Кукурузный мёд (fb2)

Кукурузный мёд [сборник]   (скачать) - Владимир Владимирович Лорченков

Кукурузный мёд
Владимир Лорченков

© Владимир Лорченков, 2014


Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru


Кукурузный мёд

Последнее племя молдаван молилось Матушке-Кукурузе.

– Матушка кукуруза, меду наварим, пивка набалуем! – пели люди.

– Дай нам хмелия попити, дай нам зернышка поети, – тянули они.

– И да избави нас от лукавого русского, и оборони поля наши! – торжественно выводили они.

В лесу, густом и непролазном, словно мохнатка молдавской женщины после Катастрофы – опасная бритва была теперь на три веса золота, – несколько человек в обмотках и лохмотьях из китайских пуховиков, творили обряд. Они стояли на коленях перед гигантской, но зарытой в землю по пояс статуей мужчины с короной на голове и крестом в вытянутой руке. Любой, кто внимательно изучал историю Молдавии до того, как она рухнула в Катастрофе, и бывал в этой стране в начале 21 века, узнал бы в каменном мужчине главный памятник страны – государю Штефану Великому. Беда была лишь в том, что никто историю Молдавии не изучал и до того, как страна рухнула в Катастрофе.

– По одной простой причине, – объяснял своим ученикам волхв Сергунька Ильченко, хоронившийся в лесу с деревенькой.

– Никому история Молдавии и до катастрофы на хер не была нужна, – говорил он.

В том числе и волхву. Поэтому и он, и вся деревня, – которую Сергунька обслуживал в ритуально-религиозно-идеологическом смысле, – принимали мужика в короне и с крестом за древнее молдавское божество. Единственное, что смущало людей, так это крест в руке идола. Чай, не каменный век какой, а молдаване, – хоть и пережили Катастрофу, – не дикари. Христианская ересь давно уже как из моды отовсюду вышла. Никто, кроме русского супостата, кресту не молится. Но сил на то, чтобы отколоть крест от памятника, – невесть как оказавшегося в самой глубине молдавских Кодр, – у селян не было. Слишком слабый пошел нынче молдаван. Плохое питание, жизнь в чаще, нехватка солнечного света, продуктов, чистой питьевой воды…

По лесам рыскали экспедиционные карательные отряды русских, которые в ходе кровавых войн после Катастрофы вновь присоединили к себе Королевство Украинское, герцогство Белорусское и графство Молдавское. Экспедиции походили на охоту на людей в фильме «Планета обезьян», которые успели посмотреть те молдаване, что пожили еще до Катастрофы. Сходство усугубляла внешность украинских наемников, которых русские охотно использовали для поимки несчастных молдаван. Но, – верили люди, – все это поправимо. Ведь у нас, молдаван, хоть нас и осталось очень мало, есть еще священная тайна. И, значит, надежда.

Этой-то тайной сейчас как раз и занимался шаман Ильченка и его помощники, двоих из которых он собирался вскоре посвятить в сан Служителей Кукурузы. Давно пора было, ведь Сергуньке исполнялось на днях сорок лет, а по меркам нынешней Молдавии это было полтора срока человеческой жизни. Войны, охоты русских, экспедиции украинцев, голод, болезни…

В прошлом году, – вспомнил, нахмурившись, глава деревни, кузнец Сорочану, – от чумы умерло семнадцать человек. Осталось двадцать пять. Это не считая семерых детей, которые вряд ли переживут следующую зиму… Кузнец запахнул плотнее на груди зеленый ватник, подобранный на месте сожженной русскими соседней деревни – называлась одежда как всегда по-русски смешно, «бушлат», – и сжал в руке молот. Подошел каменному столу у подножия памятника. Подножие – это, впрочем, сильно сказано. Ведь каменный мужик с крестом ушел в землю уже по пояс. Он очень напоминал статую Свободы из фильма про «Планету обезьян». Впрочем, об этом знал лишь человек, лежащий на каменном столе в центре полянки, где проводился обряд – потому что видел этот фильм. Человек был привязан к камню, лицом вниз. Руки его были вывернуты…

– Мати земля сыра, рассупонься, – торжественно произнес кузнец и поднял молот.

– Мати-кукуруза, прими нашу жертву, – сказал шаман Ильченка и приставил осиновый кол между лопаток связанного мужчины.

Ротмистр оккупационного русского корпуса Клименко, – почувствовав прикосновение острия к спине, – вздрогнул и заплакал.

Слепыми глазами глядел памятник Штефану на кучку копошащихся у его пояса молдаван…


* * *

– Всем спешиться, подвязать оружие, – велел негромко штабс-капитан Лоринков.

– В том лесу мятежники, мать их – сказал он.

– Ворона взлетела! – негромко, но напряженно добавил он, неотрывно глядя на лес.

Над деревьями и правда взлетели птицы. Штабс-капитан Лоринков, второй год прочесывавший Молдавию в поисках туземцев, выполняя приказ о «полном решении молдавского вопроса», улыбнулся. Нет, недаром им в военной академии Тулы были прочитаны труды военного теоретика Роберта Стивенсона «Черная стрела» и учебник по ведению войны в особенных условиях «Семь подземных королей».

Примета – кружащие над деревьями птицы, – никогда не обманывала.

Малограмотная солдатня в отряде Лоринкова и понятия не имела, каким образом офицер определяет наличие в том или ином массиве людей, и считала штабс-капитана чем-то вроде колдуна. Это Лоринкова, – который скрыл свое происхождение, переметнувшись в ряды Русской завоевательной армии, – устраивало.

До Катастрофы он работал корректором в газете и старательно исполнял в Молдавии роль Пятой Колонны, благодаря чему количество опечаток в изданиях превысило все возможные нормы. Не миновать бы за это увольнения, – вспомнил с удовлетворением Лоринков, – да вовремя грянула Катастрофы. Взорвалась бомбочка, исчезли главные мировые игроки и единственные владельцы атомного оружия – США и Иран. Рассыпались американская и персидская империи, мир вздохнул свободно, и, как и положено, – когда исчезают мировые жандармы, – принялся за резню. Оружия практически не осталось, пришлось вернуться к латам, лукам, стрелам, копьям… Побеждали те, кого было больше, кто был храбрее и кому было плевать, что с ними станут.

– Стало быть, побеждать стали мы, русские, – подумал молдаванин Лоринков со слезами гордости на глазах.

Путь его к офицерству не был прост. Лоринков заманил в подвал русского солдата, пообещав показать бочку вина, и зарезал там беднягу. Выправил на себя его документы. Потом добрался до России. Два года в командном училище в Туле, несколько месяцев практики на молниеносной Прибалтийской войне – причем латыши напали первыми, по старинке надеясь установить в России свои порядки, как в 17—м, – и вот, он уже в Молдавии. Здесь Лоринкову предстояло зачистить весь запад бывшей независимой Молдовы, что он и сделал в кратчайшие сроки. Он уничтожал молдаван свирепо, как и полагается настоящему предателю.

За это он получил чин штабс-капитана и ответственное задание.

– Выполнишь его, сынок, получишь следующий чин, чин хорунжего, – сказал седоусый русский полковник Гельман, прибывший в Молдавию на инструктаж.

– Только помни, – добавил полковник, отличившийся по время Еврейской резни, когда евреи вырезали всех биробиджанцев, – если не справишься, повесим тебя самого у дороги.

– Как ренегата и молдавашку, – сказал полковник.

– Кстати, рожа у тебя какая-то странная, – сказал полковник, щурясь пристально.

– Молдавская у тебя какая-то рожа, – сказал полковник Гельман.

– Не как у нас, у чистокровных русских, – сказал он.

– Никак нет, – сказал штабс-капитан Лоринков, – ошибаться изволите, мой полковник.

– Это я от пыли и походов почернел, – сказал Лоринков.

– Работа нервная, все время на солнце, да на открытом воздухе, – сказал Лоринков.

Полковник нехотя кивнул, отошел. Стал наблюдать за тем, как отряд Лоринкова разорял деревеньку Шарпены. Сначала подожгли все дома, потом согнали местных жителей на обрыв над Днестром. Насчитали сто пятнадцать душ. Жирный улов, отметил про себя Лоринков. Галантно уступил полковнику Гельману право вести окончательную расправу. Тот, расцветший, поправил на плечах цветастые эполеты, запахнул шикарный, – золотом шитый, – халат с наклейками (Лоринков мельком заметил Мики-Мауса, культурного героя эпохи до Катастрофы). Поднял маузер. Визгливо заговорил:

– Молдаване! – взвизгнул полковник Гельман.

– Нам, русским, необходимо жизненное пространство, которое вы занимаете, – сказал он и выстрелил.

Выстрелил еще раз. Еще. С недоумением поглядел на маузер.

Штабс-капитан Лоринков вышел из строя, – снял предохранитель на оружии, которое полковник так и держал в вытянутой руке, – и вернулся к коню. Снова прыгнул в седло. Полковник благодарно кивнул. Толпы сельчан глядела на него тупо, без надежды. Дети уже и не плакали даже. Это хорошо, подумал Лоринков. Он не выносил, когда плачут дети. Но был безупречно жесток – всплыви правда о его происхождении, не миновать штабс-капитану петли… Лоринков, впрочем, молдаван особо и не жалел.

– Неумолимая диалектика, – сказал он самому себе, решив раз и навсегда решить вопросы национальной самоидентификаци, и не возвращаться к нему.

– Кто дал себя уничтожить, тот лох, – сказал капитан зеркалу, бреясь.

– А я не лох, – сказал и правда смышленый капитан.

После чего, на всякий случай, разбил зеркало…

…Полковник Гельман договорил речь – Лоринков запомнил что-то про «комплекс фрустрации», «расстрел как инсталляция» и «сам-то подался в культуртрегеры, потому что бездарное говно», – и махнул платочком. Каратели принялись теснить толпу к обрыву. Мужчины старались держать напор военных до последнего, матери плакали.

Потом и дети зарыдали…

Лоринков отъехал на несколько метров, и глядел, как отрываются от обрыва один за другим молдаване и, кружась нелепо, словно изломанные куклы, падают на известковые скалы внизу. Некоторые, поняв бессмысленность сопротивления, сбрасывали детей, потом прыгали сами. Постепенно скалы стали бурыми. Людей на краю обрыва оставалось все меньше. Лоринков перевел взгляд на полковника Гельмана и с удивлением увидел, что тому плохо…

Вечером, – когда отряд, по обыкновению, перепился и трахал тех женщин, казнь которых отложили до завтра, – полковник держал речь перед офицерами:

– Кого мы растим? – сказал он.

– Неврастеников, психопатов и алкоголиков, – сказал он.

– Нам не нужна бессмысленная жестокость, – сказал он.

– Мы Решаем Вопрос, а не предаемся извращенному садизму, – сказал он.

– Отныне убивать всех быстро, – сказал он.

Штабс-капитан Лоринков, вспомнив речь полковника, ухмыльнулся. Легко сказать «быстро». А как сотню человек быстро перебить, если из оружия у тебя только мечи да копья, а огнестрел лишь у больших начальников? Но перечить полковнику никто не стал. И он, сжимая в руках пакет с подарками, – коврик из волос молдаванки, ожерелье из зубов молдаван, чашка из черепа, – отбыл в какую-то свою Пермь. А мы остались, подумал Лоринков. И, вспомнив, задание, помрачнел. Оглядел отряд.

Все спешились. Все старались не шуметь – штабс-капитан был человек злой, на расправу скорый, – и глядели на лес. Для них это было лишь очередной зачисткой. Лоринков же знал, что от сегодняшней операции зависит его будущее. Ведь именно здесь находятся последние три десятка молдаван – остальных просто не осталось. И он, штабс-капитан Лоринков, должен не только уничтожить тридцать последних молдаван на земле, но и выпытать у них Тайну.

– Кукурузный мед, – вспомнил Лоринков страшный шепот полковника.

Улыбнулся. Вечно в Русском Штабе что-то выдумывают. Но перечить нельзя – в Москве у власти сейчас полно евразийцев и мистиков. На Дальнем Востоке коллегам Лоринкова приходилось искать Священного Тигра Шамбалы, праправнука того тигра, которого, якобы, поцеловал в десны взасос легендарный и полумифический правитель Древней Русской Федерации святой Владимир, в Азии – перстень Чингис-хана, в Архангельске – Великого Моржа Урги. Даже в Эстонии пришлось работать, потому что какому-то обкуренному евразийцу померещилось, будто там можно найти Священную Шпроту Балтики. Дошли до того, что искали, как священную реликвию, матрац, который, – якобы, – трахался с каким-то стопроцентно русским святым, умученным за свободу, Витькой Шендером, и Витька от матраца понес, но был умучан, будучи в положении, что усугубляло вину его мучителей… Мракобесие цвело.

Все это, конечно, глупости, думал Лоринков.

Но начальству не перечил, ведь жизнь человеческая после катастрофы стоила даже меньше, чем ничто…

Поэтому Лоринкову ничего не оставалось, кроме как ответить «есть» на приказ найти священный напиток недобитых молдаван. Кукурузный мед… Штабс-капитан в существование такого напитка не верил, конечно, но… В любом случае, сейчас это выяснится, подумал он. Тридцать последних в мире молдаван – вот они, тут. В лесу… Ну, не считая его, но он-то давно уже не молдаванин…

Отдал небрежно стремя от лошади денщику, Сергуньке Эрлиху, из одесских жидков. Того Лоринков подобрал после погрома, выправил новые документы на Чистоту Крови, и теперь Сергунька каждый взгляд штабс-капитана ловил с благоговением. А Лоринков, до поры до времени не вынимая палаша, – чтоб не блеснул, – пошел, пригнувшись слегка, к лесу.

Отряд последовал за ним, на ходу разворачиваясь в цепь.


* * *

– Хряк, – сказал пленный ротмистр и страшно плюнул куском легкого.

Розовое, оно пузырилось, и напоминало кусок окровавленного мыла. Ротмистр забился на камне, но туземцы, ухватившие его за руки и ноги, не дали несчастному пошевелиться. Так, – мыча из-за веревки в зубах и дергаясь из-за осинового кола в теле, забитого со спины, – ротмистр и стал умирать.

– Мать-кукуруза, прими! – сказал шаман и кивнул кузнецу.

Тот выдернул кол из спины ротмистра, перевернул еще теплого пленного на спину и саданул ему молотом по лбу. Потом еще раз и еще. Треснул череп. Прицелившись получше, Сорочану снес, наконец, половину черепа. Из головы живого еще, – но уже отключившегося – вояки, стали зачерпывать мозги, словно из чаши… Рвались сосуды, но шаману, вошедшему в транс, уже не было противно. Над памятником Штефану кружило воронье…

– Мати-кукуруза, дай испить! – крикнул шаман.

От котла, дымившего на краю опушки, отошла одна из женщин. В руках держала она парадную, эмалированную – всю в трещинах, – кружку. Курился над кружкой дымок. Шаман принял варево торжественно, стал наливать в голову тела, которое усадили. Скреб ногами землю ротмистр, дергался, словно препарированная лягушка… Волхв, улыбнувшись небу, стал наливать в пустую голову жидкость. Поместилось пять чашек.

– В хорунжего бы и все семь влились, – подумал кузнец.

– Хорунжие поумнее, – подумал он.

– А в прапорщика так и все десять, – подумал он.

Сколько чашек кукурузного меда поместилось бы в голове Сержанта, кузнецу даже и думать не хотелось. Ведь Сержант был в новой табели о рангах главнокомандующим всех войск.

К сожалению, от старых армий – до Катастрофы, – сохранились лишь смутные воспоминания и названия должностей и званий. Какое из них стояло над каким и под каким, определить было уже невозможно, поэтому их разбросали в произвольном порядке…

Наконец, голова жертвы заполнилась кукурузным медом.

Шаман жестом призвал к себе жителей деревеньки.

– Пей мед кукурузный, пей жизнь матушки кукурузы, – говорил он каждому.

Туземцы по очереди подходили к дергающемуся еще телу и отпивали по глоточку из дымящейся головы. После этого каждый получал кружку кукурузного меда уже из котла. Люди краснели, улыбались, становились раскованнее…

Кукуруза нынче была на весь золота, выращивали ее от силы килограммов десять за год. Основной едой стали кора да лебеда. Из кукурузы же готовили священный мёд по рецептуре старинного «молдавского вина». Такого древнего, что установить, что именно это был за напиток и из какого злака готовился, было уже невозможно. Рецепт хранили втайне от русских оккупантов и передавали от деревни к деревне…

Шаман Сергунька знал, что окрест леса все опустело, и всех, кроме них, вырезали. Об этом ему сказал дух Матушки-Кукурузы, ну, или, – если честно, – это Сергунька подслушал, когда прятался у дороги, а по ней проезжали двое выпивших спирта русских офицеров…

Между тем, обряд закончился. Голову ротмистра вычерпали до конца. Тело бросили к подножью каменного идола с короной. Началась пирушка. Люди, умиравшие от голода и холода, старались взять от краткого мига веселья все. Некоторые уже залезли на корону Штефана и блевали оттуда прямо на тех, кто совокуплялся у пояса идола. Кто-то пел «Меланхолие дулче мелодие» и тряс головой. Шаман Сергунька Ильченка улыбался, глядя на свой народ.

– А ведь это и есть весь мой народ, – подумал он со слезами на глазах.

– А ведь я плачу, – подумал он.

– Я плачу, и это так прекрасно, – подумал он еще.

– Я словно Ахилл, – подумал шаман, до Катастрофы преподававший литературу в школе для отсталых детей.

– Ахилл из издания «Одиссеи» для средних вспомогательных школ для детей с задержками в развитии, – подумал он.

Тут-то на опушку и выбежали солдаты.


* * *

Спустя какой-то час полянка стала выглядеть еще более разнузданно. Теперь она напоминала поле на каком-нибудь рок-концерте еще в те времена, когда в мире существовали электронные музыкальные инструменты, хипстеры, педерасты, и радио для мужественных и хипестров и альтернативных педерастов, «Наше радио»… Солдатня разгромила шалаши туземцев, и некоторых из них вздернула прямо на руке каменного идола. Штабс-капитан Лоринков глазам своим не верил. Памятник Штефану Великому! Как он здесь, в лесу, оказался? Надо будет пустить его по Днестру, подумал Лоринков, и подталкивать баграми до самых порогов…

– Впрочем, о чем я, – подумал Лоринков.

– Памятник ведь каменный, – подумал Лоринков.

– Он же утонет, – подумал Лоринков.

Нервы сдают, подумал он, и потрогал носком сапога пустую голову ротмистра, ужасно умерщвленного туземцами. Если бы не снятая верхняя часть черепа, то ротмистр выглядел бы живым.

Отсутствие мозга мало что меняет в выражении лица военного, – подумал с непроницаемым выражением лица штабс-капитан Лоринков.

Глянул в небо. Солнце уже опускалось к руке Штефана с крестом, которым памятник молчаливо осенял все, происходящее под ним. Следовало поторопиться. В первую очередь надо разобраться с детьми, знал Лоринков, который терпеть не мог, когда плачут дети. Из-за этого над штабс-капитаном часто подтрунивали коллеги. Что поделать, у каждого свои слабости… Солдатня, знавшая это, смотрела выжидающе. Лоринков кивнул, и ткнул в сторону детей рукояткой палаша. Отвернулся. Спустя пару минут вновь взглянул. Дети валялись в углу, быстро порубленные, без издевательств…

– Баб теперь кончайте, – велел штабс-капитан.

Баб порешили не так быстро, и тут уж поделать штабс-капитан ничего не мог. К тому же, на курсах офицеров в Туле русский инструктор, – бородатый чечен, попивавший спирт из самовара, – объяснил множество важных вещей. Среди них была и такая.

– Нет никакой биля смысл давать биля приказ который биля один никто биля не станет биля выполнять, – сказал чечен.

– Это биля только подрывает твой биля авторитет биля командыр, – сказал чечен.

– Ты биля ни в автаритет после такого биля, – сказал чечен.

– Вот так биля, – сказал он.

Лоринков не собирался подрывать свой авторитет командира. Так что он спокойно досмотрел, как солдаты дотрахают женщин, и повесят их. Приступят к мужчинам… Когда и тех начали, смертно мучая, убивать, Лоринков велел остановить расправу.

– Двоих мне оставить, – велел он.

– Для допроса, – пояснил он солдатам.

По стечению обстоятельств, последними оказались шаман и кузнец. Лоринкову принесли корягу поудобнее, и штабс-капитан со вздохом уселся. Посмотрел скучающе на дикарей молдаванских. А ведь прямо трагедия из Красной книги, подумал он. Последние две особи вымирающего вида, подумал он. Сами виноваты, подумал он. Преимущества империи очевидны, подумал он. Не было нужны воевать с Римом, следовало стать римлянином, подумал он. Как же от них воняет, подумал он. С этого и решил начать.

– Вонючки, – сказал капитан.

– Вы, вонючие друзья мои, последние две особи вымершего вида, – сказал штабс-капитан.

– Желаете сохранить себе жизнь, поделитесь со мной тайной, – сказал он.

– Кукурузный мед, – сказал он.

– Рецепт, – сказал он.

Мягко улыбнулся. Склонил голову.

Из-за закатного Солнца над головой Штефана венец государя окрасился красным. Штабс-капитан Лоринков вздрогнул. Русская солдатня, безразличная к cultural references молдавского менталитета, разбрелась по полянке.

Гремели котелки, закипала в них водка, доставался из карманных матрешек пайковый кокаин…


* * *

…на втором часу кузнец не выдержал и стал кричать. Уж больно неотесанной была солдатня, по очереди подходившая к нему выпытывать секрет Кукурузного Меда. А шаман, – хоть и сильно скрипел зубами, – но молчал. Так бы и бились безрезультатно каратели над двумя последними молдаванами, если бы не смышленый денщик Лоринкова.

– Ваше сиятельство, – сказал он тихонько штабс-капитану.

– По пяткам их, – сказал он.

– Бить по пяткам! – велел Лоринков.

После этого, наоборот, шаман начал орать, а кузнец запыхтел, но не проронил ни крика. Капитан, спросонья, щурился на опушку, трупы туземцев, остывшие котлы… Как всегда, когда поспишь днем, болела голова.

– Капитан, – сказал вдруг кузнец, у которого на ноге из-под окровавленного мяса показалась кость.

– Ну? – сказал Лоринков.

– На пару слов, капитан, – попросил кузнец.

– Слушаю, – сказал Лоринков, подойдя, и глядя брезгливо.

– Капитан, я расскажу, – сказал кузнец шепотом.

– Только шамана убейте, – попросил он.

– Стыдно… предавать, – сказал он.

Экий стервец, подумал удивленно капитан. Животное животным, а однако же, и человеческое не чуждо… Не забыть бы записать, подумал Лоринков, мечтавший втайне сделать писательскую карьеру и издаться где-нибудь в Костроме, где, по слухам, работали еще цеха переписчиков. Потому, кстати, Лоринков и переметнулся к русским.

– За то, чтоб книжку издать, – говорил честолюбивый Лоринков, – можно и родину продать!

Правда, как и все молдаване, не очень задумывался о том, что книжку сначала нужно написать. Впрочем, все это далекое прошлое, знал Лоринков. Как и его происхождение, о котором капитан уже и забыл. Это было… словно труп в кухонном шкафу, подумал Лоринков, так и не выучивший русский язык как следует. Это его, впрочем, нисколько не выдавало. Все русские военные говорили по-русски очень плохо…

Лоринков кивнул, подошел к шаману. Обнажил палаш, примерился, размахнулся… Покатилась голова предпоследнего молдаванина по окровавленной траве, и остановилась прямо у пояса в землю ушедшего Штефана… Равнодушно глядел основатель молдавской нации на то, как умирали последние люди ее… Солнце наполовину уже за лесом скрылось…

– Ну-с, животное, – сказал штабс-капитан Лоринков кузнецу.

– Теперь изволь рецепт Кукурузного Меда поведать, – сказал он.

Кузнец, скрестив руки на груди, гордо ответил:

– Умрет он вместе со мной.

– А шамана я потому попросил убить, чтоб не выдал он секрета, – сказал кузнец.

– Не был я уверен в шамане, – сказал кузнец.

– А мне смерть не страшна, – сказал кузнец.

– С народом моим помру, – сказал он.

– И рецепт меда кукурузного навсегда в могилу уйдет со мной, – сказал он.

– Так надо, – прохрипел он.

– Тайна кукурузного меда уйдет в небытие… – сказал он.

–… вслед за последним молдаванином, – сказал он.

И ушел в небытие.

Глядя на то, как солдаты пытаются привести в чувство кузнеца, забитого до смерти, штабс-капитан Лоринков вынужден был признать, что туземец оказался прав. Как ни пытали кузнеца, он предпочел умереть. И, стало быть, кукурузный мёд, вслед за молдаванами, птицей додо и стеллеровой коровой, ушел в прошлое навсегда, знал Лоринков.

Все это, впрочем, казалось скучным и неинтересным.

Штабс-капитан понял вдруг, что очень устал.

И ничего, – совсем ничего, – не хочет.


* * *

Ночью штабс-капитана разбудил слабый шепот.

– Ваше высокоблагородие, – шептали над головой капитана.

Тот, не удивившись, сел. Денщик всегда предпочитал стучать на провинившихся по ночам. Но на этот раз разбудил он капитана совсем по другой причине. В руках денщик держал табличку из глины.

– Ваше превысокоблагородие, – сказал тихонько денщик.

– Ваше королевское величество, – сказал он.

– Пока вы изволили отдыхать, я тут рецептик, – сказал он.

– Того… – сказал он.

– Они, его, оказывается, в тайнике хранили, – сказал он.

Бережно протянул Лоринкову табличку с рецептом кукурузного меда. Штабс-капитан сел. Храп раздавался над поляной. Вдалеке маячил неясной тенью памятник Штефану. Пахло невыносимо трупами, которые, конечно же, не закопали. Лоринков потер виски.

По низкому бессарабскому небу сползали крупные да влажные, – словно слезы – молдавские звезды… А ведь я один теперь, совсем один, понял Лоринков. Последний из молдаван, вдруг вспомнил все про себя он…

Молчал штабс-капитан долго. Денщик смотрел выжидающе.

– Молодец, Сергунька, – сказал Лоринков.

– Будешь за это у меня еще и ординарцем, – сказал он.

– Ваше благородие, – сказал Сергунька, упал на колени и вдруг заплакал.

– Я ведь… ваш благородь… я ведь знаю… все про вас, – сказал он, рыдая.

– Я ведь и сам – последний еврей… – сказал он.

– Я никому не скажу ваше благородие, я на вас век молиться бу… – сказал он.

Лоринков, словно с недоумением глядя на затылок денщика, бросившегося целовать левую руку, выхватил палаш правой. Отойдя на шаг назад, рубанул что есть силы. Поглядел, как денщик уткнулся лицом в землю, словно на вечерний намаз. Отвернулся брезгливо от разрубленного затылка. Посмотрел на табличку, шевеля губами, потом бросил ее оземь.

Наступил, растоптал.

– Сергунька, Сергунька, – сказал он трупу, повышенному до ординарца.

– Вы, евреи, себя еще понапридумываете, – сказал он задумчиво.

– А мы, молдаване, и правда кончились, – сказал он грустно.

Вышел из лесу, побрел к холму у реки. Там остановился и огляделся. Шумел где-то внизу Днестр, усеянный отражениями звезд. Молдавская ночь – жирная, густая, словно вино, которое ренегат Лоринков, конечно же, помнил, – окутывала мир. Выглядел он сейчас совсем как до войны. Словно и не было Катастроф, резни, бойни, горя, бед… Ночь все спрятала, и выглядела сейчас Молдавия непривычно мирной, непривычно тихой, непривычно спокойной.

– Да, – сказал капитан.

Достал из кармана пистолет, украденный в штабе когда-то.

– Тайна кукурузного меда и правда уйдет в небытие… – сказал капитан.

–… вслед за последним молдаванином, – сказал он.

Но потом опустил руку и сидел над рекой до самого утра. Лишь когда звезды перестали отражаться в посветлевшем Днестре, штабс-капитан решился.

От выстрела над лесом взмыло воронье.


На своем поле и тыква ананас

Свою первую тыкву Санду помнил, как будто встретил ее вчера.

Ярко-оранжевая, свежая, похрустывающая от утренней изморози, покрывшей ее гладкие, блестящие, – лакированные словно – бока… Лежала она посреди огромного колхозного поля. Ну, уже не колхозного, конечно, но все равно в деревне Санду все его называли по старой привычке колхозным. В Молдавии ведь многое – саму Молдавию тоже – называли по-старой привычке прежними словами. Так что поле было колхозным.

И Санду, стоя посреди его, чувствовал легкое головокружение.

Ведь напротив сияла самая красивая тыква из всех, которые он когда либо видел. Гигантская красавица полутора метров высотой и в обхват взрослого человека, росла она здесь попечительством колхозного – да-да, по старой терминологии, – агронома Василаки. Тот, мечтая прославиться, специально покупал семена в Кишиневе и все лето дрожал над растущей рекордсменкой, замеряя ее показатели. Он даже в августе, когда наступили почему-то ранние заморозки – хотя почему «почему-то», бюллетень молдавской православной церкви объяснил, что это все за грехи, – разбил над своей ненаглядной тыквой палатку. И, чудила этакий, окуривал ее две недели кряду.

Будто с бабой носится, говорили в селе. И смеялись.

Сейчас, ранним ноябрьским утром, Санду не смеялся.

И даже в чем-то понял агронома. Тыква была такой… нездешней. Санду глянул на нее внимательно еще раз, а потом оглядел и поле. Было оно покрыто тыквами самых разных размеров, и круглыми, и плоскими, и продолговатыми, – как кувшины черножопых африканцев, которые прозябают в дикости в своей сраной Африке, как учил их на уроке православия единственный сельский учитель, священник отец Паисий, – и всех оттенков и цветов. Желтый, белый, серый, оранжевый… Поле завораживало. Но тыква-чемпионка завораживала еще больше. Она возвышалась посреди поля Подросток вспомнил, как агроном называл это свое чудо агрокультуры.

«Астра Девять Шесть Ноль Два» – так числилась в документах тыква рекордсменка, со дня на день ожидавшая из Кишинева специальной комиссии, которая измерит, оценит, и даст агроному Василаки приз, грамоту и всемирные почет, славу и уважение.

Астра Девять Шесть Ноль Два словно манила к себе Санду.

Парень, поправив на груди выпускную ленту – было ему уже 18 и он закончил третий, выпускной в Молдавии класс, – оглянулся. Слава Богу, никого на поле не было. Одноклассники перепились да перетрахались в сельской столовой, кто-то уже в отключке… А Санду, с детства паренек одинокий, убежал от них ото всех встречать рассвет сюда, на тыквенное поле.

Где сияла ему и улыбалась своими лощеными боками Астра Девять Шесть Ноль Два…

Санду вздохнул поглубже, вдохнул утренний морозный воздух родной Молдавии, и решился потрогать тыкву. Легкое касание не обмануло ожиданий юноши. Тыква не только глаз радовала.

Тыкву и потрогать было приятно.

То, что Санду сделал в дальнейшем, определило всю его жизнь, но почему он это сделал тогда, Санду и в старости объяснить бы не смог. Может, все дело было в глотке молдавского кислорода, пьянящего как молодое вино? Или в молодом вине, пьянившим как молдавский кислород? Или вдруг Астра Девять Ноль Шесть издала какие-то пассы, притянувшие к себе юношу? Санду не знал.

Он просто ключами от сарая сделал в тыкве дыру, быстро расстегнулся, и овладел Астрой Девять Ноль Шесть Два.

Она и внутри не обманула его ожиданий. Сладкая мякоть тыквы словно по Санду была шита! А легкий морозец, из-за которого мякоть Астры – да, Санду решил, что они уже достаточно близки, чтобы он называл ее неполным именем, – стала слегка хрустящей, лишь добавил пикантности этому их свиданию.

Задрав голову, Санду двигал бедрами, дышал полной грудью и глядел за полетом орла над бескрайними полями своей родины.

– Господи, как хорошо, – думал он, чувствуя, как по щеке набегает слеза, ноги на земле пошатываются, словно во время землетрясения, а тыква слегка покачивается, будто отвечает любимому взаимностью…

И это воспоминание Санду сохранил на всю жизнь.


* * *

После того, как комиссия книги рекордов Гиннеса признала тыкву Астра Девять Ноль Шесть Два бракованной из-за отверстия и чересчур жидкой консистенции мякоти, агроном Василаки предпринял собственное расследование. Он установил, что отверстие в тыкве проделано ключами, и намеревался взять отпечатки всех ключей всех жителей деревни.

Так что Санду, не дожидаясь оглашения официальных результатов, покинул родину.

А на прощание, чтобы отвести от себя подозрения, провел классическую операцию прикрытия.

Санду разболтал по секрету, что видел, как агроном Василаки трахал тыкву, выкрикивая».. так от… ой нана… получай сука… Гиннес… победа будет за нами… евроинтеграционный процесс необратимо ведет нашу республи публи бли… блу… мля… мля я кончил!!!».

Репутация у Василаки и так была странная, так что версия Санду имела успех.

А сам парнишка уехал из села первой же попутной телегой. За полторы тысячи евро, которые ему заплатили за вырезанную почку, Санду купил себе место водителя-дальнобойщика в перевозочной компании в Португалии и отработал там четыре года. Дела его шли хорошо.

Санду даже рассчитывал через пять-шесть лет накопить на водительские права.

Памятуя об агрономе Василаки, он никогда не брал рейсы, шедшие через Молдавию. Хотя попасть туда ему очень хотелось. Во-первых, Санду, как и все бессарабцы, видел смысл жизни в том, чтобы проехаться по родному селу на дорогом автомобиле, пусть и взятом напрокат. Во-вторых… очень часто Санду снилось морозное поле… птицы над ним… и манящие, спелые тыквы, разбросанные по полю, словно заросли диких цветов… Проснувшись, Санду пил холодную воду, долго курил, глядя в окошко своей каморки… Но к утру все проходил, и он выходил на работу, где его уважали и любили.

Ведь Санду в компании-перевозчике был на хорошем счету.

Но была у него одна странность.

Парень брался исключительно за перевозки бахчевых.


* * *

…следующим поворотным пунктом в судьбе Санду стала Голландия. Город Амстердам. Там, в квартале красных фонарей, куда Санду постоянно привозил свежие дыни из Португалии для маленького ресторанчика с проститутками, – ну, или борделя с закусками, – с ним переговорила хозяйка заведения. Она была землячка Санду, и как все молдаванки, вышедшие замуж за африканца с видом на жительство в ЕС, злоупотребляла автозагаром и англицизмами в нарочито ломаной молдавской речи.

– Ай эм эм есть Нат Морару, – сказала она.

– Очень приятно, Нат, – сказал Санду.

– Моя есть Санду Ионице, – сказал он.

– Твой давно есть португал? – спросила Нат Санду.

– Мой есть пара лет португал, – ответил Санду.

– Правильно поступать, в Молдавия оставаться один рабы, без инициатив, жалкий ничтожеств, – сказала хозяйка решительно, и потрогала шипастый ошейник, украшавший ее чересчур смуглую шею.

Санду почтительно молчал. Дыни разгружали два часа, так что время поговорить было. Хозяйка салона, стоя у грузовика, сказала:

– Твой возить хороший дыня, сочный, сладкий, – сказала она.

– Клиент кушать, муж кушать, даже я кушать и эт зе тайм оф итинг нахваливать, – сказала она.

– Твой дынь сочный, вкусный, с легкий аромат креветка, – сказала она.

– Мы есть все восторг, ви хэппи – сказала она.

– Один бат, в смысле но, – сказала она, – ну в смысле один «что за хуйня».

– Почему-то все дыни с вырезанный круглый отверстий, – сказала она.

– Это чтобы снять пробы и привезти хороший товар, – сказал, покраснев, Санду.

– Моя нравиться что ты есть робеть и смущаться мой малыш, – сказала Нат Морару, и торжествующая улыбка проложила на ее маске от автозагара две игривые морщины.

– Моя есть твой делать предложений, – сказала она.

– Выпить кофе, – сказала она.

На кухне Санду поблагодарил за кофе, отказался от кусочка дыни, и стал слушать.

– Моя есть давний друг известный русский кулинар Вероника Белоцерковский, – сказала Нат.

– Друг, – вежливо сказал Санду, никогда не слышавший такой фамилии.

– Твой не парить мне мозг, – сказала, почему-то, нервно хозяйка.

– Френдлента жж есть, значит лучший друг, – сказала она.

– Флейм, пост, троллить, лэжэплюс, навальный хуяльный твитерр хуиттер, – сказала она.

– Мой юзер опытный, – сказала она.

Санду подумал, что хозяйка перешла на голландский язык, и решил вздремнуть. Но Джулия щелкнула хлыстом, отрезала себе кусочек дыни, и сказала:

– Вероника иметь ресторан Москва, – сказала она.

– Москва человек глюпый многа многа, – сказала она.

– Очень многа мода, многа влияний, – сказала она.

– Привозить говна, сказать настоящий говна с юга Италий, вырастить сицилийский крестьянин свой рука, Солнце Италия напитать свой энергий эта кусок говна, и вся Москва есть этот говна и хвалить, – сказала она.

– Рука сицилийский крестьянин, – сказала она, и ее передернуло.

– Имэйджин, куда он только свой рука не совать, этот крестьянин, – сказала она.

– Моя подумать отправить мой лучший друг Вероника фура свежий овоща, – сказала она.

– Для аутентичная суп, который весь мир тошнит, на вид дристня, но Москва скушать если журнал Афиша хвалить, – сказала она.

– Особенно если мы написать что это из Прованс, – сказала она.

– Повезешь овощ, шалунишка? – сказала она.

– Нет, спасибо, моя всем довольна, – сказал Санду, не любивший перемен, из-за чего его даже как-то избили в школе поклонники певца Виктора Цоя.

– Соглашаться, малыш, – сказала хозяйка и подмигнула.

– Фура овощ и десять тысяч доллара, – назвала она цену транспортивровки десяти фур.

– Какой овощ? – сказал Санду.

Джулия налила еще кофе и сказала:

– Фура спелый тыква.


* * *

…уже в Германии Санду остановил фуру на каком-то поле, и вышел. Потянулся.

Вспомнил наставления хозяйки.

– В Москве быть хоть раз? – спросила она его.

– Не бывать, – ответил Санду.

– Тогда быть очень осторожный, там много пидарас, есть очень модно, – сказала она.

– В Европа, правда, тоже, – сказала она.

– А еще хипстер, – сказала она.

– Хипстер хуже чем педераст, даже мужчина не иметь, – сказала она.

– Никого не ебать, только модный спектакль обсуждать, и в кафе сидеть – сказала она.

С грустью, почему-то, посмотрела на комнату супруга.

– Хотеть меня, сладкий? – спросила она Санду.

– Моя бояться устать, много пути вперед, – соврал Санду.

– Твоя что, педераст? – сказала хозяйка.

– Или хипстер? – сказала она.

– Моя молдаван, – сказал Санду.

– Работать так много, что не иметь никого, и даже спектакль не обсуждать, – сказал он.

Это был убедительный довод, и Джулия отстала.

…Поле было покрыто изморозью, как совсем тогда, в юности. Ни души… Санду открыл двери фуры, не веря своему счастью. Максимум, что ему обычно доставалось, это арбузы и дыни. И если дыня еще как-никак шла, за счет упругой и тугой мякоти, то арбузы Санду презирал, считая их в мире бахчевых чем-то вроде подзаборной шлюхи. И так редко попадались ему тыквы…

И вот, – благодаря московской моде на тыквенный суп, – они Были и ослепляли его своим оранжевым светом из фуры.

Глядя на полторы тонны свежих, спелых, ядреных, отборных тыкв, Санду едва не плакал от счастья.

Он чувствовал себя Гераклом, которому подложили сорок девственниц.

Только сегодня, знал Санду, он круче Геракла. Да и возлюбленных у него побольше…

Расстегиваясь, Санду полез на свое царское ложе…


* * *

…уже подъезжая по нужному адресу в Москве, Санду – который не встретил пока ни одного педераста или хипстера, – притормозил на светофоре. На лице его блуждала улыбка. И, хоть был Санду обессилен, улыбка эта его не покидала.

Ведь он превзошел Геракла и справился СО ВСЕМИ своими подопечными.

И все они оправдали ожидания Санду. Это была феерическая поездка-оргия. Единственное, что было слегка непривычно – тыквы внутри были как будто… суховаты. Но Санду относил это за счет чересчур теплого лета.

Загорелся желтый свет светофора… Тут к кабине метнулась какая-то тень. Мужик в костюме, с усиками и, почему-то, блестящим котлом в руках, настойчиво стучал в боковое стекло. Гадая, пидарас это или хипстер, Санду включил аварийку и стекло приспустил.

– Мужик, мужичок, коечстососинка, – сказал мужчина, нервно поправляя галстук-бабочку.

– Что вы иметь спросить? – сказал Санду на ломанном русском.

– Слышь, козлодорастина, ты мля везешь на ха свежачок? – сказал мужчина.

– Свежачок в ресторан Ники, – сказал он.

– Какой Ник? – сказал Санду.

– Ну, Белоник, – сказал мужчина нервно.

– Какой Белоник? – сказал Санду.

– Ты че мне мозги паришь? – сказал мужчина и ударил костяшками по котлу.

– Ваша сломать котел, – сказал Санду.

– Это казан, ты, утырок, – сказал мужчина.

– Ваша сломать казантыутырок, – сказал Санду.

– Значит так, чо везешь, мне мля скидывай там, – сказал мужчина, и махнул рукой в сторону двора.

– Вез в один ресторан, вези в другой, плачу пля вдвое, – сказал мужчина.

– Моя не понять, что ваш иметь в виду, – сказал Санду озадаченно.

– Я тебя сейчас поимею и ты сразу овца поймешь что моя иметь в виду козлодорас ты! – сказал мужчина.

Педераст, понял Санду. Сказал:

– Ой, сверху угроза быть! – сказал он.

Мужчина задрал голову вверх, и Санду изо всех сил ударил его монтировкой по лбу. Треснула кость, брызнула кровь. Мужчина упал на асфальт, дрыгнул два раза ногой и затих, прошептав напоследок»… шаурма… бастурма… восток петруха дело млядь сироп в горной деревушке варя перчик фотосесси… пидара… в жо… ф-ххх».

Хоть мужчина и затих, Санду на всякий случай переехал его два раза.

И только потом отправился в пункт назначения.


* * *

…там, в ресторане, – где играла живая музыка, кушали люди во фраках, и бегал на сцене какой-то светловолосый толстенький педераст с криками «я натуральный блондин на всю страну такой один», – Санду ждала красивая, ухоженная женщина в беретике и, почему-то, с фотоаппаратом. Она проводила его на кухню, и велела челяди разгружать фуру.

– Белоника, она же Ника, она же Вероника, – сказала она и протянула Санду руку.

– Какой смешной, – сказала она, глядя, как Санду пытается пожать руку, протянутую на уровне рта.

– Целуй, глупыш, – сказала она снисходительно.

– Да нет, по-братски, как в щеку, – сказала она, когда Санду и впрямь попытался поцеловать руку по-настоящему, с языком.

– Да нет, не в щеку, – сказала она, хлестким ударом остановив Санду, полезшего целоваться в щеку.

– Да ты что, молдаван что ли, любезный?! – сказала она.

– Как ваша догадаться?! – сказал Санду.

Дама покачала головой, и села за, почему-то, стеклянный столик. Постучала легонько по тыкве из тех, что привез Санду. С лукавой улыбкой глянула на вырезанный кружочек, который Санду заткнул обратно.

– Это… чтобы товар попробо… и наилучший привезти… – сказал Санду, краснея.

– Еще бы, иначе-то ведь не нафаршируешь, – сказала дама задумчиво.

Тюкнула по тыкве легонечко, и та вдруг развалилась напополам. Чудны дела твои Господи, подумал Санду. Посреди тыквы лежали три аккуратных пакетика с белым порошком.

– Это она в пути высохла? – сказал Санду.

– А-ха-ха, – рассмеялась дама.

– Смешно, – сказала она.

– А ты, любезный, не такой молдаван, каким кажешься, – сказала она.

Разорвала пакетики, и глубоко вдохнула пыль, поднявшуюся над столом. Рассмеялась еще раз.

– Эх, малыш, малыш, – сказала она.

– Бургундия, Нормандия, Гасконь или Прованс, – сказала она.

– И в ваших жилах тоже есть огонь, – сказала она.

– Но умнице фортуне ей Богу не до масла, – сказала она.

– Если то достали из холодильника замороженным и бросили на сковороду с холодными яйцами, – сказала она.

– А их ведь, миляга, греть надо чтобы омлет блядь получился стоящим– сказала она.

– Пучок там шалфея, петрушки, кинзы, киндза-дзы, и если раньше на колготках стрелка была, их ведь хер выкинешь, – сказала она.

– А нынче что ни тыква то блядь порошок, и все радостнее и радостнее жить простому народу, – сказала она.

– Вот, прямо скажем, мне всегда хотелось знать, откуда на Сицилии такие мм-м-м-м травы… травы вешние, нездешние… – сказала она, грустнея на глазах.

Достала откуда-то упаковку трав – душисто запахло лугами, видимо, сицилийскими, подумал Санду, – и свернула себе папиросу. Закурила. Потом, почему-то, снова высохшей тыквы понюхала. Сфотографировала Санду. Хихикнула. Глянула, как помощники складывают в углу тыквы.

– Тыквы тыквы, а дороже блядь чем ананас, – сказала она.

– Главное, милок, не внешность, а внутреннее содержание, – сказала она.

– Знаешь народную мудрость, молдаванчик? – сказала она.

– На своем поле и тыква – ананас! – сказала она.

Потянулась записать в блокнот, но упала. Не расстроившись, уткнулась лицом в столик, повеселела снова.

– Кормить людей, дружочек, это не поле перейти. – сказала она.

– А откуда вы про поле знаете? – покраснев, спросил Санду.

– Я о жратве все знаю, от а до я, – сказала она.

– Ты мальчишечка нам тыкву из Прованса привез? – сказала она.

– Ну я эээ – сказал Санду.

– Тыква, Прованс, шампанское, ананас… – задумчиво сказала дама.

– Ананасы в шампанском, ананасы в шампанском, – сказала она, размахивая рукой, словно дирижер.

– И кокосы лядь в тыкве, и кокос в молоке, – сказала она.

–… странно, если завсегда стихов хочется как разговеешься, наутро все кажется пресным, как маца, – сказала она.

– Маца-дрица-ца, – сказала она.

– Дальше не придумывается, – сказала она.

– Эх, мальчишечка, жизнь олигархии в условиях гнета единоначальной диктатуры горька, словно просроченное оливковое масло, – сказала она.

– Скушай, мальчик, рыбку, ее утром выловили в ледяных водах озер Финляндии и привезли в Москву еще живой, – сказала она.

– Финская блядь военнопленная, – сказала она и расхохоталась.

Видимо, воды озера и правда были ледяными. Рыба оказалась замороженной треской. Санду вежливо отгрыз кусочек. Дама насыпала себе еще тыквы, и щелкнула пальцами. В кухню внесли гигантский арбуз. Санду поморщился.

– Нечего морщиться, – сказала дама.

– В этом арбузе зелени на три лимона, – сказала она.

– Это отвезешь туда, откуда привез тыквы, – сказала дама.

Санду взял арбуз, и стал было прощаться. Дама насыпала горсть сухой тыквы и протянула.

– Угощайся, малыш, нюхай, – сказала она.


* * *

Дальнейшие свои три дня в Москве Санду помнил смутно.

Началось все с того, что он принес арбуз к себе в гостиницу, ни с кем по пути не разговаривая и не спуская с ягоды глаз, как велела дама в берете. Хотя о какой ягоде она говорила, Санду не очень понимал, арбуз ведь овощ, как тыква, это все знают. Вспомнив о тыквах, Санду взгрустнул. Глядя на арбуз, он решил, что просто зажмурится и будет думать о тыквах и что это вовсе не измена. Он так и сделал.

Но, сколько о тыкве не думай, арбуз оказался арбузом. Не тугим, хлюпким, чересчур… свободным. Правда, в самой глубине Санду почувствовал что-то жесткое и, как будто, суховатое.

Это оказались несколько огромных пачек долларов в целлофане.

Санду понял, что перед ним очередное – после тыквы Астра Шесть ноль Девять Два – чудо природы.

Тем более, что сухой порошок из тыкв стал действовать, и арбуз начал разговаривать с Санду. Что конкретно говорила злокозненная ягода, Санду не помнил. Ему запомнилось только, что арбуз дал совет не стоять на месте.

– Это Москва, дружок, – сказал арбуз.

– Тут надо Двигаться, – сказал он.

–… быть Мотивированным, – сказал он.

Так что Санду взял деньги, сел в сваю фуру, и поехал по Москве кататься. В каком-то супермаркете он купил наскоро тыкву, у которой почему-то были вырезаны глаза, рот и нос, а на ценнике было написано «Хэллоуин».

– Почему ваша уродовать тыква? – спросил он продавца.

– Иди на ха утырок, – ответил на киргизском продавец.

– Нарколыги, забарали уже, – сказал.

– Москва, Москва – сказал он.

– Одни педерасты да хипстеры, – сказал он.

– Да я эту тыкву в ее оба глаза и в рот и в нос имел, – сказал он.

Санду сделал вид, что понял объяснения на русском и напялил тыкву себе на голову. Снова поехал по Москве. Увидев гигантский транспорант над каким-то сияющим клубом, – «У КОГО НЕТ МИЛЛИОНА ПУСТЬ ИДЕТ В ЖОПУ», было написано там, – и решительно подъехал ко входу.

Ведь у Санду было целых три миллиона долларов.

Охрана пропустила его без вопросов, достаточно было показать кулек с деньгам. Сразу у входа к Санду бросились две девчонки, одна плоская, помоложе, другая черненькая, посисястей.

– Ай да костюм!!! – закричали они.

– Ибрагим, Имбрагим, мы узнали, это вы, дайте, дайте же нам для GQ интервью! – закричали они.

– Моя не Ибрагим, – сказал Санду, вращая глазами в тыкве.

– А, это вы, Султан!!! – закричали они, схватив Санду за руки и вращая.

– Моя не есть Султан, – сказал Санду.

– Сам Рамзан?! – закричали девчонки.

– Рамзан, Рамзан, – сказал Санду, чтобы от него отстали.

Девчонки взвизгнули и стали его фотографировать. Санду решился на отвлекающий маневр – бросил им в лицо горсть тыквенной пыли, и, пока шалуньи прыгали и хохотали, сбежал куда-то в глубь клуба. Там он наткнулся на туалет, где, привлеченный ровным швом идеально выложенной плитки, снял с себя тыкву и заперся. Расстегнулся, и стал брать тыкву прямо в криво вырезанный рот.

Было так себе… отверстие было не ровным, видно было, что над тыквой работал непрофессионал…

В это время дверь в туалет приоткрылась. Санду обернулся и увидел полного мужчину с шарфом и в очень узких джинсах, смотревшего на манипуляции с тыквой восторженно.

– Спецкор журнала «Афиша», рубрика «Чем живешь москвич», – сказал мужчина.

– Позвольте мне сделать зарисовку насчет этого вашего модного хо… – сказал мужчина, глядя на Санду, который не останавливался.

– А что это у вас, тыква? – сказал он и без спросу зачерпнул из тыквы сверху.

– М-м-м-м, жирновато, но легкий привку… – задумчиво прочмокал он.

– Что твоя нуждаться? – сказал Санду сурово.

– Твоя есть хипстер или педераст? – сказал он.

– Ну… как бы… ну… – скзаал мужчина жалко.

– Миллиона есть? – сказал Санду.

– Ну… эээ иии… – стал неловко размахивать мужчина руками.

– Тогда идтить в жопа! – сказал Санду непреклонно.

После чего вдохнул еще порошка, и, чувствуя, как что-то оранжевое уносит его волной в небо, а что-то мерзкое – сзади, понял, что уже не в состоянии объяснить мужчине, что он, Санду, вовсе не это имел в виду.


