумевшая от горечи память — память, что жалела саму себя, — принялась вытаскивать на свет, отдающие привкусом отчаяния и безнадеги, детали.

Радж умер ночью. Прибывшие в дом лекари поначалу пытались бороться за его жизнь, позже констатировали смерть, а после увезли бездыханное тело на запряженной лошадью телеге.

Оцепеневшую в ужасе и растерянности Тайру оставили одну.

До самого утра та, то проваливаясь в кошмарные сны, то выныривая из них, боролась с ощущением присутствия в доме кого-то темного — иной пугающей силы, что появилась в опустевших стенах одновременно со смертью хозяина. А утром, стоило первым лучам солнца осветить улицу, запинаясь за складки мятого тулу, она со всех ног бросилась прочь — к единственному дому, который мог согреть и к единственному человеку, который мог что-то объяснить.

В то утро, как ни в какое другое, ей требовалась помощь, подсказка, совет. Что делать? Как жить дальше?

Но вместо ответов у дверей лачуги старого учителя ее ждали новые вопросы в виде стражей Правителя.

— Кто такая? Внутрь нельзя!

Перед лицом пытающейся прорваться в дом Кима Тайры, скрестились лезвия ножей.

— Я работаю здесь служанкой. Пустите. Мой хозяин слеп, ему может понадобиться помощь!

— Твоему хозяину уже не понадобится помощь…

Не обращая внимания на странные слова, Тайра на свой страх и риск поднырнула под острые лезвия и бросилась внутрь.

Как это — не понадобится ее помощь? Конечно, понадобится. Ведь Ким совсем один.

Зачем здесь стражи?

Она нашла его лежащим в старом кресле. Спокойного, умиротворенного, даже расслабленного. Только… пустого. Не звенящего светом человека с переплетением из различных энергетических структур, а физическую оболочку. Которую покинула душа.

Нет… Нет. Нет!

— Ким!

Если бы не прозвучавший в комнате незнакомый голос, она кинулась бы к учителю, чтобы обнять, чтобы попрощаться, чтобы прижать к себе сухую руку, чтобы…

— Так-так-так. А вот и ты! Как хорошо, что не придется за тобой посылать. Одна служанка, и оба хозяина мертвы. Как занимательно… Стража!

На выкрик высокого усатого мужчины, одетого в белую с золотым туру и свободные с вышивкой штаны, прибежали солдаты.

— Что…Что с ним случилось? Почему? Как… Как же так?

Она лопотала без остановки, не замечая того, что за спиной скручивают руки.

— Он не мог умереть, не мог… Он ведь был еще не стар. Ким! Ки-и-и-иммм!!!

Тонкий голос сорвался на визг и оборвался хрипом.

Усатый поморщился, и прищурил сверкающие ненавистью черные глаза.

— Вот ты нам и расскажешь, сутра, почему он умер. Точнее, почему умерли оба.

— Это не я! — Прошептала Тайра и почувствовала, что сейчас сломается — треснет изнутри, расколется и зашипит, пролившейся на раскаленную землю, влагой. — Я не… Что… Почему он умер? Почему?!

Ее лишь жестче подхватили под руки. Черноусый не ответил — вместо этого коротко скомандовал:

— Уведите эту колдунью с глаз долой.

Тогда она впервые за долгое время услышала это слово вновь.

* * *

(Oystein Sevag — Seen From Above)


Странно, но возвращаясь в те дни, Тайре даже теперь малодушно казалось, что было бы лучше, если бы Радж выжил. Ведь тогда осталось бы хоть что-то знакомое: кровать под лестницей, метлы в углу, серебро, которое нужно чистить и отражающиеся от стен зычные окрики. Пусть даже злые, но все же знакомые.

А так потерялось сразу все — качнулся под ногами мост, проломились под ногами прогнившие доски, и перила, щепки, веревки — все полетело вниз, в бурное и мутное, состоящее из грязи, течение.

Нет, в камеру ее бросили не сразу — первые пять часов ее допрашивал тот, кого она никогда прежде не видела и о ком в Рууре слагали пугающие мрачностью легенды — колдун Алу Брамхи-Джава.

Помнится, несколько лет назад она спросила о нем Кима — правда ли, мол, что колдун? И почему не мистик?

Тогда еще живой Кимайран покачал головой.

— Мистик — это тот, кто знает о даре, уважает его, умеет им пользоваться, хранит для себя и никогда не использует во вред. Колдуном же зовется тот, кто извлекает из полученных умений личную выгоду, направляет, наплевав на запрет Старших, против других, использует в злых целях. Такой человек чернит собственную душу, Тайра, порочит ее, и, значит, никогда не переродится в лучших условиях, а уйдет в нижний мир, чтобы раствориться в нем насовсем.

— Но зачем он это делает? Если знает, что так будет?

— Люди знают о многом, но не во многое верят — в этом проблема. Брамхи-Джава полагает, что сможет избежать суда Бога, но он ошибается. Он черен изнутри. Избегай встреч с ним, Тайра.

И она избегала бы.

Если бы могла.

За те пять часов, что она провела с ним наедине в темном и прохладном зале — зале допросов, расположенном в прилегающей к тюрьме постройке, — она поняла следующее: Радж Кахум был скотиной, но ему было далеко до Брамхи-Джавы — высокого, плотного, черноглазого и крайне неприятного на вид человека.

Черная с зеленым мантия, горбатый нос, пренебрежительно отвислая нижняя губа и вделанный в юру (*головной убор, напоминающий тюрбан — прим. автора) сверкающий красный камень делали его похожим на актера — пародию на самого себя, великого колдуна.

Да, на актера, если бы не клубящийся внутри физического тела сгусток из темных линий — зловещий клубок невероятной силы. Что это — душа? Или то, что от нее осталось? Черная, проданная неизвестно кому, изъеденная болезным грибком…

Единственный взгляд внутрь подсказал Тайре, что дар у стоящего перед ней человека есть, и это плохой дар, а, значит, нужно быть настороже.

И еще перед тем, как он произнес первое слово, она окружила себя похожим на зеркало щитом — через такой не увидеть, как ни смотри.

И началось.

Брамхи-Джава умел говорить. Он делал это так ладно, что в какие-то моменты ей начинало казаться, что он прав, что стоит признаться во всем, даже в том, чего она никогда не делала, но Тайра держалась.

Колдун был терпелив. Сначала он вопрошал о том, действительно ли Тайра поставила в доме Кахума растяжку? Нет? А, может, да? Это ведь прекрасно, если у нее есть такая способность, это ведь талант, а таланты правитель ценит и одаривает золотом. Затем упомянул о том, что Радж Кахум часто повторял слово «колдунья» — ведь не зря?

— Какие методы ты использовала? Изменяла свойства еды? Пыталась его приворожить? Вызывала в теле болезни? Воздействовала мысленно?

Он не упрекал — он будто бы даже восхищался мнимыми злодеяниями, пел им оду — пытался взять пленницу через гордыню, но Тайра не поддавалась, и, чтобы ни говорил Брамхи-Джава, хранила молчание. Слушала звук его шагов по мраморному полу, чувствовала, как мерзли, еще не израненные и не обожженные на тот момент, босые ступни, старалась не смотреть в отталкивающие черные глаза.

— Давай, девочка, расскажи мне все. Ты ведь знаешь, что в твоем теле заключены неподвластные многим способности, знаешь, как ими пользоваться — похвались ими!

Тишина. Тонкие, рассекающие полумрак зала, солнечные лучи, пробивающиеся через вертикальное зарешеченное окно. Ее тихое дыхание.

— А ты видишь будущее? Умеешь предсказывать то, что еще не произошло?

Ничего не предначертано, — хотелось ответить ей, — все может измениться. Как можно предсказать то, что может измениться?

Да, но оно может измениться только у тех, кто умеет менять, а большинство лишь плывет по течению, — ответил бы ей колдун, и тем самым добился бы поставленной цели — втянул бы Тайру в диалог.

Нет. Молчать. Чтобы он ни сказал.

— Зачем ты навлекаешь на себя беды, когда можешь получить прекрасную жизнь? Вурун Великий не будет требовать невозможного — он попросит лишь о малой части твоего таланта и позволит тебе быть свободной большую часть времени. Разве ты не хочешь быть свободной? Жить в собственном доме — богатой, красивой, независимой женщиной?

Человек с вделанным в юру камнем надавил на больное.

Хотела ли этого Тайра? Безусловно. Но сильнее чего-либо, она не хотела нарушать данное некогда самой себе обещание.

«— Не продавай душу за блага. — Просил ее Ким. — Не используй дар против воли Старших. Не иди туда, куда твоя интуиция говорит тебе не идти, Тайра. Любой грех — гордыня, жадность, жажда власти, алчность — это те пятна, что никогда не отмыть, и однажды данный тебе дар может быть утерян навсегда. Ты понимаешь это, Тайра?»

Она понимала. И потому пообещала себе никогда не ступать на дорогу нечистых помыслов. Нельзя. Потому что тем самым она предаст себя, Учение и старого учителя.

Но свой собственный дом — как же это заманчиво! Растения в горшочках, пушистые ковры и тишина. Может быть, даже фонтан во дворе…

Поддаться соблазнам так легко — невероятно легко. Одно лишь «да», и выдолбленные на душе стальные принципы в мгновение ока проржавеют, осыплются на землю гнилой стружкой, а на их месте останется черная дыра. И фонтан во дворе.

— Так ты расскажешь мне о своих умениях? — Черные глаза буравили ее, как сверла. Казалось, на их дне рассыпано битое стекло, и Тайра ходит по нему босиком. — Расскажешь?

И она в который раз за последние несколько часов промолчала.


С тех самых пор за ней наблюдали. Кто-то невидимый ей, ежедневно стоящий у ограждения «загона». Она никогда не видела своего персонального «надзирателя» в лицо, но постоянно ощущала на себе его цепкий изучающий взгляд — колкий и царапающий, стремящийся пробраться внутрь черепной коробки.

Мелкий колдун? Мистик? Нет, мистик бы не подался на службу Вуруну — она, если говорить честно, вообще до этого момента не встречала себе подобных, хоть Ким изредка упоминал о таких.

Кем бы ни являлся пристально следящий за ней человек, своего поста он не покинул ни разу. Интересно, чего он ждал? Явного проявления дара — постановки открытого щита? Вытягивания энергии для собственной подпитки из других людей? Случайно разросшегося под ногами Тайры коврика зеленой травы?

Если так, то его ждало разочарование — последнего она делать не умела, а на первые два пункта никогда бы не отважилась.

«Загон» бубнил голосами, стонами и привычными звуками танцующих ног. Жара усиливалась, цепкий взгляд не отпускал.

Истекая потом, Тайра надеялась лишь на одно — на то, что сегодня придет Сари. Случайно решит навестить подругу и захватит с собой воды. А если так, то ждать осталось два часа. Два часа жжения на макушке, боли от спекшихся в корку запястий, ломоты в коленях и два часа препротивнейшего ощущения того, как на твоих ступнях формируются пузыри от ожогов.

Черт бы подрал беспощадное солнце Руура. Черт бы подрал сам Руур. И черт бы подрал эту нестерпимо жаркую клетку.

Ким говорил, что ад — это когда душа, зацикленная во временной петле, без способности выбраться наружу, должна постоянно совершать ненавистные ей действия. Раз за разом, круг за кругом — бесконечно, пока не сгорит в муках и агонии.

Стоя в «загоне», изнывая от истощения и головной боли, Тайра никак не могла понять, существуют ли различия между адом и этим местом? А если так, то одно она знала наверняка: стоит Сари сегодня не появиться, и в отсутствии воды эти мнимые (если они и существуют) различия сотрутся вовсе.

* * *

Этот запах она помнила давно: смесь лавандового и апельсинового масел, нотка корицы, цветка Архи и букет из эфирных настоек.

Так пахла кожа всех наложниц Сладких Домов.

Впервые она почувствовала его три года назад, когда спустя несколько дней после второго распределения Сари пришла навестить подругу в дом, куда отправили работать Тайру.

— Привет. Заходи. Нет, в общую комнату нельзя, там сейчас хозяин. Проходи вот сюда…

Тихонько скрипнула дверь под лестницей.

Они сидели на кровати, а крохотную комнату через единственное, распахнутое настежь окно, заливал мягкий персиковый цвет, опустившегося на Руур заката. То был первый раз, когда они увиделись после распределения, когда Тайра стала служанкой, а полногрудая, полногубая и черноглазая Сари — наложницей в Сладком Доме.

Они встретились и подружились в пансионе: обеим по пять — маленькая, кудлатая и зареванная Тайра и вечно напуганная и неуверенная, длинноволосая Сари. Такие разные, но такие похожие. Обе потерявшиеся в жизни, обе старающиеся найти прутик, за который можно держаться, и в течение всех этих лет вынужденные скрывать общение, которое не просто не поощрялось — было строго наказуемо наставницами. Но годы текли, и синяки, получаемые обеими всякий раз, стоило матерям-наставницам обнаружить девочек вместе, не смогли похоронить дружбу.

— Как ты? Как все прошло?

Сброшенная с плеч тулу с фиолетовой Дерой на подоле лежала возле кровати; Сари смущенно потирала густо намазанное чем-то жирным плечо.

Тогда им обеим было по восемнадцать, а тогда Тайра в первый день почувствовала этот запах — запах лаванды и апельсина.

— Даже не знаю, как сказать.

— Почему? Все было плохо? Там так ужасно, как рассказывают?

— Да, в общем… нет, наверное. И да, и нет.

— Не понимаю. Так хорошо или плохо?

Темные глаза Сари смотрели на собственные густо накрашенные красной краской ногти на ногах — кажется, любовались; на одной из лодыжек позвякивал золотой браслет.

Подруга смущенно втянула воздух, оторвала взгляд от собственных ступней и взглянула на Тайру — на ее лице играла растерянная и странным образом довольная улыбка.

— Ты не поверишь, если я расскажу…

— Поверю! Говори!

— Знаешь, надо было тебе пойти со мной.

— Я не могла, ты же знаешь. Распределение не обсуждается.

— Да знаю я, знаю.

— Так что там было?

О Сладких Домах можно было услышать от мужчин, но никогда от женщин, никогда изнутри, и теперь Тайра нетерпеливо подпрыгивала на кровати, желая узнать продолжение.

— С самого начала?

— Ну, конечно!

— Ладно, слушай. — Сари откинула кудрявые волосы с плеч, оперлась спиной на стену и принялась теребить собственные пальцы. — Ты только…

— Что?

— Не осуждай меня…

— Что?

Она откровенно чего-то смущалась, но чего? Даже в те далекие времена, когда она иногда воровала еду из чужих, втайне переданных родителями дочерям, сумок — не их собственных, нет, собственные родители что у одной, что у другой оказались слишком послушными, чтобы нарушать законы пансиона — Тайра никогда не осуждала подругу. Еда — она такая. Ее лучше иметь, чем не иметь. Это они обе уяснили с детства.

— Я не буду тебя осуждать.

— Точно не будешь?

Тайра воспроизвела пальцами жест клятвы Богу, после чего спросила:

— Видишь?


А пятью минутами позже она свисала вниз головой с собственной кровати, пытаясь успокоить бушующую в непонятных местах кровь. Уши горели.

— Она что, правда оставила тебя в этой комнате?

— Говорю же! Сделала вид, что разговаривает с владельцем Дома, а меня оставила в сторонке. А там… Там…

Сари покраснела сильнее прежнего.

— Там все… трогают друг друга. И они везде — люди. Пары. Только чаще всего одна женщина и несколько мужчин…

— Это же… ужасно!

— Я бы тоже так сказала, только я обомлела, когда увидела написанный на лицах наложниц восторг. Их…. В них проникают отовсюду — Тайра, не поверишь, — в рот, сзади, снизу, а они так сладко стонут.

Тайра сползла с кровати, поплотнее прикрыла дверь и подоткнула в щель свернутый в рулон платок — не дай Бог Радж услышит хоть слово.

— И ты смотрела на них? Ждала, пока настоятельница поговорит с владельцем и стояла в той самой прозрачной юбке и с голой грудью?

— Да. А все смотрели на меня в ответ. Сношались и любовались моими… титьками. А потом…

— Что потом?

Тайре казалось, что ее грохочущий пульс заглушит дальнейшие слова, но уши оказались более любопытными и жадными, нежели, пытающаяся оградить хозяйку от дальнейших подробностей, совесть.

— Потом ко мне подошли сразу двое. Один начал гладить по груди и приговаривать что-то вроде: «Ну, как это нельзя ее трогать? Посмотри на эти чудные упругие арбузы — если такие наросли, значит, она полностью готова», а второй…

— А как выглядел первый?

— Голый. И лысый. Он трогал меня за соски, но не щипал, а ласково так гладил — нежно. Брал груди в руки, взвешивал их, стонал от удовольствия. А его член…

Тайре казалось, что сейчас она рухнет сквозь пол — провалится в преисподнюю за то, что позволяет себе не только слышать такое, но и представлять. Член… Боги, она видела его. Один раз. Случайно.

— Его член стоял, как палка — длинный такой, напряженный. Он упирался в меня, представляешь?

— Он горячий?

— Еще какой. И твердый очень. Но первый — это еще ладно. Ты не представляешь, что начал делать второй — а ведь я даже его лица толком не видела.

— Что?

Теперь тело Тайры горело полностью. Хотелось сесть на что-нибудь верхом и почесаться о твердую поверхность промежностью.

— Он… Он юркнул мне между ног, устроился задом на полу, раздвинул там складочки и принялся лизать.

В этот момент глаза подруг встретились — у обеих круглые, как медяки.

— Лизать?!

— Да!.. — Сари вновь принялась теребить край задранной вверх юбки. — Ему настоятельница орет: «Внутрь не проникайте, она еще девственница!» — а этим хоть бы ухом. Один все грудь тискает, а второй мягко так «там» лижет.

— И… И… тебе это нравилось?

Черные глаза Сари стыдливо прикрылись от воспоминаний.

— Ты удивишься, но… да. Это было так… вкусно. Он делал это так осторожно, мягко, неспешно. Но самое ужасное случилось тогда, когда ко мне подошел кто-то сзади…

— Еще один?

— Да. Его я вообще не видела. Но тоже голый, потому что его член уперся мне прямо между половинками попы и начал там тереться.

— О-о-о…

К этому моменту Тайра растеряла все слова. Она уже успела посидеть, полежать, походить по комнате — правда недолго, — и снова плюхнуться на коврик у кровати.

— Они все делали так слажено… Понимаешь? Один за грудь, второй там лижет, а третий упирается прямо в попку. Не ниже, а прямо…

— Прямо туда?

— Да!

— А я голая, по сторонам все эти пары — мужчины сверху на женщинах, мужчины снизу под женщинами, все стонут, извиваются, тела блестят от масел… И когда тот, что был сзади, начал тереться активнее, — кажется, его член тоже был в масле, я…

— Ты — что?

— Я вся затряслась и изошла на волны удовольствия.

— Ты? Правда? Значит, женщины не врут, что это случается?

— Нет, не врут. Это было непередаваемо, Тайра! Словами не описать. Это, как если бы у тебя внутри одновременно включились все центры наслаждения — сильные, как морские волны и нежные, как крылья бабочки. Я думала, что моя голова взорвется от удовольствия… И еще этот бородатый мужик слева, который пихал свой… переросток девушке в рот… Толстый такой.

— А что он?

— Я почему-то представляла, что он пихает его мне. И… В общем…

В этом месте повествования Тайра обнаружила, что потеряла всякую возможность комментировать услышанное — рот пересох, язык сделался вялым, как рыба, а округлившиеся глаза никак не желали сужаться.

— А настоятельница? Она все это видела?

— В том-то и дело. — Щеки Сари полыхали. — Видела. Потому что каждые полминуты поглядывала на меня и этих… И ничего им не сказала. Наверное, хотела, чтобы они сделали все это. Хотела, чтобы я почувствовала удовольствие.

В ту минуту Тайра впервые в жизни уловила неконтролируемое, почти дикое желание увидеть все своими глазами. Быть на месте той настоятельницы, чтобы спокойно оглядываясь вокруг, рассматривать голые мужские тела — их обнаженные пуза, черные поросли под ними, стоящие твердые и горячие пенисы, погруженные в чей-то рот…

Так вот почему Сари боялась осуждения.

Потому что глотнула амброзию Сладкого Дома и полюбила ее на вкус, потому что позволила себе начать нежиться в мужских руках, получать от этого удовольствие.

Тайра не знала, что чувствует — разочарование от того, что не стала наложницей или же все-таки радость от того, что стала служанкой. С одной стороны, было бы здорово ощутить головокружительный аромат совокупления (или хотя бы увидеть его так близко), а с другой… С другой… Стоит один раз поддаться животному наслаждению, и после всегда, каждую минуту, ты будешь непрестанно жаждать его, желать влить себе в вену еще капельку, и еще… совсем чуть-чуть…

Сари уже не выпутается из этой ловушки никогда. Ее кожа всегда будет пахнуть апельсиновым маслом, а тело трогать чьи-то руки. В ее лоно всегда будут входить члены разных мужчин, а сама она стонать от удовольствия.

Нет, пусть это красиво и заманчиво, но это не путь Тайры.

А Сари… Верно говорили старухи — в ее крови пустила корни огненная Дера. И она теперь не снаружи — не на подоле тулу — она внутри. В коже, в венах, в каждом капилляре.

* * *

Теплая вода отдавала глиной, но Тайра жадно глотала ее и все никак не могла напиться — еще, еще, пусть она прольется родниковым источником в желудок, пусть смочит шипящие внутренности, пусть оросит изнутри, превратившееся в печь, тело.

Когда из фляги в рот вытекла последняя капля, Тайра протянула пустой сосуд назад и на вопрос «еще?» хрипло ответила «да».

Пахнущая лавандой рука, протянула кожаный бурдюк.

— Как хорошо, что я взяла много — как знала, что понадобится. А я ведь, знаешь, с самого утра про тебя думала, все не могла забыть. Как проснулась, так сразу решила, что сегодня приду.

Тайра, стыдясь манипуляций, которые проводила с головой подруги прошлой ночью, подавленно молчала. Но вода дороже — теперь дороже принципов.

Сари сидела на земле по ту сторону решетки; охранников, слава Богу, не было видно — наверное, ушли в дальнее помещение ужинать.

— Я принесла лепешки и сушеное мясо — на, спрячь его пока. В тряпке завернут кусочек сыра, там же есть несколько конфет и остатки пирога с рисом — вчера пекла.

— Спасибо.

Переданный сверток, едва протиснувшийся сквозь прутья, тут же был упрятан под изголовье соломенной подстилки. И не беда, что сегодня в чашке нет монет, зато есть Сари — верная подруга, без которой Тайру давно бы уже навестила Темная костлявая владычица.

Чур ее, чур прочь — еще не время.

Воды во втором сосуде хватило на то, чтобы утолить жажду и даже на то, чтобы смочить подол протертого до дыр жесткого холщевого тулу — Тайра так же плеснула несколько капель на широкий размотанный пояс и приложила его к лодыжкам — кожа отозвалась новым приступом боли — на этот раз прохладным. Потворство — воду бы экономить — но нестерпимо сильно хотелось унять донимающее сутками напролет жжение.

А теперь ногам прохладно, почти хорошо.

— Я оставлю? — В бурдюке плеснула вода, чуть меньше половины. — Отдам пустой в следующий раз, ладно?

— Конечно. У меня еще есть. — Сари легко махнула рукой, повозилась с горловиной мешка, в котором принесла еду, и сложила его у ног. Затем встревожено спросила. — Как ты?

— Плохо. — После паузы отозвалась Тайра, глядя в противоположную стену — земляную, шероховатую. Какой смысл врать? Они слишком давно знакомы, чтобы унижать друг друга ложью. — Здесь жарко. Каждый день жарко стоять на солнцепеке — кожа покрывается волдырями.

— Это ужасно. Я бы не смогла.

Если бы эти слова произнес кто-то другой, они бы прозвучали лицемерно, но не в случае с Сари — та вложила в них искреннюю грусть, и сразу сделалось понятно: да, она не смогла бы.

— Ты держись. Тебя ведь выпустят? Ну, докажут, что ты была ни при чем, и выпустят. Да?

— Наверное. — Ей бы и самой в это верить, но стоило вспомнить вопросы колдуна, как становилось ясно: не выпустят, не вот так просто. Тайра повернула голову и прижалась щекой к прохладным ржавым прутьям. — А ты ходила в дом Кима?

Послышалась возня, затем возбужденный шепот:

— Ходила. Его дом выставили на продажу и дверь там отперта. Я заходила внутрь, осматривала комнаты, но книг нигде нет. Ни одной. Ты уверена, что они там были?

— Уверена. Ты осматривала подпол? Кладовые?

— Кладовые осматривала — пусто, а входа в подпол не нашла. Может, был у старика тайник?

Может, и был.

Как и когда Кимайран успел запрятать ценные манускрипты?

Сомнений в том, что он успел сделать это до собственной смерти, не возникало — иначе бы Брамхи-Джава не исходил яростью во время второго допроса, обрушивая на Тайру раз за разом одни и те же вопросы — где книги? Где книги? Ты ведь там работала — где его книги?

Фолианты были завещаны ей старым Учителем, и даже в том случае, если бы Тайра знала, в каком направлении они испарились из белокаменного дома, никогда бы не сказала об этом поганоглазому колдуну — именно так она его теперь мысленно называла.

Черные глаза. Обсидиановые. Холодные и непрозрачные, злые — плохие глаза, поганые.

Однажды она найдет наследие Кима — где бы оно ни хранилось — найдет, разгадает загадку, отыщет тайник и заберет.

Но сначала бы выйти…

— Как у тебя дела со здоровяком Рухи? Еще не оседлала его?

То была их постоянная шутка, начиная с тех времен, как Сари устроилась работать в Сладкий Дом. Она часто рассказывала об огромном, пузатом и бородатом мужчине по имени Рухи, чей чрезмерно толстый орган свисал почти до колен, и кто никогда не приближался к наложницам — просто приходил и сидел на мягкой подушке у стены. Однажды Сари обмолвилась, что не прочь была бы попробовать оседлать такого «жеребца», и с тех пор Тайра подтрунивала на эту тему.

— Нет. — Ответили ей раздраженно, но с улыбкой. — Он так и сидит. Смотрит-смотрит-смотрит.

— Ничего, будет еще время.

Охранники не показывались, и Тайра ценила каждую минуту, проведенную не наедине. От Сари, несмотря на запах апельсинового масла, пахло домом — улицами Руура, специями из лавок торговцев, чистой тканью и чуть-чуть едой.

— Расскажи мне о чем-нибудь. О чем угодно, пока есть время.

Подруга задумалась. Тот факт, что почти все свое свободное время, служа в Вакхши, не позволял ожидать, что Сари вдруг заговорит об астрономии, математике или тонких науках, и когда зазвучала первая фраза, Тайра почти не удивилась.

— Сегодня у нас на мраморном полу поскользнулась рыжеволосая Луя. Ударилась головой, представляешь? И теперь лежит в верхней комнате и не просыпается. Все боятся, что она умрет. А ведь молодая, красивая. Правда, красивая — одна из самых популярных. Никто не знает, что теперь делать…

Слушая печальные новости, Тайра автоматически переключилась в режим внутреннего зрения — мысленно отыскала Лую, запустила скан физического тела, отыскала наличие повреждений. Да, действительно — удар затылком, гематома… Луя не здесь — она зависла между мирами. Не замечая того, что по привычке ищет пути решения, Тайра запустила еще один процесс — определения срока жизни. Мысленно поставила в пространстве сияющую точку, назвала ее Луя, затем поставила два отрезка: лето девятьсот шестого года (*по летоисчислению Архана — прим. автора) и осень девятьсот шестого года — между отрезками сразу протянулась тонкая золотая нить — энергия жизни. Протянулась, не погасла, и, значит, Луя до осени проживет.

Тайра добавила еще одну точку — начало девятьсот седьмого года — золотая линия протянулась и туда — яркая. Свет ее даже усилился, на участке перед третьей точкой сделался зеленым, затем вновь превратился в золотой.

— Выживет ваша Луя, не переживай. Очнется, правда, нескоро, через несколько месяцев. — Как раз в тот временной отрезок, когда позеленеет энергия жизни.

Этого она добавлять не стала.

— Да? — Сари притихла, задумалась. По какой-то причине не стала спрашивать «откуда», просто помолчала и добавила. — Это хорошо, настоятельница обрадуется. Я ей скажу…

— Ничего ей не говори. Не про меня.

— Про тебя не буду. Скажу, чтобы продолжали ухаживать.

— А-а-а. Это скажи. Пусть лекари вводят ей еду — они умеют.

— Ага. — Вновь возникла пауза. Тайра слышала, как скрипят «шестеренки» — Сари искала новую тему для разговора. Через несколько секунд нашла. — Знаешь, я сегодня заходила к бабке Туаве — ну, той, что торгует пампушками — хотела купить для тебя несколько.

— И что?

— А то, что их нет — пампушек. Ни одной. Бабка пожаловалась, что у нее сводит руки, и не гнутся пальцы — из-за этого она не может замесить тесто, вот я и купила лепешек в соседней лавке. Нужно будет поискать другое место — побалую тебя в следующий раз.

— Здорово. Спасибо. Ты, главное, воды принеси.

— Это конечно.

В конце коридора протяжно скрипнула железная дверь — отразились от стен зычные голоса охранников.

— Ой, я побежала, пока не увидели. А то придется… расплачиваться.

Тайра встрепенулась.

— Конечно. Беги! Я буду ждать тебя, когда сможешь…

— Ага. Не грусти, я еще приду.

— Удачи тебе!

— И тебе. Все еще будет хорошо, вот увидишь.

— Конечно.

Проворно поднявшись с земли, укутанная с головы до ног в тулу, Сари подняла мешок и бросилась прочь от клетки — уже у самого выхода взметнулась вверх ее ладошка. Тайра помахала в ответ, чего растворившийся в солнечном свете силуэт уже не увидел.

— Приходи. — Прошептала пленница тихо. — И спасибо тебе за еду.

Шаги охранников приближались; постепенно растворялся в воздухе запах апельсина. Тайра сладко грелась мыслью о том, что под подстилкой хранятся запасы провизии, к которым она прикоснется ночью.

Ночью. Скоро. Пир.

Во тьме камеры, невидимые ни единой душой, сухие губы сложились в улыбку.


Глава 2. Начало катаклизма

Мир Уровней. Нордейл.


Когда за окном послышался шум обрушившегося на асфальтированные дороги ливня, Бернарда проснулась, но глаз не открыла — она открыла их тогда, когда вслед за вспышкой молнии, осветившей комнату даже сквозь веки, раздался ужасающе сильный громовой раскат. Такой громкий и настолько близко, что, казалось, дрогнули и крыша, и потолок.

— Дрейк?

Похлопывание по прохладной простыне ладонью подсказало, что рядом никого нет. Дрейк находился где-то еще.

Дина перевернулась на бок и посмотрела на часы — 4:26. Утро. За окном темно, льет, как из ведра, в комнате пусто.

Хотя… нет, не пусто. Одетый в рубашку и брюки мужчина — тот самый, которого она ожидала найти голым и лежащим в постели рядом с собой, — сидел в кресле. Его серо-голубые глаза оставались открытыми, но зрачки и веки застыли неподвижно — Начальник Комиссии пребывал не то в состоянии транса, не то в глубокой медитации — в кресле, Бернарда уже знала это, — сидело тело, разум же находился где-то еще. Скорее всего, как и множество раз до этого, в поиске ответов на вопросы. Неизменно Вселенского масштаба.

— Дрейк?

Тишина. Грохот капель по подоконнику — казалось там, за окном, на город ежесекундно обрушиваются тонны воды. Она подумала, что если так продлится до утра, то машины поплывут по улицам, как венецианские гондолы. Забавно было бы на такое посмотреть — забавно, но лучше не надо.

Ясно. Придется досыпать одной.

В последнее время такие ситуации участились. Дрейк Дамиен-Ферно — творец мира Уровней — чьи эмоции редко отражались на лице, часто ходил обеспокоенный и подобным образом «зависал». Преимущественно дома (хотя, может и на работе — она не видела), вечерами, когда выдавалась свободная минута или когда его ответы на вопросы не требовались окружающим. О чем-то напряженно думал, ломал голову, много молчал.

Дина волновалась. Если Дрейк начинал «зависать», значит, что-то случилось. И еще этот дождь. Слишком сильный — не по сезону — и это несмотря на то, что вчера уже был один, через час, впрочем, сменившийся адской жарой, которая пнула по столбикам термометров с такой силой, что ртуть едва не вылезла из стеклянных колб.

А сегодня снова дождь…

Ей хотелось вновь произнести его имя, позвать, но она знала: результата не будет. Если Дрейк ушел «в себя», то тревожить его не стоит. Нужно просто завернуться в одеяло, закрыть глаза и постараться не обращать внимания ни на молнии, ни на барабанную дробь по подоконнику, ни на сотрясающие город громовые раскаты. Погода уймется, все будет хорошо. И внутреннее беспокойство уймется тоже.

Бернарда еще раз посмотрела на сидящего в кресле человека, расстроено поджала губы, а после зарылась в одеяло с головой и закрыла глаза.

Все будет хорошо. Обязательно будет.


Она проснулась в восемь и взмахнула рукой, чтобы по привычке обнять теплое тело, но ладонь нащупала лишь мятое одеяло и матрас под ним.

Резкий подъем в вертикальное положение, взгляд за окно — небо синее, без облаков, — взгляд в противоположный конец комнаты — кресло пустое.

Никого. Тишина спальни и покачивающаяся от ветерка занавеска.

— И тебе доброе утро. — Произнесла Дина креслу, ссутулилась, обмякла, посидела так какое-то время, затем мысленно взбодрилась и принялась выбираться из кровати.

Ничего, сейчас она умоется, оденется и «прыгнет» к Клэр — позавтракает, потискает котов, а после отправится в Комиссионную библиотеку, где, возможно, и встретит любимого мужчину, так некстати испарившегося из спальни.

Встретит, и тогда лично пожелает ему доброго утра.

* * *

«— За одну только сегодняшнюю ночь на город обрушилась месячная норма осадков. От жителей восточного района посыпались жалобы на затопленные подвалы и складские помещения; уровень воды в озере Айлин поднялся на двадцать девять сантиметров. Обширный грозовой фронт, сформировавшийся над Кайланским заливом, захватил не только Делвик, но так же Клендон-Сити, Нордейл и Хааст. Невиданной силы гроза многим не позволила сегодня сомкнуть глаза; удары молний в центральном и западном районах повредили линии электропередач…»

Одетая в бежевый пиджак и белую блузку ведущая ровно зачитывала напечатанный на листке текст, но на ее лице, вопреки обыкновению, проступало беспокойство. Наверное, и она не стала исключением из тех, кто не смог заснуть этой ночью.

Взгляд жующей тост с сыром и беконом Клэр был прикован к телевизору, а вот взгляд Дины не отрывался от собравшихся на ковре перед «чудо-ящиком» Смешарикам, которые вели себя непривычно тихо — собрались тесной группой перед экраном и все, как один, слушали телеведущую. Не катались с визгами по дому, не шалили, не чавкали ягодами, не просили добавки, не превращались в излюбленные ими башками или резиновые мячи, а… смотрели новости.

Вот дела.

Пока дама на экране задавала вопросы синоптикам, а те, сохраняя умное лицо, пытались ответить о причинах возникновения необычной аномалии, Дина поднялась с дивана, обогнула стол и уселась на ковре рядом с пушистиками. Погладила одного из них по длинному, отливающим фиолетовым, меху.

— А вы знаете, что происходит?

На нее одновременно посмотрело несколько десятков пар золотистых глаз, но в ответ не раздалось ни слова.

— Что происходит с погодой, знаете?

Через какое-то время тот, что сидел поближе, выдал уверенное, но почему-то грустное «аем» — знаем.

— И что? Что творится, а-а-а? Откуда такие перепады? Расскажите мне.

Прежде чем ответить, Смешарики непривычно долго молчали, а затем выдали непонятно по какой причине напрягшее Дину слово — «ложно».

Они говорили «сложно». Все сложно.

Почему?

Вернулась ночная тревога, вспомнился сидящий в кресле Дрейк.

— Почему «сложно». Объяснить можете?

В тот момент, когда один из них открыл рот, желая что-то пояснить, из противоположного конца гостиной раздался удивленный голос Клэр:

— Глазам своим не верю! Дина! Иди сюда, посмотри…

Бернарда мгновенно поднялась к пола, подошла к держащей занавеску подруге и застыла.

За окном, совсем как в декабре перед новым годом, тихо и неслышно, огромными хлопьями с неба на землю валил снег.

Снег? В Августе?! И это притом, что вчера стояла невыносимая жара, а ночью шел дождь?

— Снег! Глазам своим не верю. А посмотри на термометр! — Клер указала на стремительно падающую температуру. — Утром было плюс восемнадцать, а сейчас плюс два. Плюс два! Что одевать на работу?

Бернарда заворожено смотрела на опадающую вертикальную красную линию, и ее не покидало чувство, что надвигается что-то плохое. Не просто плохое — катастрофически ужасное.

— Не знаю, — ответила она, наконец. — Но мне это все не нравится.

В голове вновь всплыло неприятное и пугающее слово «сложно».

* * *

— Что показывают частотные датчики атмосферы?

— Гиперактивность.

— Вышележащие слои?

— Искажения в потоке частиц. Резкие изменения их направления.

— Как реагирует Транар?

Сидящий в кресле Джон Сиблинг, откатился назад и посмотрел на один из многочисленных полупрозрачных экранов, зависших в воздухе.

— Транар показывает сплошную чепуху. Сигнал нечитаем.

Дрейк, окруженный скользящими вокруг него потоками строк, поджал губы и нахмурился; между его бровями проступили две резкие полоски — те самые морщины, которые появлялись на лице начальника лишь в моменты максимального напряжения.

— Дай график модуляции титосферных слоев.

Между двумя экранами возник еще один — большой; по нему тут же принялась скользить, изгибаясь, словно змея, кривая.

— Мне нужно знать, что происходит вокруг защитного контура. Что действует на наш мир извне.

— Но там нет датчиков, Дрейк. Туда вообще не заглянуть.

— А надо! — Зло ответил одетый в серебристую форму человек — вторя недовольному голосу, раздраженно зашуршала ткань рукава, когда тот поднял руку, чтобы потереть подбородок.

— Наблюдай за системами, подключи всех, ведите статистику. Мне понадобится знать обо всех отклонениях слоев, которые вы сможете зафиксировать.

— Если я брошу туда всех, кто будет следить за другими отделами?

— Плевать. Пока я хочу знать о том, что происходит вокруг нашего мира. Собирайте данные.

— Понял. — Сиблинг кивнул. Он давно не видел Дрейка в таком скверном расположении духа. — Что выдавать в масс-медиа?

— Придумай то, что успокоит людей.

— Но аномалии будут продолжаться…

— Они будут продолжаться дольше, если ты не перестанешь болтать.

— Понял. Все сделаю.

Начальник покинул кабинет, хлопнув дверью. Совсем, как человек.

* * *

Снегопад застал людей неожиданно.

Когда на капот машины, которую протирал хлопковой тряпкой Мак Аллертон, упал первый белый сгусток, тот подумал, что это, должно быть, тополиный пух. Прохладно и поздновато для пуха, но в виду недавней жары, возможно, деревья зацвели дважды.

Мак подошел, чтобы смахнуть его, и в этот самый момент разглядел кристаллики льда и воду вокруг.

Снег. Снег?

А через несколько секунд, едва он успел поднять лицо и взглянуть на небо, снежный «пух» повалил, как из ведра — на капот, крышу, траву и дом. Вокруг резко похолодало.

Какого черта?..

Моментально продрогло под тонкой тканью майки тело — Аллертон выругался, закинул тряпку внутрь салона, хлопнул дверцей и отправился в дом за курткой.

В этот самый момент, восемью кварталами правее к юго-западу, светловолосая девушка склонилась на растущими вокруг дома розовыми бутонами. Смахнула с одного снежную шапку, наклонилась к другому; затем, сама того не зная, повторила жест множества других людей, сделавших в этот момент тоже самое: посмотрела на небо.

— Снегопад? Быть такого не может… Барт, прекрати лаять! — Она удивленно проморгалась, смахнула со щеки снежинку и вновь посмотрела на кусты, которые всю ночь нещадно поливал дождь. — Они же замерзнут! Теперь точно все померзнут… Куда смотрят синоптики?

Озябнув всего за минуту, Ани-Ра окликнула сидящую на гравийной дорожке овчарку, и они вместе отправились в дом.

И только маленький пушистый кот по имени Хвостик, живущий в особняке под номером два на Риатон-драйв вовсю наслаждался происходящим — улизнул от хозяйки во двор и теперь с любопытством расхаживал лапами по сырой и покрытой чем-то непонятным и холодным, траве. Наступал подушечками на ледяные кристаллики, принюхивался к ним, разглядывал и иногда стряхивал их же с ушей.

Когда позади раздался знакомый голос, он сначала подумал, что его зовут обратно в дом — есть, но фраза звучала как-то иначе — непонятно и встревожено.

— Рен, посмотри. За окном валит снег. Снег в августе, можешь представить?

Слов Хвостик не разобрал.

* * *

Он двигался по коридору по направлению к комнате-генератору — помещению с вмонтированными в пол и стены дополнительными источниками энергии — и думал. Думал настолько интенсивно, что начала гореть голова — в теле запустились процессы интенсивной работы канальной системы. Дрейк не чувствовал подобного в течение последних лет ста, если не двухсот, и это тоже являлось тревожным признаком — он перегревался.

Но как быть, когда мир, который ты создавал в течение последнего тысячелетия — хотя, можно ли использовать это слово, зная, что время тонко, что это неуловимо гибкая субстанция? — рушился прямо на глазах?

Это не ребенок — это хуже, чем ребенок. Ребенком для Дрейка здесь являлось все — каждая пылинка, песчинка, растение, воздух, почва и материя, что создавала окружающие людей предметы.

И это все трещало по швам.

Он должен выяснить причину, отыскать ее, чего бы это ни стоило, и найти решение проблемы. Вот только для того, чтобы отыскать причину того, что лежит за пределами фиксации датчиков, придется выйти наружу — сильно наружу — за пределы тела, за пределы этого мира, в бескрайние просторы Вселенной.

Замок на входе среагировал на приложенный палец — дверь бесшумно отъехала в сторону.

Здесь, в помещении, где стены выстланы кристаллической структурой, аккумулирующей энергию, он сможет это сделать. Или попытаться это сделать. И да, когда он выйдет отсюда, его не только не сможет коснуться ни одна собака, к нему не сможет приблизиться ни один другой представитель Комиссии — слишком сильным будет фон.

Издержки профессии.

Дрейк мысленно усмехнулся, но на лице это не отразилось.

Когда дверь закрылась и зафиксировалась, он занял единственное в комнате, стоящее в самом ее центре, кресло, положил руки на подлокотники, какое-то время смотрел на флюоресцирующий голубоватый свет — успокаивался, выравнивал дыхание — после чего закрыл глаза.

Один… Два… Три… Он должен собраться и выйти туда, где не был очень давно — в первозданную пустоту. Главное, попасть в нужное место этой пустоты, а не абы куда, и тогда появится шанс увидеть картину в целом.

Тихо гудели стены.

«— Но там нет датчиков, Дрейк…»

Голос Сиблинга продолжал звучать в голове, и Начальнику хотелось кивнуть — да, он единственный датчик — другие не помогут.

Четыре… Пять… Шесть…

Достаточно ли успокоено для этой процедуры сознание? Сейчас понадобится предельная концентрация и внимательность. Лишь бы хватило энергии — своей и той, что накоплена в комнате.

Семь… Восемь… Девять…

Пора.

Привычный к командам изнутри разум, начал погружаться вглубь — вглубь бытия, оболочки, тьмы внутри головы. Когда он достиг «дна», то медленно вышел наружу — на обратную сторону личности того, что называлось человеком и начал дрейфовать в ином направлении — вверх. Выше, выше, еще выше.

В какой-то момент сделалось легким тело — органы в нем стали невесомыми — значит, сознание оставило его, вышло наружу. Вверх-вверх… Еще выше.

Сначала он увидел эту комнату и его самого, сидящего в кресле — отстранено подумал о том, что совсем непримечательно выглядит — что нашла в нем Бернарда? — но уже через секунду забыл эту мысль. Коридор, потолок, другой этаж, люди в серебристой форме. Муравьи в муравейнике, где каждый отвечает за свое маленькое действие, приводящее к слаженной работе системы в целом. Они работают, потому что пока еще могут, потому что мир еще не разрушен, но если он не найдет ответ…

Тревога мешала сосредоточиться, а потому была отброшена в сторону.

Еще выше.

Вот он уже вне здания — на свободе, на воздухе, которого не чувствует.

Выше. Мировосприятие вошло в иной режим — режим сканирования энергетических потоков и их составляющих — все вокруг пошло рябью: предметы, дома, люди.

Выше.

Он заметил это на уровне верхних слоев атмосферы — первые признаки беды — сияющие белизной точки. Маленькие, почти незаметные и пока еще в небольшом количестве. Достигнув материи созданного им мира, они моментально вживлялись в него и искажали. Не ломали, но действовали на точную структуру так, как ржавчина действует на металл, разъедали ее.

Что это за…?

Точки. Десятки светящихся сгустков, а чем выше, тем больше — сотни. Откуда они взялись?

Выше.

Выйдя за предел верхнего слоя, он увидел собственный мир в целом — заключенные в шар Уровни — расположенные друг над другом слои, на каждом из которых кипела жизнь. Увидел, и залюбовался. Переплетением «этажей», геометрией, точностью конструкции, сияющими переходами Порталов, пронизывающими его творение сверху донизу, центральным столбом, существующим только для комиссии и ни для кого другого — зданием центрального офиса. Осью местного мироздания — его домом.

Мир, как же ты красив, как прекрасен в своей изящности, в своей сложности, в своем великолепии.

Еще чуть выше.

Подниматься стало тяжело — там, внизу, физическому телу дыхание давалось все труднее, но разум должен оторваться еще — еще, туда, откуда он увидит всю картину.

Вокруг лились и переливались потоки Вселенской энергии — чистой, нетронутой, первоосновной. В ней хорошо, но почти невозможно долго находиться — ни одно сознание не может выдержать такой нагрузки дольше минуты.

Источник. Нужно отыскать источник проблемы.

Дрейк усилием воли заставил себя оторваться от созерцания собственного мира, повернулся сначала в одну сторону, накренил фокус восприятия — чисто, затем в другую — здесь точки были, но немного. Еще левее…

И тогда он увидел «это». Пока еще далеко, но уже в опасной близости от купола мира Уровней — облако из скопления белых точек — резких, агрессивных, хаотично движущихся сгустков — огромного, невероятно большого их количества.

Господь помоги ему — что это?

Субстанция зависла в пространстве-времени прямо на их пути движения — зловещая, яркая, слишком большая, чтобы избежать столкновения.

Как же так? Ведь когда он просчитывал траектории, то следил, чтобы его мир не пересек лежащие в опасной близости, агрессивно воздействующие области, но, видимо, чего-то не учел? Не усмотрел?

Ни одна энергия не стоит на месте — во Вселенной движется абсолютно все. Не линейно, но слоеобразно — перетекает из одного состояния в другое — так же движется и его мир.

Не может быть… Такого не должно было быть. Облако двигалось тоже. Навстречу. Скорость определить не удавалось.

Стало ясно, что касание верхних атмосферных слоев — это только начало. Изменения погоды, неожиданные штормы, резкие перепады температуры — точки захватывали его реальность, как сорняки захватывают плодородную почву. Если движение продолжится, то сорняки проникнут глубже, пустят в его земле корни, и начнутся такие катастрофы, которые не показывал ни один человеческий фильм.

«Нужна защита. Срочно нужна дополнительная защита…»

Эта мысль оборвалась, потому что в этот момент сидящее в кресле физическое тело издало хрип — перестало выдерживать нагрузку, — и разум Дрейка болезненным и резким рывком вернулся на место.

Комната, синий свет, резь в глазах и невозможно дышать.

Стук сердца — глухой и прерывистый, боль в грудной клетке. Успокоиться, срочно успокоиться, выровнять параметры оболочки, потому что если она сейчас треснет, этому миру уже никто не поможет.

Никто.

Дрейк попытался открыть глаза, но не смог терпеть даже приглушенный свет комнаты, а потому закрыл их; пальцы сжались на подлокотниках, ногти впились в жесткую ткань обивки.

Срочно. Он должен срочно найти выход. Теперь он видел, что происходит, и это повергло его в шок, равно как и факт, что времени осталось так мало.

* * *

— Я видел его — это облако. Видел, Джон.

— Насколько все серьезно?

Заместитель ютился в дальнем углу и почему-то стоял в неудобной позе — о причине Дрейк догадался не сразу, только спустя несколько секунд — фон, конечно же, его фон, сделавшийся нестерпимым после посещения комнаты-генератора.

— Сильно влияю?

— Сильно. — Сиблинг не стал врать. — Меня тошнит, чего давно не было.

— Прости.

Начальник, казалось, постарел — не кожей, глазами.

— Что это за облако?

— Оно рушит нашу защиту — проникает в нее, вгрызается в материю, изменяет ее свойства. Пока это происходит только на верхних слоях, отсюда и изменения климата, но, боюсь, скоро «оно» проникнет глубже, и тогда начнутся проблемы серьезнее. Куда серьезнее. Все плохо, Джон. Я опасаюсь думать о том, что оно сделает с людьми, их телами, памятью.

Сиблинга затошнило сильнее, но он привычно вызвал экран, на котором собрался делать заметки и ровно спросил: «Что будем делать? Какие указания?», и заиндевел изнутри, когда услышал от Начальника то, чего не слышал еще ни разу в жизни — фразу — «Я не знаю».

* * *

— Ты испарился с самого утра, я даже не успела тебя обнять, а потом целый день не могла отыскать в Реакторе.

— Прости, Ди. Я был очень занят.

— Проблемы?

— Да.

Дрейк смотрел на травинку, которую держал в пальцах — смотрел с такой любовью и нежностью, что ей становилось страшно. Что происходит? Откуда этот взгляд, будто сидящий рядом человек, прощается со всем сущим — любуется пылинками и былинками, касается растений, смотрит на то, как ветер покачивает полынь.

Кажется, они никогда вот так не сидели в парке — на лавочке, на теплых досках, под ласковыми лучами заходящего солнца.

Снег растаял сразу после обеда, температура вновь выросла до привычных двадцати двух градусов. Как ни в чем не бывало смотрели в небо стебли одуванчиков, касались друг друга листьями, вынашивали созревающие в коробочках семена.

— Это как-то связано с погодой?

— Да.

Как коротко и неясно.

— Все сложнее, чем кажется?

Дрейк промолчал, но ответ был очевиден — он завис в воздухе. Сложно, все не просто сложно, все… плохо. Иначе бы не молчал рядом мужчина, который, находясь на улице, кажется, даже не заметил, что не сменил серебристую форму на штатскую одежду. Хорошо, что рядом не было прохожих.

Бернарда привыкла, что могла касаться теплой руки в любое время, и теперь страдала от того, что временно лишилась этой возможности — от Дрейка фонило, как от незащищенного ядерного реактора. Где он был? Что делал?

— Тебе придется спать одной, не обижайся. — Он будто прочитал ее мысли, и она нехотя кивнула — уже поняла, что этой ночью вновь будет обнимать матрас. — Я сейчас в том состоянии, когда меня лучше не трогать.

Но ведь все будет хорошо? — Хотелось спросить ей. Будет?

И неизвестно, каков бы был ответ.

— Переночуй у Клэр, ладно?

— Ладно.

Наверное, и ему бывало тяжело — всемогущему человеку, способному на все или практически на все. Он редко унывал, редко пребывал в апатии и уж точно никогда так подолгу не молчал.

И тогда, вместо того, чтобы задавать вопросы, Дина наклонилась и прижалась щекой к знакомому плечу — плевать, что от подобной близости накатывала тошнота и становилось физически тяжело.

— Все будет хорошо. — Прошептала она закатному солнцу, Дрейку и себе самой. — Что бы там ни было, мы справимся.

Он кивнул — так ей показалось. А если кивнул, значит, шанс есть.

Погода, сложности, мировые проблемы — что бы ни стояло в первой графе на повестке дня, Дрейк справится. Всегда справлялся.

* * *

Архан. Город Руур.


— Уходишь от ответа? Отводишь глаза? Да кто ты такая, чтобы строить из себя гордую неприступную статую, сутра? Служанка! Я предлагаю тебе жизнь — ЖИЗНЬ — вместо вонючей клетки, пышные одеяла вместо соломенной подстилки, свободу в обмен на посильную помощь. Посильную!

Он называл «посильным» то, что было ей не по силам — предать. Предать учение Кима, предать ее понимание «человечности», предать собственные принципы и начать заниматься тем, за что ее Дар Старшие либо отберут через сутки, либо навсегда лишат душу возможности перерождения, а для Тайры не существовало наказания хуже.

Он предлагал заглядывать в будущее и менять судьбы людей, предлагал изощренно карать тех, кого считал виновным и лечить тех, на кого укажет Правитель, а не тех, на чье лечение есть разрешение Господа. А если вмешаться в чью-то судьбу без Его разрешения, то навсегда возьмешь на себя все грехи и ответственность за чужую жизнь, превратив собственную в кошмар. Даже лекари, по словам Кимайрана, не осознавали того, что погружая руки в чужую плоть и помогая изгнать болезнь, тем самым навлекали на свою карму черный след, что впоследствии поведет их душу не вверх по спирали Синтары, а загонит ее на извечный круг.

Тогда являлась ли такая помощь «посильной»?

Для колдуна да, для Тайры нет.

Вчера Брамхи-Джава разложил перед ней перевернутые изображениями вниз карточки и приказал прочесть то, что находилось на скрытой от глаз стороне. Давай, мол, смотри насквозь, ты же умеешь!

Да, она умела — Ким научил. Еще тогда, в комнате с окном и камином, старый учитель часто раскладывал на полу неровные кусочки бумаги с начерченными на них угольком словами или знаками и терпеливо пояснял:

— Попробуй увидеть изнанку — прощупать ее, почувствовать. Символ или рисунок сам проявится в твоем воображении, как только ты настроишься на предмет. Если же метод не работает, делай следующее: представляй, как твоя рука берет кусочек бумажки, переворачивает его, а глаза смотрят на изображение, и ты его увидишь, Тайра, увидишь. Это дело практики и твоего усердия, которые требуются для любого дела.

Да, она видела изображения на разложенных на столе колдуном карточках, на всех четырех: на одной — символ солнца, на другой — крест Правителя, на третьей — ленту богатства, на четвертой — просто квадрат — квадрат, и ничего более, но никогда бы не призналась об этом вслух.

Одно неверное слово, и ты навсегда раб — раб своей гордыни, жадности и желания быть значимым в глазах других людей.

Нет, она значима уже хотя бы потому, что сохранила человечность, а судя по ее наблюдениям, немногие смогли сделать это.

Но карточки были вчера, и Тайра надеялась, что у нее в запасе вновь четыре «свободных» дня в «загоне», как было до вчерашнего допроса, но ошиблась — колдуна будто укусила пустынная муха. Он расхаживал по полутемному залу, сжимал плотные кулаки и исходил злобой; вился следом по прохладному полу длинный подол расшитой золотом туру, зеркальным эхом отражался от стен глубокий и недобрый голос.

— Думала, сумеешь все скрыть, притворившись немой? Не выдать способности? А ведь мы давно наблюдаем, давно, и ты раскололась-таки, как пересохшая глиняная чаша.

Раскололась? Выдала себя? Когда и где? Как? Неужели кто-то следил за ней по ночам, но ведь взгляда извне не ощущалось в клетке?

Обычно любившая редкие минуты в прохладе, Тайра заиндевела — неприятно замерзла в позвоночнике. Они не могли ничего узнать, колдун брешет, не могли…

— Подружка-то твоя выдала тебя! Мы поговорили с ней, знаешь, хорошо поговорили — по душам, и она рассказала о том, что ты предсказала про воскрешение наложницы из Сладкого Дома, той, что ударила голову — про ее скорый выход из полумертвого состояния…

Сари?! Нет, только не это! Они допрашивали Сари — били ее, пытали? Опаивали? Или просто предложили денег?

В последнее Тайре хотелось верить так же мало, как жевать смешанный песок с глиной. Нет, по своей воле она ни за что не поверит, никогда не подумает на подругу плохо.

Но факт оставался фактом — Брамхи-Джава нашел подтверждение того, что так долго и целенаправленно искал — Тайра могла «видеть».

Боже помоги ей теперь. Спаси от мук и жестоких сердец, спаси от алчущих ртов, защити от забывших доброе умов.

— Видишь, значит! Можешь! А передо мной сидишь невинной козявкой. Да ты на глаза-то свои посмотри, сутра! Одни глаза же тебя выдают!..

— Я просто предположила! — Она впервые за все это время подала голос, попыталась защититься. — Про ту девушку, я просто предположила, хотела утешить Сари…

— Ты меня за одногорба не держи! Думаешь, не способен я внутри центр силы твоей различить? Думаешь, вообще идиот? Ну, так я тебе скажу, полянка хромоногая, а ты послушаешь меня и намотаешь на ус. Я уже отправил людей за верховным Уду! Он приедет и сотворит с тобой то, что делал со многими подобными тебе — проведет невидимый жгут к твоим внутренностям и начнет откачивать энергию. — Колдун, напоминая кружащего вокруг добычи стервятника, совершил вокруг Тайры еще один круг. Остановился, зло и довольно рассмеялся. — Да-да, он заберет ее всю, каждый день будет сцеживать с тебя силу, как с загонных кархуз сцеживают молоко, а ты — ты превратишься в овощ! В безвольный, неспособный ни шевелиться, ни думать, мешок! И уже скоро, это произойдет совсем скоро… Три дня у тебя. Три дня, сутра.

Уду?

Это слово сковало внутренности. О способностях черного жреца знали все — тот умел обращать свет в тьму, а чужую силу пускать на пользу для своих целей — плохих целей, недостойных. Пил, как пьют песчаные кровососы, энергию из других и творил с помощью нее. Неужели ей предстоит та же участь?

Ненавистный зал похолодел еще на несколько градусов.

Ким, она не хочет себе такой судьбы. Ким… Где же ты?..

— А я пытался по-хорошему, да? Пытался. Говорил, что получишь много. Согласись ты, и я бы тоже получил сундук с золотишком, ну да ладно! Артачишься, так и я на сделки больше не пойду.

Брамхи-Джава шагнул к Тайре и наклонился прямо к ее лицу; от его кожи пахло гниением — так ей показалось; блеснули в полумраке черные глаза.

— Три дня я буду учить тебя уму-разуму, но помереть не дам, не надейся. Если передумаешь, произнесешь охранникам мое имя. А если нет…

Если нет, ты овощ — не человек, не женщина, никто — дойная кархуза, поняла?

Она поняла его без слов.

Как поняла и то, что без чужой помощи не сможет подняться на враз ослабевших ногах.


Ее больше не пускали в «загон».

Вместо этого — утром, днем и вечером — били. Молча, жестоко, умело.

Всего за одни сутки кожа Тайры покрылась синяками — от подошв жесткой обуви болели ребра, от ударов затылком о стену ныла голова, резко и быстро садилось зрение. Распухшие губы, выкрученные руки, саднящие ладони — впервые, раскаленная площадка с начертанными на ней квадратами, казалась ей спасительным местом — там хотя бы не трогали, не у всех на глазах …

В первую ночь, извиваясь на соломе от боли, Тайра просила Кима вернуться, дать ей знак, научить, как быть дальше. Спрашивала, за что она получила такую судьбу — в качестве какого урока?

Ким не приходил — ни наяву, ни в коротких моментах забвения.

Учитель просто ушел. Ушел.

Во вторую ночь после полученных травм и, зная, что сил не хватит для того, чтобы восстановить и малую часть из них — Тайру не поили и не кормили — она обреченно пребывала в состоянии апатии, касалась разбитых суставов, на которые наступали чужие ноги, и думала о Сари. Ей казалось, что подруга извиняется, за что-то извиняется.

Это все не важно.