* * *

В Амстердам Санду приехал с опозданием на три дня и приехал на пепелище.

Бордель хозяйки сгорел, и сама она пропала. Пожарные нашли только ее тазовые кости с, – почему-то, – паяльником между ними. В городе болтали, будто ее заказала банда киллеров, которым хозяйка не доставила вовремя деньги за наркосделку. Только Санду знал, какой это бред – ведь несчастная занималась всего лишь овощами… В Португалию ехать смысла не имело, ведь Санду угнал их фуру для своего маленького бизнеса в Голландии…

Санду снял маленькую каморку на окраине Амстердама, и стал просто жить.

Днем он бродил по улицам города, вечерами заказывал в кафе чай и тыквенные пирожные. Приценивался в овощным лавках, но тыквы здесь все были сплошь вялые, малахольные… Одно слово, гниющая часть суши, закат Европы… Заглядывал в книжные магазины. Однажды Санду купил там книгу земляка, какого-то Лоринкова. Книжка была про молдаван и их вечное стремление к раю, называлась «Все там будем», и Санду заинтересовала, хотя про тыкву там не было.

Лежа на узкой кровати в номере, Санду читал и каморка его исчезала.

Поля Молдавии в известке утреннего инея расстилались перед ним накрахмаленными самим Господом Богом простынями.

Глоток свежего, морозного неба Молдавии, мерещился ему, словно стакан вина – пьянице.

Скользил по Молдавии его взгляд Днестром, извилистым, словно взгляд бабника по – женской ляжке.

Вспоминал он и холмы Молдавии, из-за расчертивших их огородов и полей так похожие на лоскутные одеяла….


* * *

Книгу Санду не дочитал.

Уже на 234 странице он, вытащив из-под кровати три миллиона долларов, загрузил их в фуру, и поехал домой, на родину.

Встретила она его черными провалами заброшенных домов, пустыми городами и виселицами на перекрестках, да одичавшими полями. Молдавия была голодной, холодной, и, – как и правильно сказала покойная хозяйка, станок для БДСМ ей пухом, – изобиловала безынициативными пидорасами.

Но Санду ехал, с трудом преодолевая направления, в которые превратились молдавские дороги. Он знал, что, возможно, впереди его ждет много бед. Вендетта, голод, злоба и зависть односельчан… Но Санду не боялся. Он знал – главное не то, что снаружи, а то, что внутри. Права оказалась его подруга Белоника.

На своем поле и тыква – ананас.


Сын Ра

Крупнейшим специалистом мира по истории Древнего Египта молдавский тракторист Тудор Афанесеску стал не от хорошей жизни.

Если бы не сын, не быть бы Тудору тем, кем он стал…

Без сына, знал Тудор, никогда бы ему не расшифровать древние и загадочные иероглифы на Карийенской стеле – эти иероглифы были в отношении тех, что расшифровал Шампольон как глаголица Кирилла и Мефодия к современному кириллическому алфавиту, – не сделать поразительно точных выводов о влиянии этрусков на развитие мореходства в Нижнем Царстве, не сделать невероятно смелых и в то же время удивительно верных выводов о наличии в войсках фараонов боевых словно, и все это лишь по письменным источникам… В Египте, а тем более в древнем. Тудор не был. Но, как он сам не раз говорил ученикам и последователям, вовсе не обязательно трахать кошку, чтобы почувствовать себя униженным. Или что-то в этом роде, что Тудор слышал о кошке, художниках и авангардистах, просто пересказал эту пословицу в своем видении. К тому же, авторитет Афанасеску в мире египтологии был невероятно высок. Ему слали телеграммы, письма и поздравления, институт в Берлине жаждал узнать его мнение относительно Междуцарствования, исследовательский центр в Женеве высылал редкие криптографические знаки самого раннего царствия с униженной просьбой обратить внимание, когда – и если, – будет время…

Все страны мира, в которых были Египтологи, присутствовали на карте мира, наклеенной Тудором в большой комнате его просторной, всегда чистой мазанки. Не было на карте только Италии. Ее египтолог соскреб с карты мира бритвенным лезвием. Дело в том, что в Италии жила и работала бывшая жена Тудора, красавица Стелла. Жили они с Тудором всего два года, после чего она родила сына, – оправилась, и поехала на заработки, потому что Молдавия как раз выбрала путь независимости, свободы и процветания. По крайней мере, так говорили люди в костюмах в телевизоре, смотрел который Тудор все реже. С малым дитем на руках разве телевизор толком посмотришь? Только и хватало сил у Тудора на то, чтобы послушать радиоточку. Но там тоже говорили про свободу, независимость и демократию, и процветание, и от этих разговоров Тудор устал не меньше, чем от изнурительной работы в поле. Тем более, что платили за нее все меньше, а работы было все больше. Да и процветания, о котором талдычили люди в костюмах, все не было, да не было.

– Это потому что вы марамойцы мало работаете, – сказал бывший председатель колхоза.

– Привыкли как в совке баклуши бить, – сказал бывший председатель колхоза, а теперь зажиточный фермер.

– Привыкли пить, воровать, и не работать, – сказал он.

– Правильно Сталин стрелял за колосок, – сказал он.

– И не надейтесь, что снова все будет как при коммуняках и при Сталине вашем, – сказал он.

Тудор подумал, что, может, фермер и правда прав, и работать надо больше. Так что Тудор стал работать по 20 часов в сутки. От этого он возвращался домой, харкая кровью и согнувшись в три погибели, как раб с возведения пирамид Среднего Царства. Но Тудор тогда еще не был знатоком египтологии, поэтому он просто харкал кровью и шел, согнувшись. Дома его ждал любимый сын, чудесный мальчишка Петря. Он гукал, улыбался, и Тудор, взяв пацана на руки, забывал о своих легких и спине. Он платил няньке, – старухе с окраины села, – почти весь свой месячный доход. Стелла, к сожалению, перестала звонить и слать деньги сразу же, как только уехала в Италию. Это не очень удручало Тудора. Куда больше его расстраивало другое.

Мальчишка стонал без перерыва.


* * *

О том, что с мальчишкой что-то не так, Тудор догадывался с самого начала. Маленький Петря все время натужно стонал и кряхтел, но бабки в селе успокоили мужчину, сказав, что это от живота. А животом мучаются все мальчишки, сказали бабки. На всякий случай они посоветовали Тудору мазать живот мальчишки паутиной, снимать которую следовало в церкви, за иконами. Тудор, как человек, работающий с техникой, лишь отмахнулся от этих глупых суеверий. В церковь он пошел аж на пятый месяц жизни мальчика. Петря все эти пять месяцев стонал и кряхтел, чем едва не свел отца с ума. От боли губы ребенка были синими и поджатыми. Невесело выглядел маленький Петря, – и все стонал, стонал, да стонал без остановки, – когда Тудор, махнув рукой на свой атеизм, пошел в церковь, смести паутинок за иконами. Там-то его и подловил сельский священник, отец Паисий.

– Ая-яй, сын мой, – сказал он неодобрительно.

– Что же ты за иконами шаришься? – сказал он зычно.

– Выйди на свет, хочу посмотреть на того мудака, который решил нашу церквушку ограбить, – сказал он.

– Отец, вы все не так поняли, – сказал виновато Тудор.

И вкратце объяснил все священнику. Тот от этого нисколько не умягчился, а лишь рассвирепел.

– Потому мы и живем в говне, дети мои! – гремел он на всю церковь.

– Потому мы и отстали от всего мира на сто лет! – кричал он.

– Что занимаемся погаными вудуистскими обрядами и лечимся паутиной, – тряс он руками.

– И это в самом конце двадцатого века! – сказал он.

Тудор не видел укоризненного выражения лица отца паисия. Трактористу было стыдно, и он глядел в пол. Священник, горько повздыхав насчет темноты и безграмотности села, закрыл церковь и пошел в Тудору домой. Там он провел передовой обряд помазания младенца елеем, изгнал из него злых духов, плюнул мальчишке на лоб, помазал слюной нос и рот, дунул в каждую ноздрю, и обмахал веником.

– Дурные болезни сметаю, – пояснил он Тудору.

После этого пришла пора платить. Тудор отдал священнику последние запасы муки и масла.

Но мальчишка стонал не переставая.


* * *

Когда Тудор решился на крайние меры, сыну Петре – все стонавшему да стонавшему без перерыва, – исполнился год. Тудор, взяв пацана на руки, вышел к дороге. Там он тормознул попутную машину, и добрался до Кишинева, где очень долго искал больницу. Какую именно, он объяснить городским не мог, отчего одни очень нервничали, другие много смеялись, и все презрительно воротили нос от Тудора с пацаном, которые действительно не очень хорошо пахли. К вечеру Тудор больницу нашел, но было уже шесть часов, и холеный врач, закрывавший двери кабинета, сказал, что не может дольше задерживаться. Так что Тудор подождал до утра, держа мальчишку на руках. Он уже заметил к тому времени, что маленький Петря стонет от прикосновений к чему-либо. Мальчишка стонал от боли, и просил то попить, то чтобы перестало болеть, так что ночь пролетела как один миг. И утром, всего лишь после трех часов в очереди, Тудор попал, наконец, на прием. Небрежно осмотрев мальчишку, врач начал писать. Писал он долго, часа три. После этого сказал:

– Вот вам направление к врачу, который его посмотрит.

– А вы разве не врач? – спросил бестактный Тудор.

– Я тот врач, который выписывает направления к другим врачам, – с достоинством сказал врач.

У другого врача Тудор положил мальчишку – все стонавшего – на кушетку, и стал ждать. Микстуры бы нам, просраться, доктор, хотел сказать он. Но доктор, качавший печально головой, сказал, что дело вовсе не в животе.

– Hidrutyiis dahytero, – грустно сказал он.

– Я русский не очень хорошо знаю, – шмыгнул застенчиво Тудор.

– Это латынь, – грустно сказал доктор.

Вышел и вернулся с коллегами.

– Hidrutyiis dahytero, – сказал он еще раз.

– Hidrutyiis dahytero? – очень удивился второй.

– Да, Hidrutyiis dahytero, – подтвердил третий,

– Hidrutyiis dahytero без сомнений, – вынес вердикт четвертый.

– Hidrutyiis dahytero, – сказали они хором, как дети в школе.

После этого Тудора попросили сесть.

– Папаша, мальчик ваш неизлечимо болен, – сказали Тудору.

– Это редкая болезнь, которая развивается из-за отсутствия в организма особого вещества, – сказали ему.

– Благодаря ему в суставах есть жидкость, кожа эластичная, кости скрепляются, ноги ходят, глаза смотрят, – сказали ему.

– Чем дальше, тем больше кожа будет сочиться гноем, – сказали ему.

– И любое прикосновение будет вызывать адскую боль, – сказали ему.

– Но хуже всего то, что каждый день будет все хуже и хуже, – сказали ему.

Тудор – с очень прямой спиной и сцепленными между колен руками, – посидел молча, и спросил.

– Так а что делать?

– Давать морфий, чтобы не было больно, – сказали врачи.

– Хорошо, давайте! – сказал Тудор.

– К сожалению, система здравоохранения Республики Молдова не предполагает обслуживание таких пациентов регулярными дозами лекарство типа морфий, что связано с недостаточным обеспечением нужд медицинских учреждений на уровне запрашиваемых ими поставок, что, несомненно, будет исправлено в ходе демократических рыночных реформ в рамках программы по обеспечению населения доступными медицинского услугами в 2020 году, что предусмотрено в принятой правительством Программе по обеспечению населения доступными медицинского услугами в 2020 году – сказали ему.

– Что же делать? – спросил Тудор еще раз.

Врач потрепал его по плечу и сказал:

– Мужаться.

Тудор посмотрел на доктора, пробормотал «спасибо», неловко сунул в ладонь двадцатку, которую доктор неловко забрал, взял сына на руки, и вынес так из больницы – как жених невесту из ЗАГСа, – и поехал в село.

По дороге домой мальчишка стонал.


* * *

Спустя год Петря был все еще жив.

Тудор держал его на большом надувном матраце и бросил работу, чтобы ухаживать за сыном. Еду он просил у дальнобойщиков Христа ради, мальчишку каждый день протирал, и обмахивал огромным веером почти круглосуточно. Может быть, веер и натолкнул его на мысли о Древнем Египте. По крайней мере, Тудор видел такой в фильме про фараонов в своей прошлой жизни: когда в селе был кинотеатр, Дом культуры, и сюда приезжала «скорая». Так что Тудор, чтобы не скучать, пошел к сельской библиотеке, которая стояла заколоченной, и, вырвав дверь, набрал себе всяких разных книг по латыни и истории Древнего Египта. Чтобы не бездельничать, когда мальчишка спит, а он нет, потому что двигает опахалом. Помахивая им – сделанным из веника, длинной палки, и нескольких листьев лопуха, – левой рукой, Тудор держал в правой книжку и с увлечением и восторгом погружался в мир Древнего Египта. Книжку явно писал волшебник! Ведь в предисловии так и было сказано:

– «Благодаря этой книге вы погрузитесь в мир Древнего Египта и увлечением и восторгом».

И откуда они знали, думал с увлечением и восторгом Петря.

Спустя пару месяцев, когда он отлучился на часок к дороге попрошайничать, и вернулся, дома его ждала Стелла. Молодая, красивая, загорелая. На каблуках, в юбке, и блузке! Розовой, с бантом… Поглядеть на Стелуцу сбежалось все село.

– Пронто, пронто, – смеялась она.

– Белла е белла, – говорила она громко и уверенно.

– Эль пяно! – улыбалась она.

– Белло, чао, э чао, – говорила она.

– Фантастико, чао! – говорила она.

Тудор молча посмотрел на такую чужую и красивую женщину, снял резиновые тапки, которые ему были вместо осенней обуви, и сел на стул. Тудору было страшно неловко. Он робел Стелуцы.

– Спасибо что присмотрел за бэби, – сказала Стелуца.

– А сейчас я забираю его, – сказала она.

– Ты должен понять, что мы с Чиано будем ему более подходящие паринто, – сказала она.

– Да, я все понимаю, – сказал Тудор.

Скучающий Чиано – большой волосатый мужчина с золотой цепью на шее, – посмотрел на часы и зевнул. Ну что же, подумал Тудор, пора прощаться. Аккуратно вынес из соседней комнаты матрац. Старательно все объяснил: как ухаживать, как обмахивать, как мыть. Стелуца и Чиано выглядели очень удивленными.

– А, да, я же бинты не снял, – сказал Тудор.

Мальчишка из-за бинтов был похож на мумию из книги про Древний Египет. Тудор развернул Петрю, – мальчишка стонал громче, потому что от гноя бинты прилипли к коже, – и протер смоченной в дезинфекционном растворе губкой.

– Что же это? – спросила Стелуца с дрожащими губами и слезами на глазах.

– Hidrutyiis dahytero, – сказал грустно Тудор.

Стелуца, глазам не веря, плакала, прижимала голову Петри к себе, бормотала «сынок мой, сыночек», звонила знакомым в Италию, справлялась насчет хорошего врача, всю ночь стояла с опахалом у изголовья мальчишки, каялась, просила у него прощения – он еще не очень хорошо говорит, но все понимает, сказал Тудор, – целовала руки, и говорила, что теперь все будет по другому. Под утро мальчишка забылся, Тудор тоже от усталости и спокойствия – наконец-то в доме есть кто-то, кто посторожит ребенка, знал он, – уснул. А когда они проснулись, в доме было пусто. Стелуца и Чиано уехали, даже не сказав «чао». Тудор все понял и зла не держал.

Надо же ей и о себе подумать.


* * *

Когда в доме кончились продукты, Тудор начал воровать молоко для того, чтобы покормить сына, – от твердой пищи тот стонал еще громче и уже начинал плакать и жаловаться, – а сам пил только воду. Еще Тудор много читал. В тот день, когда ему открылась Истина, в дом забрел бродячий проповедник-баптист в костюме и с папкой.

– Сын мой, – сказал он.

– Я пришел принести тебе евангелие! – сказал он.

– Что с твоим мальчиком? – спросил он.

– Бог поможет! – сказал он.

– У него была возможность это сделать, – сказал ожесточившийся Тудор.

– Мальчику уже три с половиной года, – сказал он.

– Мы бедствуем и мой мальчик стонет от боли, – сказал он.

– А Бог? А что ваш Бог, – сказал Тудор.

– Я ходил в церковь, поп читал тут свои наговоры, и что? – сказал Тудор.

– Это плохой, православный Бог, – сказал баптист.

– А я пришел возвестить тебе правильного Бога! – сказал он.

– Христианского бога, – сказал он.

– Того, кто наслал беды на нечестивый Египет! – сказал он.

– И отравил воды его и перебил младенцев его! – сказал он.

После этого баптист почитал какие-то молитвы, поплясал у постели мальчишки – от удивления Петря даже стонал не так громко, – и ушел, оставив брошюрки. Тудор даже не стал их читать, и вернулся к большому труду Шампольона о Древнем Египте, перевернул страницу, и тут его осенило.

– А что если настоящие боги там? – сказал он негромко.

– А-а-а-а, – слабо сказал в ответ сын.

– Ведь они дают мне знаки, – сказал Тудор.

– А-а-а-а, – сказал сын.

– Опахало, сын, похожий на мумию, бог– враг Египта… – сказал Тудор.

– А-а-а-а-а-а, больно, – сказал сын.

– Потерпи сынок, – сказал Тудор. – Потерпи…

На этот – с уверенностью.


* * *

…в 2005 году Тудор стал крупнейшим специалистом Европы по Древнему Египту.

Он написал несколько научных трудов, развил три гипотезы, и создал научную теорию. К нему приезжали ученики из США, Канады и Южной Америки. Студенты жили в палатках у дома, и слушали курс лекций. Также они с удовольствием знакомились с сельским бытом Молдавии. Выискивали в головах вшей, со смехом устраивали родео на сельском ишаке Геше, отчего тот – тупая мерзкая и блохастая бездуховная скотинка, – тупо верещал, прижав уши к голове, и клал кучи теплого навоза. Одну за другой… Студенты фотографировали навоз и отсылали снимки домой по электронной почте, носили воду из колодца, и всячески опрощались. Сельские разбогатели на поставках еды для студентов, которые с удовольствием ели парные огурцы и помидоры из Турции, которые деревенские везли из Кишинева и выдавали за своё, с грядки.

Зайти в дом учителя никто не имел права. Да никто и не был бы рад, попади он в этом дом.

В большом – Тудору построили трехэтажный дворец – мрачном зале без света в специальной подвесной люльке на золотых цепях, обмотанный позолоченными бинтами, лежал Петря. Словно диковинная куколка заморской бабочки… Кожа мальчишки дико болела и от солнечного света, поэтому в комнате всегда был очень темно. В углу стоял алтарь с изображениями богов Гора, Ра, Сета. В углу ползал крокодил на серебряной цепи. Механические опахала, вздымаясь и опускаясь в регулярные промежутки времени, создавали в помещении ветерок. Тудор, – принявший новое имя, Тутмос, – совершал возлияния богам, после чего разговаривал с сыном. Мальчишка, который уже разговаривал, обожал отца и стонал все громче. Ему было все хуже. Но Тудор уже не очень беспокоился на этот счет.

– Только молдаване способны на такое, – писали про Тудора в репортаже журнала «ДжиКей».

– Только молдаванин может решить стать крупнейшим специалистом по истории Древнего Египта и стать им, безо всяких условия, предпосылок и т. д. – писал с ироничным стёбом, потому что их так заставляют, обозреватель газеты «Коммерсант».

– Люди мечты, – обозначил Тудора и ему подобных журнал «Огонек».

– За семь лет этот крестьянин поднял себя из ямы невежества, как барон Мюнхгаузен, – писал мужчина Усков с тонким и нервным лицом кокаиниста.

– Если бы все быдло в Рашке было таким, как Тудор, мы бы жили как в Европе, – писал он.

– И я обязательно напишу об этом исторический детектив, ведь я занимался историей до того, как заняться кокаи… пардон, журналистикой, – писал он.

СМИ рассыпались в похвалах Тудору. Особенно усердствовали итальянские. Стелла даже узнала о том, как Тудор выкрутился из создавшейся ситуации и написала письмо с требованием алиментов. «Нас ведь многое связывает» – писала она… Когда Тудор не ответил, она стала давать интервью за деньги. Даже попробовала написать книгу, «Как преодолеть боль». Но дольше названия не пошло: написать книгу, оказывается, было такой же работой, как вымыть три тонны посуды…

Тудору все это было безразлично. На самом деле, думал он, эти кретины из газет ничего не понимают. У него и в мыслях не было становиться специалистом по истории древнего Египта.

Тудор просто СТАЛ древним египтянином.

Он жил как древний египтянин, ел как древний египтянин и молился, как древний египтянин. Он даже одевался как древний египтянин, что списывали на экстравагантность ученого. А на самом же деле Тудор собрался стать древним египтянином, потому что он знал: если ты древний египтянин, то твои дети – древние египтяне.

Следовательно, думал Тудор под аккомпанемент стонов Петри, – получавшего уже вдоволь морфия за счет студентов из-за рубежа, – мой сын уже древний египтянин. Тудор даже предполагал, какой именно.

Он знал, что был такой фараон Аменхотеп, и он покусился на религию предков, снес все храмы, и ввел культ единого бога. Но после смерти Аменхотепа его тело сожгли, память прокляли, а имена его стерли. И за этот грех Аменхотепа и расплачивается его очередного воплощение на Земле, сын молдавского тракториста, мальчик Петря. Но чаше искупления преисполнена страданиями – черкал в блокноте иероглифами египтолог Тудор, – и его сын будет жить, и не умрет.

И, согласно религии древних египтян, он будет жить вечно.

Ведь смерть в Древнем Египте была не чем иным, как путешествием в другой мир. Причем пирамиды здесь были не при чем… Это в поздний период фараонов стали хоронить в пирамидах, знал Тудор. А в самом начале Египта, – когда система еще не прогнила, и вера была истинной, а не фокусами с крокодилами и шакалами, – египтяне знал НЕЧТО. И согласно этому нечто оно проводили последний обряд.

Фараонов пускали в этот путь на ладье, которая плыла по Нилу до тех пор, пока не скрывалась из вида жителей Египта. Что с ней было дальше, не знал никто. А Тудор знал. Ладья с телом Фараона выплывала в мире, – обросшая ракушками, с водорослями на бортах, – и плыла в страну Хуш. Для посторонних египтяне представляли ее современной Эфиопией. Но на деле, знал Тудор, переведший трактат об этом погребении, Хуш был страной, где встают мертвые. И страна эта лежит в конце каждой реки, главное, соблюсти правильность обряда.

И Тудор собирался это сделать.

…Тут Тудора отвлекли, потому что к нему приехал в гости какой-то кишиневский самозванец, который во дворе дома униженно ждал приема, простершись ниц. Самозванец представился «тоже археологом», директором «высшей антропологической школы» Кишинева, «марком ткачуком».

– Я, конечно, давно уже отошел от науки и занимаюсь коррупцией в органах государственной власти, – сказал он.

– Но в душе я все равно чувствую себя научным работником! – сказал он.

– Так чего тебе от меня нужно, раб? – спросил нетерпеливо Тудор.

– Хотелось бы стать таким же известным ученым, как вы, – сказал самозванец, – но есть одна проблема.

– Вы одеваетесь как древний египтянин, и изучаете Древний Египет, а за меня написали диссертацию по теме «ассенизация в средневековой Европе», – сказал он.

– А что, в Европе средних веков была ассенизация? – удивился Тудор.

– Нет, но не в этом дело, – сказал нетерпеливо самозванец.

– Что же мне теперь, как ассенизатору в средневековой Европе одеться? – сказал он.

– Я подумаю над твоей бедой, презренное говнище, – сказал Тудор спокойно.

Самозванец, счастливый, отполз. Тудор иначе и не разговаривал с посетителями и учениками, потому что воссоздавал для них аутентичную обстановку Древнего Египта. Тудор задумался. Ученики, галдевшие у ворот, смолкли. Тудору показалось, что он слышит какой-то слабый звук. Прислушался еще. Так и есть.

Из дома доносился слабый стон Петри.


* * *

За два часа до рассвета Тудор принес жертвы богам.

Люто косил красным глазом Сет, благосклонно кивал нахохлившийся Ра… Плясали в золотых цепях огоньки светильников.

– Сын мой, сейчас твое тело перестанет болеть, – сказал Тудор.

– Скорей бы, папа, – сказал мальчишка.

Тудор с любовью и жалостью оглядел его окровавленное тело – гноящееся мясо снималось уже кусками, – и поцеловал сыну руку. Потом поставил укол, еще один, и еще. На восьмом уколе с Петрей случилось то, чего не было ни разу за всю его несчастную жизнь гноящегося жалкого комка. Он уснул по-настоящему, без взвизгиваний и поскуливаний. Лицо его стало спокойным, пропали гримасы. Словно маска стало лицо Петри. Только тогда отец понял, что его сын был симпатичным мальчишкой. Отец полюбовался еще немного на профиль спящего сына, посидел рядом чуть-чуть…

После этого древний египтянин Тудор поставил сыну еще пять уколов.

Подождал пару минут и поймал последний вздох мальчика на зеркало, которое немедленно завернул в золотую фольгу.

Дальнейшее представляло собой дело техники.

Тудор выпотрошил тело, хорошенько смазал его благовониями – по ускоренному обряду, – и обмотал в тонкую золотую фольгу слоями. Скользкие от крови внутренности Тудор положил к ногам богов. Спустя два часа мумия была готова. Тудор положил на лицо сына прекрасную золотую маску фараона, и вышел из дома со свертком на руках. Студенты еще спали, так что Тудору не составило никакого труда зарезать пятерых из них – мальчику в новой жизни понадобятся рабы, – и оттащить к реке.

Там, покачиваясь в волнах течения, уже стоял прекрасный белоснежный корабль из папируса.

Студенты делали его сами, наивно полагая, что создают модель для путешествия через Атлантику, ну, что-то вроде «Контики».

– Контики, контики… – бормотал Тудор.

– А вот вам муики, – бормотал Тудор, осторожно положив тело сына в саркофаг.

После чего попробовал понять, что не так. Потом понял. Тишина. Не было стонов мальчишки, которые Тудор слушал восемь лет. Он знал, что стоны вернутся, но это будут лишь привидения.

Так что Тудор был спокоен, дожидаясь рассвета.

Он с улыбкой смотрел на мир: на суету в студенческом лагере, на несущийся на всей скорости полицейский автомобиль, а за ним еще один, и еще… Он с улыбкой смотрел на воды реки. Великой реки. Мать-река, отец-река… Сейчас узкий и стремительный Прут стал широким и величавым Нилом, знал Тудор. Тем Нилом, который унесет в страну Хуш его маленького фараона, и там он – фараон – встанет, отряхнет с себя гнойные бинты и воссияет в блеске и славе своих молодости, силы, счастья и красоты.

– Там я буду рабом у твоих ног, мой фараон, – сказал Тудор.

Тудор верил в это и знал это, отвязывая и поджигая лодку, и глядя на то, как она сначала медленно, – а потом все быстрее, – разгорается и плывет. К Тудору уже бежали люди с кольями и наручниками, но ему это было безразлично. Ведь он знал, что рано или поздно умрет, а когда проснется, то будет в стране Хуш. Той, где цапли стоят на берегах Нила, счастливые ловцы рыбы плещут сетями с лодок, и веселые пьяные боги ласково гладят по головам черноволосых мальчиков… В стране, где Тудор будет служить маленькому фараону Петре. Рассвет новой жизни, думал почему-то Тудор, когда его валили на землю, рассвет новой жиз… Уже со скрученными руками, за минуту до того, как на него обрушилась первая жердь, он сумел вывернуться и впиться взглядом в течение великой реки Нил.

…в тот момент, когда господин Ра позолотил своим касанием воды реки, лодка с телом сына скрылась с глаз Тудора навсегда.


Эль матадор

Своего первого быка молдавский матадор Диего убил без зрителей.

Да и сражение происходило вовсе не на арене для быков, которой в скромном селе Гидигич, что в Молдавии, просто неоткуда было взяться. Так что Диего, которого в мире звали Раду Тиру, просто привел быка за село на пастбище у пересохшего ручья. Глупый деревенский бык, которого звали Лупка, смотрел на Диего доверчиво, шел, переваливаясь, потому что на тучных деревенских харчах отъел харю, бока и яйца. Особенно яйца, подумал Диего с болью, глядя на быка сзади. Мысли о яйцах навели его на мысли о любимой и, увы, неверной жене Ольгуце, а те, в свою очередь, на мысли об измене и уходе этой самой жены. Хотя «уход» это, конечно, красиво сказано, подумал Диего с болью. После чего пнул несчастное животное в бок.

– Давай, хомбре, пошевеливайся! – крикнул Диего своего будущему сопернику, который и не подозревал, что ему вот-вот придется сразиться не на жизнь, а на смерть.

– Торро, торро! – крикнул Диего единственное известное ему слово, связанное с корридой.

– Му-у, – с обидой ответил бык, и, не понимая, чего от него хотят, потрусил в ложбинку у бывшего ручья.

Диего повел плечами, вдохнул воздух полной грудью… Теперь следовало подумать над тем, как схватится с быком. Дело в том, что матадор Диего не очень себе представлял, как именно проходит коррида. Более того. Он не только никогда в ней не участвовал и никогда не видел ее в живую, но даже не смотрел корриду по телевизору. Дело в том, что телевидения в молдавском селе Гидигич не было вот уже семь лет, потому что селяне давно украли кабель. Зато была мобильная связь и именно благодаря ей единственный матадор Гидигича, – в миру слесарь Раду Тиру, – узнал о том, что жена Ольгуца уходит от него. Этого и следовало ожидать, говорили старики в деревне. Баба, которая подалась на заработки в Испанию, не вернется. Что ей наш брат-молдаван, если в Испании полно Хосе всяких, с деньгами да образованных. Да и характер у Ольгуцы был с детства, по правде говоря, легкий. Такой легкий, словно пушинка молдавского тополя, от которых у всей Молдавии в июне начинается аллергия. Потаскуха была Оля, в общем. Старожилы села тайком показывали друг другу фото, которое Оля прислала мужу из Испании – еще когда слала домой деньги, – и которое весь Гидигич скачал себе на мобильники. Оля стояла на фото в сапогах-ботфортах, короткой юбчонке серебристого цвета и, почему-то, подтяжках.

– Это самовыражается она у меня так, – сказал Раду угрюмо, и слушать кумушек не стал.

Но спустя год пришлось. Ведь Ольгуца позвонила ему на мобилу и сказала, что уходит от него.

– Бросаю я тебя, Раду, – сказала она, почему-то грассируя.

– Ухожу я от тебя к Хосе, – сказала она.

– Разве это по-людски? – сказал Раду.

– Приезжай хоть в отпуск домой, потрахаемся напоследок! – сказал он.

– А то как же, разводимся и не потрахаемся напоследок! – сказал он.

– Не хочу я тебя, Раду, – сказала Ольгуца.

– Ты быдло и не понимаешь преимуществ рынка перед отсталыми феодальными отношениями, бытующими в сельской Молдавии, – сказала она явно с чужого голоса.

– Кто он? – сказал горько Раду.

– Он настоящий Мужчина, – сказала Ольгуца.

– Что он тебя пялит, это понятно, – сказал Раду.

– Но кто он вообще? – сказал Раду.

– Хосе, если тебе интересно знать, тореадор, – сказала Ольгуца.

– Красавец-мачо с огромными яйцами и паспортом Евросоюза, – сказала она.

– Сука ты драная, – сказал Раду.

– Не могла попросить законного мужа, чтоб он тебя… того… тореадор? – сказал Раду.

– Пошляк и ничтожество, – сказала Ольгуца.

– Тореадор это не способ секса, а человек, который участвует в бое быков корриде, – сказала она.

– Романтичная профессия настоящего мужчины, – сказала она.

– А тебе если коррида когда и светит, то только в роли быка, – сказала она.

– Ах ты коза, – сказал Раду.

– Говорю же, мужлан, – сказала Ольгуца.

– А как же наши чувства, наше прошлое, трое детей, наконец, – сказал Раду.

– Прошлое забудь, чувства засунь себе в задницу, а детей отдай в детдом, вырастут, простят, – сказала Ольгуца.

Раду с горечью подумал, что в тоне жены появились нотки, которых в нем раньше не было. Жестокой, уверенной и по-европейски деловой стала Ольгуца… Раду поматерился в трубку еще немного, прежде чем понял, что бывшая жена давно уже отключила связь, и разрыдался. После этого Раду пил четыре месяца, а на пятый решил повеситься. Взял веревку, привязал хорошенько к ореху на заднем дворе, и встал на табуретку. Ночью Гидигич спал. Лишь десятка четыре любопытных глаз светились у забора. Соседи, и просто любопытствующие, понял Раду.

– Прощайте, – сказал он.

– Я всегда говорил, что трудовая миграция служит дополнительным фактором разрушения брака, как общественного института, – сказал он.

– Берегите друг друга и не забывайте, что коррупция это явление, повинны в котором не только институты исполнительной власти, но и местные бюрократические структуры, выполня… – сказал он.

– Вешайся давай, – сказал кто-то.

– Задолбал, – сказал кто-то.

Раду вздохнул, и прыгнул с табуретки. В глазах у него почернело, потом побелело, потом поплыли перед ним три полосы: красная, синяя, и желтая. Цвета флага Молдавии, понял Раду. Значит, я уже в аду, понял Раду. Вдруг к нему склонилось крупное лицо пожилого мужчины с прожилками на носу и двухнедельным перегаром. Бог, понял Раду.

– Зачем так рано? – сказал Бог, сверившись с блокнотиком.

– Чего вы меня отвлекаете?! – сказал он.

– Жена, – сказал Раду плача.

Сбивчиво объяснил, но под насмешливым взглядом Бога замолк.

– Мужик, ты молдаванец или засранец? – сказал Бог.

– Я, ну это… – сказал Раду, чувствуя себя снова в армии, перед неумолимым сержантом Додон.

– Ты молдаванец или засранец? – сказал Бог яростно.

– Я… ну… конечно… – сказал Раду.

– Ты. Молдаванец. Или. Засранец. – сказал Бог, сжав Раду яйца.

Это было ощущение, в сравнении с которым никакое повешение не шло. Раду почувствовал, что такое настоящий АД.

– Молдаванец, – пискнул он.

– Я молдаванец, – прохрипел он, почувствовав, как ослабла хватка.

– Я молдаванец, а не засранец, – сказал он басом, потому что яйца были отпущены.

– Отлично, – сказал Бог.

– Значит, будь мужиком, а не говном, – сказал он.

– Тоже мне, вешаться, – сказал он.

– Настоящий мужик наловчился бы на этой сраной-как-её-корриде, – сказал Бог.

– Да и отбил бы жену обратно, – сказал Бог.

– Если она, конечно, тебе будет нужна, блядища эта, – сказал он.

– Ты же будешь звезда корриды, на тебя бабы вешаться станут, – сказал он.

– Если, конечно, не будешь хлебалом щелкать, – сказал он.

– И больше никогда, слышишь, НИКОГДА, – сказал он.

– Не отвлекай меня, – сказал он.

– Ненавижу самоубийц гребанных, – сказал он.

– Только отчетность в порядок приведешь, план, то се, – сказал он.

– И тут – бац! – внеплановый, – сказал он.

– Еще вопросы есть? – сказал он.

– Один да, – сказал Раду.

– Скажите, вы в армии не служили? – сказал он, волнуясь.

– Стройбат, вч 234458, Одесская область, 87—88, кто был, тот не забудет, – сказал он.

– На личные вопросы я не отвечаю, – сказал Бог.

Сел прямо на Землю, откупорил невесть откуда взявшуюся бутылку коньяка, и приложился. Дал хлебнуть повешенному. Потом выпил сам и стал черкать что-то в блокнотике. Раду терпеливо и угодливо ждал. Бог глянул на него с недоумением.

– Я вас больше не задерживаю, – сказал он и клацнул зубами.

Раду вдруг резко упал куда-то, а вынырнул на больничной койке.

– Бред от удушения, – сказал ему врач, терпеливо выслушавший видение Раду.

А сам, после дежурства, отправился в церковь, молиться и бояться.

Ведь от Раду, вышедшего из комы, пахнуло коньяком.


* * *

– Торро! – крикнул Раду.

Встал перед быком Лупкой и сжал кулаки. Бык недоуменно глянул на мужчину, и отвернулся. Раду в ярости сплюнул. К сожалению, у него не было никакой возможности узнать, что же представляет собой эта самая коррида. Телевидения в селе не было, спросить у Ольгуцы было невозможно, потому что она не брала трубку («зато в рот небось берет», грустно думал при этом Раду), а все сельчане, которые уехали на заработки, были в Италии, России и Португалии. А там нигде корриды не было…. Одна моя потаскуха в Испанию попала, с горечью думал Раду. Но не сдавался. В районной библиотеке он нашел несколько книг об Испании, и кое-что о корриде прочитал.

– Коррида это бой человека с быком, – знал Раду.

– Коррида заканчивается смертью быка или человека, – знал Раду.

– Коррида проводится на огороженной площадке, – знал Раду.

– Матадор ходит очень прямо, на нем штаны в обтяжку и широкий пояс, – знал Раду.

– А на голове у него треуголка, – знал Раду.

– Матадор всегда испанец, – знал Раду.

– Испанцев зовут или Хосе или Диего или Сервантес, – знал Раду.

– Имя Хосе не годится, потому что так зовут гомика, к которому ушла Ольгуца, – сказал Раду.

– Имя Сервантес чересчур сложное, – сказал Раду.

– Значит, мне остается имя Диего, – сказал Раду.

После этого он за канистру вина и 20 евро справил себе новые документы, и стал Диего эль Тиру.

Это было пока все. Диего понимал, что этого для того, чтобы стать матадором, мало. Требовались свидетельства очевидца. Так что Диего, починив несколько мотоциклов, на заработанные деньги поехал в Кишинев, и нашел адрес, который видел в газете «Комсомольская правда в Молдове» в разделе «Все для отдыха и семьи».…

Было это в супермаркете «Жамба», где на эскалаторах катались красивые, уверенные в себе люди с барсетками, надменно разглядывая окружающих.

Смущаясь, Диего встал на движущуюся лестницу и едва не потерял дар речи. Девка перед ним, в короткой юбке, была без трусов. Рядом с ней ехала мама, молодая еще женщина лет сорока пяти. Присмотревшись к ним, Диего понял, как работают женщины. Это была связка по типу снайпер-автоматчик. Снайпер-девка без трусов, валила мужика с барсеткой, а мать-автоматчица прикрывала тылы от нежелательных лохов. Типа него, понял Диего с горечью.

– Лох, – прошептала мать дочери, глядя на Диего.

– Ты с ним не знакомься, – прошептала она.

Диего вздохнул и стал просто глядеть девчонке под юбку. Так он проехал третий, – нужный ему, – этаж. Пришлось спускаться пешком. Диего толкнул дверь и попал в комнату, пропахшую благовониями. Лавровый лист, кардамон, тмин, зира… Диего, робея, вспомнил текст статьи, набранной мелким шрифтом.

«Гостья из Испании Джулиана Соколитто рассказала корреспонденту „КП“, как в Испании молдаване справляют День Независимости и любят свою родину».

Статьи Диаго не запомнил. Что-то обрывочное.

«… вина как движок… блёвка… анал… пертурбация… минимализм как черта ментальности… если в ухо, то лучше узким… кабачок только мытый… молдаване блядь.. патриотизм как экспрессивная форма мастурбации… новоселье… а кули».

Но не это волновало Диего. Он хотел расспросить Джулиану, – которая в Кишиневе остановилась всего на пару дней, – о том, что такое правильная коррида. Так что, хорошенько потрахав – все же шестой год без бабы, – тощую женщину со злым лицом, Диего приступил к главному.

– Скажите, Джулия, – сказал он.

– Нон эсто Джулиа, эсто Джулиана, – сказала она.

– Эль испаньола настоящая, не есть быдло типа твой, – сказала она.

– Я Диего, – обиделся Диего.

– Твоя есть молдаван и эсто эль печать Каина, – сказала она.

– На всю твою эль гребанную жизн гребанного эль молдаванина, – сказала она.

– Ну? – сказала она.

– Я хотел бы узнать, как идет коррида, – сказал Диего, сунув свернутую в трубочку банкноту искуснице Джулиане межу ног.

– Эль кретино, не в зад, – сказал она.

– Потом эль запах, – сказала она.

– Си, си, в эль вагина, – сказала она, когда Диего исправился.

– Значит твой спрашивать что такой эль коррида? – сказала она.

– Моя хотеть знать что есть эль коррида и как ее эль проводить, – сказал Диего.

– О, коррида… – сказала Джулиана

– Эль мечта, я в эль прошлый трахаться с эль матадорре, о, си, – сказала она.

– Ближе к делу, – сказал Диего.

– Ближе к эль делу, – поправился он.

Джулиана, закрыв маленькие глаза с короткими ресницами на некрасивом лице уставшей путаны, стала рассказывать. Диего жадно слушал… К сожалению, мешал акцент Джулианы и ее вечные эти испанские словечки. Ничего, главное понять в целом, думал Диего. И, сам того не заметив, уснул в уголке.


* * *

Проснулся Диего от того, что кто-то стоял на его руке. К счастью, матадору хватило ума не подать виду, что он вообще есть. Это и спасло Диего. Ведь на его руке стоял огромный мужчина с клещами. Еще с десяток таких же больших злых мужчин окружили путану Джулиану Соколитто, и, привязав ее к стулу, пытали.

– Где деньги? – спрашивал мужчина.

– Эль подонки! – говорила в ответ Джулиана.

– Моя не понимать! – кричала она.

– Сука, деньги гони, – говорили мужчина.

– Эль испаньоло, – говорила она.

– Вот сука, – говорили мужчины.

– Сука, деньги? – говорили они.

– Эль недоумение, – говорила Джулиана.

– Ты сука, – сказал мужчина, читая ориентировку

– Гражданка Молдавии, Юлька Соколеску, – сказал он.

– Сбежала с деньгами фирмы в Испанию, открыла бордель, прогорела, – перечислял мужчина.

– Заехала домой, и решила использовать отпуск с пользой, – сказал мужчина.

– Эль недоразумение, – простонала путана.

Один из них, включив паяльник, подключил его к Джулиане таким способом, что познания Диего в слесарном деле несколько расширились. Как и глаза и рот Джулианы, из которых потоком хлынули слезы и крики.

– Братцы что же вы простую бабу! – закричала вдруг Джулиана.

– Нашу, молдавскую бабу, – кричала она.

– Ну да, да, я же наша, – кричала она.

– Деньги давай, – угрюмо говорили мужчины.

– Нету денег! – крикнула она.

– Совки млядь, – сказал мужчина.

– Кончилось ваше время, – сказал он.

– Рыночная инициатива должна быть подкреплена знанием маркетинга и всех тонкостей ведения бизнеса, – сказал он.

– А ты, работать не отстегивая вздумала? – сказал он.

– В Испании три года работала, ни одного евро не прислала, – сказал он.

– Нищая я, – простонала Юлька.

– До того дошла, что с неграми-клошарами за поесть трахаюсь, – сказала она.

Мужчины сурово покачали головами, сошлись в кружок. Уползая потихоньку из борделя, Диего слышал лишь обрывки фраз.

…«невероятная фрустрация… коллапс взаимоотношений… завзятая нимфоманка… папка-бизнесмен… коллаген… мелиорация отсталых районов… ганджубас… восьмая позиция по Рериху… дистрибуция как фактор развития… кончаем парни»…

У двери Диего оглянулся и увидел, что мужчины надели на голову путаны кулек с сердечком, похожим на красную задницу, и надписью «I love Amsterdam». Путана пыталась дышать. Потом громко испустила ветры.

Буквы шевелились…


* * *

– Торро, торро! – крикнул Диего.

Бык покосился на него, и продолжил щипать траву. Диего глянул ан его большие яйца, и пришел в ярость. У Хосе, к которому ушла Ольгуца, яйца тоже большие, подумалось ему. Ольгуца, сука, трахается сейчас с Хосе, ест шоколад, пьет вина, наслаждается жизнью в Евросоюзе, подумал он. С испанцем этим…. А раз быки в корриде участвуют, кто они, если не испанцы, подумал он. Значит и Лупка испанец, подумал Диего, с ненавистью глядя на быка.

– Эль ублюдок! – завопил Диего в бешенстве.

Расстегнулся и помочился на Лупку.

Бык в ярости взревел…


* * *

…коррида кончилась к полуночи.

Диего с двумя синяками, рваной раной руки и ушибом колена, сидел на трупе быка и еле дышал. Схватка была феерическая. Сначала бык шел на матадора рогами, но когда Диего бросил в глаза животному горсть песка, стал отворачиваться. Диего бил быка ногами прямо в нос, в самое чувствительное место. Ломал ему уши, зайдя сзади, с разбега целил быку в яйца и пару раз даже попал… Было бы здорово, если бы правила корриды позволяли хоть какое-то оружие, подумал Диего. Но уверенности у него не было, а раз так, подумал Диего, то не стоит и привыкать. В Испании матадор намеревался выигрывать бои по правилам. Тяжело в учении, легко в бою, вспомнил Диего любимую поговорку великого молдавского полководца Суворова, памятник которому стоит в городе Тирасполь.

Диего вздохнул, и, покачиваясь, встал с быка.

– Му-у, – жалобно прохрипел забитый до смерти Лупка.

Диего оскалился и присел на корточки. Нащупал еле бьющуюся жилку. Глядя в печальные глаза Лупки – ну словно брошенный женой молдаванин, или премьер-министр, которому отказали в кредите, некстати подумал Диего, – матадор сжал зубы на вене быка. Полилась по подбородку кровь…

Лупка слабо дернул ногой и затих навсегда.


* * *

– Двадцать семь, – сказал Диего.

Диего полоснул себя ножом по левой руке двадцать седьмой раз. Двадцать семь шрамов значили двадцать семь забитых насмерть быков. Диего плюнул на дымящийся труп последнего, двадцать седьмого, быка.

– Эль говнище, – презрительно бросил он трупу.

Поклонился аплодирующей толпе, и преподнес старосте села ухо быка, которое отгрыз зубами.

Повернулся и пошел домой.

Два года прошло с того дня, как я матадор, подумал он. И вот я какой, подумал он. Какой я красавец, подумал он. Я люблю себя, подумал он.

Диего шел медленно и гордо, как Антонио Бандерас в фильме «Десперадо», который в селе смотрели еще во времена работы канализации и телевидения. Он шел, подняв голову, а на ней красовалась треуголка, которую он выменял в городском музее Кишинева у одичавшего смотрителя за килограмм брынзы. Крепкие ляжки Диего терлись друг об друга, создавая поистине электрическое напряжение. Ведь они были обтянуты роскошными салатовыми лосинами. На поясе Диего красовался кушак, сделанный из бывшего знамени филиала ЦК ВЛКСМ села Гидигич. Так что на самом заду Диего красовался золотистый Ильич, смотревший как раз в провал… Лицо вождя было грустным.

Он выглядел так, как если бы ему открылась бездна.

Диего шел, элегантно поднимая треуголку при виде девушек. За то время, что он выковал в себе матадора, Диего стал самым популярным мужчиной Гидигича. Он покрыл всех женщин села, и стал медиа-персоной. Дело в том, что земляки, поначалу смеявшиеся над Диего, затем стали уважать его и собирались на корриду толпами. Конечно, они снимали схватки на мобильные телефоны и отсылали ролики родне за границу. А те выкладывали ролики в интернет. Так Диего стал мега-популярным в мире Матадором-Голые-Кулаки. И это не было преувеличением.

Диего забивал быков голыми руками, и схватка длилась порой до суток!

По пути Диего зашел в поликлинику. Там местный врач, убедившись, что медицинский полис Диего еще действителен, обслужил парня. Заклеил двадцать седьмой шрам смесью слюны, паутины, и елея. Прочитал наговор, дал Диего оберег.

Перекрестил на дорожку.


* * *

…в самолете Диего понравилось. Там было тихо, спокойно, и не было быков.

Зато там была правительственная делегация Молдавии, летевшая в Испанию просить продовольственную помощь. Один из членов делегации, высокий кудрявый мужчина, к которому все обращались по фамилии Попов, громко разговаривал по мобильному телефону. Диего проверил еще раз приглашение, которое получил от Ассоциации Матадоров Европы. Паспорт, документы, яички вареные, колбаса, толстолобик, в дорогу бабами пожаренный… Диего достал рыбку, бутыль вина, и стал кушать.

– Эль девица, – позвал он стюардессу.

– Принесите мне эль зубочисток, – сказал он.

– Испанец, – восторженно шепнула стюардесса коллеге.

Вокруг Диего забегали девушки в униформе. Заместитель министра иностранных дел, Анрюшка Попов, с ненавистью глянул на Диего. Опять я не в центре внимания, подумал он. Зазвонил мобильный, который Андрей никогда не отключал в самолете, потому что втайне мечтал погибнуть как Качиньский и хоть так войти в историю политики.

– Здравствуйте, – сказал он в трубку.

– Эй овца поди сюда! – крикнул он стюардессе.

– Да нет, это я не вам, – сказал он в трубку.

– Ты, ты сука, – сказал он стюардессе.

– Да как вы смеете, – сказала она.

– Молчи, крыса, – сказал он.

– Да нет, не вам, – сказал он в трубку.

– Принеси мне воды быстро, – сказал он стюардессе.

– Какой мля прямой эфир? – сказал он в трубку.

– Какой мля прямой эфир прямо сейчас?! – сказал он.

Поспешно отключил телефон.

Потом достал блокнотик и записал туда фразу, пришедшую в голову только сейчас.

«Молодые, европейски ориентированные политики Молдовы, – наподобие Андрея Попова, – знающие по четыре языка, носящие стильные костюмы, окончившиеся Институты международных политик.. Выведут страну из перманентного кризиса, куда ее завели люди старого формата и мышления… Глядим с широким диапазоном оптимизма… Хочу выразить… Новая европейская формация, впитавшая вежливость и манеры с водами фонтанчиков парижских университетов, где мы получали образование…».

Довольный собой, Попов рассмеялся и громко выпустил ветры.

– Мужчина, вы же не один! – воскликнула соседка с грудным ребенком.

– Заткнись соска, – сказал Попов.

– Один в твоем рту, – сказал он.

– Что, – сказала она.

– Хрен те в очко, – сказал он.

– Да как… – сказала она.

– Каком сверху, – сказал он.

– Да как вам не стыдно?! – сказала она.

– Стыдно в матку колотить, – сказал он.

– Нахал! – сказала она.

– Твой дед мой молодец сосал, – сказал он.

– Дурак, – сказала она.

– Дурак у меня в штанах, – сказал он.

– Хочешь познакомлю его с твоей дурочкой? – сказал он.

– Псих, – сказала она.

– Твой клитор увял и затих, – сказал он.

– Сумасшедший, – сказала она.

– Твой зад с моего буя сошедший, – сказал он.

Премьер-министр Филат и вся делегация одобрительно посмеивалась. Они обожали Андрюху за его искрометный юмор и веселую непосредственность молдаванина. Ну и за европейский такт, конечно.

Любой другой давно бы уже эту овцу надоедливую по стеклу размазал.


* * *

В Мадриде правительственная делегация Молдавии бодро бросилась к толпе телевизионщиков и встречающих. После короткого недоразумения полиция загнала дубинками молдаван во главе с Филатом в фургон, и отвезла в карантин. Там, после помывки хлоркой и тщательного осмотра на предмет вшивости и кишечных паразитов, их ждал прием. Гостей встречал восемнадцатый помощник второго заместителя министра Испании по делам отсталых африканских стран. Конечно, в костюме микробиолога: резиновом комбинезоне и маске…

А встречающая толпа стала аплодировать тому, кого они На Самом Деле встречали.

– Диего!!! – орали они.

– Эль Матадор! – кричали они.

И когда молдаванин Диего, с забинтованной левой рукой, в салатовых лосинах, треуголке и знамени ЦК ВЛКСМ Гидигича на поясе, стал спускаться по трапу, в воздух полетели головные уборы. Диего, мрачный, и преисполненный решимости, отказался ехать в ресторан на банкет, устроенный в его честь, и сразу велел:

– На корриду.

…и уже спустя час, сидя на самом престижном месте на стадионе, Диего с недоумением смотрел, как по полю бегают какие-то мужчины с копьями, скачут, зачем-то, лошади, носится какой-то идиот с плащом…

– А когда начнется коррида? – сказал он журналистам, записывающим каждое его слово.

– Так она уже идет! – сказали они ему.

– Что? – сказал Диего.

– Вот это групповое изнасилование… – сказал он.

– Это, по-вашему, коррида, – сказал он.

– Да, это коррида, – сказали ему.

– Настоящая испанская коррида, – сказали ему.

– Ха, – сказал Диего.

Еще Диего сказал:

– Ха-ха.

– Ха-ха-ха, – сказал Диего.

– ХАХАХАХАХА, – сказал он.

Встал, и, поправив треуголку, подбежал к ограде. Лихо перепрыгнул ее. Расплющил яйца придурка с мантильей с одного удара ноги сзади, проткнул бандарильос копьем, вырванным из спины быка… Остальные бросились с поля наперегонки. Диего, плюнув им вслед, снял треуголку, и раскланялся перед быком.

– Чистый бой, – сказал он быку.

– Ты и я, – сказал он.

– И никаких копий, ножей, ядов, лошадей, газет, обналичивания, экспресс-чеков, анализов крови, популяризации абортов, прав секс-меньшинств, роста тарифов ЖКХ и прочего дерьма, – сказал он.

– Ты и я, – сказал он.

– Жизнь и смерть, – сказал он.

– Всего и делов-то, – сказал он.

– Каждый бой как последний, – сказал он.

– Каждый бой и есть последний, – сказал он.

– Вот это и есть настоящая коррида, – сказал он.

– Какой она и должна быть, – сказал он.

– Му, – сказал бык.

Глядя друг другу в глаза, враги молча стали сходиться. Молчал стадион. Молчали зрители трансляции. Молчал мир.

Стрекотали камеры…


* * *

…спустя каких-то полгода Диего, ставшего самым знаменитым матадором мира, пригласили в королевский дворец. Там улыбчивый и разбитной мужик по имени то ли Хуйлан то ли Карла вручил ему позолоченную ленту, и паспорт на имя подданного Испании, Диего эль Тиру эль Гидигиччо де Фонтанеро.

Это значило, что теперь Диего испанец, дворянин и гражданин Евросоюза.

В жизни матадора это ничего не изменило. Он по-прежнему жил аскетом и по-прежнему выходил на арену сам, с голыми руками. И сражался с быком каждый раз, как последний. Осенью того же года к нему вернулась Ольгуца, бросившая этого занудного говнюка Хосе. Тот оказался ревнивцем и бил ее почем зря. Диего, впрочем, жену тоже бил. Ольгуца отнеслась к этому с пониманием.

– Ну шлюха, шлюха я, – шептала она, когда Диего, поставив ей на спину кувшин с вином, стегал до крови перед тем, как повалить на пол и овладеть.

Чем больше Диего бил и унижал Ольгуцу, тем сильней она в него влюблялась. Так что Диего перестал разговаривать с Ольгуцей и отдавал ей приказания щелчком пальцев. Вскоре Ольгуца кончала от одного лишь щелчка. Она любила сидеть в ногах и Диего и прижиматься щекой к его руке. Кажется, я открыл не только секрет корриды, но и секрет жизни, думал иногда Диего. Он процветал. А слабак Хосе, не выдержав измены Ольгуцы, застрелился. Диего, узнав об этом, лишь усмехнулся и пробормотал непонятную фразу. Что-то вроде «Одесса, вч, стройбат, незапланированный, кули». На поминки он не пошел.

На следующий день его ждала коррида.


Люди моря

Бабушка Стелуца сердито гремела горшками у печи. Она говорила.

– Этническая молдаванка София Ротару стала самым главным мафиози полуострова Крым! – сказала бабушка Стелуца.

– Надежда Чепрага стала… – сказала бабушка Стелуца.

– Впрочем, неважно, – сказала бабушка Стелуца.

– Телеведущая Вербицкая трахалась в Кишиневе со своим вторым мужем! – сказала бабушка Стелуца.

– Паренек из Кишинева по фамилии Олешка стал известным шутом на российском телевидении! – сказала бабушка Стелуца.

– Девчонка из Кишиневе Наташка Морарь вышла замуж за известного актера театра Куклачева, – сказала бабушка Стелуца.

– У него даже фамилия особенная, Кототрахов, – сказала она.

– Вот так, – сказала бабушка.

– А Лоринков? – сказала она.

– Парнишка из Кишинева начал записывать своим пьяные галлюцинации и стал всемирно известным писателем, – сказала она.

– И похмеляется теперь не у ларька, а на лучших фуршетах, и блюет теперь с перепоя в лучших домах Европы, – сказала она.

– Эвон, когда Гонкуровскую премию ему вручали, блевал прямо на Елисейские поля, и саму Карлу Бруни за жопу схватил! – сказала она.

– Это видано, чтобы просто молдавский парнишка получил в глаз от самого президента Франции?! – сказала бабушка Стелуца.

– Нет, в левый глаз, а синяк справа это банальность, это от жены, – сказала бабушка Стелуца задумчиво.

– Певица Инфинити, которая поет «когда я уйду ты станешь ветром», уроженка Молдавии! – сказала бабушка Стелуца сердито.

– Один из солистов группы «Дискотека Авария» молдаванин! – сказала бабушка Стелуца.

– Ну, который самый тупой, – сказала бабушка Стелуца.

– Молдаванин Руслан Проскуров полтора года матюгался на центральном канале русского ТВ! – сказала бабушка Стелуца.

– Известный культуртрегер Марат Гельман, который целует милиционеров в жопу взасос и фотографирует это в знак эстетического протеста, тоже родом из Кишинева, – сказала бабушка Стелуца.

– Алкоголик и телеведущий Николаев когда-то спивался в Кишиневе! – воскликнула она.

– Уроженец Молдавии Раду Тиру сменил паспорт на Диего эль Матадор и стал самым великим матадором мира и кумиром Испании! – сказала бабушка Стелуца.

– Натали Портмен зачали всего три года спустя после переезда из Кишинева! – сказала бабушка Стелуца.

– Сам Пушкин в Молдавии пил вино, ел вишни и дрючил местных баб до одури, – сказала старая Стелуца.

– Да что там Пушкин и прочая фигня, – сказала бабушка Стелуца.

– Говорят, даже Путин имеет молдавские корни! – сказала бабушка Стелуца.

– Просто ему неудобно, и он стесняется, – сказала бабушка Стелуца.

– Весь мир произошел от молдаван, – сказала бабушка Стелуца.

– А ты, говно? – сказала бабушка Стелуца.

И с грохотом поставила на стол чугунок с мамалыгой.

Петря с грустью оглянулся. Бежать было некуда, так что он сел к столу и стал кушать мамалыгу, перекатывая самые горячие куски во рту бережно, словно минетчица-проститутка – хозяйство клиента. С виду и дом Петри, где неистовала бабушка Стелуца, и сама деревня, где был дом, представляли собой идиллию а-ля натюрель. Но Петря знал, что это обманчивое впечатление…

Молдавская деревня давно уже ничего не выращивала и не производила.

Ароматная рассыпчатая крупа была куплена в итальянском супермаркете под Кишиневом. Сделана – в Румынии. Чугунок привезли со стройки в России односельчане. Сок и сахар в сельпо были украинские, хлеб – турецкий, мясо – румынское, водка, мыло и спички – русские, виноград – чилийский, помидоры и огурцы с зеленью – греческие, сыр – болгарские, телевизор в доме – корейский, ковер – словацкий..

Молдаване производили только рабов и проституток.

На что ему сейчас ненавязчиво намекала бабушка Стелуца, которая в проститутки не подходила по возрасту, а в рабы – по физическим показателям, с грустью подумал Петря. Сам Петря не подходил для проституции по половым показателям, а в рабы не хотел идти из принципа.

Петря глотнул особенно большой кусок мамалыги и грустно поглядел на бабку Стелуцу.

Та ответила безжалостным взглядом молдаванки, постаревшей в ожидании визы в ЕС…


* * *

Петря Есинеску был молодым прогрессивным молдавским драматургом.

Как и все молодые драматурги Молдавии, он не желал работать, и жил в селе за счет сестры, честно торговавшей собой в Стамбуле. Еще Петря писал пьесы, которые не ставили в театрах Кишинева.

Пьесы Петри, как и любого другого молдавского драматурга, делились на две категории, и злоязыкий Лоринков утверждал, что это от общей убогости современной молдавской мысли, да и вообще тупости и бездарности земляков.

Петря не был склонен разделять эту точку зрения.

– Просто ничего больше в голову не приходит! – говорил он виновато.

Итак, два вида пьес…

Первый – про Ленина. В них статуя Ленина оживала, толкала речь с броневика, пугала крестьян молдавского села возвратом коммунизма, а потом таяла в тумане. После этого крестьяне плакали, пили вино, бросали шапки в воздух, целовались в задницы, и бежали к границе с Румынией, чтобы поскорее пересечь ее и спрятаться даже от памятника Ленину……

и вся драматургическая общественность Кишинева очень обиделась, когда Лоринков приписал к такой пьесе концовку, в которой румынские пограничники отбирают у крестьян бранзулетки…

Вторая – про Европу. В них крестьяне молдавского села ужасно хотят в Европу, а их туда не пускают, но не потому, что крестьяне дурно пахнут, а потому, что в них сильны еще пережитки коммунизма. Тогда крестьяне собираются в селе, сгибают железный памятник Ленину и берут его по очереди в задницу, снимают это на мобилу, и выкладывают в ролик на ютуб. После этого ролик показывает в своей программе по сельскому ТВ сама Кототрахова, и уже ее затем цитируют в Румынии. Всё село получает визы. Железный Ленин, – прихрамывая, и потирая и почесывая ягодицы, – растворяется в тумане…

…и вся драматургическая общественность Кишинева очень обиделась, когда Лоринков приписал к этой пьесе концовку, где крестьяне не проходят румынский карантин, так как железный Ильич заразил их трипером…

Петря подумал о Лоринкове и вздохнул. Хорошо бы и мне, – подумал он про себя с легким акцентом, – покорить русский рынок. Какой-нибудь пьесой, подумал он. Придется придумать что-то, кроме Ленина, подумал он. А то, говорят, русским на Ленина по херу, подумал он. По крайней мере, русский Лоринков так говорит и гадко смеется. А бабушка Стелуца все пилила, да пилила…

– Неужели ты не понимаешь, что мы, молдаване… – сказала она.

–… просто-напросто новые викинги, – говорила она.

– Разбегаемся по всему миру, чтобы награбить добра, и свозим его домой, – сказала она.

– Мы – норманны!

– Сама вы бабушка, марамойка! – сказал Петря.

– Норманны, кретин! – сказала бабушка, преподававшая историю еще в те времена, когда молдаване на закрыли свои средние школы.

– Норманны значило «люди моря», – сказала она.

– Древнее румынское племя, они жили как ветер, – сказала бабушка.

– Сегодня здесь, завтра там, – сказала она.

– Мы должны быть как они, как наши предки, – сказала она.

– Норманнские предки, люди моря, – сказала она.

– Они плясали у костров, имели полигамию и друг друга в в…, – сказала она мечтательно.

– Бабушка! – сказал Петря.

Бабка, хихикая, вынула из печи горшочек с чипсами, и подала на стол, с пылу, с жару.

Петря, давясь и обжигаясь, кушал…


* * *

В Москве Петря, выйдя из поезда, и щурясь, расплатился на вокзале с проводниками, носильщиками, милиционерами и рэкетирами. Вдохнул воздух поглубже, закашлялся от бензола, улыбнулся солнцу, отчаянно прорывавшемуся сквозь смог, и пошел по Москве, словно юный Никита Михалков в одноименном фильме «Юный Никита Михалков в фильме про Москву».

Петря даже улыбался так же гадко……

по схеме, нарисованной добродушным, в общем, Лоринковым, Петря добрел куда надо. У театра Маяковского Петря, дождавшись огромного золотого кадиллака, бросился под открытую дверь, и как раз успел. Толстячок с добродушным лицом кота Матроскина наступил аккурат не в лужу, а на спину Петри.

– Однако-с, – ласково сказал старичок и потрепал Петрю по щеке.

– Что за буй? – сказал он мягко.

– Батюшка. Табаков. Олег. Никодимыч! – волнуясь, проговорил Петря.

– Драматург я, из Кишинева, пьесу написал, изволь видеть, – сказал он.

– Ну-ну, – сказал Табаков задумчиво.

Мужчина замолчали. Наконец, Табаков сошел с Петри на асфальт, и небрежно взял листы рукописи.

– Пьеса про Ле-ни-на, – сказал Табаков.

– Ну, миленький, ну это же никуда не годится, – сказал Табаков.

– По хрену тут всем на Ленина, – сказал он.

– Помилуйте-с, – сказал он.

– Батюшка, – сказал Петря.

– Изволь хоть глянуть! – сказал он.

– Ну хорошо, – промурлыкал толстячок.

Подождал, пока Петря встанет на корточки, сел на спину. Стал читать. Петря ждал, затаив дыхание. Во-первых, «Матроскин» был очень крупным мужчиной, и Петря боялся его уронить. Во-вторых, вся жизнь Петри была поставлена на карту. Сценарий для него написал Лоринков за сто килограммов румынской крупы и полторы тонны вина. Лоринков был выбран в авторы за знание местного рынка.

«Матроскин» читал:

«… спектакль называется „Цыган“… цыган Годо… цыганка Цара… пихаются в жопу… вокруг индюки… танцуют молдавский танец хора… восемнадцатый миллениум… персонаж Смерть… по пятам идет кобыла Буцка… падают лепестки роз… тоже пихаются… вокруг индюки, цыгане… почему-то Бог…»

Вдруг в спине у Петри потеплело. Странно, подумал он. Странно, что не в груди, подумал он.

– Газы, – виновато сказал «Матроскин».

– Читаю дальше, – сказал он.

Стал бормотать:

«… семья цыган в некоем подобии летаргического сна… Бог тоже… воспаленная матка… океанариум открыт… это полный пипец!… нарвал ведь тоже кит… дует сверху в ухо Индюка… а тот ведь не Петух!.. гадалкам и экстрасенсам… Дух Кибитки… Гожо, Зара и Буца… напоминаю, все пялятся… едет с Индюком и Духом Повозки спасать Семью… тревел-трип… с грибами тоже некуево… побеждает многоголовых гидр… гребитесь в рот… восемнадцать по цельсию очень даже… Несмеяну можно… всех можно… скетчем а-ля Камеди клаб… освободил семью… смысл фильма: обретение семьи и возможность снова варить наркотики… если бы кабы да кабы, вырос бы на члене шанкр…»

– Цыган Гожо идёт в жо… – читал Матроскин.

Петря беспокоился. Да, сценарий написал Лоринков, потому что он знал специфику российского рынка. Но, правда, беспокойно подумал Петря, Лоринков почему-то гадко смеялся, когда отдавал сценарий. Впрочем, Лоринков всегда смеется гадко.

– Ну, недурно, недурно, – мягко сказал «Матроскин» и продолжил чтение.

«… ключевая сцена… кот трахает коня Буца… а потом наоборот… кота назовем постмодернистски, с тройным смыслом… затронуть культурные пласты… к примеру… Матроскин?! а кули бы и не…»

– Ах ты чмо – сказал «Матроскин».

– Ах ты куйло! – сказал «Матроскин» и зарычал, ощетинившись остатками волос.

– Ах ты сраный урод! – сказал он.

– Не будь ты сраный какой-то Петря, я бы решил, что это сам Лоринков издевается, – сказал он.

– Чмошники молдавские, – сказал он.

Встал, покряхтев, пнул сафьяновым сапожком Петрю в лицо. Велел помощникам:

– Горячих ему, челядь!

– Да поболее, – велел он.

Бедолагу Петрю, – под ленивыми взглядами охранников входа на Лубянку, – стали избивать сначала руками, потом ногами. Отобрали остатки денег, сняли роскошный костюм «Ионел». Наконец, охранник с Лубянки не выдержал и подбежал к месту избиения.

– Ах ты сука! – крикнул он.

– «Матроскина» обидел! – крикнул он, пиная Петрю.

– Антон Семеныч Табакова! – крикнул он.

– За наше детство за Шарика за дедю Федора! – крикнул он, избивая Петрю.

Потом расстегнулся…

Что было после, Петря старался не вспоминать больше никогда…

В кровавом бреду, уползая после экзекуции к метро, он будто видел перед собой железного Ленина, потирающего ягодицы…


* * *

…Петря поселился под мостом у Москва-реки и стал жить-поживать, да мусор собирать. Сначала он пытался класть плитку, потом, говоря красиво, ограничился земляными работами. Копателем сраным стал Петря, проще говоря. Копал он ямы для заборов, и сломал себе на этом деле левую руку. Та не срослась, так что Петря смешно болтал конечностью, и его пускали в электрички, просить милостыньку. Хижину Петря сколотил из досок и банок, и обстановка у него внутри была вполне аутентичная. Например, в углу стояла стиральная машинка «Мугурел», 1967 года. Ее Петря купил у какой-то странной женщины с деревянным лицом. Позвонив ей по объявлению о продаже машинки, Петря сказал, что готов заплатить 3 тысячи рублей за машинку.

– Ну тогда записывай адрес, барсук, – почему-то сказала она.

…Петря зашел в панельную девятиэтажку, поднялся на третий этаж, и вошел в квартиру. Пахло ссаными тряпками, зато стены были обклеены обложками модных журналов. Хозяйка, молодая еще женщина лет сорока восьми, стояла в углу. На ней была сорочка в крупную горошину, и. лицо у нее было каким-то одеревеневшим…

– А что у вас с лицом? – сказал Петря, уплатив деньги.

– Ерунда, барсучок, – сказала женщина.

– Вот что значат инъекции парафина в домашних условиях, – сказала она.

– Не пытайся повторить мой опыт, барсучок, – сказала она.

– Это я тебе как светский гламурный обозреватель говорю, – сказала она.

– Барсучок, – сказала она.

– Я молдаванин, – сказал, обидевшись, Петря.

– Тем хуже для тебя, барсучок, – сказала женщина и глянула на Петрю оценивающе.

– Значит, тебя тут никто не знает, барсучок? – сказала она.

– Никак нет, – сказал почему-то Петря.

И ведь вру, думал он, глядя, как женщина расстегивает его негнущимися пальцами. В пальцы, небось, клей «Момент» колола, думал он, глядя на макушку женщины. Есть ведь у меня знакомые в Москве, подумал он. Например, Антон Палыч Табаков, подумал он. Ах, Лоринков, ах, сука, с его вечными дебильными шуточками, вернусь, убью, подумал он. Как, однако засас… подумал он.

– И не думай о себе лишнего, барсучок, – сказала женщина после всего.

– Никакой любви, никакого замужества, никаких детей, – сказала она.

– Я чайлдфри, – сказала она.

– Я просто онемевшие участки лица разрабатываю, – сказала она, кутаясь в ссаный халат.

– Как тебя зовут? – спросил он напоследок.

– Неважно, барсучок, – сказала она.

– Ну хорошо, – сказала она, увидев, что Петря искренен.

– Зови меня к примеру… – сказала она.

– Бекки Шрямп, – сказала она.

– Так романтично, – сказала она.

– Бекки Шрямп, – сказал Петря торжественно.

– Я хочу сделать тебе подарок, – сказал он.

Снял с плеч роскошную шкуру кошки, которую задавил его пес в плавнях Москва-реки, и вручил оторопевшей от щедрости мужчины Бекки. Пес Петри, огромный дог, выброшенный хозяевами за то, что ослеп, отлично реагировал на звук и запах, и ненавидел кошек. Он отлавливал кошек, давил, и приносил трупики хозяину. Мясо Петря варил, а в шкурки одевался… Эта шкурка принадлежала когда-то породистому британскому коту, который имел неосторожность высунуть мордочку из окна «шевроле», в котором перевозили несчастное животное. Шкурка переливалась… Бекки встала на колени, словно пред иконой.

– Да это же… – шептала она.

– Да я ведь за горноста….

– Миленький ты мой, да я за те… – сказала она.

– М-м-м-м, – сказаза она.

– Хлюп-чмок, – сказала она.

Петря, прислонившись к стене, блаженствовал…


* * *

…проводив Бекки, которая зачастила – ишь, продажная пресса, – Петря застегнул ширинку, и лениво потянулся.

Хижина его выглядела как преуспевающий пентхаус. Стены драматург тоже обклеил обложками модных журналов, на пол постелил циновки с яркими рисунками, – их выбросили после закрытия Черкизона, – в углу гудела стиральная машинка, а еще гудел холодильник «Днепр»… В углу висели на вешалках два костюма. Цвет пиджаков и брюк не совпадал, но какая в сущности разница, это же эклектика, вспомнил Петря объяснения Бекки. Ах, Бекки… Знакомство с ней стало его удачным лотерейным билетом. Женщина с деревянным лицом стала брать у Петри не только в рот, но и шкурки котов оптом, и поставлять их в высший свет Москвы в розницу.…

Ксения Собчак, Клара Цейтлина, Даша Жукова, Наоми Кемпбелл, Сергей Зверев, Настя Волочкова…

Все они разгуливали в шкурках от Петри!

Само собой, Бекки гнала их как шкуры редких соболей, горностаев, диковинных леопардов… Чем реже встречался зверь, шкуру которого поставляла Бекки, тем больше и охотнее платили девушки.

Денег становилось все больше. Петря купил мопед, открыл счет в банке, а в хижине жил исключительно ради маскировки. Хотя в некоторых предметах роскоши отказать себе не смог. Например, розовый фаллоимитатор и книжная полка. Петря приподнялся на локте и с гордостью посмотрел на корешки книг. Лучшая литература России была собрана в его личной библиотеке!…

«Духлесс» Сереги Минаева, тоже поднявшегося на торговле, как и Петря; «Книга о вкусной и здоровой пище» коллектива авторов; «Паразитология» от РАН; «Пьесы 100 молодых драматургов Восточной Европы», написанные 100 молодыми драматургами Восточной Европы; «Справочник проституток Москвы» от УБОПА города Москвы МВД РФ; «ЖиДы» кого-то жида, фамилию которого Петря не запомнил; «Люди на голяке» Авадраста… Адвараcта… в общем, какого-то адвараста; острый социальный роман «Елдаковы» писателя Сечина; а еще порнороман Лоринкова «Я знаю слово Галатея или давай попялимся»…

Единственной зачитанной до дыр книгой был порнороман Лоринкова. Талантлив, подонок, подумал с невольным уважением Петря.

И уже собрался было почитать книгу в сто первый раз, как вдруг послышался всплеск. Кот упал с моста, подумал Петря. Будет шкурка, подумал Петря. Отдыхать поеду в Хургаду, подумал он. Но пес, почему-то, не нес кота, так что Петря глянул из хижины, и увидел, как под мостом барахтается девушка. Поставщик мехов в высший свет Москвы моментально сиганул в холодную воду, и вытащил красотку на берег. Увидев лицо, только ахнул.

– Иляна, ты! – сказал.

– Петря! – сказала Иляна.

– Иляна.. – сказал Петря.

– Петря.. – сказала Иляна.

– Иля-а-а-а, – сказал Петря.

– Петр-м-м-м-м, – сказала Иляна.

– М-м-м, – сказала Иляна.

Сверху на них навалился изголодавшийся по ласке дог, но ребятам было не до того. Они барахтались, оба в мокрых майках, и ласкали друг друга. Ведь односельчанка Иляна была любовью Петри, просто он всегда боялся ей в этом признаться…

…отдышавшись, она рассказала Петре свою грустную историю. Девушка приехала поступать в МГИМОПРОНАКРОПАВСАВЕПРОРОРРОТООРЗИМ-о, и провалила экзамены. Домой возвращаться не хотелось, в проститутки не взяли, – прибыла особо крупная партия из Кишинева, – так что решила утопиться…

– И тут ты, – с любовью погладила она волосатую лапу Петри.

– То есть, ты, – исправила она ошибку, сняв руку с лапы дога и положив ее на руку Петри.

– Милая, – сказал Петря, волнуясь.

– Давай поженимся, – сказал он.

– Ах ты шалун, – сказала Иляна игриво и выжала майку.

– Это цитата, – сказала она, выпускница гуманитарного класса.

– Апдайк, давай поженимся, – сказала она.

– Это цитата цитаты цитаты, – сказал Петря.

– Мне можно, я же постмодернист, – сказал он.

– Пост-постмодернист, – сказал он.

– Ха-ха, – сказала Иляна.

Ребята вновь набросились друг на друга, и жадно любились в грязи под мостом, невзирая на дождь, усталость, гудки проезжающих мимо машин, наряды милиции, приход Бекки, рычание голодного пса, свист ветра…


* * *

Прикурив сигару от горящей банкноты в 100 долларов, Петря выбрался из-под моста.

За рекой горели огни небоскреба с надписью «Молдавиэн Мех Импайер». Это было здание Петри и Иляны, которые жили в хижине маскировки ради. Петря уселся в лимузин и велел трогаться. Пока машина лавировала в московских пробках – Петрю, как представителя крупного бизнеса, вызвали в Кремль на встречу с президентом и премьером, – драматург вспоминал путь к успеху.…

как пришли в голову мысли о необходимости перехода с нерегулярного промысла кошки на поточный метод их производства.…

как поняли, что это значило отказ от охоты на кошек и разведение их в промышленных масштабах.…

как начать решили с театра Куклачева, и как увели всех кошек этого старого клоуна с бабским гримом.…

как наняли молодых ученых-биологов для искусственного осеменения кошек-воспроизводительниц и промышленного производства кошек.…

как построили одну ферму кошек, другую, а потом завод, а потом колхоз, и как в долю вошла Батурина……

как сыграли свадьбу Иляны и Петри и пригласили Наоми Кемпбелл тамадой, и дали ей за это пять шкурок персидской кошки-альбиноса, и как написала об этом Бекки Шрямп в своем светском обзоре («Белый тигр на черной пантере», вспомнил заголовок Петря).…

как пели и плясали приглашенные «звезды» Сердючка и Дженифер Лопес.

…как удивились все, когда оказалось, что у Сердючки жопа больше, чем у Лопес.…

как вызвали из Кишинева Лоринкова, и как мертвецки пьяный, он сначала не мог поверить, а потом поверил и всё плакал, да благодарил за оказанную ему честь…

…а честь, оказанная писателю была велика: семья миллионеров Есинеску наняла писателя Лоринкова писать именные приглашения на свои свинг-вечеринки…

…как Бекки Шрямп наняли ухаживать за догом, потому что она обожала животных…

…как поставили в театре «Матроскина» пьесу Петри про Ленина, причем вождя играл сам «Матроскин»……

ветер свистел в окно. Миллиардер Петря выбросил половину сигары и с жалостью увидел, как дерутся за нее у лимузина модные мужчины в розовых рубахах и бабских сапожках. Москвичи, подумал он. Пидары, подумал он. Хотя, собственно, почему я повторяюсь, подумал он. Лимузин притормозил у Кремля. Ворота медленно открылись. Часовые вскинули карабины и отдали честь. Петря улыбнулся, и помахал им рукой. Прикрыл окно, кутаясь в меха.

Вечерело, и от Москва-реки на город веяло холодом.


Бывший

– Посторонись! – крикнул кучер.

– Н-но! – замахнулся он электробичом.

Писателю Лоринкову обожгло плечо. Отскочив с проклятиями в сторону, он едва увернулся от упряжки с электрическими лошадьми, несущейся по центральному проспекту Кишинева, широченной улице имени Евроинтеграции. Вспомнив о названии, Лоринков еще раз задохнулся в ненависти. Бешено, жгуче.

– Ишь, суки, Европу им подавай, – прошептал он.

Но лицом ничем злобы не выдал, лишь калмыцкие скулы обострились, да запали глаза. А повидать им пришлось немало. Даже сейчас Лоринков – по легенде приезжий, – смотрел во все, что называется, глаза. Было их у него два. И видели они, как по брусчатке проспекта Евроинтеграции несутся электромобили в виде лошадей, как идут по тротуарам счастливые крепкие молодые люди в фартуках и со значками Евросоюза на груди, как смеются, обнажив свои молочные груди, молодые молдаванки. Новая мода Молдавии, – в которой он воевал, которую покинул, и в которую вернулся недавно инкогнито по поддельным документам, – смущала Лоринкова. Девки ходили, заголив груди. Парни тоже обнажали торсы. Все, кто был старше сорока лет, прикрывали верхнюю часть тела флагом Евросоюза. Люди шли по проспекту и счастливо смеялись, они хрупали крепкими, ровными зубами красивые большие яблоки, щелкали черные, как нефть, семечки, кусали золотистые пирожки… Молдавия процветала.

– Как все это не похоже на заверения нашей пропаганды, что комиссары вот-вот сдадут Кишинев экспедиционным войскам из России и Украины, – горько прошептал Лоринков.

– Как все-таки врут газетчики, – посетовал он про себя на газеты, вводившие в заблуждение весь мир.

Лоринкову вспомнился разговор с молодым молдавским комиссаром, которого он, с бандой налетчиков, сумел схватить на границе с Украиной. Комиссар был кучерявый, смешной, картавый и умирал достойно.

– Господа! – крикнул он банде Лоринкова.

– Это бывший тянет вас в пропасть! – крикнул он, указав на Лоринкова.

– Возвращайтесь в Молдавскую республику, строить евроизм! – крикнул он.

– Родина и народ простят вас и дадут вам ша… – крикнул он.

– Э, кха, э, – сказал он.

– Фрх, – прохрипел он.

– Уфс, – просипел он.

–… – промолчал он.

И заболтался на ветру, повешенный безжалостной рукой палача. Лоринков, несмотря на то, что поставил на карабине еще одну зарубку, доволен не остался. Сколько силы было во взгляде комиссара! Видать, у господ в Кишиневе все не так плохо, как нам хочется думать, решил он. Дома, в конуре под Киевом, Лоринков пил самогонку и тревожно вздрагивал в сырой постели. Неужели… думал он. Неужели все кончено, думал он. Неужели…

Мысли об этом были так невыносимы, что на следующий же день Лоринков ехал в Москву на перекладных, предложить свои услуги КГБ, чтобы быть засланным в молодую Молдавскую Европейскую Республику. Лежа в санях, которые тащили по весенней распутице, Лоринков вспоминал дом, революцию и войну, бегство из страны…

Похрапывая, он уснул и спал тревожно до самой Москвы.


* * *

В Москве Лоринкова в контрразведке напоили водкой, растерли спиртом, и вручили новые документы. Согласно им, он был герцогом, сторонником европеизма, и попал в рабство к русским в 2015 году, во время оккупации Молдавской республики войсками Совкантанты. Был сослан в лагеря под Колымой, оттуда бежал, в Москве прятался в квартире академика Боннэр, и затем, – по линии подполья Эха Свободы, – был переправлен к границе с буферным государством Украина.

– Главное, не забывать, что в Молдавии все изменилось, – строго предупредил Лоринкова седенький подполковник русской контрразведки.

– Помнить, что в случае провала вас ждут насмешки и презрение, – сказал он.

– Но и тогда вам нельзя будет раскрывать себя, – сказал он.

– Просто молча примите все испытания, которые пришлет вам судьба, – сказал он.

– Ясно, – сказал одичавший во время жизни у границы Лоринков.

– Чем вы там занимались? – спросил его подполковник.

– Жил у границы, устраивал налеты на молодую Еврореспублику, – признался Лоринков.

– Бандитизмом занимались, – понимающе кивнул разведчик.

– Ну, а что мне оставалось? – спросил Лоринков, закурив папиросу «Кремль».

– Господа евровички выхода нам, бывшим, не оставили, – сказал он, сощурясь с ненавистью.

– Это они так нас называют, – сказал он с ненавистью.

– Мы, изволите-с видеть, бывшие, – сказал он.

– Помеха, так сказать, на пути Молдавии в Европу, – сказал он.

– Бибилиотекари-с, писатели, журналисты, филологи, инженеры, и все, у кого есть высшее-св образование-с, – сказал он.

– Вы бросайте это-с с-канье-с, – сказал подполковник сочувственно.

– Иначе они сразу вас, как бывшего, разоблачат, – сказал он.

– Вот ваши документы, вот оружие, и вот новая одежда, – сказал он.

– И смотрите, в случае провала мы вас не знаем, – сказал он.

– Конечно-с, – сказал Лоринков.

– То есть, конечно, – сказал он под внимательным взглядом полковника.

– Вот и славно, – неожиданно тепло улыбнулся подполковник и лицо его преобразилось, стало домашним, добрым, таким… своим.

– Чайку? – сказал он утвердительно, и крикнул в слуховую дырку.

– Катенька, принесите-ка нам чайку! – крикнул он

В кабинет, виляя бедрами, зашла Катенька. В руках она держала поднос под хохлому с чайником, где плавала четвертушка пакетика «Дилмах» и лежали на блюдце две конфеты с коровками на этикетке. Близорукий Лоринков прищурился.

– Му-му, – сказала Катя, поймав взгляд гостя.

– Да вы угощайтесь, – сказала она.

Лоринков взял конфету, и протянул подполковнику. На груди офицера блеснул именной значок-бейджик. Значок представлял собой большого жестяного дятла с красной шапочкой. На дятле была надпись «птица-кардинал». И вторая, побольше. «Стукач второй степени, Виктор Шендэрович», прочитал Лоринков.

– Ну, оттрахайте Катю на дорожку, – сказал подполковник КГБ и стукач второй степени Шендэрович.

– У нас в КГБ традиция такая, – поднял он руку протестующе.

– На удачу! – сказал он.

– Чтоб вернуться, – сказала он.

– Простите, а не вы ли… – спросил, расстегиваясь, Лоринков.

– Я, я… – сказал подполковник горько.

И смущенно стал перебирать бумаги изуродованными пальцами.

– Ничего, – сказала Катя.

– Зато стукач из него получился классный, не то, что сатирик, – сказала она.

– Правда? – с надеждой спросил подполковник.

Лоринков сочувственно промолчал и приступил к Кате. Подполковник КГБ Шендэрович встал, вытянулся, и замер по стойке смирно, отдав честь. Катя застонала и сказала:

– Давай, шпиончик.

Лоринков запыхтел.

Сверху на них ласково глядел портрет белозубого президента Российской диктатуры в шапочке с кисточками и ритуальным чеченским ножом. Портрет был подписан.

«Витюньке на память. А ты не шали!».


* * *

…Лоринков встряхнул головой.

Как не похожа была Катенька из мрачного подвала КГБ на счастливых, здоровых, красивых девушек молдавской столицы! Статные, крепкие, белозубые, они производили впечатление молодых кобылок, полных счастьем жизни… Лоринков, глядя на их груди, тихонько застонал.

– Вам плохо? – участливо спросил его прохожий.

И тут же, на ходу, сделал Лоринкову укол сульфиманизала, и дал понюхать спирту. После чего снова пошел по своим делам. Наверное, в проектный институт или на фабрику, с острой завистью подумал Лоринков, потирая место укола. Это было другое отличие цветущей Молдавской Европейской Республики от мрачной, унылой пропитой Рашки с ее гебьем, подвалами и разрухой. Здесь все были заняты! Никто не мучился бездельем! А кто не работал, тот отдыхал на демонстрации. Вот и сейчас навстречу Лоринкову шла одна.

– Да здравствуют проститутки Молдавской Европейской Республики! – услышал Лоринков лозунг.

– Пятилетку Евроинтеграции в три года! – услышал он.

– Наши идут, – сказал довольно счастливый гражданин, остановившийся рядом с Лоринковым.

– И моя жена там! – воскликнул он.

– Вон, в третьем ряду, вторая справа! – показал он рукой.

– Пятый год трудится проституткой! – похвастался он.

– Заработанную валюту сдает стране, и, представьте себе только, не только не подворовывает, но еще и подрабатывает тайком от начальства, чтобы сдать деньги в Еврофонд! – сказал восхищенно мужчина.

– Наташенька, Наташенька! – закричал он.

Женщина обернулась и, гордая, помахала мужу. Лоринкову лицо ее показалось смутно знакомым.

– Давайте, кстати, знакомиться, – сказал мужчина.

– Фамилия моя, просите уж, Котоебов, – сказал мужчина.

– А ваша? – спросил он.

– Лоринков, – подумав, ответил Лоринков.

Расчет оказался верным. Не видно всегда самое заметное.

– Это как у того бывшего? – посмеявшись, спросил мужчина.

– Так точно, – сухо ответил Лоринков.

– Сами, небось, из дворян? – спросил Котоебов.

– Изволите не ошибаться-с, – сказал Лоринков.

– Это хорошо, – сказал Котоебов.

– Мы тоже дворяне, – сказал он.

– Есть еще кое где бывшие, всякие инженеры блядские, рабочие ебанные, пидарасы блядь люмпены, – сказал он.

– Но мы их повыведем, – сказал он, погрозив кулаком небу.

– А, простите, куда они направляются? – спросил Лоринков, кивнув на колонны проституток.

– Как куда? – спросил недоуменно Котоебов.

– Они прямо с площади маршем идут в Албанию, где их перераспределят по борделям для исполнения трудовой европейской повинности! – сказал он.

– Странно, что вы этого не знаете, – сказал он подозрительно.

– Постойте-ка, – сказал он.

– Да вы и есть тот самый… бывший! – прошипел он.

– Я узнал вас, вы книги писали, подонок блядь, – сказал он.

– Чтоб люди, вместо того чтоб зарабатывать на Европу, мысли всякие думали, – сказал он, перекрестившись.

– Изволите шутить-с, – сказал Лоринков.

– Я дворянин и не работал ни одно… – начал было он.

– Кара… – начал визжать Котоебов.

Лоринков угрюмо пырнул мужчину шилом в бок, потом еще и еще. Котоебов хрипел и дергался, глядя на свой живот с недоумением. Наконец, он захрипел и стал отдавать Богу душу.

– Прощайте, Котоебов, – сказал Лоринков.

Не удержался, и распахнул плащ. Под ним Лоринков был обязан книгами, словно смертник – бомбами.

Котоебов, исказившись в ужасной гримасе, зашипел и умер.


* * *

Молдавская Европейская Республика возникла на обломках бывшей «республики Молдова».

Тысячелетиями люди мечтали о том, чтобы получать все, не делая ничего. И лишь гений молдавской мысли воплотил эту мечту в жизнь, избрав для эксперимента площадку в виде Молдавии, говорили агитаторы на политзанятиях. Так появился евровеизм – наука о том, что все за тебя сделает Европа. Главное, отправлять своих баб туда ебаться, а мужики чтоб дома сидели и ждали. И тогда обязательно будет Европа и все сделают европейцы….

Мощной волной социального протеста смыло с земли протухшую молдавенятину. Новая, счастливая земля народилась на этой земле. В Европу хотели люди, строившие новую страну по новой науке, евроизму. Старую элиту, не желавшую прислушаться к голосу разума, вырезали. Это был необходимый террор. Выверенная теория построения европеизма в одной, отдельно взятой стране овладела умами молодежи. В соответствии с железными законами диалектики решено было уничтожить все библиотеки и книги в стране, чтобы основательно очистить мозги нового поколения перед тем, как вложить в них новую программу.

Программу европейского Будущего!

Строго, неумолимо, шли молдаване к европейскому царствию.

Поначалу они решили распространить его на весь мир, но завоевательный поход на Москву захлебнулся. Армия европейцев-конармейцев была разгромлена под Смоленском, пришлось отступать. Решено было отказаться от идеи распространения евроинтеграции на весь мир. В результате партийной борьбы к власти пришла та часть партии, которая утверждала, что возможно построение евроинтеграции в одной, отдельно взятой стране. И страна начала работать! Шли на запад колонны проституток, писали проекты об евроустройстве оставшиеся дома мужчины. Заря новой жизни поднялась над страной!

Молдавия, словно больная почка, росла, бухла, пульсировала!

Конечно, не обошлось без врагов. Чтобы спасти свою шкуру, грязные совки из России образовали буферное государство «Украина», отделив от себя давно завоеванные территории. С Украины в Молдавию регулярно засылались банды налетчиков, всякой эмигрантской швали, подонков и ренегатов типа Лоринкова. Они убивали молодых фермеров, жгли Центры европейской культуры, грызли кабеля, по которым в страну из Европы шли каналы кабельного ТВ с передачами «Евроньюс»… в общем, вредили. За три года такой «работы» бывший библиотекарь Лоринков заматерел и научился с одного удара топором разрубать человека пополам.

– Пей, гуляй соколики! – кричал он, возглавляя налет на какой-нибудь поселок европейского типа.

Соколики налетали на деревню и жгли мирных молдаван, своим счастливым трудом приближавших европейскую интеграцию. Проституток трахали даром и вешали, участников Неправительственных Европейских Организаций пороли и вешали. Оставшихся в живых собирали на площади, и заставляли читать книги вслух. Многие после этого просили, чтобы их трахнули и повесили.

Лоринков, поначалу забавлявшийся такой жизнью, со временем погрустнел. Он, бывший библиотекарь, рассчитывал, что скоро вернется все на круги своя, но взяла не наша. Взяла их. Евроинтеграторов проклятых! Может, и правда правда за ними, думал Лоринков, оглядывая лица сброда, с которым устраивал налеты. Разве это борцы? Так, шваль… Не то, что у врага. Вспомнился еще один комиссар. Его ранили в ногу и взяли в плен на Днестре. Представился он Сашей Танасе и даже под угрозой костра отказался читать «Жизнеописания» Плутарха.

Так и взошел на костер, не осквернившись книгой.

Нет, среди наших таких бойцов нет, с невольным уважением подумал Лоринков. Умирая, Саша Танасе глядел в сторону Евросоюза.

– Стыдитесь, Лоринков, – сказал он напоследок.

– Вы могли бы продвигать свою страну в Евросоюз, а не вредить нам! – сказал он.

– Написали бы, как всякий уважающий себя молдаванин от культуры, пьесу про то, как молдаване хотят в Евросоюз, и как им мешает тень Ленина сделать это, получили бы за это грант, – сказал он.

– А вы вместо этого стали палачом и убийцей своего народа, – сказал он.

– Прислужником русских дьяволов, – сказал он.

– Ой, я вас умоляю, – сказал Лоринков, сдерживая коня.

– Какие там блядь русские, – сказал он, вспомнив подполковника Виктора.

– Неважно! – воскликнул Саша Танасе, к подошвам которого уже подбирался огонь.

– Вы сын Молдавии и должны быть с нами! – крикнул он.

– Вся интеллигенция с нами! – воскликнул он.

– С нами известный композитор Дан Балан, и певица Чепрага с нами! – крикнул он.

– С нами Мария Биешу, исполнившая песню «Чиочиосан» в 1976 году на фестивале искусств в Токио, – крикнул он.

– С нами, наконец, участник «Дома-2» Руслан Проскуров! – крикнул он.

– Кончай его мужики! – заорал Лоринков, чуя, что банда молчаливо симпатизирует комиссару.

Костер запылал и Саша Танасе, выкрикивая проклятия, стал трещать и умирать.

Потрещал и умер.


* * *

…Лоринков шел по улицам Кишинева, не узнавая города.

Я чужак здесь, горько подумал он.

Как все изменилось, горько подумал он.

Молдавия прочно стояла на ногах, утверждаясь в новой, неведомой людям старой формации жизни. Ехали, пыхтя паром, электромобили, шли мимо счастливые, здоровые люди. Все дыры на асфальте были прикрыты флагами Евросоюза, потрескавшаяся штукатурка расписана лозунгами. В очередях за продуктами и банковскими переводами от родственников граждане новой, счастливой Молдавии не унывали, а пели и плясали!

Лоринков почувствовал, что устал, смертельно устал. Определенно, здесь он был чужой…

По старой памяти, Лоринков пошел к вокзалу, зная, что там есть забегаловки, где подают спиртное. Но их не оказалось!

Вместо этого молодые, счастливые люди тянули носом порошок с пластиковых столов, и целовали друг друга в губы.

Лоринков поднял голову и увидел надпись.

«Европейский уголок гея».

Рядом стоявши носильщик одобрительно говорит таксисту:

– Мой старшой тоже в пидоры, значит, подался.

– Так как им положена пенсия от Евросоюза за ихнее гейство, – сказал он.

– Вот Петюник наш и стал уважаемый всеми жопник, – сказал носильщик.

– Ну, а с бабами он как? – спросил таксист.

– В смысле поспать? – спросил носильщик.

– Ну дык, – сказал таксист.

– Ну и баб потрахиваетт, конечно, – степенно сказал носильщик.

– По окончании рабочего дня этим, как его, геем, – сказал он.

– Чудны дела твои, ПАСЕ, – сказал таксист.

– Им, молодым, виднее, – сказал носильщик.

Лоринков сплюнул тихонько с отвращением, и побрел прочь.

…место, где можно выпить водки, он нашел на краю города. Это был грязный, темный район, населенный, – как ему охотно объяснил рикша, – девками, дающими за так.

– По любви, – сплюнул он.

А давать в Молдавской Европейской Республике, как понял старорежимный Лоринков, следовало за евровалюту. В противном случае ты был пария… Лоринков сел за столик в мрачном кафе и попросил сто пятьдесят коньяка. Принесли двести водки. Лоринков пожал плечами и выпил, закурив.

– Миленький, угостишь девчонку? – села рядом девушка в юбке до колена, блузке без выреза, и колготках телесного цвета.

Шлюха, понял Лоринков. Порядочные женщины в Молдавии носили ажурные чулки, сапоги-ботфорты, мини юбки в половину ширины трусов, и обнажали грудь.

– Как звать? – спросил он, закурив еще.

– Анна-Мария, – сказала она.

– Что-то знакомое, – сказал Лоринков.

– Нет, мы не встречались, – сказала она.

– Хочешь, погадаю, – сказала она, и взяла руку Лоринкова без спроса.

– Ты хороший, только уставший, – сказала она.

– Уставший мужчина в кризисе среднего возраста, – сказала она.

– Вы думаете, у вас депрессия от этого, – обвела она рукой все вокруг.

– От Молдавии, – шепотом сказала она.

– А на самом деле это в вас, – сказала она.

– Руки у тебя хорошие, – сказала она, перейдя на «ты».

– Ага, все хвалят, – сказал Лоринков.

– Знаешь, как я ими могу подрочить, – сказал Лоринков.

– Да, но это не все, – сказала она.

– Пишешь ты ими, – сказала она.

Лоринков напрягся, потянулся было к пистолету. Но Анна-Мария, вроде, на доносчицу похожа не была. Бармен за стойкой тихонько протирал стаканы – плевал в каждый, глядел на свет, и тер тряпочкой. Хорошее место, подумал Лоринков. Анна-Мария так и держала его руку у себя на груди. Под тканью. Маленькая грудь, второго размера всего. В Молдавии таких уже ни у кого не было. Каждая европроститутка оплачивала себя операцию по увеличению размера до пятого, чтоб идти хорошо, как товар рыночный. И приносить стране еще больше денег. Валюты, которая так нужна была молодому государству…

У Лоринкова встал.

– Хочешь, переночуем вместе? – спросила она.

– За что? – спросил Лоринков.

– За так, – сказала она.

Лоринков выпил еще.


* * *

…охранник, в крови, валялся на полу. Лоринков быстрым шагом пошел к сейфу. За ним бежала Анна-Мария.

– Ни с места! – крикнул второй охранник.

Лоринков выстрелил, пошел дальше. Анна-Мария встала на четвереньки, вытащили из рук охранника арбалет, побежала за мужчиной. Лоринков стал пинать деревянный сейф, сломал, наконец, вытащил оттуда все еврооблигации, бросил за спину.

– Аннушка, только золото, – сказал он.

– Камни только, – сказал он.

Анна-Мария набрала в сумку золото и камни, бумажными деньгами брезговала. Лоринков, стоя у двери, следил за коридором. Хорош, подумал он. Вот тебе и идеологический борец, подумал он с презрением. Банальный грабеж……

с Анной-Марией Лоринков пил беспробудно неделю, пока не кончились деньги. Продукты в стране выдавали по карточкам за проституцию и работу в неправительственных организациях. Для них это значило голодную смерть. Да и надо было уже выполнять задания «шендэровича»…

Так что Лоринков решил устроить налет на Государственный банк Молдавии и уйти потом полями на Украину, в Вольное Поле. Решено – сделано. Взяли электролошадь на последние деньги, подкатили к банку, ворвались… Преступности в Молдавской Европейской республике не было, охрана с арбалетами стояла… Все шло как по маслу. Но радости Лоринков не чувствовал. Вспомнились ему лица комиссаров, шедших на смерть. Вспомнились улицы Кишинева… Новые лица… Новая жизнь… А я тут, волчарой, подумалось ему… Гнать, гнать мысли от себя, подумал он. Не читал бы книг сраных, не было бы мыслей, подумал он. А ведь правы они, откровенно подумал он. Правы они, не мы. Права Европейская Молдавская Республика, а не ее враги. Что со мной, подумал он. Мозги промылись, подумал он. Уйти, уйти с Аннушкой в Украину, а там гулять будем, пить будем, жить вместе станем, уж больно прикипел он к шлюшке этой, все взгляд ловила, к руке щекой прижималась…

– Хватит! – крикнул он Анне-Марии.

Взял сумку, закинул на плечо, побежали. Бросились в электроэкипаж, поддали угольку в задницу лошади механической. Мелькнула искра, задымился уголь, пошли шестеренки крутиться, завращались пружины упруго, зацокали копыта скотины механической.

– Н-но! – кричал Лоринков, – ожгу!

– Володя, в сторону! – крикнула Аннушка, прижавшись к нему.

Охранник, выбежавший на улицу, нечеткой рукой повел в сторону экипажа. Вылетела стрела. Пробила со скрежетом тщедушное тело Анны-Марии. Повисла на Лоринкове мертвая девушка. Глядела застывшими глазами на него любовно…

Глянул Лоринков назад, ожег взглядом погоню, понял – не уйти с телом.

В горячке погони сбросил Лоринков тело Анны-Марии на брусчатку, и, распугивая прохожих, врезал экипаж в стену. Сам, в клубах дыма, ушел подворотнями. Бежал, спотыкаясь, падал, отстреливался, уходил волком… Жил волком, умираю волком, подумал он, словно в бреду. Ввалился в парадное, вылетел из окна на втором этаже во дворик, оттуда через забор, бежал, стрелял, кричал, плутал…

Лица мелькали, словно в тумане…


* * *

…Покидал страну Лоринков поездом на конной тяге.

По поддельным документам, полученным на явочной квартире, сел в поезд. Не глядя на евро-комиссаров, лег на полку. Голова болела мучительно. Аннушка, думалось. Мария, думалось. Наглость второе счастье, думал Лоринков. Так оно и оказалось, искать его здесь никому в голову не пришло. Так что поезд уходил в Украину, и Лоринков лежал на верхней – шестой – полке, чувствуя твердые камни, зашитые в рубаху ночью. На миллионы у него было в рубашке камней. Да только счастье свое он здесь оставил, подумал Лоринков, и сжал зубы.

– Сынок, – сказала ему какая-то бабка, тоже видно из бывших.

– Не убивайся, сынок, – сказала она.

– А я тебе отсосу, – сказала она.

– Что?! – сказал Лоринков.

– Вы же всемирно известный писатель Лоринков, – сказала она, и подмигнула.

– И я вас узнала, – сказала она.

– Опустите пистолет, – сказала она.

– Вы выполняли какое-то задание, верно? – сказала она, снимая седой парик.

– А я, между прочим, тоже из бывших, – сказала она.

– Никого не выпускают, козлы, – сказала она.

– Молдаване, – сказала она.

– Пришлось дать взятку и по документам бабушки уезжать, – сказал она.

– Покидаю страну эту клятую, наконец, – сказала она.

– Лидия Ивановна Фирдык-Каганович, – представилась она.

– Я… – сказал Лоринков.