Тайра больше никогда не увидит ее, никого не увидит. Она не успела купить собственный дом и растение в горшочке, не успела побывать в местах, где растет трава, не успела научиться чему-то важному, так и не познала мужчину…

Почему она не сделала иного выбора? Зачем вообще встретила Кима? Ведь могла бы когда-то отдаться Раджу и утопать в довольстве и комфорте. Пусть не душевном, но физическом.

Она могла бы пойти работать в иное место — пройти мимо белокаменного особняка с глиняной у двери табличкой, могла устроиться торговкой — путешествовать через пустыню в дальние страны. Да, конечно, по ночам бы пришлось ублажать погонщиков караванов, но она все равно бы увидела больше, чем теперь. Теперь она уже ничего не увидит. Потому что на третью ночь, после того, как ее вновь пинали по ребрам, голове, лицу и конечностям, Тайра решила умереть.

Решение это далось легко, почти без боли.

Она не будет овощем, не будет служить ни злому колдуну, ни его правителю, не будет плевать в лицо тем, кто подарил ей «видение», лучше скажет им напоследок «спасибо», так уж она устроена.

Где-то там, за пределами тесной клетки, наверное, догорал закат. Медленно уплывало к горизонту белое, раскаленное солнце, обдувал заключенных жаркий и сухой ветер.

А еще дальше, если подняться выше — над всем этим, над крышами и сводами Руура, простилается до самого горизонта необъятный небосвод и просторы бескрайней пустыни, за которой лежит покрытый травой Оасус — далекий белый город с богатыми людьми, мраморными дорогами и золотыми куполами дворца Правителя.

Оттуда уже едет Уду. И к утру он будет в Рууре.

Как никогда сильно, Тайре захотелось вдруг увидеть напоследок бедную улицу, на которой она росла. Обнять родителей, которых почти не помнила, прижаться к ним, вдохнуть запах материнских рук и, возможно, спросить, зачем они оставили ее, зачем согласились отдать?

Хотя, может, ее родители давно мертвы? Или наоборот, живут в счастье и довольстве — ей не узнать. Сил смотреть нет, да и пытаться незачем.

Уже недолго ей лежать на соломенной подстилке, изнывая от боли. Недолго смотреть на земляной свод и упираться ногами в решетку. Недолго терпеть побои, унижения, страх.

Ким никогда не учил тому, как призывать Жнеца — он был резко против преждевременных обращений к Смерти — считал, что та может согласиться забрать с собой неспособных справиться с хандрой глупцов, по незнанию позвавших ее, но Тайра сможет сделать это.

Ей придется.

Потому что у нее в запасе единственная ночь, когда ее сознание еще способно мыслить, и каким бы сложным ни оказался процесс вызова существа из Нижнего мира, она сможет выполнить его.

И да простит ее за это старый учитель.


Она проснулась глубокой ночью и вздрогнула. Со стоном перекатилась со спины на бок, попробовала подняться, сесть, но не смогла — ослабли руки.

Зачем она позволила себе провалиться в беспамятство, когда время на исходе? А что, если за пределами пещер уже начало всходить солнце, и над Рууром занялся невидимый отсюда рассвет, а Уду приедет раньше намеченного срока?

В клетке еще темно, но минуты утекают — Тайра не должна дожить до утра, не должна увидеть его.

Несмотря на боль в груди и затрудненное дыхание, она собралась с силами и навалилась на ватные ладони — села, привалилась спиной к стене, кое-как вытянула перед собой ноги. Попробовала собрать воедино разбежавшиеся мысли, сосредоточиться.

Как же надоело немощное тело — прежде такое красивое. Теперь оно являлось обузой, сковывающим свободу тесным саваном, мешком с ослабшими и изнуренными внутренностями, которые она сама — своими решениями — довела до такого состояния.

Пора с этим покончить.

Достаточно.

Едва соображая, что делает — лишь зная, что отыщет путь в Нижний мир, чего бы это ни стоило, — Тайра позволила сознанию скользнуть за черту.

Ниже, ниже, в темноту, во мрак, где нет живых, есть только мертвые — туда, где правит хозяйка ушедших.

— Я ищу тебя, Жнец… Я призываю тебя. Услышь…

Хриплый шепот шелестел слабее самого слабого ветерка.

Разум тонул в пучине, в беспроглядной черноте; телу стало прохладно.

— Смерть, приди за мной. Забери, я зову…

Как долго тянется этот колодец? Когда же будет его дно? И почему с каждой секундой все холоднее?

— Я готова уйти. Забери меня, я готова.

Сама не разбирая того, что шепчет, и следуя за единственным светлым пятном — собственным разумом — во мрак, Тайра постепенно слабела — голова ее склонялась на бок, веки закрывались, ступни леденели.

— Жнец! Где же ты, Жнец? — на этот раз ее необычно мощный голос раздался не в камере, но в собственной голове и разнесся по всему темному пределу — прозвучал в каждом отдаленном его уголке. — Я слабею. Приходи, забирай! У меня мало времени…

Истратив последние силы на немой крик, который, она надеялась, кто-то услышал, пленница потеряла сознание — свесилась на бок, склонилась, затем и вовсе соскользнула на солому.

Она не увидела того, как прямо перед ней на каменном полу, у самых ступней, начала закручиваться тугая спираль.

* * *

— Душу? Ты хочешь мою душу? Но почему?

— Потому что такова цена за исполнение любого желания.

— Но я не просила желаний, я просила о смерти!

— Смерть тоже есть желание, разве нет?

Тайра смотрела на то, что стояло посреди ее камеры, и не могла поверить в случившееся — она призвала не того. Не Жнеца, как намеревалась, но, по-видимому, хинни или же муара (*джина или демона Архана — прим. автора). И если первый исполнял волю человека в долг и приходил за расплатой спустя оговоренное время, то второй всегда просил отдать ему душу.

Душу. Единственное в жизни, за что держалась Тайра, единственное, что она никогда не порочила и единственное, что гарантировало ей продолжение Пути.

Плотная клубящаяся масса — настолько черная, что выделялась даже на фоне черноты камеры — ждала ответа. Похожий на человеческий силуэт без лица и глаз, шелестящий неживой голос, полное отсутствие энергии жизни внутри — сплошной мрак. Тень распространяла вокруг себя холод и странную давящую атмосферу, проникающую в вены, в сердце, даже в камни; тело пленницы трясло, ее ступни заледенели.

Ей должно быть страшно — от гостя пахло сырой землей, отсутствием времени и чем-то еще, — но Тайру настолько сокрушила совершенная ошибка, что она позабыла про страх. Да и сил на него не было, равно как и на другие эмоции.

Из всех доступных ей в этот момент чувств, осталась лишь горечь — едкая, всепоглощающая горечь и разочарование на судьбу.

Она неудачница. Нет, не неудачница — она проклята. С самого начала. Желто-зелеными глазами, отдавшими ее из дома родителями, пансионом и отсутствием дружбы, плохой работой, Раджем Кахумом и даже Кимом. Она проклята плохой линией судьбы, которую не в силах изменить.

Именно так. И если бы сейчас перед ее глазами неожиданно возник старый учитель, Тайра впервые в жизни выкрикнула бы ему в лицо, что он не прав — человек не может и не должен принимать все, что ему дается — зачем, чтобы учиться? Так чему научила ее тюрьма — многому? Чему научились ее волдыри и побои — терпению? Что дали ей бесконечные допросы колдуна и собственное упорство — блага? А чему научит приезд ненавистного Уду — уж не осознанию ли, что Тайра ошиблась так давно, что сама не помнит об этом?

Она платит. За что-то выплачивает долги — за собственные грехи? За родню? За прежние воплощения?

Ей нужно было помереть раньше, желательно при рождении. Чтобы не терзаться после неверным выбором, светлыми стремлениями и послушанием Кимайрану. Был он прав или не был — какая теперь разница? Всю жизнь Тайра стремилась лишь к одному — не запятнать ту самую душу, которую не могла увидеть глазами — сохранить ее кристально чистой, яркой, светлой, и что в итоге? Много ли это дало? Стоящего теперь в камере не Жнеца — муара?

— Каков будет твой ответ, человек? — Тень устала ждать — здесь, в мире живых, ей было тяжело — требовалось много сил, чтобы оставаться видимой и говорить.

— Ответ на вопрос, отдам ли я за желание душу?

Пропитанные горечью слова разъедали спертый воздух. От холода мутилось сознание — хотелось покоя, просто покоя, но от нее опять требовалось решение.

— Отдай я душу, и круг Синтары завершится для меня. Так?

Муар не стал лгать.

— Да.

— Так что же я получу взамен?

— Желание.

— У меня нет желаний, разве ты не слышишь? Я просто хочу уйти отсюда, уйти насовсем.

Похожая на мужской силуэт тень смещалась то чуть левее, то чуть правее — Тайре не хотелось на нее смотреть — страшно. Один лишь взгляд на гостя, и ее утягивало куда-то вниз, под землю.

— Сделка. — Такой шепот не мог принадлежать живому — бестелесный, почти беззвучный, тягучий. — Я заберу тебя отсюда на свободу и подарю десять лет жизни.

— Мне не…

— Десять лет — обязательное условие.

Десять лет без души? Он (оно) всерьез считает это подарком? Абсурд, какой абсурд…

Жнец бы просто забрал ее — перевел через черту, оставив Божью искру нетронутой. Да, умирать неприятно, но за Жнецом Тайра шагнула бы, не задумываясь, потому что знала бы — она получит новую жизнь. Пусть не в этом мире — в другом, и, может, не в качестве женщины, но получит вновь. Теперь же она лишилась этой возможности.

Тень сообщила, что Жнецы не обитают в Нижнем Мире, куда она — человек, распространила глас, и, значит, всему конец. Потому что Тайра больше не знает, куда направить мольбу, чтобы призвать Смерть и потому что не имеет на это сил.

«Почему ты обманул меня, Ким? Сказал, что выбор есть всегда, но его нет…»

Муар или Уду — это и есть ее выбор — выбор проклятой от рождения женщины, к которому она подошла в возрасте двадцати трех лет? Молодая, не познавшая ни любви, ни радости, не успевшая ни пожить, ни подышать — женщина, которая так и не получила фамилии…

— Я не хочу умирать… Нет, нет… не вот так.

Ей вдруг стало жаль себя.

Неужели даже в самом конце для нее не найдется немного света? Пусть даже совсем чуть-чуть. Искорки, теплой руки, утешающих слов, знания о том, что после всей это боли ее путь не прервется — проляжет дальше. По зеленой траве…

К дрожи от холода прибавилась другая, нервная — впервые за последние четверо суток по щеке Тайры скатилась одинокая горячая слезинка.

За смертью должна следовать жизнь. Смерть, жизнь, смерть, жизнь… круг должен продолжаться, иначе незачем… Иначе все было впустую.

— Не могу, не могу… не могу…

Получившая, наконец, ответ, дрожащая тень начала медленно таять.

Там, снаружи, занимался рассвет, а у стены в камере сидела забывшая, как выглядит солнечный свет пленница, потрескавшиеся губы которой, даже после того, как муар исчез, продолжали шептать «не могу… не могу… не могу…»

С ужасом наблюдали за тем, как сквозь прутья решетки утекает в светлеющий коридор ночной мрак, широко распахнутые, немигающие глаза; скребли по одному и тому же месту заиндевевшие от холода скрюченные пальцы.


После изматывающей ночи, после того, как истратила последние силы на призыв и все это время в ожидании шороха подошв охранников так и не смогла уснуть, Тайра не чувствовала собственного тела. Ни рук, ни ног, ни эмоций.

Она продолжала лежать на земле без движения и тогда, когда послышались голоса, но не охранников, а колдуна. В сопровождении Уду.

— Вот она. Заключенная, про которую я говорил.

Шуршал по пыльной земле расшитый золотом длинный подол туру.

— Уверены ли вы, милейший, что она — та самая?

— Посмотрите сами. Вы же понимаете, что я не стал бы вызывать вас из дворца по пустякам?

— Я надеюсь. Путь из Оасуса был долгим, и я надеюсь не пожалеть, что проделал его.

— Не пожалеете, уверяю вас…

— Не тратьте слова — дайте на нее взглянуть.

Голос незнакомого ей человека скреб по сознанию железной пятерней, и он — этот голос — приближался. А спустя минуту Тайра ощутила и взгляд — тот моментально пробрался под кожу и, несмотря на отсутствие в теле сил, заставил вздрогнуть и застонать.

Больно… Пустите… Сухие губы зашевелились, но не издали ни звука. Пустите!

Внутренности скрутило; чужие глаза рассматривали ее изнутри, словно голую — щупали, ползали по коже и под ней, касались сердца, разума, пытались пробраться в те слои, которых она никому и никогда не позволяла касаться.

Проклятый Уду… Больно! Уходи… Уходи, черная душа, не смей смотреть внутрь…

Спустя несколько секунд нестерпимого ощущения потрошения со стороны решетки послышалось довольное мычание.

— Хороша-а-а…. Какой источник, какая сила…

— Я же говорил! — Залепетали рядом. — Я знал, что вам понравится.

— Вот только вы довели ее до крайности — какой прок от полумертвого тела? Она едва дышит.

— Я все исправлю! Сейчас же прикажу принести ей воды и накормить. К моменту путешествия она будет полностью готова, обещаю!

Ненавистный взгляд, который, было, отпустил, вернулся вновь — Тайра захрипела от боли, принялась елозить по полу и начала задыхаться.

— Великолепно… — Бубнил кто-то сбоку. — Чудесно. Она мне нравится. Такую можно долго использовать. Годами.

— Правитель будет доволен, смею полагать? Ведь правитель ценит, когда…

— Ценит. — Жестко прервали Брамхи-Джаву. — И не оставит вас без награды, будьте уверены.

— Мне только в радость — в радость служить Великому…

— Все! — Раздался хлопок в ладоши; терзающий взгляд исчез. — Я все увидел и готов путешествовать назад, но сначала хотел бы отдохнуть. Приготовьте мне лучшие покои и сытную трапезу — хотелось бы несколько часов вздремнуть.

— Конечно, все будет сделано в лучшем виде.

— Накормите и моих людей — пусть перед отправлением осмотрят картан (*носимое рабами сооружение наподобие паланкина — прим. автора).

— Непременно прослежу за этим.

У решетки притихли. Затем низкий, приглушенный голос, слова которого Тайра то ли от слабости, то ли от боли едва могла разобрать, раздался вновь.

— Она станет прекрасным источником. Возможно, центральным. Запущу в Оасус красноклюва с вестью о том, чтобы подготовили место в подвале и разложили ингредиенты для ритуала. У вас ведь есть красноклюв?

— Конечно. Три птицы для особых случаев всегда содержатся в верхней башне.

— Хорошо. Тогда я готов к приему пищи. Заодно расскажете мне, что творится в Рууре — мы не так часто получаем вести из столь отдаленного города. У вас жарко, я заметил. Всегда так жарко? И так мало мрамора на земле — только отсыпанные песком и землей дороги…

Голоса начали отдаляться. Все тише становились звуки шагов, вовсе неслышным сделался шорох по земле туру; сковывающий внутренности невидимый взгляд, наконец, отпустил.

Тайру оставили одну.


Во Вселенной много искр — миллионы, миллиарды — бессчетное количество. Они вспыхивают и гаснут вновь, чтобы зажечься где-то еще. Когда-то. Одни звезды гаснут, другие рождаются — энергия перетекает, меняет свойства, а кто-то бесконечно далекий и невидимый для глаз следит за этим процессом.

Так же и люди: одни рождаются для того, чтобы прожить счастливую жизнь, другие — для страданий, а кто-то рождается для того, чтобы умереть насовсем. Наверное, колесо Синтары не может дать путь наверх каждой душе — количество мест ограничено и предназначено лишь для лучших — а тем, кто остался вне пределов его лопастей предстоит вечно тонуть во мраке без надежды засиять вновь.

Грустно. Но, наверное, это нормально.

Те руки, что прежде избивали и причиняли боль, теперь придерживали ее спину в вертикальном положении — открывали рот, пытались влить туда воду, положить на распухший язык раскрошенный хлеб и заставить прожевать его. Еда вываливалась на подол, Тайра не чувствовала вкуса.

Наверное, это гордыня — заключенная в желании жить человеческая гордыня. Идти, учиться, перерождаться, приближаться к Богу, существовать вечно, но в этом ли на самом деле заключен смысл?

Люди боятся смерти, рвутся от нее прочь, люди страшатся темноты. Но что плохого в том, чтобы навсегда погаснуть?

И не в смирении ли смысл?

Кажется, Тайра забыла обо всем, чему когда-то учил Ким.

Будь сильной, будь стойкой, извлекай опыт и оставайся чиста помыслами — разве она не следовала всем этим заветам? Разве не старалась сохранить душу неприкосновенной и никогда не использовать дар во вред?

А теперь его используют за нее.

Привяжут в далеком подземелье, опоят дурманной травой и начнут высасывать силы — минута за минутой, час за часом, день за днем без перерыва на еду и сон. Она не сможет сбежать, потому что на себя не останется сил, и она едва ли сохранит способность связно мыслить. Весь ее драгоценный дар направят на служение Правителю — на его нужды, а за невидимые нити, тянущиеся к ее телу и органам, будет дергать довольный и ухмыляющийся Уду…

Лучше погаснуть.

Ну и что с того, что некоторые звезды не зажигаются вновь? Это жизнь. А смерть есть ее продолжение.

Сидя в окружении сквернословящих охранников, измучившихся в попытках накормить пленницу, с подбородком, по которому стекала не попавшая в горло вода, Тайра приняла решение: она соберется с силами и вызовет муара вновь.

И согласится на сделку.


Она звала его до хрипоты в пересохших связках, до черноты перед глазами и до навалившегося на сердце удушливым покрывалом отчаяния, а когда увидела, как на полу у ступней начала заворачиваться по спирали знакомая тень, едва не разрыдалась от облегчения. Хотя разрыдалась бы Тайра лишь эмоционально — тело не сумело бы выдавить из себя ни капли влаги. Наверное, никогда уже не сумеет.

— Ты пришел… Хорошо. Услышал…

Вместе с появлением муара в клетку вернулся и холод; Тайра восприняла его благодатью — уже скоро. Совсем скоро.

Закончив формироваться, тень взглянула на нее черными неблестящими глазами; вокруг головы и конечностей продолжал клубиться туман.

— Я готова на сделку, слышишь? Я согласна.

Муар говорил, не открывая рта.

— Готова отдать душу за желание?

Шелестящий шепот прошелся по внутренностям касанием пересохших веток и напомнил недавно услышанный царапающий голос — живот тут же свело от страха. Нет, тот голос был хуже. Туда ей совсем не хочется — только не к Уду.

— Да.

— Я слушаю тебя, человек. Говори.

Тайра собралась с силами и глубоко втянула воздух, замерла. Сейчас она произнесет свои последние слова. Последние. Нет, не надо медлить, будет только хуже.

Прутья решетки, сочащийся из дальнего конца коридора дневной свет — яркий, теплый. Ее взгляд окунулся в него, желая впитать.

— Мое желание — умереть. Я отдаю тебе душу за то, чтобы ты подарил мне смерть — быструю смерть, мгновенную. Ты сможешь это исполнить?

— Да.

Хорошо. На смену волнению пришло зыбкое облегчение; но верно ли понял муар?

— Не через десять лет? Я не хочу… не смогу прожить десять лет без души.

— Твое желание — закон.

После этих слов серые отсыревшие стены тюрьмы почти перестали давить — это не ее дом, уже скоро она уйдет отсюда; взгляд зеленых глаз оторвался, наконец, от ведущих к выходу ступеней.

— И… Прежде, чем я умру, забери меня отсюда. Куда угодно.

Пусть Брамхи-Джава так и не увидит, что смог сломить ее. И ни к чему, чтобы над ее бездыханным телом глумились охранники — пинали его, таскали, рыли для него яму. Тайре не хотелось вечно покоиться на территории тюрьмы или сразу за ее пределами. Даже мертвой слышать стоны и предсмертные крики мучающихся на солнцепеке заключенных.

— Забирай. Давай, приступай. Я больше не хочу здесь сидеть…

Слишком долго болели обожженные руки и потрескавшиеся ступни, слишком сильно надоели не проходящие от волдырей на ногах язвы, и она слишком устала смотреть на то, что осталось от молодого красивого тела — когда-то оно было ей родным, но теперь стало чужим и тяжелым, непригодным для того, чтобы далее находиться в нем.

— Забирай.

Когда муар шагнул навстречу, Тайра, несмотря на мысленную готовность, вздрогнула — интуитивно вжалась в стену.

— Не делай мне больно… я устала.

Вместо слов тот протянул клубящуюся тьмой конечность вперед и застыл в ожидании.

«Берись» — приказывали неспособные отражать свет глаза. Берись. Сейчас.

Когда в конце коридора дневной свет раздробили чьи-то тени, а на ступенях послышались шаги, Тайра протянула вперед дрожащую руку и коснулась мрака.


Ее несло сквозь тоннель: вниз-вниз-вниз, — а за руку держала мгла. Холод, страх и немой крик «Пожалуйста, не-е-ет, не хочу!» Только поздно — она согласилась, подписала невидимый договор, и тоннель все продолжался — тянулся до бесконечности.

Скорее бы…

Все закончилось неожиданно, когда ее тело (у нее все еще было тело?) ударилось о землю. Ноги мгновенно подкосились, затылок стукнулся о что-то жесткое, и Тайра на мгновенье вновь нырнула во мрак.

Боги… Она ведь просила быстро, просила без боли.

Спустя несколько секунд сознание вернулось — сначала мотнулось, как разбитая внезапно упавшим с неба камнем поверхность пруда, но тут же выровнялось — вхлынуло обратно в голову мыслями, воспоминаниями и эмоциями, затопило собой образовавшуюся, было, пустоту, и заставило схваченное спазмом горло закашляться.

Где она? Создатель спаси и сохрани… где она теперь?

— Я забрал ее душу по праву! — Грохотал рядом чей-то голос. — И заберу ее саму — Договор подписан!

Что?… Что происходит?

Тайра открыла глаза и попыталась сесть — по непонятной причине, о чудо, тело подчинилось сразу же и без боли; ладони уперлись в прохладную пыльную поверхность. Посреди серой дымки, распластавшийся над землей повсюду, насколько хватало глаз, взгляд отыскал находящегося неподалеку муара — тот смотрел в небо, а на дымящееся чернотой лицо ему падал сверху белый яркий луч. Тень плавилась, перетекала и, неспособная уклониться от обжигающего света, негодовала.

— Я заберу ее! — В ответ тишина — тихий звон луча. Пауза. — Заберу! Она принадлежит мне по праву. Нет… Вы не посмеете… Аа-а-агрх!!!..

В самую последнюю секунду свет сделался настолько ярким, что обжег даже ее глаза, а затем внезапно пропал — окружение тут же поглотила равномерная мутноватая дымка.

Муар продолжал стоять неподалеку — обожженный, раскроенный почти надвое — тень, потерявшая форму; все еще ждущая боли в конечностях, Тайра поднялась с земли и бросилась к ней.

— Ты… — Она задыхалась, среди этого тумана едва могла дышать. — Ты обещал мне…

Пустые черные глаза взглянули на нее с такой злобой, что колени вновь ослабли.

— Ты обещал мне смерть! — От пережитого, Тайра потеряла способность связано думать — рехнулась, впала в истерику, в шок. — Ты обещал забрать мне оттуда и умертвить — ты не исполнил обещания!

— Я принял твою душу…

— А тело? У меня все еще есть тело, и я жива. Почему?!

— Потому что мне не позволили закончить начатое.

— Кто? Кто не позволил?! — Вокруг них клубился серый туман — он наслаивался слоями, перетекал, пугал ее. — Где я?!

— Это Криала.

— Криала?

Секундная тишина и шорох камешков под ногами. Ни звуков речи, ни ветра, ни запахов.

— Пространство между мирами — коридор.

— Что я здесь делаю?

— Ты здесь останешься.

— Что?!

Теперь от муара шли настолько ощутимые волны злости, что Тайра не удержалась, попятилась назад. Тень ее ненавидела. Тень была готова удушить ее, разорвать на части и похоронить. Если бы могла…

— Мне приказали дать тебе год.

— Но ты ведь уже забрал мою душу?

— Мне приказали ДАТЬ ТЕБЕ ГОД! — Вновь, не открывая рта, выкрикнула тень, и от того, насколько сильно задрожали внутренности, Тайра едва не лишилась сознания. — Ты умрешь через год. А пока останешься здесь.

— Но почему?

— Потому что таков был приказ Старших.

— Старших?

Она не понимала. Ничего не понимала. Ким не часто говорил о Старших, почти никогда, только упоминал о том, что это вознесшиеся в Верхний Мир сущности. Но при чем здесь Верхний Мир и его обитатели? Она продалась Нижнему, заключила договор, попросила о смерти…

— Нет, не уходи, не оставляй меня вот так… Нет!

Но муар уже начал таять. Его черные глаза еще несколько секунд взирали на нее с неприкрытой злобой, будто заявляя — это ты, это все ты! Знай я изначально, кто вступится за тебя, и никогда бы не откликнулся на зов — затем лоскуты мрака растворились полностью. Их всосала в себя до последнего плавающего клочка серая каменистая почва.

Спустя минуту (две, три, час?) Тайра все еще стояла на прежнем месте — ее сердце колотилось с бешеной скоростью, пальцы то и дело сжимались в кулаки, а разум, словно подвал с прорванной трубой, стремительно затапливала паника.

Она осталась одна. В незнакомом месте, в незнакомом мире — не мире даже, в прослойке между мирами — без еды, питья и понимания, что делать дальше. Осталась не просто одна — она осталась здесь проклятой и без души…

Нервы сдали, ноги тоже. Через мгновенье Тайра повалилась на землю, закрыла лицо руками, поджала под себя колени и принялась тихо, почти неслышно скулить.


Глава 3

Нордейл. Уровень 14.


Дрейк смотрел на книгу, не отрываясь. Огненную, с пустыми, на первый взгляд, переливающимися страницами, парящую в ярком столбе льющегося сверху света. Ненастоящую, и, в то же время, реальную — не книгу даже, некий энергетический сгусток, представший его глазам в виде знакомого разуму объекта.

Где находится это место? Как определить?

Книга плавала в воздухе, шелестела воображаемыми страницами, звала его. Там — он знал, — на этих страницах есть ответ и для него, только бы прочесть.

Она возникла в его сознании спустя некоторое время после того, как он задал вопрос — отправил наверх мощный посыл-молитву Великому и единому Творцу всего сущего — Богу, существу, к которому позволял себе обращаться крайне редко. Дрейк почти никогда не тревожил Отца всех Отцов — не считал правильным отвлекать его по пустякам, но теперь, когда для мира Уровней настал критический момент — или жизнь, или смерть — не имел другого выбора.

И Отец ответил.

Книгой. Ее изображением. Подсказал, что где-то существует источник Знаний, готовый помочь, вот только как его найти?

Любые попытки определить местоположение книги неизменно заканчивались одним и тем же — Дрейк видел тени, много теней. Огромное пространство вокруг защищенной зоны, потонувшее в сероватой мгле и мраке — оно простиралось далеко, слишком далеко, чтобы быть частью одного из миров — необъятный участок, зона, не попадающая ни под одно определение.

Что это?

Время то вилось вокруг источника спиралями, то вовсе исчезало. Пространство выгибалось и растягивалось в бесконечность, стоило ему попытаться выйти за его пределы. Темные сгустки, когда он всматривался в них, пристально смотрели в ответ — они, как и он сам, пытались отыскать местоположение наблюдателя, вторгнувшегося в чужие владения.

Ответ не находился.

Дрейк злился. Иногда он терял контроль над эмоциями, свирепел, затем делал короткую передышку, успокаивал сознание и тогда вновь отправлялся на поиски.

* * *

— Он все еще там?

Бернарда, вопреки обыкновению, выглядела бледной, даже похудевшей.

— Да.

— Уже четвертые сутки, Джон. Он ни разу не выходил?

— Нет. Так и сидит. Медитирует.

Ей показалось, что последнее слово было произнесено с иронией. Или, может, со злостью. Не на Начальника, нет, но на творящийся вокруг, и продолжающий с каждым днем ухудшаться, погодный беспредел.

Заместитель оттолкнулся ладонями от стола, откатился в кресле назад и впервые за последние несколько часов посмотрел не в намозоливший глаза монитор, а в окно — на слепяще-белое небо. Небо, расплавившее на улицах асфальт, ударившее по термометрам так, что ртуть задохнулась и вылезла из колб наружу. Небо, превратившее город в сочащийся жаром ад.

— Сколько там?

Он кивнул на окно.

— Не знаю точно. Выше пятидесяти.

А как ты добралась, хотел спросить Сиблинг, но спустя секунду вспомнил — она же телепортер. Единственный человек, которому для того, чтобы попасть из одного места в другое, не требуется выходить на улицу. Потому что улица — это марево из раскаленного воздуха, где размякший гудрон липнет к подошвам, потому что туда вообще пока не нужно ходить.

А никто, собственно, и не ходил. Статистика показывала, что транспортная система встала еще вчера — автобусы перегревались и глохли, таксисты опасались выводить машины из гаража по причине того, что колеса тут же увязали в асфальте, жители не садились за руль по той же причине. Улицы опустели наголо. Упали продажи в продуктовых магазинах, снизились практически до нуля в торговых центрах и ресторанах — никому не хотелось получить ожоги из-за мимолетного желания разнообразить меню. Еда готовилась в домах, все большее количество людей отказывалось выходить на работу.

Если жара продержится еще сутки, инфраструктура встанет, и тогда города накроет куда более серьезный кризис, нежели они встречали до того.

Беда…

Джон оторвался от созерцания неба. Правый экран показывал двух молодых парней — дураков-энтузиастов, которые притащили с собой на раскаленную набережную зонты и теперь сидели под ними, глядя на поверхность озера, куда они поместили какие-то датчики. Наверное, термометры. Хотели увидеть, когда начнет закипать вода.

Идиоты… Отправить бы туда машину, вот только свободных людей нет, а проблем много, и проблем более серьезных, нежели тупое человеческое любопытство. Взять хотя бы вчерашний случай, когда десять человек единовременно потеряли память.

А ведь Дрейк говорил, предупреждал.

Джон впервые чувствовал себя так, будто стоит на палубе корабля, который вот-вот собирается затонуть. Вокруг не шторм, нет, не шквалистый ветер и холодные брызги, но расправленное под днищем болото, которое медленно затягивает все живое внутрь. И их мир прочно залип в него.

Скорее бы очнулся Начальник. Пусть бы он вышел из продолжительно сна с ответом — с готовым решением о том, что делать дальше.

Бернарда — потерявшийся в размышлениях Сиблинг и забыл про нее — будто прочитала его мысли.

— Скоро. Он скоро проснется. Я знаю, чувствую.

Он хотел ответить «хорошо бы», но не успел — в этот момент распахнулась дверь в кабинет.

На пороге, глядя прямо перед собой странным образом застывшими глазами, стоял тот, кого они все это время ждали. Бледный, осунувшийся и напряженный Дрейк.

Заместитель тут же поднялся с кресла, хотел поприветствовать вошедшего, но тот жестом остановил его. Повернулся в сторону встревоженной, прижавшей пальцы к щеке Бернарде, и коротко скомандовал.

— Принеси мне Смешариков.

— Ага. С-сейчас.

Из-за волнения она не сразу сумела сосредоточиться, и какое-то время стояла посреди кабинета с зажмуренными глазами, но спустя секунду взяла себя в руки, шумно выдохнула и… исчезла.

Дрейк повернулся к Сиблингу.

— Докладывай.

Тот на мгновенье застыл, попытался собрать мысли воедино, а спустя мгновенье невесело усмехнулся и покачал головой. Понял — докладывать придется до вечера.

— Начинать с сегодняшнего дня или с того, когда ты погрузился в поиски?

— А давно я погрузился в поиски? Сколько дней прошло?

Взгляд серо-зеленых глаз встретился с напряженным взглядом серо-голубых.

— Четыре, Дрейк. Четыре. А мы тут горим.

* * *

Спустя несколько минут Фурии вместе с корзиной были доставлены в Реактор. С напором оголодавшего ребенка Дина попыталась выспросить о том, что происходит — выпросить из рук взрослого конфету, но оба человека в серебристой форме отправили ее прочь.

— Потом, — заявил Дрейк.

— Позже, — отрывисто бросил Сиблинг.

Тьфу на них.

Теперь она стояла в тени крыльца и смотрела на то, как на клумбах от жары чахнут цветы и желтеет трава — растительность засыхала на глазах. Чтобы возродить угасающую жизнь, нужна вода — тонны воды, а на небе ни облачка. Местные жители больше не просили о дожде — боялись — да, жарко, но потопа, как тот, что случился несколько дней назад, они боялись еще больше.

Солнечный свет слепил глаза: он отражался от дорог, остановок и мусорных бачков, топил в себе крыши застывших у обочин машин, выжимал влагу из земли и деревьев. Слишком много солнечного света, и слишком он яркий и жесткий, чтобы двуногие и четвероногие обитатели чувствовали себя комфортно.

Душу скребла тоска. Она, вероятно, могла бы помочь — послушать, поучаствовать, высказать какую-нибудь идею… Хотя, Фурии, которых попросил Дрейк, куда более ценны в плане верных идей, нежели могла бы предложить ее голова.

Дина вздохнула.

В эти последние дни, когда Дрейк не ночевал дома, когда погода попеременно изводила всех то обилием влаги, то сотрясающими землю раскатами, то жарой, она постоянно чувствовала одиночество и тоску. От того, что не была способна помочь, что во имя ее же собственной безопасности была отстранена от тайн и от того, что была вынуждена наблюдать за тем, как ее любимый Нордейл неотвратимо накрывает беда.

Бездействие — это то, что она ненавидела больше всего.

Всегда можно что-то сделать, всегда.

Ладно, сейчас не время для разговоров — сейчас место собеседника напротив Дрейка заняли Фурии, но вечером она обо всем его спросит. Заставит рассказать, даже если этот рассказ будет страшно слушать.

Все кренится, все медленно рушится. Люди не ходят на работу, она прекратила посещать собственные занятия, потому что больше их некому вести, она слоняется без дела, как прогуливающий уроки школьник. Вот только школьникам лучше — они беззаботны…

Чтобы не чувствовать себя никчемной, Бернарда вытерла со лба пот и принялась представлять в голове кухню Элли. Наверное, та уже приготовила список продуктов, которые нужно достать в магазине.

В последние дни с поставкой еды для их компании занималась именно она — Дина. Собирала списки, «прыгала» по магазинам, возвращалась с пакетами обратно. Потому что если не «прыгать» днем, то придется ходить туда ночью, а ночью, как было вчера, позавчера и, как будет, сегодня, у дверей, состоящие из паникующих раздраженных людей, дерущихся за сахар, соль и воду, соберутся километровые очереди.

* * *

— Вы знаете ее? Знаете, что это?

Находясь в пустой затемненной комнате, он создал шар и поместил туда проекцию из памяти — полыхающую огненную книгу с пустыми страницами и луч, что держал неизвестную конструкцию наплаву.

— Знаете?

Они смотрели долго и молча — расположившиеся по полукругу Смешарики. Их золотые глаза, будто подсвеченные отблесками костра, отражали льющийся с полупрозрачных страниц свет.

За все это время Дрейк так и не понял, кто у них главный — Фурии никогда не выделяли лидера, жили общим на всех разумом — поэтому он ждал ответа от любого из них. Хотя бы от кого-нибудь.

— Аем. — Спустя какое-то время ответил шерстяной комок, чей мех отливал коричневым цветом. — Это Мис. Терия.

— Что?… Что это? — Его сердце, что случалось крайне редко, забилось быстро и гулко; нервы натянулись. Не то, чтобы Дрейк не верил в наличие у Фурий нужной информации, но шансы на это были столь малы, что он едва позволял себе надеяться. — Что такое Мис. Тария?

— Ми-и-и-исте-е-ерия. — Протяжно поправил другой. — Ига Тайн.

— Не понимаю… — Пальцы Дрейка сжались. — Не понимаю…

Может, стоило позволить Бернарде остаться? Она хорошо понимает их язык, могла бы перевести. Вот только ошибаться теперь нельзя — ни в едином звуке, ни в одной строке, совсем нигде.

— Дайте символ.

Над шерстяными существами, чуть поодаль от созданной им проекции золотой книги, возникла еще одна книга — маленькая, а в центре нее замысловатая спираль.

— И-и-ига. Тайн. — Важно заявили они хором.

— Книга Тайн? Это Книга Тайн?

— Да.

Рядом с крохотной книгой возникли еще три символа: Первоисточник, Творение и Бог.

— Оставленный Богом источник?

— Да. — Вновь повторил ближайший глазастик — на этот раз один.

— Точник Ания.

«Источник Знания».

Значит, Дрейк увидел верно! Всевышний указал ему на источник, в котором содержался ответ. И если отыскать его, то можно понять, как соорудить вокруг мира Уровней дополнительный щит — невероятно нужная теперь, бесценная информация.

Возбуждение нарастало. Над головами Смешариков продолжали вращаться символы Первоисточника и Бога.

— Она есть — эта книга? Существует на самом деле? — он был готов трясти каждого из них — тискать, давить, тормошить, хоть и знал, что это не поможет. Фурии сами решали, стоит ли делиться информацией и когда, и чтобы не выглядеть наглецом, который не приложил усилий, чтобы разузнать ответ, Дрейк добавил. — Я видел темное пространство вокруг нее — серый туман и тени. Только туда существует единственный вход, но я так и не понял, где он находится. Что это за изменяющееся место с неровно текущим временем? Оно тянется до бесконечности — ни конца, ни края. Где подобное может находиться?

Они смотрели на него ровно, будто ждали чего-то. Слушали.

Дрейк стиснул зубы.

— Если я попаду туда и отыщу вход, то смогу узнать, как поставить вокруг нашего мира дополнительную защиту.

Глазастики продолжали смотреть. То ли мысленно совещались, то ли просто рассматривали его — не разобрать.

— Это важно. — Появившаяся надежда начала таять — гаснуть в безветренную ночь угольком. — Скажите мне, где это?

Они молчали так долго, что он почти впал в безнадегу — прошел через все стадии разочарования и успел упрекнуть себя в том, что снова стал почти человеком, иначе, откуда к черту такие переживания?

А потом увидел, как один из них открыл маленький рот.

— Кри-ала. — Выпало наружу единственное слово, а над ним тут же вспыхнули символы: Путь, Коридор, Мертвый.

Дрейк всматривался в них так пристально, что заболели глаза, в то время как мозг выдавал тысячи комбинаций в секунду, в попытке найти правильную.

Коридор. Мертвый. Коридор мертвых… Путь…

Кри. Ала…

Криала… Ну, конечно! Как же он сразу не догадался!

— Дверь к книге расположена в коридоре между мирами? Криале?

Они синхронно кивнули.

— Выход… это оттуда существует единственный выход к книге. А тени… Ведь там находятся пересечения со многими мирами — тени их охраняют.

— Да. — Вновь открыл рот ближайший смешарик. Теперь его золотистые глаза смотрели крайне напряженно. — Но вым низя.

— Что?

Он снова не понял что-то важное, а когда увидел новые два символа, вращающиеся над головой, недоверчиво переспросил:

— Живым туда нельзя?

— Слусай. И мотли.

И над Фуриями, выстраиваясь в ряды, в воздухе поплыли сложные ежесекундно сменяющие друг друга символы.

* * *

Уровень: Война


— Командир! Командир, радары выходят из строя — что-то дает на них наводку. Прием.

— Слышу тебя, Риггинс. Все ли радары так себя ведут? Или же…

Из динамиков послышался треск и помехи; далекий голос командующего восьмым взводом пропал.

— Риггинс! Риггинс?

— Я здесь. Слышу вас, но обрывочно… язь выхо… строя…

Сидящий у пульта Дэйн поморщился, потер висок и нажал кнопку микрофона.

— Повтори, Риггинс, повтори сообщение. Я его не понял, прием.

— Мы не можем установить связь с ближайшим отря…, все… дары повреждены. Везде навод…

— Черт!

Эльконто стукнул широкой ладонью по краю стола и зло посмотрел на покрытый пластиковой решеткой приемник. Еще никогда в жизни на Войне не было проблем со связью — никогда. То был слишком критичный элемент, чтобы на нем экономить — Дрейк, помнится, говорил о том, что Комиссия установила сюда одну из лучших систем связи — ни изъянов, ни сбоев, ни помех.

Мда уж…

Ни сбоев, ни помех…

Рация трещала, не умолкая, непонятного происхождения шум поглотил голос. Столько лет все работало, а теперь вдруг сломалось — ну, что за жопа? Наверное, это как-то связано с погодой наверху, что-то там в последние дни не ладно.

Дэйн задумчиво потер небритый подбородок и, все еще держа глухой микрофон в руке, подумал об Ани — не взялась ли она выгуливать Барта? Тот в последнее время часто скулил у двери, просился на улицу, но проклятая жара всех доконала. Они договорились, что будут выводить его по ночам, но этот шерстяной манипулятор умел корчить такие умильные рожи, что кто знает — вдруг она поддалась? Дэйн оставил для нее в прихожей солнцезащитный крем, но не успел об этом сказать — увидела ли?…

— Командир, идет… — оживший на мгновенье приемник пропустил в эфир два слова, но поглотил третье — самое важное.

— Что идет?

— Идет…

Шорох, треск, шорох, будто кто-то невидимый сыпал на радиоволну стеклянный песок.

— Б%!ь!

Ну, разве можно так работать?

— …огода… Что-то происходит с погодой…

— Погодой? А что там такое, черт его дери, с погодой?

Рация умерла окончательно, и сколько он ее не тряс, сколько ни матерился, вновь оживать не торопилась.

— Да едрись оно колотись! — в сердцах выплюнул главнокомандующий как раз в тот момент, когда в распахнутую дверь штаба вошел доктор.

— Эй, здоровяк, ты чего опять ругаешься? Печеньки закончились?

— Да печенек вагон — Ани мешок напекла. А вот рации не работают. Мне с утра докладывают про накрывшиеся тазом радары и проблемы со связью. И это притом, что мы годами их не имели. А последний вообще что-то попытался сказать про погоду.

— Про погоду?

— Да.

— У нас?

— Вот и я о том же. Погода на Войне стабильна — точнее, она здесь отсутствует.

Лагерфельд нахмурил рыжеватые брови, усмехнулся одним уголком рта и спросил.

— Может, сходим наружу? Мне тоже не помешало бы проветриться.

— Что, тоже печеньки закончились?

— Хуже.

И больше доктор ничего добавлять не стал.

Эльконто отложил рацию на пульт, провел пятерней по слипшемуся от пота ежику и поднялся со скрипучего кресла.

— Ну, пойдем, сходим наружу — посмотрим, что там с погодой.


— Да в рот мне ногу! Ты только посмотри…

После этой глубокомысленной фразы в течение минуты не было произнесено ни слова — оба мужчины, не отрываясь, смотрели на далекий горизонт — туда, где в низком набухшем небе формировался обширный, растянувшийся насколько хватало глаз, грозовой фронт. Клубились воронками тучи, в их центре то и дело вспыхивали молнии, текучее месиво напоминало один большой фингал — подбитый кулаком небосвод.

— Глазам своим не верю!

Судя по всему, формировалась не просто гроза, а набирал разгон самый настоящий, не случавшийся до этого момента на Войне, шторм.

— Так вот откуда помехи…

За их спинами, в выщербленных снарядами камнях, недовольно завывал ветер — бросался на пучки высохшей травы, пригибал их к земле — пытался не то задушить, не то вырвать с корнем — крутил здесь и там маленькие вихри из пыли, злился.

— Эта гроза застанет всех врасплох. Она не просто создаст наводки на аппаратуру, но и образует кучу грязевых селей. Особенно там, на холмах, где солдаты.

Оживший под порывами ветра ежик Эльконто мотался теперь из стороны в сторону — пригибался то вправо, то влево; светлые брови сошлись у переносицы. Лагерфельд редко когда видел друга настолько серьезным.

— Повстанцам негде будет укрыться — их костюмы не влагоустойчивы. Блин, раньше в этом не было необходимости. На Уровне почти нет уцелевших строений, нет крыш. Вода зальет все…

— Плохо. Может, объявить временное прекращение боя?

— Объявить-то я объявлю, а что толку? Надо срочно доложить Комиссии — пусть что-то делают, как-то исправляют ситуацию.

Доктор недоверчиво покачал головой, прикрыл глаза ладонью от метнувшегося в их сторону, поднятого ветром, песка и процедил:

— Боюсь, с тем, что у них наверху, сюда людей пришлют не скоро. А мне бы тоже доложить…

— О чем?

До бункера донесся первый ощутимый громовой раскат; казалось, от обилия в нем озона потрескивал воздух.

Лагерфельд стоял, сунув руки в карманы штанов, и какое-то время молчал — его хмурое выражение лица вторило тому, что прочно закрепилось на физиономии снайпера.

— Я оперировал сегодня одного солдата. Тот очнулся во время процедуры — не хватило снотворного, и, прежде чем я ввел ему еще, спросил, когда он увидит мать.

— Чью мать?

Серо-голубые глаза мигнули.

— Его мать.

— Что?

— Да. Пробормотал что-то наподобие: «Я давно не видел мать, она еще жива? Поеду к ней сразу после операции, док… Мне ведь позволят?»

— Ты хочешь сказать — он вспомнил? Вспомнил свой прежний мир и родственников?

Челюсть Эльконто распахнулась и не желала закрываться, несмотря на то, что в нее в любую секунду могло нанести песка.

— Похоже на то.

— Быть того не может.

— Может. Что-то происходит, Дэйн. Что-то плохое. Этот случай не был единственным. Вчера маленький Джим перед смертью попросил санитара сообщить о том, что «он простил отца». Простил отца, понимаешь? А санитар все записал и принес мне. Еще спросил, кому и что он должен передать.

У стен бункера повисло тяжелое молчание, переплетаемое с завыванием ветра.

— Тогда творится полное дерьмо, Стив. И не просто дерьмо — а дерьмовейшее дерьмо из всех, которое я когда-либо видел.

Впервые док не стал язвить на поднятую Дэйном «пахучую» тему; вместо этого он молча, соглашаясь со словами друга, кивнул.

* * *

Уровень: Магия


— Что за привычка спать в обнимку с моим котелком? Думаешь, я про тебя не помню?

Арви валялся на земле, пыльный и довольный, щурил желтые глаза и цепко держал посудину в лапах; Марика подошла, наклонилась и потянула за ручку.

— Отдавай, будем ужинать.

Вместо ответа сервал затарахтел и попытался подцепить ее за палец когтем — разыгрался.

— Вот я тебе… Негодник ушастый.

— Что, не отдает?

Майкл, тем временем, принес из поленницы дров и принялся раскладывать их на расположенном во дворе костровище. На земле уже ждали заполненные водой алюминиевые бачки — один для супа, второй для чая. Позади в лучах закатного солнца тонул летний коттедж; Магию накрыл вечер. Мирно шелестели ветви сосен, раскачивались и поскрипывали верхушки тугих стволов.

— Не отдает. Знает, что отсюда вкуснее.

Они уже пробовали кормить кота привезенным из магазина мясом — тот в лучшем случае принюхивался к нему, чихал и отходил прочь, а иногда и вовсе не приближался к миске — ждал лакомства из котелка. А иногда, вот так, как сейчас, спал с ним в обнимку — друзья не разлей вода. Порой Марика задавалась вопросом — «что» или «кто» такое готовит еду в котелке, и почему она так нравится коту? Может, невидимый повар использует запрещенные добавки? Или же наоборот ничего не использует, в отличие от городских производителей… Второй вариант казался ей более правдоподобным.

Сероглазый загорелый мужчина, одетый в поношенные джинсы и легкую футболку, опустился перед сложенным шалашиком дровами и зажег спичку. Прикрыл огонек ладонями, сунул его в самый центр — тут же занялась, зачадила мятая бумага.

— Там, наверху, продолжаются аномалии — погода переключилась с дождей на жару.

— О, сильную жару? Было бы здорово посидеть в старом сквере у озера.

— Нет-нет, — Майкл нахмурился, — я о том и пытаюсь сказать — там температура перевалила пятидесятиградусную отметку. Не ходи пока в квартиру, вообще, если можешь, не выходи с Магии.

Марика присела на бревно, поставила отобранный у Арви котелок себе на колени и принялась «колдовать»; сервал тут же устроился рядом и принялся колотить по земле хвостом.

— Да я и не собиралась. Мне сценарий еще неделю дописывать, в город пока не нужно. Так что, конечно, посижу здесь. Работы много. А что у нас на ужин?

Она с любопытством посмотрела на лежащий у бревна пакет.

— Мясной суп. Изольда передала нам мятный чай, заварю сегодня, попробуем.

— Хорошая бабушка, добрая, — пробормотала Марика и достала из котелка свежий шмат мяса, по направлению к которому тут же двинулся сервал. — Да держи ты, держи.

Она положила кусок на траву, вытерла руки влажной салфеткой, убедилась, что чудо-котелок снова девственно чист и вновь принялась что-то бормотать.

— Что наколдовываешь на этот раз? — Майкл улыбнулся, и вокруг его глаз появились едва заметные морщинки; она любила, когда он вот так улыбался — спокойно, тепло, уютно. — Водку с тоником? Ликер к чаю или новый десерт?

— Хочу…

Она хотела ответить «хочу сделать немного морса», но не успела — в этот момент случились сразу две вещи: жующий Арви вдруг оторвался от куска, поднялся с земли и утробно зарычал — шерсть вдоль выгнутого позвоночника встала дыбом — от шеи и до самого кончика короткого хвоста, а под ее ногами — под бревном, фундаментом дома и лесом, — дрогнула земля.

— Что за…?

Майкл поднялся и сделал шаг назад от костра как раз тогда, когда от нового подземного толчка развалился, раскатился в стороны шалаш; ввысь тут же взвился сноп искр. Задрожала веранда, мелко и часто задребезжали выходящие во двор стекла, затанцевали на земле подошвы.

— Землетрясение. — Выдохнул он потрясенно. — Боги, это землетрясение. Марика, не приближайся к дому!

Она и не собиралась! Резко вскочила с пня, на котором сидела, и теперь ошарашено чувствовала, как дрожат вместе с почвой колени — тело качало, воздух качало, качало мир. Подрагивало, словно зерно кукурузы на раскаленной сковороде, бревно; колыхалась и рябила в чанах поверхность воды.

— Землетрясение? Майкл, они что, здесь часто бывают?

— Никогда. — Морэн стоял бледный и к чему-то прислушивался. — Толчки под горой, прямо под ледником Илиайа. Черт…

Он бросился к веранде — за пару секунд преодолел расстояние в несколько метров, схватил лежащую на лавочке сумку и успел отскочить прочь до того, как треснуло первое стекло.

— Майк!

— Все в порядке.

Напряженный, со сжатыми в полоску губами, он стоял и смотрел на планшет — на карту, где у северо-западного участка расплывалось красное пятно.

— Лавина… Так и я думал, лавина. А там у подгорья два человека, я должен идти…

— Нет, опасно…

— Их может накрыть. Даже если не накроет, сход снега такого объема изменит русла рек, образует грязевые потоки, создаст новые ручьи. Людей надо эвакуировать из опасной зоны.

— Но…

Он подошел и положил теплые ладони ей на щеки — быстро и нежно поцеловал в губы.

— Не входи в дом, пока толчки не прекратятся. Вообще не входи в него, пока я не вернусь, потом что-нибудь придумаем. Поняла?

— Да.

Когда мужская фигура скрылась в ближайших кустах, и треск ветвей затих, когда земля под ногами начала постепенно успокаиваться, а стекла перестали дребезжать, Марика все никак не могла отойти от шока — застыла, окостеневшая, и все ждала, что сейчас тряхнет еще раз. Ждала и боялась, впервые за долгое время чувствовала, что вот-вот беспричинно расплачется. А рядом, глядя в сторону скрывшегося в чаще Майкла, стоял все такой же напряженный, вздыбленный и начисто забывший про мясо сервал.

* * *

(Eugene Gusachenko (Chris Wonderful) — Come Home)


— Ты не пойдешь туда!

То был первый раз на ее памяти, когда Дрейк не просто повысил голос — взревел.

После секундного замешательства Бернарда удивленно развела руки в стороны и логически обоснованно, как ей казалось, парировала:

— Но я бы могла там «прыгать», перемещаться, уходить от теней!

— Да не смогла бы ты там «прыгать»! В коридоре это по определению невозможно — время там течет нелинейно, пространство движется и перестраивается с такой скоростью, что после первого же прыжка ты окажешься вне пределов Криалы — тебя вынесет из нее, и вынесет неизвестно куда. Ты даже сигнал ЗОЗ не успеешь послать…

— S.O.S.?

— Да. Как ты там его называешь…

Он нервничал и оттого забывал привнесенные в его мир слова, в моменты эмоциональности спотыкался на них.

— Ко всему прочему свет, что идет у тебя изнутри, сильнее обычного человеческого — тебя сожрут мгновенно.

Дрейк прекратил расхаживать взад-вперед по полутемной спальне и одарил даму сердца тяжелым взглядом — та вжала голову в плечи, захлопнула рот и застыла — она уже и забыла, каким сложным бывает характер Начальника в моменты напряжения.

— Но кто же тогда пойдет? — От волнения голос Бернарды снизился до шепота; за окном снова капало — наверное, начинался очередной потоп. Теперь она понимала почему — ей объяснили. — Ведь кто-то должен идти? Вы, представители Комиссии, не можете. Ты сам сказал, что Коридор не примет «не людей», значит, должны идти люди. А, может…

Казалось, ее осенила догадка — почти спасительная мысль.

— … пойдет тот отряд, что следит за верхними уровнями, начиная с пятнадцатого? Ты ведь говорил, что они здорово работают с энергией — смогут защититься?

— Они тоже «не люди», уже не совсем, и моментально привлекут к себе внимание.

Спасительная мысль обиженно мелькнула хвостом и исчезла.

— Значит, идти некому?

— Пойдут наши.

Не произнес — отрезал Дрейк.

Наши? Ребята из отряда — обычные люди, совершенно неподготовленные для этого? Самоубийство. Это же… самоубийство. Дина представила их — Халка, Мака, Аарона — стоящих посреди мглы, вглядывающихся в окружившие их тени, держащихся за бесполезные в этом месте винтовки. И ее не будет там, чтобы выстроить щит, не в этот раз…

Он прочитал витающие в воздухе страшные мысли.

— Я создам им щит. Он будет глушить их свет.

— Долго?

— Не знаю. Столько, сколько сможет. Надеюсь, они успеют.

Поникшие плечи мужчины в серебристой форме пугали ее куда сильнее вновь начинающегося потопа. Пустота во взгляде, поджатые губы, залегшие под глазами тени.

— Там все погибнут, да? Ты ведь знаешь заранее, видишь наиболее вероятное будущее…

Она не просто боялась спрашивать — паниковала при мысли о положительном ответе, но должна — ДОЛЖНА была знать. А молчание длилось слишком долго, и самоуспокоение не срабатывало; все сильнее, яростнее колотил по подоконнику ливень. Сегодня очередей у магазинов не будет; если дождь не остановится и завтра, люди начнут голодать.

— Там точно погибнут все остальные — это я вижу. — Долетел, наконец, от окна тихий ответ. — А у наших есть шанс, для них будущее не определено. Есть… шанс.

Шанс выжить. Для Рена или Дэйна — того, кто пойдет. Они выживали везде: где-то везло, где-то выручала сноровка и вбитый годами в мышцы и инстинкты навык, но здесь старые методы не сработают. Даже Дрейк не знал наверняка, что именно там сработает.

Дину тошнило.

— Дрейк, может, отправить кого-то еще? Людей? Кого-то другого…

Нельзя вот так рисковать — только не лучшими из лучших.

— У других шансов меньше. Если я не рискну своими людьми, то рискну своим миром. Понимаешь?

Она понимала. Смотрела на напряженную, обтянутую шуршащей тканью, спину и понимала, что кошмар уже нельзя предотвратить, что он уже случился.

— Я… хочу присутствовать на утренней встрече, ладно? Хочу знать…

Кто пойдет.

— Начало в девять утра. Кабинет номер девять.

Он так и не повернулся. Она знала: сегодня Дрейк вновь не будет ночевать дома.

* * *

— Пойдут холостяки — так я решил: Стивен, Аарон и Баал.

После этой фразы в комнате моментально поднялся гул.

— С чего бы это?

— Почему?!

— Нечестно!

Недовольно привстал со своего места Рен — его упершиеся в стол кулаки напоминали гири; бицепсы и желваки напряглись. Мак недовольно откатился вместе с креслом от стола, сложил руки на груди и набычился, в противоположность ему еще ближе придвинулся к столу Дэлл, почти навалился на гладкую поверхность всем весом. Один только Логан не выдавал эмоций — смотрел в разложенный на коленях электронный портативный девайс и не участвовал в обсуждении.

— Все должны идти! — Медведем ревел Дэйн. — Все! А как прикрывать, кому?

— Я не смогу создать столько щитов! И вообще, с каких пор принятые мной решения оспариваются вслух? Кто-то потерял чувство субординации?

Ответный рык Дрейка моментально погрузил кабинет в тишину. Отлипли от стоящей в центре фигуры взгляды-лазеры, расползлись кто куда, но лица остались недовольными.

Начальник зло сжал челюсти — он, как и все присутствующие здесь, начинал звереть:

— Я уже сказал, что создать щиты, которые бы глушили идущий изнутри свет, задача непростая. Натренировать вас тоже — у меня попросту не хватает ни ресурсов, ни людей, чтобы сделать это в короткие сроки, а времени у нас, увы, нет. Совсем нет — это ясно?! Плюс ко всему, я не намерен в случае плохого исхода объясняться с вашими дамами, почему остаток жизни им придется провести в одиночку. Дрейк — плохой! Дрейк — пакостник… Думаете, я ни разу этого не слышал?

Иронично ухмыльнулся со своего места Джон Сиблинг.

— Так в дамах дело? То есть те, кто не успел ими обзавестись, могут теперь поработать?

— Дэйн!

— А что, Дэйн? Я тоже хочу идти, я не пущу Стиви в одиночку!

— Дэйн! — На этот раз его одернул не Дрейк, а сам доктор. — У тебя Ани…

— А что, Ани? Ани дождется меня обратно.

— Ты еще не до конца понял ситуацию, так? — процедил Начальник. — Никто может не вернуться из этого похода, я уже вам это объяснил. У тех, кто пойдет, будет всего один шанс, и если они его упустят…

— Трое, может, и упустят, а вот четверо!..

— Уймись, Эльконто.

Сиблинг впервые подал голос, и снайпер наделил его таким взглядом, что заместитель не выдержал и отвел глаза — редкий кадр; тихо наблюдающая за всем из угла Бернарда не смогла этого не отметить. Она вообще, судя по всему, присутствовала на феноменальном историческом моменте — моменте решения судьбы целого мира. Посмеяться бы, вот только это не фильм. И жаль, что так.

— Я пойду! — не унимался Эльконто. Казалось, сегодня даже ежик на его голове топорщился в потолок особенно воинственно. — Дрейк сам сказал, что сможет сделать четыре щита. Четыре!

— Тогда пойду лучше я! — Вклинился Мак. — Лайза тоже дождется меня обратно.

Открыл, было, рот, чтобы вставить веское слово и Рен.

— Молчать! — в кабинете резко понизилась температура — верный признак того, что Начальник разъярился не на шутку. — Чтобы я вообще больше не слышал обсуждения своих приказов. А тот, кто ослушается, уйдет не только из этого кабинета, но и со своей должности. Так достаточно понятно?

Вновь незаметно ухмыльнулся Сиблинг; Бернарде почему-то захотелось его стукнуть.

Прежде чем продолжить говорить, Дрейк какое-то время молчал — бороздил взглядом недовольные лица, сжатые кулаки, нахмуренные брови — ждал, пока к присутствующим придет понимание: он не шутит. Здесь больше никто не шутит — время для шуток истекло, возможно, совсем.

Дина в который раз вспомнила прошлый вечер — почти чужого напряженного человека, стоящего у окна, которого хотелось, но в то же время было боязно обнимать.

Пусть все вернется к нормальному состоянию, — взмолилась она мысленно, — пусть все станет, как было. Иначе тяжело, всем тяжело…

Тем временем ровный, не терпящий возражений голос зазвучал в кабинете вновь.