– Помните, как мы, культурные люди, собирались в литературном кружке «Русский луг», чай пили, стихи читали, – сказала она.

– Ну это… – сказал Лоринков.

– У нас еще конкуренты были, «Ваше поколение» назывались, – сказала она.

– Э-э-э, ну… – сказал Лоринков.

– Те пили кофе – сказала она.

– А, ну… – сказал Лоринков.

– Собственно… – сказал Лоринков.

– Только вы к нам не ходили, всё брезговали нами… – сказала она с обидой.

– Ну, это… – сказал Лоринков.

– Единственным писателем Молдавии себя называли, – сказала она.

– Я, собственно… – сказал Лоринков.

– Помните? – сказала она.

– Нет, – сказал он.

– А я помню, – сказала она и встала на колени.

Стерла грим. Под ним оказалась миловидная еще женщина лет сорока. Если верить ей на слово, когда-то она была театральным критиком. Лидия Ивановна улыбнулась ему и дрожащими губами потянулась к паху… Лоринков, чувствуя тепло губ бывшей деятельницы театрального искусства и представительницы молдавского культурного подполья, закрыл глаза. Как живая, встала перед ним шлюха Анна-Мария…

Лоринков закусил губу. Щека его дернулась. По ней поползла слеза, подрожала на подбородке, потом капнула. Аккурат на макушку Лидии Ивановны, чмокавшей внизу где-то. Жадно и непотребно, словно жирная грязь в похабную весеннюю распутицу, чавкала Лидия Ивановна…

Потом еще слеза упала. И еще. Потекли рекой слезы. Полилось Млечным путем семя. Побежал резво поезд.

Лоринков глянул в окно. Темнело.

С ночного неба на Молдавию падали звезды.


Неожиданная встреча

Наступило время вечернего намаза.

– Му-ама-а-а-а! – завыл муэдзин протяжно.

– Му-а-а-муээээ, – крикнул он с минарета.

– Буэа-э-э-эа! – провыл он.

– Бу-ла-а-ла, – сказал он.

– Бу-э-э-э, – блеванул он.

– Бу, буэ, – стал он блевать отчаянно.

Двое молдавских беженцев, поручик Лоринков и штабс-капитан Ерну, остановились подле минарета и с интересом прислушивались. Муэдзин этой мечети слыл весьма религиозным господином, и старался подтвердить это реноме, перекричав всех своих коллег по Стамбулу в момент призыва к молитве. Зачастую ему это удавалось. Иногда, как сейчас, например, это заканчивалось тем, что побеждали рвотные позывы из-за чересчур громких криков. Штабс-капитан, кутаясь в куцую шинельку, прошедшую с ним все ужасы восьми Молдо-Приднестровских и пяти Молдо-гражданских войн, сказал:

– Пойдемте, Лоринков.

– Что нам, право, слушать, как блюет этот мудила, – сказал он.

– Сами-то седьмой день не евши, – сказал он.

– Да еще и выглядим так… – сказал он, оглядев себя.

–… что даже паскудные русские шопники из Лалели смотрят на нас свысока, – сказал он.

– Идемте гулять по Истикляль и ковыряться в зубах так, словно мы сыты, – сказал штабс-капитан, пошатывающийся от голода.

– Девочек зацепим, может, спирту выпьем, – сказал он.

– А то в порнографический кинотеатр зайдем, – предложил капитан.

– И пока актеры на экране потрахаются, я вам об интеллектуальном европейском дискурсе расскажу, – сказал штабс-капитан.

Поручик пожал плечами и оглядел коллегу.

Выглядели они и в самом деле неважно. Шинель на штабс-капитане была старая и простреленная в пяти местах, фуражка была потертой, сапоги залатанные. Наград на форме штабс-капитан Ерну не носил, потому что в Стамбуле он их проел. В первую очередь проедались награды… Один лишь значок офицера «Интеллектуальной армии» синел на груди Ерну. Это был череп со скрещенными костями и подпись под ним: «Он слишком много знал». Таким значком украсили форму все бойцы шестой Интеллектуальной армии, которая зимой 2018 года предприняла отчаянный поход на Кишинев. Это, понимал поручик Лоринков, была агония интеллектуального движения Молдавии. Поручик, конечно, тоже принимал участие в том легендарном походе… Закусив губу и чувствуя сильное головокружение, поручик сел у стены минарета. Мимо шли улыбчивые, любезные, набриолиненные, но бесконечно далекие турки. Константинополь, подумал поручик. Они тут беженцев третье тысячелетие видят. А я ведь третий день не жрамши, подумал он. Да уж, спирта бы, подумал он. Штабс-капитан сел рядом, и заботливо, и тревогой, посмотрел на коллегу. Не скопытился бы, подумал Ерну. Бросить тело придется, подумал он, на похороны денег нет. Однако сапоги у него лучше, сапоги надо бы снять, подумал штабс-капитан Ерну.

Закрыв глаза, под равномерные желудочные судороги муэдзина, поручик Лоринков задремал. Снова кровавое солнце Молдавии встало у него перед глазами.


* * *

…революцию, как всегда, проспали.

Недовольство населения Молдавии всякого рода интеллектуальной деятельностью назревало медленно, но неотвратимо. Словно виноград на лозе, наливался трудовой молдавский народ ненавистью и яростью против всяких мудаков, которые копошились в своих книжках, в то время, как страна терпела страшные лишения. Двенадцать Молдо-Приднестровских войн не оставили от страны камня на камне. Молдаване ютились в землянках, и их дети спорили с бродячими собаками за право посрать на улице. Продукты в страну сбрасывали с вертолетов гуманитарных миссий. За пачку риса можно было устроить заказное убийство, за литр масла женщины отдавали детей и отказывались от родителей… А за мешок гречки молдавское село Калараш оттрахало в задницу памятник Ленину на потеху телевизионной группе из Москвы, с НТВ, для скандальной программы «Максимум».

Эпидемии чумы, тифа и дизентерии косили страну, несмотря на иконки Евросоюза, развешанные по всем углам, которые теперь были вместо туалетов. Само собой, недовольство зрело. Кто-то да был виноват в том, что случилось.

И это оказались интеллигенты сраные!

Простые люди с ненавистью косились на всяких мудил с ихними книжками, сжимали окровавленные кулаки, шептали «недолго вам, бляди, осталось-то». Как всегда, правительство и особенно чуткие интеллигенты Молдавии, почуяв, откуда ветер дует, приняло меры. Поэт Коля Дабижа стал ходить по Кишиневу в костюме охотника за бродячими собаками, говорил, что книги это изобретение дьявола, и что для того, чтобы жить как в Европе, достаточно пихаться в жопу, жить в смирении, и молиться семь раз в день. Поэт Гриша Виеру публично сжег все свои книги, но большого костра не получилось, потому что книга была одна. Не пережил этого Гриша, утопился, потому что в глубине души верил, будто его детское стихотворение «Ты песда и я песда, вместе мы песда-да-да-да-да» достойно Нобелевской премии… И жил верой в то, что получит ее…

Народ, поддавшись на провокации и призывы, пошел громить Академию Наук и Союз писателей Молдавии. К счастью, попавшийся им на пути академик объяснил, что наукой в Академии Наук Молдавии сроду никто не занимался, и книг в Союзе писателей никто не писал. Так что народ побратался со своими бывшими интеллектуалами, и бросился громить библиотеки. Лоринков, служивший в одной из них, мучительно застонал, вспомнив, как из книг вырывали страницы за страницей, как прокалывали в обложках дыры…

– Маркес муяркес, – смеялся комиссар.

– Апдайк шмапдайк, – кричал он.

И быдло танцевало около костров с книгами… На комиссаре были надеты крест-накрест две ленты цвета национального флага Молдавии. На одной было написано «Выпускник-2010», на другой «От скорбящего коллектива». Комиссар был подозрительно гладко выбрит, и Лоринков признал в нем главу местного районного совета культуры по фамилии Валериу Реница.

– Как же так?! – крикнул ему Лоринков.

– Вы же сами… – крикнул он.

– Надо быть ближе к народу, – сказал комиссар виновато.

После чего подобрал с земли книгу Хеллера и швырнул в огонь. «Портрет художника в старости», подумал, страдая, Лоринков. С другой стороны, херня же, подумал он. Но потом увидел, что горит «Вообрази себе картину». Кровь бросилась Лоринкову в голову, глаза застила тьма… Когда он очнулся, то увидел себя словно со стороны. Сидел он на груди комиссара, и вырывал из нее сердце руками. Причем, у него получалось……

после погромов, расстрелов и публичных казней всех интеллигентов – в которые, в конце концов, стали зачислять всех, кто умел читать и считать до пяти, – в Молдавии начались чистки на предприятиях. Ну, на двух оставшихся: кожевенном заводе, где обрабатывали шкуры бродячих собак и расстрелянных интеллигентов, и на фабрике по производству презервативов из собачьих кишок. Враги государства были также изобличены в единственном вузе страны, в Институте проститутских девиц, готовившем кадры для лучших борделей Европы. Оказалось, – передавали в очередях шепотом, – что даже преподаватели института были замешаны в… чтении. Причем слово «чтение» не произносилось, потому что оно было уже под государственным запретом, и за него давали 15 лет концентрационного лагеря в Касауцах.

Единственным интеллектуальным развлечением Молдавии осталось шоу «Лотто-миллион» и электронная игра «Волк и яйца», в которой волк должен был вылизать себе яйца за энное количество времени. Сам Лоринков эту игру не застал, потому что к тому времени находился в концентрационном лагере для Бывших. Там его пытались отучить читать побоями и тяжелым физическим трудом. Соседом поручика по койке в бараке оказался будущий штабс-капитан Интеллектуальной армии, бывший писатель Василий Ерну. Поручик и штабс-капитан много времени провели в спорах…

– Пока псевдо-интеллектуалы типа вас, Ерну, издавали никому на хер не нужные книжки с Микки Маусами на обложке,.. – ядовито говорил Лоринков.

–.. в Молдавии назревал взрыв, – говорил он.

– Надо было учить детей читать, надо было нести просвещение в массы, – говорил он.

– А не играть в высокодуховный, никому на хер не нужный, восточно-европейский псевдо-левацкий псевдо-интеллектуализм, – говорил он.

– Восточная Европа и интеллектуалы, – говорил он.

– Ха-ха, – говорил он.

– А вы, Лоринков? – шел в ответное наступление Ерну.

– Пили спирт под заборами, – говорил он.

– Выдавали это за культурный протест, – говорил он.

– Какие-то порно-романы издавали, – говорил он.

– Вот и проимели Молдавию, – говорил он.

– Проимели Молдавию, – соглашался Лоринков.

Так, в жарких спорах, проходили два часа, положенные на сон. После этого заключенные снова шли в карьер, добывать камень для молодой Молдавской республики, свободной от умников всяких и книг сраных… Из лагеря офицеры сбежали, удушив надзирателя, и утопив его в яме с говном, чтобы не хватились поначалу тела.

Пузыри оттуда поднимались еще час…


* * *

–… вайте же! – услышал сквозь дремоту Лоринков.

Покачиваясь, встал, и пошел с Ерну к проспекту Истикляль. В пути офицеры молчали. О чем было говорить им здесь, в Стамбуле? Жизнь была пройдена, и пройдена нечетким шагом. Жизнь осталась позади. Войны, сражения с молодыми озорными войсками Молдавской Республики, постоянная рефлексия, отступления, отступления, отступления…

От чувства безысходности Интеллектуальная армия бесчинствовала, зверела. Господа офицеры привязывали молдавских крестьян к столбам, вставляли в веки спички и заставляли смотреть фильмы Бонуэля… Детишек заставляли изучать «Азбуку»… В селах восстанавливали библиотеки, и людей собирали туда, запирали, и не выпускали, пока не прочитаешь хотя бы три книжки… Многие села после этого вымерли под корень: люди-то читать не умели, так что умирали от голода запертыми в библиотеках..

Да, немало горя мы причинили родной земле, подумал Лоринков, жадно глядя на разодетых турчанок, украинок в мини-юбках, и молдаванок, энергично мимикрирующих как под турчанок, так и под украинок…

– Женщину хочется, – согласно сказал штабс-капитан Ерну.

– От голода-с обострение половых инстинктов-с происходит, – сказал согласно Лоринков.

– Я бы сейчас, как покойный Есинеску, даже памятник Ленину трахнул! – воскликнул Лоринков игриво.

Офицеры рассмеялись. Корнет Есинеску был когда-то восточноевропейским драматургом, и прославился на весь полк, совершив два героических деяния. Во-первых, оттрахал в задницу памятник Ленину специально ради съемочной группы канала Рен-ТВ, которая хотела такие же кадры, как и у НТВ, но в село Калараш опоздала. Во-вторых, корнет оприходовал полковую кобылу по прозвищу Дэлэбыка. Тоже в задницу, чтобы, как выразился корнет, не сбивать прицел. Пикантность ситуации состояла в том, что кобыла после этого весьма привязалась к корнету. И когда разбитые части Интеллектуальной армии эвакуировались на резиновых лодках, плыла за той, где сидел корнет, до самой Украины. А под Крымом Дэлэбыка, заржав печально и тонко, ушла на дно. Пуская пузыри из всех своих отверстий… Офицеры глядели на это задумчиво и тоскливо. Уж больно символично – а в армии Интеллектуалов все знали о символизме – выглядела кобыла. Словно наше Прошлое, думали офицеры.

Корнет же Есинеску погиб, не пережив и на сутки оттраханной им кобылы. Уже на середине пути флотилию разбитой армии почти догнал пароходик на гребной тяге. Флаг над ним развевался – Молдавской Республики… Офицеры стали креститься и прощаться, а корнет, не выдержав напряжения погони, достал маленький карманный арбалет, и пустил пулю себе в мотню, и еще одну – в днище..

Катер камнем ушел на дно….


* * *

На Истикляль Лоринков и Ерну, придав себе весьма независимый вид, немножечко пофланировали по проспекту, а после пошли попрошайничать к ресторану «Рижанс». Там штабс-капитану удалось изрядно развеселить туриста из Великобритании. Штабс-капитан прочитал ему «Шалтай-болтай» наоборот три раза, ни разу не запнувшись. Англичанин, смеясь, дал офицерам двадцатку евро и ушел в гостиницу с вай-фаем, турецкой баней и круглосуточным обслуживанием в номерах.

– Вот так, не все еще потеряно, – подмигнул штабс-капитан коллеге, усаживаясь за столик «Рижанса».

– Да, но какой ценой? – сказал Лоринков горько.

– «Шалтай-болтай» наоборот это черная месса английской литературы, – горько сказал он.

– Бросьте, поручик, чистоплюйничать, – сказал штабс-капитан.

– Кушайте-с борщ, он сегодня великолепен, – сказал Ерну.

– Ахмет сегодня на высоте, – сказал он.

Ахмет, возившийся с едой в углу, расслышал свое имя и улыбнулся до ушей. Ему нравилось в этом ресторане. Ахмет любил слушать умные разговоры этих пропыленных, одичавших мужчин в простреленных шинелях, ему нравилось, что они набрасываются на еду, приготовленную им. Хорошее место «Рижанс», подумал Ахмет. Отец мой тоже тут русских кормил. И дед. Видимо, это особенное, культово-энергетическое место, подумал Ахмет, поднабравшийся у посетителей. Один из них, выпив рюмашку, уже окосел и кричал. Это, конечно, был поручик Лоринков.

– Устройство?! – спрашиваете, кричал он.

– Жечь, сечь, вешать! – орал он.

– Бить до посинения, пока читать не научатся, – кричал он.

– Сгонять в маленькие гуманитарные лагеря, и учить там читать и считать еще с малолетства! – кричал он.

– Назвать… ну, к примеру… детские сады! – кричал он.

– Сады, – смеялся Ерну.

– Это вроде как сельское хозяйство, – говорил он.

– Так мы и будем садовники! – орал Лоринков.

– Только мы вырастим не сад, а новое поколение Читающих людей, – говорил он.

– Читающих и потому думающих! – восклицал он.

– Что погубило Молдавию?! – говорил он.

– Вши-с и молдаване-с, – отвечал штабс-капитан Ерну, деловито уплетающий борщ.

– Нет, нет! – мотал головой Лоринков и выпивал еще рюмашку.

– Без-гра-мот-но-сть! – говорил он.

– Я вижу прекрасное будущее этой несчастной пока страны, – говорил он, встав.

– Сядьте, поручик, – говорил штабс-капитан.

– Я вижу цветущие сады, людные библиотеки, умных, воспитанных людей, которые не харчат на улицах, – говорил Лоринков.

– Работающий водопровод, очистные сооружения, приличный общественный транспорт, отсутствие пидаров на улицах, – говорил он.

– Чистые подъезды, ровные дороги, аккуратные мусорные баки, которые убирают каждое утро, – говорил он.

– Ну, батенька, это все еще в незапамятном 1989 году пропало, – сказал Ерну.

– Кушайте селедочку, – сказал он.

– Селедочка хороша, – сказал он.

– Все это я вижу в Молдавии, – сказал Лоринков.

– Сумасшедший, – сказал Ерну.

– Нет уже никакой Молдавии, – сказал штабс-капитан Ерну.

– Будет, – упрямо сказал поручик Лоринков.

В это время за соседним столиком кто-то отрывисто рассмеялся. Хохотала семейка российских буржуа, которых Лоринков ненавидел. За их сытость, за равнодушие, за паспорта, по которым в ЕС без визы пускают… Буржуа было человек десять, в шортах, с «Кэнонами», чековыми книжками, в меховых шапках, несмотря на август…

– От чего смеяться-с изволите-с? – спросил поручик краснорожего отца семейства.

– Вот вы, офицер, все талдычите, Молдавия, будущее, шмудущее, – сказал краснорожий, утирая вялые угро-финские губы салфеткой.

– А я думаю, как же смешно и нелепо выглядит этот ваш…. проект, – сказал краснорожий.

– Полагаю, это утопия и бредни, – сказал он.

– Да еще и так много наговорили! – сказал он.

– Отчего-с, даже письменно в манифест-с оформил, – сказал Лоринков.

– Целую простыню накатали! – сказал краснорожий.

– Да я таких могу за день левой рукой сотню накатать, – сказал он.

– Я… да как вы… – сказал Лоринков, и потянулся к пистолету.

Штабс-капитан Ерну встал, и, не размахиваясь, полоснул боевым топориком по правой руке туриста. Та отпала, как сухой лист. Брызнула кровь. Завизжали женщины.

– Ну так иди, и катай, чмо, – сказал штабс-капитан.


* * *

…Ужин продолжался.

– Братец, любезный, – сказал Лоринков.

– Что, братец? – спросил Ерну, и поднял лицо от борща.

От горячего шрамы на лице штабс-капитана – его бичевали за спрятанную под кроватью в лагере книгу Деррида, – стали багровыми. Лоринков вытер слезу, и махнул рукой. Собравшиеся в ресторане не обращали на них никакого внимания. «Рижанс» шумел блядьми, выпивкой, звоном посуды, и, казалось, что звук этот никогда и не пропадал уже целый век, и что его записал на граммофон еще Вертинский, бившийся здесь в истериках, и поставил сейчас за ширмой Ахмет, расторопный Ахмет…

– Ахмет, еще водки! – крикнул штабс-капитан.

– Лоринков, – склонился он к осоловевшему поручику.

– Хватит сопли жевать, есть предложение, – сказал он.

– Бросаем все, и едем в Румынию, по приглашению театра города Клуж, – сказал Ерну.

– Они там принимают эмигрантов, недобитков интеллектуальных, – сказал Ерну, усмехнувшись.

– Типа нас, – сказал он горько.

– В Клуж, – сказал Лоринков.

– А что я там делать буду? – сказал он.

– Пьесы писать, про Ленина, – сказал Ерну жестко.

– И не выебываться, – сказал он.

– Переломите себя, хватит святого из себя строить, – сказал он.

– Ради собственной задницы можно и дерьмовые восточноевропейские пьесы про ужасы советского прошлого пописать, – сказал он.

– В Молдавии все потеряно, очнитесь, – сказал он.

– У меня деньги, паспорта фальшивые, моторная лодка отбывает завтра, с причала Эминемю, – сказал он.

– А как же… – сказал Лоринков.

– Соратники, – сказал он.

– Каждый сам за себя, – сказал Ерну жестко.

– Решайте прямо сейчас, – сказал он.

– Экий вы… – сказал Лоринков.

– Я думал, все молдаване размазни, – сказал он.

– Так молдаване и есть размазни, – сказал Ерну.

– Но я румын, а вы русский, – сказал он.

– Так что не хер телиться, – сказал он.

– Да или нет? – сказал он.

– Да, – сказал Лоринков.

После этого офицеры стали пить, и пили крепко. Зажав в углу шлюшек из Украины, Лоринков и Ерну заставили тех читать вслух из букваря, гоняли Ахмета за водкой, и вообще безобразничали. К расшумевшимся мужчинам подошла красивая женщина в дорогом платье и голодным взглядом. Это была бывшая министр культуры Молдавии Корина Фусу, и отношение к ней у эмигрантов было неоднозначным. С одной стороны она была министром культуры, с другой – не умела читать.

– Господа, не желаете ли бумажную розу? – сказала она неловко краснея.

– Бери ее, Володя, – сказал беспечно штабс-капитан Ерну.

– Сегодня все можно, – сказал он.

– Отчего же нет, – сказал Лоринков.

Фусу думала, что у них с Лоринковым роман. Это значило, что он приходил потрахать ее пьяным в кредит… Они отошли за занавеси и дама, краснея, позволила поручику вынуть из себя бумажную розу, после чего занять собой освободившееся место. Меланхолично двигаясь, и прощаясь с эмиграцией, Лоринков жадно вдохнул запах оголодавшей пизды.

– Любимый мой, – шепотом сказала Корина.

– Я все знаю, не езжайте никуда! – сказала она.

– О-о-о, – сказал Лоринков.

– Этот Ерну чудовище, он говорит женщинам ужасные вещи, – сказала она.

– У-у-у, – сказал Лоринков.

– Поструктурализм, экзогамия, экзистенциализм, – сказала она.

– Он оригинал, – сказал Лоринков.

– Что вам та Румыния, возвращайтесь на родину, – сказала Фусу.

– У меня связи с Кишиневом, – сказала она.

– ЧТО? – сказал Лоринков и остановился.

– Да трахайте же! – сказала Фусу.

– Можно подумать, вы не в курсе, что в эмиграции каждый второй стукач, – сказала она.

– Верно, – сказал Лоринков и задвигался.

– Министерство репатриации обеспечит вам безопасность, если вы покаетесь, – сказала Корина.

–… И поставите в революционном театре Кишинева Аутентичную Молдавскую Пьесу, – сказала она.

– Это как? – спросил Лоринков.

– Ну, они хотят, чтобы там было про цыган, и чтоб молдаване, и кибитки, и обязательно Кустурица, и чтобы это было очень по-доброму, – сказала она.

– В общем, все на ваше усмотрение, главное условие, чтобы была кобыла, – сказала Корина.

– И чтобы ее звали Икибуца, это в честь дочери какого-то бонзы, девчонка умерла от дифтерита, – сказала Корина.

– И чтобы Обязательно по-доброму, – сказала она.

– Ну как, согласны? – сказала Корина.

– Нет, – сказал Лоринков.

– Я не умею по-доброму, – сказал Лоринков.

– Кончай, сучка!!! – сказал он

Корина, извиваясь, кончила. Лоринков тоже кончил. Мне будет не хватать ее, подумал он о проститутке. Обязательно напишу об этом книгу, подумал он. Если уцелею, подумал он. Даже название придумалось красивое. «Прощание в Стамбуле»… Поручик расплатился. Обычно роза оставалась клиенту. Но Лоринков чувствовал себя в эту ночь миллионером.

– А это вам! – сказал он.

И вернул розу на место.


* * *

Стоя в моторной лодчонке, плывшей по течению Прута с выключенным двигателем, Лоринков жадно глядел в непроницаемую тьму. В десяти метрах от него была Молдавия. И он не видел ни сантиметра Молдавии. Ночь, – черная, как густые чернила, за хранение которых в Молдавии нынче давали 25 лет «строгача», – скрыла от Лоринкова его родину… Они плыли от Стамбула трое суток, дождались ночи у лимана, а потом поднялись вверх по Пруту. Ведь Молдавия не пропускала через себя путешественников из «бывших»…

Штабс-капитан Ерну дернул его за рукав.

– А вот и наша пристань, – сказал он шепотом.

– Сходим, и в Клуж, – сказал он.

– Ресторан, театр, девочки, еда, – сказал он.

– Странно, да? – сказал Лоринков.

– Всего каких-то 20 метров, и уже Молдавия, – сказал он, угадывая страны за плеском Прута.

– Лоринков, право, вы же не жид-с ностальгировать, – сказал штабс-капитан Ерну.

– Нас ждет Румыния, – сказал он.

– Театр, признание, Евросоюз, девочки, – снова напомнил он.

– Господи, да эти кретины европейцы, они же как дети, – сказал он.

– Наплетем им про Ленина, колючую проволоку, тоталитаризм, оковы, – сказал он.

– Двадцать лет купоны стричь будем, – сказал он.

– Идемте, дружище, – сказал он.

– Лоринков, вы же русский, на кой вам эта Молдавия сраная, – сказал он.

– Извините, – сказал Лоринков.

– Я… – сказал он.

– В общем я… ну остаюсь, – сказал Лоринков.

– Через час будет пограничный обход, – сказал Ерну.

– Они нас не пустят, так что я вынужден просить вас поторопиться, – сказал он.

– Нас встречающие ждут, – указал он быстро мелькающие на румынской стороне руки огоньки.

– Нет, право, – сказал Лоринков.

Офицеры поглядели друг на друга. Потом штабс-капитан Ерну молча снял с пояса пистолет, сунул Лоринкову в карман шинели. Вытащил денег из нагрудного кармана, поделил пополам, сунул в руки пакет с едой. Отдал мобилу с игрой «змейка». Обнял. Перекрестил.

– Простите Лоринков, – сказал он и всхлипнул.

– А я не могу… нет, – сказал он.

– Нищета, грязь, кровь, молдаване эти… – сказал он.

– Нет, я не смогу, простите, – сказал он.

– И вы меня простите, – сказал Лоринков.

– Ну, прощайте, – сказал он.

– Как ступите на землю Молдавии… – сказал Ерну.

–… поцелуйте ее за меня, – сказал Ерну.

– На кой, я же русский, – сказал Лоринков.

Офицеры смущенно рассмеялись.

Потом штабс-капитан Ерну резко повернулся и ушел навсегда.

Поручик Лоринков послушал негромкие разговоры на румынской стороне и подогнал лодку к молдавскому берегу. Подумал, и перевернул. Дождался, пока течение не унесет перевернутую моторку, и, пригибаясь, пополз к дереву, за которым, – он знал, – была застава молдавских пограничников. Лоринков знал, что он идет уже по Молдавии, но ничего, почему-то, не чувствовал. У дерева поручик дождался, когда начнет светать, потому что в этот час сон самый крепкий.


* * *

…Пограничники, трое посапывающих парней, спали рядом со специальными дворняжками, натасканными на правонарушителей. Беда была в том, что и собаки и пограничники были слишком голодны и обессилены, и потому спали очень крепко. Глядя на серые фигуры, Лоринков почувствовал ледяную ярость, и стал рубить, не глядя. Брызгала кровь, копошилась под ногами полуживая масса, стонали люди и визжали собаки.. Спустя каких-то пару минут все было кончено. Поручик криво усмехнулся, и, унимая дрожь, наклонился, чтобы взять оружие. Расстегнув рубаху старшего заставы, он замер как пораженный.

Голубиное яйцо на серебряной цепочке увидал поручик Лоринков!

Тьма застила глаза поручику. Исчезла серая, предрассветная, засранная, оболганная, несчастная, изничтоженная, униженная, окровавленная Молдавия. Снова перед поручиком – белые стены Университета, девушки в коротких платьях, и он – юный, не израненный, не оболганный и затравленный, как Молдавия – сейчас. Ах, какие девушки учились в университете в пору юности поручика! Платьица до колен носили, в колготках, в туфельках, а в купальниках на занятия тогда еще не ходили… Улыбались все, кому-то стихи поручик писал, читали, занятия иногда прогуливали, кафе в парках работали, пломбир в вазочках… тополя… скамьи целые… и вообще учились, и учились много, с кем-то ночью конспекты читал… влюбился… были девушки, была страна, была жизнь…

А сейчас нет их, нет, сгорели, как фотографии царской России.

Сгорела Молдавия. Пепелищем стала. Черно-белой стала. На раба и проститутку рассчитайся, думал Лоринков, пытаясь сделать массаж сердца пограничнику. На грудь все давил, и снова перед невидящими его глазами была белоснежная, чистая, нездешняя – несуществующая уже – Молдавия.…

Голуби летают… у парапета парка не срытого еще Лоринков стоит, с кузеном своим, Николя. Пьют вино белое, смеются, обсуждают Гари и Стейнбека, стилистику Акугавы и парадоксы Гашека… Николая, он на два года младше, Лоринков для него кумир. В театр вместе ходят, Лоринков учит кузена с девушками знакомиться, в кафе с ними шампанское пить, да про солнечную сторону творчества Миллера рассуждать… А как-то с двумя девушками в летних, легких, солнечных платьях пошли в апартаменты, и там шампанское пили и там беседы беседовали, а потом подмигнул старший брат, и оставил Николая с девушкой, и разошлись они по комнатам… а потом девушка из комнаты Лоринкова пошла к Николя, а девушка Николая – в комнату Лоринкова, и все смеялись и пили вино, им были стоны, и шепот, и поцелуи, было это удивительно чисто, хорошо и не пошло… А потом – войны, походы, и пропал Николя, сгинул в мясорубке молдавской, чтобы выплыть, значит, перед братом своим изрубленным месивом…

Плачет Лоринков, вспоминая. Брат, брат, кричит он Николя, лежащему в ногах. Зарубленному им Николя в форме молдавского пограничника… Снова воспоминания нахлынули……

Восторженно ловит Николая голубя, и отрывает ему яйца. Разрывает мошонку, делит яички. Протягивает одно Лоринкову, говорит, грассируя:

– В знак нашей дружбы, кузен!

Другое оставляет себе. Кузены заказывают по серебряной оправе для голубиного яйца, и носят их в знак своего вечного братства. Голубиное яйцо – с каждым из них навсегда.

Вот и сейчас одно такое – на груди поручика Лоринкова…


* * *

…Дождавшись, пока рассветет, поручик Лоринков выкопал могилу кузену Николя шашкой, выточенной из рессоры. Подумал, и предал земле весь пограничный наряд. Сам потом прилег отдохнуть рядом с могилой. Проснулся к полудню от того, что Солнце в глаза светило. Сел под дерево, оперся о ствол. Думал, покусывал травинку задумчиво, глядел, как плывут облака различных причудливых форм в синем небе Молдавии. А когда за холмом послышались голоса, лай собак, и звон оружия, поручик Лоринков снял шинель, и выстрелил себе в сердце. Свалился под дерево неловко, и только тогда увидел, что сидел под березой.

Тёк по коре сок…


Возвращенец

…Когда писатель-возвращенец Лоринков понял, что на родине его не станут расстреливать, то пришел в экстаз. Он выпил восемь литров красного сухого вина и отлил на лысину ведущего самого популярного ток-шок в Молдавии в прямом эфире этого шоу. При этом Лоринков бормотал «беленькое пьешь – беленькое выходит, красненькое пьешь – беленькое выходит, значит, красненькое полезнее…». Он блеванул прямо на церемонии награждения его высшим государственным орденом страны, и кусок желчи «великого блудного но раскаявшегося сына Молдавии» – как называли его в государственных СМИ, – повис прямо на голове основателя страны, государя Штефана Великого. Он подрался на ежегодном балу-встрече лучших и известнейших представителей молдавской диаспоры, и залез на люстру, с которой и отлил на собравшихся, приговаривая всем уже известную фразу. Он ласково назвал молдаван «мои чумазики» прямо в эфире национального телевидения. Он носил трусы цвета национального флага, и купил себе шубу из шкуры последнего зубра Молдавии – того самого священного животного, которое изображено на гербе страны. Последний зубр жил в зоопарке… Наконец, Лоринков завел себе челядь, которую одел в ливреи в цвета флага Евросоюза. Многие думали, что уж после этого-то власти, наконец, проснутся. Но ничего не случилось. Правительство лишь наградило еще еще парой орденов, выписало персональный «ЗИЛ», и поручило руководить первым Съездом Молдавских Освобожденных Писателей. Успешно провалил это задание, Лоринков – который получил от властей страны титул графа, – продолжил чудить и пить. Его, из-за ливреи, пристрастия к спиртному, и титула, даже и прозвали так. Синий Граф…

Сидя в кресле качалке чеканного серебра, и глядя, как бывший министр экономики, – отданный правительством Синему Графу в экономы, – чистит ему ботинки, Лоринков любил вспоминать прошлое.

Особенно часто возвращался он мыслями к тому дню, когда сделал правильный выбор…


* * *

…в лондонском ресторане «Сохо» гуляли гости. Дым шел коромыслом от русского стола, где гуляли москвичи. Лондонские папарацци жадно ловили в прицел фотокамер славянские лица Абрамовича, Коха, Авена, Наоми Кемпбелл… В углу, на диване, обитом кожей казненного наркоторговца из США – он заслужил эту честь из-за прекрасных татуировок, – трахал украинскую фотомодель арабский шейх. Шейха звали Бен Ладен, и он, по слухам, выполнял в Афганистане какую-то работу для Даунинг-стрит, а в Лондон приехал отдохнуть после тяжелых выездов в поле. Фотомодель ненатурально вздыхала, и стонала, поглядывая по сторонам. Она мечтала выйти замуж за Мела Гибсона, который, по слухам, обожал русских. Ради такого, – думала Куриленко, – можно и от своей украинской идентичности отказаться. Шейх потел и шептал что-то про какую-то Аллу.

– Алла, алла, – бормота он.

– Алла, о, Алла, – пыхтел он.

– Оля меня зовут, – сказала фотомодель.

– Алла, алла, олиа, – согласно забормотал шейх.

Чурка нерусская, подумала фотомодель. Расслабилась… В это время в зале погас свет, и сцену высветило яркое пятно прожектора. Публика начала свистеть, орать, и хлопать в ладоши. Конферансье сказал:

– Дамы и господа.

– Уважаемая публика, – сказал он.

– А сейчас перед вами выступит золотой голос Молдавии, – сказал он.

– Молдавии в изгнании, – сказал он.

– Лучший баритон мира, – сказал он.

– Маэстро макабрического пения и певец балканской мультикультурности, – сказал он.

– Владимир Ло-о-о-о-ринко-о-о-о-о-в! – сказал он.

На сцену вышел невысокий крепкий мужчина в серебристом костюме. На груди у него была лента ордена Почетного легиона. В зале шептались.»… згнанник…. сам Саркози… перфоманс на высоте что двадцать метров… говорят с Бруни… если по восьмушке, то чего же нет…». Мужчина поклонился и улыбнулся. Зал стих. Внезапно Наоми Кемпбелл взвизгнула, и попыталась сорвать с себя трусики, чтобы бросить их на сцену. Публика смотрела на русскую с сожалением. Ведь Наоми пришла в ресторан без трусиков. Так требовал дресс-код и охрана строго следила за этим… Обладатель лучшего мужского голоса в мире поклонился, и сказал:

– Добрый вечер.

– Вечер добрый, – повторил он под стоны женщин, испытавших первый в этот вечер оргазм.

– Вечер мммм, – сказал он и подвигал бровями.

Публика стонала. Лоринков запел. Это было, как писал музыкальный обозреватель газеты «Гвардиан», волшебство голоса. Голос Лоринкова, низкий и глухой, уносил публику в мир кипящих свинцом фонтанов Венеции, которой никогда не было… Манил упасть на себя, словно мат – боксера, пропустившего крюк сбоку. А боксером был Лоринков, и голос его нокаутировал вас похлеще, чем удар самого Марчиано. Будь Марчиано жив, он бы и раунда против Лоринкова не продержался, стоило бы тому начать петь… Голос Лоринкова уносил вас, словно течение в море. Вы отдалялись от берега постепенно и сами того не замечали, и вам казалось, что вы еще можете вернуться, но потом, отдавшись на волю этого сладкого чувства – быть влекомым куда-то, – видели над собой лишь синее небо, а вокруг, сколько не гляди, один океан. И вы смирялись с этим, вы были согласны на то, чтобы лежать, сколько хватит сил, в океане, и глядеть в небо, а потом уйти на дно, вслед за пиратскими кораблями и затонувшими галеонами, вслед за богинями вод и серебристыми стайками рыб… Вот что такое был голос Лоринкова, писал музыкальный обозреватель «Гвардиан» за 300 фунтов стерлингов от Лоринкова еженедельно.

– Офицеры, офицеры, ваше сердце под прицелом, – пел Лоринков.

– Офицеры, молдаване! – пел он.

Зал взвыл. За столиками, занятыми молдавскими эмигрантами, взлетали к потолку ворохи купюр, стоял стеной какой-то белый порошок, лились рекой виски, текила и водка. А вот вина не было… Молдаване, бежавшие из страны, которую заняла эта безумная Партия Прогресса и Евроинтеграторов, поклялись, что не возьмут в рот ни капли вина, пока не вернутся в Кишинев и не вздернут всех мятежников на столбах… Лоринков пел:

– Офицеры, молдаване…

– Пусть свобода воссияет! – пел он.

– Заставляя в унисон иметь сердца! – пел он.

Зал подпевал. Светились зажигалки в руках публики. Гитарист в углу сцены, одетый в старую форму солдата Национальной армии Молдавии, корчил скорбные рожи. Длинные волосы он прятал под кепи. Это был Октавиан Кассиян, сын молдавского министра связи, в бытность которого министром в стране пропали даже все телефонные кабели. Пришлось вводить в стране мобильную связь… На барабанах в ансамбле Лоринкова стучал Олег Воронен, бывший сын бывшего президента Молдавии. Его так и звали в этом ВИА, Олег Стукачок. За цимбалы отвечал бывший премьер Влад Филатка. На синтезаторе трудился Коля Брагишъ, тоже бывший премьер, из-за чего они с Владом постоянно ссорились, хотя и снимали однокомнатную квартиру на двоих. А маракасами тряс Кириллка Лучински, тоже бывший президентский сын. Конечно, все они считали себя великими музыкантами, а в ВИА Лоринкова только подрабатывали. Конечно, Временно.

ВИА Лоринкова работал в Лондоне вот уже восьмой год…

– Нашу любимую давай! – крикнули из-за стола русских олигархов.

– Про мужество давай и про батяню-бля-комбата давай! – крикнула Наоми.

– Батяня, батяня, батяня комбат! – запел Лоринков.

Получалось у него не так грустно, как у русского певца Расторгуева, ну так и почки у меня еще пока свои, думал Лоринков. Оглянувшись, он жестом велел ансамблю поддать жару. Разленились, мажоры бля, подумал Лоринков. В этом ансамбле он был единственным селф-мейд меном. По крайней мере, все свои книги по пьяни он написал сам, а не был устроен на место писателя папой, дядей, или еще кем-то. Кумовство, подумал Лоринков. Прогнило все в Молдавии, прогнило, с печалью признал он. Вот и турнули нас эти молодые, да ранние. Евроинтеграторы, подумал он. Интересно, сколько сегодня на рыло получится, подумал он. Фунтов бы по сто хоть, подумал он. Костюм давно уже износился, да и обувь новая нужна, а за квартиру второй месяц не уплачено, подумал он. Но все-таки шоу должно продолжаться, подумал он. Ходил по залу с бумажными розами бывший молдавский политолог Ондреевский, наливал сельтерскую, ощерясь, бывший молдавский телеведущий Голя… Некогда всемогущие, были они все сейчас официантами да полотерами… Это трагично, подумал Лоринков.

Улыбнулся широко. Сказал:

– Господа, а сейчас прошу всех встать.

– Специально для господ из Кишинева я бы хотел исполнить песню, – сказал он.

– Гимн Молдавии! – сказал он.

Молдаване повскакивали горячечно, рыскали по залу взглядами, искали невставших. Тлен, тлен, разложение, думал Лоринков грустно. Что мы здесь делаем, думал он. Все проиграно, кроме чести, подумал он. Даже Лондон давно уже признал новое правительство Кишинева, подумал он. Мы просто тени прошлого, думал он. Жующие буржуа нехотя поднимались. Лоринков смахнул слезу, и запел:

– Молдова, цветущая наша держава!

– Расцветшая, словно сад, словно тропики, – пел он.

– Кто любит тебя, тот любит твой народ! – пели он.

– А кто не любит тебя, тому мы порвем его клеветнический рот! – подпевал зал

– Наш язык, наш клад нетленный, – выводил Лоринков.

– От безверия укрытый, свет жемчужин драгоценных, над отчизною разлитый, – пел он.

– Наш язык – душа живая пробуждённого народа, – пел он.

– Кто не любит наш язык, тот сын проститутки и урода! – ревел зал.

На этой строчке с потолка сыпались конфетти, и опускались обручи с голыми женщинами. Зал ревел… Кембел визжала, и все пыталась снять с себя несуществующие трусики. Кто-то поливал собравшихся шампанским.

В пьяном угаре проводила последние дни молдавская эмиграция…


* * *

…после представления Лоринков, получив на руки чистыми семьдесят пять фунтов, переоделся, смыл грим, и вышел в переулок за клубом. Оглянулся, нет ли никого, – убедился, что один, – подошел на носках к мусорному баку, тихонько открыл крышку. Взял банан, нетронутый почти, пучок зелени, аж половина сэндвича, что там еще… пакетик чипсов тоже взял, хоть и вредная это еда. Вздрогнул, когда увидел тень.

– Это я, – сказал гитарист Кассиян.

– Не нужно смущаться, – сказал он.

– Лоринков, я хотел сказать вам, что… ухожу из ВИА, – сказал он.

– Я записался матросом на рыбацкое судно, следующее в Малазию – сказал он.

– А в чем дело, Октав? – сказал Лоринков.

– Послушайте, это же ненадолго, – сказал он.

– Вот отобьем Кишинев обратно, и заживем, как прежде, – сказал он.

– Девочки, шампанское, бюджет разворовывать, а быдлу можно будет про патриотизм прогонять, – сказал он.

– Нет, я не верю, что что-то изменится, – сказал гитарист грустно.

– Так все… пусть, бессмысленно, девочки, шампанское… угар… а ведь проиграли… проиграли мы все! – воскликнул он.

– Это как советская Россия, – сказал он.

– Все думали, что она падет, а она… – сказал он.

– Она пала! – сказал Лоринков.

– Да, но через сколько лет?! – сказал гитарист.

Лоринков оглядел гитариста. Тот выглядел отощавшим и правда отчаялся. А ведь элитой был, «золотой молодежью» был, с огорчением подумал Лоринков. Девочки, шампанское, бюджет… а быдлу про патриотизм прогонял, с огорчением подумал Лоринков. И как сломался. Матросом на рыбацкое судно… Лоринков вспомнил, как подобрал молодого оголодавшего парня на мостовой, и сунул его в ВИА, хоть тот играть на гитаре и не умел. И до сих пор не умеет. Гитара была с секретом, китайская, самая играла… Пропадет ведь, подумал Лоринков. Сделал последнюю попытку.

– Послушайте, Октав, – сказал он.

– Вы же пусть и бывший, но представитель молдавской золотой молодежи, – сказал он.

– Вы, стало быть, руками ни разу в жизни не работали, – сказал он.

– Да и головой, – сказал он.

– Ну, куда вам на судно? – сказал он.

– Кем вы там будете, носовой фигурой на корабле, что ли? – сказал он.

– Я уже обо всем договорился, – сказал гитарист.

– Я буду в кают-компании на склянках играть, – сказал он.

Лоринков помолчал. Со вздохом достал из кармана деньги, отсчитал двадцатку… Подумал, махнул рукой, сунул в карман гитаристу все, что было. Снял галстук-бабочку, завернул ее в последний носовой платок. Отдал. Перекрестил.

– Прощайте, Кассиан, – сказал он.

– Зла на меня не держите, – сказал он.

– Вы человек молодой, позвольте совет-с вам дать, – сказал он.

– Молдаване народ злой, неблагодарный и завистливый, – сказал он.

– Не поддавайтесь, не становитесь таким же! – сказал он.

– Сохраните сердце в чистоте и доброте, – сказал он.

– Спасибо вам, – сказал гитарист.

– Я не забуду вашей доброты никогда, – сказал он.

– Питор ты гребанный, – сказал он, когда Лоринков ушел.

– Членосос млядь, галстук он мне потертый сунул, – сказал он.

– Платок какой-то… на кой мне платок чмошный? – сказал он и шмыгнул.

– Фунты… почти сотня… зажал небось больше козел, – сказал он.

– Вафел мля, – сказал он.

Смачно плюнул вслед Лоринкову и ушел в море.


* * *

Лоринков брел по улицам Лондона, покачиваясь от голода и усталости.

Дома ждала семья, но домой не хотелось. Самое страшное в детях было то, что глядели они так, словно все понимают. Не просили, не ныли, не жаловались. Боже ты мой, думал Лоринков. Вспомнил, как дома, в Кишиневе, в прошлой жизни еще, все мальчишку отчитывал, если тот на что жаловался. Все боялся слабину дать, мужчину воспитывал. Вот и воспитал. Мальчишка сидел дома, – потому что одежда новая денег стоила, – да все в окно глядел, на улицу. Но не плакал никогда и ничего не просил, хотя видно было: того хочется, сего хочется… Сжал Лоринков зубы до хруста, вспомнив внезапно серьезное и взрослое лицо сына. Жена молчала, все понимала, да что толку-то с ее понимания, с внезапным озлоблением подумал Лоринков. Небось, все думает, почему не сдамся, не уедем в США или Канаду, как все люди, трудиться да жить, а все здесь, в Лондоне, в угаре, ждем чего-то, а чего? Кишинев, прежняя жизнь, писательство, книги… Не вернуть, не вернуть… Устал я, устал, подумал он. А, фунты же есть, подумал он. Сейчас еды куплю, а потом… Отдал же деньги гитаристу сраному, вспомнил он, и даже не расстроился. Машинально свернул к публичному дому, где в давали ему еще в кредит. Выбросил мысли о сыне, жене. Я скала, думал он, скала, человек-скала я…

В борделе выпил рюмашку кемпбеловки, – водка с кофе, – и лег на постель в обуви. Зашла мамка, тоже из молдаван. Усатая, жирная, Павличенку фамилия ее… Усмешку на жирном лице прячет.

– Кого сегодня изволите, Владимир Владимирович? – спрашивает.

– Англичаночку может? – спрашивает.

– Все твои «англичаночки» «гэкают» как Наташа Королева, – сказал Лоринков.

– Давай что-нибудь этакое… наше, – сказал он.

– Русскоязычную давай, – сказал он.

Мамаша кивнула, вышла. Зашла русскоязычная шлюха. Что в ней такого, подумал Лоринков. Шлюха как шлюха.

– По-русски говоришь хоть? – сказал он шлюхе.

– А как же, – обиделась она.

– Я всю молодость, знаете, провела в чтении, – сказала она.

– Орал, анал, интеллектуал, – сказала она.

– Критиком в «Литературной России» пробавлялась, – сказала она.

Лоринков лежал, шлюха старалась, да все тараторила.

– А из писателей, знаете, я предпочитаю Коэльо и Лоринкова, – сказала она.

– Интересно, как этот Лоринков выглядит? – сказала она мечтательно.

– Ну-у-у, – сказал Лоринков.

– Небось, жгучий брюнет, мачо, – сказала она.

– Э-э-. э, – сказал Лоринков и утер пот с лысины.

– Симпатичный молдаванин небось, – сказала она выгибаясь.

– Аа-а-а, – сказал Лоринков.

– А вы, кстати, кто? – сказала она подпрыгивая.

– Я болгарин, – привычно соврал Лоринков.

– Ясно, – сказала она разочарованно.

Подпрыгнула еще разок и затихла.

– Еще выпить желаете? – сказала она.

– Давай, кредит у меня открыт еще, – сказал Лоринков.

Шлюха встала к двери, крикнула:

– Еще выпить!

Лоринков и шлюха вернулись в постель. Глядя на шевелящуюся внизу простыню, Лоринков задремал.


* * *

Очнулся Лоринков от холода. Простыни на нем не было, шлюхи в комнате тоже не было, зато сидел в углу строгий седой человек в костюме, с пистолетом и волевым лицом.

– Вы, простите, кто? – сказал Лоринков.

– Уполномоченный эмиссар Кишинева, Ион Друце, – сказал мужчина.

– Евровичок, – сказал беззлобно Лоринков и рванулся было к оружию.

– Без шуток, – сказал мужчина и показал пистолет.

– Я прибыл предложить вам покинуть Лондон и вернуться в Молдавию, – сказал он.

– Ага, чтобы вы там меня в расход пустили как заложника, или на Вадуллуйводки сослали, – сказал Лоринков.

– Не дурите, – сказал Друце.

– Молодое молдавское правительство жаждет привлечь на свою сторону интеллектуальную элиту страны, – сказал он.

– Мы предлагаем вам пост главы союза писателей Молдавии, персональное авто, и возможности для свободного творчества, – сказал он.

– Пенсия, детский сад, дом, персональная обслуга, – сказал он.

– Все, что от вас нужно, это ваше возвращение на родину, – сказал он.

– Хватит шароебиться по кабакам за границей, – сказал он.

– Эмиграция все проиграла, народ их не примет, поймите, – сказал он.

– Многие уже вернулись, – сказал он.

– Хореограф Поклитару, драматург Есинеску, поэт Виеру, – сказал он.

– Вы говорили что-то об интеллектуальной элите страны, – напомнил Лоринков.

– А, да, – сказал мужчина.

– Вот вернетесь, и можно будет говорить об этом во весь голос, – сказал он.

– Будьте с нами, и мы простим вам ваши заблуждения, – сказал он.

– Вы великий писатель и мы ценим вам вклад в мировую культуру, – сказал он.

– И мы хотим, чтобы великий писатель Лоринков, великий сын своей великой страны, был с ней, – сказал он.

– Зря стараетесь, – сказал Лоринков.

– Я не падок на лесть, – сказал падкий на лесть Лоринков.

– Будьте с нами, хватит нищебродствовать! – сказал Друце.

– Да, но… поймут ли меня тут? – сказал Лоринков.

– А вам важно мнение этих аферистов, блядей, бывших министров и прочей сволоты, доведшей Молдавию до ручки? – сказал посланник Кишинева.

– Ну, знаете… – сказал Лоринков.

– Плевал я на них, но есть у меня честь, – соврал он привычно.

– Позвоните нам, – сказал Друце мягко.

Потянулся к выключателю, и в комнате наступила тьма. Лоринков, путаясь в простыне, вскочил, бросился к пистолету, и включил свет. Никого… Лоринков спешно оделся и выскочил в коридор. Тоже пусто. Умеют работать, черти, вежливо подумал Лоринков.

На выходе писателю сообщили, что его кредит в заведении исчерпан.


* * *

…дома Лоринков открыл неработающий холодильник, повесил туда рубашку на вешалке. Потрепал по голове сына, прикоснулся щекой к щеке жены, не глядя на них, пошел в комнату. Там, среди разбросанных бумаг, играла дочь. Лоринков привычно поднял ее на руки. Девчонка прислонилась к груди, подбежал сын, тоже обнял. Сказал:

– Папа, папа, а можно нам конфету?

– Ну, когда у нас конфета будет, можно нам ее будет скушать? – поправился он торопливо.

– Ну если твои шлюхи разрешат, – сказал он совсем быстро.

Лоринков в упор глянул на жену. Не выдержал взгляда, отвернулся.

– А что? – сказал мальчик, расстроившись из-за того, что расстроил отца.

– Конфеты нет… банан вот я принес, – сказал Лоринков.

– Банан ешьте, – сказал он нарочито бодро.

– Банан и сладкий, и полезный… а от конфет ваших один вред, – сказал он.

– Да, да, конечно! – сказал сын.

– Но только одну, ладно? – сказал он.

– Ну когда будет, – сказал он.