— Пойдут трое. Или четверо. Я приму решение. А сейчас пора переходить к обсуждению деталей — мы и так потратили слишком много времени на споры. Карта. Все смотрим на карту и задаем вопросы. Я объясню ровно столько, сколько смогу объяснить и не более, поэтому слушать рекомендую очень внимательно.

На этот раз возражений не послышалось; взгляды всех присутствующих сосредоточились на разворачивающейся в центре комнаты объемной голограмме.


Местность была незнакомой. Точнее, местность вообще отсутствовала — Дрейк воссоздал Коридор таким, каким показали его Фурии — пустым, серым, бесконечным по протяженности.

— Криала. Пространство, соединяющее все миры с одним — Нижним.

Освещение в кабинете пригасло; линии проявились ярче. В комнате стихли все звуки, даже дыхание.

— Место перехода, откуда существа из мира мертвых проникают в Средние миры — такие, как наш — чтобы забрать с собой души тех, кто не смог пройти свой путь правильно. Души проклятых. Этот коридор — смесь искривленного времени и чистой энергии, которая облегчает переход, делает его возможным для теней, и, как я уже сказал, живых это место не любит. А уж таких, как мы (кивок в сторону Сиблинга) не примет вовсе — попросту отогнет на входе.

Кто-то тяжело и протяжно вздохнул, кажется, Дэйн. Все смотрели на пункт будущего назначения для троих (четверых?) хмуро и завороженно; Бернарде вообще казалось, что она слушает сказку — небылицу на ночь. Не может такое место существовать в реальности, не может… Все эти демоны, дьяволы — все это выдумки, мифы, их не было и нет — пугалка для малышей.

Но Дрейк был серьезен — он не просто верил, что Коридор есть — он знал это, и от этого делалось по-настоящему страшно.

— Тени, что в нем обитают — это невоплощенные в физические тела существа — они реагируют на свет живой души, притягиваются к нему, поэтому для тех, кто туда пойдет, я создам щиты, глушащие его. Проблема лишь в том, что щиты не будут долговечными. Они протянут несколько суток, не более.

— И за это время нам нужно отыскать «объект»?

Аарон по старинке пользовался привычной терминологией. Ему, уверенному в том, что придется самолично шагнуть в ад, нужны были детали — много деталей.

— Да. Чем раньше, тем лучше.

— А что мы, собственно, ищем, шеф? Человека, предмет, какую-то зону?

«Чем защищаться? Что дадут с собой? Когда выступать? Сколько времени на подготовку?»

Все эти вопросы ждали своей минуты — это читалось по сосредоточенному лицу стратега, но Дрейк приостановил не успевший вырваться наружу поток слов, сделал предупреждающий жест рукой и повернулся к карте. Чуть в стороне от плавающей голограммы возникло свечение, за несколько секунд сформировавшееся в завершенный образ — книгу. Яркую, сияющую, с золотыми страницами и льющимся сверху столбом света.

— Вы ищете вот это.

Взгляды всех присутствующих моментально приклеились к полыхающим огнем страницам.

— Книгу?

— Да, книгу. Точнее, вход в то место — маленький мир, в котором она находится. Это — источник Знаний, и он может позволить нам понять, как сохранить наш мир целым и невредимым. Конечно, если мы…. вы, — Дрейк сделал паузу и невесело хмыкнул, — успеете его отыскать.

— За трое суток? — недоверчиво уточнил Баал.

— Да, а то и меньше.

— Там, где время нелинейно и в пространстве нет никаких ориентиров?

— Именно так.

— Это почти невозможно.

Начальник пожал плечами.

— В таком случае решим, что мы сделали, что было в наших силах и можем расходиться по домам. Которые, к слову говоря, скоро начнут разваливаться.

Под неодобрительным взглядом коллег Регносцирос набычился и притих. Через несколько секунд он извинился и сообщил о том, что снова внимательно слушает.

Дрейк кивнул и обвел всех хмурым взглядом.

— Входов в это место — в сам Коридор — существует несколько. Я покажу тот, через который войдете вы…

Под неуловимым жестом руки местность Коридора вновь начала меняться.


Она не досидела до конца совещания — в какой-то момент устала от скопившегося в кабинете напряжения и, незаметно для всех, исчезла оттуда. «Прыгнула» на крышу Реактора и теперь, расположившись в защищенном от дождя под навесом бетонном блоке, наблюдала за тем, как Нордейл поливают тяжелые серые тучи.

Коридор, тени, книга… впившиеся в голограмму взгляды. Они — ее друзья, все эти мужчины — давно стали не просто коллегами или товарищами — именно друзьями, а теперь нескольким из них предстоит совершить этот сложный поход.

Беспокойно болела и ворочалась душа.

Когда-то именно здесь они вместе сидели с Дрейком; тогда было тепло и солнечно, тихо: прогретый бетон, спокойный вкрадчивый голос, первый долгий разговор и ее самый первый тест. Тогда Бернарда боялась, сильно боялась: Начальника, этого мира, предстоящей задачи, изменений, собственных, тогда еще только открывшихся, способностей, но сегодня, сидя в шумовой завесе из дождя, в прохладе и одиночестве, она боялась больше.

Справятся ли? Все ли вернутся обратно?

Дрейк сказал, что Коридор соединяет все миры, значит, и ее тоже? Неужели входы в него существуют и из знакомых ей с детства городов? Провалы, дыры, энергетически тонкие места — как они выглядят? Что, если она никогда не знала о том, что один из них всегда располагался прямо за домом или где-нибудь в подвале? В сквере, на пустыре за тем зданием, где располагался офис «Сократа» или же прямо под мусорным баком?

Страшно даже думать о таком. Наверное, и из ее мира демоны и тени забирают с собой тех, кто продался, подписал контракт, обменял душу на материальные блага или богатства, ведь, оказывается, это так легко сделать. Пожелал признания, славы или обогащения, крикнул в темному «хочу!», и кто-нибудь придет, чтобы предложить сделку, обязательно придет — хорошо, если наяву, но чаще через сон — так сказал Дрейк, — через сон, да, и это самое опасное. Люди не верят в реалистичность происходящего в снах и легко соглашаются на что угодно…

«Какие же мы дураки…»

Дина сжала зубы.

Интересно, Джоан Роулинг тоже подписала «контракт»? Согласилась ли заложить маленькую светящуюся искру в обмен на то, что книги о Гарри Поттере разошлись по миру миллионными тиражами? Или же кто-то пробивается вверх сам, без кровавой подписи, поставленной за то, чтобы однажды за тобой пришли и провели через этот самый Коридор?

Век бы о нем не знать, и жить было бы спокойнее.

Отлетающие от бетона брызги разбивались в мелкую водяную пыль и долетали до ботинок; медленно намокали штаны.

Шумел льющийся с неба водопад, грохотал под миллионами капель проспект, все потонуло в мокром, пронизанном ливневыми стрелами, сероватом тумане.

Надо бы обсохнуть, посидеть где-нибудь, где тепло и знакомо, отдохнуть душой и телом, очистить голову.

Слушая звон срывающихся с короткого козырька в ближайшую лужу капель, Дина закрыла глаза и представила с детства знакомую комнату: цветок на окне, застеленную узкую кровать, полки над компьютером, книги на них…

Домой. Да, в этот момент ей почему-то хотелось домой.


Цветок засох.

Его уже долгое время никто не поливал — Дина забыла, мама отдыхала на курорте в Испании (теперь могла себе это позволить), Анатолий вот уже два месяца не жил в этой квартире — после очередной ссоры на тему непрекращающегося пьянства съехал с вещами куда-то к брату под Ивановку.

Никто о нем не жалел. Уж точно не Дина, а маме давно стоило понять, что жизнь куда шире вечеров перед телевизором, куда интересней постоянной мойки посуды на кухне и уж точно глубже философии на тему «тебе не понять того, что водка не губит мой организм, а помогает ему отдыхать».

Вот и отдыхает теперь кто где.

Только цветок жаль.

Какое-то время, сама не зная зачем, Дина слонялась по пустым комнатам: касалась шторок, смотрела на улицу, глазела на мамины записи в настенном календаре «Отвезла товар в магазин», «Сериал начинается в 18:00», «приходила Людка»… Посидела в кресле перед молчащим телевизором, сходила на кухню, наткнулась на отсутствие горячей воды в кране, долго созерцала в стенном шкафу знакомый кофейный сервиз и стоящие рядом пачки чая и кофе. Не те — старые и дешевые, а новые, дорогие.

Да, той «Принцессы Нури», пакетики которой она таскала в Нордейл, больше не было, как не было больше и девчонки, что когда-то жила здесь: ходила на работу в Сократ, читала вечерами книги по эзотерике, подолгу сидела за компьютером и все ждала — ну, когда же что-то изменится? Когда в жизни произойдет что-то существенное?

Только сейчас она поняла, что что-то существенное происходит постоянно, ежеминутно. Мысли, выводы, поступки, встречи — некоторые действия незаметны и как бы «не в счет», но все они куда-то ведут — к новому витку на дороге жизни, к изменениям, к течению пространства и тебя в нем. Какое слово считать существенным — то, которое сказал или то, которое так и не произнес? Какой шаг считать правильным — совершенный или нет? Когда именно наступаешь ногой на невидимую точку невозврата, все глядя вперед, все ожидая, что еще бы вот-вот, еще чуть-чуть…

Ей хотелось поговорить. Сесть, как когда-то в кресле, рядом с матерью, и рассказать ей все. Про беды в Нордейле, про рушащийся мир — любимый мир, про неночующего рядом Дрейка, про тревоги по поводу друзей. Рассказать, что существует, оказывается, страшный коридор, и кому-то придется в него идти — нет, не ей… Нет, мам, не волнуйся, ее туда не отправят…

И что бы ответила мама? Нашлись ли бы правильные слова или же это только иллюзия, что дома всегда защищено, что тебя здесь всегда поймут? Память из детства, непреодолимое желание прижаться, зарыться под невидимый пух теплого крыла, пересидеть.

А там все наладится. Всегда налаживалось.

Она несколько минут смотрела на шершавые, уже совсем не зеленые и безжизненные листья фиалки, но так и не придумала, выкинуть цветок или нет? Поливать бесполезно, а в мусорное ведро… душа не лежит.

Скрипнули ножки кровати, прогнулся матрас. Дина сбросила с ног промокшие еще в Нордейле носки, поправила подушку и легла прямо поверх старого протертого покрывала. Вытянулась в полный рост, закрыла глаза.

Серовато-белый потолок, пыльные книги на полках, погашенный монитор и шумящие за окном ветви деревьев.

Отсюда все началось.

Но не здесь и не сейчас все закончится.

* * *

Он пришел. Пришел этим вечером домой. Усталый, но не злой, фонящий, но не до состояния «неприкосновенности», с пригасшей, как покрытый пеплом уголек, но все же улыбкой. А, главное, он пришел, чтобы переночевать дома, и она радовалась. Лежала на теплом плече, вдыхала родной запах, наслаждалась прикосновением мужских пальцев к плечу, их неспешным поглаживаниям. Но больше всего наслаждалась ощущением «снова вместе». Пусть тяжело, пусть не самые лучшие времена, но даже такие лучше переживать вдвоем, а не поодиночке.

— Выбрали четверых. Аарона, потому что у него отлично соображает голова и потому что он быстро умеет ориентироваться по ситуации, плюс, хороший лидер и боец. Доктора, потому что, в случае надобности, он сумеет подлатать ранения. Хотя, боюсь, что все ранения, которые они могут получить, будут не физические, а, скорее, энергетические, и Стив навряд ли сумеет таким помочь. Они не подготовлены, никто не подготовлен к такому. Будем надеяться на щиты, что еще остается?

Дина не перебивала, просто слушала. Ровное дыхание, стук сердца, шум дождя за окном. Хорошо, что здесь нет фиалки. Хорошо… или плохо?

— Вот Баал подойдет этому месту лучше всего — жаль, таких, как он больше нет.

— Каких?

— Он полудемон. Рожден от человеческой женщины и демона — свет его души куда более тусклый. Ему в Коридоре будет почти безопасно.

Надо же, она не знала… Полудемон. Черноволосый красавец — всегда молчаливый, всегда угрюмый, всегда один. Теперь становилось отчасти понятным «почему».

— Он тоже может забирать души?

— Может.

— И заключать «договора»?

— Да. И это тоже. Он ведь не зря выбран на роль Карателя — он видит людей не так, как видят их другие.

— Получается, он и желания может исполнять? Ведь демоны, прежде чем подписать «договор» исполняют желания?

— А тебе приспичило исполнить одно?

Дрейк улыбался в темноте спальни.

— Я просто спросила…

— Он может влиять на ход судьбоносных событий, да. С разрешения, конечно.

И забирать души через Коридор. В таком случае, он должен быть там «завсегдатаем»…

— Значит…

Ее перебили — поняли вопрос до того, как он прозвучал.

— Нет, это не значит, что он знает там все дороги. Баал редко забирает души, куда чаще он выступает для людей Проводником обратно в их прежний мир, а не в ад через Криалу. Мы не отправляем отсюда в ад, мы отправляем их обратно. Даже идиотов.

Бернарда замолчала, задумалась, а Дрейк добавил.

— Я встрою им в щиты возможность эвакуироваться из Коридора. На случай тяжелого ранения. Проблема в том, что «выпрыгнуть» из него можно только раз, и если все выпрыгнут до того, как найдут книгу, миссия провалится — второго шанса не будет. Криала не позволит войти в нее еще раз. По крайней мере, так сказали Фурии.

— То есть нельзя эвакуироваться заранее?

— Нельзя. Но и умирать там нельзя. Раненых я сумею подлатать, а вот умерших воскресить не смогу. Даже тела оттуда не смогу достать.

Тела. Страшное слово, черное, покрытое тленом. Не думать, не думать, не думать…

— Они справятся, Дрейк. Смогут.

— Я надеюсь.

Тяжелый вздох и печаль в воздухе. Невысказанное «я отправляю их на смерть».

Дина уткнулась носом в теплую шею, погладила покрытый щетиной подбородок и прошептала:

— Ты учил меня верить, ведь так?

Нет ответа. Но он ей и не требовался.

— Вот и верь. Даже не вздумай сомневаться, верь. — Затем, почти случайно вспомнив, что упоминания о «четвертом» участнике экспедиции так и не прозвучало, спросила: — А кто еще идет? Помимо Аарона, Стива и Баала?

— Дэйн.

— Ты его все-таки пустил?

Дрейк кивнул. Какое-то время молчал, затем невесело усмехнулся.

— Пустил. Потому что этого медведя проще убить, чем остановить. Будем верить, что я сделал это не напрасно.


Глава 4. Криала

Трава казалась блеклой, выцветшей, полупрозрачной и почти не чувствовалась под пальцами, но сидящая на земле Тайра продолжала водить по ней ладонью. Серые мраморные плиты под ногами, выложенный камнями край клумбы.

Мимо ходили люди: мужчины, женщины, солдаты, торговцы. Она могла различать их лица, складки на одежде, видеть украшения на пальцах, даже слышать голоса — невнятные и иногда расплывчатые, но голоса. Звуки.

Кусок города, такой же призрачный, как и все остальное здесь, утопал в сероватой дымке, растворялся в ней, пропадал. Наверное, это Оасус.

Выхаживающие по краю площади прохожие не видели сидящую на земле у края клумбы девушку, а она почти не смотрела на них — что толку? Призраки. Такие города уже встречались ей на пути — все разные. Иногда знакомые, иногда нет — все, как один, бесцветные, сотканные из тумана — клубящейся энергии коридора.

Тайра терялась во времени.

Сколько она провела здесь? Сутки, двое, больше? В этом месте не хотелось есть, пить или спать, почти не хотелось мыслить, но она заставляла себя — изредка мучительно и насильно раскручивала шестеренки мозга, чтобы те не застопорились окончательно и не позволили забыть о том, где она, кто она и зачем.

Она все же спала. Неспособная определить, утро это или вечер, просто ложилась на землю, отдыхала, хоть совсем не чувствовала усталости, закрывала глаза и подолгу лежала, чтобы через какое-то время подняться и вновь брести без цели и направления.

Они встречались часто — туманные города, куски знакомого и незнакомого мира, люди. А иногда пропадали вовсе. Чаще городов ей встречались странные клубящиеся темные существа — тени, зависшие на одном месте или же движущиеся — их она обходила стороной, хоть последние не обращали на путницу ровным счетом никакого внимания.

Но они смотрели, знали, что она здесь — чувствовали.

Белесая трава не радовала. Трава должна быть зеленой, живой, сочной, но в отсутствии настоящей Тайра, не отрываясь, смотрела на эту. Снова и снова пыталась ее потрогать — тщетно.

Миры, что возникали перед ней, не принимали ее, не впускали внутрь. Вспыхивали, отзываясь на пожелания мозга увидеть хоть что-то, пообщаться, и исчезали, стоило ей потерять к ним интерес.

И тогда Тайра шла дальше.

Поначалу, как только оказалась здесь, она все ждала, что кто-то придет (спустится с неба или пошлет сообщение) и объяснит, зачем ее оставили в живых, но время шло, и никто не приходил. Если у Старших, принявших решение сохранить Тайре жизнь, и была некая грандиозная цель, то ее саму забыли посвятить в небесные планы.

Есть душа? Нет души? В какой-то момент ей стало почти все равно.

Помимо эмоциональной пустоты, что теперь мучила вместо физического голода, ее угнетало постоянное сосущее чувство одиночества. Говорить с самой собой не имело смысла — голос тонул во мгле, путался невнятным эхом в тумане и больше пугал, нежели радовал. Смех вообще казался здесь чуждым, едва ли ни зловещим.

Как быстро здесь текло время? Год… ее оставили здесь на год — это долго?

Ни часов, ни календаря, ни солнечных лучей. Ни восходов, ни закатов, ни живой души.

Проносящиеся иногда перед самым лицом тени перестали пугать ее куда быстрее, чем мысль о том, что она, скорее всего, свихнется быстрее, нежели доживет самый длинный и самый последний год своей неудавшейся жизни. Не сможет бесконечно ходить по отсутствующим дорогам, не вынесет отсутствия смысла движения, не сумеет постоянно напоминать себе о чем-то живом, светлом, настоящем. Да и зачем?

Ведь цели уже нет.

Нет цели.


Ким что-то говорил, да… Что Коридор — это место пересечения миров, и что Коридор не один. Есть тот, что ведет в Верхний мир, есть один, общий — Уалла, и есть тот, что находится на пути в мир теней — Криала.

Она попала в последний. «Повезло».

Сбежала из тюрьмы, сбежала от охранников и Уду, сбежала от жизни.

Ей бы разозлиться на муара или на Старших, ей бы сыпать проклятьями, изрыгать пламя, но вместо этого Тайре хотелось… прутик. Тонкий древесный прутик — ветку, которой можно водить по земле. И еще речку, на берегу которой можно посидеть, послушать звук текущей воды, понаблюдать за мелкими волнами и солнечными бликами, посмотреть, как на дне, ласкаемые потоком, колышутся зеленые водоросли.

Речки были из той же стези, что и трава. Бесконечный непересыхающий поток воды — наверное, это очень красиво, но ей уже не увидеть. Не здесь, где нет даже мелких камушков, нет облаков и песка.

Уставшая от бесконечно скользящих по кругу мыслей, Тайра прилегла на землю и закрыла глаза — положила под щеку ладонь, вздохнула и, перед тем как соскользнуть в короткий момент забыться, подумала о том, что еще неплохо бы почувствовать ветер.

Хотя бы легкое его дуновение.


Она проснулась от звука текущей воды.

И еще оттого, что на вытянутой вперед руке примостился подвижный и теплый солнечный зайчик. Густо, почти пьяняще пахло соцветиями незнакомых растений; невдалеке, прозрачный и искрящийся от ярких лучей, радостно бежал ручеек.

Тайра приподнялась на локте — ладонь кольнул острый стебелек травы — живой и зеленый, — и ахнула. Успела прикрыть пальцами рот, распахнуть глаза, обвести взглядом цветущую поляну и в этот самый момент… — нет-нет, только не это! — та начала медленно растворяться, беззвучно исчезать в сером тумане. Всего за несколько секунд канул в небытие ручеек, сделались прозрачными растения, улетел вдаль щебет невидимых птиц.

Ее сердце ожило, заколотилось нервно и быстро, почти как раньше.

Она ведь видела все это — видела! Чувствовала. И запахи, и звуки, и цвета… Почему все пропало так быстро?

Наверное, Коридор каким-то образом вытянул из ее головы мысли и воплотил их в объекты — недолговечные и хрупкие, но зато настоящие.

Как? Как это произошло? И можно ли повторить подобное еще раз?

Впервые за долгие часы/дни, сидя в пыльной одежде на земле, босая, Тайра смотрела на окруживший ее туман не враждебно, а, скорее, заинтересованно. Как… Как же повторить все это еще раз? Что именно она представляла перед тем, как заснуть?

Неподалеку от того места, где она сидела, из-под земли возникли две уродливые вытянутые тени. На секунду или две они зависли в нескольких метрах над землей, затем просочились в тонкую щель нужного им мира, а назад вернулись уже с яркой, зажатой в тиски тонких лап искрой — чьей-то душой.

Знакомая картина — очередной муар, очередная сделка. Тело осталось наверху, наверное, ему дали десять лет жизни…

Не глядя на то, как вырывающуюся душу тянут за собой в мир мертвых, Тайра неторопливо изучала взглядом туман, даже попыталась коснуться его пальцами.

Что это за субстанция? Из чего она соткана и какими свойствами обладает? И если она однажды создала траву, которая кольнула ладонь, не может ли она, например, создать домик? Домик со стенами и крышей, домик с кроватью, который не разрушится при очередном пробуждении.

Ведь коротать год в домике куда интереснее, чем коротать его в непроглядной дымке?

Впервые за долгое время хождения по просторам Коридора в сознании Тайры колыхнулась искорка интереса, и, кажется, впервые у нее появилась маленькая, кривая и бесформенная, но все-таки цель.


Дальше она тренировалась, как сумасшедшая — подолгу сидела на земле с закрытыми глазами и воображала все, что приходило на ум: улицы Руура, собственную комнатку под лестницей, пансионат, иногда высокий шумящий лес, которого она не видела никогда в жизни, и Коридор отзывался. Медленно и неверно ткал из тумана стены домов, пыльные дорожки, глиняные вазоны у дверей торговцев, даже ровные, увенчанные кронами стволы деревьев — всячески пытался угодить страннице, но как только та пыталась стабилизировать объекты — зафиксировать их в пространстве, — ничего не выходило. Стоило подняться с земли, протянуть руку к лежащему неподалеку камешку, как все исчезло, снова таяло и теряло форму.

Тайра уставала. Силы здесь набирались медленно, а тратились быстро.

Однажды ей приснилась карта — карта Коридора со множеством светящихся точек — входов-выходов и даже пояснений на непонятном языке, и, проснувшись, она долго пыталась ее вспомнить. Может, здесь имеется дверь, которая выпустит ее наружу? Разум долго терзал остатки сна, пытаясь сложить их воедино, как разорванные части головоломки, но так и не смог — ведь сны — это чужая память — память нефизического тела, — и задерживаться в чьей-то голове ей не хотелось.

Если бы кто-то спросил, сколько дней Тайра провела в этом месте, та, не задумываясь, ответила бы «семь». Или «восемь». Так ей почему-то казалось: наверное, работали внутренние часы. А если дней прошло всего семь, значит, их осталось еще примерно три с половиной сотни? Одинаковых, серых, унылых, одиноких и похожих на друга много-много сотен дней?

Нет, ей такого не выдержать. Разум утомится, одичает и озвереет от внутренней и внешней пустоты раньше, чем у остатков физической оболочки истлеют последние силы.

Глядя на расстелившийся до самого горизонта туман, Тайра села на землю, уперлась локтями в колени и вздохнула. Туман-туман-туман. Ни цветов, ни красок, ни звуков — другая разновидность ада. Неужели она познает их все?

Хотелось пить — не телом, но умом. Хотелось держать в руках ложку, иметь возможность сидеть или лежать на кровати, куда-то ходить, покупать продукты, готовить. Хотелось жить и снова чувствовать.

Неслышно тикали секунды; изредка мелькали справа или слева темные сгустки — появлялись и тут же уносились прочь. Мысли путались.

Измученная зацикленностью собственных дум, она подняла глаза к несуществующему небу и тихо прошептала: «Пусть кто-нибудь придет. Живой. Хоть кто-нибудь…»

Ей бы пообщаться. Хоть недолго, хоть минуточку — посидеть с кем-нибудь рядом, — лишь бы не одной, — поговорить.

Наверное, не услышат. Никогда не слышат, но Тайра, невзирая на накрывшее надежду разочарование, продолжала беззвучно молиться.


Отличное от предыдущих событие случилось после трех периодов бодрствования и четырех периодов сна — теперь время делилось ими.

Она как раз раздумывала, чем занять заскрежетавший от бездействия ум, — новой попыткой воплощения травы или же очередным перебором сохранившихся воспоминаний, — когда увидела его — человека.

Справа от нее, литах в четырех, неторопливо и осторожно, будто туман мешал ему видеть, шел человек — бело-голубой, чуть светящийся, настоящий. Не тень, не муар, не сгусток — нормальный мужчина в легкой, похожей на туру накидке поверх обнаженного тела и с непокрытой головой.

Тайра моментально вскочила на ноги.

— Эй!

И бросилась следом.

— Эй, вы меня слышите? Вы живой?

Мужчина не оборачивался и не реагировал; за ним несколькими парами голодных глаз следили тени — следили, но не кидались — наблюдали.

Тайра бежала следом за незнакомцем с гулко бьющимся сердцем и боялась: только бы не сожрали, только бы не утащили с собой, только бы не утащили во тьму монстры — она ведь не успеет даже поговорить…

— Подождите! Стойте! Вы меня слышите? Да стойте же!

Мужчина услышал. Застыл, обернулся, долго смотрел на подбежавшую девушку не удивленным, скорее любопытствующим взглядом, как будто уже некоторое время ожидал увидеть здесь кого-то — «кого-то», но не ее.

И… он оказался полупрозрачным, не живым, как она полагала.

— Призрак. — Разочарованно выдохнула Тайра. Просто еще один воплощенный туманом призрак — на этот раз без города, всего-то…

От услышанного брови мужчины поползли вверх. Его мясистое лицо не было ни примечательным, ни красивым: комковатый нос, круглые глаза, редкие волосы. Странно, что она видела прожилки на пористой коже: лопнувшие сосуды на носу, родинки, светлую щетину. Очень натуралистично воплощенный объект — Коридор постарался.

— Я не призрак. — Вдруг ответил незнакомец, и слова его прозвучали для Тайры музыкой просто потому, что это были звуки — издаваемые не ей самой звуки. — А вы… а вы кто?

— Я? — Она вдруг растерялась. Сказать «я тут живу»? Назвать имя? Нет, свое имя она точно не выдаст.

— Вы, должно быть, Проводник! — Вдруг оживился мужчина-«не призрак». — Как же… точно! Я не думал, что мне посчастливится встретить одного. Я уже час как пребываю в астральной проекции, пытаюсь отыскать вход в Тируан. Помогите мне найти его, а то скоро мои силы иссякнут, и я проснусь…

Ах, вот оно что! Нет, не призрак — очередной слабенький колдун. Ким говорил, что некоторые маги во время медитации или сна занимаются погружением сознанием — своей нефизической оболочки — в другие миры: ищут, исследуют. Значит, и этот, завернутый в простынь, на самом деле сейчас спит в кровати в одном из миров, пока его неугомонное сознание ищет вход в какой-то Тируан.

Что ему сказать? Пожелать удачи с поисками? Его не попросишь посидеть рядом с собой часок-другой — у него цель.

Стало грустно и снова тоскливо.

— Надеюсь, вы найдете, что ищете.

— Вы не поможете?

Тайра отвернулась, потеряла интерес к незнакомцу. Что с него толку? Через минуту-две или час он исчезнет. Да и вообще, рядом с ней не тело, а одна из его оболочек — тонкая, непрочная, почти пустая. Поэтому тени и не кидаются.

— Не думаю, что могу помочь.

— Но, вы же здесь… обитаете? В Коридоре? И вы не из Нижнего мира.

Спасибо, угадал. Она теперь вообще ни из какого мира. А полупрозрачная проекция, тем временем, не унималась:

— Наверное, знаете короткие пути к точкам входа? А то ведь я часами могу блуждать. Помогите мне, пожалуйста, и я вас отблагодарю.

Что? Отблагодарит? Ей на секунду стало интересно — нет, не то, что бы она могла помочь, но все-таки.

— И чем же?

Маг оживился.

— Доведите меня до входа в Тируан, и я, как это принято в тонком мире, поделюсь с вами своей энергией. Щедро, обещаю. Я не жаден и никогда не был.

Энергией?

Тайра оторвала взгляд от привычной дымки и вновь посмотрела на мужчину. Значит, он считает ее проводником и готов поделиться силой. Интересно ей это или нет? Наверное, интереснее, чем просто сидеть, сходить с ума от одиночества и утомлять глаза разглядыванием клубящихся темно-серых и светло-серых мутных слоев. Но сумеет ли она найти то, что он ищет? И как?

В голове тут же всплыли обрывки сна и увиденная в нем карта — сложная, объемная, пугающе глубокая.

Если… Конечно, только если она сумеет вытянуть тот сон на поверхность и разобраться в нем, появится шанс определить, где находится вход в Тируан. Наверное, это сложно, и она никогда прежде не пыталась, но даже неудачная попытка станет куда более интересным занятием, нежели опостылевшее брожение вникуда без цели и направления.

— Я… не знаю.

— Ну, пожалуйста!

Взъерошенный колдун с заспанным лицом казался ей даже забавным. Что она теряет? Ничего.

— Х-хорошо. Я попробую.

И на спешный согласный кивок Тайра добавила: «Мне нужно ненадолго погрузиться в дрему, ждите».


Вытаскивать сны на поверхность ее учил Ким.

— Это несложно: закрой глаза, освободи разум от мыслей, а далее представь точку, которая плавно скользит вниз-вниз-вниз — продирается будто сквозь толщу воды — медленно и неспешно. Окажись сверху на этой точке и начинай скользить вместе с ней — наблюдай, как погружаешься, но ни о чем не думай. Спустя какое-то время ты начнешь видеть из пустоты первые обрывки снов, — они будут разными и не «теми», что ты ищешь. Не зацикливайся на них, не «входи» внутрь. Дай сознанию команду найти определенный сон — оно само поймет, какой — и продолжай скользить вниз. Сначала ты ухватишь «хвост» сна — лишь одну-единственную картинку — и обрадуешься, но не держись за него. Отпусти «хвост», и тогда нужный пласт информации вынырнет на поверхность весь, и только когда это произойдет, позволь себе «войти» в него целиком…

Погружение, нырок, «хвост» — все было, как он учил.

Сначала обрывки карты — восторг, что она сумела ее ухватить, — затем потеря изображения, пустота, погружение глубже, и вот оно случилось — сон всплыл на поверхность, показался целиком, и Тайра нырнула в него, опьяненная чувством восторга.

У нее получилось! Ким, получилось!

Теперь карта, похожая на звездную, окружала ее со всех сторон. Не плоская, как лист бумаги, но сферическая, объемная, почти бесконечная по протяженности и завораживающая в своей красоте.

Точки-точки-точки… одни близко, другие далеко — это, должно быть, и есть места входов и выходов из Криалы. Вот только как найти нужный?

Тируан.

Тайра произнесла это слово мысленно, вложила в него силу, отправила, как отправляют летящую вдаль стрелу, и принялась наблюдать, как по воображаемой карте начинают расходиться круги — невидимая рябь.

Где же ты — незнакомый мир? Отыщись, укажи к себе путь.

Спустя несколько секунд, показавшихся ей долгими, почти вечностью, сознание ухватило, как край глаза иногда ухватывает мимолетное движение, идущий от одной из точек свет — более яркий, плотный, почти осязаемый. А еще через мгновенье от того места, где находился ее разум, к засветившейся звездочке выстроилась дорожка — прямо от нее и до входа в нужное магу место.

И тогда, с резким вдохом, почти с хрипом, Тайра вывались из полудремы, выскользнула из сна и открыла глаза.


— А долго нам идти?

Теперь они шли вместе: Тайра впереди, полупрозрачный мужчина в простыне позади. Спереди туман, сзади тоже, а в голове — указывающий направление, светящийся путь. Тайра не видела расстояний, не могла определить их, лишь чувствовала, что идет правильно: пока нужно двигаться прямо.

— Не знаю. — Отозвалась она глухо. — Дорогу осилит идущий.

И маг шел следом. Не отставал и не роптал, верил ей. Она все ожидала, что он вот-вот пропадет — проснется и исчезнет, не достигнув цели, но мужичонка оказался напористым: исчезать не спешил, вместо этого весело и бодро болтал.

— А я не так представлял это место — не таким темным что ли. Давно хотел совершить эту практику — мысленно переместиться в Тируан, но всегда знал, что придется пройти через Коридор. Сразу не решался, копил силы, много читал, медитировал. Слышал, что здесь можно встретить проводника — сущность, обитающую в местных просторах, но побаивался вступать «в контакт». Сущности — они ведь разные. Какие добрые, а какие и нет, но, говорят, что с проводником быстрее и надежнее, чем одному. Одному можно отсюда и не выйти, вот я и обрадовался.

Сущность. За всю жизнь ее величали по-всякому, но еще никогда «сущностью»; Тайра, поджав губы, молчала — следила за невидимой дорогой.

— А в Тируане, я читал, обитает интересная и очень развитая раса — хрустальные жители. Если предложить им что-то интересное — знания, которыми они не обладают, — то взамен они поделятся своими. Но из наших на такой риск пока никто не решался…

Наши…

Где-то там, где жил колдун, были, вероятно, совсем другие устои. И мир его был другим. Она хотела, было, поинтересоваться, как зовется его планета, но отвлеклась — вдруг почувствовала, что путь под ногами изменил направление. И если раньше нужно было двигаться вперед, то теперь он тянулся… вверх и направо.

Вверх и направо?

Ее сознание сделало кульбит. Как можно двигаться вверх — лететь? Подниматься по воздуху?

Ответ всплыл неожиданно и спокойно, будто всегда хранился в глубинах памяти, а, может, затесался туда вместе с данными из звездной карты: нужно провернуть вокруг себя мир. Здесь ведь нет неба и земли, здесь вообще ничего нет — ни привязки, ни притяжения — поэтому провернуть пространство можно.

Мысль показалась Тайре логичной, а вот физическое тело отреагировало тошнотой — не привыкло к искажениям реальности такого рода.

— Стойте, нам нужно… изменить направление.

— Стою. — Мужик остановился, принялся ждать. Он казался ей странным — слишком светлым, безбородым, пегим — не чернявым, как все жители Архана, и совсем не кудрявым. — А как мы будем менять направление?

И вскрикнул в тот самый момент, когда Тайра, взявшись обеими руками за туман, как за поручни круглого котла, потянула пространство за собой. То качнулось, накренилось, поехала вбок — далекое и близкое — начало стекать куда-то вниз вместе с туманом; бледный маг тут же зашатался, сделался еще бледнее и опустился на землю.

— Вы… Вы… мир крутите.

— Потому что дальше нам нужно двигаться вверх.

— Вверх?

Кажется, ему тоже было подобное в новинку.

— Да, вверх. Оттуда вниз-вправо, затем просто вниз, а потом немножко в обратном направлении. Так мы и придем. Я так понимаю, ваш Тируан не очень далеко.

Незнакомец оттянул простынь, тем самым оголив часть безволосой груди, и вытер тканью лоб. Тайра удивилась — проекции тоже потеют? Или же это привычка физической сущности?

— Вам виднее. — Бледный человек, сделавшийся после ее финта куда менее бодрым, не спешил подниматься с земли — кажется, его тоже тошнило. — Вы лучше знаете, что делаете. Вы — проводник.

Девушка со слишком яркими для этого места желто-зелеными глазами смотрела на него какое-то время, но так ничего и не ответила.


— Он?

Они вместе, как дети, которые опасливо не решают приблизиться к тайному входу в сказку, смотрели на проступивший из тумана город — красивый, далекий, неуловимо-тревожный. С высокими шпилями башен и застывшими на горизонте облаками на фоне бледно-желтого неба. К городу вела пролегающая над бездной дорога — узкая и почти прозрачная, — хрустальный мост, а у самого основания моста, начинаясь чуть выше колен и заканчиваясь у самой макушки, застыло прозрачное окно — вход в мир. В нем цвета выглядели более яркими, плотными, настоящими. Тайра каким-то образом знала: пройди в него, и окажешься в физическом мире — не бестелесном и призрачном, а живом.

— Тируан?

— Я не знаю, я же его никогда не видел.

— Это он.

Она чувствовала это, знала: это место называется Тируан. Очередной неведомый ей мир — одни из миллионов, куда способен проводить Коридор. Прекрасное знание, если бы не грустное ввиду того, что ей наружу не выйти — не без души: Криала бездушную не выпустит.

— Что ж, я вас проводила…

Нужно было уходить, не терзать себя зрелищем. Стены далеких башен, освещенные солнцем склоны, вьющаяся лента далекой дороги — ей вдруг вновь как никогда сильно захотелось оказаться снаружи, а не заточенной внутри бесконечной звездной карты. Коснуться настоящих предметов, сесть на пыльную дорогу, привалиться спиной к стене — твердой каменной стене, а не свернуться калачиком в сероватой мути, в которой нет даже пыли, — почувствовать на щеках закатный свет уходящего солнца, ощутить кожей ветер, потрогать почву.

Мечты…

— Я обещал, что отблагодарю вас. — Теперь маг выглядел не таким бледным. Успех первой миссии — проход через Криалу — воодушевил его на новые подвиги, и щеки вновь налились цветом. — Это вам от меня, держите.

Мужское тело под тканью вдруг засветилось, засияло, и от него прямо в Тайру хлынул свет — хороший, теплый и упругий — энергия благодарности. Она впитала ее так жадно, будто сухая губка воду — всю без остатка, до последней капельки, — и внутри тут же сделалось легко и… сильно — другого слова, чтобы описать это ощущение, у нее не нашлось. Странное сочетание — Тайре оно понравилось.

— Спасибо.

— Это вам спасибо. — Бледнокожий маг повернулся к окну и задрожал от предвкушения. — Дошел, надо же, дошел. Нет, я понимаю, что там может быть всякое, но ведь… Как это прекрасно! И, если я буду осторожен… простите, отвлекся…

— Нет-нет, идите, вам пора.

— Да, у меня не так много времени. Еще раз благодарствую, сущность! Вы премного меня выручили.

Вместо ответа Тайра чинно и сдержанно кивнула.


Окно ее не впустило. Отозвалось под пальцами пружинистой поверхностью — гладкой и упругой — и ненавязчиво оттолкнуло назад. Не входи, мол, чужестранец, нельзя.

А ведь мужчина туда ушел. Ступил легко и просто и зашагал, придерживая сползающую простынь, по хрустальной дороге.

Ушел и даже не оглянулся.

Какое-то время она стояла, глядя на мост, — возбужденная и расстроенная одновременно, чувствуя, как по телу продолжает разливаться впитанное минуту назад приятное тепло, — затем тяжело вздохнула, развернулась и медленно побрела в противоположном направлении.

Она выйдет, когда-нибудь. Может быть. Если позволит Бог или Старшие. Сделает что-нибудь хорошее, полезное, и ей дадут выйти наружу — пусть даже без души — позволят дожить оставшиеся дни на поверхности ее собственного или какого-то другого мира.

В этот момент Тайре сильно, отчаянно, до дрожи в сердце и коленях хотелось в это верить.


Нордейл. Уровень 14.


Дрейк вглядывался то в черноту тренировочного зала, то в данные, что постоянно изменялись на встроенном в огромное стекло — от пола до потолка — экране.

Там, во мраке, в бесконечно изменяющемся пространстве, где из ниоткуда то и дело возникали зловещего вида монстры, с самого утра вот уже третий час подряд жили (выживали) четверо: Дэйн, Стивен, Баал и Аарон. Постоянно перемещались с места на место: то вдруг срывались с насиженной точки, резко, несмотря на громоздкую одежду и мешающий видеть полупрозрачный щит, переходили на бег, то быстро, завидев очередную тень-фантом, садились на землю и пытались спешно успокоить разогнавшийся до неприличной отметки пульс.

Пульс — это их все. Чем он спокойнее, тем менее интенсивное излучение идет от тел, и, значит, тем меньше шансов у теней (настоящих теней) заметить будущих путников.

Стивен Лагерфельд— врач-нейрограф — справлялся на отлично: он с самого начала был обучен базовым и продвинутым навыкам вывода эмоционального тела из стресса — моментально погружался в безмыслие, отталкивал атакующие мозг проблемы и вваливался в некое подобие симбиотического сна.

Молодец, отличный результат.

Чуть хуже, но все еще хорошо получалось понизить скорость сердцебиения у Баала — всего несколько секунд, и датчик, копирующий частоту пульса на экран справа, начинал удовлетворительно затихать. Две с половиной секунды назад была отметка «134», теперь «119» и продолжает понижаться. Хорошо.

За этих двоих Дрейк волновался меньше всего. Доктор и полудемон — почти отличная команда для Коридора, чего не скажешь о снайпере, которому в режиме реальных боевых действий пульс едва ли мешал целиться и стрелять, а также о стратеге, чье сердце спешно разгоняло ритм, но далеко не так спешно позволяло его успокоить.

— Аарон! — Начальник взялся за микрофон и отрывисто бросил в него: — Плохой результат, пока плохой. Стив, попробуй воздействовать на Эльконто и Канна дистанционно. Как только садитесь на землю, ментально снижай коротковолновые сигналы их мозга — накидывай элеонарную сеть. Это поможет снизить и пульс…

— Понял, шеф. — Последовал глухой ответ оттуда, где не виднелось и зги; лишь мутно-красные контуры четырех тел поднялись с имитирующего землю пола, какое-то время смотрели друг на друга, едва слышно переговаривались, затем принялись настороженно озираться по сторонам.

Дрейк вздохнул и нажал кнопку запуска приостановленной программы — клон Криалы принялся тут же формировать новых монстров. Таких, какими их видел системный программист Логан Эвертон. Интересно, создав мутных бесформенных гигантов с клыкастыми пастями и красными глазами, далеко ли он ушел от оригиналов? Наверное, достаточно далеко.

Те, в любом случае, куда опаснее компьютерных.

Временно отвернувшись от стекла, за которым вели бой за жизнь бойцы, Дрейк вновь переключил внимание на висевший в углу телевизионный экран и прибавил звук. Сегодня на первом городском, не прерываясь на паузы и рекламы, по кругу, набив оскомину в зубах и вызывая нудно массирующую виски головную боль, раз за разом транслировались новости — прямой репортаж с центральной площади, куда, стоило ливню прекратиться, для проведения демонстрации вышли тысячи людей.

— Пусть невидимое правительство объяснит мне, что происходит с нашим небом? Почему постоянно льет дождь? Мы голодаем, мы не в состоянии добраться до работы, метро стоит…

Дама в твидовом пиджаке тщетно пыталась отобрать переданный демонстранту с нерасчесанными волосами и злыми глазами микрофон.

— Где справедливость? Мы что, не платили налоги? Не соблюдали законы? Это наказание? Если так, то за что? Пусть нам объяснят…

— Да, пусть объяснят! — Присоединился к общему ору стоящий за спиной оратора дедок в шляпе. — Куда смотрит власть? Где она? Почему не показывается?! У них, поди, жратвы хватает…

Дрейк поморщился. Камера временно переключилась на общий план, показала тяжелое свинцовое небо, неровные ряды человеческих голов, покрытые тонкими пластиковыми плащами плечи, кусок стены, отделяющий театральную площадь от центральной — та точно так же колыхалась волнами человеческих тел, как и предыдущая.

Затем вновь крупный план: на этот раз истошно вопящей женщины с размазавшейся по подбородку помадой.

— У меня сын остался дома! Сын! Вы слышите? Но я не помню название города, помогите мне…

«Свихнувшуюся» — как теперь называли всех тех, кто случайно вспоминал в другом мире о сыновьях, дочерях, матерях и мужьях, и коих становилось все больше, оттеснили за ограждение, настойчиво попросили не мешать задавать действительно важные вопросы, которые «невидимый» Дрейк выслушивал с самого утра.

На что покупать еду, если до работы не добраться? Откуда на моем лбу появились морщины? Почему все соседи с третьего этажа одновременно забыли собственные имена, и как это лечить? Не заразно ли? Что случилось с моей машиной, которая расплавилась прямо на улице? Кто за это ответит?

Кто ответит — был наименьшим по сложности вопросов. А вот «почему»?…

Дрейк мог бы выйти на площадь, воспарить над фонарными столбами, взлететь под свод из хмурящихся туч и во всеуслышание заявить о том, что машина расплавилась из-за триполярно заряженных частиц, которые все чаще попадают сквозь установленный защитный контур на физические объекты этого мира и тем самым меняют свойства материи, вот только понял ли бы его хоть кто-то? Ну, хоть один человек?

Нет, все продолжали бы вопить «сделайте что-нибудь», «спасите!», «найдите и покарайте виновных» и терзали бы вопросом «когда?» Ну, когда все изменится?

Если бы он сам знал, «когда». Если бы мог дать гарантии самому себе или тем, кто сейчас дрался в тренажерном зале с невнятными, созданными из нулей и единиц, а вскоре и из темной энергии, монстрами. Что пообещать им? Что искомая книга выпадет навстречу сразу же, как только человеческая нога ступит в Коридор? Что выдаст нужные знания спешно и охотно, после чего доброжелательно проводит всех на выход? Что это знание пригодится, позволит выстроить новую систему защиты, после чего морщины на лицах, появившиеся из вставшего дыбом времени — прокушенного агрессивными частицами времени — рассосутся до состояния кожи новорожденного младенца? Что потерявшие память моментально все вспомнят, а вспомнившие забудут? Что метал расплавленной машины самостоятельно перекуется в декоративный с розами забор на радость соседям?

Нет, — увы и ах, — благородные жители мира Уровней, сама собой ситуация не исправится. Демонстрации, на зов которых никто не пришел и не ответил, вызовут сначала панику, затем перерастут в бунт, который завершится беззаконием и разрухой. Начнется разграбление магазинов, битье окон, кражи, убийства без повода — выплескивание друг на друга огонь фанатичных вымыслов и страхов. Люди всегда домысливают и всегда боятся, а уж если ситуация нетипичная…

Люди. Люди-люди-люди. Возможно ли их изменить и надо ли?

Из-за глубины заданного самому себе вопроса Дрейк не услышал зова Лагерфельда.

— Шеф, последние два раза у нас получилось. Вы следили? Как показатели?

Он не следил — виноват. Вместо этого он беззвучно скрежетал зубами и предавался философии.

— Стив, придется повторить, я не видел.

— А я уж думал, мы прервемся на обед.

— Обед будет позже. — Ровно ответил Дрейк. — Перенесете его на ужин — у нас много работы.

Спорить никто не стал, но недовольство всех четверых он почувствовал через стекло.

Ничего, четырьмя проклинающими больше, четырьмя меньше — ему сейчас не до того. Придумать бы, как подавить панику, успокоить митингующих, как укрыть от непогоды и грядущего голода горожан, как не допустить до совершения убийств скорых на расправу и таких нестабильных по психике жителей «свихнувшегося» мира.

Когда в кабинет вошел хмурый Сиблинг с планшетом в руках, Дрейк Дамиен-Ферно без предисловий заявил:

— Выясни, какая сторона нашего мира страдает менее всего — мы ведь повернуты к облаку? Найди самое безопасное и труднодостижимое для частиц место, в ближайшие два часа сделай анализы и статистику и передай мне сведения. Назовешь уровень, город, его вертибральные координаты. Ищи достаточно большое по площади место, чтобы смогло вместить в себя постройку как минимум двухсот инкубаторов сна.

Заместитель застыл на пороге; экран планшета в его руке мигнул и погас.

— Двухсот инкубаторов сна? Зачем?

— Затем, что мы начинаем срочную эвакуацию жителей, Джон.

— Всех?

Серо-зеленые глаза мигнули. Затем еще раз. Рот на мгновенье захлопнулся, но тут же приоткрылся вновь.

— Всех, да. Найди мне подходящее место.

Сиблинг развернулся на автопилоте и двинулся на выход; о первопричине прихода он начисто забыл.

— И да, пришли ко мне Бернарду. Срочно.

Дверь за заместителем закрылась так же бесшумно, как в тот момент работал его мозг, — видимо, шок перерубил цепочки мыслительных связей — редкое для представителя Комиссии состояние краткосрочного идиотизма.

На обращенном в полумрак стекле продолжали метаться по бесконечному пространству имитатора Коридора, пытаясь спастись от красноглазых монстров, бурые контуры четырех мужских фигур.

Глядя на них, Дрейк чувствовал себя фокусником-недоучкой, пообещавшим испытуемым, что в случае достаточно быстрого передвижения по темной карте, они получат в качестве главного приза пузатую оранжевую морковку вечного счастья. А в случае неудачи ему придется замахнуть на плечо край черного плаща с нарисованными на нем звездами, театрально вздохнуть, извиниться перед недовольной аудиторией, спрятать кролика в дырявую шляпу и добровольно покинуть сцену. Под гвалт, стоны и грохот разваливающегося на части мира.

Кажется, он тоже устал и чуть-чуть сходит с ума.

Может, парни правы — обед?

— Обед. — Почти зло проревел Дрейк в переговорное устройство и щелкнул третьим справа тумблером, отвечающим за свет; в тренажерном зале тут же вспыхнули потолочные лампы. Разодранные яркими лучами тени беззвучно испарились.

Даже великим надо отдыхать. Даже им, да. Чашка кофе, булка с любой начинкой внутри и сигарета — такая редкая в период стресса малость — должны помочь.

* * *

— Проверить, стабилен ли мой мир? Что это значит?

— Это значит: переместись туда, почитай газеты, посмотри новости, убедись, что на улицах не ходят слухи о близком конце света, а после возвращайся…

— Но слухи о конце света ходят всегда…

— Бернарда!

Та притихла, прикусила нижнюю губу и скукожилась; с мокрого плаща стекала вода — пешком, что ли шла?

— Ты была на улице? Зачем? — Растерянное и виноватое выражение на лице; Дрейк в очередной раз скрипнул зубами. — Я просил не выходить — опасно. Накрыть может везде. Я же предупреждал, разве нет?

— Да. Но я просто… воздухом. Подышать.

Воздухом? Да в этом воздухе мельтешит теперь непонятно что. Стены-то не держат, что говорить о состоящих из мягких тканей телах?

— Я… больше не буду. Просто трудно все время сидеть взаперти, тоскливо. — И, видя, что отговорки лишь распаляют и без того нерадужное настроение собеседника, она быстро сменила тему. — Хорошо, я перенесусь к себе, послушаю, посмотрю. А что после?

— А после ты перенесешь туда наших. Уведешь всех.

— Всех?

— Да, отряд и их женщин. Прихватишь еще троих с Уровня: Магии: Майкла, Марику и их питомца. — И, предупреждая дальнейший град вопросов, он махнул рукой. — Потом познакомитесь. Там сервал. Кот. Не кусается.

— Сервал?!

Его любимая женщина давно уже научилась держать лицо — не выпускать на его поверхность рвущиеся изнутри эмоции, но в этот момент не удержалась: распахнула глаза и уставилась на Начальника так, как будто тот только что предложил ей обмотать шею питоном, в плавки поместить золотую рыбку, а в сумку запихнуть последних сохранившихся на планете тараканов. Редкие, мол, но тоже нужны.

— К…куда я дену сервала?

— Откуда я знаю, Ди? Начни соображать. С тобой будет двенадцать или тринадцать человек, два… три кота, собака и один сервал.

— А Клэр? А Антонио?

— Ну, значит, еще два повара.

— И куда я помещу такую ораву в своем мире?

— Думай! — Жестко приказал Дрейк. — Твой мир большой, а на кредитке, что я давал в прошлый раз, много денег. Так?

— Так.

Кажется, перед его глазами грозил развернуться второй за день случай кратковременного идиотизма.

— Вот и придумай, куда их всех деть. А у меня перерыв на обед. А после я начинаю разрабатывать план эвакуации местных жителей от греха подальше.

— Тоже ко мне в мир?

— Тьфу на тебя… Здесь! Я оставлю всех здесь, но усыплю и помещу в самых отдаленный угол какого-нибудь подземного уровня.

— Подзе…

— Это метафора!

— А-а-а… Тогда я…. пошла. Да? Да… пошла, в общем.

Короткое замыкание в ее мозгу все-таки случилось, потому что кабинет Бернарда покинула с таким же пустым выражением во взгляде, как за несколько минут до нее Джон. Еще и через дверь.

Дрейк опустился в кресло, откинулся на спинку, закрыл глаза и мысленно приказал телевизору отключиться. Тот гулко хлопнул и изошел к потолку едко пахнущим пластиковым дымом.

Черт. Перестарался.

Секунда отдыха. Секунда сна. Так, о чем он думал до прихода Ди в кабинет?

Да. О булке, чашке кофе и сигарете. Вдох-выдох, еще один. Нужно просто сфокусироваться и скоординировать правильные действия. Нужно заставить мозг поработать сверхурочно и постараться сделать так, чтобы тот не схлопнулся, как это только что сделал плазменный экран.

Чертово напряжение. И почему в такие моменты он всегда остается один?

Неотвеченный вопрос медленно уплыл к потолку, смешался там с сероватым дымком и, обреченный разделить риторическую судьбу множества канувших в Лету собратьев, неподвижно завис.

* * *

На то, чтобы собрать всех в одном месте, у нее ушел почти час. Час перемещений по разным улицам и домам, час произнесения одних и тех же слов: «Встреча. Да, прямо сейчас», и целых шестьдесят минут созерцания гаммы недовольных и встревоженных выражений на лицах телепортируемых.

— Где собираемся?

— В моей гостиной. Да, там, где живет Клэр.

— Все?

— Все.

Дина напоминала себе челнока-попугая.

Но никто не роптал: собирались, одевались, не комментировали и не злословили — понимали: надо, так надо.

— Что-то брать с собой?

— Пока ничего. Только поговорим.

И теперь они сидели, заняв диван и оба кресла, а так же расположившись прямо на ковре, — все двенадцать собранных в доме гостей — и молча взирали на оратора. Наверное, впервые на ее памяти никто не радовался предстоящему путешествию: не ликовал, не ухмылялся в предвкушении приключений, не потирал восторженно ладони и не ерзал на месте. На деле — даже не улыбался, а в глазах присутствующих читалось одно и то же хмурое выражение: «Мы сбегаем. Попросту сбегаем, когда все вокруг рушится. Как крысы с тонущего корабля, а ведь могли бы помочь…»

И в третий раз кряду Дина обескуражено всплеснула ладонями.

— Я же говорю, это не моя идея, это приказ Дрейка. Я должна перенести вас в свой мир. Должна. Он все равно заставит.

Смотрел за окно, где накрапывал мелкий сероватый дождик, сложивший руки на груди Рен; обнимал за плечи уныло повесившую голову Лайзу Мак, изредка поглаживал ее зажатую в пальцах ладонь большим пальцем, молчал. Одиноко, подобрав под себя ноги, сидела у угла дивана положившая голову на подлокотник Ани — смотрела на сотканную из осенних листьев картину над камином и то и дело неслышно вздыхала.

Дина всячески старалась, чтобы голос ее звучал бодро и деловито, но засевшая в груди тоска — она чувствовала — то и дело сквозила в словах, жестах, выплескивалась сквозь невидимую ауру и вплеталась в общее поле сгустившейся в комнате тревоги.

— Мы сможем, справимся. Переживем. Были ведь уже тяжелые моменты — будут еще, нужно собраться. И еще придется решить, где жить. Тут могу предложить либо гостиницу в большом городе, либо какое-то арендованное помещение подальше от населенных пунктов. Первый вариант мне не нравится: мы будем постоянно привлекать внимание, да и не снимешь гостиницу на такой длительный срок…

«А сколько? Сколько мы будем там жить?»

На невысказанный вслух общий вопрос она не ответила, лишь неопределенно пожала плечами.

— Нас позовут назад, как только все закончится. Я буду постоянно ходить сюда на разведку, следить за ситуацией.

«Если Дрейк позволит».

Об этом не надо вслух, не надо.

— Сколько времени у нас на сборы?

Шерин крутила на запястье Халка тонкий плетеный браслет — подарок? Памятный сувенир из поездки?

— Мало. Мне предстоит найти и арендовать помещение до вечера, тогда же и снимаемся с места.

— А что с котами?

Затерявшаяся между крупными фигурами Рена и Дэлла Элли казалась маленькой и хрупкой — зажатой титанами фарфоровой статуэткой.

— Котов берем с собой. Собак тоже. — Взгляд в сторону Ани. — Барт ведь нормально на них реагирует?

Спросила и ответила сама себе: нормально. Ведь когда-то она сама любовалась его мордой, уткнутой в Питерскую урну, а на соседней лавочке горделиво и отрешенно восседал одноглазый Пират, на которого упомянутый пес не обращал ровным счетом никакого внимания (примечание автора: *здесь идет речь о событиях рассказа «Дэйн знакомится с…»)

Ани, тем временем, неуверенно кивнула.

— Мы иногда заходим в гости к Стиву. И Барт, и Пират делают вид, что неинтересны друг другу.

— Хорошо. Надеюсь, та же реакция будет и на Хвостика.

Элли заерзала на месте; ее тут же приобняла рука любимого мужчины.

«А так же на Мишу и Ганьку»

Вот балаган, с мысленным вздохом подумала Дина, не балаган даже — цирк шапито. Куча людей, четыре кошки, один пес и сервал. Сервал, блин! Они же большие и, наверное, дикие… Впрочем, ей вскоре предстоит его увидеть.

— Если снимем дом где-нибудь в отдалении от города, нам должно быть удобно. Конечно, из развлечений в округе ничего не будет, но мы всегда сможем куда-нибудь отправиться. Если захотим.

— Нужно, чтобы была хорошая кухня. — Веско вставил черноусый Антонио — повар Рена; в руках он до сих пор держал кухонное полотенце, которым собирался доставать из печи противень с пирогом. Не достал и недопек — духовку пришлось отключить, процесс прервать на середине, а жалобы оставить до лучших времен. Лишь в темных глазах читалась вселенская горечь: температура упадет и бисквит осядет — как теперь спасать вишневый эллер?

Наверное, уже никак.

— Кухня будет. За продуктами буду ходить я. В общем, разберемся на месте…

— А попрощаться? Нам дадут перед походом увидеть ребят?

Вопрос Ани поддержали и остальные — закивали, заугукали, зашевелились.

Бернарда неслышно втянула в легкие воздух — почему сложные роли и вопросы всегда достаются ей? Вот стоял бы посреди комнаты кто-нибудь другой, а Дрейк, служи он обычным солдатом, сейчас обнимал бы ее за плечи и подбадривал. Вот только бессмысленно спорить с судьбой и жаловаться на нее тоже бессмысленно. Кто-то должен быть сильным и стоять в центре комнаты — находить ответы на вопросы, организовывать, улаживать. Ведь никто не говорил, что жизнь в Нордейле всегда будет похожа на сказку. Случается и реальность — тяжкая и неприглядная; всякое случается.

— Я спрошу. Если позволит, я перенесу их к нам.

— Да, хоть на пять минут…

— Хоть на часок, чтобы посидеть.

— Я постараюсь.

— А Уоррен? — Вдруг очнулся Халк. — Наш товарищ, которого сослали воевать на край Черного леса, — его тоже эвакуируют? Он будет с нами? (*речь идет о рассказе «Последний Фронтир»)

— Я не знаю.

— Ты спроси.

— Спрошу.

Судя по количеству вопросов встреча обещала затянуться.

Какая погода? Сколько вещей можно брать? Что есть на месте? Выдаст ли лаборатория дополнительные браслеты для общения на местном языке? Как узнавать последние новости? Найдет ли время для пояснений сам Дрейк? Что за план эвакуации он придумал для местных жителей?

Спустя полчаса Дина взялась за голову и раздраженно объявила, что должна искать квартиру. Нет, не квартиру — дом, коттедж или целую деревню — в общем, место для жительства. А ведь ей еще идти за Майклом и Марикой на Магию. А там она вообще не была ни разу в жизни…

Когда принялись расходиться по домам, дождь усилился.