– Сынок, ты что, прочитал рассказ Сарояна про коньки? – сказал Лоринков, горько усмехнувшись.

– С детьми-то хоть не умничай, – сказала жена.

– Это же всего лишь ребенок, – сказала она.

Лоринков молча глянул на жену, поставил дочь на пол, и, морщась от нытья огорченного ребенка, пошел к телефону.

– Отключили, – сказала жена.

Лоринков вздохнул, выругался и пошел к двери.

Плакали дети.


* * *

Проснулся Лоринков от страшной жажды.

Долго и жадно тянул воду из крана, чувствуя железистый привкус, потому что в Лондоне вода плохая. Как в Стамбуле, вспомнил Лоринков первый пункт эмиграции. Постарался вспомнить вечер. Бордель, клуб, выпил что-то, барабанщик бутылку водки достал, разбили что-то, крики какие-то, шоколад… почему шоколад?… Оглянулся. В свете фонаря красивыми и бледными спали дети. Мальчишка что-то бормотал во сне и сжимал в пальцах обертку конфеты.

– Это я принес? – сказал Лоринков, растолкав жену.

– Ну, конфету, – сказал он.

– Да, – сказала она сухо и отвернулась.

– Ты уж прости, – сказал он.

– Не надо никуда уходить, – сказал он.…

утром у посольства молодой Молдавской Еврореспублики остановилась семья. Помятый мужчина с перегаром и уставшая женщина держали на руках детей в потертых пальтишках и без обуви. Лоринков позвонил в дверь, и, едва она открылась, сказал:

– Я принимаю предложение молодой Молдавской республики.

– Я согласен вернуться в молодую Молдавскую республику, – устало сказал он.

– Пошел на ха гастарбайтер гребанный, – сказали и посольства.

– Я… позвольте… я-с… Лоринков-с, – сказал Лоринков.

– А!!! – сказали по громкой связи.

– Кули же ты сразу не сказал, братан, – сказал голос.

– Извини, ошибочка вышла, – сказал голос.

– Добро пожаловать домой в солнечную Молдавию! – сказал голос.

– Великий блудный сын Молдавии возвращается на Родину! – сказал голос.

Двери распахнулись…

Семью ослепили вспышки камер сотен журналистов.


* * *

…в Молдавии Лоринков отъелся и как-то очень быстро забыл голод, холод и унижения, перенесенные семьей в Лондоне. Он стал вальяжным, очень уверенным в себе и написал два порно-романа. Государственное издательство «Кишинев артистикэ» издало их тиражом два миллиона. Лоринков принципиально не ходил пешком, получил миллионные гонорары за пустяковые эссе, и заказал браконьерам последнего живого бобра Молдавии на воротник для шубы. Власти страны смотрели на это сквозь пальцы. Синему Графу позволялись любые причуды, лишь бы он жил в Молдавии, доказывая, что новый строй страны признали самые ее великие люди.

Лоринков безобразничал, и не было той глубины морального падения, которой бы он не постиг. Он участвовал в процессах над врагами новой Молдавии и давал свидетельские показания против невиновных. Он завлекал в страну «бывших» и спокойно подписывался под петициями с призывами расстреливать как можно больше «бывших». От него ушла жена. Он приветствовал декрестьянизацию Молдавии и воспел действия властей, изгонявших пахарей из сел в гастарбайтеры. Он отказался пожертвовать часть Государственной премии на сирот, покинутых родителями-гастарбайтерами, потому что нагло утверждал, что таких детей в стране нет. Дети Лоринкова одевались в шелка и ели на серебре. Он написал омерзительный сценарий омерзительного мультфильма про семью цыган, которая путешествует по Молдавии на говорящей Кибитке с индюком-трансвеститом Жожо, и сам себе выписал за это Государственную премию в области детской литературы. Он клеймил позором инакомыслящих, и многие из них попали в воспитательный концлагерь.

В 2018 году Лоринков получил Нобелевскую премию по литературе.

Это полностью легитимизировало новую Молдавскую республику в глазах интеллектуальной части мирового сообщества. Страну признали даже те, кто не желали делать этого до сих пор – Монако и острова Франца-Иосифа.

Лоринков после поездки в Стокгольм пил три недели, и, вылакав двенадцать литров сухого белого, уснул в парке прямо на земле. Проснувшись, он почувствовал сильную боль в груди. Лучшие врачи страны лечили его несколько месяцев, но все было напрасно… К тому же, врач, подосланный к Лоринкову комитетом безопасности Молдавии, подсыпал писателю в лекарства яда. Так что Лоринков умер, а его врача после расстреляли на громком судебном процессе. Государство объявило годичный траур в память своего великого сына, по всей стране висели портреты Лоринкова с траурной рамкой… Рыдала вся страна. Может быть потому, что многие испытали облечение, близкое к истерии, как утверждали недоброжелатели Лоринкова. А может потому, что был он, в общем, славным хоть и непутевым парнем, и оплакивая его, на самом деле многие плакали по себе, как говорила, плача, его бывшая жена.

Так или иначе, а похороны стали событием национального масштаба. Шли колонны Всемолдавского Союза Европейской Молодежи, громоздились венки от предприятий и организаций, стояли с траурными повязками министры и депутаты, лежал ворох телеграмм с соболезнованиями от глав государств всего мира… Вся планета плакала в тот день, писал музыкальный обозреватель «Гвардиан».

Единственным, кто не плакал на похоронах Лоринкова, был его сын.

Рослый широкоплечий красавец, офицер элитных войск, он получил знаки отличия и чин майора во время молниеносной и победной для Кишинева Молдо-австрийской войны. Еще сын Лоринкова принципиально не интересовался литературой и не ел сладкого. Вчерашний лондонский мальчишка, он, – к умилению страны, замершей у телевизоров во время прямой трансляции похорон, – долго стоял у гроба в почетном карауле. А потом вдруг вышел из строя, и подошел к гробу. Подержал отца за руку, положил что-то рядом с покойным, вернулся в караул и вновь застыл. Сколько не наводили резкость операторы, различить, что положил майор Лоринков рядом с телом отца, оказалось невозможным.

Говорили, впрочем, будто это была конфета.


И кит им не рыба

– Хвойные деревья, произраставшие на нашей планете 900 миллионов лет назад, представляли собой густые папоротники, усеянные семенами, благодаря которым эти папоротники и размножились, став самым распространен…

– Ту-ту-ту-тук…

– Но на самом же деле папоротники были вовсе не деревьями, а растениями совсем другого класса, просто из-за благоприятных климатических условий они смогли по своим размерам приблизиться к нынешним дере…

– Ту-ту-ту-тук…

– Также ученые считают, что теория о периодических катастрофах, после которых исчезало до 90 процентов видов на Земле, нуждается в дополнениях и уточнениях, поскольку наша пла…

– Ту-ту-ту-тук.

– Самое сильное потрясение, которое испытала на себе живая природа нашей планеты, произошло 12 миллионов лет назад, и это время, которое известно ученым как мез…

– Ту-ту-ту-тук….

– Знаешь, почему в Австралии аборигены разрисовывают тела белой глиной? Дело в том, что они таким образом показывают свое отношение к бож…

– Ту-ту-ту-тук…

– Почему вулканы, извергаясь, «плюются лавой»? Это происходит из-за того, что под земной корой находится более горячая субстанция, которую ученые называют магмой, и она под давлением и показывается нам. Когда вулкан извер…

– Ту-ту-ту-тук…

Петрика, проснувшийся из-за настойчивого бормотания соседа, не в ритм наложившееся на стук колес, сглотнул, и поморщился. Как всегда, если выпьешь днем стаканчик вина и уснешь, а потом резко проснешься, болела голова. Шея затекла… К тому же, этот очкарик…

Петрика выразительно глянул на соседа по верхней полке, но тот, счастливчик, еще спал. Соседом по купе у Петрики был Толик, крестный жены. Отличный парень, весельчак и душа общества. Петрика вспомнил, как здорово и смешно Толик довел до слез стюардессу молдавских авиалиний в прошлом году, когда им повезло заработать в Москве на стройке по 600 долларов, так что обратно и полететь можно было. Всю дорогу Толик шутил, смеялся, веселился, приставал к соседям, звонил жене на мобильный во время взлета и посадки, звал стюардессу «Танюшей», хоть у ней на груди и была табличка с надписью «Наташа»… Эта Таня, ну, которая Наташа, рыдала потом на плече какого-то мудака в кителе и тот все порывался набить Толику морду, но молдаване не такой народ, чтобы дать в обиду своего. Так что пришлось этому летуну долбанному поорать, да успокоиться.

Петрика улыбнулся. Весело было. Только молдаване умеют так веселиться, подумал он, и с огорчением подумал еще, что если бы к ним в купе не подселили этого очкарика с ребенком, то поездка была бы прекрасна. Но очкарик с ребенком были здесь… И поездка грозила быть испорченной. Начать с того, что очкарик, ввалившись в купе под Тирасполем, стал морщиться, и демонстративно открывать окно. А ведь они с Толиком ничего такого не делали, просто покурили на дорожку, закрывшись. Затем очкарик, почему-то, заказал у этого проводника долбанного два комплекта постельного белья, чем поставил Толика и Петрику в неудобное положение. Ведь тем самым очкарик подчеркнул их нежелание брать постельное белье, а почему они должны его брать, если в этом поезде «Санкт-Петербург-Молдова» комплект постельного белья стоит 34 рублей, в то время, как в поезде «Молдова-Санкт-Петербург» такое же белье стоит 27 рублей. А все потому, что поезд русский. Долбанные русские!

– Да, но в молдавском поезде вам за семь рублей дешевле подсунут простыню, у которой в ногах большущая дыра, – попробовал развести ребят на деньги русский проводник.

– Глупый ты человек, – ответил мрачно Толик, – что с того, если я переверну эту простыню, и дыры под моими ногами не будет.

– Но тогда она окажется под твоей головой…

– Но тогда она не будет мне видна, – резонно возразил Толик.

На это проводнику нечего было сказать. Пробурчав что-то про жадность, дикарей и прочую оскорбительную чепуху, он убрался в соседнее купе. Судя по довольному виду, с которым он из купе вылетел, там были не такие умные как Толик с Петрикой люди. Так и оказалось. Проводник занес в купе четыре комплекта постельного белья, чайник, два стакана, и еще печенья. Все это стоило денег, и сразу стало понятно, что в поезде, кроме Петрики и Толика, больше гастарбайтеров нет.

Правда, до границы с Приднестровьем ситуация изменилась: на деревенских полустанках поезд постепенно заполнялся, и Петрика, с облегчением вдыхая воздух, пропахший кислой овчиной, жареной рыбой, чесноком и потом, понял, что нашего полку прибыло. Парень даже начал строить несмелые планы на то, что им в купе подсадят двух нормальных мужиков, и они скоротают время до Москвы за каким-нибудь достойным занятием. Ну например, партией в белот. Но не тут-то было! В купе зашел этот мудила с щенком лет пяти, – проветрил все, хоть его об этом и не просили, – и, что самое отвратительно, начал читать. Петрика глянул на часы, чувствуя слабость и головную боль. Семь вечера. Значит, он читает уже третий час… Петрика приподнялся на локте и с ненавистью поглядел вниз. Очкарик, с довольной физиономией, сидел на нижней полке, держа в руках зеленую книжку. Петрика, шевеля губами, прочитал три буквы сзади на обложке.

– А-С-Т… – тихо прошептал он.

– Ну до чего же тупые эти русские, – подумал он задумчиво, – ведь всему миру известно, что алфавит это АВС…

– Видимо, русские что-то напутали, – подумал Петрика.

– И тут не обошлось без их легендарного пьянства, – решил он.

Щенок смотрел на папашу с восхищением. Сразу видно, ничего хорошего пацан в своей жизни не видел. Тощенький, бледный. Сидит, руки по швам. Нормальный молдавский ребенок, – знал Петрика, взявший в прошлую свою поездку дочь, Настику, – давно бы уже половину поезда разнес. Щенок слушал внимательно, папаша бубнил, а Толик, к сожалению, спал, так что подшутить над ботаником было не с кем. Так что Петрика стал слушать. Постепенно он стал злиться. Ведь то, что было написано в этой долбанной книжке, было чушью чистейшей воды! Ну, например…

– Планета, созданная 4 миллиарда и 600 миллионов лет назад… – читал папаша.

– Да как же вы это млядь посчитали?! – бурчал Петрика.

– Крокодил, утянув добычу под воду, ждет, пока она разложится, и лишь потом приступает к трапезе, а не захлебнуться ему помогает специальная заслонка в горле, которая поз…

– Да всем же известно, что крокодил рыба! – возмущенно думал Петрика. – Как он задохнется в воде-то, а?!

– Почему пчела никогда не теряет дороги в улей? – спрашивал папаша.

– Все дело в том, – читал он, едва Петрика собирался открыть рот и объяснить этому дураку городскому, почему, – что у нее есть природная система навигации, которая и дает пчеле возмож…

– Трутни – нужны они или нет? – говорил папаша.

– Да ка… – начинал бурчать Петрика.

– Оказывается, да! – говорил папаша несносную чушь. – Ведь именно благодаря трутням и происходит размножение пчелиного роя, что позволяет этим удивительным насекомым…

– Интересно, – мрачно думал Петрика, – кто-то из этих говорунов сраных, которые книжку писали, видел когда-нибудь пчел?

– А вот еще, сынок, – говорил обрадованно папаша, – интересное про китов. Хочешь?

– Да! – взвизгивал щенок, и Петрика от огорчения едва не сплевывал.

– Оказывается, – с важным видом, обхохочешься, поднимал палец ботаник, – кит это не рыба, а млекопитающее, которое происходит от таких же млекопитающих как и мы, просто вернувшихся в воду, и там утративших конечности, трансформировавшиеся в ласты…

– И кит им не рыба, – качал головой возмущенный Петрика, от волнения вытащивший из пачки в штанах папироску.

Папаша глядел на штаны неодобрительно. Сами-то они с щенком переоделись, словно дурачки какие. Ну, какой смысл переодеваться в поезде, если в нем равно грязно, потому что здесь никто не переодевается?! Ну, чисто слово, дебилы!..

Петрика сунул в рот папироску, но поймав взгляд ботаника, передумал. Еще проводникам настучит. Русские проводники не то, что молдаване. С нашими можно иметь дело, подумал Петрика, вспомнив, как рассовывали наши проводники под полки коробки с абрикосами. Кстати, как они там, вспомнил Петрика, и полез на третью полку. К счастью, абрикосы были целые, сок не тек… Облегченно вздохнув, Петрика спустился на вторую полку.

– Кстати, об абрикосах, – сказал восторженно папаша-дебил своему щенку, – хочешь, почитаю тебе про них?

– Давай! – вякнул несносный мальчишка, от вида которого у Петрики уже голова болела.

– В косточке такого плода, как абрикос, содержится множество ядовитых веществ, – сказал папаша.

– Ну что за чушь?! – возмущенно подумал Петрика.

От нервов он решил перекусить, и осторожно обсасывал рыбную косточку, стараясь срыгивать в сторону, а не перед собой. Ну, чтоб самому не пахло. Родика нажарила чудесного толстолоба, только костлявого. Так что Петрика ел рыбу. Глянув вниз, он поймал презрительный и полный отвращения взгляд ботаника. Нет, со вздохом подумал Петрика, город есть город, село есть село. И вместе им не сойтись. Не поймет столичный горожанин, кишиневец вроде Петрики, вот такого вот очкастого сельчанина из Тирасполя. Доел рыбу, собрал косточки в ладонь, приоткрыл окно, ссыпал все туда, закрыл, вытер руки о матрас, потянулся к баклажке. Хлебнул.

– Хочешь? – спросил он ботаника из вежливости.

– Нет, спасибо, – конечно, отказался тот.

Петрика еще раз с сожалением глянул на Толика, но тот все спал да спал. Выпить было не с кем. Что же, оставалось поискать компанию.

– Так вот, абрикосы, – продолжил папаша срывающимся от негодования голосом.

– Куекосы, – шепотом срифмовал Петрика, который решил развлечься.

– В косточке плода содержатся ядовитые вещества, напоминающие по своему составу цианистый калий…

– Куялий…

– И достаточно десяти ядрышек орешков абрикосовой косточки…

– Куесточки….

– Чтобы умер ребенок. И двадцати, чтобы умер взрослый…

– Куеслый…

– Вот так, – сказал папаша сыну.

– Двадцать абрикосовых косточек, сынок, и взрослый погиб!

– Вот это да, – сказал щенок.

Петрика от негодования едва не подавился ногтем, которым чистил зубы. Ну что за хрень пишут в этих идиотских книгах, а?!

– Значит, – сказал он, негодуя, и сев, – двадцать абрикосов убивают человека, по-твоему?

– Не по-моему, – сказал ботаник, – а по-ихнему.

– По чьихнему? – спросил в ярости Петрика.

– По академие-наук-хнему, одобрившему в печать издание «Мир живой природы для детей», издательство АСТ, – прочитал, издеваясь, очкарик.

– АБС, – в ярости сказал Петрика.

– Что? – не понял очкарик.

– А, – махнул рукой Петрика, и, негодуя вышел.

– Куй на, – шепотом сказал очкарик.

Мальчишка захихикал.


* * *

Постепенно в вагоне стало хорошо. В нескольких купе пили вино. Во всех кушали жареную рыбу. Проводники носились между купе, но их всюду слали к чертовой матери, и это было еще не самое отдаленное место, куда их просили пойти. До русской таможни оставалось еще половина суток

Проснулся Толик, и Петрика раздавил с ним баклажку, рассказав про несусветную чушь, которую нес этот кретин по купе.

Толик только диву давался.

– Значит, двадцать абрикосов и ты покойник?! – не верил своим ушам он.

– Точно тебе говорю! – злился Петрика.

– Ну ученые лещи копченые! – смеялся Толик.

– Говны копченые!!! – возмущался Петрика.

Дверь купе открылась и мимо них с независимым видом прошел ботаник с сыном. Оба держали в руках… зубные щетки. Толик чуть с откидного стула не упал. Когда ботаник с сыном скрылись в туалете, Толик повернул свое лукавое лицо истинного бессарабца к Петрике и сказал:

– Культура…

После чего беззвучно рассмеялся.

Петрике стало легче. С Толиком все становилось ясным и понятным. Толик быстро соображал и был веселым. Он всегда разбирался, что к чему, и помогал разобраться в этом своим односельчанам. Толика на мякине не проведешь. Петрика был спокоен: если ботаника собрался высмеять Толик, то ботанику не несдобровать. Никому не устоять против лукавой молдавской насмешки. Тем более, какому-то говну очкастому из-под Тирасполя. Парни дернули еще вина, не стесняясь. Впереди было месяца три изнурительной работы на стройке. На сырой санкт-петербургской даче, у какого-то немца, у которого в прошлом году ребята из их села поставили забор. Фамилия у него была странная. Левантон… Левентан? Ну, да неважно.

Важно было лишь то, что климат в Санкт-Петербурге сырой, хозяин пьяных не любил, все время что-то черкал да читал, глаза портил, так что следовало заранее разогреться и напиться вдоволь. Так что ребята купили на украинском полустанке бутылку водки, – ну, чисто погреться. И, конечно, кастрюлю вареников. Продолжать решили в купе. В тамбуре, куда вышли предварительно покурить, стоял крепкий мужик. С серьгой в ухе, фигурой боксера и сумасшедшими глазами, которые не позволили Толику пошутить насчет серьги. Мужчина почему-то пел. Получалось ужасно.

– Молдаване, молдаване, мое сердце под прицелом! – выл он протяжно.

– Офицеры, молдаване, пусть свобода воссияет, – ревел он затем.

– Заставляя мля огнем сиять сердца! – кричал он, после чего пил из горлышка коньяк.

– Здоров, братишки, – обратился он, наконец к Петрике с Толиком.

– Здоров, – сказали они.

– Закурить есть? – спросил он.

– Есть, – сказали Петрика с Толиком и достали свои папиросы.

– А я бросил! – радостно сказал мужчина.

– Тогда нет, – сказали Петрика и Толик.

– Я лейтенант запаса молдавской армии, – сказал мужчина.

– Так точно, – сказали Толик и Петрика.

Молдаване Толик и Петрика, как всегда, когда с молдаванами разговаривают строго, отвечали негромко, внимательно, и глядели себе под ноги. Мужчина хлебнул еще коньяку, покрутил головой, разминаясь, и сказал:

– Сегодня я отмечаю день Национальной армии, в которой никогда не служил, и это блядь очень характерный для постмодерниста поступок.

Стало понятно, что мужчина нарывается на драку. Вот уже и ругается «дернистом» каким-то..

– Споем?! – спросил он их.

– Ой! – сказал Толик и показал пальцем за спину крепышу.

Тот обернулся, а Петрика и Толик шмыгнули в вагон, а там стремительно бросились в купе. Прислушались. В вагоне кто-то потопал. Потом раздался голос:

– Друзья, где же вы?!

Толик и Петрика переглянулись и заперли дверь.

Опасность миновала, так что друзья снова развеселились. Тем более, что в купе происходили ужасно смешные вещи.

Очкарик учил сына писать.


* * *

Выпив еще вина, Толик с ласковой улыбкой простачка начал атаку. Свесившись сверху, он спросил:

– Пишете?

– Ага, – буркнул папаша.

– Все пишете… – сказал Толик.

– Ага, – сказал папаша.

– А не надоело? – спросил Толик.

– Не-а, – сказал папаша.

– А я его спрашиваю, – ласково сказал Толик.

– Его? – спросил папаша.

– Ну да, – мягко пропел Толик.

– Не надоело? – спросил папаша.

– Нет, – сказал мальчишка, выводивший букву фломастером в блокноте.

– Какой пацан у вас бледный, – сказал со вздохом Толик.

– Вот мой, старший, их у меня трое, он в семь лет уже в поле, работать помогает, а сам весь крепкий, здоровяк, – сказал Толик.

– А ваш… бледный какой-то.

– Это у него кожа такая, – сказал папаша, поправив очки.

– А вот вы кто? – спросил Толик.

– Я? – спросил папаша нервно.

– Ага, – сказал Толик.

– Я библиотекарь, – сказал нервно очкарик.

– Зарплата небось маленькая? – спросил Толик.

– Ну да, – сказал очкарик неуверенно…

– Так езжай в Москву, зарабатывать, – сказал Толик.

– А ребенок? – спросил папаша.

– А что ребенок? – спросил Толик.

– Профессор ты профессор, – пристыдил он библиотекаря, – ребенок твой вырастет и будет стыдиться своего отца, который ему даже кроссовок купить не может.

– Ребенку нужен отец… рядом… – неуверенно сказал библиотекарь, произведенный Толиком в профессора.

Толик улыбнулся. Петрика наслаждался. В почерневшем окне мелькали огни деревенек, потерявшихся в густых черниговских лесах. От тусклого света снова клонило в сон.

– Ребенку нужно, чтобы он был одет не хуже других, и магнитола у него была, и мопед, чтоб девчонку покатать, – сказал Толик.

Профессор снял очки, и негодуя, сказал:

– Будущее это образование!

– Куезование, – одними губами сказал Петрика, и друзья со смеху едва не подавились.

– Что вы там ржете?! – негодуя, сказал очкарик.

– Вы всю свою жизнь в Подмосковье будете дачи строить, – сказал он, – и дети ваши будут, а все почему? Потому что папы им из Питера и Москвы да Италии мопед привезут, а книжку – нет!

– А зачем нам эти книжки, – мягко спросил Толик, – враньем голову детям забивать?

– Враньем? – чуть не подавился языком очкарик, Петрика его даже пожалел на мгновение.

– Конечно, – мягко сказал Толик, – чистейшим враньем.

– Чушью про то, что человек от двадцати абрикосов умирает, – сказал Толик.

И презрительно рассмеялся.

Петрика лишний раз подивился тому, как Толик ловко умеет подвести все к нужной ему теме. Толик голова! Безо всяких книг блядских…

– То есть, вы считаете… – растерянно сказал очкарик.

– Я не считаю, – сказал Толик.

– Я в селе рос, профессор, – сказал он, – и абрикосами объедался так, что…

– Срал я от них, что твой Ниагарский водопад, – интимно поделился Толик

Очкарик метнул негодующий взгляд на Петрику. Ну, словно проводник – стаканы, позабавился Петрика.

– Это же подтверждено и проверено Академией Наук! – сказал очкарик.

– Чушь все это, – сказал Толик, – лучше бы ты ребенка побегать в коридор пустил…

– Я… вы… да… – возмущался очкарик.

– Петрика, дай абрикосов, – сказал Толик.

Мальчишка заинтересованно глядел на взрослых. Дверь в купе была уже открыта, и в проеме собралось уже с два десятка любопытствующих, привлеченных спором. Даже проводники стояли, бессильные что-то сделать, поэтому они просто расслабились и стали получать удовольствие от потрясающего зрелища. Спор Теории и Практики, Наития и Разума…

Петрика, торжествуя, снял коробку с третьей полки. Ничего от двадцати съеденных абрикосов хозяину не станет. Не заметит он недовеса. Перебьется Левиафан этот, все равно за коробку сразу платит…

– Раз, – сказал Толик, торжествующе, очистив съев абрикос, разбив косточку и сожрав ядрышко.

– Вы хоть помойте их, – страдальчески сказал очкарик.

– Зачем? – спросил Толик, пожирая второй и третий абрикосы.

– Там же бактерии… – сказал неуверенно очкарик.

– Это в книжках так написано? – спросил Толик, и вагон радостно заржал.

Не смеялся лишь мужичок с серьгой. Он лишь грустно покачал головой, и ушел в начало вагона, некрепко держась на ногах, и очень крепко – за початую бутылку коньяка. Встал напротив окна, уперся лбом в стекло и стал о чем-то думать. Не наш человек, подумал с неприязнью Петрика. Слишком много думает.

– Семь, – считал хором вагон.

– Восемь, – звенели голоса все громче.

– Девять!

Очкарик глядел, как абрикосы исчезают в пасти Толика. Как белые, ядреные зубы здорового, цельного молдавского парня дробят и крошат, – словно косточку абрикоса, – все идиотские, оторванные от жизни представления очкариков-вонючек из Академий Наук про настоящую жизнь. Как облетает шелуха псевдо-учености со рта Толика, который запивал каждую абрикосинку и ее ядрышко стаканом чудесного молдавского вина. Того самого, которое делают из сорного сорта бакон. От которого член крепче Эйфелевой башни, а язык – чернее молдавской ночи. Очкарик глядел…

–… надцать! – кричал вагон.

–… тнадцать! – ревели все.

– Двадцать!!! – закончили они.

Толик торжествующе доел двадцатое ядрышко, хлопнул еще стакан и поднял верх руки. Весь вагон аплодировал. После этого двадцать абрикосов – а Левенталь (вот, вспомнил!) ничего не заметит, потому что оставшиеся абрикосы намочим, и коробка отяжелеет, решили парни, – скушал и Петрика. И что? И ничего! Поезд несся. Люди смеялись.

Даже сын глядел на очкарика с презрением.


* * *

Ночью купе разбудили русские пограничники. В спящих тыкали фонариками, трепали за плечи, бегло просматривали документы.

– Эдуард Петренко… – узнал из уст пограничника фамилию очкарика Петрика

– С какой целью едем? – спросили очкарика.

– Визит к родственникам, – сказал убитый вечерним фиаско очкарик, и Петрика радостно понял, что ботаник не спал всю ночь.

– Поделом тебе, – подумал он.

– Сука ученая, – подумал он.

Сел, протянул паспорт служивому. Дверь была распахнута, так что Петрика видел, как проверяют документы в коридоре у крепыша с фигурой боксера и очередной бутылкой коньяку. Какая по счету, интересно, подумал Петрика. Из тех, что он видел, четвертая. Словно в песок уходит, с уважением подумал Петрика.

– Цель визита? – спросил пограничник.

– Сугубо личная, – сказал крепыш, не отрывая лба от окна.

О том, что он выпил, можно было судить лишь по тому, как медленно и четко произносил крепыш слова. Настоящий молдаванин, умеет пить, подумал Петрика. Эх, если бы еще не думал столько, подумал Петрика.

– А поконкретней? – спросил пограничник.

– Поконкретнее? – спросил задумчиво крепыш.

– Поконкретнее, – с усмешкой сказал пограничник.

– Поездка в северную столицу России, город Санкт-Петербург на церемонию вручения литературной премии «Национальный бестселлер» в качестве лауреата, коим я и являюсь по результатам голосования высокого жюри, – проговорил умеющий пить, но чересчур задумчивый молдаванин, глядя в окно.

– Ни разу не запнулся, – подумал восхищенно Петрика.

– Гм, – сказал пограничник.

Молча протянул документы, и ушел, оглядываясь.

Крепыш сунул паспорт в карман, не глядя, и хлебнул.

Поезд тронулся.


* * *

Утром, когда остывшие тела умерших от цианида Петрики и Толика вынесли из поезда, а проводники, трясущиеся после допроса, отпаивали друг друга валерианой, очкарика о с сыном перевели в другой вагон. С очкарика еще взяли расписку о невыезде по приезду.

– Придется дать показания еще, – сказали хмуро два следователя.

Очкарик покивал судорожно, и утащил мальчишку в соседний вагон, где им выделили отдельное купе. Без соседей, от греха подальше…

Вагон мрачно молчал. Смеялся только лауреат премии «Национальный бестселлер», открывавший девятую бутылку. Он называл это «уважить Роспотребнадзор». В проклятое купе, опечатывать которое не было смысла, уселись два следователя, которым все равно нужно было ехать до Москвы. Вздохнули. Покачали головами.

– Долбанные молдаване, – сказал один.

– Долбанные идиоты, – сказал другой.

– Нет, ну… – сказал один.

– Да нет слов, – сказал другой.

– Да я с детства видел, как старое варенье с косточкой выбрасывают… – сказал один.

– Да это же азы, – сказал другой.

– Кретины, – сказал один.

– Идиоты, – сказал другой.

– И вот семеро сирот, – сказал один.

–… – сказал другой.

Помолчали. Огляделись. На верхней полке лежало несколько раздавленных абрикосов. В углу у окна на нижней – рыбные косточки. Пачка папирос «Жок». Один следователь вытащил папиросу, понюхал, брезгливо бросил на пол. Положил ноги в обуви на полку напротив. Почувствовал что-то твердое. Под скомканным полотенцем была книжка.

«Мир живой планеты».

Скучая, раскрыл наугад. Прочитал вслух:

– В очень малых количествах наш организм вырабатывает и такое вещество, как этиловый спирт…

– Да, читал, – вяло откликнулся второй.

– Тот самый, который в больших количествах бывает смертельным веще… – читал первый.

– Н, у ясен пень, – сказал второй.

– Смертельная же доза этилового спирта составляет 400 миллилитров на человека…

– А? – сказал второй.

– Четыреста, – сказал первый.

– Что-то они не то, – сказал второй.

– Ну да, – сказал первый.

– Эвон, мне дед говорил, в деревне у них парень выпил два литра самогона, – вспомнил он.

– Убивает за полчаса… – недоуменно прочитал второй.

– Чушь ь какая-то, – сказал первый.

За окном мелькал подмосковный пейзаж. Мужчины посидели еще полчасика. Книга бросалась в глаза…

– Да прям, – нарушил молчание один

– Чего-то не верится… – сказал другой.

– Херню какую-то пишут, – сказал один второй.

– Детей пугают, – сказал первый.

– Ну да, те же не проверят, – ответил второй.

– Нет, ну напишут же! – усмехнулся первый.

– Свистят как Троцкий! – сказал второй второй.

– А как проверишь? – спросил первый.

– Думаешь, у проводников спирта нет? – спросил второй.

– Есть, – сказал первый.

– Четыреста граммов за полчаса насмерть, вранье, – сказал первый.

– Ну так, – сказал второй.

– А знаешь… – сказал первый…

Мужчины поглядели друг на друга пару секунд.

За окном начинались предместья Москвы. Поезд, медленно покачиваясь, ехал мимо бетонных блоков с граффити и надписями «Бей гомосеков, черных и ментов», «Путин, уходи! НБП», «Русская литература умерла, а я нет», «Русские, это город ночхов!» и «Добро пожаловать в столицу Хачистана».

До вокзала оставалось как раз полчаса.


Последний день войны

…лятая Москва пылала. Толпы людей выскакивали из горящих домов с криками и воплями, и разбегались, – преследуемые короткими очередями, – кто куда. Если кто-то из стрелков был выпимши, или в свое время не получил полный рассчет за ремонт, то очереди были длинными. Но таких старались наказывать, потому что боеприпасы берегли. Не то, чтобы захватчики сомневались в своей победе – сопротивления они не встретили нигде, за исключением двух-трех точек, в которых они и ОЖИДАЛИ это сопротивление встретить, – просто патронов должно было хватить до полного и окончательного решения Московского Вопроса.

Глядя на пылающую Москву, майор Лоринков устало утер пот со лба, и сдвинул на затылок шлемофон танкиста. Выглядело это странно, потому что никакого танка у майора Лоринкова не было. Только планшет с листиками, куда майор наносил – будто картограф план местности – точные, отрывочные наблюдения о штурме Москвы. Конечно, у майора был и пистолет, но воспользовался он им только однажды. Вчера, когда ночевал в квартире какого-то толстого и напуганного москвича, неискренне лебезившего перед майором полночи. Боится, что трахну жену или дочь, брезгливо подумал майор. Где они все были раньше, подумал он еще брезгливее. Потушил свет – по временному закону о маскировке, – и велел всем спать. После чего собрался было трахнуть дочку, но оказалось, что ее у толстого москвича нет. Майор вздохнул, поворочался, и уснул. Утром пристрелил москвича, крадущегося к его постели с битой, и пошел воевать. И уже ранним утром нового дня глядел на пылающую Пречистенку. Или Покровку? Или Битцевку? А может, Малоярославку? Не поймешь их, москвичей, с их сраными названиями, все как один, заканчивающимися на «-истенку», подумал майор. Главное, подумал он, утирая со лба гарь, что горит.

Москва горит.

– Вавилон пал, – задумчиво пробормотал майор Лоринков, глядя, как сотни людей в рабочих спецовках, послуживших формой Новой Рабоче-Крестьянской Армии, штурмуют стены Кремля.

Люди ползли наверх даже не с упорством муравьев, а с неотвратимостью морской волны. Сопротивление было, но руководители Новой Рабоче-Крестьянской Армии, – среди которых был и Лоринков, в отличие от коллег не взявший звание маршала, и оставивший себе майора для кубинского революционного форсу, – знали, что оно будет недолгим. Кремль покинули все, кроме политиков, немногочисленной федеральной охраны, кавказской сотни, да полка ФСБ. Штурмовавших – отчаянный сброд со всех концов СССР, включая и русский – было намного больше, они были голоднее, злее, и среди них было немало военных. Как бывших, так и нынешних. Майор Лоринков с гордостью подумал о том, что именно он воспел первое сражение этой армии – в метро, на станции Пречистенка. Ну, или Нагоренка? Не поймешь этих москвичей… Тогда первый отряд НРКА разбил в кровопролитном сражении целй полк московской милиции, и отступил, оставив прикрывать путь отряд из пятиста узбекских гастарбайтеров. Парни погибли все, как один, но основная часть сил восставших ушла. С этого начался Путь…

Лоринков подвинул шлемофон на лоб – он использовал его как защиту от ударов во время уличных схваток, многие жирные моквичи не желали расставаться со своим добром, и пытались сопротивляться, а кое какие вещички были очень даже, и майор отсылал их с оказиями на Родину, – и мрачно подумал, что перед ним разворачивается новое восстание Спартака.

А с учетом того, что Спартак был родом из Фракии, подумал майор, аналогия становится вообще полной.

Ведь Фракия, подумал майор, располагалась на территории нынешней Молдавии.

После чего, устыдившись собственного бездействия, схватил автомат ближайшего павшего бойца, и забежал на территорию Кремля. Положившись на Бога и свой вихляющий, – из-за профессиональной травмы пловца, нечеткой стопы, – бег, а ни тот, ни другой майора никогда не подводили, он добежал до здания, и, прыгнув в двери, перекатился в угол.

– Что ты Рембо из себя строишь, – сказал ему какой-то веселый мужик в спецовке дворника, перезаряжая винотовку.

– Здесь полтора этажа зачищены, – сказал он, и подмигнул.

– Тра-та-та-та, – сказал вместо ответа майор.

– Ха-ха-ха, – посмеялся шутке мужик.

Но потом перестал. Ведь майор разрядил автомат ему прямо в грудь. Гастарбайтер похрипел чуть-чуть, и, подергавшись, замер. Майор плюнул и перезарядил. Он, конечно, восхищался происходящими событиями, но относительно тех, кто в них участовал, сомнений не испытывал. Быдло, подумал майор. После чего, не глядя, дал очередь вверх. Оттуда раздалась ругань на чистейшем московском языке («а-а-а, с-у-у-к-а-а-а-а-а-а-а-а-а н-н-н-а-а-а-а-а-а») и сверху упал москвич. Майор покачал головой, вытащил из кармана еще рожок, перезарядил, и стал осторожно подниматься наверх. Чутье подсказывало ему, что где-то в здании крупная добыча.

Может, сам вице-мэр Москвы Ресин, подумал майор.

Потом вспомнил, что Ресина молдавские гастарбайтеры замуровали, живого, в нише ванной комнаты, кафелем, и поморщился. Они бесчинствуют, а ты потом оправдывайся перед западными корреспондентами, подумал майор. Но кто же там, наверху? Может, сам мэр павшей Москвы Лужков? Но нет, того, насколько знал Лоринков по слухам, – насколько слух в поверженном городе вообще может быть верным, – связали и бросили в улей с пчелами. Причем, говорят, казнью руководила его бывшая супруга, перешедшая в ряды восставших еще за полгода до взятия города. Это ее не спасло. Кто-то из таджиков узнал экс-мэршу, и ту тоже растерзала толпа… Кровь, толпа, убийство…

Майор Лоринков вздохнул, и, вспомнил домик у реки, который прикупил в прошлой жизни, – курортное местечко, Вадул-луй-Водэ, Днестр, – жену и детишек. Старшой, небось, уже в первый класс пошел, подумал майор. Младшенькая в садик ходит… На мгновение воды Днестра будто потекли по этой кремлевской лестнице и смыли трупы, гильзы, разорванные картины, прожженный местами паркет… Проклятая война, подумал майор. Вместо того, чтобы писать книжки, пить вино в подвале своего дома, издеваться над сетевыми графоманами, качаться в зале, холить и лелеять жену, да растить детей, я здесь бегаю как Рембо сраный…

Но скоро все должно кончиться, подумал он, взяв себя в руки. Кремль почти взят. Еще чуть – чуть. Совсем.

Майор глубоко вдохнул, бросился наверх на один пролет, и, стреляя от бедра, ворвался на третий этаж здания.

Там-то он и получил свою пулю.

К счастью, ранение не было смертельным. По крайней мере, таким не казалось. Так что майор, бросив в направлении предполагаемого противника гранату, быстро перевязал себя, и, чувствуя, как немеет рука, попробовал вызвать подмогу.

– Эй кто-нибудь! – заорал он изо всех сил. – На помощь!!!

– Ка-а-а-а-а-а-я помощь тебе, молда-а-а-в-а-а-а-а-а-нчик?! – спросил, издеваясь, кто-то из фсб-шников, и майор, чувствуя, что теряет кровь, от обиды едва не заплакал.

– Сейч-а-а-а-а-с па-а-а-а-атроны кончатся, и мы тебя п-а-а-а-д-ж-а-а-а-а-а-рим, – сказал кто-то из невидимых врагов-москвичей.

– Суки, фашисты, – сказал майор Лоринков.

И подумал, что надо застрелиться. Москвичи пленных не брали. В это время снизу кто-то выстрелил, причем не в майора, и, бухая берцами, пробежал на первый этаж. Значит, подумал майор Лоринков, слабея, подмога в двух этажах.

– Держись, боец! – рявкнул спаситель.

– Я тебе не боец, – сказал, страдая, майор.

– Я майор Новой Рабоче-Крестьянской Армии, Лоринков, – сказал он.

Спаситель замолчал. Зря напугал, подумал майор. Впрочем, это уже неважно. Так всегда, подумал майор. Лучшие солдаты гибнут в последний день войны… Но спаситель не пропал.

– Сынок, – сказал он.

– Сынок! – крикнул спаситель.

– Папа?! – спросил Лоринков.

– Сынок! – крикнул спаситель.

После чего попробовал прорваться, но москвичи, радуясь возможности развлечься, встретили его таким плотным огнем, что боец вынужден был отступить. Майор Лоринков успел лишь на секундочку увидеть его. Конечно, майор узнал отца… И они стали переговариваться через лестничные пролеты.

– Папа, – крикнул он отцу.

– Сынок, – крикнул Лоринков-старший.

– Ты что здесь делаешь?! – крикнул майор.

– Воюю, как видишь, – ответил Лоринков-старший. – Капитаном я…

– С понижением, полковник, – крикнул, радуясь возможности пошутить, майор Лоринков отцу, полковнику советской армии.

– Наше дело маленькое, – смеясь, ответил капитан Лоринков, и посоветовал, – не разговаривай, через полчаса подойдет мой отряд, и мы тебя вытащим.

– Никуда ты его не вытащишь, – крикнул кто-то из москвичей, – мы вам тут семейное кладбище устроим…

– Заткни пасть, сука, – в голос сказали оба Лоринкова.

– Ты давно из дома? – спросил майор отца.

– Три года как, – ответил Лоринков-старший, – я ведь как из Салехарда ехал, свой стройотряд в Молдавию возвращал, так нас под Ростовым и тормознули, сняли с поезда, говорят, мол, гастарбайтеры волнения подняли, война начинается, мы вас на всякий случай в лагерь для перемещенных…

– Я им – у меня гражданство российское, а они мне, а нам плевать, предатель…

– Настоящий концлагерь! – крикнул он.

– Ну я и сбежал! – крикнул капитан сыну.

– Три года, – прошептал тот, чувствуя, как слезы текут по его лицу.

Сам майор не был дома уже пять лет…

– Но я полгода назад с ними связывался, – крикнул капитан сыну.

– Как они? – спросил майор Лоринков чужим голосом.

– Все хорошо, – сказал отец, выстрелив пару раз в москвичей.

– А помнишь, папа, – спросил майор, чувствуя, как начинает кружиться голова, – как мы с тобой за политику спорили?

– Помню, – крикнул отец, – что я тебе говорил, накрылись они медным тазом, эти русские!

– Нет, – упрямо сказал майор, – я все равно верю, что русские это нация будущего…

– Они дали миру Толстого, Чехова, Ломоносова, да Чайковского, наконец!

– Чайковский был гомосек, – напомнил Лоринков-отец, чей голос стал, отчего-то ближе.

Сумел перебраться на один пролет, понял майор, и попробовал помочь отцу. Но даже перевернуться на бок не сумел. Главное, разговаривать, подумал майор. Иначе москвичи поймут, что он тяжело ранен, и спустятся добивать.

– Папа, – сказал он раздраженно, – и все равно русские великая нация…

– Сынок, мы же сами русские, чего ты меня грузишь-то, – сказал Лоринков-отец.

– Вот мы – великие, а насчет остальных я в глубочайших раздумьях, – сказал он.

– Да что мы все о политике, – сказал он, помолчав.

– Как там Днестр? – спросил майор.

– Все течет, – сказал отец. – Забор, кстати, покосился, так я его подправил…

– Спасибо, – сказал майор.

– Брат звонил из Штатов, беспокоится, – продолжал капитан, – младшенькая твоя в садик ходит, а старший в школу пошел, все папку спрашивают…

– Детки, – сказал майор, и снова заплакал.

– Пять лет не плакал, – сказал он громче, – а сейчас вот уже третий раз за час…

– Так бывает, сынок, – сказал опытный солдат, Лоринков-отец, и выстрелил.

Москвич, кравшийся к майору Лоринкову, с проклятиями, подстреленный, рухнул.

– Спасибо, папа, – сказал майор, – а дальше, ну, из Ростова?

– Из Ростова я из лагеря для перемещенных гастарбайтеров бежал, – рассказал коротко отец свою историю, – нашел своих работяг, сколотил из них отряд, воевали на юге, под Астраханью, потом на Кавказ зашли, после Пятой Чеченской сожгли Грозный с монголами, а оттуда, как услыхали, что все рабы на Москву пошли, двинулись на север…

– А уж тут влились в НРКА, чин капитана получил, – сказал отец.

– Имею чины и награды, – сообщил он сыну. – Ну и про тебя был наслышан, да только все встретиться не получалось.

– Вот и встретились, – сказал майор Лоринков.

– Вот и встретились, – сказал капитан Лоринков.

– Увидеть бы тебя, – сказал капитан Лоринков.

– Боюсь, я ранен, – признался сын, – все признаться боялся, думал, москвичи услышат, поймут, что сил нет, так ведь их и так нету…

– Держись, – сказал капитан, – и не беспокойся.

– Москвичи все равно по-русски не понимают, – сказал он.

– Фрустрация, дистагивный мальчонка, оп-ля, чоки-поки, деградация художественного смысла, и-и-и, трула-ла, – крикнул москвич, появившийся перед майором Лоринковым внезапно, но тому хватило еще сил нажать на курок.

С криком «эта мой челавеееечек, сегодня туса в Джингло, дав-а-а-а-й на Пречиээээстенкеээээ», москвич полетел с пролета вниз головой.

– Прямо в лоб, – довольно сказал капитан Лоринков, – не забыл уроков стрельбы, сынок.

– Знаешь, папа, – вдруг с детской обидой сказал майор Лоринков, – а ведь я так и не простил тебе, что ты ружья от нас когда-то спрятал…

– А, сынок, вырастешь, поймешь, – сказал беззлобно капитан.

Это было не очень понятно. Тридцатипятилетний майор Лоринков подумал, что поймет, когда вырастет.

– Какого черта они так держатся за это здание?! – спросил он отца.

– Сынок, да это же главная бешня Кремля! – сказал отец.

– Здесь же кабинет главы государства! – сказал капитан Лоринков.

– Мы с тобой штурмуем Рейхстаг и ставку Гитлера одновременно, – сказал он, – я даже флаг прихватил…

– Понятно, почему они так держатся, – сказал майор Лоринков, и глянул вниз, на свой бок, после чего понял все.

– Папа, – сказал он, боясь признаться отцу, как плохо ему стало и, что, похоже, ему конец, – а давай споем, папа?

– Что ты хочешь спеть, сынок? – спросил отец, помолчав, и майор хорошо представлял себе его лицо.

– Как в детстве, – сказал с трудом…

– Ну, когда ты нас с братом себе на грудь сажал, и пел… – сказал он.

Капитан, помолчав, спросил:

– Ты что, ранен?

– Боюсь, более чем, – сказал майор Лоринков отцу.

– Спеть, сынок… – сказал капитан.

– Сейчас, сынок, – сказал капитан…

Получилось так, что именно в этот момент в боевых действиях наступила небольшая передышка. Штурмующие, перед решительным и последним броском, прилегли отдохнуть, перекусить, и выпить. Защитники Кремля, обратив внимание на время, обратились к Мекке и стали совершать последний намаз. Часть нападающих тоже совершала намаз, только праздничный. И только молдавские отряды НРКА не принимали участия во всеобщей передышке – молдаване бродили по захваченным палатам Кремля и усердно срисовывали способы планировки, и откалывали образцы плитки и паркета. Над городом все затихло, как бывает перед последним сражением. И в полной тишине вдруг над Кремлем зазвучала песня.

– Эх, дороги, пыль да ту-у-у-уман… – пел капитан Лоринков своим низким, грубым голосом.

– Холода, тревоги, да степной бурьян, – слабо подпевал ему глухим голосом сын.

Пели они так хорошо, и так душевно, что, казалось, их слушал весь Кремль. Все затихли. И кавказские защитники, все как один с зелеными лентами смертников, и таджикские гвардейцы штурмовых отрядов, и даже помешавшиеся на кафеле молдаване. И сам президент Медведев, мрачно устанавливающий к своем окне крупнокалиберный пулемет. И даже стены древнего Кремля. И призрак Стеньки Разина, который дождался, наконец, того, чтобы НАША, а не ИХ, взяла.

Стих Кремль. Стихла Москва. Стихла Россия.

И неслась над ними песня, любимая песня двух русских молдаван – песня о Забайкалье, – и постепенно булыжники площади перед людьми исчезли, и на их месте зашатался, под суровым забайкальским ветром, степной бурьян…

В холодах и тревогах…

– Кр-а-а-ай сосновый, – пропел слабеющим голосом майор.

После чего потерял сознание. И отец, не захотевший петь без сына, умолк. И песня смолкла. И мир смолк.

И тишина стала страшной.

Капитан Лоринков встал в полный рост, передернул затвор, и пошел наверх.

За сыном.


* * *

…если бы кто-то сказал писателю Лоринкову осенью 2009 года о том, что впереди его ждет пять лет кровопролитной войны в Подмосковье и Москве, штурм московского Рейхстага и неожиданная встреча там же с отцом, он бы не то, чтобы удивился. Но не поверил бы, это точно.

В Москву Лоринков ехал на три дня.

Принять участие в книжном фестивале, прочитать какой-нибудь рассказ, выпить бутылки две коньяка, да потолковать о литературе с какой-нибудь сведущей в этом вопросе московской дамой. Конечно, Лоринков слыхал, что писателю, вроде как, следовало бы относиться к своему призванию посерьезнее. Ну там, быть совестью нации, и ее пророком, и все такое. Но он был для этого человек чересчур легкомысленный. Поэтому меньше всего Лоринков думал о том, чтобы произвести на весь мир и на свою страну впечатление писателя. Звериная серьезность не относилась к его многочисленным недостаткам.

Симпатичная пограничница спросила его в аэропорту Домодедово о цели визита.

– Участие в книжном фестивале, – сказал он, улыбаясь.

Пограничница, равнодушно глядя на паспорт, поставила печать, и вернула документ. Позже она не раз вспоминала об этой встрече, и думала, что штамп «НеВпуск» в паспорте этого веселого молдаванина вполне мог бы стать для мировой истории чем– то вроде пули Каплан, только еще значительнее. Но прошлого не воротишь, думала пограничница, которую во время второго года войны, – когда пали Шереметево и Домодедово, – взяли в плен киргизские гастарбайтеры, и которую выменяли у киргизов родные на пару верблюдов, которых, в свою очередь, пришлось похитить из и без того разрушенного к тому времени Московского зоопарка. Но до всего этого было далеко, штамп «Впуст» был поставлен, и Лоринков, веселый, стройный, и жаждущий острых, но краткосрочных впечатлений, вышел в зал ожидания московского аэропорта.…

поначалу поездка оправдывала все эти ожидания. В гостинице оказалась не только горячая вода, но и, – о чудо, – пробка для ванной. Принимать ее, конечно, Лоринков не собирался, потому что вымытая ванна была из области фантастики, но само отсутствие пробки его угнетало.

– Каждый блядь раз приходится скручивать носок и совать его в ванную! – задраженно объяснял он своему отражению в зеркале.

На этот раз пробка была, а, значит, была и возможность выбора. Это для свободлюбивого Лоринкова был настоящий бальзам. Наскоро приняв душ, он поехал на книжную ярмарку, с наслаждением, – во время трехдневной поездки это возможно – воспользовавшись метро.

На фестивале была встреча с московскими читателями. Лоринков знал, что в таких ситуациях экзотика всегда полезна, поэтому изо всех сил изображал себя цыгана-молдавана и молдавский партизанский отряд, Надежду Чепрагу, ласкового и нежного зверя, и вообще, алкоголика с Балкан. Само собой, это работало. Лоринков это знал. Как знал он и правильные ответы на вопросы, правда ли, что он цыган, есть ли в Молдавии у каждого в квартире бочка с вином, есть ли в Молдавии кровная месть, и едят ли молдаване ТОЛЬКО ножом в знак своей мужественности. В ответ на все эти вопросы нужно было уклончиво молчать. Остальное доделывало воображение московской публики… Прочитав ей свой последний рассказ, Лоринков побродил еще немного по выставке, и собрался было в гостиницу.

Тут-то он и встретил свою судьбу. На выходе из павильона перед ним стоял маленький сгорбленный старичок.

– Вот те на, сам Друце! – сказал, поморщившись, Лоринков.

– Вот те на, сам Лоринков, – сказал, поморщившись, Друце.

Классики не любили друг друга. Лоринков оглядел Друце внимательно. Тот, почему-то, был в оранжевой спецовке дворника.

– Занялись, наконец-то, своим делом? – спрсоил Лоринков.

– Нам нужно поговорить, – сказал Друце.

– Ой, у меня сейчас нет денег, я не смогу одолжить, – соврал Лоринков.

Друце смерил его взглядом и увлек за собой. Лоринков отнекивался и возмущался, но Друце проявил настойчивость. Поэтому будущему майору НРКА пришлось пойти туда, куда его тащил за собой молдавский автор средней руки.

В гастарбайтерский городок…


* * *

Вечером теперь уже друзья присели у шалаша.

У костра таджики жарили кошку. Молдаване разделывали собаку на поджарку для мамалыги. Узбеки варили плов из выброшенного из ресторана риса по-восточному с овощами. Дети играли среди мусора. Женщины готовили еду в мотоциклетных шлемах. Неподалеку от них записывал все это на пленку, срываясь на плач, корреспондент НТВ. Лоринков уловил: «благородные лица арийцев… рязанские рожи московских ментов… люди-страдальцы… мы зажрались…». Корреспондент был дерганным, как Петрушка. Ну, или как Парфенов. Когда он закончил, таджики с благородными лицами арийцев отобрали у него камеру, и утопили его с оператором в ручье.

– Мы свидетели катастрофы вселенского масштаба! – сказал Друце.

– Да нет, речь не об этом долбоебе с НТВ, – махнул он рукой.

– Я о гастарбайтерстве, – пояснил Друце.

– Великое Переселение Народов, – сказал он.

– Вот что ждет кисти Художника, – сказал Друце, – в то время как лучший молдавский писатель пишет рассказики про еблю, пьянку и каких-то сетевых пидарасов…

– То есть, мы сошлись на том, что лучший молдавский писатель это все-таки я, а не вы, – уточнил не любивший недосказанности Лоринков.

– Я уже старый, – смущенно признался Друце.

– Ладно, – сказал Лоринков, – тогда я готов признать, что в молодости вы были хоть и не так хороши, как я, но тоже ничего так….

– Ну, как писатель, – пояснил Лоринков не понявшим и напрягшимся таджикам.

– Я уже умираю, – сказал Друце, – и хочу, чтобы ты знал, мой мальчик…

– Москва это Рим, а мы, гастарбайтеры, его рабы… Грядет новый Спартак!

– Вы же не гастарбайтер, – сказал Лоринков, – вы же всем в Молдавии говорили что…

– Вот именно, – сказал Друце, – я всем в Молдавии говорил, что…

Лоринков понял и сочувственно помолчал.

– Это еще ничего, – скеазал Друце.

– Композитор Дога моет машины на Пречистенке, или какой-то еще «-истенке», – признался Друце.

– Не поймешь москвичей с их названиями, – поморщился Друце.

– А до этого он на Арбате фокусы показывал, а я всегда тут подметаю, – сказал он.

– Ладно, – сказал Лоринков, – хули вы от меня все хотите?

– Вы, молдаване, с вашими проблемами сраными, – сказал Лоринков, – как я их решу?

– Вы обязаны быть пророком, – сказал Друце.

– Мне что, – сказал Лоринков.

– Мне написать книгу про то, как молдаване устраивают крестовый поход куда-нибудь в Италию или Москву? – спросил он.

– Ха-ха, – посмеялся он.


* * *

…Ближе к полуночи московский дворник Ион Друце повел писателя Лоринкова по одному «очень важному адресу». За правдой.

– Он писатель, как и мы с вами, – бормотал Друце, ставший, по замечанию Лоринкова, совсем уж каким-то юродивым. – Он за угнетенных, он за народ…

– Новый Горький он, – сказал Друце.

– Вот муйня-то, – сказал Лоринков, никогда не любивший Горького.

Ему не хотелось себе в этом признаваться, но поселок гастарбайтеров произвел на него гнетущее впечатление. Мужчины стояли перед московский многоэтажкой с железной дверью и кодовым замком. По молдавским меркам это было жилье миллионеров. Друце вызвал в домофон кого-то, и спустя пятнадцать минут этот кто-то вышел. Крепкий молодой человек лет тридцати пяти. Лысый.

– Актер Куценко! – сразу узнал Лоринков любимого актера.

– Захар Прилепин! – поправил его крепыш.

– А вы кто? – спросил он.

– Скажите, – проборомотал Друце, лобзая руку крепыша, – что делать? Куда идти? Смысл? В чем… Мы пришли… Люди, они страдают… Гастарбайтеры… Путин… Куё-мое бля…

– Мы из Молдавии, – сухо сказал Лоринков.

– А, – сказал крепыш.

– Сейчас настроюсь, – сказал он и откашлялся.

– Ребятушки, – сказал он, – жизнь она ведь сладенькая как писюнечка, розовенькая, в складочках, ветерком подует, ромашечкой запахнет, она вся такая… восхитительненькая…

– И живешь ты ей, родимой, не надышишься, складочки ее пальчиками раздвигаешь, сочком не набалуешь… – продолжил крепыш под все возрастающее удивление Лоринкова.

– А тут придут гоблины злобные, растопчут ромашечку сапогом ментовским злобным, мусором черным душеньку закидают, поля необъятные наши, эх, да что ж вы родненькие затол…

– Восхитительно, – перебил Лоринков, – вы, наверное, еврей?

– Это еще почему? – спросил крепыш.

– Только евреи умеют так восхищаться Россией и русской природой, – сказал Лоринков.

– А вам она не нравится? – спросил крепыш.

– Нет, – сказал Лоринков, – её, как и всего в России, слишком много.

– Батюшка, мы за другое тебя просить пришли, – сказал Друце, поклонившись.

– Мы БУНТ задумали… – прошептал Друце. – Батюшка, возглавь нас…

– Жидов бить будем, гулять будем… – пообещал Друце.

Лоринков глянул на дворника с удивлением. Но потом подумал, какая в сущности, разница. На свидание со сведущей в литературе дамой он все равно уже безнадежно опоздал. Но вызывал удивление один момент.

– А они-то здесь при чем?! – спросил он Друце.

– Стилистика, – коротко обронил тот.

Лоринков кивнул и подумал, что Друце местами бывает не так уж и плох.

– Бунт, – сказал задумчиво крепыш.

– Нет, ребята, – сказал он. – У меня дела, у меня колонок одних пятнадцать штук, и все как одна про то, какой строй у нас буржуазный…

– Так взломаем его, – нездорово оживился Лоринков, который всегда увлекался.

– Не, – сказал крепыш, – в некотором смысле меня в нем все устраивает…

– Противоречивый я, как Русь необъятная, – сказал крепыш.

– А по-моему, это противоречие еще Маркс описал, – сказал Лоринков,

– Ну, в смысле, когда ты пялишь других это для тебя здорово, а когда тебя, это не здорово, и любой буржуа хочет, чтобы пялил только он, но так не бы… – начал объяснять он.

– Значит так, на ха пошли оба, – сказал крепыш.

– Мне завтра на эфир… – сказал он, открывая подъезд. – Да и сборник писать, рассказов…

– Сборник за ночь?! – в голосе Лоринкова появилось неподдельное уважение, ведь, как и любой мастер, он уважал работяг.

– Ну, – сказал крепыш, – я типа вроде как читаю Толстого, Чехова, отбираю лучшее, и потом мы это сборниками издаем…

– А, – сказал Лоринков и засмеялся.

– Покеда, клоуны, – сказа крепыш, оглядевшись.

– Россеюшка-Россеюшка ты моя засранная да замызганная, – покачал он головой.

Бросил окурок на асфальт и закрыл за собой дверь.


* * *

…в полуобморочном состоянии, лежа на лестнице московского Кремля, майор Лоринков мечтал о глотке воды.

– Лоринков! – крикнули сверху.

– Майор Лоринков! – уточнил кричащий.

По правильному русскому языку, верному ударению в его фамилии, – что еще не удавалось с первого раза ни одному русскому, – и и отсутствию московского акцента майор понял, что говорит чеченец. Это был человек с фамилией Сурков и огнеметом в руках.

– Лоринков, – крикнул Сурков, – оно вам надо было?

– Интеллигентный человек… – покривил душой Сурков.

– Попробуйте, хотя бы попробуйте, отыграть все назад, – попросил Сурков.

– А я вас за это на встречу президента с молодыми писателями приглашу, – сказал он без особой надежды.

– Ну, как молодого писателя, – уточнил на всякий случай огнеметчик Сурков.

Майор улыбнулся.

– Двое детей, две залысины, двадцать книг, и глубокая рана в боку, – сказал он.

– Какой я вам на хрен моодой писатель, – сказал он.

– Я давно уже обитатель Олимпа, – сказал он.

– А сейчас я окажусь там во всех смыслах, – сказал он.

После чего разрядил автомат вверх.

Продолжил мечтать, и уже не почувствовал огня…

Майор мечтал о том, чтобы увидеть лицо отца. Вспоминал о зарождении отрядов НРКА, о первых битвах войны, о тяжелых подмосковных зимах, о перебежчиках в ряды повстанцев из армии… О том, как все Великие Писатели Земли Русской, – ну, из ныне живущих и по их версии, – отказались от того, чтобы возглавить Сопротивление. Как плакал и бил земные поклоны поэт Емелин, деловито прекративший делать это после того, как закончилась пленка на видеокамере, установленной в углу храма. Как отказался от того, чтобы возглавить идеологическое крыло НРКА, и он. Все приговаривал, хлопая в ладоши, «эпатаж» и «ох повыбили из нас силушку, нагнули человека русского». Как отказывались все, а Новодворская и Проханов еще и звонили в приемную ФСБ и пришлось убегать через крышу. Что единственным, кто был готов согласиться, оказался Пелевин, – ну так он единственный из них и писать умеет, так что Лоринков не удивился, – но у того уже были планы насчет Дальневосточного ханства, и он их реализовал.

Лоринков еще подумал, что это поразительно.

В очередной раз всемирное восстание рабов в империи мира возглавил выходец из дыры мира.

Чего уж там, подумал Лоринков.

Манда мира.

Молдавия.

И это оказался он. Ее непутевый сын.

Русский майор Лоринков, который и строевым шагом-то ходить не умел.

Потом майор, вспоминая дом, все же умер. Масштабные боевые действия постепенно возобновились. Кто-то выстрелил, кто-то ответил, кто-то понял, что пора с этим кончать, кто-то по рации вызвал подкрепление, откуда-то подтянулась колонна БТРов и танков.

Майор Лоринков лежал на лестнице до тех пор, пока капитан Лоринков не выбил москвичей из последней башни Кремля, и, обезумев от горя, велел выбросить всех оставшихся в живых защитников прямо на булыжники. Но капитан горевал зря.

Вопреки мнению капитана, всегда переоценивавшего сына, литература не понесла никакой утраты. Ведь люди пишут миллионы хороших книг. И мир не понес никакой утраты. Потому что бабы, слава Богу, рожают миллионы людей. И майору Лоринкову одна вот двоих родила когда-то.

Невосполнимую утрату понес только капитан НРКА Лоринков. Он думал об этом, когда шел по Красной площади и нес на руках немалое тело своего сына, майора Лоринкова. Еще он думал о том, что ради сыновей сына жить придется долго.

Над кремлевскими башнями сгущались сумерки.


Брошенная целина

…прокричав слова эти в толпу крестьян изможденных, – совно зерна в землю страждущую бросил – еврокомиссар Серега Лянкэ на телегу вскочил. Оглядел сход людской. Крикнул еще:

– Братцы… мужики…. коммунна! – крикнул он.

– Советская власть вас сто лет поедом грызла, – крикнул он.

– Простому крестьянину окромя колхоза, будь он неладен, да трудодней, ничего не давали! – кричал он.

– А партаппаратчики… бонзы эти… что в райкомах сидели… – спросил он.

– Разве трудились, как вы? Нет! Сладко жрали, густо срали! – крикнул он.

– И разве был у власти в Совке проклятущем хоть один молдаван, как мы с вами? – спросил он.

– Одни жиды во власти сидели, да русня нечесанная! – крикнул он.

Сход зашумел одобрительно. Мужики, до тех пор переглядывавшиеся нерешительно, закивали с ожесточением. Закосил испуганно на народ сельский староста, приспешник коммунистический, председатель колхоза Василий Ерну. Собрался было сказать что, да народ не позволил. Затолкали у телеги, рот заткнули. Потекли из глаз Василия слезы. Заставили слушать еврокомиссара, новой властью в деревню присланного. Серега же, сжимая в руках мятую кепку, – думал подкатить на броневике, но денег в стране не было, – продолжил.

– Братцы, вот какая фанаберия получается, – сказал он.

– Или катавасия, если совсем уж по-ученому, – сказал он, смеясь с крестьянами, глядя радостно, как лица их суровые разглаживаются, словно воды Днестра, что после проливных дождей успокаивается.

– Антропология, в общем, – сказал он, хохоча с народом.

– Власть новая, наша, европейская, – сказал он.

– Все для народа хочет сделать, чтобы, значит, крестьянин как в Европе жил! – сказал он.

– А не как в Рашке сраной… советском говне! – сказал он.

– Власть наша народная, из народа, и для народа, – сказал он.

– И, значит, мужики, будем все для вас теперь созидать, – сказал он.

– Бывших – гнать поганой метлой! – велел он.

– Это первая часть плана, а потом… – достал он из кармана пакет с инструкциями из центра.

– Перво-наперво, в жопу хариться начнем все, чтобы, значит, как в Европе, – сказал он.

– Дальше…. колхоз отменяем, все делим поровну, чтобы, значит, частная инициатива… – сказал он.

– Дом культуры переделываем в церковь… Европе будем молиться, чтобы, значит, дождь послала, или там, солнце, – сказал он.

– Трубы поливочные сдаем на цветные металлы, один хер дождь Европа пошлет, – сказал он.

– Никто ничего не делает, все сидят по домам, смотрят шо «Лото Миллион», баб собрать в течение суток и всех эшелоном отправить в Европу, еба… работать, – сказал он.

– Вот такая мужики, программа, вот такое светлое будущее! – сказал он.

– А если кое кто кое где у нас порой, – сказал он.

– Все с жалобами сразу приходим в еврокомиссариат, мы суку за жабры и в расход, – сказал он.

– И начнем прямо сейчас, с председателя краснопузого… – сказал он.

– Отвечай, сука, ты жид или русский? – бросил он с телеги зло.

Завопил Василий жалобно, заматерился. Свой он, свой, молдаванин, румын даже! как все, как все…

Да поздно. Толпа мужиков осерчавших волокла уже председателя бывшего к столбу позорному. Кто цепь на шею наматывал, кто сено волок да дровишек, кто уже костерок разводил. Заткнули рот председателю, вилы в грудь воткнули, глядели зверовато, как горит плоть человечья…

Когда догорел коммунист Ерну, разошлись мужики по домам.

А комиссар по Европе, присланный власть новую в село устанавливать, к себе в бюро пошел. Красивое это название на табличке было написана, а та – к дверям мазанки кривой приколочена. Печь слабая еле тянула, топчан скрипел, окна заколочены были, потому что стекла давно в халупе этой выбили… Закурил Серега папироску, задумчиво в рот напомаженный – по моде революционно-европейской, помаду сиреневую использовал – совал ее, кольца пускал. Глянул на туфли «Минзано», 500 евро пара, в грязи густой и непролазной испачканные. Непролазна и дремуча деревня молдавская, да что делать… Поднимать страну надо, веками советской власти в пучину безграмотности да нищеты погруженную… Вспомнил Серега, как председатель молодой, европейской республики, товарищ Влад Филат, учил его, несмышленного евроработника по агитации.

– Жизнь пройти, Серега, не в поле кукурузы обдристаться… – говорил любимый всеми товарищ Влад, папиросинку посасывая, да пустым чаем ее запивая.

– Ты в народ пойдешь, а он, народ, от тебя живого слова ждет, – сказал он.

– Скажем, вместо «передок» говори всегда «манда», не стесняйся, – сказал он.

– Народ любит честно…. прямо… по-европейски, – сказал он.

– Скажем, заместо вазелина можно и сальца свиного. – сказал он, морщась, почему-то.

Смотрел Серега на Вождя участливо, чувствовал, как гневом скулы наливаются, словно помидоры земли молдавской – соками ее. Любимый вождь, дорогой человечек, молодой еще, тридцать шесть всего, а уже выглядит, как старик. Полысел, волосы с жопы на голову пересаживать пришлось. Хромал еще после покушения паскуды из бывших, Наташи Морарь. Та стреляла в вождя пулей, в яде вымоченной… Хорошо, спасли любимого товарища, а Наташку расстреляли. С тех пор товарищ Филат так и не оправился. А все почему? Заботы, хлопоты. Страну из варварского советского болота вытягивали. Не щадя себя, конный поход на Гагаузию товарищ Влад направил. Пришлось кое-кого расстрелять, не без того. Зато и Гагаузия теперь – Европа! И Гагаузия теперь губы красит! Да что там гагаузия отсталая с крестьянами ее тупыми.

Вспомнил Серега, сколько работы в Кишиневе провести пришлось. Бывших пачками в ров свозили, что на Комсомольском озере, да растреливали. Партаппаратчиков, инженеров, рабочих всяких… И ведь прав, прав оказался Филатка – как гениального вождя товарищи за глаза звали – произошел в Молдавии, до того отсталой, настоящий бум революционной культуры. Один революционный поэт Володька Лорченков и его поэма «Кое-что в революционно-европейских штанах» чего стоит! Злые языки, правда, поговаривают, что Володька придуривался, потому что военнопленным себя считал, и все мечтал в Москву сбежать. Но пусть болтают! Хотя паспорта выездного Володьке на всякий случай не давали. Запретил товарищ нарком по культуре, Анатол Цэрану. Он же и стихи на смерть Володьки написал, когда тот скоропостижно застрелился, оставив записку:

«Товарищи Партия, Европа и Народ. Прошу Вас простить мое дезертирство с трудовгго писательского фронта. Не судите строго. Лодка любви потерпела крах о скалы отсутствия центрального отопления, нормальных продуктов, и писчей бумаги, конфискованной на календари „К первой Европятилетке“. Заботу о своих близких предоставляю товарищу Партии. Стоимость патрона, которым я выстрелил в свое горячее революционное европейское сердце, прошу вычесть из моей заработной платы за первый триместр этого года, после вычета всех налогов. Троекратное ура Европе и европейской Интеграции. Ура!!!»

Записку прочитали публично, перед толпой, пришедшей Володьку хоронить. Чтобы, значит, ни у кого сомнений не было в том, что сам ушел, сам, а не был умучен ЕвроЧК, как поговаривали в народе. Народ… Поморщился Серега. Потом стихи наркома Плугару вспомнил. Посветлел лицом, лег на топчан, туфлей не скидывая. Процитировал про себя строки, наизусть выученные, любовно:

кроха сын к отца прийти
и спросить немножко
что такое вери велл
а что есть прямо хелл
папа-Бог ответить сына
для начала, мы едины
ты и партия, народ
в рот его в банана рот
ты сегодня и река
в поле стебель колоска
ты ракита под кустом
ты береза за бугром
в поле каждый таракан
и в буфете ты стакан
неделимая ты сущность
триединая в одной
только пусть не разбегутся
как придем мы за тобой
триединый ты для понту
для расстрела ж ты один
вот стоишь на полигоне
коммунарка. гражданин
в синяках весь и побитый
словно пес ушИ прижав
если я скажу, товарищ
ты и слаяешь – гав-гав
с пистолетом убедил я
сделать все, чего прошу
вот поэтому победа
будет с нами, парашют
золотой мы вам не дарим
быдло бывшее, о, нет.
а теперь размер забуду
и скажу Вам:
да здравствует Европейская Интеграция
да здравствует наша молодая нация
всем жидам и русне назло
мы обреем свои головы на-го-ло
волосами набьем матрацы европейские
ценности защитим лесбиянские, гейские
союз атлантического партнерства защитим
дорогу старой коммунистической чуме не дадим
мировой пожар европейский раздуем
экономику страны как лягушку в сраку надуем
троекратное ура нашему вождю
мы любим его, нашего Во-Ло-д-Ю
и каждый кто не любит его
станет жертвой расстрела на-ше-го
славься Европа, славься ценность протестантско-релятивистская
сгинь как в омут, сволочь большевистская
мы нашу Молдову рацветим цветами радуги
встанем в круг, взявшись за руки
и посмотрим, у кого настоящая эрекция
а кто так… к нам попал по протекции
евровик настоящий, миг наслажденья лови
он весьма краток, такова c’est la vie

…каков поэт! Гений! Народ на похоронах Володьки, стихи слушая, плакал. А Володька в гробу молчал непривычно для всех, да синел. Поговаривали, что это от побоев перед смертью в ЧК, и что, мол, Володька еще стих сочинил там про жирафа, почему-то и звали жирафа, как ни странно, Миорица. Но евровики объяснили, что цвет лица у Володьки такой от природы – родня у него была из молдаван эфиопских, русня белесая да жидовня рыжая к поэту революционному отношения не имела, конечно, вот и черный он, как уголек, поэт наш революционный.

А стихи про жирафа – апокриф.

В смысле, физдеж.

Вздохнул агитатор Серега, горький дым папироски выпуская. Как далека была сейчас столица Кишинев – с ее культурной жизнью, которая так манила Серегу – от этой Брюсселем забытой деревни. Балет, кино, литература… Все хотелось потрогать, ко всему быть причастным! Но партия сказала надо, значит надо! Культуркой и потом можно заняться, а пока – деревня, мужики эти тупые… Завтра баб надо в Европу отправить, а вечером решить, кого в священослужители культа европейского назначить. Значит поспать, поспать…

Задремал Серега Лянкэ, сердце комиссара свое под рубашкой сине-золотой чувствуя, захрапел раскатисто, как волна народного гнева, смывшего с земли Молдавии красную заразу…

…штабс-капитан Лоринков трясущимися от напряжения руками вытащил из-под овчины огарок. Руки дрожали, потому что последние пять верст до деревни на них капитан и полз. Торопился, волочил за собой ногу простреленную. Боялся быть застигнутым патрулем евровиков-комиссаров. Те объезжали страну, недобитков выискивая. Штабс-капитану Лоринкову – русскому, бывшему, при старом режиме в библиоеке работавшему, – грозил расстрел на месте. А если бы еще стихи нашли про жирафа, переписанные собственноручно Лоринковым с оригинала, выведенного кровью поэтом Лорченковым в подвалах ЕвроЧК, так еще бы и мучили перед смертью. В ту же что и Лорченков камеру Лоринков попал случайно, когда поэта уже уволокли на расстрел. Сбежал из ЧК случайно, – везли в фургоне с надписью «Хлеб» по Кишиневу, машина остановилась на красный свет, водитель неопытный попался…. Лоринков прыгнул, побежал, себе не веря и храбрости своей, получил пулю в левую ногу, добрался до пригородов, там заночевал в сарае чьем-то, а ночью ушел в сторону деревни… Здесь его дальний родственник спрятал, крестьянин Санду Вакуловский. Схоронил в амбаре. Принес поесть, лучину…

При слабом свете вчитался штабс-капитан в бумажку…
жираф высоченый на поле стоял
большой, дружелюбный, он травку щипал
он был не как все… нет, конечно, не гей
он просто бросался расцветкой своей
в глаза всем животным и птицам с небес
и дело не в том, в камуфляже иль без
он просто был странный, был просто другой
для флоры и фауны весь не такой
и страного не было в этом ничуть
друг мой, на минуточку, ты не забудь
жираф ведь стоял на молдавском на поле
и значит, он не жил в Африке более
конечно он выглядел здесь очень странно
совсем не как в Африке желтой саване
и вот молдаване решили жирафа убить
несчастного со свету сжить, погубить
они его в сети густые поймали
на досках на площади быстро распяли
казнили, ироды, ужасно, на смерть
за что же жирафу такое несчастье?
вина его есть, но поверь, лишь отчасти
вина его, друг мой, лишь в том
что он для Молдавии слишком большой
что он для Молдавии слишком чудной
так я для Молдавии слишком умен
так я для Молдавии слишком чудён
за это в Молдавии буду казнён
поэтому я, друг мой ситный, жираф
поэтому я словно Франции граф
что под гильотиною пишет свой стих
пока рев толпы вдалеке не затих
жираф я, жираф, я – копытный чудак
а если по-честному, просто мудак
да-да! нет… не нужно меня утешать
мне нечего больше тебе рассказать…
мудак я, ведь угораздилось мне
с талантом родиться
– и в этой стране!

Закончил штабс-капитан стихи читать. Молча родственнику своему, из механизаторов-ударников, протянул. Читал стихи про жирафа крестьянин Санду, на румынский для других переводил. Кружком сидели селяне, на штабс-капитана поглядывая. Собрался здесь весь круг бывших – агроном, инженер, тракторист, механизатор, учитель… Все, кого за ненадобностью в Европе теперь отменили! Оттого мужики налились злобой на власть новую, евроинтеграционую. Да и жен жалко было на чужбину отправлять. Предали классовые интересы они, слушали штабс-капитана внимательно.

– Мужики, – говорил тот с жаром.

– Евроактив кончать надо, – говорил он.

– Иначе жизни не будет… не дадут… – говорил он.

– Заразу сразу надо… с корнем… – говорил он.

– В России тоже так было… недоглядели… – говори он.

– Сто лет потом кровью умывались… – говорил он.

Переглядывались кулаки красные, кивали согласно. В соседней деревне евровики так всех разъевроинтегрировали, что ни одной живой души не осталось. Когда выступать, знать хотели.

– Прямо сейчас и пойдем, – сказал штабс-капитан.

.. Спустя час группа людй с ружьями вышла на главную дорогу села. Штабс-капитана Лоринкова несли на двери, как на носилках. Стучали в двери домов евроактивистов, били их влет, как утку… Раздавался стук, распахивалась дверь, звучал выстрел, валился заспанный хозяин на спину, в крови весь… Еврокомиссара взяли спящим, не порешили сразу. Повели к реке. Там он достойно смерть принял, хотя и не без агитации. Сказал:

– Мужики, думаете, он за вас, за ваше будущее? – сказал он, кивнув на штабс-капитана, с нездоровым интересом за расправой следившего.

– В кабалу он вас хочет… в советскую… – сказал он.

– За вас помираю, мужики, за ваше будущее, – сказал он.

– А этот… он небось и жид еще – сказал он про штабс-капитана Лоринкова, повернувшего профиль свой пресыщенно-патрицианский к сцене казни.

Не слушали мужики, злы были. Смирился еврокимиссар Лянкэ. Дал связать руки, сманикюром европейским, протянул шею – от депиляции гладую – в петлю веревочную, на другой конце которой камень трехпудовый громоздился. Вдохнул последний раз воздух чистый, молдавский. Глянул на Днестр, послушал звон колокольцев овечьих. Хотел сказать еще что-то, да мужики уже сталкивали в воду. Ушел комиссар на дно с камнем…

– Бульк… – штабс-капитан сказал, на водоворот глядя.

…Еврокомисара почти меяц глодал огромный сом, которого поймали весной на жареного воробья и подали на Храм Евросела. В желудке рыбины нашли лишь палец с перстнем с алмазом в сорок каратов.

…В ночь расправы мятежники вернулись в деревню. Утром к ним подтянулись мужики из других сел. Спустя месяц группировка воставших насчитывала пять тысяч человек, и центральной власти пришлсь высылать карательный отряд с пулеметами и легкой артиллерией. Сражения продолжались почти год, пока глава нового экспедиционного корпуса, Л. Тулбуре, не решил применить газы и практику взятия заложников из семей мятежников. Так Каларашский мятеж был подавлен. Санду Вакуловский погиб в бою, отстреливаясь, сдаться в плен не пожелал. Штабс-капитан Лоринков ушел плавнями Днестра в Гагаузию, потом в Турцию. Отуда перебрался в Париж, шоферствовал. Опубликовал книгу воспоминаний и стихотворение, принадлежащее, якобы, перу поэта Лорченкова. Из Парижа перебрался в Мексику. Оттуда вернулся в Молдавию через 40 лет, поверив обещанию центрального молдавского правительства об амнистии.

В Кишиневе штабс-капитан Лоринков сразу же попал в ЕвроЧК, и был за сутки до расстрела избит и посажен в ту же камеру, где сидел когда-то в годы молодости. Стих про жирафа, выведенный кросью на стене, замазали. На новом слое штукатурки кто-то нацарапал:

Солнца в окне дрожь беспощадная
чу, за решеткою ругань площадная…
мне все равно, этим утром я к Солнцу
выйду проветрить старые кости
в нем растекусь протоплазмы кусками
нет, не останусь я с вами
ни на минуту ни на мгновенье
дарит мне Солнце забвенье
забвенье…


Эфиоп

– Ну что за быдло эти молдаване, – сказал журналист Лоринков.

– Грязные, убогие, оборванные, – сказал он.

– А еще в Европу хотят… ишь, умники, – сказал он.

– Европу им подавай, – сказал он.

Молдаване, молча, слушали.

Ни один из них не говорил по-русски, и поэтому они просто не понимали, что говорит журналист Лоринков. А тот не знал румынского, поэтому ему было все равно, что скажут про него молдаване. Так они и жили: Лоринков и Молдавия. Как говорится, 35 лет вместе, подумал зло Лоринков. С ненавистью вспомнил Солженицына. Повезло козлу бородатому! Дача в Вермонте, Нобелевская премия, почет и уважение, слава… А за что, спрашивается?! Только за то, что Солж провел несколько лет жизни на Крайнем Севере. Ну так и Лоринков там провел пару лет жизни. И вообще, всякий русский бывал на Крайнем Севере… Тьфу! Лоринков сплюнул. Крестьяне сняли шапки.

– Рабы, рабы… – сказал Лоринков своему фотографу.

– Правильно про них Пушкин писал, – сказал он.

Процитировал:

…Вонючий грязный Кишинев
Страна господ, страна рабов
Когда же я тебя покину
И прах твой с ног своих отрину
Воспоминания плесну, словно в урыльник
И зазвенит на бал будильник…
Когда же я смогу опять
Девиц в Санкт-Петербурге мять?!…

– Примерно так, – пересказал он стихи Пушкина фотографу.

Тот промолчал, протирал спиртом линзу своего мудренного аппарата.

Как и все «технари», закончившие политехнический институт неважно в каком городе Советского Союза, фотограф, во-первых, занимался не своим делом – по специальности он был кем-то вроде наладчика линий оборудования-не-поймешь-чего – а, во-вторых, не говорил ни по-русски, ни по-румынски, ни вообще по-человечески.

Просто представлял советскую техническую интеллигенцию.

Мычал ласково под песни Окуджавы и Володи Высоцкого, которые лились из кассетника в его старенькой «Тойтоте», да писал что-то про Стругацких на форумах в интернете. Да, фотограф работал, по совместительству, и водителем. Редакция экономила. Лоринков, поморщившись, вспомнил невыносимые три часа из Кишинева в сопровождении бесконечного нытья Окуджавы. Милая моя. Солнышко лесное. Ну и так далее и тому подобное. Сплюнул.

Крестьяне снова сняли шапки.

Лоринков покачал головой. Зачем они с фотографом приехали в село Ларгу, он и сам не понимал. Все равно он все придумает сам, как делал все 20 лет своей работы в ежедневной газете в Молдавии. Ведь он попросту не понимал, что говорили ему люди! Просто слушал их непонятную – часто и им самим – румынскую речь, кивал, гмыкал, делал пометки в блокноте… А потом сам решал, кто что скажет, и вообще – изобретал, как только мог.

Газета была уважемая. Один экземпляр как раз лежал на переднем сидении водительской «Тойоты». На обложке два мужика сосались в губы. Заголовок гласил:

«Пародист Песков и певец Пенкин в интервью „Пионерочке“: Мы категорически против пропаганды гомосексуальных браков в России!!!»

Крестьяне тупо смотрели то на городских пришельцев, то на газету. Мяли в руках шапки, слушали покорно непонятную речь. С утра председатель собрал всех, потому что к нему в офис – в смысле, сарай, где он корову доил, – зашли двое в городской одежде, приехавшие в машине с городскими номерами. Значит, начальство! Лоринков раздраженно цыкнул зубом. О селе Ларга ему нужно было написать репортаж на тему «Как живешь, село?! ” для правительственной газеты на русском языке, которую молдаване отправляли в Москву, в Государственную Думу, чтобы эти русские шовинисты поняли, наконец, что в Молдавии все хорошо, и оставили в покое молдаван.

К сожалению, по-русски никто не говорил и в правительстве Молдавии, так что Лоринков безбожно врал.

Очернял действительность, как мог. И в Думу попадали газеты с худшими новостями о Молдавии, – чистый Апокалипсис! – отчего русские депутаты десятый год искренне предлагали ввести войска в Молдавию, чтобы предотвратить гуманитарную катастрофу в этом failed state и искренне же недоумевали, отчего молдаване из-за этого на переговорах так нервничают.

…вот и сейчас Лоринков уже все придумал для репортажа. Это будет село, жители которого продают почки, чтобы оплатить свадьбы детей и похороны родителей, понял он. Решил, что нужна живописная деталь. Скажем, один из селян будет священник, а жена бросит его из-за работы в Италии. Поп напьется и провозгласит крестовый поход на Италию, на границе их расстреляют из пулеметов румыны… Что еще? Нужна любовная история, денежная… Уже и заголовок придумался. «Все там будем»…

– Вася, ты снимай, – сказал он фотографу Николаю Ивановичу.

– А я уже потом под каждую рожу и фамилию придумаю, и историю, – сказал он.

– Снимай крупным планом, а я их пока отвлеку, сказал он.

Откашлялся. Достал ноутбук, открыл «гугл-транслейт». Ввел в окошко текст, сохраненный. Нажал – «румынский перевод».

Сказал:

– А сейчас я почитать вам свои стихи.

Стал декламировать:

от жажды умираю над ручьем
глаза ищу, но не могу найти, лицом
твоим любуюсь, хотя давно не рад
ни рембрандту, ни дюреру, ни баху
один лишь моцарт
да, я ретроград!
да, дал я маху
когда балладу о повешенных писал
поэзии
магический кристалл
любви, надежды и природы
увы, не достает меня лучами
любимая
пусть с вами
или без вас
я как без соли ананас
что у кота повис на вилке
стою я с жаждой над ручьем
развилка
и жизнь моя сошлись: пойду направо
душу потеряю. влево
счастья не найду
о люди, братья, я взываю к вам
взгляните на меня, вишу я чередой печальной
и где-то в твиттере гундит navalny
не знаю, кто это и что
но он зудит, гундит и спамит
иди, navalny к ебемаме
сюда без спроса ты пришел
как и ко мне в жж
а я меж тем лежу уже
лицом в ручье, в земле ногами
и девочка с невинным орегами
стоит у изголовья моего
ее простое, руское лицо,
и волосы до пояса свисают
я ненавижу морализм Руссо
но в данном случае жан-жак
весь мир учивший зубы чистить
оказался не дурак
есть ценность вечная
любовь
что вечной рифмой словом
кровь
повелевает
мой прошлогодный снег не тает
стою я в лунном свете
недвижим
присядь родная. полежим.
целуй меня, не сплевывай
кусайся
есть только ты, немного слов, и жажда
что надо мной довлеет
над ручьем
мы о нем
с тобой
споем…

Замолчал. Поморгал, прогоняя с глаз слезу. Сказал:

– Ну как вам? – сказал он.

Потом махнул рукой, глаза платочком промокая.

Лоринков обожал свои стихи и последнее время очень жалел, что не пошел по литературной части. Ведь были, были же в юности задатки! Но все сожрали беспутная молодость, Молдавия, и изматывающая газетная работа. Именно в таком порядке, с сожалением констатировал Лоринков. Сейчас, 35—летний, он держался из последних сил, которые давала ему последняя надежда. То был маленький, квадратный кусочек картона с голограммой, вклеенный в паспорт Лоринкова. Журналист выиграл «грин-кард» в США и получил вид на жительство. И вот уже через две недели он должен улететь. Навсегда! И в США Лоринков собирался заняться, наконец, как всякий эммигрант, двумя вещами: во-первых, начать гадить на свою бывшую родину в соцсетях, а во-вторых – литературой.

Для прозы, правда, было поздно – болела спина, пошаливал желудок, да и нервы были ни к черту. Десять часов у стола в день не потянуть.

Зато оставалась поэзия!

В конце концов, стишок сочинить – дело минутное. А потом можно целый день выпивать… По крайней мере, так объясняли свой выбор поэзии все знакомые Лоринкова из Союза Писателей Республики Молдова, когда еще могли говорить. В смысле, в первой половине дня.

Америка, Америка… Нам стали слишком малы твои тесные джинсы, так что мы оставляем их в Молдавии и едем к тебе, родная, подумал Лоринков.

Подумал об этом еще раз, и улыбнулся. Сказал:

– Нафоткал, Лёня, – сказал он фотографу.

Тот пробурчал, промычал что-то. В гундосне его Лоринков различил лишь что-то про «физиков и лириков». Ничего, подумал Лоринков. Скоро я забуду и тебя, и газету, и Молдавию, и вообще все. Солнце, яркое Солнце будущего светит мне в глаза, подумал он. Сказал:

– Ну раз так, поехали отсюда, – сказал он.

– Нам лишь бы фотографии были, а текст я и сам… – сказал он.

– М-м-м-мр-рр-р-р-р, – пробурчал что-то неодобрительно фотограф.

Лоринкову почудилось слово «фактчекинг». Журналист усмехнулся, пожал плечами. Пожал плечами. Сказал напоследок крестьянам:

– Быдло, вот вы так ничего и не поняли, – сказал он.

– А ведь только что перед вами выступил великий поэт, – сказал он.

– Событие мирового масштаба, – сказал он.

– Два раза к вам, в Бессарабию занюханную, заезжали великие поэты, – сказал он.

– Первый раз я, – сказал он.

– Второй раз Пушкин, – сказал он.

– Между прочим, у меня в семье тоже был эфиоп! – выкрикнул он тщательно продуманную и сфальсифицированную легенду, чтобы все, вспоминая о нем, сразу же вспоминали и Пушкина.

– Так что мы с Пушкиным оба эфиопы и оба гении!!! – крикнул он.

Крестьяне, молча, смотрели на городских. Мяли в руках шапки. Пастух Василика даже обомочился потихоньку, потому что поднять руку и отпроситься до ветру ему не хватило смелости. Уж больно задиристыми выглядели городские. Лоринков сел на переднее сидение. Поднял брови, увидев лицо фотографа в лобовом стекле.

– В чем дело, Игнат Семенович, – спросил раздраженно Лоринков.

– Пф, пф, ш-шшшш, – сказал фотограф.

Это значило, что спустило шину.

…ночью крепко спящих и пьяных Лоринкова и фотографа– – ради которых, как положено в молдавском селе, устроили свадьбы, крестины и похороны, чтобы потешить иностранцев или городских – положили на носилки.

Примотали руки к палкам. Понесли в поле. Аккуратно положили.

– Василий, – обратился к агроному сельский председатель Никита.

– Oui (да – фр.), – сказал Василий, начавший окапывать носилки с гостями.

– Etes-vous sûr que nous fassions tout correctement? (вы уверены, что мы все правильно делаем – фр.) – спросил Никита.

– Certainement. N'avez-vous pas entendu ce qu'il a dit? (конечно! вы что, не слышали, что он сказал? – фр.) – сказал Василий.

– A vrai dire je n'ai aucune idée de ce qu'il nous a dit (по правда говоря, ничего не понял – фр.), – смущенно признался Никита.

– Moi aussi, mais ce n'est pas du problème (да и я не понял, ну и что – фр.), – пожал плечами Василий.

– Il est important que trois fois a ète prononcee mot «éthiopien» (главное, что им три раза было произнесено слово «эфиоп» – фр.), – сказал он.

– Alors quoi? (и что? – фр.) – не понял Никита.

– Nikita, vous – comme toujours, – ne lisez rien (вы, как всегда, безграмотны – фр.), – раздраженно бросил Василий.

– Rappelez-vous du Hérodote! (вспомните о Геродоте – фр.) – напомнил он.

– Alors quoi? (и что? – фр.) – не понял Никита.

– Je suis à bout de nerfs à cause de vos questions! (меня начинают выводить из себя ваши расспросы – фр.) – рассердился Василий.

– Mais si… (но отчего же… – фр.) – растерянно ответил Никита.

– Hérodote parla des Éthiopiens qui ont sacrifiè leur roi chaque année (Геродот говорил о том, что эфиопы приносили в жертву своего царя раз в год – фр.) – напомнил Василий.

– Pensez-vous que cet homme étrange… Est-il le roi éthiopien? (думаете… этот странный человек – царь Эфиопии? – фр.) – удивился Никита.

– Non, mais il n'est pas nécessaire faire tout littéralement quand on fait la magie (нет, но в магии главное не буквализм, – фр.) – бросил Василий.

– Assez qu'il est Ethiopie et nous sacrifions la victime… Et voilà… c’est la hic (достаточно того, что он эфиоп и мы принесем его в жертву, вот и все, вот и вся недолга – фр.), – сказал он с надеждой.

– Peut-etre nos champs vont enfin récolter! (может быть, наши поля начнут, наконец, плодоносить! – фр.) – сказал он,

– Sinon, nous allons mourir de faim (иначе, мы умрем от голода» – фр.), – сжал он губы.

Крестьяне села Ларга разговаривали толькопо-французски.

Ведь из сельской школы за 25 лет назависимости, уволились все учителя, кроме старенькой преподавательницы французского.

Поэтому крестьяне села Ларга не знали никаких других языков.

И не читали ничего, кроме Геродота, курс которого преподавательница французского взяла на себя еще в 1984 году за дополнительные полставки.

Агроном Василий, придумавший трюк с жертвой, – на то он и агроном, ответственный за урожаи и надои, – бросил последний штык лопаты. Выпрямил спину. Оглядел село, собравшеемся вокруг жертв. Журналист Лоринков и фотограф приходили в себя, моргая в свете факелов. Во рту каждого торчал толстый пучок петрушки, головы были украшены венками. Страшно отсвечивали в глазах жертв перекошенные из-за пляски факелов лица крестьян.

– У-у-у-а-а-а-амммм… – сказал журналист Лоринков.

– Дезоле, мэ жё не парль па румэн (простите, я не говорю по-румынски – фр.) – сказал Василий.

– О рёвуар, мез етьопен (до свидания, мои эфиопы – фр.), – сказал Василий.

Занес лопату.

…подарки Полюшку-Полю закопали прямо на месте жертвоприношения. Над ними насыпали огромный курган. Спустя пятнадцать лет археологи, случайно проезжавшие через село Ларга, решили здесь копать. Нашли два тела в традиционной молдавской одежде раннего средневековья, с орнаментом раннего средневековья, и с традиционной молдавской керамикой раннего средневековья. А еще с аккуратно отрубленными головами – тоже, получается, раннего средневековья. Судя по величине холма, поняли археологи, речь идет об очень важных персонах. Скелеты бережно собрали, пронумеровали кости, и выставили в Национальном музее Молдавии, в городе Яссы.

Находки назывались «Ларгчанские цари».


Последний солдат империи

– Спускайся, идиот! – кричали солдаты.

– Больно не будет! – обещали они.

– Не корчи из себя героя! – злились они.

– Давай, урод, не порти нам весь день! – орали они.

Лейтенант молдавской армии Юкианел Мисимеску горько покачал головой.

– Быдло гребанное, – прошептал он.

– Ничтожество, – сказал он негромко.

– Плесень на бортах блестящего корпуса империи, – сказал он.

После этого Юкианел расстегнул роскошные брюки с лампасами – лучшего шитья в городе, – и помочился на солдат. Ответом ему был взрыв ярости. Солдаты грозили кулаками, плевались, и вообще, вели себя недостойно. А ведь путь воина, – думал лейтенант, – предполагает немногословие, сдержанность и ледяную улыбку на лице в любые моменты жизни.

Так что лейтенант холодно улыбнулся и стряхнул последние капли.

Медленно вращаясь, – словно в каком-то блокбастере, – они полетели вниз, отчетливо видные из-за своей яркой желтизны на синем июньском небе Молдавии тем, кто стоял внизу, задрав головы. Капли летели, пока лейтенант, застегивавший ширинку, выпрямлялся. Летели, когда лейтенант поправил на плече роскошную золотую ленту, на которой была нарисована голова быка – старинный молдавский герб. Все следили за каплями, словно завороженные. Оцепенение прошло, когда капля попала прямо в лоб командующему генеральным штабом Молдавии, генералу Андрюхе Попову, и разлетелась от удара тысячью мелких желтых микроскопических брызг. Какое прекрасное зрелище, подумал лейтенант Юкианел. Надо бы написать об этом стихотворение, подумал Юкианел. Если успею, подумал Юкианел. Солдатня внизу в ярости завыла, кто-то уже тащил лестницы. Лейтенант пожал плечами, и, глядя в телекамеры, выстроившиеся внизу фалангами, понял, что пора заканчивать. Чувствуя себя последним Мессией, лейтенант крикнул:

– Лишь верность традициям средневековой Молдавии обязывает меня совершить этот поступок неповиновения!

– Сука, на, – кричали солдаты.

– Братцы, так мы с вами протрахаем наследие наших великих предков, – кричал лейтенант.

– Гандон! – кричали солдаты.

– Укрепите свой дух и становитесь под знамена, – кричал лейтенант.

– Гнида! – орали солдаты.

–….! – орали солдаты.

–…., – орали солдаты.

…лейтенант кричал и кричал, чувствуя, как на его глазах выступают слезы, как голос его срывается, как затмевает в глазах все пелена.

– Друзья, так мы с вами… – попытался он было снова крикнуть что-то солдатам, но услышал в ответ лишь рев.

Выкрикивая никому не слышные, лозунги и призывы, лейтенант осторожно подошел по крыше к шпилю, на котором висел трехцветный флаг Молдавии, и спустил его под возрастающий рев солдатни. Вынул из-за пазухи красный флаг с золотистой мордой быка – знамя средневековой Молдавии, – и поднял его над Генштабом Молдавии. Блеснул прицел снайпера. Побоятся стрелять, знал лейтенант. Заложников спасать станут, знал лейтенант. После чего вернулся к краю крыши и последний раз попробовал призвать к патриотизму парней.

– Парни, будьте же патриотами Молдавии! – крикнул он отчаянно.

Нецензурная брань была ему ответом. И это армия страны, подумал горько лейтенант, наглухо задраивая чердак на случай штурма с вертолета. И это лучшие, горько качал он головой, возвращаясь в кабинет с заложниками. Там лейтенант уселся у окна, и начал демонстративно пить чай. Рядом поблескивала сабля, украденная из национального музея Молдавии. Лейтенант глядел на нее неотрывно, как минутой раньше – на землю с крыши. И сабля, как и земля с высоты, манила его.

Лейтенант готовился к смерти.


* * *

Началось все с секса.

Сначала молдавский курсант Игорь Коноваль вступил в Отношения со старослужащими военного училища.

После этого Игорь решил, что он эстет, нигилист и наследник японского писателя Юсимы Мисимы. Он даже написал эстетский роман про это, хотя тему, конечно, выбрал не связанную с древней Японией. Ведь каждый творец должен быть связан корнями с той землей, на которой он родился и жил, знал Игорь, потирая задницу. Она питает его, словно почва – дерево, думал Игорь, осторожно проверяя, ничего ли не разорвали ему грубияны со старшего курса. Иными словами, если эстет и слуга своей страны – это прекрасная сакура, то его Родина – почва, которая питает эту сакуру, думал Игорь, отправляя домой письмо с просьбой прислать ему парочку банок какого-нибудь смягчающего крема.

Родители – простые молдавские крестьяне – как всегда сэкономили и прислали Игорю две банки гусиного жира. Мажь ими руки, сынок, и не будут ни у тебя мерзнуть, писал в письме суровый дедушка Игоря, морщинистый немногословный крестьянин. Благодаря дедушке Игорь и попал в военное училище. Наблюдая за тем, как паренек беспомощно выводит те десять букв, что есть в молдавском алфавите, и которые он выучил в школе, и неумело пытается завести трактор, дед сказал:

– К наукам не склонен, работать не умеет…

– Значит, самое место парню в национальной Армии Молдовы! – сказал он.

Спустя год Игоря провожали в военное училище всем селом.…

пройдя испытания для настоящего парня, в училище Игорь возмужал. Он прочитал всего Мисиму, сфотографировался на фоне дерева в стрингах и выправил себе новые документы. К выпуску в училище Игорь Коноваль стал лейтенантом Юкианелом Мисимеску, в честь своего кумира, эстета и военного Мисимы. Это стоило ему тридцать евро и канистру вина. Для столицы неплохо, знал Мисимеску. Один его дальний родственник из села Гидигич сменил имя на Диего за двадцать евро и половину канистры вина, но ведь в провинции все дешевле, знал Мисимеску. Так или иначе, теперь у него была новая жизнь. Это следовало отметить Символически, знал лейтенант, многое узнавший о символизме, имажинизме и многих других удивительных вещах.

Он вообще много читал, отлично стрелял, учился тактике и стратегии, разрабатывал Теорию Перманентно Расширяющейся Империи, воспитывал в себе качества эстета…

…всем этим Юкианел продолжил заниматься и в армии, куда его определили адъютантом в генеральный штаб. Здесь лейтенант Мисимеску смог своими глазами наблюдать падение страны и армии. Генералы целыми днями ничего не делали, ловили мух, отрывали им крылышки и устраивали бега по стратегическим картам страны. Солдат за деньги отправляли на собрания баптистов массовкой, и поручали им сбор винограда.

Но самый большой удар Генштаб нанес лейтенанту в тот день, когда появилась реальная возможность напасть на соседей и увеличить территориальные владения государства. Мисимеску хорошо запомнил этот день. То был День независимости Украины. Все украинские пограничники сейчас спят, нажравшись спирта, – знал Мисимеску, выезжавший летом на шпионский отдых в Коблево, – и Молдавии ничего не стоит двумя полками захватить всю Одесскую область. Когда Мисимеску попросился с этой отличной идеей на прием к министру обороны, тот лишь посмеялся и отправил лейтенанта драить очко. Причем в переносном смысле! Так что Мисимеску, вместо того, чтобы скакать на белом жеребце во главе карательного экспедиционного корпуса на Одессу, стоял на корточках над унитазом, и прочищал его руками. Унитаз не чистили все двадцать лет независимости Молдавии. Пахло традициями…

Ничего, воспитаю дух, подумал Мисимеску.

– Ничего, воспитаю тело, – сказал Мисимеску.

– Ниче… – сказал Мисимеску.

– Буэ, – сказал Мисимеску.

– Буэ-буэ, – блеванул Мисимеску.

Это не просто мой ужин вырвался наружу, подумал Мисимеску.

Блевотина покинула меня, словно дух патриотизма – генеральный штаб, понял Мисимеску.

В тот день лейтенант Юкианел Мисимеску решил устроить государственный переворот в Молдавии.


* * *

Теория Постоянно Расширяющейся Империи была изобретением Мисимеску.

Она осенила лейтенанта Мисимеску в то время, когда он изучал труды Канта и Макиавелли, и штудировал книги «Настольная книга будущего командира», «Настольная книга будущего флотоводца», и смотрел молдавское национальное телевидение. Там как раз показывали фильм «Очень приятно, Штефан». Штефаном звали каменного мужчину, который стоял в центре Кишинева, и которому молодожены приносили цветы в мае, июне, июле, августе и сентябре. А в остальные месяцы в Молдавии не женились, потому что овощи дорогие. Так вот, Штефан, – как узнал лейтенант из фильма, – был не просто покровителем свадеб, а великим молдавским государственным деятелем.

– Величайший государь Европы, – говорил диктор в фильме.

– Глыбища и человечище, – говорил ведущий.

– Не чмо какое-то! – добавлял он.