* * *

Страна-страна-страна. Какая должна быть страна?

Россия? Ее собственный город — Богом забытые окрестности? Найдется ли здесь просторный коттедж? Может, Подмосковье? Там наверняка выбор шире…

В кои-то веке заурчал пыльный компьютер: довольный тем, что подключили в сеть, принялся гонять по микросхемам электрические импульсы; медленно прогревался старенький покрытый пылью монитор. Дина протерла его единственной оставшейся лежать в упаковке с незапамятных времен рядом с клавиатурой бумажной салфеткой. Протерла и два раза чихнула.

Загрузился поисковик; в строке нетерпеливо, будто притопывая ножкой от ожидания, принялся мигать курсор.

Америка далеко и как-то не по-родному. Во Франции все любопытные — обязательно сунут нос в дела многочисленной туристической группы, поселившейся на просторах Бургундии или Прованса. В Англии замучают чопорными вопросами, в Германии будут коситься тихо — там, несмотря на врожденную вежливость, гостей все равно недолюбливают. Азия встретит кучей экзотических фруктов и не менее экзотическими обычаями; Восток вообще не рассматривается.

Сама толком не зная, что ищет, Дина ввела короткий запрос и принялась рассматривать карту Европы.

Конечно, можно и в Москве, но в Европе тише и безопасней. А то ведь ввяжутся ребята ненароком в драку, не распознав в русской речи завуалированные намеки на тонкий и крайне сложный юмор.

Так, Польша, Венгрия, Румыния, Австрия… все не то. Не то.

Взгляд заскользил по линиям границ и переплетениям названий незнакомых мест и городов: Рим, Берлин, Афины…

Интересно, кто платит за интернет — мама? Ну, да, у нее ведь свой вебсайт. Наверное, выходит на него иногда, проверяет заказы.

Сербия, Словения, Испания… Бельгия, Нидерланды. Хм, тюльпаны, сыры и речь людей, харкающих на звуке «ха» так, как будто у них в горле с рождения застрял непроглоченный волос, — не пойдет. Там, чего доброго, они все ненароком пристрастятся к марихуане — с тоски-то…

Куда же посмотреть, за что зацепиться?

В поле зрения, наконец, попало кое-что стоящее — Швейцария. Может, туда? Заселиться на просторах между гор, чтобы с утра созерцать миролюбивые пейзажи с пасущимися на пушистых, будто расчесанных, склонах овцами и коровами? Шоколад «Милка», куча перочинных ножей и сыров, дождливый Берн, тихая и нежная Женева, башни церквей, плещущаяся у набережных озерная вода…

Почти то, что надо. Почти.

Беспокойный взгляд метнулся выше, набрел на Данию, Швецию, Финляндию…

Хм. Финны. Спокойный народ, умеющий ценить и уважать приватность — в чужие дела не лезет, потому как сам ценит уединение; широкие просторы, красивая, чуть диковатая природа, множество водоемов и стоящих на их берегах коттеджей.

Коттеджей.

Впервые за все время поиска в душе шевельнулось радостное чувство: кажется, она только что нашла именно то, что все это время неосознанно искала; по клавишам тут же застучали подушечки пальцев. В строке высветился новый запрос: «Finland rent log cabin», и экран густо заполнился ссылками и картинками красивых, стоящих в лесном уединении, просторных деревянных домов.

Кажется, это то, что нужно.

Дома, домики, хибары, халупы, огромные резиденции, апартаменты и даже виллы… Прежде чем найти искомое, Дина перебрала сотни изображений и посетила множество ссылок: в одних предложениях ее не устраивало расположение построек, в других внутренняя планировка домов и недостаток в них уединенных комнат, в третьих отсутствие рядом реки или озера (ведь хорошо, когда рядом вода?), в четвертых, наоборот, слишком близкое присутствие других жилых объектов (зачем команде слишком пристальное внимание соседей?) Ни к чему такое, совсем ни к чему. Цена и условия аренды играли последнюю роль: деньги есть, при бараньей упертости владельца смогу оплатить проживание и на полгода вперед.

И, наконец, вот он! Огромный двухэтажных коттедж: десять уютных спален, просторная кухня, половина окон выходит на сверкающую солнечными зайчиками гладь озера, вокруг один лишь лес да тишина, а вместо подъездной дороги узкая пешая тропинка — разве не рай?

Да и владелец, судя по имени, оказался вовсе не финном, а вполне себе русским (а судя по номеру телефона, проживающим в Москве русским) — вот где настоящая удача! — будет легче договориться. Конечно, в случае, если коттедж еще не сдан и если все уладится с документами, но об этом позже…

Открывшееся окно скайпа приятно удивило наличием положительного баланса; вверху горело имя пользователя: NataArlin (мама разговаривала с кем-то с этого компьютера?), напротив цифры: 16 евро.

Видимо, разговаривала.

Дина щелкнула на черный значок телефонной трубки и принялась вводить номер. Плюс семь, четыре, девять, пять, бла-бла-бла… вызов. Так, сколько сейчас на часах? 16:45? Отлично, в Москве как раз едва за полдень.

В тихой комнате, отражаясь от потолка, стен, узкой застеленной кровати и высохшей на подоконнике фиалки, поплыли мягкие звуки длинных телефонных гудков.


Он сказал, что землю купил еще в две тысячи восьмом, что коттедж строил сам, хотел сдавать иностранным или местным туристическим группам, но средств не хватило, и стройка застопорилась. Нет, дом в порядке, в нем есть все, кроме спальных принадлежностей и кухонной утвари: есть подвал, комнаты отделаны, полы застелены и выкрашены, даже чердак имеется, и с крыльцом закончили всего пару месяцев назад. Проблема заключалась в том, что Андрей Николаевич — владелец деревянного особняка в десть спален, чей взволнованный и радостный голос теперь звучал в комнате вместо монотонных гудков, — не успел, дескать, асфальтированную дорогу закатать, а туристы — они, если пешие, то так далеко на своих двоих не забредают. Ведь то район Лукколааре, а это, шутки ли, пешком с рюкзаками от ближайшего Кухмо. А на машине туда и не проедешь — беда, да. Ну если только на легковушке, и то не после дождя… Ведь знаете, как наямались с доставкой стройматериалов? Нет, не знаете, и знать бы вам не надо — уж шибко длинная получится история. А на прокладку дороги местные власти обещали разрешение выдать — обещать-то обещали, но когда это еще случится? А дом-то стоит, с домом что-то делать надо. Знал бы, когда хапал, что этот дешевый участок потом все деньги водопроводным шлангом высосет, так лучше разорился бы на другой, что поближе, да подороже…

Ах, снять хотите? Добраться сможете? Так забирайте, конечно, — задешево, почти за бесценок, а если еще и не на месяц, а на три или больше, так со скидкой…

Дина соврала, что с документами у них все в порядке, что группа не такая уж большая, но любит уединение, и не соврала насчет того, что в ближайшем времени свяжется для того, чтобы уточнить способ передачи денег.

Уверены ли они, что желают находиться так далеко от крупных городов? Все-таки, инфраструктура не развита, за продуктами и медикаментами в случае чего далековато, вокруг, несмотря на красоту озера, глушь да чаща непроходимая…

Уверена. И да, она обязательно свяжется — перезвонит через несколько часов или в крайнем случае завтра, так как в съеме данного коттеджа они действительно заинтересованы. Что? Ключи им передаст живущий в ближайшем поселке Калеви Ярвинен, чей адрес Андрей Николаевич пришлет на почту с подробным описанием того, как к указанному месту добраться? Отлично, они будут ждать. Да, до свиданья. И вам всего хорошего, всего самого доброго…

Уставшая от обилия нужной и не очень информации, Дина завершила звонок, откинулась на спинку стула, потерла глаза и какое-то время смотрела в одну точку.

Ну и болтун. Неплохой человек вроде бы, но столько слов за минуту, что ни один процессор не успеет обработать.

Так… Что дальше?

Этот день, начавшийся, кажется, еще в прошлом столетии, казался ей длинным, растянувшимся на многие сотни часов — резиновый день, бесконечный, а ведь еще так много нужно успеть.

В принтере окончательно высохли чернила; распечатанное на единственном найденном в ящике стола листе, на обороте которого кто-то карандашом написал «Позвонить Димке в восемь», изображение получилось блеклым и сплошь полосатым. Не пойдет, такое не разобрать.

Пришлось сфотографировать застывший на экране монитора дом с помощью мобильного телефона.

* * *

На тихое приветствие Сиблинг едва качнул русой головой.

— Дрейк в Ариариуме.

— Где?

— На два этажа вниз, по коридору налево, а там дверь в самом конце.

Дина растерянно почесала макушку, неуверенно кивнула и прикрыла за собой дверь.

Реактор в этот час казался ей непривычно тихим. Он и раньше-то не отличался обилием звуков: здесь никогда не заседали в отделенных стеклянными перегородками залах, не обменивались шутками в коридорах, не пили у автоматов дымящийся в пластиковых стаканчиках кофе, не сновали туда-сюда с деловитыми выражениями на лицах и кипами бумаг в руках, не орали «Дэйв, тебя вызывают к боссу!», но ведь хоть изредка прохаживались по бежевым коврам, шурша серебристой униформой? А сейчас никого, будто вымерли…

Ариариум, что бы он из себя ни представлял, действительно упирался в стальную широкую дверь-пластину двумя этажами ниже. Сбоку на стене горел непонятный символ, рядом мерцала красная лампа, а на уровне пояса блестела латунным боком единственная круглая, похожая на те, что иногда встречаются в общественных туалетах или университетских аудиториях, ручка-вертушка.

Бернарда, несколько секунд посомневавшись, положила на нее руку и потянула.


Здесь, в черном и, кажется, непрозрачном воздухе, повсюду плавали цифры, знаки, обрывки слов и соединенные между собой точки. Повинуясь команде стоящего в центре огромной комнаты кукловода, они соединялись между собой, образовывали новые словосочетания, сплетались в узорные соединения, топорщились линиями и иногда неуверенно, ожидая дополнительной команды, подрагивали.

Что это — целый мир? Какой-то один из Уровней? Карта судеб всех ныне живущих?

— Привет. — Он ощутил ее присутствие не то спиной, не то шестым чувством. — Вопросы?

И даже не посмотрел, не отвлекся на гостью, не выпустил из внимания ни одного куска вращающегося вокруг пространства.

— Угу, вопросы. И много.

Она шагнула внутрь и плотно прикрыла за собой тяжелую дверь — вдруг точки-рыбки выскользнут из «аквариума» наружу? Подошла, встала за его спиной и, чувствуя себя находящейся в фильме «Матрица», принялась рассматривать плавающие повсюду ленты непонятных знаков.

— Что это?

— Работаю над постройкой инкубаторов сна. Джон отыскал более-менее стабильное место, куда пока не добираются тракционные поля: там почти нет искажений пространства.

Оживший экзамен по алгебре — воплотившийся наяву кошмар школьника-недоучки; она не знала, что перед собой видел Дрейк, но Бернарда видела вокруг именно это. Формулы, знаки деления, квадратные корни, помноженные на символ псевдобесконечности. Да-да, настоящий кошмар ненавистника точных наук. Это вам, господа, не кирпичи таскать, не цементный раствор разводить, не похохатывать над жующими хлеб, одетыми в серебристую форму и оранжевые каски представителями Комиссии с закатанными до локтей рукавами. До сего момента ей казалось, что все должно выглядеть именно так: краны, бетонные блоки, крики «вирра» и «майне», пыльный и машущий руками Дрейк…

«Орущий матом»

Все оказалось прозаичней. И куда как сложнее.

— Я нашла коттедж.

— Что?

— Дом, в который я могу перенести команду. Страну выбрала. Все вроде бы выглядит хорошо. Только вот для любой страны им нужны паспорта — удостоверяющие личность и дающие право находиться на указанной территории документы, — а с этим проблемы. Если кто-то начнет спрашивать, кто такие, откуда, зачем и надолго ли, придется врать и выкручиваться, ведь бумаг-то нет…

— Выкручиваться не придется.

— Как так?

— Дом находится далеко от больших городов?

— Да.

— Есть ли рядом другие дома-соседи?

— Нет.

— Отлично. Тогда вообще проблем нет.

— О чем ты говоришь? — Перед лицом Бернарды ровным строем промаршировали длинные ряды чисел, разделенные точкой. Присоединились к хвосту очереди уже состоящей из сотни других. Он все это помнит? Дрейк точно понимает назначение каждой формулы, держит их в уме? Интересно, какой балл дала бы ему на выпускном Ольга Дмитриевна? Она, наверное, молилась бы на такого ученика, гоняла бы по районным олимпиадам.

А Дина когда-то прогуливала…

— У нас ведь еще животные — им тоже нужны бумаги. Разрешение на въезд, прививки, куча справок.

— Успокойся, ты устала.

Стоящий в окружении сверкающих обломков букв и цифр, Дрейк напоминал ей не то волшебника, не то маньяка-гения: отсвет на щеке от слишком близко подлетевшего «игрека», в глазах отражение миллионов непонятных ей комбинаций, вокруг каждого пальца вращается геометрическая лента, в которую ежесекундно вплетаются все новые «разделить», «умножить» и изогнутые спины функций…

Интересно, а что, если он ошибется? Хотя бы в одном знаке — случайно, непреднамеренно…

Дрейк уловил ход ее мыслей, повернулся, мягко улыбнулся и подмигнул.

— Много дел еще на сегодня?

— Хотела сходить на Магию — поговорить с Марикой и Майклом.

— Поговори, дело хорошее. А потом отдохни — тебе надо.

Дина рассеянно и согласно кивнула. Ей надо, да, им всем надо.

— Мне бы только фото — ее или его. А то ведь не знаю, куда перемещаться.

— Может, сервала тебе показать?

— Чтобы я вывалилась из ниоткуда и наступила прямо ему на хвост? — Даже будучи занятым, Начальник не разучился шутить. — Он же мне полруки оттяпает.

— У сервалов короткие хвосты.

— И зубы тоже короткие? Что-то мне от этого не легче.

— Ну, хорошо, покажу тебе Марику. А насчет бумаг для отряда не беспокойся. Вообще не беспокойся — к утру все будет.

Он улыбался. Работал, был погружен в процесс с головой, едва имел свободный микрон мозга, чтобы думать о чем-то, помимо строительства инкубаторов, и при этом продолжал улыбаться. Невероятный человек. Да кому она врет? Не человек вообще…

Через минуту он моргнул и удивленно спросил — вышел из режима «зависания».

— Ты все еще здесь?

— Жду обещанное фото Марики.

— Ах, да… — Дрейк потер лоб и рассеянно стряхнул с пальцев светящееся кольцо знаков. Повернулся вбок и вызвал в воздухе портрет девушки с темными густыми волосами и кофейного цвета глазами. — Марика Леви. И напомни сразу — я обещал показать тебе что-то еще?

— Да, вид на мир Уровней с Луны, то, как размножаются снежинки, полет над океаном в звездную ночь и восьмое чудо света не позже завтрашнего полудня.

Она шутила, конечно, шутила и улыбалась тому, что иногда введенный на секунду в замешательство Дрейк начинал выглядеть совсем как человек. Чудесный, забавный, растерянный и, кажется, такой простой…

— А ну-ка брысь отсюда!

— Все-все, ушла. Вечером жду дома.

— Я…

— Все равно жду дома.

Тяжелая дверь «Аквариума» поддалась неохотно; за спиной незло фыркнули.

* * *

Они понравились ей сразу: по-неземному спокойный Майкл, излучающий вокруг себя сбалансированную ауру гармонии мира — понравились его вдумчивые серые глаза и всегда готовые улыбнуться губы; то, как он изредка поглаживает переносицу. Симпатичной показалась и чуть более взбалмошная Марика — красивая, эффектная женщина, по непонятной причине вместо вечернего платья, подходящего к ее изысканному макияжу и волнами завитым волосам, одетая в широкие бежевые штаны, тяжелые для ее ступней ботинки и мужскую клетчатую рубаху, перетянутую на поясе ремнем. А уж что говорить про Арви — длинноухого красавца с желтыми, как плавленый мед, умными глазами. Не животное, а молчаливый, все понимающий с полуслова спутник. А она еще боялась…

— Этот Уровень бесконечен и прекрасен по своему устройству. Пейзажи здесь никогда не повторяются, если нет на то осознанного желания путника, но путники чаще всего не задерживаются здесь на столь долгий период, чтобы понять тонкость мироздания, — им почти не интересно, откуда берутся горы, долины, бесконечные вечнозеленые леса и эти ледники.

Майкл отвечал на заданный ранее Бернардой вопрос; изредка ворошил сунутые в костер почерневшие картофелины длинной палкой, поворачивал их к углям то одним, то другим боком.

— Сюда приходят немногие. Лишь те, кто действительно хочет понять истинную природу самого себя, разобраться в желаниях, услышать внутренний голос. Чаще всего несколько человек в месяц — не особенная забота для проводника, так что будни у нас тихие. — Он улыбнулся вроде бы самому себе, но его улыбка тут же отразилась в глазах Марики и, кажется, даже в теплом вечернем воздухе, густо напоенном ароматом сосновых веток, многотравия и стелющимся к западу дымом. — А сейчас и вовсе никого нет, всех эвакуировали. Так что, совсем тишина. Печем картошку, иногда жарим мясо, отдыхаем и говорим о жизни.

— Да, сейчас все о ней говорят.

Она уже рассказала им о приказе Дрейка, о необходимости собирать вещи, о скором переселении в другое место и теперь крутила в пальцах алюминиевую кружку, глядя на лежащие пластами на дне разбухшие чаинки, и наслаждалась запахом мяты и листьев смородины. Надо же, здесь растет такая же. И вообще… Сосны, потрескивание поленьев, лучи отгоревшего на сегодня солнца — все это напоминало ей картинки из прошлых лет, ворошило память. Вспоминался лагерь, куда дважды мама устраивала ее в отряд, — вроде как отдыхать, но на деле целый месяц спорить с девчонками по палате о том, кто следующий моет деревянный пол, изнывать от тоски, бродить по почти невидимым в траве тропкам в одиночестве. Подбирать шишки, кидаться ими в стволы, слушать птиц и мечтать о том, чтобы в одиночку удрать к речке. Иногда получалось, иногда нет. Почти всегда попадало от вожатого.

Вспоминался не только уплывший в прошлое лагерь, но и поход на Алтай, куда Дина единожды решилась сходить. Чужие песни у костра, хрипловатые голоса, пахнущий спиртовой настойкой конюх и не перестающие жевать даже в темноте привязанные к кустам лошади. Она почти упала с одной, когда ту укусила земляная оса, — далекие воспоминания, многослойные, сложные. Было хорошо — странно, но хорошо. Так же здорово и живо пахла тогда земля, серели под ногами редкие спинки булыжников, треугольными юртами стыли за спинами поющих вечерние песни силуэты четырехместных палаток.

— Как думаете, Арви поладит с другими кошками? Там будет три и одна собака.

— Поладит. — Легко отозвалась Марика, а ее ушастый друг тут же повернул голову. Посмотрел на хозяйку длинным протяжным взглядом, отвернулся к лесу, моргнул. — Ты же у нас умный кот, да?

Сервалья голова вновь повернулась на голос, наклонилась чуть вбок и на повторно заданный вопрос «Арви ведь умный кот?» — Дина бы не поверила, если бы не увидела этого сама — кивнула. Коротко, отрывисто, но внятно — так кивнул бы человек.

— Вот и молодец. Видите? Проблем не будет.

Дина не смогла не улыбнуться. Надо же, чудо природы. Да и вообще, весь этот Уровень совершенно чудесный — это отчетливо ощущалось в застывшем, пропитанном пением цикад воздухе. Жаль, она не знала о «Магии» раньше — приходила бы сюда чаще. Просто посидеть, отдохнуть.

Она рассматривала сидящих рядом людей, а они — она знала — потихоньку рассматривали ее.

Конечно, женщина Дрейка — Бернарда-загадка — они видели ее впервые. Встрепанные пятерней волосы, завязанная на талии рукавами в жесте согласия осенняя ветровка, старые джинсы и кольцо со знаком бесконечности на пальце. Наверное, «первая леди» должна выглядеть иначе — быть ухоженной, идеально стильной, выглаженной и в выражениях на лице, и в складочках на безупречно сидящей юбке, но Дина выбрала не комплексовать. Она такая, какая есть, а об остальном пусть судят люди. Надумать-то — оно недолго, долго потом расплетать узелки бессмысленных страхов, сомнений и вечной нужды соответствовать стереотипам других.

Не зря ведь учил Дрейк, не прошли его уроки даром…

— Вы еще посидите с нами? — Вежливо, но совершенно искренне спросил Майк. — Сейчас картошка будет готова, печеное мясо замариновалось, чая много — на любой вкус…

— Да-да, на любой. — Радостно подхватила Марика. И тоже, как Бернарде показалось, совершенно искренне. — И брусничный, и с корицей, и с жасмином, и пряный…

— Ух, ты! У вас выбор тут, как в чайной лавке!

— Да лучше. Тут можно придумать любую комбинацию и р-р-р-аз! — она уже готова. А если нет в голове идей, всегда можно спросить чугонного чудо-повара — он угодит любому вкусу.

— Тогда останусь, если вы не против, посижу еще чуть-чуть.

И, глядя на окрашенные золотым верхушки сосен, Дина поерзала на теплом и удобном срубе низкого, стоящего близко к костру пенька.

* * *

— Жду, говорит, дома. Угу. Это я жду.

Он сидел, поставив локти на стол, в окружении двух пустых бокалов и открытой бутылки вина. Выражение лица ворчливое, брови нахмурены, на правой щеке отсвет от пляшущего на поленьях в камине пламени.

— Ну, прости. — Она ластилась к нему кошкой. Сбросила пропахшую дымом и печеной картошкой ветровку на кресло, хотела, было, переодеть и джинсы, но не стала — так и забралась, царапая серебристую униформу приставшими к штанинам ежиками репея, на колени, обняла за шею.

— Я на Магии была. Говорила с Майклом и Марикой, задержалась, чтобы поужинать. Они так искренне зазывали…

— А меня кто зазывал домой?

— Я. — Она улыбалась ему в шею, ерошила пальцами волосы на затылке, елозила губами по теплой коже, неслышно мурчала. — Как здорово, что ты вернулся. Очень здорово. В «аквариуме» все завершилось?

Дрейк не стал уточнять, что такое «аквариум», — привык, что Бернарда постоянно давала вещам новые имена собственные, а после долго хихикала над ними.

— Да, я поставил процесс на автомат, дальше постройка будет идти по заложенным данным.

Автомат. Ничего себе! Теперь все эти рыбки-звездочки сами собой выстроят в неведомых краях огромные инкубаторы. Слишком глобальные процессы, не умещающиеся в ее сознании по сложности. Дина отбросила мысли о собственной мозговой (по сравнению с Дрейком) никчемности в сторону: вечер дома, вместе — невероятное и нежданное чудо…

— Какое пьем сегодня?

Как давно они, оказывается, вот так просто не сидели за столом. Кончик ее носа, уткнутый в его мягкую улыбку, близость теплого тела, исходящее от него чувство успокоения и защищенности, проницательный, теплый и чуть уставший взгляд серо-голубых глаз.

— Твое, что ты привезла из Фралции.

— Франции…

Он иногда подтрунивал над ней, тоже коверкал слова, знал, что она не удержится и поправит, и тогда он обязательно заставит ее умолкнуть на полуслове касанием собственных губ.

— Как ты его называла? Жоболе?

— Божоле!

— Нет, Жоболье.

— Божолье! Тьфу…

И они тихо рассмеялись от шутки, понятной лишь двоим. Тепло, уют тихой гавани, что укрыла их ненадежным щитом во время шторма, — пусть всего лишь минута счастья, но эта минута — «их» минута. Короткая, но целиком и полностью.


Глава 5

Прежде чем случилось то, что навсегда изменило течение серых, похожих друг на друга, как песчинки в пустыне, будней, она «проводила» еще троих.

Высокий и плечистый мужчина, подошедший к ней во время краткосрочного сна-медитации, попросился в Каримф.

Тайра какое-то время рассматривала его вылепленное, будто из гипса, лицо, вьющиеся светлые волосы, крепкие ноги и широкие идеально чистые босые ступни, затем равнодушно пожала плечами.

— Поделишься энергией.

Полупрозрачный дух легко согласился. Шли около часа, затем незнакомец, выполнив обещание и обдав Тайру теплым лучом, нырнул в свод-окно и исчез за пределом незнакомого мира.

Каримф она не разглядела — ни к чему травить душу. Передернулась, попыталась распределить подаренную телу энергию и зашагала в обратном направлении. Прикрыла невидимым пологом колышущуюся в сознании развернутую карту Криалы, что, кажется, прижилась там и теперь возникала по первому требованию, и отправилась искать следующего «гостя» — вдвоем всегда веселее, нежели в одиночку.

Нашла некоторое количество часов спустя — женщину. Явно заплутавшую в тумане, скитающуюся среди клубов невоплощенной энергии уже не первые, судя по написанной на узком лице панике, сутки.

— Куда тебе? — Спросила просто.

Женщина отшатнулась — приняла за очередную тень — шарахнулась назад и едва не упала на землю.

— Я — проводник. — Именовала себя Тайра устало. — Могу довести до цели, если поделишься энергией.

«Хорошо, что тот, в простыне, сам предложил обмен. А то бы и не знала, чем взымать за услуги…»

— Энергией?

Голос оказался подстать глазам — напуганный, робкий, потонувший в безнадеге.

Она что, впервые в жизни медитировала и сразу провалилась в Криалу? Вот ведь волшебница-недоучка.

Тайра пожурила себя за цинизм — наверное, Коридор делал ее равнодушной к чужим страданиям. А, может, то были последствия отданной муару души.

— Ты спишь где-нибудь у себя в мире, а дух твой скитается. Зачем он пожаловал сюда, что ты хотела найти?

— Найти? Я не искала, это все кошмарный сон. Я просто хочу проснуться, я хочу домой.

Узкий подбородок незнакомки дрожал; Тайра подумала, что тоже хочет домой, но не заявлять же об этом вслух? Не садиться кружком, не складывать руки на колени и не вытирать друг другу сопли носовыми платками?

— Как зовется твой дом?

— Домом. Нужен… адрес? Это в Мельбурне…

— Мельбурн — так зовется твой мир?

— Нет, это город.

— А мир как называется?

— З…Земля.

Тайра длинно и протяжно вздохнула, сдержала язвительное замечание о том, что земля — это то, что находится под ногами — почва, а ей бы название мира — М-И-Р-А, а не одной из его составляющих — и уже хотела задать наводящий вопрос, когда на задворках сознания, где с готовностью развернулась — вынырнула из-под полога — знакомая карта, засветилась одна из точек.

Земля. Терра. Pământ. Aarde. Zemé. Vero… — поплыли названия на незнакомых языках.

Земля. Действительно… Есть такой мир. И не так далеко — по внутренним часам всего час пути и почти без вращений реальности, а то так и тошнит от них.

— Пойдем. Я знаю, где это.

В черных глазах дрожащей, одетой в белый с кружевами балахон до колен женщины вспыхнула надежда.

— А чем, вы говорите, надо поделиться?

— Благодарностью. Благодарить ты умеешь?

— О-о-о, это да!

— Вот и прекрасно. Тогда держись за моей спиной и не ступай вбок.

— Хорошо. Я все сделаю, как скажете.

Ким часто говорил о великом Предназначении, о Пути, о надобности каждого живущего найти собственное место в мире. И неужели служение «проводником» и есть ее Путь? Может ли статься, что предназначение Тайры — выводить заплутавших духов из коридора в реальные физические миры, оставаясь неспособной переступить ни одну из границ? Не для того ли она родилась, росла, была отдана родителями в Пансион, терпела унижение наставниц, а после и Раджа, чтобы однажды оказаться в тюрьме, а после вот так просто и бесцельно отдать душу?

Какой глупый путь… Плохой путь — тоскливый и неинтересный. Но Старшие не благоволили ее смерти, не позволили муару забрать и плоть, значит, для чего-то это было нужно? И не вмешивается ли Тайра, провожая путников по пространству Коридора, в причинно-следственные связи жизней тех, кого доводит до цели? Может, было бы правильным тому закутанному в простынь мужчине, попасть не в Тируан, а случайно зайти в соседнюю дверь? Белобрысому шагнуть не в Коримф, а проснуться с осознанием провала, неудачи? А этой даме и вовсе никогда не проснуться на Терре, доставшись, как и Тайра, на созерцание теням.

Где ответы? Какие они?

— Пришли.

— Да? Как хорошо… Как быстро. Что теперь я должна делать?

— Сказать мне «спасибо». Только искренне, от души.

Незнакомка постаралась: обдала Тайру таким потоком любви, будто то была ее родная дочь, не меньше.

После ее ухода, тело еще долго пересбрасывало энергию то сверху вниз, то снизу вверх, пытаясь равномерно уложить ее между макушкой и двумя ступнями. Почти мучительный процесс, но сладкий и даже приятный. Каждый раз после такого Тайра становилась сильнее.

Но по-настоящему сильной она стала тогда, когда встретила и довела до цели путника номер четыре — воистину великого мага, попросившегося в Альгхаиллу: тощего, как скелет, высохшего человека в набедренной повязке и с воткнутой в волосы костью. Кольцо в носу, тонкий деревянный посох и нарисованный на теле череп: Тайра всю дорогу боялась, что в спину ей вот-вот ударит смертельное заклятье. Глупый страх, беспочвенный, но дорога длилась почти сутки, а маг позади не светился и прозрачным не был. Он был первым из тех, кто пришел в Криалу в физическом теле и первым на ее памяти, от кого шарахались даже тени, — человеком без души. Наверное, не просто без души — служителем Нижнего Мира.

Указанную Альгхаллу она даже не стала рассматривать; довела, сообщила «здесь» и собиралась безо всякой награды сбежать, когда морщинистый мужчина с неприятным обглодком человеческого тела в волосах произнес:

— Заслужила. Возьми.

И он повесил ей на шею амулет. Настоящий, плотный, серебристый, на длинной вытертой веревочке. Круглый знак, символ Равновесия, и сужающаяся к центру спираль — это все, что она успела разглядеть, прежде чем содрогнулась от первого за долгое время касание чужих рук. Не порадовалась ему — едва сдержала тошнотворный позыв.

— Поможет стабилизировать накопленную силу и использовать ее. Без амулета не сможешь.

Она лишь кивнула, не сумела выдавить простого «спасибо», а маг с тростью уже растворился не в окне — в черной дыре-разломе, откуда, казалось, выглядывала сама смерть.

Тайра не стала дожидаться — рванулась от страшного места прочь и бежала-бежала-бежала, запомнив лишь одно: как стучал по груди ровный металлический привязанный к черной веревочке круг.


А потом случилось «это».

Она сумела поднять камень.

Камень иллюзорного города — города-призрака. Сидела, как обычно, на вымощенной площади недалеко от излюбленной клумбы, смотрела на траву и набухающие бутоны Деры — мимо ходили люди, проезжали телеги торговцев, гомонила у фонтана детвора, пыталась выловить со дна медные монетки — на них то и дело прикрикивал городской смотритель. Она невидима для людей, люди прозрачны для нее — все, как обычно, — сосуществование бок о бок двух миров — реального и вымышленного (смотря с какой стороны смотреть), и тут… камень.

Она взялась за него, не задумываясь, пребывая не то в прострации, не то в привычной мозговой усталости, глядя на цветастую накидку проходившей мимо женщины и пытаясь предположить, какого та цвета, оранжевого или же ярко-розового? — Криала поглощала краски, заглатывала их, слизывала с холстов невидимым языком и ухмылялась, — когда неожиданно поняла, что подкидывает на ладони камушек.

Серый, угловатый, шершавый… Не просто подкидывает, и тот подлетает в воздух на несколько тилитов, — а чувствует его. И, как только поняла, только лишь сумела осознать невероятность происходящего, как камень тут же пролетел сквозь ладонь и упал на землю.

— Нет-нет-нет, — зашептала Тайра и заползала вокруг клумбы. — Давай еще раз…

Пальцы сжимались вокруг травинок, елозили по борту клумбы, проходили сквозь булыжники, но не ощущали ни листьев, ни почвы. Камешки, кусочки глины — большие и маленькие — несмотря на усилия, оставались лежать на земле: для них существование рядом женской ладони оставалось, как и прежде, под сомнением; миры не желали вновь пересекаться.

Или же у нее не хватало силы? Случилась расконцентрация?

— Как же так?

Тайра приказала себе успокоиться: уселась на булыжную мостовую, не чувствуя под собой ни тепла, ни холода, поджала под остатки оборванной тулы босые ноги, сжала пальцами левой руки амулет, закрыла глаза и сосредоточилась. Копись сила, копись — стабилизируйся, набирайся, — а правой рукой все водила сквозь мелкие, лежащие у подножия клумбы камешки.

Спокойное чуть свистящее дыхание, размеренные удары сердца, ровный ток энергии от сердца и живота к руке, к руке, еще к руке и снова к руке…

Жаль, что маг не объяснил, как пользоваться медальоном — ушел, а она не успела спросить. Жаль, что упустила возможность, не совладала со страхом, а другого шанса не будет.

Сколько она просидела так, фокусируя все внимание на ладони? Неизвестно. Но когда глаза открылись, Тайра с замиранием сердца увидела, что желтоватый спекшийся кусочек глины, вновь покоится в руке — прямо на линии ума. Между линией судьбы и линией сердца.

И она вновь — Боги, спасибо! — чувствует его.


Неопределенное время спустя.


Дом Кима выглядел таким, каким она помнила его: белые, выгоревшие на солнце каменные стены, потрескавшаяся у фундамента краска, пыльные ставни и немытые окна.

Архан. Она нашла его так же, как находила другие места, — по невидимой звездной карте. Долго переминалась у входа — яркого куска пространства, — боялась, что тот отторгнет ее, стоит прикоснуться, но «вход» совершенно неожиданно дал добро. Поупирался, как раскисшее желе, повибрировал и… впустил странницу внутрь.

Нет, не как живого человека, как призрака, но все-таки впустил.

Руур Тайра отыскала быстро — не стала тратить силы и время на пешую прогулку Бог знает откуда (пойди она пешком, как человек, и дневала бы в раскаленной пустыне столетиями напролет, если бы они у нее, конечно, были — эти столетия), а просто закрыла глаза, воспроизвела в голове знакомую улицу, а Коридор довершил остальное, как делал это всегда, — воссоздал предметы по требованию теперь уже окрепшего разума. И улицу, и глиняные горшки у домов, и лавку торговца с корзинами напротив.

Дом Кимайрана выставили на продажу. Не стали вкапывать столбик, как сделали бы для богача, — пожалели дерева, а поставили табличку прямо на уступ рядом с приоткрытой дверью.

«Продается. Входите и смотрите. Открыто»

Открыто.

Окажись дверь запертой, и ей пришлось бы разбить стекло. Нет, на удар кулаком по твердой поверхности силы бы не хватило, но вот чтобы поднять и кинуть камень — это наверняка.

Хорошо, что не пришлось кидать.

За спиной, шоркая подошвами по песчаной дороге, прошагали две весело щебечущие женщины, по макушку завернутые в пестрые туру, и Тайра впервые порадовалась, что ее не видят. Хорошо быть призраком — не всегда, но иногда, — очень выгодно. Ни тебе окриков, ни кривотолков, ни косых взглядов, ни приказов в спину «А, ну, пшла домой, сутра! Шатаешься на закате без дела…»

Вечер, теплый воздух, оранжевый бок пузатой вазы, отблеск красноватого неба в окне. Находясь «внутри» мира, она чувствовала и видела вещи ярче, нежели вне его, и все же не сомневалась в том, что одновременно находится в Криале. Просто пересечение миров, миражи. Она вошла в Архан и как бы не вошла в него, осталась у входа — странное чувство, иррациональное. Хотя рациональных Тайра давно уже не испытывала.

Только бы поддалась слабым пальцам дверь. Только бы скрипнула, как часто делала на сквозняке, когда Ким выходил с трубкой во двор, чтобы посидеть на неостывших еще от дневной жары ступенях.

Полная надежд и предвкушения, с гулко стучащим в груди сердцем, Тайра занесла ногу и медленно поставила ее на твердую поверхность заметенного песком и пылью крыльца.


В доме она долго не могла заставить себя сдвинуться с места.

Всюду воспоминания, далекие голоса, скрипучее ворчание старика и заливистый смех подростка, запах книжных корешков, оплывших свечей и отсвет на подлокотнике кресла красновато-бородовой жесткой протершейся накидки.

Накидки не было. Как не было ни голосов, ни запахов — все лишь в ее голове — расшалившейся памяти.

Пустые полки, неметеный пол, тишина и зависшие в углах, как всегда на закате, пока не разажжешь камин, глубокие синеватые тени. Где-то там, справа, коридор и маленькая кухня — там время от времени Тайра заваривала на двоих чай, чуть дальше спальня, куда она никогда не заглядывала. Наверное, были и другие комнаты, но немного — дом маленький.

Она бы купила его — на последние, на заработанные потом и кровью… Если бы могла работать, если бы была живой и если бы ее мечты хоть когда-нибудь сбывались.

Но, увы.

Глядя на пустые полки, когда-то тесно уставленные книгами, и стоя посреди темной маленькой гостиной, девочка-девушка с желто-зелеными глазами, одетая в разорванную износившуюся одежду, неслышно плакала.

Неживая девушка. Бездушная, вечно привязанная к Коридору странница-призрак. Оплакивающая свое прошлое, настоящее и будущее, Тайра.

* * *

«Если ты читаешь это письмо, значит, вернулась в мой дом, и, значит, все идет так, как и должно быть. О твоей судьбе, Тайра, я знал наперед, но ты прости, что умолчал. Знание не всегда можно передавать — не то, что предназначено хранить бременем тебе одному, и не то, что может и не должно изменить ход текущих и будущих событий. Тебе будет нелегко понять, для чего ты попала в тюрьму, а затем и Коридор…»


На этом месте она прервала чтение. Не удержалась, прижала пальцы к глазам, глубоко вдохнула и долго сидела так, не дыша, не способная ни шелохнуться, ни начать покачиваться, чтобы унять разлившееся в груди сожаление, удивление и жалость к самой себе.

Он знал. Ким все знал. С самого начала, но ничего не сказал, просто наблюдал…

Откуда она могла знать, что желание заглянуть в чулан, чтобы набрать горсть поющей травы и разжечь ее в камине, приведет к нахождению этого листа? Не листа даже, обрывка. И откуда знал Ким, что Тайра однажды вернется в дом, где уже поорудовали метлами и швабрами служанки городской общины, как мог быть уверен в том, что трава сохранится нетронутой? Как мог рисковать, пряча в нее столь ценное сообщение?

Но знал. Это ведь Ким. Это ее старый слепой Учитель, который никогда не позволял называть себя этим словом, но всегда являлся им и всегда видел больше, нежели любой из зрячих в любом из миров.

Пальцы гладили уголок шершавой бумаги. Нельзя, чтобы на написанные угольком слова попали слезы, нельзя — размоет.

Ей казалось, она видела морщинистые пальцы, сжимающие грифель. Видела, как они дрожали, когда аккуратно выводили буквы, как иногда подолгу зависали над листом, который однажды дождется получателя.

Уняв шумное и неспокойное дыхание и едва успокоившись, Тайра принялась читать дальше.


«…но поверь, я не мог тебе помочь, хотя очень хотел. Всегда хотел и всегда помогал, ты знаешь это…»


Она судорожно вдохнула новую порцию воздуха и едва не расплакалась вновь. Читать. Читать… Нужно закончить читать.


«Не стремись сбежать из Коридора раньше срока: в нем страшно, но там же кроется и твое спасение. Будь терпелива, учись и не кори себя за совершенную ошибку. Она дорого обошлась тебе, но это еще не конец. (Душа. Он имеет в виду ее душу? Неужели есть шанс?...) Криала подарила тебе мирскую тяжесть и оставила множество неотвеченных вопросов, но вопросы всегда находят ответы, пусть и не сразу, терпи. Ищи путника: не обычного, но с золотыми, как чай, заваренный из корней рогозы, глазами — однажды он выведет тебя наверх — не пропусти его появление…»


Будет новый странник? Боже, новый странник… Она должна искать! Срочно искать… Но в следующих строчках Ким будто знал, о чем подумает ученица, а потому предостерег заранее.


«…Тайра, не спеши никуда сейчас, отдохни — пусть даже вот так странно, но это твой дом и всегда им будет. Судьба назначит тебе встречу, и ты не сможешь ее избежать, как ни старайся. Делай все последовательно и верь, что Старшие тебя не оставят. И я бы не оставил, если бы мог, и попрошу их не делать того же. Ты уж прости, что ушел еще до тебя, но таков был мой удел — продолжить путешествие за пределами привычного нам мира.

Я кое-что спрятал для тебя там, в поющей траве. А не тронул ее никто лишь потому, что я наложил заклятье: любой, кто заглядывал в чулан, видел в нем лишь пыль, но ты найдешь то, что всегда принадлежало и принадлежит тебе: книги. Читай их не спеша, осмысливай, учись, и однажды ты дополнишь эту коллекцию своей. Я буду этому рад.

На этом заканчиваю письмо, ибо я сказал все или почти все, что хотел. Все сказать нельзя, но я озвучил главное.

Продолжай свой путь, как бы ни было тяжело, и помни, ты никогда не одна. С тобой я, звезды, далекое небо и те, кто уже прошел свою дорогу и теперь смотрят за твоей.

За книги не переживай — однажды ты сможешь забрать их из моего дома и перенести в свой.

Я знаю, что говорю. Всегда знал.

Твой Учитель, Ким»


Человек с желтыми глазами… Книги… Твой Учитель.

Он написал «Твой Учитель».

На этот раз она не удержалась, заплакала; не то от невысказанной обиды на то, что не позволял так называть его при жизни, не то от горечи, что не дал попрощаться и не предупредил о грядущем испытании, не то от нахлынувшего облегчения: не все потеряно. Есть шанс, есть книги, судьба готовит встречу. И пусть вот так странно, но есть этот дом и эта записка. Есть даже то, чего не было никогда раньше, — надежда.

Пусть сложно, но она справится. Будет читать, продолжать учиться, искать странника и даже однажды напишет свою книгу.

Как хорошо, как здорово… Как тихо на душе. Впервые не просто тихо, а спокойно, мирно, почти как в детстве.

Спасибо, Ким. Спасибо.

Тайра свернулась калачиком на деревянном полу, прижала испещренный буквами лист бумаги к щеке, закрыла глаза, вытерла одинокую, выкатившуюся из уголка глаза слезинку и тихо вздохнула.

* * *

Если отданную душу можно вернуть и Ким знал об этом (наверное, из книг, а как же еще?), то и у Тайры есть шанс отыскать нужную информацию. Вот только в какой из книг? Какой?

Две уже лежали на полу — отложенные, еще три располагались прямо перед ней; в камине, издавая то протяжное тихое пение, то переходя на почти неуловимый тягучий говор, рассказывала, тлея, очередную историю поющая трава. Иногда мурлыкала по-женски, иногда вплетала баритон — и не один, а сразу два или три, изредка срывалась на смех, а после вновь умолкала, чтобы зазвучать музыкой — отвлечь на себя разум, позвать его в неведомые края, попытаться утянуть за иллюзорный горизонт сознание.

Тайра не поддавалась. Пение травы успокаивало, дарило ощущение давно минувших времен — хороших времен, но ей еще читать. Всю ночь, если придется.

Впервые на своей памяти она порадовалась и тому факту, что больше не нуждалась ни во сне, ни в пище: вот так сидеть, не выходя на улицу, она может сутками напролет, а случайно бросившим взгляд на пустующее строение прохожим, будет казаться, что дом живет своей жизнью — хлопает дверьми, чадит из дымохода, рассеивает тьму тянущимися к потолку язычками пламени.

А зайди внутрь стражник, он не увидит ничего, кроме тлеющей золы в камине и чадящих свечных фитилей, потому что Тайра почувствует его прежде, чем тот занесет стопу над первой ступенью крыльца, и успеет спрятать книги. К тому же, желающая быть уверенной в том, что ей не придется отвлекаться, она уже натянула вокруг дома защитную сигнальную нить, и если кто такую пересечет, то мозг сразу же вынырнет из забытья, очнется от любого увлекательного чтения.

А чтение, между тем, было увлекательным; подушечки пальцев неторопливо скользили по крупным и сложным символам, заполнившим страницу сверху донизу (ни одной тебе картинки), а губы беззвучно шевелились.

«Жнец приходит либо тогда, когда его зовет время или место, дабы настал момент забрать и провести за собой покинувшую тело душу, либо когда намеренно призывает его к незапланированной встрече человеческий разум. Да, человеческий, ибо другим существам, не наделенным душой (связанным с сознанием), которая есть энергетический сгусток, способный послать сигнал сквозь миры — дальние и ближние, подобный зов совершить не под силу…»

Пыльная книга в толстой деревянной обложке с четырьмя кольцами по углам называлась «Пороги смерти». Если уж и искать что-то о представителях Нижнего Мира, то это в ней. Хотя, кто сказал, что Жнец принадлежит Нижним? Скорее уж, никому. Богу. И используется им для того, чтобы доставлять душу туда, куда тот распорядится.

Сложно. Очень сложно.

Временами сознание будто рассеивалось, теряло силы оставаться сфокусированным, и тогда Тайра бралась ладонью за амулет, держалась за него какое-то время, размеренно дышала, а затем принималась за чтение вновь.

«Жнеца может вызвать всякий, чье желание безвозвратно пересечь границу миров достаточно искренне и сильно, но не всякий, ни один, даже самый сильный, не вправе встречу после зова отменить. Если призвал Жнеца, то пойдешь с ним. Если откажешься, то с ним пойдет другой — кто ближайший тебе по родовой ветке лежит, а коль не время ему идти или дела остались важные, на которых печать лежит «не прерывать», то пойдет следующий. Или тот, кто за ним…»

Ужасно.

Тайра поежилась. Получается, если бы хватило силы призвать Жнеца, а не муара, то отказываться от смерти было бы поздно. Хотя, она и не желала. Но сейчас была бы точно мертва,… и тогда бы Ким не оставил ту записку. Или содержание ее было бы иным?

Мысли снова путались; навевала не то сонливость, не то вялость давно уже перешедшая на бесконечно тянущуюся соло-песню трава — обиделась, что слушатель всего один (да и тот невнимательный), и принялась гудеть себе под нос заунывную мелодию.

Тайра попыталась представить, где у травы нос, и улыбнулась. Затем аккуратно вложила между страницами выдернутую из тулу нить, с осторожностью и трепетом закрыла книгу, потушила пляшущие по бокам в баночках с воском огоньки и выдохнула. Положила голову прямо на название, уперлась лбом между колец и очень по-человечески, совсем как когда-то зевнула.

За окном окончательно стемнело; «сигнализация» молчала.

Проваливаясь в очередной период «полудремы», чтобы набрать сил и вновь броситься в бой, Тайра думала о том, что так гораздо лучше: когда снова есть день и ночь, когда по улице движутся тени от предметов, когда вокруг знакомые стены, а в камине без устали бормочет собеседник. И не нужно поддерживать беседу и выбирать тему — можно просто слушать. Читать и слушать или спать и слушать.

Когда под ворохом из черных спутанных вьющихся волос окончательно закрылись веки, в темном камине прогорел и последний сухой стебелек; стих далекий издаваемый растением голосок, песня прервалась, и наступила полная тишина.


Глава 6

Стоило постучать пальцем по огромному идеально прозрачному стеклу, отделяющему коридор от зала совещаний, в котором на данный момент находилось по меньшей мере человек шестьдесят, как все головы синхронно, как по команде, повернулись.

Дина чертыхнулась. Так она и думала: лучше было послать мысленный зов, и тогда бы все эти равнодушные лица, все эти похожие, как две капли воды, взгляды, сейчас бы не упирались прямо в ее одинокую, маячившую в коридоре, фигуру.

Стоящий до того в центре окруженного длинными столами пятачка Дрейк тут же заспешил по направлению к выходу.

Пока он шел, Бернарда мысленно морщилась и скептически взирала на его подчиненных: почти все русоволосые, все в одинаковой серебристой форме, все с прямыми, будто кол им в позвоночник вставили, спинами.

На ум неожиданно пришел фильм, просмотренный ей однажды в возрасте лет восьми в «Шарапе» — базе отдыха, расположенной неподалеку от Новосибирска, куда ее из-за случайно попавшей в руки внушительной скидки на проживание, привезла мама. Вспомнился большой натянутый между двумя столбами белый экран, кинопроектор позади тощих, наспех сколоченных лавочек, темные силуэты сосен вокруг открытого кинозала, несколько шумно переговаривающихся мальчишек спереди и беспардонно обгладывающие голые коленки комары. И фильм: старый, советский, почему-то выцветший (может, экран был плохим?), где преобладали бежевые, коричневые цвета, а тени казались глубокими, почти черными, и где беседовали между собой два неприятных на вид человека.

— Сколько будет гостей?

— Всего сто сорок шесть. Среди них пятьдесят живых.

— А что, будут еще и неживые?

Эту фразу она запомнила на всю жизнь — жуткую, пугающую, неестественную для любого, по ее мелкому детскому мнению, кино.

— Да, будут еще и неживые. Вы сами увидите.

Фильм назывался какая-то «Цепь». Не то «Золотая Цепь», не то «Ржавая Цепь». Название «Ржавая» ему в любом случае подошло бы больше. И тех неживых гостей, до которых она так и не досмотрела — захныкала и попросилась прочь, — она всегда представляла как-то так — как вот этих равнодушных одинаковых людей без тени эмоций на лице.

Фу. Неживые. С тех пор ей казалось, что словосочетание «классическая фантастика» — это синоним фильмам ужасов, в которых тебя просто не предупреждают о том, что сейчас ты будешь бояться, да еще так сильно, что даже спустя лет тридцать не забудешь ни сам фильм, ни его гнетущие противные диалоги.

К сожалению, с той базы, помимо «Цепи», которую крутили почти каждый вечер, — то ли начальство не выделило бюджет на расширение ассортимента развлекательных кинолент, то ли потому что оная запись была самой любимой у вечно пьяного механика, — Дина почти ничего не запомнила. Только покрытое отблесками заходящего солнца Обское море, в котором училась плавать, да деревянный туалет, в котором утопила, пытаясь подцепить носком мимо брошенную бумажку, милый сердцу шлепок. И еще вечную сырость деревянного домика без кухни, в котором им с мамой приходилось ночевать. Вот тебе и весь «Шарап».

— Привет. Нашла то, что я оставил?

Дрейк к этому моменту подоспел в коридор и сразу же сделал жест остальным, чтобы возвращались к работе, — головы синхронно отвернулись.

— Я тебя отвлекла, да? Прости. Да, я нашла пакет и записку, в которой ты просил отыскать тебя, только не знала, что отвлеку в самый разгар совещания. Наверное, речь о чем-то важном, раз собралось столько «роботов»?

— Роботов?

— Ну да, — людей без тени эмоций на лицах, которые синхронно и безропотно повинуются каждому твоему жесту.

Дрейк улыбнулся той самой улыбкой, которая могла ровным счетом означать «Надавать бы тебе по жопе» и «Всегда найдешь, как обозвать моих подчиненных», но вслух сказал другое.

— Если бы они выражали столько же эмоций, сколько обычные люди, подобное совещание могло бы сильно затянуться, а времени у меня нет. Обсуждаем процесс усыпления населения и его последующую транспортировку к инкубаторам.

— Что, уже так скоро?

— Да. Завтра вечером максимум.

— Ясно. И все равно дать бы твоим работникам по пилюле, как в «Эквилибриуме», чтобы спали с них эти непроницаемые маски. Точнее, в «Эквилибриуме» как раз отменили пилюли, чтобы вернуть эмоции, но ты ведь пилюль не даешь?

— Ты о чем вообще?

Серо-голубые глаза смеялись.

Дина смущенно прочистила горло и улыбнулась.

— Прости, всегда заносит, когда вижу так много людей в серебристой форме одновременно. Они напоминают мне киборгов.

— Дурашка. — Теплые пальцы коснулись ее подбородка — нежный жест, хороший и немного нетерпеливый. — Давай к делу. Ты оплатила дом?

— Да, сегодня.

— Посмотрела его?

— Угу. Пробыла там почти час — хорошее место, красивое. Почти у самой воды; ребятам понравится. Правда, придется докупать или нести с собой посуду, ну да ладно, как-нибудь справимся.

— Ясно. Теперь насчет того, что лежит в пакете: как пользоваться браслетами, ты знаешь — они устроены так же, как те, что я давал прежде — количества хватит на всех. Далее. Я говорил о том, что документы и упомянутые тобой «визы», если не будете отходить от дома, вам не понадобятся, теперь объясню, что я имел в виду.

Из пакета на свет появился странного вида прибор, похожий на полицейскую мигалку: синий плафон, внутри лампа, по ободу несколько кнопок регулировки.

— Это Фронометр.

— Что?

— Переносной Фронометр. С помощью него вокруг вашего дома установится такая же защита, какая стоит вокруг каждого Уровня. Ну, почти. Принцип, в любом случае, тот же. Задается радиус действия, и прибор сам генерирует невидимое поле-купол, который не позволит непрошеным гостям войти на территорию.

— Он током бить будет? Или отталкивать?

Ей вновь некстати вспомнился фильм «Под куполом», снятый по роману Стивена Кинга, и мигалку в руки брать мгновенно расхотелось. Вдруг она такая же вредная, как тот Купол из сериала? Поставь его один раз, и бед не оберешься…

— Ди! — Жестко вывел Бернарду из транса Дрейк. — Прекрати вспоминать ерунду. Меня люди ждут, а ты грезишь непонятно о чем.

— Прости.

Грозные черты лица мужчины напротив разгладились.

— Фронометр генерирует поле, которое безвредным образом воздействует на мысли человека, поэтому любой, кто подойдет слишком близко, по какой-то не понятной ему причине, решит сразу же изменить направление. Вспомнит о чем-то, словит идею пойти в другую сторону, попросту не захочет двигаться вперед. Даже если это будет сам хозяин дома.

— Здорово! Так с таким прибором можно было вообще не платить за дом: поставил девайс в центре комнаты и навечно забыл о гостях! Чего ты сразу не сказал, что у нас такой будет?

— Платить за вещи или услуги нужно. И это правильно. Потому что ты платишь не человеку — ты отдаешь деньги в дар Вселенной, тем самым заставляя энергию работать и преумножаться. А если начнешь жадничать, собирать купюры под подушкой и…

— Я поняла-поняла! — Лекцию на темы «денежной энергии» и надобности в ее вращении Дина слушала не реже раза в неделю, а потому очередную ее версию постаралась мягко пресечь. — Я пошутила. Ну, знаешь, у нас, русских, иногда сами собой возникают идеи о том, как что-либо можно было бы приспособить себе на пользу и не платить. Об этом даже шутки у других народов ходят.

— Угу, ясно. В общем, Фронометр будет полезен и тем, что не даст выйти за пределы «ограды» и вашим домашним животным. Таким образом, не придется собирать их по незнакомому лесу…

— …ночью, с фонариками, истошно вопя на финскую округу «Хвостик! Арви! Барт!». Я поняла. Это полезно.

На этот раз они улыбнулись оба.

— Тебя, наверное, заждались.

Она бросила взгляд на упоенно занятых чтением людей и повернулась к Дрейку, чтобы попрощаться.

— Тебя тоже заждались.

— Да?

— Да. Вечеринка в полном составе уже в самом разгаре. Началась час назад, так что ты как раз успеешь к жаркой ее части.

— Ты позволил ребятам попрощаться перед походом?

— А как же иначе? Я же обещал.

«Поспрощаться» звучало неприглядно и на душу не ложилось. Лучше бы она сказала «погулять» или «повеселиться».

— А где все собрались? Меня, главное, никто не предупредил.

Хотелось напыжиться и скорчить обиженную мину, но предвкушение встречи то и дело выталкивало на лицо довольное выражение.

— У Дэйна. Отправляйся сразу туда.

— Угу, будет сделано. Пакет забираю с собой.

— Да, забирай. Выдвигайтесь завтра на рассвете, предупреди всех.

— Хорошо.

Значит, сам Дрейк к веселью не присоединиться — жаль. Но так бывало и раньше, а уж теперь, в разгар «разрушительного» сезона мира надеяться на это и вовсе не приходилось.

Ди наклонилась, чтобы поцеловать шершавую от щетины щеку, вдохнула пьянящий запах кожи любимого мужчины, а сделав это, хитро покосилась на ожидающих в зале совещания представителей Комиссии.

— Скажи, а им завидно?

— Завидно?

— Ну да. Что мы целуемся в коридоре.

— Зависть, знаешь ли, не то чувство, которое вообще стоит испытывать. Оно обладает крайне разрушительным для психики человека качеством, низводя количество выделяемой для ежедневного пользования энергии до очень низкой отметки…

— Дрейк.

— Что?

— Просто скажи: «Им завидно». И я буду довольна.

Несколько секунд он просто улыбался и молчал. Затем кивнул.

— Им завидно. По-своему.

— Ну вот! И сразу стало приятно.

Дина еще раз прижалась к теплой груди, провела пальцами по шуршащей ткани, потерлась лбом о подбородок.

— Я пошла. Свяжемся еще, да?

— Да и вообще никогда не «развяжемся».

Надо же, он шутил — редкое и ценное явление.

— Здорово. Это, правда, здорово. Все, я пошла.

— Беги. Хорошо отдохнуть тебе сегодня. Ребятам привет.

— Я передам.

И они нехотя разошлись в разных направлениях: он обратно к двери зала совещаний, а она куда глаза глядят, попутно вспоминая, как выглядит гостиная Дэйна.

* * *

(Tinie Tempah Ft. Eric Turner — Written in the Stars)


Они стояли в центре комнаты кружком, обнявшись и наклонившись друг к другу лбами, дружно считали до трех, а потом не менее дружно, с радостным рычанием опустошали стопки, которые держали в руках и которые тут же пополнялись благодаря расторопности Лайзы. Та бегала вокруг «могучей кучки» (или компании из девяти бугаев) и едва ли не наугад плескала водку в протянутую за спиной «бармену» посуду — половину в стопки, половину на ковер — торопилась.

— Вот это «веселуха»! — Потрясенно изумилась Дина, стоило ее ступням материализоваться на ковре гостиной особняка Дэйна. Как только там же материализовался и нос (это произошло одновременно, просто ковер она почувствовала раньше), как в него тут же ударил густой запах хмеля, кучи разложенной по подносам разнообразной еды и замешавшийся в единый нераспутываемый клубок аромат, состоящий из двадцати различных туалетных вод и парфюмов.

Музыка, гомон, куча тел: происходящее тут же напомнило ей не то оргию одетых счастливых алкоголиков, не то кадр из новомодного ночного клуба, где главное правило вечера — отрываться, кто как может — на все виды и лады, главное, чтобы весело и чтобы наутро ничего не помнить. (Последнее — важно!)

— О-о-о, Бернарда пришла! — Лайза, выплескивая остаточную порцию водки в стакан, подмигнула, сноровисто откинула в угол пустую бутылку и тут же открутила крышку у новой. Принялась проворно доливать.

— Они что, решили напиться и забыться? В хламину?

Такое, насколько ей помнилось, она видела впервые.

В этом месте снова раздалось дружное «Раз, два, три!», и синхронно покачивающаяся, словно щепки в морском прибое, команда запрокинула головы, чтобы влить в глотки новую порцию алкоголя.

— Вот это да-а-а…

Кажется, она забыла разуться и раздеться — так и стояла с открытым ртом, наблюдая за процессом накачки исполинских мужских тел водочными градусами и парами.

— Им разрешили. — Пояснила сидящая в кресле Шерин. — Сказали, что наутро протрезвят всех особо быстрым методом.

— Угу. А, главное, безболезненным, как я полагаю.

Она, конечно, ожидала всякого: вечеринки, танцев-шманцев-обниманцев — это лучше, чем плакать друг у друга на плече и сидеть со скорбными лицами, но уж точно не откровенной попойки. Покачав головой и пробубнив что-то наподобие «Вот дай людям возможность закинуться, они обязательно ее используют. Хоть в этом мире, хоть в любом другом…», пошла искать место, куда приткнуть пакет с «мигалкой» и повесить плащ. Судя по всему, рассказа о доме, который она сегодня посмотрела, никто в ближайшие несколько часов не ждет. Ну и ладно.