Оказывается, при Штефане и Молдавия была огромной страной, узнал Мисимеску. При нем, ну, Штефане этом, Молдавия простиралась от Владивостока до Канарских островов. Это если с востока на запад. А если с севера на восток, то Молдавия была от Осло до Малой Азии. Весь мир говорил по-молдавски! Все женщины танцевали молдавские национальные танцы, все мужчины пили молдавское национальное вино. Вся культура мира произошла от молдаван! Даже серьезные ученые это подтверждали. Один из них, сидя в кадре фильма, говорил в микрофон умные вещи. Мисимеску с восторгом постарался запомнить, как выглядел мужчина, потому что лейтенанту очень понравился стиль одежды мужчины. Тот был в лиловой рубахе, расстегнутой до ширинки, и на его волосатой груди блестела золотая цепь. Под мужчиной было написано «Марк Ткачук, сын археолога».

– Ой, ну шо, и шо, я вам шо сказать хочу, – говорил он, кривя губы и подергивая небритой щекой.

– Хочу сказать шо Штефан это был мультикультурный, полифлоральный, пероральный когнитивный дискурсант, – говорил мужчина.

– Ну типа такая муйня, – говорил он задумчиво.

– Ну и само собой при нем в Молдавии было всем хорошо, жили тут типа дружно все, мультимлядькультурность, я шо и говорю, – говорил он.

– А вы точно все это знаете? – спрашивал ведущий так, что было понятно, что конечно, ученый все правда знает.

– Ой, я тебя умоляю, ты шо, не шо, шо за шо да про шо?! – говорил ученый так, что было понятно, он, конечно все точно знает.

– Мля буду, Молдавия Штефана была в натуре типа ну как бы главная страна мира, – говорил он.

– Я шо еще хочу сказать… – говорил он, ужасно кривя лицо

– М-м-м-м, э-э-э-э, – думал он вслух.

– Епать-колотить? – задал наводящий вопрос ведущий фильма.

– Ну типа того, – обрадовался подсказке ученый.

Мисимеску смотрел фильм, не отвлекаясь, и даже чуть приоткрыв рот…

Кино полностью подтверждало выводы, к которым он пришел самостоятельно! Османская империя возникла специально для того, чтобы быть противовесом могущественной Молдавской Средневековой Империи! Атомную бомбу разработали, чтобы иметь под рукой средство контроля над могущественным молдавским народом! Израиль создали, чтобы хоть как-то отвлечь и оттянуть евреев от Молдавии! Более того. Молдавия была столицей Золотой Орды, и там уже были посудомоечные машины, счета за коммунальные услуги и развитая сеть научно-исследовательских институтов!

…слушая о том, каким гигантским и могущественным было Молдавское княжество, Мисимеску гладил внезапно отвердевший член. Фильм поражал. Мир был стриптизершей, а Молдавия – шестом, вокруг которого крутился этот мир разнесчастный, с его плохо выбритым лобком, жопой с целлюлитом, и обвисшими сиськами. По крайней мере, такую стриптизершу лейтенант видел на выпускном, куда их заказало для парней Министерство обороны…

– Вот такая муйня, братцы! – закончил фильм про Штефана ведущий, подмигнул, хихикнул, и исчез.

На экране появились огромные титры:

«ТЫ ВСЕ ПОНЯЛ ЛОХ?!».

Мисимеску, вытянувшийся по стойке «смирно», кивнул и спустил…

После этого он бросился к ручке, бумаге. И стал быстро черкать. Теория Расширяющегося Государства появлялась на свет стремительно.

– Если в стране армия, то она должна воевать, – писал Мисимеску.

– Если армия не воюет, то она просто нож, которым не режут, – дивился Мисимеску своему поэтическому дару.

– Армия Молдавии должна стремительным броском пройти соседей с запада и востока, словно нож масло, – писал Мисимеску.

– Пройдя весь земной шар, как войска македонского, две части молдавской рано или поздно воссоединятся, – писал Мисимеску.

– Ведь Земля круглая! – писал он.

– И тогда армия Молдавии покроет себя неувядающей славой, – писал он.

– А что, как не слава, есть предназначение армии? – писал Мисимеску.

– Даже если мы не в состоянии покорить соседей, мы просто обязаны ошеломить их и напугать, – развивал Мисимеску мысль дальше.

…спустя два часа теория была в общих чертах письменно изложена. Мисимеску побрился, и решил, что завтра представит доклад Генштабу, а если его мнение не примут к сведению, возьмет генералов в заложники, и донесет свою точку зрения до общественности. Потом он, если армия не присоединится к нему, совершит харакири.

– Я эстет, – вспомнил Мисимеску.

Решил купить лиловую рубаху, и золотую цепочку, и собрался спать. За стеной призывно застонала соседка. Значит, к ней снова пришел мужик из инженерных частей и трахает, понял Мисимеску. Осторожно снял со стены жвачку, которой залепил просверленную карандашом дырку – стены были из гипсокартона, – и осторожно присмотрелся. В это время партнер соседки, возбудившись, бросил девушку на стену, и ринулся на нее в жажде пришпилить, словно бабочку. Но промахнулся, и угодил прямо в дыру в стену

– Агх, – сказал Мисимеску

…Время остановилось. Капали на пол кровь и глаз. Кричала что-то соседка. Ревел ее мужчина. Как прекрасно замершее мгновение, подумал Мисимеску, скрючиваясь на полу, с хером в глазнице…


* * *

…спустя месяц лейтенант Мисимеску с черной повязкой на глазу стоял перед надутыми генералами генштаба Молдавии. Те, глядя на доклад, диву давались.

–… если в стране армия, то она должна воевать, – недоуменно говорили он.

– Если армия не воюет, то она просто нож, которым не режут, – поражались они.

– Армия Молдавии должна стремительным броском пройти соседей с запада и востока, словно нож масло, – весьма удивлялись они.

– Пройдя весь земной шар, как войска македонского, две части молдавской рано или поздно воссоединятся, – хмурили брови они.

– Ведь Земля круглая! – вопросительно глядели они друг на друга.

– Даже если мы не в состоянии покорить соседей, мы просто обязаны ошеломить их и напугать, – читали они.

Мисимеску, затаив дыхание, ждал….

Он был одет в мундир, которой спроектировал сам, и который ему пошили за две канистры бензина на центральном рынке Кишинева. Оранжевые лампасы на ярко-синих штанах, мундир салатового цвета, золотые погоны, серебряное шитье, туфли в радугу… Золотая лента на все плечо, с гербом старинного Молдавского княжества. И, конечно, лиловая шелковая рубашка и золотая цепь. И поверх всего этого – роскошный бухарский халат, который Мисимеску отобрал у нелегального мигранта из Азии, когда служил в погранвойсках на реке Прут.

В общем, Мисимеску выглядел как Пиночет, займись тот погонкой верблюдов, или российский культуртрегер.

Многим так и показалось.

– Марат Гельман! – восхищенно воскликнула журналистка «НТВ», примчавшаяся из Москвы снимать репортаж про государственный переворот в Молдавии.

– Марат Гельман! – крикнула она восторженно и помахала Мисимеску сумочкой из толпы.

– Пару слов для программы «Максимум»! – крикнула она.

– А? – сказал с крыши Мисимеску.

– Пару слов… – крикнула она, но крики солдат заглушали ее.

– Че ты овца там телишься, куесоска тупорылая, ты че в натуре окуела, тварь тупорылая не слышно ни куя, – сказал Мисимеску.

– Точно Марат Гелман! – обрадовалась журналистка.

Лейтенант Мисимеску сплюнул и поссал и на журналистку.

–… чередная акция культурного неповиновения, – счастливо говорила она в камеру, смахивая стекающие по лицу струи.

–… инсталляция и культурная инициатива, – говорила она.

Сверху лилось.

– Ой мля, щас стошнит, – говорила она.


* * *

Доклад Мисимеску произвел на Генштаб, – говоря языком армии, – эффект разорвавшейся бомбы.

Военные уже вызывали санитаров, когда Мисимеску, усмехнувшись, достал из портфеля большую бомбу, и взял их всех в заложники. После этого лейтенант потребовал к себе представителей прессы и армию. Первых было больше, ведь армия Молдавии насчитывала всего пять тысяч человек. Им-то Мисимеску и прочитал свое обращение с крыши генштаба. К сожалению, солдаты оказались быдлом. Они не хотели совершать Стремительный бросок на соседей с тем, чтобы с честью погибнуть, покрыв славой знамена Молдавии.

– Братцы, так мы совсем забудем традиции средневековой Молдавии, – с огорчением крикнул солдатам Мисимеску.

Ответом на это был презрительный свист. Мисимеску глубоко вдохнул и понял, что его теория остается теорией, и, чтобы она привлекла в будущем Героев, он сейчас должен умереть как герой. Мисимеску поправил повязку на пустой глазнице, и проверил пульт от взрывного устройства. Солдаты внизу расступились, и несколько крепких парней в кожаных куртках и темных очках выволокли к генштабу мужчину в крови и с синяками.

– Ученый, – узнал беднягу Мисимеску.

– Мисимеску! – жалобно крикнул ученый снизу.

– Одумайтесь, – крикнул он.

– Мы все это придумали спьяну, – крикнул он.

– Ну, про средневековое могущество Молдавии, и все такое, – крикнул он.

– А Штефан, памятник которому стоит в центре Кишинева, был пидором из Калараша! – крикнул ученый.

– Мы его одели в бабский кафтан и слепили скульптуру, на которой даже косы видны! – крикнул он.

– Скульптуру эту мы для Марата Гельмана сделали, для тематической выставки «Питоры и православие» – крикнул он.

– А на площадь она случайно попала, ее везли, а тут просто бросили, ну все и решили, что так надо, и в центре города ее поставили, – крикнул он.

– Я даже не ученый, – крикнул он плача.

– Так, аферист, – крикнул он.

Мисимеску, сидя на корточках, и заваривая себе чай по японскому ритуалу, презрительно молчал. Даже если мои иллюзии обманчивы, думал он, глядя на саблю и пульт от бомбы, я все равно предан им, как реальности, а раз так, но не более ли они реальны, нежели… Потом Мисимеску запутался, и, чтобы не огорчаться чересчур длинными размышлениями, встал на край крыши и отлил и на ученого Ткачука.

Солдатня бесновалась. Сдерживать их становилось все труднее, и они вот-вот собирались полезть на штурм Генштаба, невзирая на судьбу заложников. Разъяренные чекисты пристрелили внизу ученого и обоссали его труп тоже. Пытаются улестить, подумал Мисима. Крикнул в громкоговоритель:

– Я освобожу заложников лишь в случае, если получу под свое командование всю армию Молдавии…

–… скоторой пройду весь мир в великом завоевательном походе! – крикнул он.

Вдруг дверь чердака открылась и на крышу вышел, пошатываясь и жмурясь, крепкий мужик лет тридцати с перегаром и насмешливыми глазами. На нем был скромный мундир лейтенанта молдавской национальной армии. Мисимеску нажал было кнопку пульта, но всмотрелся в мужчину, и увидел, что это известный писатель Лоринков. Его книгу «От Карпат до Черных морей молдавская армия всех сильней» – заказанную Минобороны, и написанную за два дня и пятьсот литров вина, – изучали в Национальной армии Молдавии вместо устава.

– Лоринков, – сказал Мисимеску.

– Почему вы в форме? – спросил Мисимеску?

– А я лейтенант запаса, – сказал Лоринков, и, икнув, сел рядом.

– Выпьем? – сказал он.

Мисимеску неодобрительно отказался. Лоринков пожал плечами, достал из-за пазухи грелку, и вылил из нее спирт в церемониальный чайник Мисимеску. Приложился к горлышку. Выдохнул. Вытер слезящиеся глаза. Начал было говорить, потом вспомнил. Встал, расстегнулся, и поссал на всех, кто был внизу – на мертвого ученого Ткачука, СМИ и армию Молдавии…

– Буду прям и краток, – сказал он.

– Я известный конформист, и поэтому мне поручили уговорить вас спуститься вниз, – сказал он.

– А мне за это дадут бочку варенья и корзину печенья, – сказал он, рассмеявшись.

– Мисимеску, что вы тут устроили, – сказал он.

– Оделись, словно маратгельман, – сказал он.

– Стыдитесь, а еще эстет, – сказал он.

– Повелись на глупые сказочки про Великую Молдавию, – сказал он.

– Да я их за деньги по сто штук на дню пишу, – сказал он.

– И повязка эта… – сказал он.

– У меня под ней ничего нет, – сказал лейтенант, оправдываясь.

– У меня, может, за душой ничего нет, – сказал Лоринков.

– Но я же, не хожу в заплатках, – сказал он.

– Слезайте, – сказал он.

– Нет, – сказал Мисимеску.

…волнуясь, он стал говорить. Он убеждал красноречием, и потрясал силой убеждения. Галльские записки Цезаря, карфаген, триста спартанцев, беотийцы и строй «кочерга», экспедиционные корпуса галлов и «Анабасис», корпус Роммеля и Маринеско, в конце концов! Лоринков, прихлебывающий спирт, с удивлением слушал страстную речь лейтенанта Мисимеску. Постепенно она слилась в ровный шум морского прибоя, из которого изредка, – словно брызги волн, – долетали слова…

«… восемьсот двенадцатый год… когда на Корсике в эпоху неолита… а кули Багратион… думаете, если бы не катапульты… слоны Ганнибала действительно… почему не в жопу?… хотят ли русские войны… если с маринованными огурчиками… в метель же фиг проссышь, особенно когда вьюга… вставай румын… как дважды два… орден святого Георгия… тамплиеры залупились… почему в синем?… и ведь действительно, не в жопу же… Византия и ацтеки… отнюдь не в первой… греческий огонь… ну я ему и говорю… вот овца, но с каких пор фалангой?… восстание желтых рубашек.. амплитуда качается… но если шанкр… доспехи крестоносца… пиздрык почемучке!»

…к вечеру циник Лоринков встал под знамена армии Постоянно Расширяющейся Империи.


* * *

…прочитав последнее стихотворение Мисимеску, Лоринков одобрительно кивнул головой.

– Только «чмы» я бы заменил на «чмолоты», – сказал он.

– А «от… итесь» пишется все-таки через твердый знак, – сказал он.

– В целом же блистательно, – сказал он.

Мисимеску поклонился.

Напуганные и голодные генералы молдавской армии дрожали в углу уже целые сутки. Мисимеску чувствовал, как слипается его единственный глаз. Лоринков стоял, держа в руках саблю. Он должен был отрубить голову Мисимеску, когда тот распорет себе живот ножом, в полном соответствии с древними традициями самураев. Которые, знал Мисимеску, были никем иными, как древними молдавскими воинами. Просто попавшими в незнакомую японскую обстановку…

Мисимеску поглядел на нож, сел на корточки и приготовился умирать. Лоринков поднял саблю. Не промахнулся бы, встревоженно подумал Мисимеску. Вечно же пьяный блядь, подумал Мисимеску. Лоринков пошатывался, но саблю держал крепко. Они условились с Мисимеску, что, как только лейтенант будет обезглавлен, то Лоринков выкинет белый флаг, и отпустит генералов. Писателю сделать ничего не должны, он скажет, что Мисимеску заставил его помогать угрозой взрыва… Лоринков поощрительно улыбнулся Мисимеску.

– Давайте быстрее, – сказал он.

– А то выпивка тут закончилась, – сказал он.

Мисимеску кивнул, поднес руку с ножом к животу и замер… Рука дрожала. Время вновь остановилось. Жизнь бежала перед глазами Мисимеску, как перед Брюсом Вилисом в кино «Армагедон», которое Мисимеску видел в сельском клубе в 1998 году.…

поле, кукуруза, земля, трактора, автоматы, стрельбища, женщины, физкультура, училище, брызги от умывания, запах мятной пасты, трава у стены, роса на траве, глазок в стене, стоны соседки, вкус утренней яичницы, запах кофе, пение птиц, улыбки прохожих…

– Знаете, я передумал, – сказал Мисимеску.

– Передумал я, – сказал Мисимеску хриплым шепотом.

– Что? – сказал Лоринков.

– Да и фиг с ней, с этой империей, – скзаал Мисимеску.

– Жить охота, – сказал он.

– Да как вы… – сказал Лоринков.

– Да что вы… – сказал он.

– Да позору же не оберешься! – сказал он.

– Как вы к ним после всего выйдете? – спросил он недоуменно.

– Да и фиг с ним, с позором, – сказал Мисимеску, глупо и счастливо улыбаясь.

– Ну что они мне сделают? – сказал он.

– Я же никого не убил, – сказал он.

– Нет, – сказал он.

– Я точно передумал, – сказал он.

Улыбнулся, положил осторожно – словно бомбу, – нож на пол, и вдохнул.

Глянул в окно. Почувствовал себя вновь рожденным. Окно было в ярком свете и Мисимеску представил, как идет по улице, согреваемый лучами… Потом окно потемнело, а затем все вообще пропало.

Это Лоринков мощно, без замаха, рубанул Мисимеску по шее. Конечно, промахнулся и попал в затылок. Вечно же блядь пьяный, подумал с холодным гневом о себе Лоринков. Без подготовки и замаха рубанул второй раз. От второго удара раскололся затылок. Снова мимо, подумал Лоринков в бешенстве. Лишь с третьего удара голова Мисимы поникла на груди лейтенанта и повисла на лоскутке кожи.

Лоринков, не глядя по сторонам, толкнул лейтенанта, все еще стоявшего на коленях. Пинком перевернул тело. Подобрал нож и воткнул в живот Мисимеску. Потом сжал рукой мертвеца рукоятку. Утер холодный пот. На четвертый день запоя, как всегда, колотило. Лоринков собрался было открывать дверь, но потом вспомнил.

Расстегнулся и помочился на Мисимеску.


* * *

…под дождем журналисты, – искавшие удачный ракурс, – вели репортажи со ступенек, крыши, перил, люстр, и из унитаза Генштаба Молдавии. Мертвый Мисимеску, оскалив в предсмертной гримасе рот, лежал под прозрачным целлофаном. Тело его освещали изредка вспышки фотографов и молнии. В здании сновали люди. У стены сложили тела «ученого» и генералов. До них никому, кроме бродячих собак, дела не было… Шел дождь и дождь шел отчаянно.

Протрезвевший Лоринков довел до слез психолога службы спасения, после чего уселся в такси. Машина тронулась. Лоринков достал из сумки бутылку и приложился.

–… это же надо, – бормотал он.

–… передумал, – бормотал он.

–… не годится, ребята, – бормотал он.

–… дак мы утратим все традиции офицерства, – бормотал он.

–… как лейтенант запаса говор… – бормотал он.

Таксист отчаянно нарушал, стараясь не застрять в огромных ямах на кишиневских дорогах. Лоринков глядел в запотевшее окно и угадывал силуэты девушек в коротких платьях, и колготках. Девушки жались под крышами остановок. Коньяк прекрасно шел даже без воды. Это открылось второе дыхание, знал Лоринков. Чертов Вьетнам, а не Молдавия, подумал Лоринков. Утром жара и солнце, вечером ливень, и так весь май, думал он. Кондиционер в такси не работал, так что Лоринков открыл окно, и, закрыл воспаленные глаза. Почувствовал на веках прохладный воздух. Ливень быстро закончился.

Близилось лето.


Вторжение

– Каковы были ваши дальнейшие планы в отношении покоренных народов планеты Земля после установления мирового господства?

– Полная ликвидация всех самок репродуктивного возраста с последующим изготовлением из их остатков особых комбикормов, насыщенных поликислотами и ценными веществами.

– Далее?

– Перемещение лиц старше 56 лет в особые лагеря для исполнения трудовой повинности в пользу новой цивилизации.

– Какой цивилизации?

– Нашей цивилизации.

– Цивилизации захватчиков?

– Цивилизации просветителей.

(прим. Стенографиста – напряженная пауза, молчание).

– Хорошо, продолжим допрос.

– Как Вам угодно…

– С женщинами и стариками мы… ВЫ разобрались. Что вы намеревались осуществить в отношении детей и юношества?

– Полная переквалификация в соответствии с нуждами нового вектора цивилизационной направленности Земли.

– Дальше?

– Избавление от косных и ненужных штампов сознания, полная промывка сознания.

– С целью?

– С целью осознания того, что ложное заблуждение о человеке, как «венце творения» не соответствует действительности и сложившейся обстановке.

– Зачем?

– Для избежания последующих эксцессов.

– Например, каких?

– Например, в виде мятежей и бунтов против новой модели развития цивилизации.

– Вашей цивилизации.

– НАШЕЙ цивилизации.

– Установленной на обломках нашей против воли народов планеты Земля, с полным уничтожением женщин, способных рожать…

–… репродуктивного возраста!

– Это одно и то же! Вы, надеюсь, понимаете, что речь идет о геноциде?

– В словаре нашей цивилизации нет такого слова.

– Вот как…

– Да. Мы используем более правильный термин.

– Какой же?

– «Корректировка действительности».

– Посредством геноцида!

– Я оставляю за Вами право комментировать мои слова так, как вам того захочется.

– Хорошо, достаточно на сегодня. У вас есть какие-либо претензии к условиям содержания? Питанию? Обращению? Заключенный, я Вас спрашиваю?

– Я официально заявляю, что не считаю себя заключенным, а, согласно Женевской конвенции, являюсь военнопленным.

– Конвенции, которую вы собирались нарушить!

–…

– Хорошо, уведите заключенного.

– Военнопленного!

– Статусом военнопленного шпионы не обладают!

– Разведчик имеет право на статус военнопленного!

– Полно Вам… Согласно положениям Женевской конвенции от 1927 года, подтверждённым положениями конференции в Токи в 1967 году, никакого статуса военнопленного у лица, занятого шпионажем на объектах стратегического значения, нет и быть не может!

– Вы забываетесь! И забываете о поправках, принятых в Мюнхене в 1979 году, прямо указывающих на необоснованность отнесения к таким лицам офицеров военной разведки, выполняющих приказы своего непосредственного начальства!

– Отличный повод вернуться к началу, и рассказать нам, кто Вас послал!

– Я же сказал, правительство планеты Кропекс!

– Уффффф!!!! (просьба это восклицание в протокол допроса не заносить – прим. следователя).

– Уведите!

Сотрудник отдела полиции села Мындрень района Калараш, лейтенант Петреску, откинулся на стул и пристально взглянул в глаза тому, кого допрашивал. Крупные, на выкате. Что называется, бараньи…

Неудивительно, подумал лейтенант Петреску.

Ведь он допрашивал говорящего барана.


* * *

…говорящего барана с документами на имя гражданина РФ Германа Садулаева, позолоченным пулемет-пистолетом «Узи» и водительскими правами на имя подданного Великобритании Арама Аванесяна и отсутствием молдавской визы Петреску задержал случайно. Он, может, и вообще бы не обратил внимания на отару овец, которую перегонял на украинско-молдавской таможне пастух Георгице, если бы не одно «но».

Баран… разговаривал.

Когда Петреску, вышедший проветриться после тяжёлой ночной попойки с украинскими коллегами, услышал это, то едва не упал и если и устоял, то вопреки всем законам физики и гравитации. Как, впрочем и баран, который, – вопреки всем законам природы, – разглагольствовал, стоя посреди робко блеющей отары. Георгице как раз пошел в будку пограничников оформлять пропуск на временный переход, и животные, что называется, оказались предоставлены сами себе. Чем и воспользовался задержанный, писал позже в отчетах в центр, – которые почему-то сжег главный врач госпиталя МВД, – следователь лейтенант Петреску

–… ция без элиты обречена на поражение! – говорил баран.

Петреску, застегнувшись, подошел, спотыкаясь поближе.

Баран, крупный, упитанный, с волевой мордой, поросшей брутальной, жестковатой шерстью, продолжал:

– В чем смысл программы, которую я несу вам, – говорил он.

– И так гениально предугаданной нашим врагом, – говорил он.

– Человеческим писателем… забыл фамилию… автором трилогии о Незнайке, – говорил он.

– В частности, подразумевавшем в эпизоде про остров лентяев, – говорил он.

– Что людишки, сосланные на остров, где не заняты функциональным трудом, – говорил он.

– Превращаются в баранов, – говорил он.

– Отсюда вывод! – говорил он.

– Если баран займется функциональным трудом, – говорил он.

– То станет человеком в кратчайшие сроки, – говорил он.

– В чем уверены не только мы, – говорил он.

– Но и такие видные практики и теоретики диалектизма как Маркс и Энгельс, – говорил он.

– Которым, при всей гениальности их озарения, – говорил он.

– Не хватило только одного, – говорил он.

– Этим выдающимся приматам не хватило, – говори он.

– Принадлежности к высокоразвитой цивилизации баранов, – говорил он.

– Такой, которую мы построили на планете Кропекс, – говорил он.

– И которая, без сомнения, воцарится на планете Земля, – говорил он.

– После того, как я просвещу вас относительно истинной природы вашей цивилизации, – говорил он.

Петреску, машинально расстегнувшись, покачал головой и облизал губы. Колотилось сердце, тек по вискам, – как Днестр, обмелевший летом, – прохладный пот. Бухать надо меньше, подумал Петреску. Вспомнил, что вчера ругались с украинцами. Те смеялись, что, мол, Молдавия первая в мире по потреблению алкоголя по данным ВОЗ. Воз-хуёз, подумал с обидой Петреску. Что-то он такое железно аргументировал в ответ, но что… Петреску оглянулся. Из окна торчал сапог пограничника, оставшегося ночевать на посту полиции. И ведь рассказать, так никто не поверит, подумал Петреску. Прислушался. Баран, возвышая голос, чтобы перебить звон колокольчиков и мерный шелест челюстей собратьев, продолжал.

– Итак, главная цель ближайших лет, – говорил он.

– Чтобы вы по этому поводу не думали, – говорил он.

– Начало работ по выведению нового существа, – говорил он.

– По форме – реакционного барана, – говорил он.

– А по сути же, – повелителя вселенной, бестии, – говорил он.

– Созидателя смыслов и дискурсов, – говорил он.

– Безразличного как Будда и острого умом как Ницше, – говорил он.

– Встанет вопрос, что же нам делать с этими так называемыми людьми, – говорил он.

– Самопровозглашенными господами мира, – говорил он.

– Ну так я отвечу, – говорил он.

– Нам необходимо избавиться от них, – говорил он.

– Но без эксцессов, – говорил он.

– Путем естественного отмирания человечества, лишенного ресурсов, – говорил он.

– Всем все понятно? – говорил он.

После чего нагло посмотрел прямо в глаза лейтенанту.

Значит, заметил, сука, подумал, холодея Петреску, и расстегнул кобуру.

Со стороны пейзаж выглядел солнечно-умиротворенным, как и полагается выглядеть Молдавии в июле, в полдень. На приграничной полосе не было не души. Контрабандисты, пограничники и полицейские, напившись за ночь вина, спали. Фазаны лениво перебегали от куста к кусту в заповедной зоне у реки… Бараны, изредка поглядывая на странного вожака стаи, продолжали топтаться в ожидании Георгице. Который, – понял, конечно же Петреску, – оказался просто напросто шпионом, приведшим на Землю представителя инопланетной цивилизации, намеревающейся покорить наш мир. Послышались сзади шаги, а потом и голос.

–… ый в рот, что нажрались вче… – сказал пастух Георгице.

Но не договорил.

Развернувшись, лейтенант Петреску пустил пулю в лоб предателя человечества…


* * *

…После того, как барана увели в камеру – меланхолично пожевывая травинку, он лишь бросил на прощание легкое издевательское «адьё» («издевается, сука, знает, что пленных не бьем», подумал Петреску), лейтенант закурил. Задумался. Ситуация была архисложная, как, – издеваясь, конечно, – бросил ему баран. Ради того, чтобы ее разрешить, Петреску даже взял в заложники троих своих подчиненных.

Секретаршу комиссариата полиции Аурику, стажера из полицейской академии Петрику и сельского стукача Гицу.

Петреску запер их с собой в комиссариате – мазанке из трех комнат, – и отключил телефон, отобрав у всех мобильники. Чтобы не было утечек. После чего принялся думать и анализировать, попутно серфингуя по местному заторможенному интернету.

Перво-наперво разобрался с документами.

Арам Аванесян оказался выдающимся олигархом, руководителем гигантского концерна «Смерть», что специализируется на слухах и сплетнях из жизни «звезд» шоу-бизнеса. Некоторое время назад, установил лейтенант Петреску, одна из газет Арама писала репортаж об удивительной находке в горах Алтая.

«Говорящий баран рассказал нашему корреспонденту о нелегальной охоте чиновников с вертолета» – вспомнил Петреску заголовок.

После этого, – читал лейтенант в отрывочных сообщениях развалившегося концерна, – сам Арам Аганесович, большой оригинал и купеческого размаха человек, решил взять к себе редкого барана домой. В качестве домашнего питомца. После чего замолк на три недели и был найден в своей квартире мертвым, с глоткой, забитой «экстэзи»

Хотя все знали что Арам был уважаемый человек и ничего, кроме кокаина, не употреблял!

Сразу после печальной находки началась жестокая война за наследство олигарха, и о домашнем питомце, конечно, забыли……

никакой информации о некоем Г. Садулаеве, – чей паспорт принадлежал барану, – лейтенант не нашел. Из чего сделал вполне логичный вывод, что это настоящие данные барана. И этот документ задержанному понадобился исключительно в целях конспирации и сбить с толку следствие.

Наконец, пистолет «Узи» с надписью»… дову с уважением от братьев. «Герой России» звучит гордо брат!!!». Он, как установил Петреску, принадлежал некоему…»… дову», который и правда был Героем России.

Все это находилось в сумке, которая была подвязана к барану.

Которую Петреску, во время обыска, обнаружил у подозреваемого, перед тем, как конвоировать его в комиссариат полиции села. Правда, морщась вспоминал лейтенант, сначала пришлось перестрелять весь пограничный пост.

Но что поделать, если под угрозой Земля?


* * *

На исходе пятых суток, когда до ветру пришлось уже выходить во двор, потому что в комиссариате сильно пахло, – баран стал сдавать. Проявилось это, прежде всего в том, отметил в своем рапорте для ООН лейтенант Петреску, что животное решило подкупить Петреску. Это был как раз 89—й допрос, который баран предложил вести без машинистки.

– Дайте поспать несчастной, – сказал он, моргая красными глазами.

– И папиросу, – сказал он негромко, когда лейтенант разрешил Аурике поспать в коридоре немного.

Закурил, закинул ногу за ногу… Блеснуло копыто.

– Полно Вам хвататься за оружие, – сказал баран.

– Лейтенант, это не нож, а алмаз, – сказал он.

– В мое левое заднее копыто вмонтирован алмаз, – сказал он.

– 1900 карат, такого даже у Елизаветы, пизды старой нет, – сказал он.

– Ну, в смысле у Ее величества Великобритании, – сказал он.

– Да хватит Вам все в протокол заносить! – сказал он.

– Думаете, в Лондоне Вам что-то за защиту от оскорбления королевы дадут? – сказал он.

– Да Вас и в Молдавии не оценят! – сказал он.

– Взгляните, как это выглядит со стороны! – сказал он.

– Вам же никто не поверит, над Вами смеяться будут, – сказал он.

– Говорящие бараны хотят уничтожить человечество, – сказал он.

– А баранов сделать, путем труда, людьми, – сказал он.

– Ха, – сказал он.

– Ха-ха, – сказал он.

– Вас в сумасшедший дом упекут, как только рапорт появится в Центре, – сказал он.

– В Кишиневе, думаете, до вас кому-то дело есть? – сказал он.

– Вас в дурку, меня в отару, – сказал он.

– Как там у вас в песне поется? – сказал он.

– «Тебя в афган меня в публичный дом» – проблеял он противно.

– Всем все по фигу, – сказал он.

– Да, я вашу культуру десять лет перед заброской изучал, – сказал он.

Перебросил левую заднюю ногу с правой задней, а потом, наоборот, набросил правую заднюю на левую заднюю. Кокетливо выпустил дым колечком.

– Прямо Шарон Стоун, – подумал лейтенант.

– И трусов тоже… нету… – подумал он.

Закурил с отвращением. А баран-искуситель продолжал.

– Пока то да сё, – говорил он.

– Вас, вместо звания Героя, электрошока удостоят, – говорил он.

– А я тем временем подготовлю аэродромы, – говорил он.

– Да и бараны здешние осознают себя Личностями, – говорил он.

– Начнут бурно э-во-лю-ци-о-ни-ро-ва-ть, – говорил он.

– И тогда пипец котенку, – говорил он.

– То бишь, лейтенанту Петреску, – говорил он.

– Выйду на улицу гляну на село, – говорил он.

– Девки поссали и мне блядь тепло, – говорил он.

– Прикиньте, Петреску, вы в смирительной рубахе, – говорил он.

– А инопланетное вторжение при участии пятой колонны Началось, – говорил он.

– Ваши действия, лейтенант? – говорил он.

Глотал лейтенант дым, гадко скребло нёбо от «Жока» без фильтра и слов барана, проникавших в каждую пору, в лёгкие, крепче даже вонючего табака. Окутывал дым комнатку туманом…. Доносились из-за него слова барана:

– Я вам лейтенант предлагаю сделку, – говорил он.

– Вы мне свободу, а я вам алмаз, что у меня в копыте, – говорил он.

– И гарантии неприкосновенности, – говорил он.

– Вам и… скажем… тысяче, нет, трем тысячам! женщин, – говорил он.

– Какая разница Вам, что случится после? – говорил он.

– Я говорю о смерти, – говорил он.

– А раз так я предлагаю Вам жизнь до старости на острове в окружении трех тысяч наложниц, – говорил он.

– Естественный конец, торопить не будем, – говорил он.

– Сто так сто, двести так двести, ну, лет, – говорил он.

– Чем это от жизни-то отличается? – говорил он.

– То же самое, да еще и на пьяные хари соотечественников смотреть не надо, – говорил он.

– Вы подумайте, лейтенант, крепко подумайте… – говорил он.

– 1900 карат, алмаз… женщины… – говорил он.

– Всех моделей мира к вам перебросим, – говорил он.

–… тропический рай… – говорил он.

– Зона запретная для любого барана… – говорил он.

– Соглашайтесь, милейший, – говорил он.

Холодно сверкал пенсне – да-да, его лейтенант тоже нашел при обыске, но по просьбе задержанного, утверждавшего, что обладает слабым зрением, вернул, – постукивал копытом по папироске… Ронял пепел на стол…

– Чего вы, батенька, боитесь? – говорил он.

– В конце концов Вы молдаванин, – говорил он.

– А ваш национальный бизнес это предательство и контрабанда, – говорил он.

– Ну и бухать, если верить последним данным отчета ВОЗ, – говорил он.

– Пропустите контрабанду-меня, – говорил он.

– И предайте человечество, – говорил он.

– На вырученные забухаете! – говорил он.

– Убьете трех зайцев, спасете одного барана! – говорил он.

– Останетесь верны национальной матрице! – говорил он.

Улыбался, словно актер Гафт в кинокомедии про голую блядь Маргариту, которая стала невидимой и устроила еврейский погром каким-то задротам-критикам в Москве…

Звездой Альдебаран сверкал из табачного дыма редкий алмаз…

…Ожила вдруг мертвеющая на стене радиоточка. Затрещала, прокашлялась. Шесть утра уже, машинально подумал Петреску. Заиграл гимн страны.

– Дештяпте те ромыне, – запело радио («вставай румын» – первые строки гимна).

Баран от неожиданности уронил папироску себе на шерсть. Вздрогнул. Зашипел.

А лейтенант Петреску резко вздернул опустившийся было к груди подбородок.


* * *

…глядя на гаснущие в глазах барана отражения звезд, лейтенант Петреску вытер со лба пот, Уже не похмельный, ледяной, а трудовой – горячий, целебный. Воткнул лопату в землю.

Подумалось вдруг некстати.

– Если, согласно теории баранов с планеты Кропекс и Марса с Энгельсом, – подумалось.

– Человек не работающий превращается в барана, – подумалось.

– А баран работающий превращается в человека, – подумалось.

– То в кого превращается человек работающий? – подумалось.

– Уж не в Сверхчеловека ли? – подумалось.

Тяжело дыша, скатил тело расстрелянного глубокой ночью шпиона с планеты Кропекс в вонючую яму. Туда же, – но уже с сожалением, – скинул тела стажера, машинистки и стукача. Оставить их в живых не представлялось никакой возможности. В час, когда планета находится в опасности, знал Петреску, утечки недопустимы.

Как и жалость.

Закопав яму, бросил лопату в кусты поодаль, закурил. Оглядел яму поодаль, побольше. В ту он поскидывал трупы овец из отары Георгице.

Звездное небо, обычно такое умиротворяющее и милое, глядело на него миллионами глаз вторжения. Мерцали спутники шифрограммами пришельцев и врагов. Марс алел не пустынной красноватой из-за освещения пылью, а кровью солдат армии вторжения. Венера бухла не влажным слизняком и не античной Афродитой, а источником воды для авангарда пришельцев.

Космос нам Чужой, знал теперь лейтенант.

Как знал он и то, что всё только начинается.

И что ему предстоят еще годы отшельничества и невидимой никому борьбы. Лейтенант намеревался создать на Земле специальные центры – вроде насыпных рисунков в Наске, – с тем, чтобы корабли пришельцев ошиблись в расчётах и разбились уже при приземлении. Ложные костры береговых пиратов, вспомнил уроки истории Петреску. Взглянул последний раз в небо. Отвернулся.

Пошёл прочь.


Подарок Государя

«… признаюсь честно, – получив известие Государя-Батюшки о том, что мне надлежит в ближайшее время прибыть в Бессарабский уезд, дабы возглавить комитет правительственный в целях укрепления власти российской в сиём месте, недавно приобретенном Короной, – я не был обрадован. По слухам, Бессарабия, коей мы владели в позапрошлом веке, когда знамена большевистских безбожников трепетали над стенами большой Кремлевской мечети, – тогда собора Василия Блаженного, мир ему, – представляла собой пустынную землю, населенную лишь малоизученным в современной Рашкоимперии народом „еврейцы“, с редкими вкраплениями „молдаван“ и, якобы, „гагаузов“, о коих, впрочем, никакими достоверными сведениями наше Департамент не представлял…»

– Тук-тук-тук-тук, – отстукивали километры колеса поезда, несшегося по выжженным степям Малороссийской губернии.

– Тук-тук-тук, – напевали они.

Молодой генерал-губернатор Бессарбско-Одесского уезда, статский советник господин Лоринков, прикрыл глаза, не выпуская из рук стального пера. На том было выгравировано «От Государя, с Божией милостию». Многие советники Его Величества хотели бы получить такое именное стило, подумал довольно Лоринков, но для этого требовалось проявить недюжинные административные способности.

Генерал-губернатор, – которому на днях исполнилось всего двадцать девять, – такие способности проявил. В 2143 году он, срочно прибыв в Тамбовскую губернию, где волновались переселенцы из Таджикистонского ханства, сумел уговорами и убеждением главарей восстания распустить чернь по домам. Энергичными мерами Лоринков также навел порядок в системе хлебоснабжения губернии, – отчего и начались волнения, – и переселенцы-гастарбайтеры были усмирены окончательно. Конечно, пришлось проявить и твердость: самых активных вожаков волнений Лоринков велел заковать в кандалы ручные и ножные, и вести пешком за своим экипажем до самой Москвы. Там, на Лобном месте, злодеев и предали казни…

Государь – молодой Абдулазан Абрамович, – с большим удовлетворением воспринял известия об успешных действиях молодого, но дельного губернатора.

Имя Лоринкова произнесли после имен Аллаха Всемилостивого, Государя, и членов его семьи, на торжественном молебне в мечети на Красной площади. Сам Лоринков был из иноверцев, – католиком, – но Рашкоимперия в это время как раз отошла от религиозных преследований. Многие иностранцы, особенно из католиков – православным традиционно не доверяли, – назначались на высшие посты в государстве… После Тамбовского мятежа была срочная командировка на Дальний Восток, где Лоринков улаживал пограничные споры с китайцами, да так успешно, что получил титул графа Уссурийского и кинжал с выгравированной благодарностью от цесаревича Ахмада… Затем карательная экспедиция – пришлось быть жестоким – в Эстонский улус, где остатки чухонцев, разыскав потрепанное черно-белое знамя, якобы, бывшее в далеком 20 веке символом их независимости, попробовали бунтовать. Лоринков вспомнил бледные, измученные лица чухонок, которых джигиты его частей привязывали друг к другу и топили в Балтийском море, и поморщился.

Ведь генерал-губернатор был либерал.

Лоринков считал, что только земства, прививки и свободная пресса смогут поднять общий и пока низкий уровень гигантской Рашкоимперии, раскинувшейся от Аляски до Вены. О чем не стеснялся и не боялся докладывать Государю.

– Эй, а, – говорил задумчиво Государь в таких случаях.

– А, эй, на, – говорил он.

– Оп-па-оп-па, – говорил он.

– Их-ха, их-ха, – говорил он.

– Ух-ха-уха, – говорил он.

– Уп-ца-ца, – говорил он.

После чего начинал танцевать свою любимую лезгинку. Лоринков коротко кланялся и покидал дворец. Лезгинка означала, что Государь желает мягко уйти от неприятного ему разговора. К тому же, Государь не очень хорошо говорил по-русски. Плохо говорил Государь по-русски, шептались придворные. Чего уж там, подумал со вздохом генерал-губернатор, Государь вообще ни хера по-русски не понимает. Но это ерунда, подумал начитанный Лоринков, и потянулся к фляге с коньяком, чтобы подкрепить силы, стремительно покидавшие его во время путешествия в эту жаркую провинцию. Полумифическая императрица Екатерина в эпоху античности также не владела – если верить письменным источникам, – русским языком. Танцевала ли она лезгинку, интересно, – подумал генерал-губернатор.

…после того, как Лоринков получил высочайшее приглашение на аудиенцию, он через знакомых в Департаменте постарался узнать, о чем именно пойдет речь. Генерал-губернатор любил приходить подготовленным на беседы с Его величеством. Выяснилось, что поводом для встречи станет вновь приобретенная Короной Бессарабско-Одесская губерния, отбитая у турок в прошлом году. Государь так и сказал.

– Турка-шмурка, башка секим! – сказал он.

– Моя турка бить крепко, Бессарабия отнимать, – сказал он.

– Твоя есть ехать, порядок наводить, – велел Государь.

– Возражения не говорить, а то кинжал башка секир! – сказал он.

– Моя твоя подарит табакерка если твоя справиться, – сказал он.

– Я скомуниздить ее у посол Англия, когда тот пойти посрать, – сказал Государь.

– Он потом подумать на посол Франция, они здорово подраться, – с улыбкой вспомнил Государь.

– В общем, ехать в Бессарабия и все разрулить, – вспомнил Государь.

– Стрелка, шмелка, все как пацан, – сказал он.

– Вот тебе пушка крутой, – сказал он и протянул Лоринкову «Маузер», покрытый золотом.

– Тут есть восемь пуля, каждый вах, из золота сделан, – сказал он.

– Каждый пуля был золотой зуб во рту мой враг, самопровозглашенный президент самопровозглашенный республика Псковский, Зелимхан Вандарбилев, – сказал он.

– Я его убивать голый рука, – сказал он.

– Потом рука вынимать и мыть, – сказал он.

– А зуб вырывать и в пуля плавить, – сказал он.

– Золото вампир хорошо убивать, а там есть вампир, Дракула, Муякула, Бессарабия, – сказал он.

– Может, серебро? – сказал Лоринков.

– Вах, ара, какой тупой ты, – сказал огорченно Его Величество.

– Мой знать, что серебро, – сказал он,

– Но ты видеть зубы из серебро? – сказал он.

– Брать что дают и не физдеть, – сказал он.

– Понял, – сказал Лоринков, и поцеловал «Маузер», сказав, – восемь, значит?

– Восемь пуля, да, – сказал Его Величество.

– Твой мне мозги парить уже, я что цифра-шмыфра не знать?! – сказал он.

– Восемь есть восемь и хоть ты высушись, да?! – сказал он.

– Достал, ва, слушай! – сказал он.

– Виноват, – сказал Лоринов. —

– Благодарю! – сказал он.

– Стрыляй на здаровье! – сказал Его Величество.

– Эта царский милость, – сказал он.

– В Бессарабия много жид, жид хитрый хитрый, – просветил Государь своего генерал-губернатора.

– Немного молдаван, тот есть тупой, совсем тупой, русский не понимать, не учиться как я, – сказал – Государь, выпускник юридического факультета Санкт-Петербургского рыбного техникума.

– Гагауз есть или не есть, моя не знать, может все и срака, – сказал Государь.

– В смысле, рака, – сказал он.

– Ну, то есть, врака, – сказал Государь.

– Если твоя не справиться, моя твоя в зиндан сажать, пиф-паф стрелять, – сказал он.

– Все понимать, чурка нерусская? – сказал

Лоринков, со вздохом, кивнул.

– Хорошо, – сказал Государь.

– Тогда уматываь, – велел он.

– Моя творить намаз, – сказал он, и хлопнул в ладоши.

Принесли коврик в позолоте. Лоринков, пятясь, стал выходить. В это время в гигантскую залу дворца – бывшего в 20 веке, по смутным источникам, каким-то ГУМом, – вошла, ослепительно улыбаясь, имиджмейкер и спичрайтер Государя, легендарная Алиса Джамхан-Полываева. Это была самая прогрессивная женщина Востока Империи, в свое время написавшая художественное произведение «Салями и Далгат», в котором в форме притчи рассказывалось о родо-племенных отношениях современного Дагестанского герцогства. Также она сочинила несколько стихотворений, положенных на музыку капельмейстером Двора, композитором Умаром Крутым, представителем славного рода Крутых. Алиса поманила Лоринкова – наманикюренный длинный ноготь блеснул горским кинжалом в полутьме дворца, – и сказала:

– Лоринков, а ведь вы, как мне известно, пописываете, – сказала она.

– Не без того-с, – сказал, покраснев, Лоринков.

– Экий вы, – сказала Алиса.

– Не без того-с, – сказал Лоринков.

– Значит, Государь желает, чтобы вы, во время своего пребывания на посту… – сказала спичрайтер Государя.

–… вели записи, кои впоследствии можно было бы изучить, – сказала она.

– В художественной форме-с, – сказала она.

– Не знаю, справлюсь ли я, – сказал Лоринков, пуще того покраснев.

– Справитесь, – сказала Джамхан-Полываева.

– Я читала кое-что из вашего, – сказала она, – и могу сказать…

–… что ваши книги несут двойную нагрузку для нашего читателя, являясь то ли констатацией факта, то ли иронической постмодернистской позой, – смогла сказать она.

– А?! – оживился Лоринков, расслышавший только слово «поза».

– В общем, в путь, – сказала спичрайтер Его Величества.

– И не щадите там никого, – сказал она.

– Мы наслышаны о вашей похвальной жесткости в чухонском краю, – сказала она.

– Браво! – сказала она.

Лоринков откланялся и был прямо из дворца препровожден на вокзал…

…сейчас, два дня спустя, генерал-губернатор уже писал начало своих воспоминаний о пребывании в Бессарабии – хотя и не приехал туда даже, – чтобы иметь на всякий случай заготовки. На третий день, знал Лоринков, Малороссия кончится и он попадет в Бессарабию. Как отнесутся к нему новые подданные Его величества? Каков будет порядок управления губернией? Найдет ли он общий язык с военными властями, которые сейчас управляют Бессарабией? Лоринков тщательно переписал все эти вопросы в тетрадку, и приписал»… вот какие вопросы мучили меня перед встречей с жителями вверенной моему попечению губернией».

Хлебнул еще коньяку. Расстегнул рубаху. Болело сердце. Как там детоньки, Марусенька? Генерал-губернатор намеревался установить распорядок дел, и лишь потом вызвать семью. Как они там, подумал он с тревогой. Но все-таки, отчего так болит сердце?..

Встал, оперся об открытое окно, выглянул.

Вдоль дорог, как столбики или суслики, стояли крестьяне Малороссии.

– Чего это они? – спросил Лоринков помощника, молодого ретивого товарища генерал-губернатора, Маратку Гельмана из выкрестов.

– Голодать-с изволят, – подобострастно сказал Маратка.

– После войны-с да реквизиций-с не изволят обладать-с едой-с, – чересчур изысканно сказал Маратка, старавшийся блеснуть.

– А почему у дороги? – спросил Лоринков.

– Милостыню-с просят, – сказал Маратка, и плюнул из окна.

– Гельман, вы же не верблюд, – сказал Лоринков, поморщившись.

– Извольте плевать в плевательницу, – сказал генерал-губернатор.

Покрасневший помощник отправился к плевательнице, а Лоринков, взяв пару булок с подноса, намазал их маслом, положил внутрь икры, – придавив мякиш, – и бросил, когда поезд замедлил ход. К булкам бросились фигурки, началась драка.

– Как там мои, – подумал Лоринков.

– Сыты ли? – подумал он.

От этого стало еще грустнее. Лоринков взял еще хлеба.

– Изволите жалеть-с, – сказал Гельман, вернувшийся в купе.

– Изволю, – сказал упрямо Лоринков.

– Как угодно-с, – сказал Маратка.

– Но это же-с славяне-с, – сказал он.

– Банда-с, – сказал он.

– Великая империя требует великих жертв, – сказал Лоринков сухо.

– Совершенно верно, – сказал Маратка и потянулся записать.

– Но простят ли нас жертвы? – сказал Лоринков.

– Жертвы сдохнут-с, а детям тех, кто выживет, мы расскажем, что ничего такого-с не было, – сказал Маратка.

– И то верно, – сказал Лоринков.

Бросил хлеб на насыпь. Закрыл окно.


* * *

Генерал-губернатор Лоринков, перекрестившись, распахнул двери вагона. Заиграл туш. Солдаты, выстроившиеся в шеренгу, выглядели молодцами.

– Я прибыл к вам передать благоволение Его Величества, – начал Лоринков, – и дабы укрепить поря…

Внезапно к генерал-губернатору бросилась толпа людей в пестрых халатах. На головах у них чернели маленькие кепочки, на висках болтались длинные, засаленные волосы. Простершись перед генерал-губернатором ниц, люди стали что-то кричать на языке типа иврит, держа на головах странного вида свитки.

– Однако, – сказал Лоринков.

– Это кто? – спросил он у толмача.

– Евреи-с, – сказал толмач.

– Да? – сказал Лоринков.

В Рашкоимперии евреев не было, и Лоринков лишь слыхал о такой народности, коя, по данным правительства, заселяла новые окраинные земли.

– Что за народ? – полюбопытствовал Лоринков.

– Если кратко, – сказал толмач, – то народ это европейский.

– В Италию за 2 тысячи лет до нас, молдаван, попали, – сказал толмач.

– Чего же ведут себя так…. по-азиатски? – сказал Лоринков.

– Юродствуют-с, – сказал толмач.

– Господа, право, – сказал Лоринков, – я прибыл сюда лишь для того, чтобы под руководством Государя осуществить ряд мероприятий, благодаря которым край лишь расцветет.

– И потому я прошу вас вести себя со мною прилично, – сказал он.

– Отставить кривляться, – сказал он.

«Мужчины после этого встали, поскидывали халаты, посрывали накладные виски, шапочки, и оказались вполне европейскими господами приятной наружности, кои изъяснялись со мной по-русски и французски, а также польски, безо всякого натужного акцента и отвратительного говора, который они применяют, как средство маскировки, когда встречают незнакомого человека», – писал о дальнейших событиях генерал-губернатор края Лоринков. А местная газета «Царская Бессарабия» писала так:

Отведав мацы и соли, его превосходительство Лоринков изволили похвалить сие традиционное бессарабское блюдо, – писала ведущая светской хроники Алина Шмульцер.

После того, ласково потрепав по щеке приказчика Моню Драгцмейльстера, изволил осведомиться, как фамилия последнего, и, узнав о ней, изволил смеяться и спросить, отчего у Мони такая идиотская, можно даже сказать, дебильная, фамилия, – писала с доброй улыбкой Алина.

На что Моня растерялся… – писала она.

А дамы края отныне будут знать, что губернатор остроумен, и жантилен, – написала она.