Спустя пять минут, уже подпирая стену и держа в руках бокал с коктейлем, она все еще размышляла о человеческой природе и ее покладистом отношении к алкоголю в целом. Ну да, дали людям шанс попраздновать — для чего нужно вести себя так, как будто в комнате последний и крайне ценный запас алко-припасов, и к утру он должен быть истреблен, ибо протухнет? Нельзя, что ли, обойтись парой-тройкой рюмок или бокалов, а затем чинно тормознуть?

«Ну да, сесть, завинтить пробки, убрать коньячные бутылки в шкаф до следующего ежегодного застолья, вынести торт и тихо-мирно перейти к чаю и десерту». — Крякнул внутренний голос, сопроводив фразу выуженным из памяти воспоминанием о том, как это было с семьей одного из несостоявшихся бойфрендов из прошлого. У него как раз была такая семья — приторно-правильная, интеллигентная, умершая, кажется, еще до того, как разрешила себе пожить.

А чего она, собственнно, ворчит? Откуда такое негативное отношение к пьянкам?

От дяди Толи, пришлось нехотя признать. От него и от тех, кто, выезжая на пляж или высаживаясь скопом в шашлычную беседку, начинает пировать так, будто мозги у всех присутствующих по обоюдному согласию остались дома. Или же вообще никогда не росли в теле, в отличие от других внутренних органов. Танцы толстых с выпавшими из-под маек пузами теток, обнимание первого встречного, ор-пение русских народных и вовсе не народных песен; везде грязь, бутылки, бумажки, обрывки, окурки и красные носы. Ну неужели это вечеринки? И тем более такие, каких стоит ждать с нетерпением? Да она на подобных никогда и часа усидеть не могла, не то, что расслабиться…

Плавая в мыслях и звуках льющейся из динамиков огромного стереоцентра песни, Дина обводила взглядом огромную гостиную и находящихся в ней гостей: Майкл (о да, здесь были и завсегдатаи Магии) разговаривал о чем-то с Ани — та настороженно поглядывала на лежащего в кресле Барта, который в свою очередь исподлобья взирал на сидящего у ног хозяйки сервала. Марика, поглаживая ушастую голову пятнистого друга, притворяющегося, что его шум-гам никак не касается, и равнодушно щурившего желтые глаза, вела беседу с Эллион. Шерин смеялась над Лайзой, которая стряхивала с топа пену разбрызгавшегося шампанского (уже шампанского?), а расположившаяся в дальнем кресле Меган рассматривала привезенные Дэйном из Петербурга открытки.

Да, она сама когда-то их рассматривала — сувенир из поездки.

Хм, и всю эту честную компанию, за исключением четверых, завтра придется перебазировать в Финляндию. Вот где ужас-то… Или цирк — это как посмотреть.

А вообще-то, если говорить честно, Дина всегда завидовала тем, кто умеет расслабляться. Не она ли когда-то мечтала стать одной из тех, кто умеет отдаться веселью целиком? Перестать беспокоиться о завтра: о головных болях, репутации и о том, что было вытворено накануне, а вот так взять и присоединиться. Влиться в хохот, вплестись в волну «сегодня я счастлив», сделаться бездумной, танцующей под музыкальные басы, свободной частицей и подпрыгивать, звенеть в воздухе, распространяя вокруг себя ауру настоящей, подлинной, пусть и залитой шампанским беззаботности. Совсем как Лайза.

И если раньше у нее такой компании не было, то сейчас есть. Да, есть. Так за чем дело встало? За застарелыми комплексами? За волнением, что вновь не получится, и мозг так и будет беспокойно тарахтеть о притворстве? Но ведь если не попробовать, так и не узнаешь… А шампанское, между прочим, тоже скоро кончится.

— Эй! — Она сама не заметила, как распихала тесный мужской круг и оказалась обнятой слева тяжелой рукой Баала, а справа накрытой разлапистой пятерней Аарона. — Женщин к себе берете? Есть еще свободные места? Не все выпили?

— Таких берем! — Загомонила толпа. — Такие нам нужны! Присоединяйся, конечно!

Кто-то потрепал ее по голове, кто-то подмигнул и улыбнулся, кто-то тут же протянул свой стакан и предложил произнести тост.

А они оказались не такими уж пьяными, обнаружилось ею с удивлением, — не сделавшимися тупыми или неадекватными, а, скорее, веселыми, милыми, расслабленными, чуть подпившими, но все такими же классными ребятами из спецотряда. А, главное, своими.

И это ее компания. Действительно ее. И было бы искренне жаль, если бы она так и простояла весь вечер у стены в одиночку, в то время как теперь, жмурясь от удовольствия, тесно сжатая мужскими плечами, и чувствуя себя «в палатке», так как света из-за склонившихся голов в кружок проникало немного, она произнесла:

— За вас. Да чтобы все. Да живы, да здоровы.

«Могучая кучка» одобрительно замычала.


(Martian — When You're Not With Me)


Она не помнила ни того, как оказалась лежащей на спине в бассейне Эльконто, ни того, кто обеспечил ее купальником. Вода казалась теплой, парной; вокруг головы по-русалочьи шевелились волосы. Над садом, домом, улицей и всем городом сияло черное, плотное, будто его с упоением красил сам Малевич, звездное небо. Ни ветерка, ни туч, ни проблем. Тихий теплый август, один из летних вечеров, когда кажется, что впереди еще много всего чудесного и невероятного, но ты застыл тут и не спешишь торопиться — зачем?

Рядом, положив голову на розового надувного утенка, разрисованного яркими желтыми цветами, (утенка? Кому он мог принадлежать?) задрав голову, как и она, глядя в небо, плавал Дэйн. У ее щеки, изредка выныривая из-под воды, лениво плескалась его рука. Расположенные у дна лампы высвечивали силуэты их тел; на бортике дымил очередной сигарой одетый в шорты Халк. Из дома продолжала нестись музыка; кто-то звонко хохотал.

— И не подумаешь, что над нами сейчас летают эти… заряженные частицы, да? Обычный вечер, такой, как и всегда…

— Угу. — Лениво отозвался Халк. — А ведь одна из таких может как раз упасть сюда, и тогда мы станем зомби-мутантами или потеряем память.

— Или резко обучимся всем языкам мира, как бывает, когда в человека бьет молния. — Расслабленно хихикнула Дина.

— Вот уж в чем я сомневаюсь, так это в этом.

Дымок от сигары тянулся в сторону розовых кустов; по мраморным плиткам процокали длинные когти Барта; пес улегся на борт у самой воды. Дэйн даже не открыл глаз — кажется, он перебрал или же просто наслаждался беседой друзей, предпочитая притворяться спящим.

— Как думаешь, он не утонет?

— Такое утонет. — Сенсор цинично усмехнулся.

— Это я-то? — Раздалось басовитое гудение слева. — Между прочим, чего бы доброго сказали накануне трудного похода. А то опять «оном» обозвали.

Его губы растянулись в улыбке; Барт тут же завилял хвостом.

— Мы будем тебя ждать, бугай. Все будет хорошо. — Тут же миролюбиво поддержала Дина.

И правда. Они будут ждать их назад. Ждать их всех. С хорошими новостями…

— Завтра Дрейк начинает эвакуацию Уровней. Не представляю, насколько тихо здесь станет. Страшно подумать — как в фильме-катастрофе.

Глубину и масштабность катастрофы подстер алкоголь, но грусть осталась — тихая, задумчивая, почти нежная.

— Слушай, а где будут Смешарики? Их тоже усыпят и эвакуируют?

Халк подцепил ногтем край нежелающего равномерно тлеть табачного листа и оторвал от него уголок, положил в пепельницу.

— Нет, Дрейк сказал, что Фурии чувствуют приближение полей и успевают укрываться, так что они будут пережидать беду дома.

— А если частица окажется размером больше дома? Их тогда накроет…

— Не пугай. Даже думать о таком не хочу. Наверное, Дрейк знает о какой-то еще опции Фурий и уверен, что они не погибнут.

— Хорошо ему, Дрейку. Все наперед знает.

Не все, мысленно вздохнула Дина, даже он сейчас знает не все; спокойная размеренность августовского вечера пошатнулась, но не исчезла — вокруг музыка, плеск воды, знакомый ароматный дым. Все хорошо, хорошо.

— А Уоррен. Он про него не говорил?

— Говорил. Сказал, что окраина этого Черного Леса как раз на дальней стороне, почти там же, где строят инкубаторы, так что его и команду эвакуировать не будут.

— Значит, он к нам не присоединится. Жаль.

— Ага. — Ей бы и самой хотелось познакомиться с Бойдом. Может, когда-нибудь. — Там, вроде как, открыта дыра в пространстве, откуда лезут чудища, — ее оставлять нельзя.

— Вот сам бы и стрелял в них. — Проворчал покачивающийся на утенке Дэйн. — А то наоткрывает «дыр», а мы потом воюй…

Никто не стал высказывание комментировать; все знали — оно, вроде бы, так и в то же время не так. Как-то сложно.

— Слушайте, а Хантер где будет «зимовать»? — Снова очнулся снайпер и даже на этот раз открыл глаза. Сполз затылком с утенка, погрузился по кромку губ в воду, затем выплюнул то, что глотнул. — Я про него вообще уже месяц ничего не слышал.

— Он изучает карту соседнего мира — там и останется пока, так Дрейк сказал. Его переносить не надо.

— Вот ведь как все устроено. Мы, значит, завтра в Коридор, а он на чужеземных просторах кукует. Красавчик.

В стеклянных дверях показалась Ани, спросила, не нужно ли чего? Все трое отрицательно мотнули головами. Дэйн тут же хлопнул по сияющей от ламп водной поверхности и радостно позвал:

— А вот тебя бы сюда — это я был бы рад. Давай, переодевайся в купальник и прыгай.

Радостно мотнулся белобрысый хвостик.

— Я сейчас. Только гостей позову!

— Это дело. Пусть все прыгают в бассейн, чего в доме торчать?

Дина улыбнулась. Вот так часто бывает на вечеринках — в одном месте сначала тихо, потом громко. Ты уходишь туда, где снова тихо, и к тебе тут же присоединяется толпа, потому что здесь уютно, правильно, хорошо.

Приятно облизывала тело вода, плыл в сторону кустов ароматный дымок, сияли над головой изредка мерцающие звезды, и вновь как никогда остро ей почувствовался текущий момент: полный людей яркий освещенный дом, лежащие на полке открытки из Петербурга, ласкающий Нордейл вечерний ветерок, бубнящий у кого-то из соседей в приоткрытое окно телевизор, покачивающиеся занавески. Кто-то уже лег спать, кто-то только готовится, а кто-то думает о том, как соорудить вокруг мира дополнительный щит.

Оттянуть бы наступление «завтра». Понежиться еще вот так — без цели, без мыслей и без суеты, побыть бы с радостью там, где ты есть, закрыть, как Дэйн, глаза и знать, что над тобой спокойно сияют звезды.

Как же они, оказывается, все это время не ценили стабильность.

Когда из дома толпой повалил полураздетый народ, Дина оттолкнулась от дна и поспешно поплыла к краю бассейна. Да-да, лучше не находиться в самом центре, когда туда валом начнут валиться знакомые ей «атланты».


Часть 2. Поход

Кажется, заброшенное картофельное поле, и ничего более.

Они ехали сюда больше пяти часов, и для чего? Чтобы на выходе увидеть перепаханный некогда, заросший сорняками, окруженный с одной стороны длинным пологим долом, с другой огороженный чахлым леском, неровный луг?

— Дрейк, это точно здесь? Могли бы «портануться».

В отсутствии его ответа четверо солдат зашагали вперед молча.

Здесь, он был в этом уверен. А вот «портануться» они точно не могли бы — во всяком случае, он был бы последним дураком, если бы решился портироваться в место пересечения двух миров. Нет, не сегодня. А лучше никогда.

Крепкие широкие спины, сильные ноги, тренированные головы — его парни.

Он научил их тому, как успокаивать пульс и быстро впадать в медитативное состояние, но опасался, что один из них «сбойнет» — не сумеет справиться с паникой, не сможет обуздать резкий при виде нового врага выброс в кровь адреналина. То будет, скорее всего, Аарон.

Нет, пусть не будет.

Он предупредил их о том, что вступать в боевые действия бессмысленно — тени не воюют, тени откачивают жизненную энергию, пользуясь брешью в тонких телах, но действительно объяснить — объяснить так, чтобы ни у кого не возникало желания броситься в бой, — наверное, не сумел. Кто-нибудь да попытается применить единственное выданное на руки оружие в виде светового шокера раньше времени. И, наверное, то будет Дэйн.

Создатель, убереги его от принятия поспешных решений.

Он снабдил их палатками, пищевыми концентратами и питьем, объяснил, как пользоваться браслетами для эвакуации (только один раз!) и запретил умирать в Криале, но не был уверен, что его собственное желание или желание ребят отсрочить смерть есть закон для высших Небес.

Время покажет. Только ждать.

Он смастерил для них максимально прочные щиты, способные скрывать свет, идущий из живого тела, в течение нескольких суток; приказал ни в коем случае не разбредаться в различных направлениях, и теперь надеялся, что хоть этот приказ будет выполняться беспрекословно.

Разойдутся — умрут все.

Он выдал каждому «киртиллон» — крохотный кристалл, содержащий информацию-запрос для Книги Тайн, и теперь отчаянно надеялся, что хоть один из тех, кто шагал сейчас по буеракам, дойдет до странного места с названием Мистерия.

Пусть будет так. Пусть будет. Если бы он мог, он бы выстроил им путь и защитил его, но Коридор не терпит вмешательств — он сам себе мир, и Дрейк волновался — не хотел, но волновался за ребят так, как если бы те были его сыновьями, хоть и не имел права показывать этого.

— Пришли.

Они остановились в самом центре поля — под ногами комья земли, над головой тучи. Четыре часа дня; в воздухе стойкий аромат влаги и озона; надвигалась гроза.

Удобные куртки, крепкая армейская обувь, специальные защитные очки, добротные перчатки, рации, увешанные необходимыми для выживания мелочами пояса, плотно набитые заплечные рюкзаки.

Он единственный видел мерцающие вокруг каждого из них сферические щиты — ребята могли узнать об их остаточной мощности лишь по встроенному в браслет цифровому табло.

— Проверьте заряд.

— Сто. — Согнув руку в локте, рапортовал Аарон.

— Сто. — Кивнул похожий в очках на байкера Баал.

— Сто. Сто. — Отозвались двое других.

— Хорошо. Эвакуироваться, когда табло покажет менее десяти процентов. Не ждать, не рисковать. И я предупреждал, что умирать в Коридоре нельзя, — не спасу. Если кто-то получит повреждения и не сможет сам нажать на кнопку, другие должны ему помочь. Это ясно?

Головы синхронно кивнули.

— Шокеры использовать только в экстренных случаях, идти быстро, не расходиться. — Он все это уже говорил, но все равно был обязан повторить. Мозг — странная штука: один раз услышит — пропустит мимо, второй раз может и запомнить. — Ваша цель: по возможности быстро найти объект и вернуться назад — это все.

— Все кажется несложным.

Канн сухо улыбнулся; Дрейк улыбку не вернул. Кажется… Да уж. На этот раз даже ему, кому обычно вообще ничего «не кажется», мерещилось, что реальность трещит по швам и что для кого-то этот поход может обернуться катастрофой. К черту бы чувства, вот только прилипли — не отодрать. Набрать бы сил, вот только не выходило — их сильно подкосила очередная медитативная вылазка за пределы мира Уровней, чтобы в очередной раз взглянуть на облако.

— Если вернетесь ни с чем, у вас будет отличный шанс посмотреть на то, как наш мир рушится. В запасе дней десять-двенадцать до того, как начнутся необратимые процессы, с которыми я уже ничего не смогу поделать. Так что, на вас вся надежда.

«Не сыпь соль на рану, — говорили их глаза, — мы все помним, шеф».

Дрейк не выдержал — вздохнул. Пора их отпускать.

— Люди переживут очередную грозу? — Спросил Дэйн. Было видно — он хотел задержаться — пусть всего лишь на минуту-другую. Узнать, что с Ани все в порядке, успокоить нервы.

— Все люди уже спят. Начата их транспортировка к инкубаторам.

— Так быстро?

— Ждать мы не можем.

— А как их усыпили? Что-то распылили в воздухе?

— Нет, изменили свойство материи на всех Уровнях. Трудно объяснить. — С Дрейком такое случалось часто: сделать ему было проще, чем объяснить; Дэйн лишь вздохнул. — Наших уже нет на Уровнях — Бернарда увела их. Не беспокойся.

— Как скажешь, босс.

Снайпер подпнул носком ботинка нагло цветущий сорняк и поднял голову. Все, готов — говорил его взгляд.

«Да, пора». — Мысленно согласился Дрейк.

— То, что я сейчас дам вам выпить, погрузит ваш разум в трансоподобное состояние, заставит ваш мозг видеть вещи иначе, но действие жидкости продлится не больше десяти минут. За это время вы увидите вход в Коридор — как? Не знаю. Каждый по-своему. Ваша задача: спуститься вниз. Даже если будет страшно или вовсе не будет желания идти. Вы должны будете туда войти, это ясно?

Они вновь кивнули.

— А вход появится прямо здесь?

— Да, мы стоим на зоне пересечения миров. Самой явной из всех.

Солдаты синхронно посмотрели себе под ноги; Дрейк не выдержал и усмехнулся.

— Нет, пока ничего не видно, но как только вы примете по ампуле…

— Поди, горькая? — Скривился Эльконто.

— Не горше вчерашней водки.

На этот раз улыбнулись все, даже непривычно хмурый с самого утра Стивен.

— Давайте, пора. Отсчет начался. — Дрейк раскрыл ладонь, на которой лежали четыре стеклянные вытянутые колбы. — И помните, как только эта жидкость попадет в горло, связь со мной прервется. Дальше у вас есть только вы сами. Четверо суток максимум. Всех жду назад живыми.

Прежде чем взять ампулу, Дэйн передернул плечами и вздохнул:

— И чего я решил ввязаться в эту заваруху? Сразу бы сказали, что придется пить всякую дрянь, так я бы лучше отправился во Фляндию или как ее там…

— Не бубни уже. Пей. — Угрюмо прервал нытье Канн и первым запрокинул в рот содержимое прозрачного флакона.


Больше всех повезло Лагерфельду.

Глядя на широкую сверкающую мраморную лестницу, уводящую с картофельного поля куда-то вниз, он никак не мог понять, чего здесь можно бояться? Отполированные ступени, бронзовые витые перила, горящие с промежутком в метр-полтора шары-свечи, приятный запах сирени и чуть сладковатый приторный вкус меди во рту. Хорошо они там устроились — подземные короли. Если путешествие начинается с такого приглашающего помпезного входа, то какими сводами и замками оно должно продолжиться?

Шагнуть на первую ступень ему не составило труда. Вот только тревожил этот странноватый привкус во рту — не то пережаренной рыбы, не то перестоявшей ягодной настойки. Это все, наверное, жидкость Дрейка. Ум спокоен, сердце спокойно. Вперед.

Аарону виделся уходящий вниз винтовой проход: склизкие обветшалые плиты, потрескавшийся камень и тьма в самом низу. Ширины стен хватило бы на то, чтобы пропустить худенькую узкую фигурку, но никак не здоровенного мужика весом в сто шесть килограмм. Да, не продумал кто-то тайный ход, не продумал. Держаться не за что — если поскользнешься, то поедешь на заднице до самого дна; хорошо одно: если свалишься, то максимум на соседний переход пониже, а не перейдешь в состояние свободного полета, да еще и без парашюта.

Начиная спуск, он размышлял о том, какие бедолаги таскали сюда камни, точили их и рыли эту кроличью нору? И сколько лет назад все это происходило? Пахло сыростью, застарелой пылью и застоявшимся, как в шахте, воздухом. Ладно, могло быть и хуже. Ощущая холод в позвоночнике, он двигался вперед.

Дэйн, в отличие от друзей, клял все и вся на чем свет стоит. Ну, кто мог вырыть этот лаз в земле? Узкий, тесный, весь опутанный корнями и кишащий насекомыми. И что, ему в это лезть? Прямо так? Садиться на корточки, погружать руки в сырую землю, нырять носом в смердящий, вырытый кротом-переростком ход и затаскивать туда же жопу? Да она же застрянет — вот ей-богу застрянет, если до этого там же не застрянут плечи. А дальше как — ползком? Цепляясь за корни, ползти по трубе, которой конца и края не видно?

Вот сукин кот! А другие как? Обернувшись, он никого из друзей не увидел, со вздохом предположил, что они уже там и, ругаясь отборным матом, не забывая вспоминать Комиссию, невовремя падающие на чужие миры говно-кометы, ждущих внизу мутантов-теней и поганые-ядрит-их-корни, принялся опускаться на корточки.

И лишь Баал видел все таким, каким оно выглядело на самом деле — трещину в земле, гигантский разлом. Ни ступеней, ни лаза, ни корней, лишь отвесно уходящую скальную породу и вырывающийся из нее на поверхность клубящийся туман. В отличие от остальных, он слышал и стоны. Изредка шорохи, шепот, мучительные крики, обрывки чьих-то молитв, но чаще всего стоны. И меньше всего хотел шагать «вот в это» с обрыва.

Шли минуты, а он никак не мог заставить себя полететь.

Прыгнуть, надо прыгнуть. Прямо в слоистую сероватую муть, шагнуть из нормального мира в ад (нет, не в ад, утешал он себя, в его преддверие…), побороть оцепенение, приспособиться к едкому запаху серы и шагнуть…

Вероятно, сам бы он так и не шагнул, но на исходе десятой минуты кто-то толкнул его в спину.


— Чтобы я еще раз полз через такую дыру! Через этот говнолаз, полный червей и корней — да ни в жизнь! — Дэйн все еще отплевывался от невидимой земли и пыли, попавшей ему в рот. — Если путь наверх тоже прорыл крот-переросток, в рот ему ногу, я точно нажму на красную кнопку…

— Там были ступени — мраморные. — Удивленно изрек Стивен и попытался разглядеть грязь на ладонях друга, которую тот упорно пытался стереть, но руки Дэйна казались ему идеально чистыми.

— Не мраморные, а каменные и скользкие. Восемь раз чуть не поскользнулся, блин. — Поправил Канн. — Кто только додумался складывать такую тесную винтовую лестницу? Карлики?

Один лишь Баал не участвовал в общем споре — он потирал ушибленное бедро и морщился.

— Ты чего, друг, тоже поскользнулся? Слетел с лестни… — Стратег не закончил фразу — вместо этого уставился на Регносцироса широко распахнутыми глазами. — У тебя… крылья? Эй, друг, у тебя крылья!

— Я знаю. — Недовольно процедил тот. — И всегда были.

— Всегда? — Удивленно переспросил Дэйн и, выпучившись на огромные черные полупрозрачные кожистые образования, забыл про свои ладони. — Как это — всегда?

— Вот так — всегда. Но сейчас не об этом, ладно? Нам бы надо двигать, а не сидеть непонятно где.

— Согласен. Надо двигать. — Кивнул доктор. И хотя ему самому едва удалось оторвать взгляд от изменившейся внешности черноволосого друга, принялся озираться по сторонам. — Ну и местечко.

Все притихли. Местечко и впрямь удивляло: ровная земляная поверхность, ни единого очертания предмета, ни движения, ни души. Только туман — клубящийся, слоистый, медленно переползающий с одного места в другое, — и тишина. Ватная, плотная, неживая.

— Слушайте, мы точно туда попали?

Канн напряженно вглядывался вдаль; выражение его лица говорило: «Не знаю, как вам, а мне здесь не нравится»

— Мы попали куда надо. — Отрезал Баал и первым поднялся с земли. Все остальные члены команды, не сговариваясь, тут же вновь уставились ему за спину — туда, где покачивались размашистые упругие крылья. — Все, кончайте пялиться, надо идти.

Зашуршала одежда; остальные повставали на ноги.

— Куда идти-то? — С упавшим сердцем спросил Канн. — Есть идеи?

— Куда-нибудь. — Пробурчал Стивен. — Если Дрейк нас сюда отправил, значит, верил, что нам надо куда-то прийти. Вот мы и пойдем.

Отряхнувший со штанов пыль Дэйн шепотом спросил дока:

— А у меня за спиной крыльев нет? Ты поглянь, а? Может, я тоже… особенный?

Лагерфельд покачал головой, а Регносцирос недовольно сжал челюсти — едва в пыль не сплюнул.

Ступая за Аароном Канном, двинувшимся наугад, команда начала путь.

Какое-то время двигались молча. Рассматривали окружение, состоящее из двух неизменных составляющих: мелкокаменистой земли под ногами и делавшегося то густым и непроницаемым для взгляда, то тонким и почти невесомым, тумана. Время от времени задевали друг друга локтями, вглядывались в сероватую завесу, прислушивались к собственным шагам и дыханию. Изредка по сторонам прошмыгивали темные сгустки непонятной природы — краем глаза заметные, а стоит повернуться и посмотреть в упор, как ничего, вроде бы, и нет.

Наконец, Дэйн не выдержал.

— Мне одному кажется, что, помимо нас, здесь есть что-то еще?

— Нет, не кажется. — Угрюмо отозвался док. — Но не уверен, что хотел бы столкнуться с этим «чем-то» лицом к лицу. Не думаю, что они будут похожи на тех уродов, которых напрограммировал Логан.

— Это точно.

— Т-с-с-с. Всем замереть! — Вдруг напряженным шепотом скомандовал Канн и взмахнул рукой — мужчины тут же встали. — Тихо.

Со всех сторону медленно подступала тьма — сгущалась, уплотнялась и как будто принюхивалась к путникам. Агрессивно клубилась, присматривалась, словно бы готовилась атаковать.

— Закрыть глаза. Дышать медленно. Успокоить пульс до нормального и стоять, пока я не скажу, что можно идти.

Отряд повиновался приказу — ни шороха, ни движения, ни звука. Тяжело и гулко бились четыре сердца; шуршала в чьем-то кармане терзаемая пальцами бумажка.

— Тихо, я сказал…

Шорох смолк.

Они делали то, чему их учил Дрейк: притворились статуями, прикрыли веки и пытались погрузить ум в состояние абсолютного безмыслия и полного нерушимого спокойствия. И если в тренировочном зале к концу второго дня подобная процедура давалась без труда, то здесь, в Коридоре, где враг возникал неожиданно и никто не знал его в лицо, процесс обретения баланса давался крайне тяжело. Хотелось распахнуть веки. Хотелось взглянуть — кто там? Что там? Вдруг оно все-таки нападет? К чему быть готовым?

Из всех стоящих рядом мужчин этот приказ нарушил только сам стратег — он так и не смог заставить себя не смотреть; таращился в окружившую их тьму, распахнув глаза.

И зря.

Тьма смотрела в ответ. Не просто смотрела, пожирала его незрячими глазницами, слепо вглядывалась не в тело — в душу, а через секунду выпустила и щупальца — принялась скользить мутноватыми отростками по щитам. Она шарила ими с такой тщательностью, будто была уверена — есть брешь, есть — стоит лишь хорошенько пощупать, и лазейка обязательно найдется, а вы пока постойте, подождите — вкусные мои консервы…

Сердце Аарона принялось быстро ускорять ритм.

— Канн!

Кто-то дернул его за руку — доктор.

— Не смотри туда! Закрывай глаза срочно, болван. Срочно! Всех погубишь!

Но тому сомкнуть веки казалось равносильным самоубийству.

— Она щупает наши щиты. Она пытается пролезть внутрь, тварь!

— Закрой глаза! — Прошипел Баал. — Она не видит тебя, но слышит и чувствует.

Его взяли за руки с двух сторон — левую ладонь стиснул Регносцирос, правую Лагерфельд, и Канн вдруг почувствовал себя совсем как в далеком и почти забытом им детстве, далеко отсюда, где-то в другом мире. Тогда они играли во дворе в футбол, а после другую игру — какие-то цепи, и вот так же стояли, сцепив ладони, чтобы разбежавшийся противник не проник, не прорвался сквозь ровный строй, не сумел победить стоящих грудью за победу друзей.

И стало легче. Да, все хорошо. Дрейк предупреждал, что будет именно так. Надо следовать его словам: закрыть глаза, усмирить эмоции, отключить ум. Страшно, да, страшно, но ведь он предупреждал…

Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Пульс нехотя начал замедляться.

Интересно, она еще там? Все еще щупает?

Вдох, выдох…

А если нащупает?

Блин, отключить ум. Сука, как же его отключить, когда вот так?

— Давай. — Прошептал кто-то со стороны. — Успокаивайся.

И он последовал совету.

Вдох-выдох. Забыть о тьме вокруг. Вдох-выдох. Сколько еще их придется сделать? Сотню? Две?

Когда по его внутренним часам прошел час — не меньше, Аарон позволил себе «зыркнуть» — подсмотреть совсем чуть-чуть через приоткрытую щелочку (если она все еще там, он тут же сомкнет веки и примется глубоко дышать), но к его непомерному облегчению, тьмы вокруг не оказалось. Лишь тот же привычный серый Коридор.

— Ее нет. — Прохрипел он и позволил пальцам разжаться — выпустить чью-то ладонь. — Ушла. Ребята, она ушла.

И когда осознание этого факта проникло внутрь, он медленно выдохнул и опустился на корточки. Вытер пот со лба, потер висок.

— Это сложнее, чем было в тренировочном зале. Сильно сложнее.

— И это только начало. — Подбодрил его «крылатый» друг. — Дальше будет хуже.

— Спасибо, утешил.


Циферблат на часах показывал, что в пути они находятся почти три с лишним часа. Безрезультатном пути — дороге вникуда. Вокруг не становилось ни светлее, ни темнее — все та же пыль под подошвами ботинок, все то же безмолвие и тишина. Ни людей, ни строений, ни любых других знакомых и не знакомых глазу очертаний — вообще ничего. Даже подъемы и спуски — и те отсутствовали. Полный морок вокруг.

Дэйн пыхтел громче всех — не то от усталости, не то от раздражения.

— А Дрейк ничего не говорил про указатели? Ну, какие-нибудь стрелки, развилки, компасом никого не снабдил?

Друзья молча качали головой.

— Как тут что-то найти, если вокруг вообще ничего нет? Мы движемся в наугад выбранную сторону, а то и вовсе по кругу. Ерунда, да и только.

Он только что озвучил общие мысли, которые никто не решался высказать вслух — что толку? Начальник объяснил: если вам суждено найти Мистерию (а шансы есть), то вы ее найдете. А нет, так…

Да, про «нет» помнили все.

«У вас будет несколько дней на то, чтобы вдоволь полюбоваться тем, как рушится этот мир».

Дрянная миссия, ни о чем. Да по этим просторам можно скитаться без конца и без края и так никуда и не выйти. Неужели он действительно верил, что в этой мути возможно отыскать нужный вход в некое хранилище Знания и Мудрости?

Верил, иначе не послал бы.

— Дерьмовое место. — Недовольно высказал очевидную истину Эльконто, вздохнул и принялся глушить растущую в груди тоску разнообразными мыслями. Какое-то время думал о штабе, о том, что на полях сражений теперь, наверное, непривычно тихо — ни взрывов, ни автоматных очередей, ни дыма — в Реакторе сообщили, что всех повстанцев эвакуировали. Куда? Как собираются объяснять им происходящее? Вернут ли после на Войну?

Ну, не вернут, так система отберет новых. Опять запустят солдат, опять зазвучит боевая музыка, и все вернется на круги своя.

Если вернется.

Идут. Они ведь идут? Значит, придут.

Потом стал думать о собственном пустом доме: Ани в нем нет, Барта тоже — они в некой Фляндии, в безопасности — хорошо. Он скучал по ним. Черт, не прошло и нескольких часов, а уже скучал так сильно, будто не видел месяц. Ничего, главное, идти. Ноги шагают? Голова варит? Вот и отлично. Любой путь заканчивается результатом, даже если это отсутствие такового. Но было бы крайне хорошо вернуться в Нордейл победителями. С книгой (или без нее), но уж точно с нужным Дрейку ответом о том, как же соорудить вокруг мира нужный энергетический корсет. Или чего он там собирается мастерить? А потом присоединиться к друзьям. Поди, не рванут сразу обратно? Позволят искупаться в озере, посидеть с вытянутыми ступнями у костерка, просушить портянки и насладиться ни с чем не сравнимым ощущением того, что все уже хорошо — все стало хорошо.

Дэйн так погряз в мыслях, что вместо промелькнувшей прямо перед глазами тени, он видел вьющийся над поленьями дымок, висящие горстями звезды, слышал умиротворяющий плеск воды и полуночный стрекот незнакомых цикад. Ведь в мире Бернарды есть цикады? Или какие-нибудь похожие «стрекуны»? Да, по-любому есть. Он бывал там дважды, но просто не помнил.

В отличие от снайпера, Стивен Лагерфельд думал не о доме, отданном на попечение друзьям коте — Пирате — и даже не о временно опустевшем на Войне госпитале. Он думал о превратностях судьбы и странностях человеческого мировосприятия. Вот почему, когда тебе тяжело, ты страдаешь, ворчишь, бухтишь, едва заставляешь себя идти вперед, все готов бросить, остановиться и прямо тут лечь и умереть, а когда все заканчивается, едва помнишь о трудностях? И сколь бы ни было тяжело, память планомерно замывает и тревоги, что испытывал в моменты печали, и боль от стертых в кровь пяток, и даже жгучее желание поспешно вернуться, а оставляет лишь сладкий результат совершенных действий — будь то победа, поражение или же просто очередная пересеченная черта. Любое путешествие где-то начинается и где-то заканчивается — когда-то закончится и это.

Помнится, когда-то экзамены в медицинской Академии казались ему далекими, а дни обучения нудными, как застойная вода в колодце, но ведь пришел срок — и вжи-и-и-их! — все оказалось позади. А последующее обучение в Реакторе? Тренировки, спец. подготовка, выработка профессиональных навыков — тогда время тоже, бывало, ползло улиткой, а от монотонных будней хотелось выть волком, а теперь, вот, не помнятся ни синяки, ни боль в мышцах, ни проваленные тесты, ни повторная их пересдача. Канули в прошлое и подколки тогда еще не сработавшихся вместе ребят, забылись мимолетные обиды, редкие потасовки и даже совместные, иногда затянувшиеся до раннего утра посиделки. Остался результат: он — врач. Лучший на Уровнях нейрограф. Все. Иногда в вылазках мокли ноги, мерзло тело, обгорала кожа — все это болезненно лишь в тот момент, когда оно происходит, но стоит действию завершиться, а на смену началу прийти концу, как тяготы уходят, а мозг вновь говорит: «Я — вот он! Бодр и готов к новым свершениям, пусть даже впереди будет тяжело…»

Что ж, тяжело. Но и это забудется. Серый Коридор станет воспоминанием — старой фотокарточкой без цвета и запаха, а, вспоминая тени, они будут смеяться за кружкой пива в баре. Еще одна черта — что-то впереди, что-то позади.

Вот только в одном Стивен был готов поклясться: он был бы рад, если бы поход в Криалу остался позади как можно скорее. Вроде и особых трудностей нет, но уж слишком дискомфортно. Непривычно, что ли.

Мысли доктора отражал в собственной голове и стратег. Вот только более мрачные мысли, тяжелые, обросшие черными, похожими на те, что он недавно увидел, щупальцами.

Вот как, спрашивается, можно отправляться на задание, не зная ни цели, ни направления, ни качество препятствий, ни количество врагов, еще и безоружными? Ну, хорошо, про цель он соврал — она есть, но как быть с остальным?

Почти четыре часа «тупой» безрезультатной ходьбы, и ни единого намека на смену пейзажа. С собой ни карты, ни навигационного оборудования, ни средств связи с внешним миром. Нет, он не ворчит и не высказывает недовольства — надо, так надо (кто он такой, чтобы обсуждать приказы Начальника?), — но хотелось бы определенности. Что ищут? Каковы шансы на успех? Как полученный результат доставить назад?

Канн привык не просто действовать, но ЗНАТЬ: как действует? Для чего? Сколько времени займет выполнение задания? На какие этапы оно делится? Была ли завершена предыдущая фаза? Если нет: какие последствия и что предпринять, чтобы обеспечить наилучший исход?

А тут тебе ни фаз, ни графиков, ни даже информации для разработки плана. Идите, мол, ребятки, ищите, что требуется. Ну, идут, ищут, а вокруг атмосфера хуже, чем в фильме ужасов, — то черные глаза вынырнут прямо из воздуха, то сгустки сбоку промелькнут, то истошный крик позади раздастся… Бросаться, спасать? Кого и от чего? Самим бы спастись, а то тварей, которые здесь обитают, не то что Логан — сам Создатель представить не смог бы …

— Не тяни это в жизнь. — Посоветовал шагающий позади Баал.

— Что? — Буркнул через плечо Канн.

— Ты думаешь о них — о тенях. Подсознательно постоянно боишься, что какая-то вынырнет перед твоим лицом, постоянно находишься в боеготовности.

— А ты не находишься?

— Нет. Я их чувствую.

— Хотел бы, как ты — просто чувствовать все и не ждать подвоха.

— Нет, ты бы так не хотел.

— Это почему еще?

— Потому что для того, чтобы чувствовать все так, как это чувствую я, нужно быть не совсем человеком.

— Да? А кем надо быть.

— Надо быть демоном.

— Ты шутишь что ли?

Но он не шутил. Когда заинтригованные ходом беседы Лагерфельд и Эльконто остановились рядом, Баал лишь усмехнулся.

— Развлечь вас, что ли, своей историей? А то так и будете гадать, откуда у меня крылья.

— Да уж развлеки! — Охотно отозвался Дэйн. — Это всяко лучше, чем пялиться в этот туман. Я об него глаза уже сломал, а тут хоть какое-то развлечение.

— Да уж, развлечение. — Регносцирос пожевал губами. — Ладно, идите вперед — я позади. Поди, все услышат.

* * *

— Эта долгая и крайне странная история началась не с меня, но с моей матери — обычной, на первый взгляд, женщины, но, как и все, со своими «тараканами». И если «тараканы» многих — это желание быть любимыми, успешными, значимыми или же просто оставить позади себя какой-то след, то навязчивой идеей моей матушки всегда являлось богатство. Нет, не просто богатство, но огромный неиссякающий поток денег, рожденный кем угодно: судьбой, богом, удачей или же простым везением, но только не ее собственными усилиями. По крайней мере, не натужными. Ничего необычного, правда?

Отряд двигался вперед; рассказывая, Баал зорко следил за тем, чтобы в пределах видимости не возник очередной сгусток непонятной природы, — не позволял своему вниманию рассеиваться. А то истории, они такие, — сам не заметишь, как отвлечешься, погрязнешь в мыслях о прошлом, а очнешься уже в ловушке. Да и других в нее заманишь.

— Один обычный человеческий мир, одна неприметная внешне девушка, выросшая в нищете. Всем известно, если человек в процессе взросления наделен некой навязчивой идеей — будь то стать всемирно известным, обучиться сложным языкам, доказать всем, что ты не лох, обрести могущество или же изъездить полмира — будьте уверены: однажды он найдет способ сделать это. Иногда даже вопреки законам логики или же если за обретение желаемого придется выплатить непомерную цену. А это как раз наш случай. Точнее, случай моей матери. Много лет проработавшая библиотекаршей, существовавшая на крайне низкую зарплату и живущая в трущобном районе, в котором ни один уважающий себя человек не хотел бы добровольно жить, она всегда искала способы абстрагироваться от реальности. Мол, нет, она не серая, не скучная, не нищая — она лишь пытается найти способ встать на ноги и стать такой, какой она всегда мечтала — уверенной в себе, властной, богатой и ни от кого не зависимой. Преследуя эти цели, моя мать, что неудивительно, крайне любила посещать всякого рода эзотерические кружки: вступила в клуб чернокнижников, много времени проводила у гадалок, постоянно общалась с подобными себе, повернутыми на поиске легких способов обретения счастья женщинами, часто приглашала тех в гости, где под бокал, а чаще бутылку вина, они пытались воплотить в жизнь вычитанные, подсмотренные или услышанные где-то заклинания. В общем, практиковали черную — да-да, не смотрите на меня так, — черную магию.

Баал на мгновение умолк; подцепил носком ноги камешек побольше и пнул его — тот описал дугу и скрылся в тумане. Никто не перебивал и ничего не спрашивал. Регносцирос мысленно задавался вопросом, все ли его друзьям ясно — ведь мир миру рознь, — но раз никто не задавал вопросов, значит, ясно. Рассказ продолжился.

— Стоит, наверное, упомянуть, что в отличие от Нордейла и вообще мира Уровней, где мы живем сейчас и где материю гнут и изменяют только представители Комиссии, но не обычные люди, мой мир был погрязшим в темных обрядах. Не знаю, почему — никогда не мог этого понять, но факт: гораздо более часто люди покланялись темным, нежели светлым богам. И развитие, вроде бы, на уровне, и давно уже не древние века, когда жили в пещерах — вокруг технологии, удобства, современный комфорт, но обряды, пронесенные в умах и сердцах людей, выжили. Мне по сей день кажется это странным, хотя свой мир я не посещал уже очень давно, да и впредь не собираюсь. Не думаю, что там что-нибудь изменилось.

— А твой мир похож на мир Бернарды? — Спросил Стивен. — Тоже поделен на государства, с разными языками и находящийся на одном-единственном слое?

— Имеешь в виду, планете? Да, в это он схож. Мой мир тоже существовал на планете, которая называлась, да и, наверное, до сих пор называется Гулат, что с древнего местного диалекта означает «Сталь». Думаю, из-за обилия в почве железа… Но я отвлекся. Итак, регион Урмани, небольшой городок Средний Кураст. На чем я остановился?

— На матери. — Подсказал Канн. — На ее любви к эзотерике.

— Точно. Так вот, я до сих пор не знаю, подсказал ли ей кто-то то заклятье или же она вычитала его в своих многочисленных книгах, но однажды она решила провести ритуал по призыву в мир живых демона.

— Зачем? — Эльконто даже запнулся от удивления. — Они же, насколько я знаю, опасны?

— Все существа нижнего мира опасны, поэтому я тоже не хотел идти туда, где мы сейчас, но ничего не попишешь. Да, демоны опасны, но так же они иногда исполняют человеческие желания. Вот только взамен просят не больше и не меньше — душу.

Никто не стал сказанное комментировать, лишь едва слышно хмыкнул Канн. Баал улыбнулся. Да, его друзья навряд ли знают об этой бесценной субстанции много. Книги, фильмы, редкие философские размышления — всего этого не достаточно, чтобы знать детали, а Дрейк не часто упоминал о них, зная, что в его мире стоит непроницаемый для «темных» заслон и что душам населения его мира навряд ли что-то угрожает. Но их Начальник всегда был умным малым. Гораздо умнее, чем многие предполагали.

— Так вот, в один из темных осенних вечеров, окружив себя горящими свечами, обложившись ритуальными зельями и нарисовав на полу некий нужный символ, — я до сих пор не знаю подробностей — моя мать прочитала то самое заклинание, которое, по ее мнению, должно было призвать в мир живых демона. Закончив чтение, она какое-то время выжидала, но ничего не случилось. По крайней мере, не сразу. А далее произошло странное событие, которое она поначалу никак не связала с проделанным обрядом: в дверь постучал сосед. Насколько я знаю, он жил на соседней улице через дорогу; владел собственной автомастерской, пребывал в расцвете сил и хорошей физической форме, и к тому моменту моя мать по нему какое-то время сохла. В общем, был ливень, гроза в тот вечер обрушивала на Кураст тонны воды, а у соседа, как выяснилось, случилась проблема с замком. То ли заело, то ли сломался вставленный ключ, и, не зная, куда податься в непогоду, он постучал в единственную квартиру, хозяина, точнее, хозяйку которой он знал. Мать, понятное дело, открыла и впустила гостя.

Баал вновь умолк. Теперь даже от спин его товарищей исходил интерес — продолжай, мол, чего там дальше? Мы слушаем.

— Мда. Наверное, спустя годы какие-то детали не смогу связать даже я, но основную судьбоносную линию я помню. В ту ночь моя матушка, разочарованная неудачей с ворожбой и изрядно после этого выпившая, зализывала душевные раны не в одиночестве, а в постели с парнем. Огненная ночь, жаркий секс и щемящая надежда на то, что она наконец-то нашла родственную душу. Как же, ее выслушали о самом сокровенном: немного пожурили за алчность, посочувствовали ее нелегкой жизни, выспросили о мечтах и тактично и незаметно задали вопрос о том, а чем же она, собственно, готова расплатиться за счастье? «Всем» — так она тогда сказала. Да, именно так, хотя мне призналась в этом лишь много лет спустя. В общем, сомневаюсь, что в тот вечер она поняла, что отворила двери демону и жаловалась на невзгоды ему же, ведь принято считать, что жители ада являются взору в виде черного дыма или же силуэта, но никак не собственного соседа, с которым ей всегда хотелось завести интрижку. Но беда в том, что демонам гораздо легче залезть в чью-нибудь шкуру, нежели являть истинный облик и терпеть неудобства среднего мира, терзаясь необходимостью тратить силы на беседу в отсутствии твердой оболочки — на это уходит уйма энергии. А вот поймать первого встречного, временно завладеть его разумом и вершить дела, не расходуя силы на поддержание собственного облика, — это пожалуйста. Жаль, что моя матушка об этом не подозревала, хотя теперь, признаться, я сомневаюсь, что знание сего факта что-то изменило бы. Ведь, как я уже говорил, если человек намерен чего-то добиться, да еще и любой ценой, всегда найдется и тот, кто будет готов предложить ему сделку.

— Так этот сосед и стал впоследствии твоим отцом?

Вопрос прозвучал бестактно, но он попросту не мог не прозвучать. Есть такой вид вопросов, которые сдержать внутри попросту не хватает сил. Регносцирос не стал обижаться на Эльконто — этому увальню он всегда прощал многое, наверное, как и Лагерфельд, за красивые глаза и умение не прикидываться, но «быть» плюшевым медведем, а так же за искреннюю, пусть часто и завуалированную доброту внутри. Тем более, чего обижаться, если уж сам вызвался ворошить в памяти события прошлого? Назвался груздем, как часто говорила Бернарда, так и полезай в кузов. Правда, зачем, будучи грибом, лезть в непонятный кузов, Баал не понимал никогда, но поговорку, тем не менее, почему-то запомнил.

— Да, можно сказать и так. Но моим отцом в итоге стал не он, а тот, кто сидел у него внутри — демон.

Вновь удивленно хмыкнул идущий впереди Канн.

— Вот чего я не знал, так это того, что демонам приходится размножаться таким же путем, как и нам, людям. Неужели это обычная практика?

— Сомневаюсь. Скорее, исключение из правил. По крайней мере, ни я, ни, как выяснилось впоследствии, Дрейк, о таком больше никогда не слышали. Союз демона и человека — это прямое пересечение миров и настолько же редкое явление, как и град во время засухи. Такого попросту не должно было случиться, но случилось. И я до сих пор не знаю, ошибка ли это природы или же заложенный в вираж судьбы непонятно кем великий смысл, но результат один, и он налицо — это я. Получеловек-полудемон с одной второй человеческой души.

— Одной второй — это как? — Дэйн аж встал на месте от изумления.

— Одной второй — это значит половиной. Но об этом позже, ладно? Иначе я собьюсь.

— Как скажешь. Ты, главное, рассказывай — уж, очень интересно дослушать, а хронология не важна. Благодаря тебе я хоть на время забыл об этих говнотенях, да и шагать веселее.

— Это точно. — Подтвердил Стивен. — Хоть монотонность пропала.

— Рад развеять вашу скуку.

— Эй, да это не скука. Ты думаешь, мы не в курсе, что эта история до этого момента вслух, скорее всего, не звучала?

Канн как-то по-особенному проникновенно заглянул в черные глаза Баала, и тот тут же отвернулся, принялся изучать туман слева с такой тщательностью, будто невидимый прожектор транслировал туда изображение голых девиц.

— Мы ценим твою откровенность. И ты не подумай — с крыльями ты или без — нам плевать, ты наш друг и всегда им будешь. Даже если на этом месте прервешь свою историю и ни слова больше не добавишь. Какая разница, от кого ты родился, если человеком при этом стал хорошим?

— В том-то и дело. — Покачал головой Баал. — Не уверен, что я стал хорошим человеком сейчас, и уж точно не был им тогда. Но лучше, наверное, по порядку. В общем, как можно предположить, через девять месяцев после той памятной ночи родился я. Маленький мальчик с пронзительно-зелеными глазами.

— Зелеными?

— Да, зелеными. Так говорила мать. Это немаловажный факт, поэтому я хотел отметить его сейчас. А наряду с моим рождением произошло еще несколько вещей. Точнее, они начались еще до моего рождения, а если уж быть совсем точным, то почти сразу же после исчезновения из жизни матери того самого соседа, по которому она продолжала горевать не то неделю, не то две — в общем, до момента, пока не выиграла в лотерею первую крупную сумму.

— Думаешь, это связано со сделкой? — Предположил док.

— Конечно, а с чем же еще? После первого выигрыша были еще и еще. Любые ее начинания моментально приносили прибыль, дела шли в гору, и все, к чему бы она с тех пор ни прикасалось, будто становилось золотым и начинало тут же тянуть в ее жизнь деньги. Удивительное совпадение, не правда ли?

— Здорово. Что б я так жил. — Фыркнул снайпер. — Хотя я итак вроде неплохо живу…

— Да ты просто завистник.

— Утрись, Стив. Если кто из нас и завистник, так это ты! У тебя всего-то и есть, что…

— Эй, вы дальше будете слушать?

Регносцирос был совсем не прочь насладиться очередной перепалкой, которая неизменно поднимала настроение всем ее участникам, но раз уж решился раскрыть душу, то лучше не держать ее, как ценную дверь, открытой — пыли налетит. Вот дорасскажет и сразу закроет.

— Мы слушаем-слушаем… — Донеслось спереди.

— Угу. — Кивнул стратег. — А пока слушаем, может, перекусим? Предлагаю привал, а то я чего-то немного утомился.


К моменту привала часы показывали половину девятого; в Нордейле вечер. Где-то там, в оставленном ими мире, города обнимал закат. Чихали движками, поднимая пыль и облака газа, автобусы, сидели в закусочных, устав от рабочего дня, люди: развлекались, сплетничали, жевали картошку, резали жареное мясо и поднимали вверх, чтобы ударить друг о друга прозрачными боками, кружки с пивом.

А, может, и не поднимали.

Может, на улицах бушевала непогода, и жители попрятались в привычных убежищах-квартирах; рестораны пустовали. Возможно, никто не жевал картошку, не пил этим вечером спиртное и даже не перемещался по улицам, ведь Дрейк начал эвакуацию? Возможно, все давно уже спят: кто где. Одних накрыло прямо за офисными столами, других в коридорах у кофейного автомата, третьих в проходе магазина или у кассы, четвертых прямо на тротуаре по дороге к дому. И теперь безмолвные представители Комиссии, раз в столетие явившиеся из зоны незримого Реактора в область видимого, перемещали многочисленные безвольные тела в машины: грузили невидимыми тросиками, клали на носилки, перемещали в кузова…

По крайней мере, именно такой успел представить эту картину Дэйн, пока открывал найденную в пищевом отсеке рюкзака пачку с крекерами.

— Ты опять за печенье схватился? Распакуй лучше прессованное мясо — сытнее будет. — Посоветовал док.

— Сам знаю, чего хочу. — Буркнул снайпер и кинул в рот первый соленый крекер. Захрустел, заперемалывал его, словно агрегат по переработке твердых отходов, даже запыхтел от усердия. — А ты мне и свои оставь, если не любишь.

— Тут я все любишь. — Проворчал Стив и тоже занялся вскрытием упаковки.

Темно, серо, убого. Ни ветерка, ни солнечного лучика. Депрессивная который час подряд картина. Сидели прямо на рюкзаках, вытянув усталые пыльные ноги перед собой.

Даже жуя, Аарон продолжал непрерывно вертеть головой — все ждал не то подвоха, не то обхитрившей его взгляд и подкравшейся слишком близко тени.

— Да кончай ты их высматривать. — Баал хлебнул воду из фляги и вернул ту на пояс. — Нет их пока рядом.

— Вот это меня и напрягает. Странно даже — почему нет?

— Потому что у щитов пока хороший заряд. Не видно нас.

— А той тьме со щупальцами было видно?

— Ну, то был кто-то посильнее. Но таких поблизости пока нет. По крайней мере, я не чувствую.

— А ты хорошо чувствуешь?

— Да уж лучше, чем кто-либо еще.

Ответ показался Канну неутешительным, но головой тот временно крутить перестал, подуспокоился. Извлек из недр туго набитой сумки первую попавшуюся банку и, взявшись за язычок, отогнул — превратил из прямой в дугообразную — крышку. Последним из присутствующих принялся жадно закидывать еду в рот и запивать водой; густо запахло тушеной свининой.

Минуту-другую ели молча, затем стратег, мысленно промотав рассказанную Баалом историю вперед-назад и посмаковав ее на все лады, спросил:

— А как вышло, что ты сумел сохранить столько воспоминаний? Нет, мы — приближенные Дрейка, конечно, привилегированные ребята — знаем об остановленном времени, помним о детях и процессе их зачатия, иногда, хоть и не часто, мотаемся по другим мирам — в общем, помним многое из того, чего не помнят (и не знают) другие, но даже я — я! — не сумею выудить из памяти столько деталей о собственном детстве. Из того, что сохранилось: какой-то двор, покосившийся дом — очень давно; много зелени вокруг. Я любил крыжовник, когда был маленький — это помню. Еще играли с ребятами из соседнего двора, но в голове уже ни лиц, ни имен. А ты, как мемуары написал, и теперь читаешь.

Регносцирос кособоко и невесело усмехнулся, меланхолично взглянул на зажатый в пальцах кусок плотного цельнозернового хлеба, затем поднял темные, как омут, глаза на Аарона:

— А мне нельзя забывать. Да я и не смогу при всем желании — не так устроен мозг; мы с Дрейком говорили об этом, решили все оставить, как есть. Да и лучше мне. Помнить.

Он долго молчал — не ел и не пил, просто сидел, о чем-то думал, кажется, грустил. Тишина разбавлялась поскрипыванием работающих челюстей, растирающих друг о друга еду зубов и шорохом специальных упаковок, которые предстояло сложить и забрать с собой: Начальник приказал в Коридоре не сорить, чтобы на всякий случай, как он выразился, «не злить место».

— Я бы и сам все давно стер. Наверное. А, может, и оставил бы. В любом случае, хорошего в моих воспоминаниях мало. Мать любила меня ровно до тех пор, пока мои глаза не начали менять цвет, а случилось это в возрасте лет шести. Вот к тому моменту она не просто заподозрила неладное, а убедилась в том, что в ту ночь в ее доме ночевал не сосед, но зазванный ею самой гость. Гость, который не представился и даже не озвучил условия сделки: просто пришел, выслушал, сделал так, чтобы ее жизнь наполнилась богатством и зачал меня — не нормального ребенка, но ребенка-демона. Деньги, к слову говоря, к тому времени по непонятной мне причине стали приносить ей все меньше радости. Вроде и достаток есть: дом, хорошая одежда, множество пустышек-друзей, занятые пустой болтовней вечера, редкие непродолжительные хобби, короткие интрижки, долгие задумчивые взгляды в полупустой бокал и все больше хворей, болезней, истерических припадков и продолжительной хандры. Что-то шло не так. Казалось бы, живи и радуйся: ты — мать, ты богата, можешь щелкнуть пальцами, и к твоим ногам падут все золотые яблоки если уж не целого мира, то целого города — это точно, но вместо этого она подолгу беспричинно злилась. Чуяла, что тот незнакомец забрал что-то ценное: не то частичку ее жизненной энергии, не то очерствил сердце. Она боролась, сколько могла, и у нее неплохо получалось, пока я был похож на обычного ребенка, то есть был таким, как все: играл, познавал, раздирал коленки, на что-то жаловался, канючил, засыпал после ее поцелуя под одеялом с нарисованными на нем летающими тарелками…

— Чем?

— Ну, э-э-э… как объяснить? В твоем мире разве не мечтали вступить в контакт с инопланетными цивилизациями?

— Не помню. — Канн качнул светловолосой стриженной головой.

— Не важно. Наши жители именно так представляли себе транспортные средства иной цивилизации.

— Угу, понял.

— Так вот, хочу сказать, тот период был не самым худшим в моей жизни — лучшим на тот момент, я бы сказал. Тогда мать все еще изредка улыбалась, а я чувствовал себя нормальным. Маленьким и хлипковатым, что бесило, но, в целом, обычным. А потом…

Что-то произошло потом — они все это видели. Баал редко выпускал на лицо эмоции, но этот Баал, что сидел рядом с ними на пыльном рюкзаке, окруженный туманом, тишиной и печалью, выглядел другим — открытым и потерянным.

Никто не торопил. Рассказчик сам должен решать, где продолжать и продолжать ли, но интерес слушателей рос. Прекратили шуршать бумажки, жеваться крекеры, обтираться от желто-бурой взвеси ботинки. Едва заметно переливались вокруг почему-то сделавшиеся видимыми глазу Дрейковы щиты, заряды которых единогласно высвечивали на браслетах цифру 97 %.

— А потом я стал меняться. — Почти нехотя с долей отвращения констатировал Баал. — То ли демонической части меня потребовалось больше времени, чтобы развиться, то ли я какое-то время сдерживал ее, следуя указам матери и пытаясь быть «хорошим», но однажды все изменилось. Не сразу, постепенно, но довольно быстро. И вообще, вам еще не надоело слушать?

— Не-е-ет!

Единогласно произнесенное слово заставило его усмехнуться.

— Ну, там можно долго рассказывать, особенно если углубиться в подробности. Думаете, вам не наскучит? — И, глядя на качающиеся головы, добавил. — Тогда нам лучше двигать. Поговорить сможем и по пути, а то скоро ночь.

— Тут всегда ночь. — Прозаично заметил Дэйн.

— Ночь по часам. Навалится усталость, и придется делать привал.

— Он прав. — Поддержал Канн. — Пока есть возможность двигать, давайте лучше двигать.

— Еще бы знать, куда двигать. — Тяжело вздохнул док, удрученно глядя на пакетик с мусором, который держал в руке. — А то утомляет так идти — без направления.

— Ничего. Бывало и похуже. — Попытался подбодрить стратег, но его слова на оптимистичный лад группу не настроили.

Все знали — хуже еще не бывало.


До того как сделали привал, Баал успел поведать о странных, не поддающихся ни логике, ни обычному человеческому объяснению, изменениях, что случились с ним в возрасте шести лет сразу же после того, как мальчишечьи глаза поменяли цвет с ярко-зеленого на непроглядно черный. О том, как вдруг начал видеть людские оболочки иначе: не в качестве тел, но сгустков эмоций, желаний, питательной энергии. Как начал «унюхивать» людские мысли, чувствовать приближающиеся беды и видеть «подселенцев».

— Это такие субстанции, — объяснил он, — которые иногда подселяются к человеку и живут с ним, питаясь страхом или радостью, в общем, чувствами. Такие приходят во время медитации — выхода сознания во вне, когда человек ищет ответы на вопросы, а вместо этого находит дающий подсказки «голос» или даже видит гостя в собственной голове воочию. Иногда в образе некого святого, иногда аморфного существа, иногда ангела — у кого как. Сумевший обнаружить «подсказчика» горе-колдун радуется, в то время как подселенец жрет его жизненную энергию, советует черт знает что и даже изредка пытается управлять телом. В общем, сейчас не об этом. Я остановился на том, что стал их видеть…

— Ты говорил об этом матери? — Поинтересовался Стив.

— В том-то и дело. И лучше бы не говорил вовсе. Потому что, помимо того, что она начала водить меня сначала по докторам, затем по психотерапевтам, а после и вовсе закрывать в кладовке, чтобы не пугал ее страшными историями, она начала гораздо больше пить, а так же называть меня «дьявольское отребье», «ублюдок» и постоянно повторять магическую фразу «я так и знала». Чего знала, как знала? Мне тогда было невдомек. Я подолгу стоял в темной тесной конуре без воды и еды и никак не мог понять, почему меня вдруг перестали любить. Ведь я видел то, что видел, а желание сына поделиться открытиями с родной матерью вполне объяснимо. Однако мне быстро пришлось осознать кое-что еще: если не уверен, что тебя поймут, лучше молчать. Всегда. Без разницы, близкий тебе человек или далекий, должен он тебя любить, несмотря ни на что или не должен, а ответы на вопросы всегда предпочтительнее искать в одиночку. И тогда рассказывать о своих «видениях» я перестал. Это случилось к семи годам.

«К семи годам. — Отдалось эхом в голове у Стивена. — Сколько же он стоял в той кладовке? Сколько раз и по сколько часов? Один, безо всякого понимая о том, почему и за что находится там. А теперь его взрослого и не упрекнешь, что так мало говорит. А кто бы после такого болтал?…»

— Эй, ты там, случаем, не жалеешь меня? — Раздалось сзади.

Док усмехнулся.

— Ты точно чувствуешь людские эмоции. Но я не жалею, я просто анализирую и пытаюсь понять логику твоей матери. Неужели, несмотря на странности, она не встала на твою сторону? Ведь родной сын — сам говоришь — как можно наказывать за собственные грехи кого-то другого?

— Можно. Посмотри вокруг и заметишь тому множество примеров.

— Да уж. И жаль, что так. А про отца она тебе не рассказывала?

— Нет, хотя я спрашивал. Она врала, что он погиб, и лишь однажды, перебрав, призналась, что он был дьяволом и что надо было быть полной дурой, чтобы спать с незнакомцем.

«Точно». — Хотел согласиться вслух Лагерфельд, но чувство такта заставило его промолчать.

— Так о чем я говорил? Ах, да… Я начал видеть людей не такими, как раньше, и с этого все началось…

Баал рассказывал о том, как изучал людей, словно насекомых: дразнил, слушал, чувствовал, наблюдал за реакциями — чаще всего предсказуемыми — и даже манипулировал. Старухам объявлял во всеуслышание об их болячках и оставшемся сроке жизни, чем пугал последних до смерти, детей морил их же собственными страхами: то переодевался в призрака и скребся в окна, то начинал выть из кустов волком, то попросту кидался фразами «твой брат тебя ненавидит», «отец никогда домой не вернется» и наблюдал за рождающейся в их телах эмоциональной болью. Иногда предупреждал друзей о ждущих дома наказаниях и даже изредка помогал избегать их. Хотя друзья, как стало понятно из повествования, у него довольно быстро кончились.

— Я жил так, как хотел: наслаждался, издевался, вечно нажимал на самое больное, чтобы посмотреть на реакцию, и задавался вопросом о собственной сущности — чувствовал, что я не такой. Не то, чтобы я тяготился собственным поведением — им тяготились другие, — но никак не мог взять в толк, почему кому-то удается быть «хорошим», а мне все никак. Морали и нравоучения, которые мне постоянно читали взрослые, заставляли меня лишь скалиться в ответ и бросать обидчикам в лицо самые болезненные фразы, а колоть, как вы уже поняли, я умел. Много позже я понял, что то был не я — то был демон, та его часть, что росла у меня внутри, в то время как человеческая составляющая меня постоянно страдала от одиночества. Я не мог ни нормально общаться, ни играть, ни просто взаимодействовать с одногодками. Я был злым, агрессивным и совершенно неподдающимся воспитанию.

— И мать, наверное, это злило?

— Не то слово. К десяти годам она отреклась от меня.

— Что?!

Они остановились одновременно — даже Дэйн, и теперь все смотрели на ухмыляющегося сквозь болезненную маску друга с сочувствием.

— Эй, не надо так. Ну, не совсем счастливое детство, не повезло, но могло быть и хуже. Я, к слову говоря, тоже в долгу не остался — проклял ее, уходя. Обрек на долгую и мучительную болезнь, так что, гордиться мне нечем. Каким она меня называла, таким я и стал. Просто я не понимал тогда, «почему» все так происходит, а теперь понял, давно уже понял. — В черных глазах стыла боль — такая же застаревшая, как тина на поверхности гнилого пруда. Повисла пауза, в течение которой вдруг стало понятно, как тяжело и как долго Регносцирос носит на сердце прохудившуюся от времени рубашку печали. — Только легче мне не стало. Все вышло, как вышло. В этой истории нет правых и виноватых — есть просто стороны, суждения, выводы и мнения.

«Надеюсь, она болела не так долго, как мне тогда по ошибке хотелось, — читалось по его лицу, — надеюсь, она давным-давно умерла и избавилась тем самым от бремени, от ребенка-выродка и от жажды быть непомерно богатой — вечно довлеющего над ней проклятья. Но я не могу знать наверняка, я не знаю».

— Это ведь не конец истории? — Тихо спросил Аарон.

Баал раздраженно фыркнул и отвернулся. Долго молчал, прежде чем ответить.

— Нет, не конец. Но, боюсь, если услышите продолжение, вы осудите меня окончательно.

— А мы тебя не судим. — Мягко и невесело улыбнулся Стив. — Судит Бог или кто там есть на небе. И еще иногда Дрейк.

— Дрейк судит часто… — Невпопад поддакнул Дэйн.

— А мы хотим услышать окончание истории. — Уверенно кивнул стратег. — И поэтому, будь добр, расскажи ее нам.

Регносцирос продолжал молчать. Сложно — они видели — ему было сложно говорить, но каждый чувствовал, что присосавшаяся к его душе история-пиявка, уже высунувшая наружу любопытный нос, теперь должна обнажить и тело, и хвост — вывалиться наружу, шлепнуться на землю и начать корчиться от того, что ее отодрали от кормушки — свежей боли и крови.

— Расскажи, мы настаиваем. — Вторил Канну Дэйн. — Все, что ты скажешь, навсегда останется между нами четверыми, но тем самым оно и разделится на четверых. Станет легче.

— Да не станет легче! — Неожиданно взревел Баал. — Не станет! Я опоздал, слишком много уже совершил — поздно каяться.

Его злой и обреченный рык на миг сотряс тишину Коридора, а после исчез — запутался в тумане.

— Я всего лишь хотел объяснить, почему у меня есть крылья, и только.

— А объяснил уже куда больше, поверь нам. — Взгляд Стива сделался мягким, как подушечный синтепон. Этот специальный профессиональный взгляд, как Дэйн уже знал, всегда появлялся, когда док беседовал с пациентами, и всегда срабатывал безотказно — невидимой рукой гладил по голове, заставлял расслабляться, почувствовать, что о тебе заботятся. Сработал он и теперь. — Твой рассказ — это ценный подарок, и мы знаем это. Не лишай нас концовки.

Долгие секунды сомнений; тяжелое дыхание и исходящая от Баала горечь, едкое от самого себя разочарование и написанная на лице фраза «Не стоило мне начинать, не стоило. Но я уже начал». И прозвучавший в конце концов ответ:

— То, что вы услышите, может вам не понравиться.

— А ты не суди за нас. — Пожал плечами Дэйн. — Мы все не безгрешные, знаешь ли.

— Это точно. — Поддакнул Канн. — Но знать — всегда лучше, чем не знать.

— Не всегда. — Упрямствовал Баал.

— Всегда. — С нерушимым спокойствием отреагировал стратег и, чтобы усилить вес своих слов, вдовесок кивнул.

— Хорошо. — Регносцирос, наконец, сдался. — Только давайте продолжим после привала. Пара часов сна никому из нас не повредит, согласны?

Согласны. Что еще они могли ответить? От длительной прогулки у всех гудели ноги, от постоянного напряжения — головы.

— Да. Привал. — Согласился Канн. — Прямо здесь или поищем место получше?

— Давайте поищем. — Ядовито крякнул снайпер. — Может, найдем живописный обрыв, звенящий водопад и подушку из травы, над которой умиротворяюще щебечут птицы. Я — за.

— Значит, здесь. — Со вздохом подытожил стратег, и тяжелые рюкзаки упали на землю.

* * *

Финляндия.


Ночь шепталась шелестом травы, шорохом трущихся друг о друга дугообразных, иногда вытянутых в стороны на метр, а то и более, резных листов папоротника, хлюпала под ногами сырым мхом, подмигивала сквозь далекие кроны тянущихся в небо сосен мириадами незнакомых созвездий. Пахло прелой хвоей, мокрым лишаем, грибами и, вероятно, еще чем-то незнакомым, потому что Арви постоянно застывал и принюхивался: то прижимал уши к голове, то навострял их, словно антенны, то резко поворачивал голову и подолгу смотрел в темные заросли, где постоянно что-то шевелилось, пищало, издавало шорохи — жило привычной, но совершенно не знакомой ему ночной жизнью.

— Кого, интересно, он чует? — Тихо спросила Марика, и луч ее фонаря на мгновенье пересек второй — скрестился с ним, будто шпага, и ушел в сторону.

— Грызунов, я думаю. — Отозвался шагающий рядом Майкл. — Я уже заметил, что здесь растет много незнакомых растений. Грибы, ягоды, мох. Кажется, сотни его видов.

— А с виду этот мир очень похожий на наш.

— Похож. Но при свете дня ты заметишь разницу.

Они, как это бывало на Магии, решили прогуляться перед сном — побродить по окрестностям, подышать свежим воздухом, познакомиться с местом. В доме, где находилось много людей, пусть даже часть из них занималась делами в своих комнатах, им было тесно, непривычно. А прогулка умиротворяла.

— А дикие животные здесь есть? — Она волновалась за Арви. Пусть вокруг щит, который не допустит хищников внутрь, но сервал постоянно оглядывался, принюхивался, напряженно замирал — в общем, вел себя не так, как обычно, и Марика, не в силах успокоиться, не менее напряженно наблюдала за ним.

— Судя по растительности и вообще по атмосфере, есть.

Они зашагали дальше. На ветке невдалеке взмахнула крыльями и заухала сова — фонари тревожили ее, лишали привычного покоя. Отозвавшись на зов, из чащи пронзительно и длинно закричала еще одна — предупредила родичей о странниках.

Тело потело в куртке — ткань оказалась плотнее, чем требовалось в эту погоду. На улице, вопреки ожидаемой прохладе, их встретило влажное ночное тепло.

— Наверное, с утра шел дождь, а потом парило. — Майк тоже обратил внимание на тяжелый спертый воздух. — Здесь не так комфортно, как на Магии, да?

— Ага. Еще эти насекомые… — Пытаясь отомстить впившемуся в кожу комару, Марика хлопнула себя по той руке, в которой держала фонарь, и луч тут же вновь метнулся в сторону, а после заплясал на коре темных стволов. — Кусаются!

Ее спутник хмыкнул.

— Есть такое. Надо будет еще шерсть Арви прочесать на предмет кровососущих после того, как вернемся.

Представив, как убьет не меньше часа на осмотр пятнистой шкуры, которая постоянно будет играться и пытаться ухватить ее за пальцы, Марика вздохнула.

— А поначалу и правда казалось, что мир — как наш. Только здесь не так уютно, как-то… тревожно. Знаешь, как будто в воздухе не хватает спокойствия. Наверное, похожих друг на друга миров много, но я все равно буду скучать по Магии. Никогда не приживусь в другом.

«Не зарекайся. — Безмолвно ответил Майкл, но она услышала. Почувствовала его подернутые грустью мысли. — Быть может, нам придется здесь остаться навсегда. Кто знает?»

Нет, не придется! Все как-нибудь уладится, обязательно уладится, и они отправятся домой. Вновь разведут костерок у знакомого домика, запустят стиральную машинку, развесят привычные куртки во дворе и сядут пить чай. Достанут котелок…

— Слушай, а котелок бы здесь работал?

— Нет. — Ответ раздался без промедления.

— Почему?

— А ты не чувствуешь? Здесь в воздухе и земле есть энергия, но она другая, другого качества, что ли. Ее пришлось бы концентрировать для того, чтобы добиться хоть какого-то видимого результата, а котелок требует много.

Да? Она не знала. Значит, на Магии потоки более концентрированные? Тогда туда еще больше хочется вернуться.

— Я не привыкла без котелка.

— А я не привык без довольной тебя. — Улыбнулся в темноте Майкл и притянул свою даму поближе, обнял ее за плечи. — Все наладится, малышка, как-нибудь наладится.

— Думаешь?

— Будем об этом просить небо.

Небо. То мерцающее черное небо, что растянулось на многие километры над незнакомым миром? Если это поможет им вновь увидеть Золотой лес, пруд Бабочек, бабку Изольду и любимые пики гор, она будет просить все, что угодно. Даже этот неродной небосвод.

— Не хочу в дом. Непривычно. Людно и шумно, да?

— Да. — Тихо согласился спутник и потерся теплым кончиком носа о ее висок. — Шумно. Погуляем еще немного.


В пропахшей свежим срубом широкой гостиной первого этажа рваной, поделенной на множество слогов и ударений, речью бубнил телевизор. Кто-то постоянно переключал каналы, и из динамиков лился то хохот, то серьезный, вещающий не иначе как о новостях, женский голос, то музыка, то вовсе раздавались выстрелы — шло кино.

Ани морщилась. Она любила эти шершавые страницы, эту чуть помятую от времени обложку, этот дорогой ее сердцу сборник рассказов, вот только одно «но» — она любила читать его в тишине — по возможности полной.

Она сама выбрала эту комнату — дальнюю, но на первом этаже, а теперь задавалась вопросом, не лучше ли было бы занять другую, на втором — чтобы подальше от гостиной? Но эта ей нравилась: маленькая, даже уютная, с бежевыми деревянными стенами, большим, выходящим на лес, сквозь который виднеется залитая лунным светом поверхность озера, окном, маленькой тумбочкой, но большим зеркалом и широкой двуспальной кроватью. Кровать стала решающим фактором. В некоторых стояло по две — у разных стен, — а тут одна и длинная. На такой с легкостью поместился бы Дэйн, и его ступни не упирались бы в стену. В самый раз.

Если бы здесь был Дэйн.

Ани вздохнула и вновь провела кончиком пальца по строчкам. Каждый раз, когда она так делала, в голове начинал звучать глубокий низкий и умиротворяющий голос — сказки на ночь. Только он читал ей эту книжку, и только его она была готова слушать бесконечно. Но пока Дэйна нет, ей придется читать самой, потому что чтение отвлекает. Правда, отвлекает оно в том случае, если сначала удается отвлечься от непрерывного гула телевизора в гостиной.

Черт, ну кто там давит кнопки пульта?

У кровати, сложив лапы на белые с розовым кроссовки и приютив морду между ними, дремал Барт. Кажется, он был единственным, кому телевизор никоим образом не мешал.


— Как можно создать вкусную кашу, когда у меня из специй только соль и перец? А мясо с одной лишь морковью и луком? Это же катастрофа! И этим я был вынужден накормить тринадцать человек. Тринадцать человек, отведавших на ужин столь пресное блюдо. Позор… Это просто позор. Даже в самые давние времена, работая младшим помощником Ринара Дубуатье, я не чувствовал себя столь скорбно, как теперь…

Слушая беспрерывное ворчание сокрушающегося, как ей казалось без должного повода, Меган улыбалась. Ну, подумаешь, каша? И мясо было вполне себе вкусное и мягкое. Не всегда же наслаждаться деликатесами из ресторанов — можно иногда и по-простому. Бултыхались под ее пальцами в мыльной воде тарелки, пенилась в ладони губка, текла на тыльную сторону ладони из крана струя теплой воды.

Она сама вызвалась помочь с посудой — чем еще заняться? Одежда распакована и развешена, Дэлл занят помощью Маку — они уже минут тридцать как стучали сверху молотком. Вроде как кровать под Чейзером, стоило тому рухнуть на нее всем весом, развалилась. Не то подломились ножки, не то треснула поперечная доска — стоя у раковины, Меган хотелось хихикать.

— Я уверен, в местных магазинах должны найтись приправы. Тот же корень трутлы или же семена орвахи…

— Дорогой, семена орвахи собирают на твоем острове. Их и в Нордейл-то завозят редко, а что говорить про чужой мир.

Глядя на Клэр несчастными, как у выпнутого спать в прохудившуюся будку под дождем пса, глазами, Антонио попытался подбодрить себя самого.

— Ну, хоть литула или листья Карры?

— Бернарда обязательно поищет для тебя все, что ты напишешь. В крайнем случае купит местных кореньев — наверняка они пригодятся.

— Я не смогу… — Черноусый повар продолжать радировать обреченностью. — Не смогу кормить людей этими… примитивными запасами. Это же сушки! Коробки с сухими хлопьями, какое-то безвкусное молоко в картонных пакетах, черствый хлеб. Я бы пек сам — мне бы только хорошую просеянную муку из паярны, виранские дрожжи, пятипроцентное молоко из Лаймы, хлебопечку с ручным таймером — только ручным! — эти электронные вечно не отключить в процессе, а я ведь должен проверять температуру, следить за процессом…

Едва обращая внимание на жалобы Антонио, Клэр принимала из рук Меган мокрые тарелки, терла их полотенцем, складывала в шкаф и думала о своем: о Ганьке, которая сиганула за дверь сразу же, как вылезла из сумки — не потеряется ли? Об оставленном за плечами комфорте — собственной жизни, к которой так привыкла. Любимой кухне, пушистых тапочках с помпонами (нужно было взять их с собой, но ведь такие чистые), шампуне «Трильяни», вечерней вышивке… Конечно, можно попросить Дину принести все это сюда, но ведь Дрейк запретил ей «прыгать» в Нордейл без важной причины, а тапочки или вышивка — разве это важно? Только ей, Клэр, но никому другому. Нет, не стоит беспокоить из-за этого подругу, у нее итак дел по горло — проживет Клэр без привычных вещей, перекантуется. А вот Смешарики… За них душа болела сильнее всего: все ли выживут? Сумеют ли укрыться от разрушительного воздействия полей? Что бы там ни говорил Начальник, а они ведь маленькие. Маленькие, беззащитные и вечно голодные. И поди всю ту еду — мелкие проглоты, — что она оставила им на неделю, слопают в первый же вечер, не удержатся. Ведь там ананасовые дольки, куски пирога, куча печенья, кексы (которые высохнут за сутки), мармелад, сушеные бананы — в общем, все, что они просили.

— … а если бы у меня были крексеры, можно было бы покрошить их, размолоть, смешать с урланской пыльцой, замешать на яйцах и сделать великолепный пышный покрытый сыром «Мруанди» бисквит — чудесный десерт к чаю. Как думаешь, Бернарда сумеет найти сыр «Мруанди»?

— Я не знаю, — устало отозвалась Клэр, — напиши ей все подробно, и она обязательно постарается. Ты же ее знаешь, найдет все, что сможет.

«А если не сможет, будем готовить из подручных средств».

Озвучить это вслух, дабы не вызвать новый всплеск горьких причитаний, она не решилась, лишь поймала краем глаза сочувствующую улыбку Меган и, улыбнувшись в ответ, покачала головой. Мол, вирранцы — они такие, да, и ничего с этим не поделаешь.


К половине одиннадцатого вечера Дина, которая успела посидеть с девчонками на берегу озера, покидать в воду камешки, а после некоторое время постоять на широком крыльце, где Халк исполнял вечерний моцион по раскурке сигары, а Рен чистил пистолеты — да-да, пистолеты, которые перенес с собой в огромном чемодане, — устроилась в гостиной, чтобы дорисовать на огромном листе ватмана слово «Пожелания».

Слушая воркующий рядом финскими песнями телевизор и чиркая фломастерами, она с улыбкой на лице вспоминала состоявшийся несколько минут назад диалог с Реном Декстером.

— А пистолеты зачем?

— Как зачем? Они везде могут пригодиться.

— У нас же щит?

— Мало ли. Быть всегда готовым — главное правило Ассасина.

Действительно. Профессия наложила свой отпечаток. А, может, и не профессия, а характер или привычка мышления защитника. Наверняка, подумала она, стоя там и опираясь на широкие теплые перила, он припер с собой еще и кучу ножей, гранат и даже пару автоматов, закутав все это в джинсы. Интересно, а Элли хватило места в сумках для одежды? Или пришлось оставить несколько пар обуви дома?

Декстер, уловив ход ее мыслей, усмехнулся.

— Ты думаешь, я один такой?

— В смысле? Принес с собой пистолеты?

— Угу. Ты Одриарда спроси — у него наверняка полные баулы динамита.

— Ты шутишь! Зачем?

— Ну, поставить у щита на всякий случай растяжки…

— Так они же ненароком убьют кого-нибудь!

Она успокоилась лишь тогда, когда увидела, как окутанный сигарным дымом Халк трясется от смеха. Шутники, блин! А то ведь с Дэлла станется притаранить сюда пару мешков с селитрой. Отряд специального назначения, понимаешь.

И теперь, сидя в гостиной, она все еще силилась понять, смеялся ли Конрад от того, что Рен шутил или же он давился хохотом от того, что сказанное было правдой?

Не дай Господь Дэлл наставит здесь ловушек… Проблем не оберешься.

— Слушай, зачем ты все время переключаешь каналы? — Спросила она Логана, когда тот в очередной раз надавил на кнопку пульта. — Ведь на тебе нет браслета, и ты все равно ничего не понимаешь.

— А я всегда работаю под шум телевизора. Дома тоже.

Тот, разложив ноутбук в центре стола и соединив его тонким шнуром с выданным Дрейком фронометром, быстро щелкал по клавишам. Не то пытался взломать гаджет, не то настроить его по-своему. Рядом стояла чашка с забытым и давно остывшим чаем, на блюдце лежали два печенья — оба надкусанных.

Типичный программист.

— А что ты пытаешься сделать?

Логан на секунду оторвал взгляд от темного экрана, на котором красовались строки кода, и хитро блеснул синими глазами.

— Пытаюсь настроить его так, чтобы в случае чужого прикосновения, сработала сигнализация.

Дина целую секунду ошалело смотрела прямо перед собой.

— Но никто ведь не может его коснуться? Дрейк говорил, что любой, кто приблизиться слишком близко, просто повернет в другую сторону — уйдет прочь.

— Ну, никогда не знаешь наверняка… Лучше подстраховаться.

Вот блин! Да эти ребята просто не могут сидеть на месте без дела — ей бы привыкнуть, но все никак не выходит. А если бы здесь был Дэйн? Он из каждого окна выставил бы дуло снайперской винтовки?

Чудики.

— И что, она будет верещать на всю округу в случае срабатывания? Нам не нужно привлекать внимания…

Ответом ей послужила кривая усмешка и короткая фраза:

— Не боись, я знаю, что делаю.

Да уж, не боись. Ну да ладно, Логан наверняка не зря считается лучшим программистом на Уровнях — придется поверить, что он действительно знает, что творит, а иначе свихнешься с этими местными «рэмбо».

Вздохнув, Дина откинула колпачок с зеленого фломастера и, слушая предложение телеведущего, состоящее из чего-то похожего на «Кун няет маиноксен урен сарьян елокува…», принялась тщательно заштриховывать последнюю в слове «Пожелания» букву.


Используя скотч, она прикрепила плакат на видном месте к стене около одиннадцати вечера, а проходя мимо него в половине первого ночи — встала, чтобы сходить в туалет, а после попить на кухне воды, — удивилась, так как на ватмане уже висели три желтые бумажки из тех, что она оставила лежать на тумбе под «пожеланиями».

На первой аккуратным и настолько мелким, насколько это было возможно, почерком было выведено слово «Прокладки. Мыло». Подпись: Меган.

Хм, забыла дома? Хорошо, нужно будет завтра уточнить, какие она предпочитает.

На второй бумажке, подписанной Майклом, красовались наклонные буквы — «Книгу о растительности и животных местного мира»

Бернарда хмыкнула. Ну, всего мира — будет сложно достать, да и читать ее придется долго, а вот о Финляндии — это можно. Скорее всего это именно то, что он имел в виду. Сделает.

А вот третий клейкий листочек был испещрен мелким забористым почерком, который она едва разобрала.

— Листья Круаны, порошок риглины круглолистной, антская взвесь, урдил обыкновенный (и, если можно, первогодный…), котел высокий… — Шептала она, уткнувшись носом в лист. — Это что за ингредиенты для ведьмовского зелья? А-а-а, приправы! Тьфу, Антонио, блин, ну и настрочил…

И где она будет это доставать? По всем странам скакать, как сайгак? Может, они обойдутся обычным тимьяном, розмарином и еще парочкой специй? Ладно, об этом она подумает завтра, а сейчас спать.

Прошлепав босыми ногами мимо умолкшего, наконец, телевизора, Ди бросила короткий взгляд в окно, где за деревьями виднелась поблескивающая в свете луны спокойная гладь незнакомого озера и направилась к лестнице на второй этаж.

* * *

Нордейл. Полночь.


Эвакуация длилась восьмой час кряду.

За стенами Реактора бушевал ливень; Дрейку не нужны были окна, чтобы слышать или видеть его — он чувствовал обрушивающиеся на город потоки воды порами кожи так же хорошо, как если бы они омывали его непокрытую голову, а он, задрав ее, стоял бы на крыше здания. Очередной потоп — реки воды на улицах, затопленные машины и первые этажи… Катастрофа.

Сцепленные в замок руки, затекший зад и не отрывающийся от экрана взгляд. То и дело вспыхивали надписи — новые появлялись, старые уползали вниз.

«Уровень 2: Линтмилл. Эвакуировано 129 человек… Гарондэйл — 424 человека, Линтбург — 328 человек. Жертв: 2.»

«Уровень 6: Осело здание центрального офиса в Дартоне… Эвакуировано 117 человек… Жертв: 1.»

«Уровень: 13. Солар. Затоплен подвал пантерна Миражей. … Эвакуировано 610 человек… Жертв: 4.»

Одни временны спасены, другие погибли и погибают. Он чувствовал каждого, как себя — приходилось отключаться. Счетчик общего количество жертв, находящийся внизу экрана, почти ежесекундно набирал число.

Ему хотелось рычать «Быстрее! Шевелитесь, действуйте, делайте!», но он не мог — знал, что представители Комиссии работают на пределе сил и возможностей — находят, телепортируют, укрывают от непогоды и от несчастий. Хотя бы временно…

А ведь каждого из этих жителей он когда-то приглашал, обустраивал, заботился, пусть и невидимо. Молодых, старых, высоких, низких, больных, здоровых — он собственноручно давал каждому шанс прожить другую жизнь. Длинную, безвременную, почти бесконечную, а теперь терял их — по одному, по двое, а то и десятками — и надеялся, что их воскрешение вне пределов «Уровней» пройдет успешно.

Но за что? Создатель, за что такая беда? И впервые нет ни ответов на вопросы, ни идей, как себе или другим помочь.

Книга. Найдется ли она? Видел ли он во время медитации реально существующий источник или же мираж? Хотел видеть то, чего нет, попросту искал надежду.

«Уровень 14: Нордейл. Эвакуировано 802. Жертв 2…»

Эти двое могли жить на соседней улице, ходить каждое утро на работу, верить, что мир — мир, который он создал, — стабилен.

«Уровень 21: Илвик. Эвакуировано 582. Жертв 6…»

«Уровень 14: Клендон-Сити. Эвакуировано 512. Жертв 3…»

Счетчик снизу приплюсовал три пункта. Итого: 44 погибших… И это только начало. Кто-то захлебнулся, заснув… черт бы подрал низкие первые этажи — не подумал. Кто бы знал, что однажды начнется потоп? Большинство накрывало инородными космическими «пятнами» — тела разваливались, как и бетон, металл, куски земли — не выдерживали аномалии прибывших из ниоткуда полей.

Найдут ли ребята Мистерию? Переживет ли этот поход хоть кто-нибудь из них? Помогут ли добытые знания? Поступят ли вовремя?

Потому что, если нет, Дрейк в течение нескольких суток будет сидеть в этом кабинете, не в силах что-либо сделать, и смотреть, как до того спасенные им люди — каждый человек — станет очередной цифрой на бездушном счетчике «жертвы».

И мир выгорит. Представители Комиссии останутся одни. Конечно, они сколько-то продержаться — недолго — Реактор тоже не защищен в достаточной мере, а потом Уровни — сотворенный с любовью и тщанием мир — превратится в обрывки энергетических полей и материи. Уже ненужных, бесполезных, бессмысленных и неживых.

Дрейк завис. Долго не мог заставить себя вновь посмотреть на экран — приклеился взглядом к собственным пальцам, будто те могли что-то подсказать, затем пересилил слабость, отбросил оцепенение в сторону и принялся, как делал до того, набирать команды по распределению ресурсов, не обращая внимания на тревожную мысль — долго ли продержатся инкубаторы? Насколько хватит созданных вокруг них слоев защиты? На сутки, двое, трое? Максимум на пять-шесть, если повезет, и если в район, где они построены, не будет прямых «попаданий».

Черт…

Они должны найти книгу — его ребята — должны. Отец Небесный, помоги им в этом!


Глава 7

Криала.


Восходящее и заходящее солнце иллюзорного Руура позволило выработать график, и впервые за долгое время Тайра успокоилась и стала почти счастливой — счастливой настолько, насколько позволяло осознание того, что она все еще полужива, все еще человек-призрак и все еще находится в Коридоре.

По утрам, сидя на пыльных досках у окна (в кресле Кима концентрация давалась тяжелее — приходилось мысленно удерживать во внимании материю самого кресла), она читала книги — искала ответы на два животрепещущих вопроса: как вернуть отданную муару душу и как выбраться из Криалы, после совершала прогулку — искала путника с желтыми глазами. Возвращалась, ориентируясь по внутренним часам, к обеду и вновь бралась за чтение. Затем очередная прогулка и снова чтение до самого заката или до момента, когда силы иссякали настолько, что пальцы начинали проваливаться сквозь страницы, — иногда касались их, но уже не могли переворачивать. Тогда она ложилась отдохнуть, поразмыслить, переварить прочитанное. Лежа под неровным сероватым потолком, Тайра задумывалась о том, сколько осталось в запасе времени и успеет ли она отыскать необходимые, содержащие ответ главы, если таковые вообще имелись; грустила, что пока так и не повстречала указанного в Кимовом письме незнакомца, изредка натыкалась на идею навестить родителей или Сари — понаблюдать за ними издалека, — но каждый раз отбрасывала ее. Незачем. Ни родители, ни подруга не заметят ее пребывания рядом, а Тайра лишь разбередит себе душу (если от нее что-нибудь осталось), уж лучше заняться важными делами — читать и искать, искать и читать. Ведь говорил же Ким, что человек с глазами заваренного корня рогозы существует? А если так, стоит приложить все усилия, чтобы найти его.

Пока, к сожалению, Тайре встречались лишь тени и странствующие духи — изредка она провожала их до запрошенного места, получала свою нехитрую награду в виде энергии благодарности и откланивалась, быстро уходила прочь, дабы не тратить драгоценное время на «не тех» попутчиков. Но энергия тоже была нужна, и поэтому работать проводником иногда приходилось. К тому же это позволяло все детальнее изучить карту Коридора — ту самую карту, которая ей самой, возможно, никогда не пригодится…

Процесс чтения, в который Тайра трижды в день погружалась глубоко и надолго, позволял не только оставаться при деле — собранной, сфокусированной и целеустремленной, но так же помогал гнать прочь грустные мысли, и посему она читала медленно, вдумчиво и с усердием. И пусть главы ей пока попадались сплошь ни о душе или жителях Нижнего мира, некоторые из них содержали интересную и полезную информацию, как то: способ выстроить щит-зеркало, чтобы ни колдун, ни мистик не смогли прочитать витающую вокруг тела важную информацию об эмоциях, мыслях и будущих намерениях человека, как просматривать память неживых предметов, как избегать попадания в энергетические ловушки-лучи, выстроенные жителями иных миров для подпитки собственных ресурсов.

Встречались и упоминания о совсем, казалось бы, странных вещах. Например, автор тяжелой и пыльной книги под названием «Секвентарность мира» убеждал читателей в том, что реальности — то есть миру, окружению и пространству, в котором находишься, — можно приказывать. Да-да, выражать строгие намерения на выстраивание цепочек определенных событий, встреч, случаев и совпадений неким особым способом, и реальность, дескать, тут же отзывается на приказы, выполняет их.

После прочтения нескольких глав Тайра полдня билась над осознанием того, как именно нужно приказывать, — выдавала в пространство команды и прислушивалась к ощущениям, — но результатов не увидела. Может, реальность не понимала человеческий язык, не умела расшифровывать слова, или же Тайра запутала ее, прося об одном и том же — «найди мне выход из Коридора, научи, как выбраться из Криалы и как вернуть душу?» Может, сложный запрос? Или формировать его нужно было как-то иначе? В любом случае, спустя какое-то время она сдалась. Почитала еще немного, погуляла, а после прилегла, как делала всегда, у кресла прямо на половицах. Сухие, теплые, чуть скрипучие, они неизменно успокаивали ум, бередили память о былых днях, пахли далекими и чужими землями.

«Интересно, где Ким взял дерево, чтобы выстлать им пол? Дорого ведь…»

Но у Учителя было много тайн — слишком много, чтобы пытаться их разгадать. Она не успела сделать этого тогда, навряд ли сумеет теперь.

Солнце настоящего Руура в очередной раз заползло за горизонт — вытянутые тени исчезли, слились с навалившейся на узкие улицы синевой. Хлопнула дверь лавки торговца корзинами, низкий голос произнес «Доброго вечера, Иссак». Иссак не ответил, возможно, махнул рукой в знак приветствия. Шершавые шаги по ступеням крыльца — мягкие по покрытой песчаной взвесью дороге. Вскоре стихли и те, и другие.

Тайра прикрыла веки и вздохнула.

Почему она не хочет пить или есть, но до сих пор ходит? Зачем находит в себе силы бороться, если души уже нет? Умереть в первый раз не удалось, а на вторую попытку почему-то стало наплевать. Это ведь напрягаться, придумывать новый план, тратить драгоценную энергию, которой и так мало… Когда же уже встретится тот незнакомец, когда? Она чувствовала, знала — стоит тому появиться, и что-то изменится. Круг разорвется, события потекут по-другому, ее недолгая серая и убогая жизнь сделает новый виток. Наверное, вверх. А, может, и вниз. Если есть еще куда «вниз»…

Засыпая, Тайра все еще просила молчаливую реальность ответить на вопрос «когда».

Пространство хлопало далекими ставнями, брехало едва слышно лаем собак и изредка завывало ветром в щелях между камнями — не то пыталось перепеть чуланную траву, не то попросту баловалось. На заданный вопрос оно отвечать не желало.


На него ответил Ким.

Той ночью (утром, днем, вечером? Когда в Коридоре вечер?) он впервые за все это время явился Тайре во сне — такой же теплый, сухой, морщинистый, одетый в серовато-коричневую скарру (*длинную, до середины икры сорочку, перевязанную плетеным ремнем), какую носил при жизни, и… зрячий. Спокойный и далекий, мудрый и неторопливый, он, снилось Тайре, присел возле ее головы и произнес.

— Как проснешься, шагай в пустошь Коридорную — отыщи его. Уже появился он в Криале — тот, кого ты ищешь, — не пропусти. Про книги пока забудь, про мир этот забудь — нереален он для тебя, но другой вскоре станет реален, коли найдешь человека с золотыми, как Лиссинский мед, глазами. Единственный он для тебя шанс, Тайра. Один на миллион.

И исчез.

А Тайра, нахмурившись во сне, беспокойно почмокала губами, потерла отлежанную на досках щеку, издала полустон-полувыдох и мирно задышала дальше.

* * *

— Уходи отсюда, Ани! Тебе нельзя здесь…

Голос Дэйна раздавался снаружи.

Сначала был храп — Стив помнил — раскатистый, медвежий, сотрясающий тонкие стены раскладной палатки и мешающий спать. Доктор долго матерился, прежде чем провалился в сон — ворочался, бухтел, пихал снайпера в бок локтем. Помогало ненадолго. Он засыпал и просыпался, когда из глотки Эльконто вновь начинали доноситься утробные хрюкающие звуки, даже прижимался к нему, чтобы тот не перекатывался на спину. А теперь справа была пустота.

— Это морок, Дэйн! Отойди!

Баал орал в голос. Он же вроде на посту? Вызвался быть первым часовым…

— Я знаю, где выход. — С той же стороны, откуда слышался бас Дэйна, донесся тонкий женский голос. Ани? Это, правда, Ани?! — Пойдем, Дэйн. Уходи отсюда, я знаю, где выход. Вот же он… Пойдем со мной!

Сон слетел с Лагерфельда с такой скоростью, будто и вовсе не приходил. Дэйн? Ани? Что там, черт возьми, происходит?

Наручные часы показывали 3:58 утра по Нордейловскому времени; Стив спешно принялся расстегивать палаточный выход.

— Здесь опасно! Ани, вокруг тени — беги!

— Дэйн! — Надрывался Баал. — Назад!

— Дэйн! — Из ниоткуда присоединился рык Канна. — Она ненастоящая! Отойди от нее.

— Ани! Уходи отсюда! Тебе нельзя здесь быть!

— Пойдем… Вот же выход!

Черт!

Когда Стив высунулся наружу, то увидел престранную картину: стоящего напротив светящегося призрака Ани снайпера — бледного, взъерошенного и нервного, саму девчонку — простоволосую, одетую в ночную рубашку, босую. И окно позади нее — трепещущий прямо в воздухе квадрат не то входа, не то выхода куда-то в иной мир.

— Дэйн, не ходи туда! — Прохрипел Стив, зацепившись за полог и вывалившись из палатки прямо на землю. Что бы ни стояло возле «окна», оно навряд ли было настоящей Ани — слишком размытым выглядел силуэт, слишком дребезжащим и мерцающим. Но не для Эльконто и не собирающихся кольцом вокруг девчонки теней. Они чуяли ее, как охотники чуют раненую жертву, — подбирались ближе, уплотняли кольцо. Незащищенная, она, вероятно, представляла для них ценность даже в ненастоящем полупрозрачном виде.

Беда! Беда-беда-беда!

Со спины к снайперу медленно, собираясь схватить, приближался Баал — готовился к рывку; неподалеку с перекошенным от злости лицом, стоял ошалевший от ярости и страха Канн. За кого он боялся? За Дэйна? Ани? Того, что благодаря ей, тени засекут и остальных?

— Мне страшно, Дэйн… Пойдем. Тут близко, я знаю…

— Ани, уходи сейчас же! Они схватят тебя. Я не спасу!

— Я одна не пойду… — Реалистично, если бы ни мерцание, хныкал морок.

Черный туман вокруг Эльконто и призрака сгущался. Еще секунда, и несколько безобразных на вид существ, похожих на оборванные клочья дыма с глазами (Стив мог поклясться — с глазами!), промелькнули, смыкая кольцо, прямо перед лицом готового к прыжку Регносцироса — тот резко отшатнулся, оступился, сел на землю и зашипел.

— Отойди от нее! — Захрипел он во всю мощь. — Отойди, они зажимают вас в кольцо! Ты пробьешься, на тебе щит.

— Я не оставлю ее… — Обреченно бросил Дэйн через плечо.

— Слишком поздно!

— Не поздно… Беги, Ани, беги!

И он бросился прямиком к призраку как раз в тот момент, когда мутно-черные гады перешли в наступление — завращались, зашипели, выбросили вперед полупрозрачные щупальца. И… не успели. Потому что на том месте, где секунду до этого стоял огромный мужчина и светящаяся женщина, теперь никого не было. С громким звуком вылетающей из бутылки пробки схлопнулось окно-портал, в недра которого, совершив прыжок, провалились два человека — один настоящий и одно наваждение.

Зашелестели песком, обиженно и злобно склабясь, голодные твари; стоял на коленях, не в силах опустить голову и погрузив руки в песок, побелевший доктор. Если бы, находясь в шоковом состоянии, он удосужился подсчитать количество сердечных ударов в секунду, то понял бы, что его пульс только что побил когда-либо зафиксированный медиками частотный предел.

* * *

Финляндия.


Ани проснулась со вскриком.

Резко приподнялась на кровати, уперлась ладонями в мятую и мокрую от пота простынь, долго смотрела на темные деревянные стены, потолок. Слушала собственное шумное дыхание, гулкие удары пытающегося выскочить из груди сердца, втягивала ноздрями сухой мутный, пропитанный слоистым туманом воздух — тот самый, из сна.

Нет, здесь воздух пах иначе — сосной, чистым здоровым лесом, сыростью с озерного берега.

По полу раздавались глухие равномерные удары — колотил хвостом Барт.

— Мне снился Дэйн. — Прошептала Ани-Ра, медленно успокаиваясь. — Сон, Создатель, это был просто сон… Я тянула его откуда-то, пыталась вывести за собой…

Снизу, в свете луны поблескивали умные карие глаза. Хвост на мгновенье перестал стучать о доски, замер.

— Да, я вывела его оттуда. Вроде бы… Это был просто кошмар, представляешь? Я, наверное, просто сильно скучаю.

Она какое-то время смотрела в окно, затем вздохнула, легла обратно на матрас, поворочалась затылком на скомканной подушке и опустила вниз ладонь, которую тут же лизнул теплый язык.

— Они снятся, потому что я переживаю. Все время думаю о нем, Барт. Надеюсь, у Дэйна сейчас все хорошо… Пусть так будет.

И, поглаживая пальцами жесткую шерсть, она закрыла глаза.

Снаружи под порывами ночного ветерка шелестела листва неродного ей мира.

* * *

Криала.


— Где он? Где?!

На вопрос Канна не отвечал никто. Сидели, уставившись в то место, где раньше находилось злосчастное окно, молча смотрели, как расползаются неспособные учуять сквозь щиты других странников монстры.

— Он умер? Погиб? Куда его, е№ть, черт занес?!

Потерявшие интерес тени медленно расползались — одни исчезали в тумане, другие ныряли прямо в землю. Смотрел стеклянными глазами прямо перед собой Баал, шумно дышал стоящий на карачках Стивен, палевым пятном светилось на фоне мрака бледное и перекошенное лицо стратега.

— Он ведь не умер? — Вторил, как попугай, Канн. — Не умер?

— Нет. — Хрипло выдохнул Регносцирос. — Я не чувствую его среди мертвых. Наверное, вывалился обратно в Нордейл. Если окно вело туда…

— А если не туда?!

— Откуда мне знать, КУДА оно вело? — Зло отозвался демон. — Но он жив. Теперь Дрейк будет его искать — не мы.

— А мы ведь даже связаться с ним не можем. Не можем сообщить. — Аарон остервенело тер шрам на виске, будто тот саднил, топтался на месте, исходил бессильной яростью и страхом. — Чертовы гады. И это, что, правда была Ани?

— Ее дух. Или же наваждение. Не знаю. Видимо, Коридор вытащил эту информацию у него из памяти или сна и воплотил морок в жизнь, пытаясь избавиться от не нужного ему мусора.

— Мусора — это нас? — Уточнил Док. К этому моменту он уже поднялся с земли и теперь проверял, остались ли на месте вещи Дэйна, — тот прыгнул в портал без рюкзака. Да, точно, те лежали в углу палатки у входа. Ремень, пожитки, свернутая куртка, на которой тот спал.

«Когда храпел» В груди кольнуло. А он еще пихал его локтем в бок. Лучше бы не трогал.

— Да, нас. Похоже, это место чувствует, что мы ему не принадлежим, и выстраивает всяческие ловушки.

— В виде глюков?

— Угу.

— Чудесно. — Стив опустился на землю, потер лицо ладонью, чертыхнулся. — Интересно, кто следующий?

— Следующий? Мы все. — Ядовито отозвался стратег. — Если Коридор хочет от нас избавиться, он это сделает.

— Не раскисаем. — Рыкнул Регносцирос. — Нас еще трое. Заснуть все равно не заснем, значит, двинемся дальше. Лучше начать упаковываться.

— Б№я, минус один световой шокер, минус один браслет эвакуации, минус четверть еды…

— Его рюкзак тут. Еда и шокер есть — разделим вещи на троих.

Канн, которого это заявление должно было подбодрить, продолжал рвать и метать. Может, чувствовал, что он — слабое звено, что способен стать следующим?

— Куда идти? В каком направлении? Монету кидать? — Огрызался он в пустоту.

Остальные понимали его реакцию, даже сочувствовали ей, но легче от этого не становилось.

* * *

Вокруг пахло мокрой землей, травой и вывороченными корнями; в щеку упирался сломанный стебелек. Шел дождь — колотил холодными иголочками по затылку, жилету, ладоням. А под ладонями грязь и сырые комья.

Картофельное поле. То самое. Каким-то непостижимым образом Дэйн узнал его — даже сумел на секунду приподнять голову, чтобы убедиться, что рядом находится тот самый червивый вход, но во мраке ничего не разглядел и вновь уперся лбом во влажную почву.

Тело ломило так, будто через него сутки напролет пускали ток или же испытывали неработающую вакцину: боль в мышцах, боль в суставах, в глазах, в затылке — везде. Нужно как-то подняться и идти домой, а до ближайшего города далеко, ой как далеко, и на машине, помнится, добирались почти пять часов.

Вот тебе и миссия… Полный провал. Его личный и, может быть, всей команды.

Попался на Ани, надо же… На неживой, к тому же, Ани.

Дрейк был прав — стоило идти холостякам.

Закончить испить горький отвар из самоупреков Эльконто не дали послышавшиеся откуда-то слева звуки: голоса, шаги, крики.

— Радар показывал это место. Координаты 7735.2 HC001. Это здесь. Была спровоцирована энергетическая активность, зафиксировано появление человеческого тела.

— Где? Я пока никого не вижу. Ищите!

Над головой Дэйна скользнул луч фонаря.

Дрейк! Это Дрейк и его ребята. Эльконто приложил все усилия, чтобы поднять руку и махнуть ей.

— Я тут, босс. Тут.

— Дэйн?

Спустя пару секунд у его лица зашуршала серебристая форма; Дрейк присел на корточки.

— Ты ранен? Эвакуировался?

— Нет. — Промычал здоровяк. — Не эвакуировался и не ранен, но чувствую себя паршиво. Сам не поднимусь, похоже.

— Что значит, ты не эвакуировался?

— А то и значит. Я «выпал».

— Выпал?

— Да, из Коридора. Следом за Ани.

— За какой Ани?

— За моей Ани.

Ему в лицо наряду с рентгеновским взглядом Дрейковых глаз ударил луч фонаря.

— Ты «выпал» один?

— Наверное.

Начальник крякнул — снайпер так и не понял, радостно или разочарованно?

— Так, разберемся потом. — Он сделал резкий жест рукой. — Поднимайте, грузите в машину! Проверить его на наличие повреждений.

О-о-о! Так Дэйн все-таки поедет на транспорте, а не потопчет до города на своих двоих? Жизнь почти удалась.

И, чувствуя, как жесткие сильные руки приподнимают локти и плечи, он невесело скрипнул зубами.

* * *

А к девяти утра Стив остался в Коридоре один.

Один.

Даже в самых страшных мыслях он не мог предположить, что подобное может произойти. Как? Почему?

Все случилось слишком быстро.

Начиная с того самого момента, с четырех утра: упаковавшись после того, как исчез Дэйн, они двигались вперед. Направление выбрали наугад, почти все время молчали — давила тревога и беспокойство за друга — выжил ли? Куда попал? Как отреагирует Дрейк, когда они вернутся и доложат. Если вернутся…

Тишина теперь казалась глухой и давящей, туман — обманкой, а сам Коридор зловещим, как придуманный маньяком-сценаристом ад из фильма ужасов. Кого накроет следующим? Какая иллюзия возникнет за ближайшим поворотом, если бы они вообще здесь были — повороты.

Накрыло Аарона.

Может, тот знал, чувствовал, что дает слабину, и поэтому волновался, а, может, то был выбор игривой и насмешливой Криалы, но примерно без четверти девять, идущий впереди всех стратег вдруг заорал:

— Мы выбрались! Выбрались, ребята! Смотрите!

И они увидели. Зеленый мерцающий луг, траву, ручей, шумящие вокруг кроны берез и лип, ласковых, играющих в зелени солнечных зайчиков — очередной мираж.

— Аарон, не ходи туда. Давай обойдем.

Баал напрягся не меньше Стивена — их друг, похоже, не видел разницы между настоящим и вымышленным объектом: радостно заулыбался, захохотал, как внезапно принявший на грудь стакан водки алкоголик, скинул рюкзак, принялся снимать куртку…

— Канн! Не смей раздеваться! Не снимай… Не снимай браслет!!!

— Все, ребята, мы пришли — можно расслабиться…


А дальше Лагерфельд помнил все, как во сне.

Как в уютный, но хитрый и злобный мираж бросился Баал — хотел защелкнуть на запястье стратега сброшенный на землю браслет. Щит пропал…Пропал быстро, и сразу же после этого появились тени — безносые, безухие мутные клубы, чувствующие светящийся живой объект — желающие полакомиться. Как завязалась борьба, и Канн орал, что демон свихнулся — он же демон? Он просто не желает выходить наружу — попал домой…

Дурак. Почти мудак… Нет, на него что-то нашло, накрыло, лишило способности мыслить.

Помнил впившийся в щиколотку Баала темный жгут — его щит, накрывший двоих, моментально просел и ослаб — не справился с задачей, и жгут этот проник Регносциросу прямо в ногу — под кожу, в тело… А потом Аарон… весь покрытый такими же щупальцами, которые разрастались у него внутри, словно корни ядовитой колючки, высасывая жизнь. Моментально побледневшее лицо, возникшие под глазами черные провалы, бледные, почти белые губы.

Он кричал «Экакуи-и-и-ируйтесь!», хрипел, брызгал слюной и боялся, что, если войдет на поляну, то на ней же останутся все трое — уже навсегда, — и умирал от подкашивающего разум бессилия.

Тот долгий тяжелый и очень глубокий взгляд Баала, прежде чем тот кивнул, соглашаясь «Так надо, друг… я тебя услышал. И прости…», навалился на Канна и нажал красную кнопку на браслете, док не забудет уже никогда. Не сможет.

Не сможет. Не сможет. Если он вообще теперь что-то сможет.

Один.

В Коридоре.

А на часах всего лишь девять утра.


Стив никогда не мнил себя героем. Спокойный, уравновешенный, несколько дотошный — он никогда не лез в лидеры и не наблюдался в рядах отстающих. Просто доктор, отличный специалист, человек, любящий свою работу и лучше других знающий, как именно ее делать. Он оживал в присутствии Эльконто — шутил, веселился, — и затихал в одиночестве. Был робковат с дамами и поэтому, наверное, до сих пор оставался один. Не умел давить или настаивать — не чувствовал, что подобные черты характера являются составной частью его личности, да и просто, вероятно, ждал кого-то особенного. Он быстро привязался к Пирату, хоть никогда бы не признался другу, что благодарен за рыжего питомца, ценил тихие вечера в компании теплого кота и телевизора, часто мечтал устроить себе отпуск и где-нибудь порыбачить, но никогда не озвучивал идеи вслух. Коллеги имели другие предпочтения в отдыхе, а времени на отдых все равно не хватало — тогда зачем терзаться понапрасну?

Стив не боялся ни будущего, ни таящихся в нем перемен, ни грубых людей, ни собственного Начальника — умел маневрировать в событиях, приживаться, изменяться по мере надобности и подстраиваться, хоть и не прогибался. Всегда сохранял внутренний стержень — чистый, тонкий, стабильный. Одиночество его не страшило — привык, тяготили лишь моменты, когда он не успевал кому-то помочь — когда истекающий на операционном столе пациент медленно терял связующую с жизнью нить. Вот тогда док по-настоящему грустил — тяжело, глубоко, подолгу.

Но даже в такие моменты твердо ощущал под ногами почву — да, бывает всякое: люди приходят, люди уходят — он не Бог.

А теперь не ощущал.

Ни почвы, ни стабильности, ни былой уравновешенности. Будто все те качества, что годами напролет составляли эмоциональный костяк, вдруг переломились — раскрошились и превратились в груду несовместимых более элементов.

Сначала Дэйн. Затем Аарон и Баал…

Аарон был слишком бледен, почти на издохе, скорее всего, не выживет…

Выживет! — Бравурно поддержал бы себя кто-то другой и принялся упиваться утешающей силой мысли, но Лагерфельд себе не врал, не привык — видел слишком много смертей, хорошо чувствовал, когда та самая живительная нить — человеческая энергия — начинает истончаться и рваться под пальцами.

Он и сам не дойдет, скорее всего. И вообще навряд ли выйдет из этого Коридора. Страшная миссия, опустошающая, не по зубам. Сначала Криала избавилась от снайпера — надавила тому на больное место, затем подловила стратега. Баал ушел, чтобы спасти последнего. Чтобы попытаться его спасти.

Может, надо было прыгнуть туда же — в мираж? Схватиться с тенями, чтобы не выглядеть слабаком или трусом? Но как же быть с логикой? Та твердила, что, ступи он ногой на прозрачную траву, и наружу не выйдет уже никто.

Ошибался? Был прав?

Как теперь разобрать?

Девять ноль четыре. В Коридоре пусто. Щит заряжен на восемьдесят шесть процентов.

Стивен долго смотрел в одну точку, не мог заставить себя подняться с земли. Иллюзорный цветущий луг исчез: пропала трава, деревья, ручей- только сброшенная Аароном куртка, эвакуационный браслет и накренившийся набок рюкзак разнообразили силуэтами ровную муть тумана.

Он следующий? На чем поймается он сам, на какой душевной слабости? Что вытянет из его души Коридор, чтобы спятивший от увиденного мозг заставил разум возрадоваться, скинуть с руки браслет и радостно устремиться навстречу смерти? Сколько хитроумной Криале понадобится времени, чтобы вытолкнуть из недр собственного желудка очередную неперевариваемую кость? Час-два? Меньше?

Она найдет способ, док был уверен, найдет. А Дрейк о таком не предупреждал — не знал, наверное.

Уставший от превратившего желудок в камень волнения, Стив заставил себя подняться с земли. Двинулся в направлении оставшихся от Аарона вещей — поднял браслет, надел на руку рядом со своим, накинул на свободное плечо рюкзак, сгреб пятерней куртку.

Идти. Вникуда, как говорил Канн, — без цели и направления. Без рассказываемых Баалом историй и без ложных надежд на то, что куда-то вообще удастся дойти.

Последнее это путешествие или нет, но док должен его пройти. Вот только, вопреки тому, что казалось ранее, он не будет его вспоминать с усмешкой на губах, сентиментально причмокивать и качать головой — мол, плавали-знаем. Он вообще не будет его вспоминать. Сотрет из памяти целиком, если будет такая возможность, а если не будет, похоронит так глубоко и надолго, как только сможет.

* * *

Кислородные маски на лицах, залегшие под глазами тени — не синие, черные, — бледные полосы губ и серовато-бурые на щеках ветви вен. Такие же тянулись по шее, груди, плечам и ниже — покрывали тела бойцов уродливым тату.

С таким Дрейк еще не сталкивался. Кто-то пил их жизнь, высасывал ее, убивал прямо изнутри.

Но он успел. На поступивший с радара сигнал среагировал молниеносно — второй раз за утро метнулся на проклятое поле и унес с него еще двоих. Положил в лабораторный стационар, подключил к аппаратам искусственного дыхания, капельницам и Мелтару — прибору, вталкивающему в канальную систему человека энергию жизни. Успел ли?

Что-то чиркал, поглядывая то на экран, то на лист под пальцами, одетый в халат доктор — то ли любил человеческие штучки и писчие принадлежности, то ли просто ленился сразу вносить анализы в общую базу данных. Дрейк не роптал — не до того. Вместо этого смотрел на посеревшего обездвиженного Канна, веки которого изредка трепетали — пытались открыться, но все не делали этого, и на побелевшего, казавшегося постаревшим и выцветшим Баала. А ведь на него была большая надежда… Большая.

Тихо пикали, вторя ритму бьющихся сердец, считыватели пульса.

— Мы успели? — Спросил Дрейк доктора.

Тот с готовностью повернулся, поправил на носу круглые очки — точно, любил все человеческое. Простительно.

— Вероятно. Пока не могу дать точный ответ. Канн потерял почти восемьдесят пять процентов жизненной энергии и пересек предел, необходимый для нормального функционирования внутренних органов. Тонкие тела нестабильны, порваны, канальная система с трудом принимает в себя внешнюю Ли. Мы держим его тело на прямом вливании из энергетического источника — фильтруем входящий поток, поставили дополнительное тонкое тело для его удержания.

— Шансы на выживание?

— Пятнадцать процентов.

Дрейк скрипнул зубами.

— Баал?

Доктор откашлялся.

— Почти та же ситуация. Жизненной энергии осталось чуть больше, но она иного типа — не совсем человеческая — такую трудно получить. Мы даем свою, но подходит ли она по составу и качествам, не уверены. Приходится пробовать.

— Процент?

— Вероятность выживания определить невозможно.

Невозможно. Черт… Из четверых в Коридоре остался один — Стив. Когда ждать его назад — через час? Живого? Или вообще уже не ждать? Готовиться к похоронам целого мира?

— Следите за радарами. — Бросил он тому, кто стоял за плечом, — в ответ тут же раздалось «Понял вас». — Незамедлительно сообщайте, если активность поля всколыхнется — я не могу позволить себе ни секунды задержки.

Дрейк очень хотел, чтобы Стив вернулся живым, и одновременно боялся этого. Потому что, если тот вернется сейчас, это будет означать полный провал миссии, конец игры, одно-единственное и самое заключительное для всех фиаско. Противоречивые чувства рвали сознание, выбивали из колеи, мешали мыслительному процессу, который и так в последние сутки не отличался линейностью.

— Сообщить ли Дэйну Эльконто о вернувшихся на поверхность товарищах? — Вытащил Дрейка из размышлений на поверхность голос помощника.

— Нет. Ничего пока не сообщать. Вызвать Бернарду, дать приказ увести его из мира Уровней к остальным.

— Будет сделано.

Бежала по экрану изгибающаяся дуга, шумел вталкиваемый в легкие пациентов воздух, лежали на белых простынях не менее белые пальцы с переплетениями из черных вен.

Что там произошло? В какой ад он загнал своих людей, что те вернулись почти мертвыми? Что за твари сотворили такое с телами, и почему не сработали щиты?

Перед глазами стояло розовощекое улыбающееся, вытащенное из архивов памяти лицо Стивена Лагерфельда. Когда оно начало покрываться сеткой из расползающихся в стороны паучьими лапами и древообразными мертвыми венозными фракталами, Дрейк резко вытолкнул видение из головы, два раза моргнул и громко приказал.

— Сообщать мне обо всех изменениях в состоянии пациентов.

— Да, сэр.

— Обо всех!

— Да, сэр. Я услышал.

— Хорошо.

С тяжелым сердцем, едва не сбив стоящего позади помощника, Начальник покинул палату.

* * *

«Информационный мир Вселенной бесконечен. Любая информация о прошлом, будущем или же настоящем сокрыта в нем, но сокрыта лишь до тех пор, пока разум не настроен на нужную принимающую частоту, а чтобы настроиться на нее, необходим дополнительный инструмент — антенна. Ментальную антенну можно выстроить посредством погружения сознания в дрему, с активацией верхней биоточки мыслительного тела — того, что ближе всего к физическому, и точка эта с названием Ором проложит в энергополе канал, по которому вопрос будет передан Вселенной…»

Эту книгу Тайра читала днем ранее после обеда, и каждую секунду в процессе чтения ей казалось, что автор, написавший «Слои Вселенной» самолично прибыл из будущего исключительно для того, чтобы запутать нерадивых читателей, иначе откуда бы столько незнакомых терминов, слов, краткость описаний, полное отсутствие иллюстраций и скудность пояснений?

«Защитите антенну щитом».

Что такое антенна? Как она должна выглядеть? А как соорудить щит? И создавать ли его в пространстве Вселенной или же у основания головы, где и находится загадочная точка Ором?

Сплошные загадки. Кто бы отказался задавать вопросы и получать на них быстрые ответы, черпая информацию из Вселенского океана? Никто. Вот только, наверное, и антенну никто создать не сумел; по крайней мере, она, Тайра, и пробовать не стала — не хватило деталей.

Но главу эту, пока брела по Коридору, в голове мусолила. А потом переключилась на другую, не главу — книгу, в которой говорилось о растениях.

«Чтобы дерево, куст или цветок плодоносил не впустую, но был способен исцелить владельца земли своей, растению надобно посылать собственную энергию — ту, что питает ваше тело. Трогать стебель и листы подушечками пальцев, покрывать их слюной — нечасто, добавлять в почву ту воду, что подержали во рту, греть сердечной лаской. И тогда плод/цветок или же просто корень приобретут силу целебную, какую не содержит ни одно зелье. Тело цветка получит точную карту болезней хозяина и выработает лекарство — не в корнях, так в листьях, не в листьях, так в веточках, не в веточках, так в кожуре или мякоти. И ни одна семечка не должна быть потрачена напрасно — высушена и не использована. Но стоить помнить: если враг ваш прознает про растение-близнеца, связанное с вами невидимой нитью, то сможет загубить ваше здоровье, загубив цветок. Храните зеленолистные посадки втайне…»

Интересно, а у нее будет в жизни хоть одно растение, чтобы согреть его сердечной лаской? Пусть даже оно не цветет или плодоносит, но радует глаз бархатистым нефритом побегов? Вот бы ей свою собственную Деру в горшочке. Или Алую Лилию…

Тайра вздохнула — так много знаний и так мало им применения.

Она шла долго. Проснулась, когда рассвет в Рууре еще не забрезжил, долго силилась понять, снился ли Ким на самом деле или же это разум сыграл злую шутку — примерещил иллюзию от бесконечной усталости? Но нет, приходил Учитель, кажется… Приходил и говорил про странника с медовыми глазами — иди, мол, пора. И она пошла. Пусть даже иллюзия, пусть морок или наваждение, но упустишь один шанс, второго можно и не поймать. А пока шла, глазела по сторонам: улавливала мельтешение теней, следила за туманом и одновременно за мысленной картой Коридора. Жалела, что вход в Архан остался далеко за спиной, но ощущала восторг на кончиках пальцев — вдруг сегодня что-то изменится? Даже если сегодня она не вернется в призрачный Руур, то вдруг все-таки встретит того самого незнакомца? И тогда не напрасно.

А пока не встретила, будет вспоминать прочитанное — все развлечение, когда других нет вовсе. Так, а что она читала после книги о растениях? Ах, да — «Мосты вечности».

Автор «Мостов», наверное, тоже явился из места иного, так как слогом и излагаемыми истинами больше путал, нежели учил. Он описывал процесс, когда неким бьющим из груди лучом, соединенным со льющимся с неба светом, можно проложить мост в любое событие жизни. Побывать там, поприсутствовать вновь, услышать речь, уловить запахи. Говорил, что в прошлое попасть легко, в настоящее сложнее, а вот в будущее крайне трудно. В свое почти невозможно оттого, что события в нем зыбки, как пустынный песок дюн — любая мысль или действие меняют его сопоставимо с совершенным поступком, а посему увидеть хотя бы день из времен еще не наступивших, задача высокой сложности. Чужое будущее увидеть легче, но не всегда — все зависит от качеств «объекта». Принимает ли важные решения или же плывет по течению? Пытается ли влиять на ход событий или же верит, что все предрешено? Если верит, тогда и посмотреть можно, потому как в этом случае вечность застывает, перестает быть гибкой, грубеет — в такую легко проложить «мост».

Ноги шагали вперед, колыхался рваный подол, шуршала ткань превратившегося в лохмотья тулу. Босые и пыльные ступни, давно немытые волосы, грязное лицо. Воду в ладони взять не удавалось — сложная субстанция, подвижная — первоэлемент. Нечасто, а если уж говорить начистоту, то совсем редко (чтобы не портить настроение) Тайра задавалась вопросом, сможет ли она хоть раз умыться или так и помрет чумазой? Хотя, какая разница, каким помрешь — чистым или грязным? Земле — ей все равно, а чтение Тайре было куда важнее умывания, и поэтому с водой она практиковалась нечасто. Вот только стыдно, если путник встретится — как в глаза смотреть?

Подумала и фыркнула от собственной глупости. Другим смотрела? Со стыда не треснула?

Мысли вновь вернулись к прочитанному — на этот раз тому, что глаза впитали в преддверии ночи, когда в окно били последние вялые лучи заката. О душе. Первый раз о душе, хоть и не по теме; сердце заколотилось быстрее. Информация была важной, очень важной — такую стоило хранить, даже если не пригодится. В воображении всплыли с тщанием выведенные на странице крупные буквы.

«Душа умершего уходит не сразу. Тело покидает быстро, но мир, в котором пребывала, — нет. Какое-то время душа ждет, не позовет ли ее кто назад, не окликнет ли? Не пришлет ли кто лоскуток Любви — первородной и безусловной, не протянет ли невидимые руки? Если подобное случится, душа может вернуться — на выбор ее повлиять нельзя, но заботу проявить можно, а вот ежели все вокруг плачут «Умер, мол… зачем же ты умер? Оставил нас…», тогда душа обижается и уходит, потому что более в нее никто не верит, и никто в ней не нуждается. Но покуда люди отрицают в умах смерть…»

Смерть. Отрицают. В умах.

Как все сложно и запутано. Может, она могла позвать душу Кима назад? Если бы знала… Сколько держится душа в том мире, где жило тело, — долго? Или всего несколько часов? Она бы позвала. Надрывалась бы, кричала, звала, тянула бы невидимые руки бесконечно далеко, лишь бы ухватить — ни за что бы не поверила в Смерть, не дала бы той повода совершить обряд.

Если бы знала про Кима.

И если бы предварительно прочитала эту книгу — бесценный, по мнению Тайры, талмуд.

Учитель говорил, что все приходит вовремя, но она до сих пор не могла в это поверить. Вовремя — это когда прочитал что-то важное, а следом событие, и ты готов действовать. Но не когда событие уже свершилось, а прочитать о нужных действиях ты смог лишь через месяц. Это не вовремя. Нет, никак не вовремя.

Тайра горько вздохнула. Втянула бесцветный воздух Криалы, выпустила его наружу и в который раз с сожалением подумала о том, что уже не помнит ни запаха прихожей Раджа, ни дух гуртовой каши из чугунного горшка на печи, ни того, какими ароматами пропитан уличный вечер на Серинда-Бо. Даже флер апельсинового масла, который Сари постоянно наносила на кожу, стерся из памяти. Все побледнело, все. Наверное, запахи помнит не нос, не рецепторы и даже не физическое тело — запахи чувствует и помнит душа. А ее нет.

Когда некоторое время спустя ей встретился дух светящейся эксцентричной, увешанной, как парадный одногорб, амулетами женщины и попросил проводить его в Каратуну, Тайра лишь покачала головой.

— Ты сама. А я ищу другого. Не могу терять времени, прости, флембора. — (*Флембора — в переводе с арханского «Уважаемая, достойная») И, несмотря на уговоры и увещевания о щедром вознаграждении, двинулась прочь.

* * *

Нордейл. Уровень 14.


Лысый хребет горы, пустынный пляж, бесконечная одинокая шелестящая травой поляна — это нормально. Пустым может быть лес, долина, лог или ветреный перевал, но никак не город. Пустой город — это ошибка, признак беды — природной или человеческой.

Сколько себя помнила, она всегда мечтала о свободных от людей улицах. Выбраться на пробежку в парк, где не обгоняют со спины бодрые, мельтешащие новыми спортивными костюмами и голыми тугими икрами бегуны. Выйти в самый центр дороги, зашагать по двойной сплошной, а навстречу ни одной машины, посидеть на остановке, рядом с которой шуршат золотые осенние листья, а на лавочке никого. Тогда казалось, (а кому бы ни казалось?) что пустой город — это романтично, загадочно, здорово. Ведь тихие улицы пахнут мистикой, звенящим ожиданием, разлитым в воздухе прозрачным временем — они принадлежат тебе, тебе одному — королю мира! Разве не здорово?

Не здорово.

Теперь Бернарда понимала, почему, и романтичным пустой Нордейл ей больше не казался.

Перевернутые пластиковые стулья в кафе, мокнущие в мутной жиже луж белые ножки столов, бурые в разводах перила, всюду мусор. Забитые канализационные стоки, обрывки ткани с зонтов, сломанные стойки, когда-то держащие тенты. Треснувшие стекла в пустых глазницах домов, тягучее ожидание лучших времен, тишина. Совсем не та тишина, которую она ожидала почувствовать — мистическая, но, скорее, пугающая, нежели притягательная.

Помнится, она читала рассказ Рэя Брэдбери о последнем оставшемся на земле человеке — всех остальных эвакуировали на другую планету, а вот один бедолага замешкался, не успел, — и тогда Дине казалось — вот оно, счастье! Ходи, где хочешь, бери, что хочешь, сиди на чужом крыльце, танцуй, пей, «владей»… Ан-нет. Уже в конце книги ей сделалось ясно, что величайшее счастье людям дарит не владение чем-либо, не богатство, не с гордостью произнесенное слово «мое!», а… другие люди. Общение с ними, возможность поделиться, выразить себя — высказать мнение и услышать что-то в ответ. Ведь зачем писать музыку, если ее некому слушать? Зачем рисовать картины, если некому смотреть? Зачем писать стихи, если некому читать? Зачем вообще «все»?

Теперь она поняла. Незачем. Самая расчудесная планета, содержащая великие богатства в недрах и на поверхности, становится не нужна, если нет второго такого же, как ты.

Дождь кончился. Эвакуация, видимо, тоже.

Одиноко бродил средь брошенных машин ветер — катал пластиковые стаканы, цеплялся за ножки фонарей, искал кого-то.

«Такого же, как он?…»

Если Дрейк узнает, что она, вопреки приказу, находится на поверхности — задерживается там, рассматривает пейзаж и подвергает себя риску вместо того, чтобы сразу же прыгать ко входу в Реактор, — разозлится. По-настоящему, не прикидываясь.

Ди тяжело вздохнула. Убрала налетевшую на глаза прядь, в последний раз обвела взглядом улицу и поняла — об увиденном она не расскажет, даже если спросят. И возвращаться пока тоже не будет — тяжело. Заберет с собой Дэйна, как приказано, в Финляндию и примется пережидать беду у чужого озера.

Лишь бы они пришли — перемены к лучшему. Лишь бы только пришли.

* * *

Финляндия.


Их ждали, сгрудившись на крыльце.

Пришли все. Выбрались из комнат, оторвались от чтения, поторопились вернуться из леса, пришлепали с берега озера или из кухни. Людей масса, а тишина — слышно, как перелетела с ветки на ветку птица, как плеснула на гальку озерная волна. И взгляды. Напуганные, напряженные, любопытные, с примесью надежды и робкой радости. Рвущиеся в душу, царапающие лесной воздух, звенящие громче, чем слова.

Первым не выдержал Мак:

— Вы нашли? Нашли то, что искали?

Дэйн отлепил, наконец, собственную руку от плеча Бернарды, взглянул исподлобья. Ответил через паузу, хрипло.

— Нет.

Взгляды погрустнели, подернулись примесью растерянности, в них просочились невысказанные вздохи разочарования.

— Ты сумел выбраться? — Халк крепко прижимал Шерин к себе. Он чуть загорел, обветрился — молодец, наверное, не сидел в помещении.

— Меня выкинуло из Коридора.

— А остальные?

— Еще там.

Беспокойно шумела листва, сквозь нее сочились радужные солнечные блики.

— Ты не пострадал?

«Расскажи нам больше! Расскажи все, расскажи…» — читалось на лицах.

Дом оказался больше, чем он ожидал: добротный, деревянный, просторный. С широким крыльцом и балконом на втором этаже, с чистыми окнами и оставленной нараспашку дверью. Эльконто так и не понял, рад он его видеть или нет. Их всех. Когда вот так…

— Не пострадал. Почти.

И при этих словах, не выдержав, выбравшись откуда-то из-за спины Дэлла, ему навстречу со всех ног бросилась Ани. Налетела теплым вихрем, прижалась, стиснула руками так, что даже ему — бугаю — стало трудно дышать.

Сверху, из-за закрытого окна послышалось нетерпеливое повизгивание и скулеж Барта.


Она едва успела показать ему выбранную ей комнату — их комнату, — а после сразу же забралась на колени и принялась плакать, теребить воротник бежевой рубашки. Уже штатской.

— Ты прости меня, слышишь? Прости, я ведь не хотела, не знала, что мой сон так подействует, я просто скучала. С ума сходила от беспокойства, постоянно думала, как ты там…

— Ничего, все хорошо. Ты ненамеренно, я знаю.

Он улыбался ласково, тепло и грустно. Губы растянуты, а в глазах свинцовая тяжесть.

— Если бы я только знала…

— Но ты не знала.

— Я бы не пришла… Да я и так не приходила — странно, что мой образ вот так… Как он там оказался? Не понимаю, ничего не понимаю…

— Я тоже не понимал, но мне хватило. Прозрачная ты или нет, а спасать бы я тебя принялся любую, в любом месте.

— Ты мой родненький!

Комната пахла сосновой доской, солнечной пылью и лаком для пола. Смятое, сдвинутое в сторону толстое бордовое покрывало и лапы Барта, стоящие на матрасе. Его хвост мотался в стороны с такой силой, что псиный зад ходил ходуном. То и дело вываливался наружу из улыбающейся пасти розовый язык — мол, ну дай лизнуть хоть что-нибудь — руку, а лучше лицо. Но лицо хозяина находилось далеко, а руки были заняты поглаживанием спины Ани, и Барт продолжал скулить.

— Уймись ты уже, уймись. Все хорошо.

Пришлось дотянуться, похлопать его по спине, потрепать по ушастой голове; пальцы тут же оказались вымазаны в теплой слюне.

— Я все испортила, да? Я не хотела, честное слово, Дэйн.

— Ты не испортила. Я сам. Наверное…

Ее тонкие почти мальчишечьи плечи вздрагивали, тряслась от рыданий белая челка, а он думал о том, что всего за день успел позабыть, как здорово держать ее на коленях — свою чудесную девчонку, порой вредную и воинственную, а теперь совсем расклеившуюся Ани-Ра.

— Просто… Я мог бы им помочь, наверное. Если бы остался.

— Я понимаю.

— А теперь они там одни. Меньше шансов.

— Я понимаю, правда. А вернуться нельзя?

Она спросила, и голос выдал страх, почти панику, а взгляд серо-зеленых глаз одновременно с этим пробил луч отчаянной надежды: «Скажи, что нельзя! Скажи, что нет! Скажи!»

Он не разочаровал. Качнул головой, вновь попытался выдавить улыбку — та получилась еще тусклее прежней.

— Нельзя. Второй раз туда никому не вернуться.

И Ани перестала плакать. Отняла мокрый нос от его плеча, чуть отодвинулась и вдруг взглянула ему в глаза ярко, живо.

— С ними все будет хорошо. Вот увидишь… Они справятся, смогут, они вернутся.

Чувствуя, как песий язык продолжает методично нализывать ладонь, Дэйн не ответил. Покачал головой — мол, хотел бы я верить так же яро, как и ты, — и промолчал.

* * *

— И там нет ничего, кроме тумана?

— Веришь-нет, вообще ничего.

— А куда идти, как ориентироваться?

— Вот об этом постоянно твердил Канн. Ни людей, ни городов, ни растений. Ни даже камней. Сплошная серая пелена и какие-то твари вокруг.

Глядя на рассевшихся в гостиной вокруг рассказчика людей, Бернарда вспоминала о сказочнике Зорге и детишках. Такой же восторг в глазах, такая же жажда знаний, и не важно, что страшно, но ведь как интересно! Это ведь их Дэйн — любимый Дэйн вернулся — целый и невредимый. Ну ладно, не совсем целый — снайпер изредка морщился и потирал то плечо, то поясницу, — но ведь сколько нового можно узнать. Даже Майкл и Марика отменили свою прогулку и втиснулись на скрипящий под тяжестью тел диван между Реном с Элли и Маком с Лайзой. И сервал, недовольный близостью множества пар ног, тоже здесь — ни на шаг от хозяев.

Поглядывая на Арви, Дина подумала о Мише и Ганьке, которые, не желая надолго разлучаться, спали попеременно то в комнате Клэр, то в ее собственной — в корзине за дверью. Иногда полночи там, полночи здесь. С единственным псом они, к ее облегчению, поладили легко — тот отличался добродушным нравом, а вот брошенный всеми Пират (хотя его постоянно гладили и ласкали) отчего-то спал исключительно на чердаке — будто знал, что хозяина нет, и ластиться к другим не пристало. Хоть к миске с кормом на зов приходил исправно, и это радовало.

— А что за твари? Ты их разглядел? — От волнения Лайза подалась вперед, и теперь рука Мака, до того гладившая ей спину, переместилась на поясницу. — Жуткие?

— Жуткие. Если попробую описать, вы подумаете, что я слямзил их внешность с какого-нибудь ужастика, но это не так. Попробуйте представить клубящуюся черную муть, у которой нет ни тела, ни лица, но откуда-то тянется куча жгутов. И тянется непременно к вам. В такой момент плевать, что щиты, плевать, что они должны спасти, — страшно очень. А Канн говорил, что видел у некоторых из монстров глаза…

В этот момент Дэйн замолчал, и Дине на короткий, но ощутимый момент показалось, что Эльконто о чем-то умолчал. Погрузился в неприятные для него самого воспоминания и постарался как можно скорее выплыть из них, сбежать.

Что же там было? Что? Загадка.

— Щиты-то нормально работали?

— Нормально. — Эльконто долго молчал, смотрел в окно, за которым начали сгущаться сумерки. Казалось, вложи ему сейчас в руки сигарету, и он закурит, хотя никогда и не курил. — Только щиты защищают, пока ты держишь их включенными.

— А кто бы стал в трезвом рассудке их выключать? — Удивился Мак.

— В том-то и дело — в трезвом рассудке. Но у меня сложилось впечатление, что Криала живая. И что ей крайне не понравилось внутри наше присутствие. Это… Как бы объяснить, — слова терялись, не складывались, заплетались, — быть в ней, все равно что быть в месте, которое пытается свести вас с ума — если не тенями, то иллюзиями. Я попался первым, и я очень боюсь, что в ловушку попадут и остальные. А ведь Дрейк об этом не предупреждал.

— Он не знал, наверное.

— Да я тоже так думаю, только не легче от этого. Три живых человека все еще внутри, а там эта муть…

Клэр накрывала на стол тихо. Не звенела тарелками, аккуратно ставила стаканы дном на скатерть так, чтобы не отвлечь звуком, прислушивалась к разговору. Бернарде она казалась осунувшейся, встревоженной, и это скатывало вниз и без того угнетенный дух. Хоть Антонио доволен — сегодня она доставила ему целый мешок специй — поди какие-нибудь выбрал, чтобы добавить в картофель с сыром и печеного гуся? Судя по бесподобному аромату, вот уже час волнами вползающему в гостиную и вызывающему обильное слюноотделение у всех присутствующих, включая сервала, выбрал.

Ютящаяся в дальнем кресле Ани наблюдала за расстановкой на столе посуды и тискала за шею пса — тот довольно блестел глазами и довольно похрипывал. Лицо ее утратило привычную бледность, а из глаз ушла пустота, чего пока нельзя было сказать о прибывшем в незнакомую страну из Коридора Дэйне. Тот переживал за остальных, и это было видно. Переживал сильно, молча, не умея ни поведать о том, через что прошел, ни объяснить этого, ни поделиться. Некоторые вещи навсегда должны остаться с тобой и только с тобой — сегодня Дина отлично прочувствовала это на собственной шкуре. Перед глазами все еще стоял опустевший, разоренный непогодой Нордейл, и отдавалась пульсацией в голове его неестественная тишина.

— Страшно тебе там было, да? — Тихо спросила Шерин снайпера, и тот перевел на нее взгляд остекленелых — не отошедших от переживаний — серо-голубых глаз.

— Страшно? Страшно. — В этот момент к зазвучавшим словам прислушались все до единого. Даже Барт временно перестал хрипеть. — Если бы у меня был выбор, я бы никогда туда не пошел. И трижды подумал бы, если бы у меня вдруг появился шанс вернуться.

Дэлл, которому такой ответ сказал многое, удрученно склонил голову. Он понял — они все поняли — Дэйну пришлось нелегко, но переживать теперь предстоит не за него, за других.

Разрушая повисшую в комнате тишину, тактично откашлялась Клэр — поняла, когда стоило прервать тягостный момент.

— Может, поужинаем? Готовы?

И сразу же зашевелились: зашуршали куртками, кофтами, штанами; снялись с подлокотников затекшие руки.

— Ужин — это хорошо.

— Готовы, конечно.

— Тем более, когда так пахнет…

В этот момент, держа в руках плоское серебряное блюдо, в гостиную вплыл Антонио.

— Гусь по-руански! — Гордо провозгласил он, и недавний разговор, а вместе с ним и Криала, временно позабылись.

* * *

Утро выдалось тихим и туманным.

Белесая пелена, почти вата, заткнула собой просветы между деревьями, повисла над травой и кустами, вползла на крыльцо, приклеилась к окнам. От чашки с горячим чаем шел пар; плавал на поверхности истыканный вилкой лимон. Ложку Бернарда не нашла — не стала греметь ящиками с утра, а вилка лежала у раковины. Теперь лимон выглядел некрасиво — стал жертвой зубцов.

Воздух за ночь остыл, отсырел и пропитался речным духом: водорослями, тиной, немного рыбой. Смешавшись с ароматом сосен, он стал резким, почти бодрящим; дышалось легко. Вертикальные доски перил, словно строгие часовые, сдерживали наступление белых комковатых облачков — туман почти таял под ногами, но он все равно успел намочить лежащую на лавке стеганную подушку, и та помогала отсыреть джинсам.

Хорошо, что у нее нашлась вязанная кофта — хорошая, теплая. И чай с утра тоже в самый раз, особенно когда все спят.

В какой-то момент Ди оторвалась от попытки разглядеть озерный берег — отвлекла скрипнувшая дверь. Глядя на человека круглыми глазами-бусинами, из-за нее на волю осторожно выбрался Хвостик, коротко и вопросительно муркнул, выставив короткий хвост-пистолет кверху, игриво попятился боком, а стоило Бернарде попробовать привстать со скамейки и податься в его сторону, тут же сиганул с крыльца и скрылся в чаще. Вот негодник! Уже в третий раз играет в любимую игру «Элли, найди меня». Мелкий проказник. Привыкнет ведь шастать по лесу, потом в дом не загонишь.

Как только Хвостик скрылся, мысли вернулись в прежнее русло, а именно к лежащей в правом кармане желтой бумажке.

Вчера ее к доске с пожеланиями приклеил Мак. И написал коротко и емко «Лодка».

Пришлось содрать, взять ее с собой и нанести визит в ванную к умывающемуся перед сном Чейзеру — а то потом когда?

— Что еще за лодка, Мак? Поясни.

Стоящий у запотевшего зеркала с пеной на щеках Аллертон едва заметно смутился. Или притворился, что смутился.

— Э-э-э, обычная лодка. Чтобы рыбачить.

— Рыбачить?

— Ага. Я подумал, а чего? Озеро рядом, рыба в нем есть, почему не попробовать?

— То есть тебе нужна рыбацкая лодка и снаряжение? Удочка, червяки, крючки, блесны, или что там еще нужно для всей этой затеи?

— Ну да.

«Ну да!» Это ему «Ну да», а ей хоть голову теперь сломай. Журналы, что ли, читать, чтобы понять, что требуется?

— Поди еще и сапоги болотные?

— Наверное.

Какое-то время изумленная Дина смотрела на поднимающийся от воды пар и мерно скребущий по шершавой щеке станок.

— А размер ноги у тебя какой?

— С90.

— Это примерно сорок шесть?

Шестеренки в голове скрипнули, вспоминая собственноручно составленную таблицу соответствия размеров обуви — она какое-то время назад понадобилась маме.

— Тебе виднее. Наверное, сорок шесть.

И теперь бумажка лежала в кармане, а ясных мыслей по поводу лодки все равно не было. Где ее брать — украсть? Просто представить любую лодку, перенестись к ней и забрать на время? А после вернуть? А что если поцарапают, попортят или вообще затопят? Как восполнять владельцу потерю? А если она окажется любимой, доставшейся по наследству или незаменимой? Нет, красть не выход.

Тогда как? Купить?

Она представила себя в лодочном магазине: важную, гордую и вальяжную снаружи, а внутри горящую от смущения и неуверенности.

«Да, мне вот эту заверните и на улицу вынесите. Я оттуда заберу. Что? Да, прямо на плечах унесу…»

Как забирать лодку из магазина? Не исчезнешь ведь с покупкой у всех на виду — рискованно. Что же делать? И сапоги еще эти… Придется спрашивать продавца об удочках — врать, что это презент на день рождения любимому. Ах, какая хорошая девочка, какая заботливая — похлопать ресницами, мол, да, я такая…

Еще бы по-хорошему поговорить с финнами: какая рыба водится, на что лучше ловится, в какое время?…

Мда, задал Мак задачку. Не из легких, если прямо сказать.

А она-то думала, смотается сегодня по-быстрому за бадминтонными ракетками, прикупит несколько интересных настольных игр, одежду Дэйну (у того не хватало) и DVD дисков для Логана — последний, как выяснилось, оказался большим любителем фильмов. Да оно и к лучшему — хоть правительственную сеть в эти моменты не пытался взломать, а то, когда она впервые услышала, что он уже влез в финскую полицейскую базу данных… Боже храни Короля…

Дина вздохнула. Чай почти остыл. Медленно и лениво прибавляло яркости небо — там, над туманом, разошлись облака. Скоро проснется дом, зашумят голоса и чайник на кухне, заскрипят ступеньки, послышатся утренние приветствия и шутки. Слабенькие, но все-таки — в такие времена сложно держаться, но все пытаются. Даже шутят. Хорошо.

Отставив чашку на пол, она прислонилась спиной к стене, сложила на груди руки и посмотрела на переплетение сосновых веток — как там Дрейк? Все ли хорошо, насколько это вообще возможно? Все ли идет согласно его плану?

Как странно оказаться вдруг в такой ситуации, когда не война — нет, но все серьезно, и нельзя вернуться домой. А только ждать-ждать, как в старинных книгах, писать мысленные письма и грустить. А когда-то было совсем иначе… Когда-то мир для нее существовал лишь один — этот, и если бы кто-то упомянул при ней о Финляндии, Дина сразу бы представила экскурсионный автобус, синее небо над головой и белые мраморные ступени собора Святого Николая под ногами.

А теперь она сидит в финском лесу, думает про лодку и рыбу, смотрит на сосны, а собор так ни разу и не видела.

Может быть, когда-нибудь.

Надеясь, что Дрейк почувствует ее манипуляцию, она вызвала в памяти его лицо, нежно погладила его кончиками светящихся пальцев, коснулась губами щеки и укутала фигуру Начальника золотым сиянием. Пусть поможет и пусть поддержит. Если пробьется отсюда…

Затем нагнулась, подняла холодную кружку с пола, какое-то время смотрела на отступающий вглубь леса туман — часть его уже растаяла и начала пропускать солнечные лучи, — а когда привстала с лавочки, в доме как раз послышались первые утренние приветствия.

* * *

Мир Уровней.


Уложенные рядами друг над другом тела, светящиеся перегородки отсеков, уходящий вдаль состав с бесчисленным количеством ячеек от полотка и до пола — и так до самого горизонта. А в каждой человек — неподвижное тело: пара рук и ног, обмякшее лицо, закрытые веки, облачко конденсата в том месте, куда долетает теплое размеренное дыхание.

Дрейк смотрел на них и сквозь них. А, может, он смотрел на останавливающихся возле ячеек работников со сканерами в руках или же на общий экран, где отражался сводный анализ. А может, попросту упирался взглядом в длинный узкий проход, разделяющий инкубатор надвое.

Сиблинг подходил сзади, и поэтому точное направление взгляда уловить не мог. Остановился справа от Начальника, сообщил:

— В зонах инкубаторов пока низкая аномальная активность, защита справляется. Зафиксированы две вспышки касания инородных тел, материя не повреждена.

— Надолго ли? — Крякнул Дрейк и замолчал. Теперь на снующих туда-сюда работников общего зала смотрели они оба. Маски, датчики, перчатки, халаты, постоянные замеры и чудовищное по своему масштабу нагромождение в одном месте спящих тел. Инкубатор напоминал хозяйственный склад с плотно забитыми строительным инструментарием полками. Ни двинуться, ни протолкнуться.

— Когда люди собираются в длительное путешествие, они упаковывают вещи и чемоданы. — задумчиво изрек Дрейк. Кажется, он думал о том же самом. А мы упаковали людей. Выглядит так, как будто мы готовимся бежать из собственного мира.

— Мы не бежим. Мы защищаем его.

— Пока да.

— Весь центральный энергетический столб нацелен на поддержание защиты и обеспечение жизнедеятельности находящихся внутри. Его хватит еще на…

— Несколько суток? Я знаю. А что потом? Бросим наши «чемоданы» и улетим в неизведанные дали на звездолете?

«Звездолете»? Сиблинг мало слышал о подобных агрегатах, но доподлинно знал, что лаборатория Комиссии не занимается их изготовлением. Стало быть, это шутка. Странная, в духе Бернарды и тех книг, что она иногда таскает из своего мира, называя их «фантастикой». Зачем куда-то лететь на «звездолете», если достичь других миров куда легче с помощью выстроенных коридоров или же порталов? В крайнем случае, можно бросить физические тела и переместить в нужную точку сознание. Конечно, при таком раскладе начинать накопление энергии придется с нуля: встраиваться в ткань мироздания, аккумулировать силы, начинать воссоздание оболочки и прочее…

Пока Джон всерьез задумывался о возможных методах исхода, которые пригодятся только в крайнем — конечно же, только в крайнем — случае, Дрейк задал риторический вопрос, от которого заместитель опешил.

— Как думаешь, может, нас попросту наказали?

— Наказали?

— Ну, да. Всем этим.

Сиблинг попытался откопать в памяти совершенные Комиссией за последние годы ошибки, и, не найдя таковых, отозвался:

— Мы уже лет четыреста занимаемся одним и тем же. Никаких нововведений, никаких исследований на грани, запретных опытов. Если бы мы, — он сделал паузу, попытался подобрать правильное слово — переступили черту, нас бы наказали давным давно. Тогда почему теперь?

— Не знаю, почему. Может, так решили сверху?

Термин «сверху» члены Комиссии употребляли нечасто, а уж Начальник до этого момента вообще никогда. Потому что никто доподлинно не знал, что там «сверху». Или кто.

— Странный метод, не находите? Убить наш мир и всех невинных жителей заодно? Нет, здесь я скорее поверю в совпадение.

— Ни одна беда, не говоря уже о событиях куда меньшего масштаба, не является «совпадением». Тебе ли ни знать?

— Это просто неудачное стечение временного и пространственного соотношения. Мы двигались сквозь Вселенную, это облако двигалось тоже. В конце концов мы встретились. Да, неудачное совпадение, но все же…

— Совпадение. — Фыркнул Дрейк. Вышло зло. — Думай так, если тебе от этого легче.

— У меня просто нет другого ответа.

— У меня тоже пока нет, но это не значит, что его не существует. Я вот все думаю, ну, увидел я ту книгу — и что? Зачем поверил, что она — наш единственный выход? Фурий поднял, ребят туда отправил, троих уже потерял…

— Они живы.

Поправку никто не услышал.

— …почему счел, что, отправив запрос «наверх», я получу то, что содержит суть? Может, этой книги не существует вовсе? Или же оно не содержит нужной информации? Я ухватился за соломинку, поверил почти что в невозможное — в некий изолированный мощный источник, а то, что он даст нам подсказку…

«Всем нужно во что-то верить», — хотел вставить Джон, но промолчал. Слишком человеческий ответ — похож на сочувствие. А Дрейку не требуется сочувствие, никогда не требовалось.

— Если книга есть, то у Стива есть шанс ее отыскать.

— Большой шанс? Он — один из четверых, оставшийся в Коридоре. Его щит слабеет с каждой минутой, его шокеры, возможно, бесполезны против тех, кто там обитает…

— Но шанс есть. — Настойчиво перебил зам.

— Может, я должен был идти сам?

Этой фразы Джон услышать не ожидал. Это что — раскаяние? Чувство вины? Временная потеря эмоционального контроля?

— Если бы ты пошел сам, здесь уже умерли бы все. Включая нас.

Дрейк переступил с ноги на ногу, обвел тяжелым взглядом ячейки.

— Но он все еще там.

— И может вернуться в любую минуту…

— Полумертвым, как другие.

— Или живым. И с книгой.

«Со знаниями», — он хотел сказать, но Дрейк понял.

— Да, шанс есть. Тем и дышим.

* * *

Криала.


Если бы процесс непрерывного изрыгания проклятий помогал восстановить душевное равновесие, то Стивен, уподобившись Дэйну, ворчал бы, не переставая; а если бы злость придавала силы, то исходил бы волнами раздражения, как Канн. Но доку не помогало ни то, ни другое, и поэтому он шел вперед молча, быстро и постоянно зыркал по сторонам. Он почти привык — почти, если бы ни резь в глазах, которая от постоянного напряжения заставляла их слезиться, — высматривал, принюхивался, изредка шарахался в стороны, обходил темные сгустки и формирования, даже если те казались неплотными, зыбкими.

Хватит. За последние несколько часов он успел дважды попасть в ловушку, из которой выбирался только благодаря щиту и обретению (мать его, в такой-то дыре!) душевного баланса с помощью дыхательных практик, трижды видел нечто похожее на собственного отца (поразительно, но в Криале он вспомнил его лицо) и даже один раз успел использовать один световой шокер — безуспешно, впрочем. Вспышка света лишь на несколько секунд отогнала безглазую тварь, которая следовала за ним по пятам, кажется, целых пару часов. Потом (разбери ее логику?) все-таки отстала, но он все еще оборачивался и проверял, не ползет ли, пытаясь уцепиться за его следы на песке, уродливый монстр?

Несколько раз Коридор прямо перед его лицом создавал живописные картины: озерный берег, палатку у водопада, проселочную дорогу с растущими по краям колокольчиками и даже стены родного дома — выуженный из памяти насиженный диван, экран телевизора и трехногий столик, на который так удобно было водружать пивную кружку, — но Лагерфельд не поддавался. Едва завидев светящиеся манящие объекты, чем бы они ни были, тут же сворачивал в сторону и подолгу шел куда-то вбок. Терял направление, если оно вообще существовало, плутал, возможно, ходил по кругу.

Но, если Коридор выдвигает на пути препятствия, значит, иду правильно, — так он полагал. Полагать иначе было губительно для психики; вокруг за долгие часы пребывания не появилось ничего мало-мальски напоминающего настоящий — одушевленный или нет — предмет.

— Срань Господня. — Несколько раз повторял он в моменты отчаяния, а между ними все пытался вспомнить, откуда выудил эту фразу? Вроде бы не от Бернарды — та ругалась редко и не так воодушевленно — значит, снова из недр дремавших слоев сознания, возможно, из собственного прошлого.

Так говорил отец, в какой-то момент сообразил Стив. Отец. Он ругался этим словосочетанием на всех недостойных людей, коих в его жизни было предостаточно, но, помимо наличия странного словосочетания и отцовского лица, которое то проявлялось, словно помещенная в проявитель карточка, то вновь таяло, память связанных событий не выдавала. Ни где жил, ни кем был, ни как выглядел отчий дом — ничего. Наверное, это еще всплывет — много чего всплывет, еще не вечер…

Насколько сильно Коридор желал от него избавиться, настолько же сильно док желал обратного. Уйти всегда успеется, помереть тоже, а вот добиться хоть какого-то результата — это вам не пару кедровых шишек сощелкать! Это надо постараться, выложиться, устоять. И он пер вперед.

Окровавленный Дэйн показался впереди еще час спустя. Рваная одежда, сочащиеся порезы, страшные на вид раны и почерневшее от вен, как прежде у Баала и Канна, лицо.

— Друг, помоги…. Они меня почти доканали…

И голос совсем как у Эльконто.

Стив тут же проверил браслет — заряда осталось сорок восемь процентов.

— Дай мне браслет для эвакуации, мне нужно назад, я здесь не выживу…

Сука. У Криалы прекрасное чувство юмора и великолепные способности по вытягиванию из памяти путника нужных деталей. Про Дэйна знает, про браслет знает — все знает, погань мутная.

— Я умру здесь. Ты думаешь, я выбрался наружу вслед за Ани? Но я не выбрался. Они утащили меня под землю, высасывали что-то из тела… Помоги, ты же док! Дай браслет…

Лагерфельд сбросил с плеч оба рюкзака, опустился на землю, придвинул их ближе и уткнулся лицом в песок. Не смотреть, не видеть, не слышать. Не верить ни одному слову — настоящий Дэйн ушел из Коридора первым, у него все хорошо, он жив. А это… Это — не Дэйн. Это очередная, очень похожая на друга тварь — ловушка. И задышал равномерно и тихо.

Пульс сто сорок… Сто тридцать восемь… Сто тридцать четыре…

Еще три длинных вдоха.

— Ты решил бросить меня, да? Меня, Стиви?!

Нет. Не верить. Криала знает, что друг звал его «Стиви», потому что сам Стиви об этом знает, — все логично.

— Ты посмотри на меня, не прячься! Ты же видишь, я совсем плох. Ну, дай браслет, ведь все равно есть еще один. Тебе жалко? Жалко?! Я умру, и это будет на твоей совести…

Баритон звучал зычно, жалобно, знакомо — совсем как настоящий.

Доктор закрыл глаза, с силой зажмурился и принялся считать вдохи и выдохи с предельной концентрацией.

Он будет слушать и терпеть, терпеть и слушать, пока «псевдо-Эльконто» не сдастся. Или пока не иссякнет заряд щита. Или пока Криале не надоест его мучить…

В последнее Лагерфельд не верил, поэтому еще плотнее зажал кулаками уши, начал едва заметно раскачиваться из стороны в сторону и нудеть-напевать себе под нос незатейливую и однообразную, как в тюремном изоляторе, мелодию.


Тайра.


Она всерьез подумывала о том, чтобы вернуться.

В Рууре наверняка уже закат; за окном Кимова дома бредут с закрывающегося рынка прохожие — несут в корзинках яйца, хлеб, масло, крупы, — освещая сквозь пыльное окно дощетчатый пол, пробиваются косые лучи. Совсем скоро на двери торговца напротив звякнет навесной замок, и Линур, которого она никогда не видела — так и не удосужилась оторваться от чтения и выглянуть наружу, — пожелает Иссаку доброго вечера.

Привычка — великая вещь, и человеку даже при плохой жизни хочется оставить при себе хотя бы парочку — они дают иллюзию стабильности и размеренности. Ну и что, что город не настоящий, и она даже во сне спит не в доме Кима, а пребывает в Коридоре, зато присутствует ощущение течения времени. Низачем и вникуда. Но так сладко поет из камина зажженная трава, и так много интересного можно узнать из непрочитанных еще книг…

Целый день впустую. Ни желтоглазого путника, ни интересных встреч, ни ожидаемого столько часов кряду судьбоносного поворота.

Тайра утомилась. Конечно, можно прилечь на песке, как в старые «добрые», и подремать, а после снова двинуться в путь, но с каждой минутой она все меньше верила собственному сну. Не приходил Ким, наверное, не говорил ничего — то был морок. Или же обычный сон — не вещий. В четырех стенах все равно спокойнее, чем на бескрайнем туманном и вечно погруженном во мрак поле — там легко и безмятежно, там не приходится наблюдать за муарами, оттуда не слышно надрывных криков безымянных жертв — их глушит оболочка Архана.

Наверное, стоит повернуть назад.

Решение сдаться ворочалось медленно и тягуче, будто неохотно, но лишь только голову посетила мысль «ухожу» и Тайра вызвала в голове светящуюся карту, как совсем рядом буквально за секунду из тумана, преградив дорогу, вынырнул призрак.

— Где я? Где?… Мне удалось попасть в Нижний мир? Ведь это он?

Увидев Тайру, призрак оживился.

«Призрачиха, наверное. Так ее стоит звать? Ведь это женщина…»

Да, женщина. С длинными белыми волосами, узким лицом, черными глазами и нарисованной на лбу точкой. Дух носил длинную, обмотанную вокруг тела узорную ткань с оборками, гремел натянутыми на запястье кольцами и бренчал свисающими с длинной цепочки цацками. До неприятного шумный, надо сказать, призрак.

— Эй… местный житель! — Дама явно не знала, как обратиться к черноволосой девушке в драном тулу. — Это ведь Нижний Мир, правильно?

— Это Криала. — Тайра поморщилось. И чего они все такие назойливые? Не похоже, чтобы дама наяву спала, — скорее, проводила медитационный сеанс.

— Что? Криала? Что это?

— Коридор.

— Так я не в Нижнем Мире?

— Нет, вы до него не добрались.

«И хорошо. Только дурак отправится по собственной воле в Нижний мир. Оттуда так просто не уйдешь…»

— Не добралась? Вот промашка, чтоб Тулха мохнатый подавился собственным хвостом! Мне нужен дух Ишмы Дубархи, к нему пришли родственники, хотят поговорить. А я ведь обещала, что вызову его, но оказалась тут. Эй… жительница… А отсюда его вызвать можно?

— Не знаю.

Тайра развернулась и пошла прочь. Не хватало ей еще эгоистичной и не особенно умной ведьмы. Известно ведь: никто и никогда не тревожит мертвых, пусть даже за мешок золота. Мертвые проходят стадии очищения и перерождения, а если процесс прервать…

— А в Нижний Мир попасть как?

«Да я вам что, оракул?» — Хотелось ей огрызнуться, но тогда пришлось бы разворачиваться и затевать ссору, а ввязываться в перепалку не осталось ни сил, ни желания. Можно, конечно, съязвить и ответить: «Попадись в лапы к тени или умри, на худой конец, — это кратчайший путь в место, которое ты ищешь», но так было бы невежливо. Да и в корне неверно. Не давай плохих советов, если не хочешь получить их сам, поэтому Тайра промолчала.

Туман быстро укрыл ее фигуру от навязчивого духа, но голос, долетая до спины, сквозь комковатую пелену пробивался еще долго.

— Эй, подожди! Как тебя там… Покажи мне дорогу…

«Да я рехнулась, что ли, туда провожать?»

— Я заплачу…

«Угу. Не ты первая, не ты последняя»

— …или хотя бы подскажи мне того, кто может подсказать…

«Ищи указатели», — одна язвительная мысль сменяла другую со скоростью сбитой стрелой тушки камнеклюва. — «Тень тебе подскажет…», «Вежливости обучись сначала…», «Нашла сутру из подворотни, чтобы допрашивать…»

Она бы, наверное, так и сыпала немыми упреками в адрес орущего на полкоридора духа, если бы в какой-то момент ее взгляд не выхватил за ближайшими полозьями тумана странное очертание не то огромного валуна, не то брошенного кем-то бурдюка, и поток упреков, с каждым шагом лишь набиравший силу и обороты, тут же иссяк, забылся. Как забылась и вызванная секундой ранее в голове карта с мерцавшей в углу точкой — указателем входа в Архан.

Что это?

Впервые на ее памяти на песочном полу Коридора что-то лежало. Не тень, не дух — что-то плотное и… теплое? Тайре отчетливо казалось, что от бесформенного валуна исходит тепло — осязаемое, приятное… человеческое.

— Эй? — Она зачем-то обратилась к силуэту голосом. Испугалась? Заволновалась? — Кто вы?

Глупости. Не «кто», а «что». Наверняка это не человек — не может быть человеком — просто забытый кем-нибудь баул, через секунду она убедится в этом.

Радуясь тому, что голос беловолосой ведьмы, наконец, перестал звучать позади, и, слушая стук расшалившегося от возбуждения сердца, движимая неуемным любопытством, Тайра двинулась вперед.


Глава 8. Встреча

— Ну, давай же, давай…

Сначала она откинула от головы незнакомца тяжелые рюкзаки, а после взялась переворачивать тяжелое тело. Жив? Жив. Сердце бьется, дыхание ровное, вот только мужчина по какой-то причине находился не то без сознания, не то в осознанной глубокой коме. Его кто-то напугал? Иначе зачем было сворачиваться зародышем и утыкаться лицом в песок? Он явно не хотел кого-то или что-то видеть, прятался.

— Помоги мне, еще чуть-чуть!

Перевалив тело на бок, Тайра подтолкнула его ладонями, и то перекатилось на спину; безвольно распластались рядом огромные руки.

Вопросы носились в голове стрижами: что за странная одежда? Давно ли «спит»? Что случилось? Но самым главным вопросом для нее оставался один:

— Ты как попал сюда прямо в теле? Живым?…

Начавший приходить в себя незнакомец застонал, зажмурился, сморщил небритое лицо.

— Давай, открой глаза, мне надо посмотреть. Ну, открывай же!

Чтобы ускорить процесс, она погладила его по щекам — шлепать не решилась, вдруг очнется слишком резко и не поймет?

— Открывай-открывай… Вот, уже почти… Посмотри на меня! Ну, посмотри же!

И когда это случилось, Тайра расплылась в широкой счастливой улыбке.

* * *

Его дергали за одежду, толкали, даже гладили.

Кто это, Эльконто? Почему затекло тело, почему сдвинуть в сторону руку или ногу кажется непосильной задачей? Он что, лежал слишком долго, отключился, и морок сумел пробраться сквозь щит?

От этой мысли сознание Стива резко включилось и принялось загружать внутренний компьютер. Нужно прийти в себя, срочно! Голова раскалывалась, казалась набитой ватой, в уши пробивался незнакомый голос, почему-то женский. Он говорил: «Посмотри на меня, посмотри…», чужие руки продолжали касаться щек.

Когда веки все же удалось разлепить, первым, что увидел док, оказался ворох черных спутанных волос — густых, длинных и, кажется, давно немытых. Через секунду обладательница спутанной шевелюры откинула локоны за плечи, и его взору открылось ее крайне ошарашенное лицо: широко распахнутые глаза, округлившийся в изумлении рот и в крайней степени недоверчивый взгляд. Но все это длилось лишь секунду, за которую собственное изумление Стива даже не успело сформироваться, а после… После он увидел самую счастливую, искреннюю и теплую (а он в своей жизни видел их немало) улыбку. Улыбку, выражающую предельное счастье, достижение максимальной степени довольства, — улыбку-триумф.

— Наконец-то, я тебя нашла!

От этой фразы Лагерфельд настолько опешил, что даже забыл, что секунду назад хотел подняться. Смотрел в искрящиеся радостью зеленовато-желтые глаза незнакомки, умывался исходящими от нее волнами счастья и посему на короткий момент совершенно ошалел.

Вот если бы он был героем дамского романа, эти слова явились бы прекрасным вступлением для начала знакомства — любовь с первого взгляда, охи-вздохи, поцелуи под луной — «я тебя нашла» — точно, лучше не придумаешь и не скажешь. Или же, на худой конец, эта фраза подошла бы фильму — сентиментальной комедии, где двое потерявшихся возлюбленных разошлись в результате ссоры по дурацкой причине, а после год искали друг друга. Тогда бы изречение «Я тебя нашла» стало бы апофеозом начала новой эры, в которой эти двое никогда не совершат прежней ошибки, ибо накрепко осознали, что жизнь друг без друга не представляется им возможной.

Но это не книга. И не фильм. Это Криала. И в ней фраза «Я тебя нашла» звучит не просто странно — почти дико. Потому что здесь не находят для радости, тут находят только «для пожрать», и, в основном, тени.

Передумав все это за короткие пару секунд, Лагерфельд изловчился-таки, собрался с силами и резким движением откатился от незнакомки в сторону. Поднялся на колени, осмотрелся по сторонам.

— Морок, он исчез?

Псевдо-Эльконто нигде видно не было. То ли он появлялся лишь в его собственном распаленном воображении, то ли благополучно скрылся при появлении на горизонте третьего лица.

— Ты видела здесь кого-нибудь? Здорового такого окровавленного мужика?

— Нет.

— Совсем никого?

Девчонка пожала плечами. Молодая, пусть и неопрятно одетая в какую-то рвань, она была не призраком, не мороком — живой. Почему-то он только сейчас это осознал и, прекратив озираться по сторонам, уставился на нее с двойным интересом.

— А ты кто?

— Я? — Незнакомка тут же оживилась, будто ждала этого вопроса. — Я — Тайра. И я нашла тебя — мужчину с глазами цвета корня рогозы. Я тебя искала.

— Меня? Зачем?

Тайра смутилась.

— Не знаю, так надо было.

Стив поморщился. Он никогда не любил загадки, а ложь не терпел вовсе. А тут, в Криале, поди-разбери, кто что говорит и для какой цели. Но девчонка была живой, точно живой — не мерцала, не исчезала на доли секунды, как то было с лже-Ани, и вообще, никакой видимой угрозы не источала. Какого черта она тут делает? Да еще сидит на песке с таким видом, будто с рождения тут сидела. Коридор, мать его, ей дом родной?

Он хотел спросить, не тень ли она, не одно из ее порождений? Но не успел — встречный вопрос-утверждение его опередил.

— Щит? У тебя хороший щит. Только он не очень эффективен… Ты поэтому выжил, да? Он гасит свет души, но не гасит тепло человеческого тела, поэтому тени тебя все равно видят. Нужно было закрыть теплоотдачу…

Что? Эта пигалица, которая сидит на песке, знает больше Дрейка и тут же уловила, в чем ошибка? Да где же она была раньше, пока не погибли («Отправились домой», — поправил себя Стив мысленно) Дэйн, Аарон и Баал? Теплоотдача? Все так просто? А они еще гадали, почему морок ползком за ними следует и отставать не желает. Вот дела!

— Ты видишь мой щит?

— Вижу. Он не очень плотный.

— Он был плотнее. Батарея садится.

— И скоро она сядет?

На бледном чуть вытянутом лице читался не тайный умысел корыстного вопроса, но искреннее любопытство.

Стив взглянул на браслет.

— Через сутки примерно. Может, выдержит тридцать-тридцать пять часов. Только в последние часы толку от нее будет мало.

Черт, как же мало времени — он вдруг спохватился, что теряет его напрасно. Стоит, разговаривает о собственном щите, а минуты уползают в прошлое. Где-то там, наверху, бушует непогода и гибнут люди, там его ждет назад Дрейк.

— Все, мне пора. Некогда разговаривать, правда. Рад был познакомиться.

Она торопливо поднялась на ноги одновременно с ним; в ярких непривычных ему по цвету глазах прочитался испуг.

— Куда, куда ты идешь?

— Если бы я сам знал.

— Но ведь куда-то конкретно?

— Да, конкретно. Тебе какое дело?

Наверное, пребывание в Коридоре наложило негативный отпечаток — он стал таким же раздражительным, как Аарон. Стыд, да и только, но сейчас не до сантиментов. Попутчик ему не нужен — будет ныть, проситься отдыхать, тормозить.

— Я тебя провожу…

— Ну, вот еще.

— Покажу дорогу до твоего места.

Угу. Так он ей и поверил. Тут ни направлений, ни светящихся линий, ни указателей. Если она куда его и заведет, то исключительно куда нужно ей, а вовсе не ему.

— Спасибо за предложенную помощь, но я сам.

— Сами здесь не доходят. — Тайра вдруг с отчаянием воздела руки кверху и жалобно воскликнула. — Но я должна тебя проводить, так было завещано. Должна тебе помочь, я ведь не зря тебя искала. Я не буду обузой, но смогу стать помощью, не прогоняй меня, мужчина.

Мужчина? Что это за обращение такое? «Смогу помочь»? Обманывает или сама верит собственным словам?

Лагерфельд призвал на помощь все врожденное спокойствие и терпение, подошел к незнакомке и как можно убедительнее проговорил.

— Я действительно благодарен тебе за помощь, но мне нужно идти и идти быстро. У меня очень мало времени — от моих действий зависит, рухнет ли мой оставленный за плечами дом или спасется. Если я задержусь, то все напрасно, понимаешь?

Тайра стояла хмурая, обиженная. Восторг начисто исчез с ее лица, как только она поняла, что ее «сокровище» с глазами цвета корня рогозы в услугах проводника не нуждается.

— Не отказывай себе в помощи, ибо она приходит, когда нужна. Не отказывай в помощи другому, ибо он не пришел бы, если бы не нуждался.

Док вздохнул и потер щеку. Как ей объяснить, чтобы не обидеть еще сильнее?

— Я — солдат. Я тренирован, умею ходить быстро и долго, я должен спешить.

— Но ты не знаешь, куда идешь.

— Здесь никто не знает, куда он идет.

— Я знаю.

— Как?!

Девчонка не ответила. Теперь на ее лице читалось лишь упрямство.

— Хорошо. Мне нужна «Мистерия» — ты знаешь, где это? — Он чувствовал себя ослом, теряющим время на метание бисера идиотом. — Так называется не то Источник, не то выделенная зона…

— Далеко.

Он умолк, услышал это слово. «Далеко» означало, что Тайра знает время и направление, расстояние, в конце концов.

— Далеко? Насколько далеко?

Впервые за все пребывание в Коридоре ему выпал шанс идти не бесцельно, но по верному пути. Если, конечно, девчонка не врала, но исходящей от нее лжи он, как ни старался, не чувствовал.

— Далеко. — Тайра, как ему казалось, смотрела открытыми глазами не вдаль, а куда-то вглубь себя, внутрь. — Это больше тридцати пяти часов ходьбы, даже если быстро. В такие отдаленные уголки я еще не забиралась.

— А ты много куда забиралась?

— Много.

— И ты действительно знаешь… видишь, где находится «Мистерия»?

— Да. Это… почти три дня пути, если с короткими передышками. Не знаю, может, можно быстрее, но я не уверена. Придется часто вращать мир…

— Что?

— Трудно объяснить, проще показать.

Теперь они смотрели друг на друга выжидательно — не друзья и не враги.

Неужели это действительно шанс? Пусть слабый, но настоящий шанс попасть туда, куда нужно? Со щитом или без него, живым или почти живым. И Стив решился, заткнул гордость за пояс — не сейчас нужно проявлять норов, сейчас нужно принимать помощь — Тайра права, — если ее все еще согласятся оказать.

— Ты… проводишь меня?

Она фыркнула — ждала этого вопроса. Сложила руки на груди и нехотя кивнула — все еще обижалась на то, что ей пришлось упрашивать его прислушаться, почти умолять.

— Провожу. Потому что так мне велел Ким. Вот ему и скажи спасибо.

* * *

Он оказался не таким, каким она его себе представляла. Сошлись только желтые глаза, а во всем остальном этот человек показался ей странным: огромным, сердитым, закутанным в плотную одежду незнакомого покроя, да еще и с кучей вещей — навьюченным, словно одногорб. Зачем столько тащить, для чего? Хотя не ей судить. Раньше она вообще не встречала в Коридоре живых — только духов, — а этот пришел в физическом теле и с какой-то одному ему ведомой целью. Что ж, у него есть цель, у нее тоже — проводить. Так велел Ким, и она исполнит его наказ. Хорошо хоть не пришлось красться за ним в тумане бездомной псиной, претворяясь невидимкой, хотя, может, оно было бы лучше, чем терпеть постоянные вопросы?

«А кто такой Ким?», «Почему он просил помочь мне?», «Давно ли ты тут?»

Ни на один из вопросов Тайра не ответила, бодро шла впереди, путник позади. Неизвестно еще, кто из них лучше тренирован — вон как семенит ногами за спиной, торопится, не всегда поспевает, да еще и постоянно озирается, боится. Ему и надо бы бояться: кто выдумал такой непрактичный шит? Нет, щит, конечно, рабочий, но крайне слабый и недолговечный, не для этих мест.

В голове привычно мерцала заданная точка и проложенный к ней маршрут.

«Мистерия».

Почему вход в нее расположен так далеко, почти на окраине карты? Что за место такое диковинное? И зачем ей, Тайре, вести желтоглазого туда, в чем толк? Почему, по мнению Учителя, судьбоносное событие должно быть связано именно с этим человеком?

Звездам виднее — им всегда виднее. Пока есть шанс и есть время, она будет исполнять наказы Старших, а там станет видно. Поможет это чем ей самой или не поможет — как знать сейчас?

Прежде чем настало время первой остановки, по ее внутренним ощущениями прошло не меньше часа, и здесь карта показала первый поворот.

— Ты успеваешь за мной?

— Успеваю. — Донеслось сзади. — А ты быстро бегаешь, однако.

— Ты сам сказал, что торопишься и что солдат — можешь ходить быстро. Или ты нерадивый солдат, раз так тяжело дышишь и потеешь?

Зачем она дразнит его, провоцирует? Сама-то привыкла перемещаться по местным просторам, а чужак нет. К тому же на нем гора неудобной одежды, хоть предлагай ее сбросить.

До Тайры долетела невидимая волна раздражения, но словесного комментария не последовало. Здесь все-таки ведет она — не он; если желтоглазый не понял этого раньше, то точно осознал теперь и в споры не ввязывался. Хорошая черта, достойная.

— Нам нужно повернуть.

— Так поворачиваем. — И через паузу. — Чего стоим?

— Сейчас я разверну пространство, будь готов. Здесь путь уходит вниз и в сторону по диагонали; в первый раз можешь почувствовать себя плохо.

— Уж как-нибудь постара…

Когда ее руки ухватили клочья тумана и принялись вращать не только его, но и мир вокруг, странник охнул и осел на землю. Лицо его стало бледным, взор помутился, а на висках выступил пот.

— Я предупреждала.

Тот лишь невнятно помотал головой.

— Идти можешь?

— Могу. Сейчас.

Он попытался встать на ноги, но тут же пошатнулся и уселся на землю вновь.


— Так как тебя зовут? Я представилась, а ты нет.

Пришлось сделать остановку, переждать, пока у солдата пройдет тошнота.

— Стив.

Стив. Интересное имя, необычное. Таких на Архане не дают.

— А что оно означает?

— Вот уж не знаю. Просто Стив. Или Стивен — это полный вариант.

— Как, вам дают имена без смысла?

— Видимо, дают. Или же я запамятовал.

Он интересно выражался. С неким акцентом и иногда незнакомыми словами, но Коридор, как она уже заметила раньше, помогал ей понять чужую инородную речь: даже если духи являлись из самых отдаленных мест, она всегда их понимала, интуитивно улавливала смысл.

— А мир твой как называется?

— Мир? — Он поднял на нее свои удивительные янтарные глаза. — Мир Уровней. Есть еще какое-то имя на языке тех, кто его создавал, но мне его не произнести.

— Ага. — Тайра кивнула и принялась втихаря рассматривать сидящего на земле путника. Длинные ноги, обутые в огромные кожаные (ведь это крашеная кожа?) чоботы гигантского размера (ему, наверное, в них жарко?) — на Архане она отродясь не видела подобных — в таких бы ступни потели непрерывно. Тяжелая куртка с непонятной металлической застежкой, блестящими пупырышками на карманах и широким ремнем с кучей отсеков для оружия; вихрастые золотисто-каштановые волосы, широкие брови, скуластое лицо, огромные ладони…

— В твоем мире всегда холодно?

— В смысле?

— Такую одежду невозможно носить в жарком месте.

— Это спец. защита. Она дышит.

— Дышит?!

— Ну, ткань дышит. Специальный материал, который пропускает воздух.

Тайра успокоилась и перестала взирать на куртку, как на полудохлое животное.

— А ботинки тоже «дышат»?

— Нет, в ботинках жарко.

— Я так и подумала.

Они на некоторое время замолчали. Пока пауза длилась, Тайра продолжила процесс рассматривания. Хорошее лицо, приятное, глаза не злые. Она бы прощупала эмоциональный фон и ауру на предмет дополнительной информации, но пока не решалась — вдруг Стив колдун? В таких вещах осторожность не повредит, а в Коридор, насколько она поняла, люди без особенных умений и способностей не совались.

— Ты есть хочешь?

От вопроса она встрепенулась и смутилась одновременно. Так давно никто не предлагал ей поесть — сердце почему-то мучительно сжалось; Стив, тем временем, принялся открывать один из баулов.

— Не хочу, спасибо.

— Точно? Ведь долго шли, я проголодался. У меня хватит еды на двоих.

— Не хочу. — Упрямо отозвалась Тайра, поджала губы и отвернулась, предпочтя не замечать скользнувшее во взгляде напротив удивление. — Я не ем.

— Никогда?

— Никогда.

Шелест открываемой прозрачной упаковки прервался, в воздухе зависло недоумение.

— И лишние вопросы тоже не люблю. — Отрезала она, чтобы не провоцировать неприятный для себя разговор.

— Ну, нет так нет. Я просто спросил. А ты не против, если я поем? А потом пойдем. Сразу. Обещаю.

— Ешь. Спешу не я, а ты. Я не спешу.

И она вновь отвернулась в сторону и сделала вид, что разглядывает мутные клубы тумана.


… А ведь когда-то она ела. Когда-то она была не такой — нормальной, — а теперь не узнавала саму себя: озлобилась, замкнулась, сделалась одержимой дикаркой. Наверное, так произошло из-за Коридора и потерянной души. И из-за книг, информацию из которых она в последние дни поглощала, не переставая, — силилась найти ответы, которых, возможно, не существовало вовсе. Когда-то она не думала об уходящем времени, верила, что его бесконечно много, — хватит на ее длинный и хотя бы изредка счастливый век, надеялась, что судьбу всегда можно изменить к лучшему, стоит только приложить усилия.

А теперь почти не верила. Она ждала, что встреча с указанным Кимом путником что-то изменит — изменит сразу и навсегда, а теперь сомневалась, что изменение возможно. Вот он: сидит, хрустит прессованными хлебцами и глядит на нее с удивлением и недоумением, прячет во взгляде осуждение — как, мол, можно совсем не есть? — и не решается задать отгородившейся стеной молчания страннице вопросы. Он не признал в ней ни родственную душу, ни кого-то особенного — вообще никак не признал, разве такое возможно? Ведь если дается Провидение, оно дается двоим, разве нет? А тут как будто ошибка. Она искала, а он нет… Очередная насмешка судьбы? Сколько их можно вытерпеть, сколько пережить? Она сдастся когда-нибудь, сдастся, сил надолго не хватит, вот только доведет солдата до нужного ему места, а там…

Про «там» думать не хотелось, снова становилось тоскливо.

Чтобы прервать собственные размышления, которые того и гляди грозили испортить и без того мрачное настроение, Тайра спросила:

— А что там, в Мистерии? Зачем ты идешь туда?

Стив, который до этого поглощал пищу бодро и быстро, притормозил, принялся жевать медленно и задумчиво, утонул в поиске подходящего для нее (или для него?) ответа.

— Я и сам не знаю, что там. — Отозвался он, наконец. — Не уверен. Но у меня есть задание, и я должен дойти.

— Цель?

— Да, цель. И в ней великий, как я понял, смысл.

— И поэтому ты решился на невозможное — прийти сюда живым?

Рыжеватые брови нахмурились, скуластое лицо сделалось мрачным.

— Я не особенно знал, чего здесь ожидать. Да и теперь не знаю, просто иду. Я был не один, нас было четверо, но…

Он умолк, погрузился в себя, пропитался горечью — ей не нужно было вторгаться в эмоциональное тело, чтобы это почувствовать.

— Что? Случилось что-то плохое?

Стив вовсе прекратил жевать.

— Ты же видишь… Мы оказались не совсем подготовленными. С неправильными… щитами. И… остальные не продержались долго. Я остался один.

Потухший взгляд, бледное лицо, поджатые губы — ей вдруг стало его жаль. Это ей в какой-то мере Коридор стал привычен, а ему — человеку, за которым тени следуют, словно рыбы-любоеды из легенды о Древнем Море, — наверное, тяжело. Приходится выживать, сражаться каждую минуту, заставлять себя следовать вперед.

— Да еще и Коридор этот… он постоянно насылает морок. Пытается выдавить меня из себя, заманить в ловушку. Посылает то призраки друзей, то притворяется домом, хочет, чтобы я зашел внутрь и остался там.

— А-а-а, это он может. Криала умна, я тоже заметила. И живых, ты правильно сказал, она не любит. Это ведь переходное место на пути к смерти, зачем ей живые?

— А ты тогда как? — И он запнулся, не закончил фразу. — Да, прости, я помню — ты не любишь вопросы.

— Не люблю.

— Тогда я доел, можем идти.

И он принялся складывать все, что достал, обратно в сумку.

— Больше не тошнит? — Поинтересовалась она насмешливо. Ни к чему выдавать заботу, незачем. — Идти долго, поворотов будет много.

— Ничего, попробую справиться. Ты, главное, веди.

— Я веду. Я обещала.

И Тайра легко, как будто не он, а она только что насытилась перекусом, поднялась на ноги.

* * *

— На самом деле то, что ты видишь, это вовсе не туман, а хаотично распределенные повсеместно пласты сырой энергии. Именно так они отображаются в этом месте, и именно из них Коридор формирует то, на что ты иногда натыкаешься. Иллюзии, мороки, людей, предметы. Это просто способная изменять форму и качество субстанция.

Она говорила об этом месте с равнодушием ученого, вдоль и поперек изучившего некую аномалию, а после потерявшего к ней всякий интерес.

— Иллюзия эта способна воздействовать на разум — в этом и заключаются ловушка. Вместо того чтобы принудительно изрыгать тебя из себя, Криала принуждает действовать тебя самостоятельно. Заставляет тебя захотеть выйти…

Ну да… Так случилось сначала с Дэйном, а после и с Канном — они оба желали оказаться снаружи.

Стивен смотрел на мелькающие впереди голые пыльные пятки и поражался тому, с какой скоростью эта девчонка двигалась вперед. Кажется, она вообще не уставала, ни на секунду не сомневалась в выбранном ею направлении и не снижала темп. А его от постоянных вращений мира, которые теперь случались не реже одного раза в несколько минут, постоянно тошнило. Вот тебе и тренированный солдат — ползет, как улитка, уже почти выдохся, а незнакомке подобный марш-бросок кажется только в радость…

Странная она. И непонятная. Из всего сказанного ею он сделал несколько выводов. Первый: несмотря на молодость (на вид ей, если присмотреться внимательно, едва ли можно дать больше двадцати трех-двадцати пяти), Тайра несомненно умна и начитана. Второй: она прекрасно ориентируется на местности и совсем не страшится теней. Честно сказать, они вообще не попадаются ей на пути, будто и не существуют. Третий: она многое знает, понимает и совершенно не желает этим делиться — укуталась в кокон молчания (нет, поговорить о ерунде — это пожалуйста, но о чем-то важном…) и делает вид, что ее загадки Стивена не интересуют.

С чего бы? Очень интересуют. Например, как получилось, что некий совершенно непонятный Ким предупредил ее о будущей встрече, вследствие чего Тайра целенаправленно искала Лагерфельда не один час и, возможно, не один день? Почему на нее не реагируют тени? Как она вообще оказалась в этом месте — ведь не родилась же в нем? Сама говорила о том, что мир Стивена холодный, значит, ее собственный, родной, был теплее — жарким?

Но спросишь — она вновь промолчит, сделает вид, что не слышала вопроса. Покусает губы, отвернется, укутается ворохом волос, а после невинно сменит тему, как уже случилось три раза кряду. И эти глаза… Глубокие, взрослые, многослойные. Такой необъятный и слоистый колодец, какой он наблюдал в желтовато-зеленых зрачках, док раньше видел только у Дрейка. Да и то лишь в те момента, когда тот разрешал его видеть…

— Значит, ты тоже видела эти иллюзии?

— Видела, конечно. И сады, и площади, и даже овраги с ручьями. Ненадолго, правда…

— И они не пытались тебя подловить? Причинить вред?

— Мне? Нет, конечно. Зачем им?

Как зачем? А зачем все это время Криала пыталась прожевать и выплюнуть Стива и его команду? И вполне удачно.

— Ну, как же? Ты же говоришь, Коридор не терпит живых, а ты не демон и не тень. Не монстр, не клуб безглазой пыли, не урод со щупальцами…

— Коридору на меня наплевать.

— Но почему?

Он никак не мог взять этого в толк.

Тайра не отвечала так долго, что Стив разуверился, что получит ответ. Как всегда — чем важнее вопрос, тем меньше шансов услышать какие-либо объяснения.

— Стой. — Вдруг произнесла она резко и остановилась. — Вставай рядом со мной и не двигайся.

Он подошел, коснулся ее плеча своим и замер.

— Снова тени? — Спросил встревожено.

— Нет. Просто здесь дорогу надо «перестоять».

— Что?

— Ну, тут другой временной параметр. Некоторые участки дороги нужно проходить, а этот нужно «перестоять».

— Как это перестоять? Просто перестоять? Но мы же в этот момент не двигаемся?

— Зато двигается путь. И как только он приблизится к нам нужной точкой, мы снова пойдем вперед, точнее вверх.

Чудеса. Сплошные загадки и отклонения от нормы. Чтобы путь сам подполз к ногам, пока ты развалился и ждешь? А потом еще и вверх?… Опять будет тошнить. Лагерфельд зеленел от одной только мысли об очередном «провороте» тумана, а ведь он всегда считал себя физически стойким.

Но он не спорил, просто стоял. Он вообще заметил, что в присутствии спутницы почти перестал волноваться: исчезло постоянное напряжение, улеглись вечно стоящие на затылке волосы, сам по себе успокоился пульс — перестал, как невменяемый, жрать батарею щита, а это хорошо, очень хорошо. Вот только куда подевались тени?

— А почему мы не натыкаемся на монстров? Сколько идем, а я ни одного не увидел — не то, что утром.

— Потому что я обвожу тебя стороной. Когда чувствую, что рядом кто-то есть, делаю небольшой крюк — дорогу это удлиняет не сильно, а нервов бережет много. Видишь ли, они, конечно, чувствуют тепло твоего тела, но для этого требуется хоть сколько-то приблизиться, а я им этого не позволяю.

— А тепло твоего тела они не чувствуют?

— Нет.

— Почему?

Вопрос оказался из серии «важных», и потому вновь не удостоился ответа.

Стив неслышно вздохнул. Он и в обычной-то жизни не был супер знатоком в области знаний о том, как «подъезжать» к женщинам, а тут и вовсе стушевался. Тайра — не обычная женщина, а Коридор не кафе, где за чашечкой кофе можно легко и непринужденно вызвать человека на откровенный разговор.

— Кофе бы, да? — Вдруг вырвалось у него. — Ты любишь кофе?

Ее плечо качнулось.

— Не знаю… — Раздалось неуверенно. — А что это?

— Ну, как же? Это такой напиток, варится из кофейных зерен. Терпкий, крепкий, очень вкусный.

Он повернулся и посмотрел на ее профиль — красивый, между прочим, профиль, точеный. Ровный аккуратный нос, среднего размера четко очерченные губы — бледноватые, но все равно приятные, темные стреловидные брови, пушистые ресницы. Такая девушка, если ее умыть и причесать, дала бы фору многим жительницам Нордейла, потому что красота тех зачастую была нарисована, напудрена и залакирована снаружи, а у этой шла изнутри. Стив, даже если бы хотел, не смог бы ее не почувствовать — слишком долго смотрел на изящные лодыжки и мелькающие под подолом округлые икры. А во время перекуса успел заметить и не менее изящные кисти рук и тонкие «музыкальные» пальцы.

— Ты ни разу его не пила? Кофе?

— Нет. Я пила травяные отвары. Раньше…

— Нам еще долго стоять?

— Еще какое-то время. Путь движется.

Лагерфельд вздохнул, не успел поймать за хвост мелькнувшую неоформившуюся мысль, а через секунду сделал то, чего сам не ожидал, — протянул руку и взял Тайру за руку. Легонько сжал ее пальцы, пощупал их на предмет «настоящности», подержал в своей ладони.

— Видишь? Теплые. Не очень, конечно, но все равно теплые. Так почему тебя не чувствуют тени, ведь ты же живая?

— Я… не живая. — И она поспешно и нервно высвободила руку. Вся передернулась не то от отвращения, не то от обиды за то, что он опять вторгся на ее личную территорию и принялся задавать ненужные вопросы.

— Живая. Вот она — из плоти из крови.

— Ну и что? Можно быть из плоти и крови и не быть живым.

— Нельзя.

— Можно. Много ли ты знаешь?

Док не обиделся. Вместо этого он внимательно пригляделся к ее бледному лицу — едва подрагивающему от негодования нижнему веку, сжавшимся в полоску губам, выступившим на щеках ярким пятнам.

— Тайра, — произнес он тихо, — почему ты не хочешь ответить на мой вопрос?

— Какой вопрос?

— О тебе и тенях?

Она вновь отделилась от него злой неприступной тишиной. Ненадолго, впрочем, — через секунду с горечью спросила:

— Ты всегда желаешь разобраться в том, чего не понимаешь? Очень дотошный, щепетильный, мелочный?

Последнее слово вероятно звучало как-то иначе, но Лагерфельд уловил его смысл — «придирчивый к мелочам».

— Да, всегда. Такой уж у меня характер.

— И ведь ты не перестанешь задавать свои вопросы?

— Увы, не перестану.

— Хорошо. — Лицо Тайры теперь порозовело полностью, но выглядело при этом не румянцем кокетничающей красавицы, а гримасой объятого негодованием человека. — Я скажу тебе, почему. Потому что Коридор не считает меня живой. Не считает, ясно? Можно быть живым, но уже не живым. Мне недолго осталось, совсем недолго, но сколько точно — я не знаю. Тени летят на свет души, свет жизни, но во мне его уже нет, вот поэтому меня никто не трогает. Теперь ты перестанешь задавать свои вопросы?!

Разглядывая вьющийся перед глазами мелкими спиралями туман, Стивен подумал о том, что после услышанного вопросы Тайре он, наверное, не перестанет задавать никогда. Но именно в этот самый момент, пока ее взгляд источал агрессию раненого медведя, а тело тряслось от возмущения, он сделал паузу и благоразумно промолчал.

* * *

— Я — доктор. Лекарь, знахарь — так тебе понятнее? Я могу вылечить любую болезнь или почти любую…

— Спи. Ты сам сказал, что если пройдешь еще хоть метр, рухнешь.

Но Лагерфельд, выбравшийся из палатки, которую установил для ночевки, никак не мог уняться.

— Я один из лучших специалистов в своем деле. Я лечил людей долгие годы, я действительно кое-что смыслю. Я помогал одолеть хворь и тем, кто считал себя здоровыми, и тем, кто готовился умереть, и даже был близок к смерти, очень близок. Позволь мне осмотреть тебя и выяснить диагноз, а там решить, что можно сделать…

— Да ничего нельзя сделать.

— Всегда можно что-то сделать.

— Ты не понимаешь…

— Это ты не понимаешь! — Он не сдавался. Кружил вокруг сидящей на песке Тайры, которая, судя по всему, здесь же и собиралась спать, потому как намертво уперлась использовать «тканевый домик для отдыха» — ей, мол, на земле привычнее. — Будь то проблема физического плана или же ментального, ее можно искоренить.

— Да нельзя мою проблему искоренить. Ты!.. Ты просто не знаешь всего. Я — мистик! Я сама могу целить — я это умею. Я могла бы вылечить свое тело от любой болезни, но мое тело здорово, веришь ты этому или нет. Я умею читать ауры, я могу смотреть «внутрь» — я вижу и прекрасно знаю, где и как воздействовать на недуг, чтобы выгнать его из органов больного. Но я здорова!

— Тогда почему ты собралась умирать?

Она сидела в центре истоптанного им круга, нахохлившись, как воробей, а он никак не мог смириться с тем, что отказывающаяся от еды и воды Тайра — Тайра, чье прохладное тело почти неспособно согреться, — собирается провести долгие ночные часы на песке, и потому ворчал, испытывал мучительный душевный дискомфорт. Ну не тащить же ее силком в палатку? Вот ведь упертая… иноземка.

— Я не собралась умирать. Я этого не хочу, но так будет.

— Позволь-позволь… Так будет со всеми из нас когда-нибудь, но зачем умирать скоро, да еще и в Коридоре? Как ты вообще в него попала? Ведь твой мир, как я понял, он… другой. И не здесь? Как получилось, что молодая, здоровая, (красивая) девушка коротает свои дни в Криале?

— Долгая история.

— А я, знаешь ли, любитель долгих историй.

— А я нет.

— И кто такой Ким?

— Слишком много вопросов.

— И слишком мало ответов. И ведь сама говорила — «негоже отказываться от помощи, когда она приходит к тебе…»

— Да не можешь ты мне помочь! Не можешь! Не в теле моя проблема, а в душе! Я продала ее и проклята. Понимаешь, ты? Потеряла ее, отдала, сама отказалась от нее, желая смерти!

— Постой… — Лагерфельд перестал наматывать круги. Остановился, устало потер лоб, веки, затем подошел в центр круга и опустился перед дрожащей Тайрой на колени. — Я ничего не понимаю. Вот честно, вообще ничего. Может, ты расскажешь мне свою историю?

— Зачем?

— Ну, хотя бы затем, чтобы я понял хронологию событий и смог сделать выводы.

— У тебя своя цель, у меня своя.

— Но ведь был Ким? И, кем бы он ни являлся, послал тебя на встречу со мной? А если так, то, может, и цель у нас общая? Ты не думала об этом?

— Не думала. — Буркнула она и соврала. Он видел — соврала. Уперлась, как жертвенный барашек упирается идти на заклание, не захотела развивать тему, но растерянный взгляд ее выдал. Плескалось в нем, в этом взгляде, сомнение; а помимо сомнения, горел тоненький луч надежды, который она всячески гасила, — не верила ни в хороший исход, ни в свое потенциальное от чего бы то ни было спасение.

И тогда, прежде чем уйти спать, Стив аккуратно надавил.

— Ты ведь знаешь, что случайностей нет? Знаешь? А я иду в очень странное место — не хочу говорить заранее. Так вот, ты расскажи мне все-таки историю, ладно? Пусть не сейчас, утром, но расскажи, и тогда мы подумаем над ней вместе, и кто знает?

И вновь этот отсутствующий вид и показушное выражение, что нет, мол, в жизни ничего интереснее клубящегося вокруг тумана. Док ни на секунду на него не купился.

— Я — доктор. И такой уж у меня характер — никого не оставлять в беде. И поверь мне, я много раз видел тех, кто не верил в свое спасение, но взгляд со стороны видит больше.

— Ты не колдун, не Старший, даже не мистик — что ты способен увидеть?

— Да, я не колдун и мистик, что бы это ни значило. Но я — человек, и у меня есть два глаза и мозг, которым я способен думать. Не принижай его ценность. Потому как, если бы этой самой ценности в нем не было, тебя бы на встречу со мной не отправили.

И, полив ростки сомнений, терзаний и мук по поводу его правоты, Стив с почти спокойной совестью отправился спать.


Спустя несколько минут, сами о том не зная, вздыхали они оба.

Лагерфельд от чувства бессилия и переутомления: его ноги гудели, как водопроводные трубы, беспокойный мозг то и дело возвращался к недавнему разговору — перебирал обрывочную информацию, сортировал, пытался склеить, провести линии связи и верные параллели, но у этого пазла, черт бы его подрал, не хватало слишком большого количества кусков. Может, девушка не в себе и склонна к суициду? Но у склонных к самоубийству людей совершенно другая психосимптоматика и поведение. Депрессия? Обреченность? Ложные самоубеждения? Не похоже. И как соотнести сюда все эти невнятные разговоры о потерянной (проданной?) душе? Эх, Баала бы сейчас сюда — тот бы возможно понял.

Пока Стив ворочался с боку на бок и маялся временно одолевшей от беспокойства бессонницей, Тайра вздыхала от другого.

Поведать другому человеку тайну? Да еще и такую постыдную? Рассказать, как слабовольно желала смерти, как самолично призвала муара, как отдала за бесценок жизненный свет? Стыдно. Непросто стыдно — недолимо тяжело. Пусть даже желтоглазый знахарь не посмеется — сочувственно покачает головой, — какой в этом толк? А помощь, про которую он так жарко говорит…

Тайра повернулась на бок и с удивлением почувствовала, как по щеке ползет слезинка. Потрогала ее кончиками пальцев, поднесла к глазам — надо же! Не разучилась… Но какую помощь может предложить Стив, пусть даже он трижды доктор?

«Никто не входит в чью бы то ни было жизнь напрасно, — покачал бы сейчас лысой головой Учитель, — никто. Ветви Судьбы разборчивы и попусту не пересекаются. А рассказать тебе мешает страх. Страх, что осмеют, осудят, оставят. Но если не идти вперед, Тайра, конца дороги не увидеть. Можно всегда стараться быть сильной — учиться проходить жизненные уроки самостоятельно, а можно проявить силу, раскрывшись…»

— Я услышала, — шептала она в кулак и зажмурившись, — я услышала тебя, Ким. Я расскажу ему, завтра расскажу, не сейчас.

Только все равно будет тяжело, боязно. Это все равно, что оголиться на площади перед толпой. Хуже. Все равно, что показывать — смотри, внутри я не белая, как все — я черная. Прогнившая, слабая, несправившаяся. Все еще хочешь на меня смотреть и слушать? А после увидеть, как качается голова — «ничем не могу помочь, Тайра. Скверная у тебя история. Все в твоей жизни не как у людей…»

Нет, это страх, это все страх. Именно из-за него не свершаются подвиги, не идут на маленький, но очень нужный шаг люди, не находят сил сказать верных слов, не решаются поверить, что могут оказаться понятыми, а после все еще любимыми. Но она попробует… Доктор хочет услышать ее историю, и она ее расскажет.

И только смирившись с неизбежностью намеченных на утро откровений, Тайра сумела заставить себя успокоиться, задышать ровнее, а спустя еще несколько минут, предварительно проверив пространство на предмет теней, которых, к счастью, поблизости не оказалось, уснуть.

* * *

Нордейл. Уровень 14.


Веки разлеплялись тяжело, неохотно. Дрожали, как немощные колени старика, и то и дело грозили сомкнуться снова — упасть на нижние бетонной шершавой плитой и схлопнуться на веки вечные. Но Баал отчего-то знал — он должен открыть глаза, должен. Прийти в себя, протолкнуть сознание на поверхность, очнуться не в дремоте, а в полной мере как живой, дышащий, вернувшийся из мрака на свет.

И он сделал усилие — открыл глаза, — и оно стоило ему ломоты в висках, головокружения, накрывшего отчего-то приступа страха. Может, оттого, что он не увидел многого? Лишь потолок погруженной во мрак комнаты, край монитора, зависшего где-то над головой, и пробивающуюся из-за двери тонкую полоску света?

Не в Коридоре — спешно мелькнула мысль, — он не в Коридоре, и он выжил, и на смену ей хлынуло облегчение. Вокруг есть люди, помощь, цивилизация. Он каким-то образом вернулся… ах, да, успел нажать красную кнопку, точно, вспомнил…

А Канн?

Воспоминание о друге причинило сознанию новую боль — не просто укол или «порез», как часто случалось при мигрени, а целый шквал тоскливых эмоций: черные вены, белые губы, холодеющее с каждой секундой тело. Где он? Где Канн — выжил?!

Он сам не знал, как сумел повернуть голову, но сумел и был отчасти вознагражден за усилия. Аарон лежал на соседней кровати и походил на опутанную проводами мумию.

— Эй?…

Не голос даже — хриплый шепот — вырвался из горла и вызвал дерущий легкие приступ кашля, но Регносцирос не сдался.

— Эй, друг,… ты жив?

Тишина, равномерное пиканье приборов, цифры на экране и ни единого движения. Ни трепета век, ни поворота головы, ни, конечно же, ответа.

— Даже не думай… — прохрипел Баал соседней кровати. — …бросить кони. Я не для того тебя… не для того…

И он сам, обессиленный, вновь погрузился во мрак.

Тревожно и часто запищал прикрепленный над головой прибор.

* * *

Криала.


(От автора: следующий отрывок я настоятельно рекомендую читать под музыку «Marcus Loeber — Hands»)


В это место она привела его ранним утром — сказала, что здесь почти не течет время — замирает, и что ей не придется торопиться с рассказом, который она хочет не только озвучить, но и показать — так будет лучше.

Долго волновалась, собиралась с мыслями, перебирала что-то в памяти, а все еще сонный, несмотря на получасовую прогулку, Стив удивленно озирался по сторонам. Что здесь можно показать? Все тот же унылый пейзаж, рваные клочья тумана, пыль под ногами, но в какой-то момент замершая, было, Тайра взмахнула руками, и… началось.

Он будто попал в сказку, в забытый фильм, в чужую жизнь; туман ожил, посветлел, мрак мгновенно рассеялся и вдруг стал вовсе не туманом, а стенами чужого дома — приземистого, белокаменного, простенького, на крыльце которого стояла немолодая уже, но все еще красивая женщина с тонким станом и копной вьющихся темных волос. Черноглазая, смуглая, неуловимо похожая на Тайру, … ее мать? Да, мать, а рядом суровый, неулыбчивый отец, наблюдающий, как его дочь мастерит из полозьев разобранной корзины одежду для соломенной безглазой куклы.

И рассказ поплыл, завился дымовой спиралью — начался.

Тайра взмахивала руками, и Коридор, отзываясь на безмолвные приказы, рисовал картины, менял кадры, переставлял, подобно киномеханику, выцветшие пленки. Стив слушал голос, но не слышал его — он видел, чувствовал, был в тех местах, которые Тайра показывала. Жил в том приземистом белом домике с присыпанными песком ступенями крыльца, лазил вместе с маленькой девочкой по вытоптанному двору, цеплялся за развешенное на веревках белье, пытался ловить редкие хмурые взгляды отца. Неужели тот знал, что дочь придется отдать? Знал и был готов к этому?

Какое-то время один день сменял другой, девочка росла, играла, смеялась, поднималось и садилось солнце, а затем белый дом пропал, и за забором теперь толпились какие-то люди — они увели ревущую Тайру за собой, вслед ее босым маленьким пяточкам обреченно махала, сглатывая горькие слезы, мать. Последний кадр, и солнце заливает оранжевым светом пустой двор и лежащую на ступенях безглазую с отвалившейся рукой куклу…

Но кино продолжается. Стены незнакомого помещения, тесные комнаты, угрюмые соседки-подружки, длинные коридоры, грозная, с плетью в руках, настоятельница, узкие парты и доска на стене. Тоска, печаль по дому, страх перед будущим — как оно может быть хорошим, когда впереди первое распределение? И одна-единственная отрада — девочка, с которой можно пообщаться, — Сари. Пухлая, живая, веселая, заводная… Плети, розги за дружбу и радость. Плевать на раны на руках и коленях, ведь в этом мире есть хоть кто-то, с кем можно поговорить, поделиться секретами, иногда обнять. Кажется, вместе с Тайрой он чувствовал бархатистую кожу чужих рук, теплые ладони, слышал, как испуганно бьется собственное сердце — не увидят ли вместе? И вновь множество похожих друг на друга дней: серые коридоры, парты, уныние и тревожное тянущееся почти бесконечно ожидание…

Чаша, длинный девичий строй, вызов по номерам — распределение.

Поселившись вместе с ней в дом Раджа, Лагерфельд взревел от негодования. Горшки, чужое серебро, мытье полов, стирка, уборка, мозоли на руках и вечно перетруженная усталая спина. А этот алчный и похотливый взгляд? Он бы удавил за него… Груды чужого барахла и даже не ее собственная, а лишь выданная во временное пользование тесная каморка под лестницей. От окна до двери всего два шага, по вечерам в окно светит солнце. На улицах песок, белые стены, жара. Днями чистка посуды, поход на рынок, обеды, за которые никогда не хвалят, и этот вечно голодный взгляд в спину: отдайся, отдайся, отдайся…

Док ненавидел Раджа так же сильно, как его ненавидела Тайра, и потому на моменте падения с лестницы возликовал. Так ему и надо — барану поганому, черномазому мужлану, бородатому козлу… Ах, Тайра забыла что-то показать, слишком разволновалась? Ким?… Ким, конечно же, вот он…

И он вдруг увидел ее сидящей на досках полутемного домишки с книгой в руках, а на полках еще множество таких же — толстых, пыльных, монументальных, судя по всему, по содержанию. Девочка-подросток (сколько ей здесь? Не больше пятнадцати?) и дремлющий в кресле слепой старик. Ощущение уюта и спокойствия, как будто между этими двоими прослоилась нить бессловесного взаимопонимания. Она училась, и Лагерфельд учился вместе с ней: видение внутренних органов, чувств, тел, течения энергии, постоянные практики с разглядыванием прохожих. «Что ты видишь, Тайра? Что?» И она рассказывала, а Стив слушал. Ее, поющую в камине траву, старика… Он видел, как Тайра росла, крепла, радовалась новым успехам, как прилежно и со рвением занималась, отдавалась этому процессу вся.

А потом лестница, Радж и смерть Кима.

Звенящие рвущиеся из горла крики, слезы, стражники, тюрьма. Палящее солнце, разделенная на квадраты территория, танцующая рядом женщина — он уже чувствовал, что позже она умрет, почему-то чувствовал. Летящие сверху монеты — такие презренные и ничтожные, гадкие, выпавшие из гадким пальцев. Прикрытые от солнца веки — Тайры или его собственные? Боль в обожженных ступнях, застывшие в мареве мысли, злые крики охранников, а ночью сырая земляная клетка с решеткой, и снова процесс восстановления, заживления ран, голод. Этот голод он запомнил, как свой собственный, длящийся сутками напролет, рвущий мысли и желудок. Тишина, усталость и боль. За Кима, за собственное тело, за жизнь, что к текущему моменту удалась так плохо…

А потом был Брамхи-Джава и Уду. Их он ненавидел больше всего. Терпел побои, как свои собственные, чувствовал запах гнили изо рта, мысленно кричал, чтобы отвалили, оставили ее в покое, но Коридорные иллюзии не слышали его, продолжали терзать и измываться над чужим сознанием. Их желание сделать ее «своей» и ее однозначное «нет». Он бы поапплодировал, если бы мог и если бы, когда увидел призыв муара, вдруг не заплакал…

Нет, Лагерфельд никогда не плакал открыто — не делал этого и теперь, но все же увлажнившиеся глаза почувствовал. Побоялся, что подозрительный блеск увидит и Тайра, но та стояла, смотрела на земляной пол, на железные прутья, на тень, что скручивалась у ног ее двойника — измученной, лежащей у стены обессиленной пленницы…

Точно так, как и она в тот момент, захлестнутый отчаянием и эмоциями, он не стал кричать даже мысленно, лишь смотрел, как муар шепчет условия, называет цену…

Душа. Так вот куда подевалась ее бесценная душа.

Попытка обменять себя на смерть. Неудачная. Проход сквозь длинный болевой тоннель, удар о землю и удивление от того, что она все еще в теле — своем, плотном, теплом. А вокруг уже Коридор, знакомый ему Коридор. Слепящий столб Света, новые слова — он не разобрал — и исчезновение орущей от негодования тени — ей не дали забрать с собой человека.

Кто-то помог, предотвратил, не позволил Тайре уйти — дай Бог ему счастья и сил….

Дальше ошарашенный Стив смотрел, но не видел; чувствовал, но пребывал в не понятном для него самого оцепенении. Бродящая без направления девушка-тень — его захлестывали ее отчаяние и боль — ей больше не нужно есть, спать, говорить. Человек ли она или уже нет? Кто, зачем? Почему год?

Он находился в шоке.

Год в Коридоре — это долго?

А она училась, познавала, не сдавалась. Искала, наблюдала, думала, исследовала. Первая попытка понять, что есть пришедшая во сне Карта и как с ней работать? Первый встреченный ею дух, оказанная ему помощь, принятая в ответ благодарность. Ни дней, ни ночей — лишь туман и сон на земле. А потом поднятый с земли камень — как она радовалась! И он захлебывался восторгом вместе с ней — прорыв, это же прорыв!

И вновь дом Кима — уже ненастоящий: книги, поющая трава, пустое кресло и оранжевый, заливающий комнату свет, постоянное одиночество, блуждание и возвращение. Шуршащие под пальцами страницы, тихие голоса из камина, спокойный сон. Она дома, по крайней мере, в его подобии — нет, в Коридоре, но все же среди знакомых стен, и выход есть, есть — записка! Он видел ее своими глазами:

«Путник… встреча… судьба… Ищи его, Тайра… Твой Учитель».

И она искала. Искала. И нашла.

История закончилась.

Тайра — настоящая, живая, не иллюзорная — стояла посреди призрачной комнаты Кимайрана, а та медленно таяла, превращалась в привычный туман, уходила, а вместе с ней таяла спящая на досках, прижавшаяся щекой к обложке черноволосая девушка. Неслышно складывал в коробку прокрученные ленты Коридор-киномеханик, закрывал занавес, гасил один за другим невидимые фонари кинозала.

— Вот так. — Произнес тихий голос, и Стив не сразу понял, что на этот раз он звучит не в его голове — больше нет, — а снаружи.

Тайра опустилась на песок, поджала под себя ноги, посмотрела в сторону и тяжело, протяжно вздохнула.

Стив не стал ничего говорить — подошел к ней, сел на землю рядом, притянул к себе и принялся ласково гладить черные спутанные волосы. Прижал теснее, когда женское тело вздрогнуло и раздался тихий и потерянный всхлип, крепко обнял и принялся покачиваться.


— Видишь? Ничего не получилось. Даже помереть — и то не получилось…

— И хвала Создателю, что так.

— Ничего не получилось… Ни Кима спасти, ни Коридора избежать, ни выбраться из него. А я ведь столько читала…

— Т-с-с…

Он укачивал ее, словно ребенка из прошлого, — ту самую маленькую девочку, что силой отняли у родителей, — а все потому, что мир другой, законы другие, чуждые ему так же, как вделанные в хребет крылья. Может, и хорошо, что сам он не помнит своего прошлого? Может, там тоже вот так, страшно? Перед глазами все еще стояли улицы жаркого Руура, палящее солнце и почему-то разрисованный квадратами пол открытой тюрьмы-загона. Ужас… Что же это за ужас?

— Ты не плачь. У тебя много получилось на самом деле. Не сдаться получилось, выжить, дальше двигаться, искать выход…

— Но не нашла ведь.

— Еще пока нет, но найдешь. Найдем. Ты теперь не одна.

Сказал и понял, что не соврал. Их теперь двое, действительно двое. Что-то изменил в его душе ее рассказ, что-то перевернул. Заставил дрогнуть стабильные пласты, размягчил их, сдобрил чужими чувствами, и теперь Стив, осознанно или нет, желал подарить все накопившееся в его душе тепло другому человеку — Тайре, которую знал всего-ничего — второй день.

— А все книги там остались… Я читаю, но взять с собой не могу, как не могу и выйти. Ким — ты же видел теперь — он хороший был, очень хороший!

— Да, и мудрый.

Лагерфельд подивился чувству, что на короткий момент накрыло его с головой: жаль, что у него самого не было такого вот Кима — наставника, учителя, второго по-своему отца… Но был Дрейк, и он многое сделал, многому помог и поспособствовал. Как редко он, оказывается, ценил его по достоинству …

— Я тебя поэтому веду, понимаешь?

— Понимаю.

Еще чуть-чуть, и он вновь прослезится сам. Нет, Стив никогда не отличался жесткостью характера, а тут и вовсе размяк. Похоже, окончательно и бесповоротно. Как теперь выпустить ее из рук — девчонку, которая не успела пожить, а лишь просуществовала столько лет во мраке и без радости? Она мечтала о столь малом: о траве, о цветке на подоконнике, о тишине, в которой можно читать и не бояться, что тебя оторвут криком «Где мой обед, сутра?! Ты еще не прибралась?» Да он сам бы нашел путь в Архан, чтобы придушить Раджа, если бы тот благополучно к этому моменту не скончался — вот нашел бы, слово чести и обещание воина, а такому не просто можно верить — нужно. И не смотрите, что тихий, не смотрите, что доктор…

— Я понял, Тайра. Я все увидел, и мне нужно подумать. Спасибо, что рассказала все, — это важно.

Легкое, почти невесомое тело на его руках притихло — прохладная кожа, пыльная изодранная вместо одежды тряпка, объемная шевелюра и яркие, горящие, как драгоценные камни, глаза. Не девушка — котенок. А уж какие способности… Куда ему? Со своей нейрофизиологией.

— Ты не судишь меня?

— За что?

— За слабость.

— Я не видел слабости, я видел силу.

— Обманываешь. — Она попыталась отстраниться, но он не позволил.

— Не обманываю, Тайра. Я никогда никого не обманываю. И тебя не буду.

Она какое-то время смотрела на него — прощупывала, пыталась понять, не скрывает ли истинных чувств — других, недобрых? — затем опустила голову, вновь притихла, доверчиво прижалась щекой к его куртке и зажмурилась.

* * *

— Мистерия — это место, где можно получить ответ. Ответ на любой вопрос, понимаешь? — Он говорил горячо, убежденно, чтобы она поверила — шанс есть. — Мы дойдем туда вместе, и ты спросишь, как вернуть душу.

— Но Коридор меня не пустит. Ты же видел, он не пускает…

— Ты еще не пробовала. А пока не попробуешь, не загадывай.

С того самого момента, как поведала свою историю, Тайра перестала щетиниться, скрываться, злиться и стала самой собой — напуганной, робковатой, но с проснувшейся в глазах надеждой. Нет, не с окрепшей еще верой, что все можно исправить, но хотя бы крохотной искоркой, ожиданием возможного чуда.

— И ты тоже идешь туда, чтобы задать вопрос? Какой?

Стив поболтал в руке фляжку с водой, поместил ее в сетчатый карман рюкзака и вздохнул.

— Я иду, чтобы спросить о том, как можно остановить разрушения в том мире, который я оставил за спиной. Мой мир рушится.

— Целый мир?

— Да, прямо, как в кино.

— Как где?

Ах, да… В ее мире нет кино, не изобрели. Он пояснил.

— Ну, знаешь, иногда люди выдумывают целые истории и показывают их другим людям. Часто трагичные, цепляющие за душу — такие, каким нет места в настоящей жизни. Или такие, которые никто не хотел бы увидеть наяву.

— Но зачем показывать такие истории?

— Чтобы всласть попереживать. Не бояться на самом деле, но испытать сильные чувства. И в этих историях часто показывают конец мира — глобальные разрушения, катастрофы, беды. Но конец у фильмов чаще всего счастливый, а тут… я не уверен. Это не кино.

— Но и ты еще не дошел до Мистерии, так что не загадывай.

Он улыбнулся. Она не была наивна, но полна сил не сдаваться и теперь призывала к тому же его самого.

— Ты права. Но времени очень мало, нам нужно идти. Заряд щита показывает сорок один процент, и меня это напрягает. Как думаешь, мы можем ускориться? Вместо шага перейти на бег?

Спросил и сам же устыдился. Он просит бежать того, кто не ест, не пьет и едва ли спит, но Тайра и без того покачала головой.

— Нет. Время в Коридоре… — она долго маялась, подбирая слово, — неритмично. Это не поможет.

Несмотря на странную формулировку, Лагерфельд понял.

— Тогда просто пойдем.

— Да, пойдем.

Они тронулись с места и прошагали несколько минут, прежде чем Тайра неуверенно оглянулась через плечо.

— Стив…

— Что?

— А ты расскажешь мне о своем мире?

— Расскажу. Что именно ты хочешь знать?

— Все. — Радостно улыбнулась закутанная в лохмотья принцесса мира Архан. — Я хочу знать о нем все!

* * *

Финляндия.


— Говоришь, Логан прячется теперь от всех наверху?

— Да, на чердаке! Он настолько задолбал всех телевизором и этим надоедливым музыкальным каналом — все ждал на нем выступления полюбившейся местной группы, — что его вежливо попросили наверх. Обиженный, он утащил с собой радиоприемник, и теперь сидит там часами в наушниках и клацает по клавишам — общается с какой-то местной хакерской командой — обменивается опытом. Как думаешь, это не опасно?

Дрейк, который совершенно неожиданно нарушил утреннее уединение Бернарды, сидевшей в излюбленной ею укрытой кустами бухте, лишь усмехнулся.

— Не опасно. Он не идиот, знает, что многие вещи здесь непозволительны.

— Хорошо, а то я иногда волнуюсь за местные базы данных, счета и финансовую биржу.

— Дурашка. — Дрейк обнял Ди за плечи, притянул к себе, на короткий момент уткнулся носом в волосы. — Не переживай за него, он ничего не натворит.

— Ну, раз ты так говоришь…

— Я бы не взял в команду неадекватного человека.

Дина кивнула, соглашаясь.

Как же хорошо, что он пришел — нашел время, вырвался, захотел и сумел их навестить. И пусть его никто, кроме нее не видел — Дрейк сам пожелал сохранить визит в тайне и посему объявился на берегу прямо в метре от нее, — Бернарда расцвела и долго не могла разжать собственных объятий. Куталась в мужские руки, терлась щекой о щеку, грелась в лучах отраженной наконец-то самым важным и нужным человеком любви. И лишь спустя несколько минут позволила им обоим опуститься на теплые, уже нагревшиеся от солнца камни, чтобы насладиться беседой, поговорить о последних событиях, обменяться новостями.

— А Мак, значит, рыбачит?

— Ага! Видишь? Я нашла ему лодку, удочку, сапоги и кучу разной мелочевки. Знал бы ты, каким трудом далась мне эта лодка! Я нашла бухту длительного хранения — там люди оставляют суда, которые подолгу не используют. Наказала, чтобы не царапал, — нужно вернуть.

Счастливая и гордая, как девчонка, сумевшая одним-единственным угольком передать на холсте и голубое небо, и зеленую рощу, и красные гроздья рябины, Бернарда широко улыбалась.

— Кто бы подумал, что к нему присоединится Майкл? Они ловят рыбу вместе, это да, но если Мак носит ее на кухню Антонио, который, к слову говоря, — в этом месте она наклонилась к самому его уху и доверительно, прикрыв рот щитком из ладони, прошептала, — бурчит, что таких сортов не знает, и приправлять ему, мол, ее нечем, то Майкл всегда выпускает обратно. Да и для ловли использует какой-то щадящий метод, чтобы не калечить. В общем, по-моему, он больше что-то изучает, чем добывает пропитание.

Дрейк слушал, молчал и улыбался. Он отдыхал. Впервые за долгое время он позволил себе немного расслабиться, но вовсе не потому, что неожиданно закончилась работа, а от осознания факта, что всерьез повлиять на текущее положение дел на Уровнях он на данный момент не в состоянии — все уже давно переведено на автомат, и, значит, сидеть и минуту за минутой осоловело созерцать монитор не имеет смысла. Этот процесс имеет массу отрицательных сторон и ни одной положительной, в то время как яркое теплое солнце Финляндии, пусть даже всего не несколько минут — это совсем другое дело.

— А Ани? Чем занимается она?

— О-о-о, она бегает по утрам с Бартом вдоль озера, по лесу; нашла какую-то тропинку, говорит, воздух свежий — ей нравится. А после обычно толкется на кухне — пробует многочисленные рецепты кофе со специями из книги, которую я ей подарила, — и мешает Антонио. Тот ворчит, но терпит, ему самому интересно. Он вообще часто ворчит: на то, что нет нужных продуктов, приправ, на то, что не хватает утвари. И изредка на Клэр…

— А на нее почему?

Их переплетенные пальцы грели друг друга, а посылаемые вдоль позвоночника волны счастья от поглаживания Дрейком ее ладони заставляли Дину довольно жмуриться.

— За то, что она теперь часами вышивает на крыльце. Я достала ей новую интересную вышивку, объемную — там специальные нитки и бусины, из них получаются прекрасные пейзажи — вот она и увлеклась. Говорит Антонио, что тот прекрасно справляется сам, и на кухню не идет. Но они не ругаются, нет, просто ворчат друг на друга, посмеиваются. Я просто заметила, что ей грустно, понимаешь?

— Понимаю.

— Вот и…

Они помолчали. Серебристая вода, усыпанная солнечными бликами, неторопливо покачивалась; озеро грелось в утренних лучах.

— Никто не плавает?

— Почти нет — холодно.

— А что остальные? Больше никто не грустит?

— Да нет… по крайней мере, неявно. Непоседливая четверка, состоящая из Дэйна, Рена, Халка и Дэлла, занимается созданием трассы с препятствиями и сооружает турники. Ребята решили, что им не хватает тренировок; готовятся каждый день проходить ее по несколько раз. Громоздят чего-то, стучат молотками и топорами, катают бревна.

— Это я могу понять.

— Халк изредка просит «сводить» его в табачный магазин — хочет посмотреть на ассортимент, прикупить чего-нибудь. Меган — ты не поверишь — Меган увидела по телевизору финскую баню и теперь загорелась идеей когда-нибудь, с помощью Дэлла, понятное дело, смастерить такую у их дома — мечтает испробовать. Тут-то бани нет — мой промах.

— Не твой. Ты и так много делаешь.

Дрейк мягко улыбнулся, но Бернарда не утешилась — упрямо покачала головой.

— Все-таки надо было подумать. Не усмотрела. Но, не важно! В общем, Меган зачитывается литературой и рисует схемы собственного сада — раздумывает, куда ее лучше поставить. Дэлл только кивает, мол, согласен — в общем, у них на эту тему мир.

— А девчонки?

— Девчонки? Играют в бадминтон!

— Это что еще такое?

— Игра спортивная. Две ракетки и воланчик, который нужно отбивать. Попеременно соревнуются втроем — двое играют, одна судит, потом меняются. Элли уже даже кроссовки порвала — так активно прыгала, надо будет присмотреть ей новые…

— Ты для них, как сказочная фея.

— А чего я?

Он знал, она всегда стеснялась похвалы — тушевалась, делала вид, что слова благодарности к ней не относятся, так и не научилась их принимать.

— Ты очень многое для них делаешь. Следишь, чтобы никому не было грустно или тоскливо, а времена-то ведь не самые лучшие, и они об этом помнят. Каждого порадуешь, каждому найдешь инструменты для любимого дела, сводишь куда нужно, приголубишь, не обделишь вниманием.

— Но они ведь моя… — Она хотела сказать «семья», но не решилась. Друзья? Да нет, они больше, чем «друзья», много больше. Значит, все-таки семья, хоть и без кровных уз.

— Я понял. Ты про Марику мне не сказала.

Дина какое-то время смотрела на озерную даль — туда, где Аллертон только что резко выдернул из воды леску, тем самым качнув лодку; Майкл не стал ругаться, лишь ухмыльнулся, глядя на пустой крючок.

— Еще не вечер! — Донеслось с небольшого судна. Вода отлично разносила голоса: вроде сидишь далеко, а все как будто рядом.

— Марика нормально. Пишет какие-то сценарии — зачем, не пойму?

— Как «зачем»? Не может, наверное, без работы.

— Это я понимаю. Только ведь все равно…

Она хотела добавить «…ее телевизионная компания в том виде, в каком была, не восстановится», но сказать подобное означало бы выказать недоверие к возможностям Дрейка — что не вернет все в прежнее русло, не сумеет. И Дина не закончила фразу.

Он знал, что она переживает, как знал и то, что на данном этапе утешать все равно бесполезно. Нельзя дарить надежду тогда, когда сам не уверен в благополучном исходе. Неизвестно, выживут ли Баал и Канн, выживут ли города, мир — хоть кто-нибудь? А попусту трясти воздух неподкрепленным оптимизмом? Нет, это не для них.

— Новостей из Коридора нет?

— Пока нет.

— Там кто-нибудь еще остался?

Дрейк ограничился коротким «да», не стал вдаваться в подробности — усиливать и без того присутствующую в сердцах тревогу, а Дина не стала уточнять, будто чувствовала — не стоит. Вместо этого подняла с земли маленький камушек и спросила:

— Как думаешь, нормально, если я возьму их куда-нибудь на экскурсию? Просто боюсь, что все равно скоро заскучают…

— Бери, конечно. Сама лучше знаешь, как действовать.

— Но мне приятно тебя спрашивать.

А ему было просто «приятно». Все подряд: сидеть, чувствовать тепло ее тела под рукой, запах волос, вымытых незнакомым шампунем, слушать, как за спиной поскрипывают сосновые стволы, щурить глаза от скользящих по мелким волнам солнечных бликов, вдыхать не пресный дезинфицированный воздух инкубаторов, но густой аромат живой земли. Хорошей земли, плодородной.

Ничего, его тоже возродится. Еще будут благоухать цветы и зеленеть деревья, и жители восстановят сады лучше прежних…

— … ведь еще не пора?

— Что? — Он отвлекся, задумался.

— Тебе ведь еще не пора?

— Еще нет, посижу.

— Это здорово.

И Бернарда затихла. Положила голову ему на плечо, потерлась о ткань щекой и крепко сжала большую теплую ладонь.


Глава 9

Криала.


За следующие два часа Тайра услышала такое количество незнакомых слов, что зубрить их ей целый год и не вызубрить.

— Афтомобиль, веласипед… — Шептала она эхом, а перед глазами выстраивались незнакомые конструкции из металла, краски, стекла и пластика. Каково это, жать педали и нестись в работающей на неизвестном газу повозке? Мосты, шоссе, полосы, светофоры, автобусные остановки…. Как все это, собранное в одном месте, может выглядеть? Чудеса, да и только.

А Стив разливался соловьем: про дома, магазины, парки, скверы. Про некие кинотеатры, где каждый день по много раз показывали на большом экране вымышленные истории, где продавали жареную кукурузу, где, чтобы войти внутрь, нужно купить за местную денежку билет. Это как на представление бродячих артистов? Сари про такое рассказывала, а Тайра сама никогда их не видела. Она много чего не видела собственными глазами, но оттого не менее усердно силилась представить и торговые центры, и широкие реки, и кондитерские лавки, и цветочные рынки…

— А на рынках цветы живые?

— Конечно, живые. Есть, правда, и срезанные.

— А срезанные зачем продавать? Они же мертвые?

— Ну, — шагающий рядом Стив на секунду растерялся, — ими украшают помещения на праздники или же просто расставляют по дому, чтобы радовали глаз.

— Но живые цветут дольше. Они дышат, растут.

— Да, я согласен. Но у нас цветов такое количество, что люди сочли возможным баловать себя покупкой срезанных цветов, сложенных в букеты. И менять их, когда вздумается. Это недорого.

«Недорого, но расточительно по отношению к живым организмам», — подумала Тайра, однако вслух спорить не решилась — не ей осуждать или поощрять чужие законы — так уж сложился тот мир. Если уж там и правда трава растет ковром почти на всех улицах — на выделенных ее участках, как пояснил ее спутник, а разноцветные цветы высаживают в специальных горшочках, и они — ей не верилось! — никому не принадлежат, — то почему бы некоторые из них не срезать? Такие рассуждения показались ей логичными, но все же чуждыми.

— И можно купить домой любые-любые? Даже редкие сорта?

— Любые, даже редкие. Можно даже построить в саду оранжерею…

— Что это?

— Домик для цветов, в котором тепло — там поддерживается специальный микроклимат, чтобы росли даже самые привередливые сорта.

— Ух ты!

Про «оранжерею» она тут же сделала мысленную заметку — такую она очень хочет, конечно, если когда-нибудь будет возможность, — и принялась вновь тормошить воображение, рисуя в нем сплетенные Стивом словесные картины, в которых причудливо смешивались одетые в «блузки» женщины, названия незнакомых профессий, описания мест, разговаривающие по «мобильнику» одетые в «костюмы» мужчины. Незнакомые слова блестели для Тайры, словно драгоценный перламутровый жемчуг, брошенный на дно огромного выстроенного в центре Оасуса бассейна — нет, его она тоже не видела, но иногда любила представлять. Жемчуг считался в Рууре самым дорогим камнем, и везли его в малых количествах и только под заказ. Как же, ведь этот камень рос в море — подумать только! — в море!

…Фонтаны, огромные деревья, лояльные к женщинам законы — все так, как рассказывал Ким. Значит, такие миры действительно существуют.

Ее, как ни странно, не испугало отсутствие течения времени и рождаемости — Стив пояснил, что люди попадают в мир Уровней не для того, чтобы остаться в нем навсегда — совсем-совсем, — а чтобы получить новый уникальный и разнообразный опыт, а после, пусть даже через много лет или веков, вернуться на свою прежнюю землю, чтобы продолжить привычную некогда жизнь.

Тайру такая конструкция заинтересовала и почему-то понравилась.

— А жить там можно долго, и никто не выгонит?

— Нет. Только если умрешь, ну, например, от несчастного случая, тогда тебя «выкинет» в старый мир.

— Ты в нем переродишься?

— Нет. Как ни странно, ты в нем «очнешься» за несколько часов до того, как ушел в мир Уровней.

— Как интересно… То есть не маленьким, а снова большим? Могучий у вас должен быть Правитель-колдун, если сумел выстроить Вселенские временные законы по своему разумению.

Почему в этом месте Стив усмехнулся, Тайра так и не поняла, но вдруг задумалась о другом — о его внешности, причем задумалась в который уже раз. Ей нравилось, что его волосы немного, совсем чуть-чуть, отливали медью, что щетина на подбородке росла не черная и вьющаяся, как у руурцев, а рыжеватая и прямая. Темноволосых и темноглазых ей на своем веку хватило, да и опыт по большей части оказался негативным, поэтому она бессознательно недолюбливала брюнетов, считая их дикими, агрессивными, неуравновешенными и эгоистичными. Стоило мальчику на Архане подрасти, как он начинал безнаказанно распускать руки, капризничать, выпрашивать у матери и то, что ему полагалось иметь, и то, чего не полагалось вовсе. И попробуй откажи! Сразу же вступится отец, запрет мать в чулан — хорошо, если не побьет, — и будет морить голодом. Корить за несговорчивость, скверный характер, проклинать род, постоянно грозить плетьми, а ночью выпускать, чтобы залазить сверху. А если будет девочка, то лишь до пяти лет — после заберут. Ну разве не проклятье?

Поэтому Тайра не хотела ни мужа, ни детей. Ни на Архане, ни, наверное, где-то еще. Ей вообще не пристало об этом думать, покуда она все еще здесь, все еще без души, а за пазухой жалкие огрызки оставшегося года жизни.

Но на Стива все же поглядывала — он казался ей не таким. Не агрессивным, уравновешенным, интересным. Постоянно расспрашивал, сложно ли было учиться, правда ли она видит внутренние органы, как много времени тратит на считывание информации? Постоянно упоминал о том, что, владей он подобными методами целительства, его скальпель мог бы заржаветь от безделья.

И ей было интересно. Из ниоткуда выскакивали вдруг мысли о том, о чем раньше не появлялись вовсе — а можно ли научить кого-то тому, о чем знаешь сам? Например, Стива? Ведь лекарь же — ему бы пригодилось. Да ей и без того нравилось с ним общаться. Рассматривать сильный, чуть выдающийся вперед подбородок, его четкие линии, наблюдать за движением широких, но не толстых губ, высматривать изредка вспыхивающие в медовых глазах искорки: то любопытства, то радости, то волнения.

Ее тянуло к желтоглазому лекарю, как тянет к безопасной и неизведанной гавани, к островку спокойствия и в то же время к гребню приключений… Наверное, это было ужасно, но Тайра впервые в жизни задумалась о том, что готова поступиться собственными принципами и самостоятельно приблизиться к мужчине.

Чуть ближе. Ближе.

И, быть может, еще ближе? Совсем чуть-чуть, ведь это не запрещено?

* * *

Он только-только собрался рассказать ей о своих друзьях — его уже не тошнило от постоянных вращений Коридора, да и к темпу ходьбы приноровился, — как Тайра вдруг остановилась и жестом велела сделать ему то же самое.

— Что?

— Там, впереди, тени. Много.

— И что? У меня же щит?

— Он, видимо, слабеет. Сколько показывает твоя… барея?

— Батарея? Тридцать девять процентов — есть еще заряд.

— Его недостаточно.

Тайра принюхивалась, приглядывалась, тревожно, напоминая почуявшую медведя гончую, всматривалась в привычный ему туман.

— Что, что ты там видишь?

— Их много, и они собираются на нашем пути, кажется, чувствуют тебя. Наверное, щит ослаб настолько, что стал пропускать не только тепло, но и Свет, а если так, мы не пройдем.

— Что же делать?

Он снова почувствовал себя цепляющимся за юбку матери мальчишкой — это воспоминание Коридор тоже подсунул ему где-то по пути — и теперь ждал слов Тайры, как приговора. Надо же, а до этого как-то шел сам…

«На смерть».

Он бы не дошел и знал об этом. Его бы сожрали монстры — высосали, как Аарона и Баала, — и бросили бы тушку гнить на сухом песке, если бы от нее вообще что-то осталось. А Тайра все это время вела его безопасным путем, и он привык, расслабился, вдруг перестал помнить, что находится почти что в аду и даже перестал бояться.

— Мы попробуем. — Неуверенно качнулась женская голова, и черная шевелюра колыхнулась вслед за ней. — Мне нужно посмотреть, как они на тебя реагируют.

— А если меня «съедят»?

Создатель, он бы еще захныкал! Ясно ведь, что на смерть она его не поведет? Нет же, все равно расслабился — точно обмяк.

— Только пойдем не туда, где много, — спешно заверила Тайра, — а найдем одиночную тень — посмотрим, как держит щит.

Им осталось всего-ничего. Сутки ходьбы. А тут этот гребаный щит просел. Хотя знал же, что все равно просядет, но только бы не сейчас, позже…

— Мне нужно понять ее структуру — я ведь раньше не присматривалась — и посмотреть, чем и как она пытается пробить материю защитного поля. Тогда я смогу подумать.

— О чем подумать?

— Как добавить к нему слои, как скрыть твой Свет и, может быть, тепло, если повезет.

— А есть шанс, что ты сумеешь?

— Есть.

— Тогда я готов.

И Лагерфельд, как приговоренный к казни баран, горестно вздохнул.

* * *

— Она лезет ко мне, Тайра!

— Успокой дыхание и сердцебиение. Закрой глаза, думай о хорошем. Тебя ведь так учили?

— Я пытаюсь, но она еще более уродливая, чем те, которых я видел до этого. Одна только морда чего стоит, если это морда…

— Стив, ты мешаешь мне «смотреть» и не даешь сосредоточиться. К тому же голосовые вибрации привлекают ее еще сильнее.

— Все, заглох.

Прежде чем закрыть глаза и приступить к дыхательным практикам, Лагерфельд какое-то время через небольшую прореху, что осталась в мутном теле приклеившегося к щиту тени-мутанта, рассматривал спокойное и безмятежное лицо сидящей на песке девушки — ее черные брови, аккуратный нос, плотно сжатые губы. Сейчас, не задаваясь вопросами и не волнуясь о чем бы то ни было, она больше не казалась ему юной — скорее, наоборот. Мудрой, рано повзрослевшей, опытной.

Что она видела сквозь закрытые веки, какие делала выводы?

Еще во время «показа» Тайрой ее собственного фильма-истории он заметил, что она полностью сформировалась — округлилась в нужных местах, приобрела ту самую женскую красоту и притягательность — внутреннюю и внешнюю, чем и вызывала ненасытные похотливые взгляды Раджа. Стив понимал — такую захотел бы любой — огненную женщину с бархатной кожей, роскошной гривой блестящих волос, мягкую, но и сильную одновременно. Для любого представителя сильного пола Тайра являлась вызовом — экзотическим цветком с магическим взглядом, тайным флером невыпущенной на свободу ласки, манящим обещанием прекрасного, чаровницей мужских сердец. Вот только ключ к ее собственному сердцу подобрать так никто и не смог — и хвала Создателю! Такие женщины не должны изо дня в день чистить серебро и по щелчку пальцев ублажать похотливых самцов, такие женщины вообще никому ничего не должны, они — уникальны. И если бы Стиву пришлось описать идеальную для себя избранницу, то он (док с робким трепетом осознал это только сейчас) перенес бы многие, если не все черты внешности и характера, с сидящей перед ним женщины. Рисуя мысленный портрет, вывел бы копию разлета бровей, пушистые ресницы, черные — да-да — черные вьющиеся волосы и тонкую талию. И, конечно, изящные лодыжки.

Черт, кажется, он влип. Уже хотя бы потому, что образ зеленоглазой чужестранки сумел отвлечь его от расположившегося в опасной близи от щита поганого создания настолько успешно, что док вот уже несколько минут о нем вообще не вспоминал. Да и о дыхательных практиках начисто позабыл, а пульс-то тем временем растет…

Пришлось срочно переключиться с ее внешности на ее же характер — о доме, друзьях и даже собственном коте почему-то в этот момент не думалось.

Вот ведь как бывает… Он всегда полагал, что словом «бездушный» описывается следующее поведение: чрезмерный эгоизм, ненависть к людям и их поступкам, отсутствие доброты и человечности, наплевательское отношение к чужим проблемам и недостаток сострадания. Много чего, в общем, описывается.

Но Тайра удивила и здесь.

При отсутствии той самой субстанции, называемой «душой», она не потеряла вышеперечисленные качества — наоборот, олицетворяла собой гуманность и человеколюбие. Вот с чего бы ей помогать духам-незнакомцам? Провожать и