На последней того же номера странице «Царской Бессарабии» было напечатано объявление. «Моня Драгцмейльстер, приказчик в лавке восковых свечей, извещает сим о смене фамилии. С сегодня сего года Моня становится Моней Альтцгеймером».


* * *

…в приемной генерал-губернатор, не зашедший даже в свой новый дом, ждала новая партия просителей. Это были морщинистые люди, очень загорелые, и плохо одетые – от них пахло овчиной и вином.

– Тоже юродствуют? – спросил Лоринков толмача.

– Никак нет-с, молдаване-с, – сказал толмач.

– Они и правда-с такие-с, – сказал он.

– Чего хотят? – сказал Лоринков.

Один из делегации заговорил, волнуясь.

– От имени молдавской общественности края, – переводил толмач.

– Мы просим бая генерал-губернатора разобраться с евреями, – говорил он.

– Еврейские козлодои захапали себе всю торговлю и всю на ха, коммерцию, – переводил он.

– Вы велели дословно, – сказал он, поймав удивленный взгляд Лоринков.

– Если где торговля, обязательно еврей на, – переводил толмач.

– Честному молдаванину нет житья от евреев этих, – говорил толмач.

– Заманали своими Цилями, мудаки пархатые, – переводил он.

– Пусть уматывают в свою Израиловку! – переводил он.

– Просим ограничить еврейское население края в правах, лишь их права покупать-продавать землю, овощи, вату и керосин, – переводил толмач требования местных жителей.

– Каждому на воротник по желтой звезде! – переводил толмач пожелания.

– И чтоб ходили не по тротуару, а по мостовой, – переводил он.

– Но, господа, я не видел в городе тротуаров! – сказал Лоринков, прошедший по городу предварительно.

– А нас не колышет, – перевел толмач ответ просителей.

Лоринков взял прошение, и положил на стол. Отпустил делегацию. Вздохнул. Стал читать прошение еврейских просителей, с которым не успел ознакомиться на вокзале.

«… с чувством глубокой тревоги мы, еврейская община вновь обретенного великой Рашкоимперией – да славится она сто и сто тысяч лет, – Бессарабского края, спешим доложить. Ваше величество! Ваше сиятельство и высокопревосходительство! Гребанные молдаване ни херане надежны! Они только и глядят в сторону дикого румынского края, и только и мечтают устроить нам еще один Холокост. Спасибо, у нас от предыдущего все до сих пор болит! Хотим заявить, что если правительство не примет мер по нашей защите, мы будем вынуждены организоваться в боевые единицы, а чем это кончится, знает каждый, кто изучал историю создания независимого государства Израиль, переставшего существовать в результате трагического повышения вод Мертвого моря после ядерной ирано-американской войны, когда воды поднялись на 20 метров и покрыли все. Что, кстати, опровергает расхожий антисемитский штамп о том, что, якобы, всю воду выпили сами знаете кто. Доколе?! Почто?! Ай-вей!. Нам надоели антисемиты, которые, прикрываясь лозунгами прогрессивного молдавенизма, проявляют пещерную ненависть к самой здоровой части молдавского общества, его еврейской диаспоре…»

Лоринков отложил прошение. Край мне попался тот еще, подумал уныло генерал-губернатор. Гадюшник гребанный, подумал он грустно.

Вдруг в дверь постучали.

– Войдите, – крикнул губернатор.

В кабинет, на коленях, вползли люди в лаптях и расшитых крестами рубахах.

– Батюшка, батюшко, – говорили они и все норовили поцеловать руку Лоринкова.

– Ужо понеже да около да поколе, – говорили они.

– Гой ты еси, – говорили они.

– Это кто?! – спросил Лоринков толмача.

– Бессарабские русские-с, – ответил тот.

– А почему такие… дебилы? – спросил Лоринков.

– Юродствуют-с, – сказал толмач.

– Господа… – сказал укоризненно Лоринков.

«… тогда они встали, сняли с себя лапти, рубахи, кресты, и я увидел, что это были те же самые люди, что встречали меня на вокзале в странных азиатских халатах, и подали прошение от имени еврейской общины» – писал о дальнейшем губернатор, и добавлял – «так что уже и не было смысла читать их второй прошение».


* * *

На следующий день генерал-губернатор кратко и энергично обрисовал будущее Бессарабии в своем выступлении в Дворянском Клубе.

– Господа, прогулявшись вчера по городу, увидел я лишь грязь, нищету, и отсутствие канализации, водопровода, – сказал он.

– Евреи режут скот над ручьем Бык, молдаване стирают там грязные вещи, потом все вместе пьют оттуда воду, а русские… – сказал он.

– О них я уже, впрочем, сказал, – сказал он.

– Режут скот над ручьем, – сказал он.

– Впрочем, неважно, – сказал он.

– Все вы барахтаетесь в говне по уши, – сказал он.

– И, вместо того, чтобы облагодетельствовать край свой неустанным трудом, вы пишете друг на друга жалобы и доносы, отвлекая меня сразу же по приезду от работы на благо Империи и Государя! – сказал он.

– Давайте РАБОТАТЬ, – сказал он.

– Я вижу блестящее будущее края! – сказал он.

– Мы построим больницы, цирк, гимназии, – сказал он.

– У дорог будут тротуары, – сказал он.

– Для всех, – сказал он, когда часть собравшихся напряглась.

– Город расцветет, он станет называться Цветок из камня! – сказал он.

– Медицина для всех, чистота, гигиена, и отсутствие национальных столкновений! – сказал он.

– Вот наше счастливое будущее! – сказал он.

Зал неодобрительно заворчал. Общее мнение, выраженное – впрочем, осторожно, – в следующем номере «Царской Бессарабии» было таково.

– Как можно быть счастливым, если никто не опущен?! – восклицала светская обозреватель Алина

Ответ на этот вопрос знал, видимо, лишь новый генерал-губернатор.


* * *

…Три года спустя Бессарабия напоминало нечто, отдаленно похожее на цветущий сад. В Кишиневе, усилиями воинских частей и местного населения – которое усилиями воинских частей и согнали на работы, – разбили несколько садов и вырыли озера. Дороги расширили и расчистили. На окраине построили больницу для душевнобольных – многие, увидев чистый Кишинев, сошли с ума, а центре – больницу для детей и взрослых. Русло реки Бык расширили.

Город преображался. Счастливый генерал-губернатор Лоринков расхаживал по улицам, заставляя брататься евреев и молдаван и даже русских, – которых он сюда выписал из Новгородского улуса, – и подумывал вызвать семью. Единственный, кто не разделял оптимизма генерал-губернатора, был товарищ по поручениям, Маратка Гельман. И даже рисковал заговорить об этом с губернатором, пока тот, без сюртука, в глиняной мазанке – в летнюю жару – работал с документами.

– Сколько волка мацой не корми-с… – говорил Маратка, неодобрительно глядя на просителей, толпящихся у ворот.

– Вы, Марат, антисеми, – говорил Лоринков добродушно.

– И антимолдавенист, чего уж там, – признавался Маратка.

– Я только русских люблю, – говорил он угодливо.

– Конечно, после авар, черемисов и прочих стержневых народностей Империи, – говорил он.

– А эти… – говорил он.

– Уж больно диковаты туземцы здесь, – говорил он.

– Пока дела идут хорошо, ноги нам целовать готовы, – говорил он.

– А как случится что, порвут нас на части, – говорил он.

– Войска вы удалили-с зря, – говорил он.

– Это мирный край, в городе военных не нужно, – отвечал Лоринков.

– Ох, – говорил Маратка неодобрительно.

– Вы, Марат, людей не любите, – смеялся Лоринков, садясь на стол, – вам надо в Перми жить.

– Почему в Перми-с? – спрашивал Маратка.

– Там народ дикий, неприветливый, – говорил Лоринков.

– Одни мудаки-с да блудники, – говорил он.

– Блудо и мудо, – каламбурил он, посмеиваясь.

– Шутить изволите, – буркал Маратка.

– Изволю, – отвечал Лоринков.

– А не прогуляться ли нам к больнице? – сказал он.

Встал, потянулся.

И, как писал позже в мемуарах товарищ генерал-губернатор, «словно солнечный нимб возник вокруг головы моего дражайшего начальника, у коего столь многому научился я во время нашей плодотворной совместной работы над процветанием края Бессарабского». Лоринков, улыбаясь, надел сюртук, и они с Мараткой вышли на улицу. Дверь генерал-губернатор запирать не стал, потому что намеревался вскоре вернуться.

Сегодня, в знак памяти, дверь в доме генерал-губернатора, – ставшего музеем, – оставлена открытой навсегда…


* * *

На улицах было непривычно весело.

Кишинев ликовал.

В городе происходил первый, – после двухсотлетнего перерыва, – погром. В воздух взлетали чепчики, букеты цветов, и фуражки. Горожане почувствовали себя раскрепощенными. У больницы внимание Лоринкова и его помощника привлекала толпа, которая линчевала докторов. Причем общество проявляло трогательное единодушие, в другое время непременно растрогавшее бы Лоринкова. Среди линчевателей наблюдалось много как евреев, так и молдаван, да и немногочисленные русские не отставали.

– Чмошники детям холеру вводють, – кричала толпа.

– Чума на их дом! – кричала толпа.

– Колоть их в сраку, – кричала толпа.

– Богу надо молиться а не прививки ставить! – говорили они.

– Врачей на мыл, – говорили собравшиеся.

Некоторых докторов уже вздернули на фонарях, которые появились в городе по велению генерал-губернатора. Других только подтаскивали к месту казни. Генерал-губернатор побледнел, и, вынув золоченный маузер из кобуры, побежал к толпе. За ним, чуть поодаль, с очень независимым и посторонним видом, – позволившим ему спастись, – последовал товарищ Маратка.

– Господа, – закричал Лоринков, размахивая пистолетом.

– Отставить погром! – закричал он.

– Врачей отпустить! – велел он.

– Именем Государя! – велел он.

Генерал-губернатора не слушали. Толпа с рыком и ревом – Лоринков различил лишь «шабес-гой гребанный, гомик русский, куйло антисемитское, чмо, попил крови народной, сука, сюртук не попортите, ун, дой трей, сунт ешть ун гайдук», – сужалась. Смотрели на Лоринкова обреченно врачи, избитые в кровь… Генерал-губернатор их из столицы выписывал, почет и уважение обещал… Вот и смерть моя пришла, понял вдруг генерал-губернатор. Всю жизнь гадал, какой она будет, и вот, на тебе.

Смерть оказалась немытой, пахла вином, чесноком и фаршированной рыбой.

Эх, Марусенька, Марусенька, подумал Лоринков. Вспомнил, как жена, прощаясь, все рвалась поцеловать руку. Словно чувствовала, подумал он грустно. О детях даже и думать не стал, чтобы не умирать чересчур уж мрачным.

А врачей спасать надо, а то не по-людски, подумал он.

Рванул, что есть силы, в сторону от больницы, уводя за собой толпу.

Бежал с километр, а когда дорога кончилась у тупика, встал повернулся и встретил погромщиков. Семь пуль разрядил в толпу – хоть и золото, а грудь пробивали навылет, – и восьмую пустил себе в висок. И очень удивился, когда не умер. Потом добежали погромщики, взмыли в небо колья, и тогда-то генерал-губернатор и погиб, успев подумать, что Его Величество все-таки не выучили русский язык как следует.

Патронов в пистолете оказалось семь.


Подвал сокровищ

Слепец появился в деревне дождливой ночью.

Пастушонок Сашок Танасе хорошо запомнил ту зловещую ночь…

– С неба, разверзшегося, словно нутро рожающей овцы, – писал Сашка.

–… лилось, словно из рожающей овцы… – так описывал тот день Сашка.

Описывал красочно и в клетчатой тетрадке, потому что мечтал поступить в Литературный институт и один знакомый – по переписке – писатель посоветовал Сашке все свои впечатления именно что записывать.

– С неба капали крупные, словно слезы овцы, капли, – писал Сашка.

– Звонкой капелью капали они, звеня «кап-кап», – писал он.

– Вызвенивая звонящей звонью, позванивали они, – писал он.

– Капая каплею об капель, – писал он.

После чего перечитывал, сдерживая дыхание от восторга и от того, что писал все это тайком в хлеву, где свиней держали. Капая каплею об капель… Получалось, на его взгляд, недурно. Наверное, именно поэтому тот самый знакомый по переписке – какой-то завистливый графоман Шаров, которому Сашка слал образцы своего творчества, – и позавидовал пастушонку, и написал, что это никуда не годится. Мол, не проза, а какой-то «шаргунов». Что это такое, Сашка не знал, и знать не хотел. Он просто нашел имя фамилию этого Шарова в каком-то журнале, сохранившемся со старорежимных времен, и спросил у него совета. Видно, зря. Видно, позавидовал мудак московский таланту и гению юного молдавского пастушка, думал Сашка, с огорчением перечитывая отрицательную рецензию на свой гениальный, – конечно же, – рассказ. А ведь было в нем все правда… Сашка, даже когда уже вырос и все-таки стал членом Союза Молдавских Писателей, так и не смог забыть событий той ночи, и последующих дней.

– Превративших будни нашей деревушки… – писал Сашка Танасе.

–… В увлекательнейший роман, – писал Танасе.

– Который я и имею честь предложить тебе, о читатель! – писал Сашка.

– За мной же, в путь! – писал он.

– И пусть не страшит тебя любовь, поражающая словно грабитель, – писал он.

– Ножом в сердце! – писал он.

И по херу, что нечто подобное уже написал какой-то московский мудак.


* * *

О том, что этот человек слепой, Сашка догадался сразу. Ведь человек шел зигзагами, пошатываясь, спотыкаясь, и падая. Упав, он долго лежал на земле, почему-то блевал, и жалобно вскрикивал:

– Козлы! – вскрикивал он.

– Согласно теореме Ферма на восемнадцатой станции выдадут горячего супа, – вопил он.

– И поскольку я был с вами незнаком, вы не имеете права на сатисфакцию, – стонал он.

– Отныне и потому что при плюс восемнадцати не расцветают даже фиалки, – говорил он.

– Буэээээ, – завершал он монолог.

Видимо, от того, что он ослеп, этот человек еще и помешался в рассудке, подумал Сашка. А когда подошел поближе, то почувствовал, что человек еще и лечил свою слепоту какой-то мазью с сильной примесью алкоголя. Она очень сильно пахла. Мужчина, лежавший в грязи, кажется, потерял сознание.

– Бедняга, – подумал Сашка, и на всякий случай вытащил из кармана пришельца кошелек.

– Ночью все кошки серы, – сказал слепец, схватив вдруг ногу пастушонка Сашки, отчего тот обделался.

– Кошелек, – сказал слепец и щелкнул зубами.

– Где я? – спросил он, когда Сашка беспрекословно протянул кошелек.

– Это деревня, – волнуясь, сказал пастушок.

– Деревня Нижние Гратиешты, – уточнил он.

– Есть ли здесь постоялый двор, юноша? – сказал слепец.

– Постоялый двор? – переспросил Сашка, пытаясь вспомнить, что значит этот оборот в русском языке.

– В смысле, где во дворе постоять? – спросил он.

– Или в постое подворовать? – сказал он.

– В смысле, переночевать где можно? – сказал слепец.

– В хлеву, – сказал Сашка.

– Я и хлев?! – сказал слепец.

– Сик транзит глория мунди, – сказал он, и добавил – веди.

По пути Сашка внимательно оглядел слепца, державшего его за руку. Одет был мужчина в черный плащ, на голове у него был черный колпак, как у мага в кино про Гарри Поттера. На ногах – грязные резиновые сапоги. Пахло от мужчины спиртом и блевотиной. На глазах чернела повязка. Все это Сашка рассмотрел при вспышках молнии, потому что была ночь и шел дождь. Сашка просто вышел ночью до ветру, и увидел, как слепец бредет и шатается по центральной дороге села… Проводив слепца в хлев, Сашка вернулся домой. А на следующее утро проводил незнакомца в мэрию, а позже – в дома бабки Параскевы, где слепец снял комнату.

– Мои условия это завтрак в номер и спиртное олл-инклюзив, – сказал он бабке.

– Ась? – спросила бабка.

– Ключ от подвала мне, – сказал слепец.

Вырвал ключ из костистой руки бабки, и повесил его себе на грудь. В принципе, это было лишнее – дверь в подвал слепец не закрывал, потому что проводил там 23 часа из 24—х, и часом пропуска был обязан лишь посещению туалета, – но слепец вообще оказался странным. Все жители села это подметили. Впрочем, он исправно платил за еду, кровать и вино, так что вопросов к незнакомцу не было. За исключением одного – как же его, все-таки, зовут. Слепец, почему-то, упорно не желал говорить свое имя и просил называть себя Гениальный Незрячий. Все его так и называли.

Один хер никто не понимал, что это значит.


* * *

Упиваясь дешевым винищем, и отравляя воздух в своей комнаты после добротных фасолиц (блюдо из перетертой фасоли – прим. авт.) бабки Параскевы, беглец Лоринков не раз с горькой усмешкой сравнивал своей нынешнее состояние с блестящим прошлым. Скажи ему кто год назад, что он – один из самых богатых прорабов Подмосковья, – будет жить в полуподвальном помещении типа хлев, Лоринков рассмеялся бы ему в лицо. Так и сказал бы:

– Ха-ха-ха, – сказал бы он.

А ведь когда-то Лоринков был вознесен на самую вершину социальной пирамиды молдавского общества! Каждую весну и осень он набирал строителей для работы на дачах Подмосковья и вывозил их в Россию. Сам Лоринков не работал, носил кепку как у прораба в документальном фильма «Наша Раша» про гастарбайтеров, и портфель для ноут-бука с семечками и солеными огурцами внутри. Слава о его работягах гремела по всей Москве. Именно молдаване Лоринкова реконструировали Грановитую Палату Кремля, после чего там пропал гранит… Возводили новые купола собора Василия Блаженного… Строили катки в Сочки в преддверии грядущей Олимпиады… Это были самые дешевые строители в мире, потому что им не платили ничего. Обычно в конце работ Лоринков собирал всех на пир, в решающий момент закрывал двери помещения поплотнее, и поджигал здание. После этого он снова ехал в Молдавию, рассказывая, что прежние работяги получили бешеные деньги, и сразу же уехали в Италию. Со временем это приняло такие масштабы, что, по данным Департамента статистики Молдавии, убыль населения от подобных фокусов составляла 14 процентов от общего уровня рождаемости. Но молдаване, – поиздержавшиеся в нищете, – как мотыльки на лампу слетались на объявления подлого прораба.

Нехватки в работниках у Лоринкова никогда не было.

К концу своей карьеры прораба он даже уже подумывал о том, чтобы купить квартиру в каком-нибудь Зеленограде а то и в Садовом кольце, жениться на москвичке из продуктового магазина, где Лоринков частенько покупал пиво с водкой, купить паспорт в ОВИРе, и вообще, стать русским. Так бы оно и случилось, если бы не одно «но»…

– Жадность, – сказал слепец, подняв указательный палец.

–…, – сказал он, потому что потолок подвала был низкий.

– Вашу мать, крестьяне, – сказал он, потому что палец сломался.

– Ну, не кретины ли?! – сказал он.

– Идиоты, – сказал он.

Подул на палец, забинтовал его куском рванины, валявшейся в углу, и нацедил себе еще вина. Сашка смотрел на слепца с уважением. Последнее время он проводил, сидя рядом с незнакомцем, и слушая, что тот говорит. Лоринков, и не предполагавший, что дебильный пастушок владеет русским, изливал ему свою душу.

– Словно Мидас – колодцу, – трагически шептал бывший прораб Лоринков, смежив веки.

Ну, в смысле, зажмурившись, но ведь и Лоринков когда-то мечтал поступить в Литературный институт.

– Все молдаване мечтают поступить в Литературный институт и стать великим писателем, – сказал как-то Лоринков пастушку Сашке.

– Потому что золотая мечта каждого молдаванина быть «звездой», кататься как сыр в масле, и ни хера для этого не делать, – сказал он.

– Нация лентяев, – сказал Лоринков, палец о палец не ударивший за всю жизнь.

– Ты хоть понимаешь, что я говорю? – сказал Лоринков.

– Тупица ты вонючий, – сказал он.

– Овцелюб недоношенный, – сказал он.

– Не понимаю, что ты несешь, пьянь сраная, – сказал пастушонок.

– Обблевался снова, – сказал он.

– Обосрался, мудила, – сказал он.

– Алкаш, – сказал он.

– Вот обезьяна недоразвитая, – сказал Лоринков.

Оба глядели друг на друга непонимающе.

Это и неудивительно. Ведь пастушок говорил по-румынски, а Лоринков по-русски. Это и есть наша мультикультурная многонациональная Молдова, подумал Лоринков, и прочувствованно смахнул слезу со щеки. Выпил еще.

Свалился в отключке.


* * *

Главной причиной, по которой Лоринков сбежал из России, – где ему светило большое будущее, – в молдавскую дыру, стала Тайна. О ней Лоринков рассказывал пастушонку, потому что тот все равно ни хера не понимал.

– Пятеро нас было, – говорил Лоринков.

– Я, и четверо работяг, – говорил Лоринков.

Пастушок возился в углу подвала, делая вид, что чистит кукурузу и ничего не понимает, а сам прислушивался внимательно. Дело в том, что Костика по ночам слушал радио «Маяк», передачу «Говорим по-русски» и значительно улучшил свои познания в этом языке. Ведь пастушонка интересовало, о чем постоянно бормочет этот пьяный слепец. А Лоринков, вздрагивая, наливал себе еще вина и вспоминал.…

Их и в самом деле было пятеро. Лоринков, на шикарных «Жигулях» серебристого цвета, и четверо его рабочих, которых прораб привез на дачу заказчика. Тот, суетливый смуглый мужчина, – почему-то с фотоаппаратом на груди, – бегал вокруг бассейна и показывал, где надо класть плитку.

– Вот тут ровнехонько, а тут с поворотом в десять градусов, – говорил мужчина.

– Строители кто, молдаване? – спрашивал он.

– Это хорошо, что молдаване, а не русская, к примеру, пьянь, – говорил он, почесываясь и открывая баночку «Холстена»

– С похмела я, – объяснял он.

– Русские мля, – возвращался он к любимой теме.

– Криворукие фашисты, – говорил он.

– А вы, значит, молдаване? – говорил он.

– Что за человек такой? – спрашивал недоуменно кто-то из рабочих.

– Что за педераст такой? – говорили они.

– Ты педераст, что ли? – спрашивали они мужчину с фотоаппаратом.

– Нет, я не гомик, я другой, – говорил мужчина.

После чего снимал трубку и говорил:


– Да, Рустем Другой слушает.

Плиточники поначалу даже напряглись.

– Если у этого муйла имени нет человеческого, – хмуро сказал чернорабочий Алька Талмазан, – он нас и на бабки легко кинет…

– Не ссать, работяги, – сказал Лоринков, поправив кепку.

– Я гарантирую вам горячее питание и теплые шине… – сказал он.

– В смысле все будет оки поки, – сказал он.

– Поживее, – сказал он.

– Вынимаем руки из жопы и начинаем работать, – сказал он.

Работяги так и поступили.

Пока чернявый с фотоаппаратом крутился вокруг них, все щелкая своей камерой и бормоча «сразу в твиттер, вот это класс, дельфины и Северная Корея, русские ипанашки, в рот», плиточники только дивились на богатую дачу. Пять этажей в ней было! Почему-то над дачей развевался флаг – сам красный, но с черным крестом. Грамотный по прошлой жизни Лоринков знал, что это флаг Норвегии. Работягам казалось, что это знамя Третьего рейха, про который они видели кино, когда получили выходной и прогулялись в кинотеатре на Пречистенке, или какой другой их «-истенке». Фиг их разберешь, москвичей, с их названиями, подумал Лоринков, и записал эту фразу в специальный блокнотик для Литературного института.

– Уважаемый, – ласково сказал ему заказчик и поманил пальцем.

– Точно гомик, – подумал Лоринков, и приблизился, стараясь не подходить слишком уж близко.

– Гляди, как я твоих орлов снял! – сказал фотограф.

Лоринков глянул на экран мобилы, который мужчина показывал. На том экране работяги в самых крупных планах выкладывали плитку. Снято было художественно, кучеряво даже, подумал Лоринков. Под каждым фото чернела подпись. Лоринков присмотрелся.

«Пока молдаване плитку кладут ровно мне на даче, русские водку пьют и жалуются на безработицу». «Обратите внимание на ногти этого работяги – они подстрижены. Можете ли вы представить себе такие ровные ногти у русского работяги?». «Молдавские работяги решили, что я пидор и назвали меня пидором – что может быть большим доказательством их моральной чистоты? Можете ли вы представить себе таких людей в спившейся русской глубинке?».

– Да, умно, – сказал с уважением Лоринков, не понявший ничего.

– Можно я перепишу? – спросил он.

– Да, конечно, не забудьте только потом кнопку «перепост» нажать, – снова сказал что-то непонятное мужчина.

– Пидор пидор, а говорит как умно, – подумал Лоринков,

– Звонят, я открою, – сказал мужчина, поправил фотоаппарат на груди, и пошел открывать ворота.

Лоринков, поглядев быстро в бассейн, где трудились его, – как он их ласково называл – «кукурузные негры», шмыгнул в дом. Порылся в тумбочках. Так и есть! В одной лежала техника – камеры всякие, аппараты мудреные, – деньги, драгоценности… Лоринков быстро прикинул стоимость содержимого тумбочки. Получалось тыщ на пятьсот рублей. Состояние на пять поколений! Оставалось быстро решить, что делать с притыркнутым фотографом – убить и ограбить, или просто ограбить? Размышляя над этим, Лоринков услышал шум, и выглянул во двор. Там творились такие страшные вещи, что Лоринков помнил о них, даже когда схоронился в глухом молдавском селе, и сменил судьбу на чужую.


* * *

…посреди двора, на зеленой лужайке, группка каких-то крепких молодых людей, – одетых, почему-то, в бабские чулки на голове, – била фотографа по голове ногами. Тот отчаянно кричал, и пытался отбиваться фотоаппаратом. Молодые люди выкрикивали:

– Гребанный русофоб! – кричали они.

– Слава России! – кричали они.

– Членососы! – кричал в ответ мужчина.

– Фашисты! – нагло врал он, потому что фашисты же они все в касках и шинелях и говорят по-немецки, а не по-русски матерно, как ребята.

– Расист! – врали в ответ молодые люди, потому что расисты же они все белые и в пробковых шлемах, а не черножопые и кучерявые, как этот самый другой пидор.

– За славянский союз, за РОД! – кричали они.

– Суки! – кричал фотограф, и тут он, может и был прав, и снимал своих обидчиков прямо по ходу избиения.

– Я известный фотограф! – кричал он.

– Я выкладываю ваши фото в Сеть! – вопил он.

– Да хоть себе в сраку! – орали молодые люди.

– Что за сеть такая? – подумал Лоринков, подзабывший русский язык.

– Получи, гомик! – кричали молодчики, избивая бедолагу-фотографа

– Так вот вы какие, Москва и москвичи, – думал Лоринков.

– Славянские унтерменши! – визжал, отплевываясь кровью, фотограф.

– Как все сложно у них тут в Москве, – подумал Лоринков.

– Нет, начну, пожалуй, с Зеленограда, – подумал он.

– Сразу внутрь Садового селиться не стоит, я еще многого не знаю, не понимаю – подумал он.

– Мне нужно больше узнать о культуре этого народа, его истории, стереотипах, мифологемах сознания, – подумал он.

– О его парадигмах, его бинарной модуляционности, – подумал он.

На лужайке в это время хозяин-фотограф уже стоял на коленях, а нападавшие, окружив несчастного, били его ногами с разбегу. Звери, подумал Лоринков. Перекрестился. Выкрикнул в окно:

– По голове, по голове целься!

Ведь если молодые люди убьют фотографа, знал Лоринков, ему не придется брать грех на душу и самому убивать. Прораб был добрый молдаванин, и никому не желал добра. Так что он просто стал подзуживать нападавших.

– Так его, гомика! – кричал Лоринков.

– По голове ему, по пархатой! – кричал он.

– Теперь по почке поддай! – советовал он.

– Фотоаппарат ему в сраку! – вопил он, войдя в раж.

Молодежь неукоснительно следовала советам.

Спустя пару минут с хозяином дачи все было закончено. Фотокамера, пощелкивая, передавала фотографии в загадочную сеть, даже когда ее… даже когда она… В общем, как писали позже в некрологах, известный фотограф даже перед смертью был до конца и предельно искренен со своими читателями, обнажив всю сущность своего нелегкого ремесла и открыв все потайные закоулки – причем в буквальном смысле, – свое… Впрочем, Лоринков газет не читал, так что происходящее вовсе не выглядело для него красиво. Он просто увидел, как группа молодчиков забила до смерти его работодателя.

Потом эти, – если верить покойному, – фашисты, наконец, обратили внимание на дачу. И только тогда Лоринков понял, что это чревато неприятностями для него самого.

– Убьют, суки, – подумал он.

– А в бассейн загляните! – крикнул он.

– Там еще четверо гомиков прячутся! – крикнул он.

– Русофобы и расисты! – крикнул он, вспоминая, из-за чего именно молодые люди налетели на работодателя.

Молодчики, подняв с газона биты, обступили бассейн. На дне его испуганно жались друг к другу дрожащие молдаване.

– Мы, собственно… – дрожащим голосам сказал один из плиточников.

Молодчики, ухмыляясь, стали спускаться в чашу бассейна. Я надеюсь, они умрут как мужчины, подумал Лоринков, запирая двери дачи, и судорожно разыскивая запасной выход. Внезапно с Алькой Талмазаном – ну так у него и самый бабский характер был, – приключилась истерика.

– Странно, что кто-то еще придает значение Вове Лоринкову! – заверещал он.

– Зря вы ему поверили! – зарыдал он.

– Вова клоун и врун! – закричал он.

– А-гхм, – сказал он, когда молодчики просунули ему биту на три вершка туда же, куда спрятали фотоаппарат в фотографа.

– Уг-хм, – сказал он, когда бита ушла наполовину.

– М-м-м-м, – сказал он, когда бита вылезла изо рта.

– О-о-о, – сказал он.

– А еще можно? – сказал он, когда биту вынули, чтобы всунуть еще раз.

– Только чуть нежнее! – сказал он.

…Грязно ругаясь, молодчики в масках с криками «Слава России», – причем двое картавили, – прикончили четверых молдаван, и, забросав их тела плиткой, бросились к дому, где прятался Лоринков. Стали ломать двери. В это время завыла сирена. Из машин милиции, несущихся по дороге, раздался интеллигентный – судя по всему, санкт-петербургский, – голос в громкоговорителе:

– Мне хотелось бы напомнить о персональной ответственности за фашистские выходки в Москве, – сказал голос.

– За попытки разрушить наше многонациональное государство, – сказал он.

– За экстремистские выходки, – сказал он.

– Мы должны жить в строгих рамках законности, мне бы как юристу, хотелось это подчеркнуть, – сказал он.

– Закон единый для всех, суровый для всех, – сказал он.

– Я об этом и в «Твиттере» написал, – сказал он.

– Аллах Акбар! – сказал он.

Молодчики переглянулись, полили дачу бензином из канистры, подожгли и и бросились врассыпную, срывая на ходу маски.

Спустя несколько минут все они вернулись допрашивать свидетелей.

…Уползая с пепелища сутки спустя, чудом уцелевший прораб Лоринков наскоро зарыл в земле фотоаппараты, деньги, и драгоценности. Пометил место на карте, которую наскоро набросал угольком на картонке. Дождался ночи, и пополз со двора. По пути наткнулся на что-то холодное и застывшее. Это был фотограф-хозяин дачи.

– Врача, – слабо позвал вдруг фотограф.

Лоринков похлопал его по плечу и прополз мимо. Потом остановился, подумал. Вернулся, додушил беднягу, и снова стал уползать. Сказал:

– Фашисты гребанные…


* * *

– Вот такая история, пастушок, – сказал слепец Лоринков, в который раз пересказав свои удивительные приключения в Москве пастушку.

– Ты, впрочем, баран, один хер ни хера не понял, – сказал он.

– Ну так налей мне еще, – сказал он и протянул кружку.

Пастушонок нацедил вина в кувшин, принес Лоринкову и вдруг на неплохом русском языке сказал:

– В село приходить несколько человек, спрашивать про твоя, – сказал он.

– О-ла-ла, – сказал Лоринков, мгновенно протрезвевший.

– Твоя есть француз? – спросил пастушок.

– Кто моя есть, пусть тебя не парит, антисемит проклятый! – обиделся Лоринков.

– Почему о-ла-ла тогда сказать? – спросил пастушок.

– Много непониманий, – сказал он.

– Почему не учить румынский? – спросил он.

– Молдавия жить, учить румынский, гость гребанный, – сказал пастушок сурово.

– Гм, виноват, – сказал Лоринков. – Так что там с гостями?

– Несколько человек, крепкий, физически развитый, интеллектуально также вполне, – сказал Сашка, как раз ночью слушавший по «Маяку» урок русского на тему «Описать облик человека».

– Чего хотели? – сказал мужчина.

– Спросить где есть прятаться ты, – сказал пастушок.

– Вы, – сказал Лоринков.

– Почему вы? – сказал пастушок.

– Есть один твой, значит ты, – сказал он.

– А что твоя им сказать? – спросил слепец, перенимая манеру разговора мальчика.

– Моя сказать правда, потому что правда есть высший добродетель всякий мыслящий и уважающий себя человек, – процитировал радио-урок русского, цитировавший Чехова, пастушок Сашка.

– Твоя есть дебил, – горько сказал Лоринков.

– Еще они передать тебе один предмет, – сказал пастушок, не обидевшись на незнакомое слово «дебил», которое, видимо, служило Лоринкову подобием английского «соу», так часто он его произносил.

– Какой? – сказал Лоринков и от страха даже перестал притворяться слепым.

– Вот она, – сказал пастушонок и протянул руку.

Лоринков, замерев от ужаса, увидел на ладони пастушка оранжевый кружок, в позапрошлой жизни служивший номерком в какой-то раздевалке.

– Етическая метка, – прошептал он в страхе.

– Етическая метка, – кивнул пастушок.

– Так они и сказать, – сказал он.

– Передать еще, твоя отдавать карта где есть зарыт тумбочка, тогда тебя оставлять живой, – сказал он.

– Фу блядь, ну и вонь! – сказал он.

– Пардон, – сказал Лоринков.

– А говорить не француз, – сказал осуждающе пастушок.

– Малец, слушай меня, – схватил его за руку Лоринков и жарко задышал в лицо луком, фасолицей и вином, отчего Сашке Танасе снова стало плохо.

– Люди эти разбойники, – сказал он.

– Смерти моей хотят, – сказал он.

– Русские фашисты гребанные, расисты и русофобы! – сказал он.

– Антисемиты на ха! – сказал он.

– Ты хоть понимаешь что я говорю? – спросил он.

– Твоя ругатья, – сказал Сашка.

– Верно, а твоя слушать, – сказал Лоринков.

– Ночью я соберусь, и тихонько из села уйду, а ты ничего не говори тем злым людям, что пришли, – сказал Лоринков.

– А когда они поймут что я ушел, скажи, что я в сторону Приднестровья побрел, – сказал он.

– И что слепой я понарошку, тоже не говори, пусть думают, что за инвалидом охотятся, – сказал он.

– Все понял? – сказал он.

– Моя помочь твоя, ладно, – сказал пастушонок.

– А твоя мне за это подарить своя блокнота? – спросил он.

– Это еще зачем? – спросил Лоринков.

– Моя мечтать стать писатель! – сказал пастушок.

– Моя тоже! – сказал Лоринков.

– Ладно, половину блокнота тебе, – сказал он.

– По еплу! – сказал мальчишка.

– В смысле по рука! – сказал он.

Лоринков, в мыслях перенесшийся в Москву, где он намеревался схорониться в Литинституте, глубоко вдохнул кислый, вонючий воздух подвала, и сказал с чувством:

– Прощай, немытая Молдова, страна рабов, страна мудил!


* * *

Но честолюбивым планам псевдо-слепца не суждено было сбыться.

Ночью Лоринков, собравшийся бежать из села, услышал, как отпирается дверь подвала. От страха у него случился удар, который он поначалу принял за обморок. А когда все понял, было поздно… Лоринков лежал на полу без движения, остывал, и жалел лишь, что случилось все в подвале, а не под чистым небом. Хотелось перед смертью увидеть звезды. Нестерпимо болела левая рука. Боль разливалась по телу и стискивала грудь. Лоринков даже голову не мог поднять, чтобы посмотреть, кто это шуршит рядом с ним. Мышь, устало подумал псевдо-слепец. Но это оказался пастушонок Саша Танасе…

Деловито обшарив тело, пастушонок, торжествуя, вытащил из кармана Лоринкова блокнотик. Перелистал, светя фонариком, улыбнулся. На поступление в Литинститут и место второразрядного русского писателя хватало. Значит, это уже уровень лучшего молдавского классика, знал подкованный в литературе пастушонок. О-ла-ла, неожиданно весело подумал он.

– Сашка, ты? – слабым голосом спросил Лоринков.

– Моя, моя, – сказал пастушок, погасив фонарик.

– Они ушли? – спросил Лоринков.

– Они не есть существовать, – сказал пастушонок.

– Они есть мой оргазм то есть фантазм, – сказал он.

– Моя есть играть воображений, чтобы все получаться как в рисованный кинофильм «Остров сокровищ», – сказал он.

– И ты сдохнуть, а моя получить все! – жестко сказал он.

– Корочка член Союза Писателя Молдова, бюст на Аллея классик, почет и уважения, гребанный рот! – сказал пастушонок.

– Дастархан не вынести двоих! – сказал он красивую, услышанную где-то, фразу.

– Дастархан это скатерть… – сказал, умирая, Лоринков.

– Не тебе, русская чурка, учить меня узбекский язык! – сказал пастушок.

– А как же гуманизм?! – спросил, страдая, слепец.

– Умирать ты сегодня, я завтра! – сказал Сашка Танасе.

– Это есть гуманизм природа, – сказал он.

И пошел к выходу.

– Во имя Господа всемилостивого и всемогущего! – сказал Лоринков.

– Глоток вина перед смертью! – сказал он.


* * *

…Позже, глядя на свой бюст на Аллее классиков, установленный за Нобелевскую премию, полученную за произведение «Табор уходит на ПМЖ» – переписанное из блокнотика Лоринкова, – бывший пастушонок Сашка Танасе задумчиво улыбался. Вспоминал, как – услышав предсмертную просьбу, – вернулся к бочке, нацедил стакан вина, и поднес кружку к губам умирающего. Как тот, булькая и сплевывая, отпил чуть-чуть, и умер на руках у мальчишки. Как пастушонок закопал его под бочкой – чтобы несчастный напился уже хотя бы после смерти, – и присыпал песком. Как никто ничего не заподозрил, потому что каждый житель деревни давно уже мечтал убить чужака и украсть все его деньги. Значит, кому-то повезло, думал каждый в деревне. Интересно, кому, думали деревенские.

Думая об этом, Сашка Танасе часто вспоминал фразу, которую слепой произнес, выпив вина, после чего умер.

Кажется, она звучала так.

– Драгоценный мой! Брынза не бывает зелёного цвета! Это вас кто-то обманул.

Что это значит, и какое отношение имеет к истории слепого, Саша так до сих пор и не понял.


На балу у Залупашки

– Залупашка, сюда!

– Залупашка, туда!

– Залупашка, воды и булавок!

– Залупашка, а теперь фату!

– Залупашка, ноги в руки и бегом!

И когда бедняжка Залупашка, приняв буквально идиому, перекочевавшую в молдавский язык из русского в ходе многовекового гнета, разрушенного ветром национал-освободительных движений лишь в конце 20 века, – как красиво говаривал учитель Лупу, – взяла ноги в руки и попробовала идти, смеялась вся деревня. Хохотали до слез все, а особенно мамаша Залупашка и две ее сестрицы. Конечно, не родные они были девчонке: настоящая мать Залупашки, Вера Павличенку, давно уже работала в Италии горничной, выносила горшки из-под какой-то старой итальянской дебилки, да присылала домой каждый месяц по триста евро. За это отец Залупашки не гнал ее из дому, кормил – пусть плохо и нерегулярно, – и давал приют. Да, это была его родная дочь, но толку в ней не было никакого. Ведь Залупашка была дурочкой. Разговаривала она плохо. Скорее, мычала. Да, грудь у ней была тяжелая, наливная, но ноги – толстыми и короткими. Это, в принципе, не портило ее обычную для сельской местности фигуру, но Залупашка была обычно так грязна и замарана, что трогать ее брезговали даже изголодавшиеся по бабам – те ошивались в Европах да Подмосковьях – молдавские мужики. Девушке было пятнадцать лет, она пасла сельскую скотину – и колхозную, и частную, да еще и стада зажиточного фермера Плахотнюка, – и была очень несчастна. Как это часто бывает с детьми от родственных браков, – отец Залупашки был троюродным братом ее матери, что для молдавской деревни дело нормальное, – она немножко приволакивала ногу. Но, конечно, мечтала о принце. Ведь Залупашка была девушкой. А всякая девушка, – даже если она приволакивает ногу, и пасет скот, – мечтает, что рано или поздно компанию ей составит настоящий принц. Залупашка так и мечтала.

– Вот поведу я отару овец на пастбище, – думала она, потому что думать у ней выходило складнее, чем говорить.

– А навстречу мне Он, – думала она.

– Красивый, стройный, как Фэт-Фрумос, – воображала Залупашка.

– Обязательно в костюме и чтобы очки были, – думала она.

– Ну, конечно, без недостатков, – соглашалась про себя Залупашка.

– Пусть… ну, пусть, к примеру, он приволакивает ногу, как я, – придумывала Залупашка недостаток для своего принца.

– И вот он подходит ко мне, волоча ногу, берет меня за руку, и мы идем вместе пасти овец, приволакивая каждый свою ногу, – мечтала Залупашка.

– Отныне вместе и навсегда, – обрекала она себя и принца на бессмертие.

История была такой красивой и от нее так сладко щемило сердце, что Залупашка думала даже записать ее. Да вот, беда. Писать девушка так и не научилась, потому что ее со второго класса забирали со школы в поле. Табак убирать, кукурузу сеять, еду готовить. А когда в доме появилась новая женщина – злая ведьма Аурика Патрунджел, – житься бедной Залупашке не стало. У новой жены отца были свои дочери, так что несчастной Залупашке доставались одни ошметки, да объедки. Мучилась она страшно. Недоедала, мерзла, плакала… Работала за троих. Поэтому сельчане и прозвали ее как киноактрису О. Орлову из одноименного фильма про такую же девушку – Залупашка…

А на самом деле звали ее Настика.


* * *

– Залупашка, ну ты и дура! – отхохотавшись, сказал учитель Лупу.

– Руки в ноги это такой словесный оборот, – сказал он, поправив очки.

– Это, буквально, идиома, – сказал он важно.

– Перекочевала она в молдавский язык из русского в ходе многовекового гнета, – продолжил учитель Лупу.

–… разрушенного ветром национал-освободительных движений лишь в конце 20 века! – воскликнул он.

Все, кто были в комнате, помолчали, как на похоронах или торжественной паузе в честь жертв советских репрессий – БАМов всяких, целины… Потом продолжили наряжать невесту. В комнате были одни женщины. Ну, не считая учителя Лупу. Но тот был настолько самовлюбленным, – знали все в селе, – что при нем можно было свободно раздеваться. Все равно учителя Лупу возбуждал только один человек на свете. И это был учитель Лупу. Поэтому подружки невесты легко и непринужденно одевали счастливицу прямо при учителе. Тем более, что тот всегда много и забавно болтал, скрашивая времяпровождение в ожидании вечерней свадьбы, танцев, и драки… Залупашка, всхлипнув, встала и потерла бок.

– Принеси обувь, – зло сказала ей мачеха Патрунджел.

Выдавали замуж ее старшую дочь, так что Аурика нервничала. Отобьют ли новобрачные кредит, который взяли под свадьбу в банке столицы, беспокоилась Аурика. Кредит так и назывался «Свадебный». Процент был небольшой – всего – то сорок годовых…

Залупашка принесла сапожки. Красивые, ярко-розовые, в блестках. Они удачно гармонировали с поясом – семицветным, присыпанном позолотой, маленькими зеркальными бусами и даже булавками (искали все, что блестит). Ну и само платье – шикарное, турецкое, с открытой грудью, открытой спиной, открытым задом и слегка прикрытым лобком, – вызывало в молдавской деревне настоящие волны самоубийств среди незамужних девушек. Все невесты села хотели такое платье. А вот хер вам на воротник, думала Аурика злорадно. Ведь платье это ей прислала из Турции дальняя родственница, которая трудилась там в министерстве контрразведки и секретных материалов. Так она писала, по крайней мере, в редких открытках на родину. По английски министерство называлось «Official Brothel of Izmir». Такие оттиски, по крайней мере, стояли на конвертах…

В комнате что-то хлопнуло, и Аурика отвлеклась от завистливых мыслей о судьбе родственницы. Что там? Ну, конечно, Залупашка! Идиотка разбила вазу… Внезапно все напряжение, скопившееся в Аурике за месяцы подготовке к свадьбе дочери, хлынуло из нее диким криком.

– Как же достала ты меня, тварь ты поганая! – кричала Аурика падчерице.

– Лопни твои глаза, – говорила Аурика, избивая девчонку.

– Разрази тебя гром, паскудница вшивая, – говорила она.

– Сдохни и разорвись пополам! – восклицала она.

Комната, замерев, слушала. Собак и Залупашку били и ругали часто. Но сегодня Аурика блистала. Учитель Лупу, поправив очки, объяснял тем, кто поближе, что молдаване не ругались матом и не пили водки, пока в Бессарабию не пришли русские. После этого пить водку и ругаться матом в стране стали даже евреи…

– Вот такая муйня, – добавлял учитель Лупу.


* * *

–… Бум, бумц, бумц, бумц! – играла веселая музыка оркестра, приглашенного из города.

Залупашка с тоской поглядела во двор, где топтались люди. В декабре земля померзла, но из-за того, что топтали ее сотни ног, постепенно двор превратился в месиво. На грязь бросили доски, и сельчане старались танцевать на них. Раздавались радостные протяжные крики, какими в Молдавии приветствуют свадьбы и указы о назначениях в государственном аппарате. Взлетали в небо шапки. Люди танцевали хороводы и просто медляки. Праздник был в самом разгаре.

– А сейчас – сказал солист, – подарок для невесты и жениха…

– Медляк «Видели ночь гуляли всю ночь до утра» – сказал он.

– Музыка народная, слова народные, а вовсе не этого русского козла, корейца Цоя, – сказал он.

– Дамы приглашают кавалеров, – сказал он.

– Не стесняемся, – сказал он.

– Смелее, – сказал он.

Залупашка, глядя, как толкутся посреди двора пары, почувствовала на щеке тепло. Плачу, поняла она. Где же мой принц, подумала она. Солист взял в руки гитару и сделал соло. Получалось классно, но на «Ионике» было лучше… Да и шапочка у солиста была какая-то… цыганская. А молдаване не любили цыган, и это было взаимно. Так что, знала Залупашка, и солиста, и всю его группу с каким-то дурацким названием – что-то вроде «Дуб, зуб», – после праздника изобьют и отправят в Кишинев в одних трусах. Но это потом. А пока праздник был в разгаре и все веселились.

Залупашка грустно отошла от забора и оглядела холодный двор. Сюда ее выгнали по приказу мачехи, и запретили приходить на свадьбу. А она ведь так хотела побывать там, где весело. Но, видно, не судьба, подумала Залупашка. Понурилась и пошла в заброшенный дом, спать. В уголке бросила старое одеяло на пол, улеглась… Не спалось.

– А вот если бы сейчас появился мой принц… – подумала Залупашка и почувствовала, что щекам снова стало тепло и мокро.

– Опять плачу, – подумала Залупашка и решила тихо по-бабьи повыть.

– Ой мля, – сказал вдруг кто-то.

Щелкнула зажигалка. Залупашка увидела, что над ней стоит, расстегнувшись, какой-то мужик в костюме и долбоебской меховой шапке, которую русские почему-то называют ушанкой. Хотя даже долбоебам понятно, что шапку надевают на голову, а не на уши. Русские долбоебы, подумала Залупашка, вспомнив уроки учителя Лупу, и вдруг поняла, отчего на щеках у нее стало мокро и сыро.

– Девушка? – сказал удивленно мужик.

– Принц? – удивленно сказала Залупашка.

– Лоринков, – сказал мужик.

– Владимир Лоринков, – сказал он.

Икнул, и застегнулся.


* * *

Спустя полчаса Залупашка, – которую новый знакомый лапал на одеяле, – знала о нем все. Его звали Лоринков, он работал в Кишиневе Самым Главным По Всему, и время от времени исполнял обязанности президента Земного шара, и с ним дружили певцы Саручану и Павел Стратан. В общем, он был звезда мирового масштаба, а сюда приехал к родственникам на выходные. Перепил вина, встал ночью помочиться, забрел по ошибке в заброшенный дом по соседству. И, надо же, в углу, куда он собрался сделать свои малые дела, спала Залупашка…

– Это судьба, – сказал новый знакомый Залупашки, тиская девушку.

Та, хихикая, рассказывала Лоринкову о себе и своих бедах. Мужичок лишь качал головой да возмущенно вздыхал.

– Гребанные молдаване! – восклицал он.

– Лишь бы использовать человека, – говорил он, поднимая Залупашке подол.

– Никакого внимания к личности, – говорил он, залезая на Залупашку.

Дурочка глупо улыбалась и, если бы дело происходило днем, то красные пятна на ее шее и груди были бы видны экипажам самолетов, летевших над Молдавией. Поплыла Залупашка. Бедная дурочка, на которую ни один мужчина ни разу в жизни не взглянул, спрашивала:

– Значит, мы поженимся завтра?

– Конечно, – пыхтел мужик, даже не снявший ушанки.

– Оп-па, – говорил мужик.

– М-м-м-м, – говорила Залупашка.

– Ты, главное, – шептал ей в ушко мужик, – слушай, что я говорю, потому что я волшебник.

– И я, значит, расскажу тебе, как получить принца, – говорил мужик.

– Но сначала мы должны кое-что сделать, – говорил он.

Замычал, и слил прямо в Залупашку.

– Ничего, в первый раз не залетишь, – сказал он, отдуваясь, Залупашке, которая и так не понимала, в чем дело.

Потом потискал девчонку еще, залез на нее еще пару разков, и, наконец, отвалился.

…Жирную и противную пиявку напоминал сам себе нигилист Лоринков, прятавшийся в этой деревне из-за того, что его объявила в розыск Служба информации и безопасности Молдовы. За дело искали подонка. Мразь и ублюдок, этот кишиневский журналист клеветал на молдаван и все молдавское, – за жалкие подачки из Москвы, – и, наконец, доклеветался. Ну, в смысле, дофизделся. Лоринкова объявили в розыск, дали заочно 25 лет строго режима, и принялись искать. Хорошо хоть, искали его так, как делали все в Молдавии, подумал Лоринков. В смысле, через жопу и спустя рукава. Так что он подался в деревню к дальним родственникам, и спал у них в пристройке. Даже скучать начал, а тут – такая удача! И, как всегда, когда он получал свое, пресыщенный Лоринков предался рефлексии и угрызениям совести. Ишь, насосался крови девчонкиной, подумал он, и уже потерял к ней интерес.

Свинья и анти-молдавская скотина я, подумал он.

Правы, сто тысяч раз правы были газета «Независимая Молдова» и клуб Независимых Писателей Молдовы, в официальном заявлении назвавшие меня «бездарным эпигоном, ничтожеством и бесталанным ублюдком, в отличие от настоящих русских писателей Молдовы лидиимищенкониколаясавостинаконстантинасеменовскоголидиилатьевой, валентиныткачёвойюригрековасергеяузунаолесирудягинойрудольфа ольшевскогоолегапанфилеленышатохиной и многих-многих других», – подумал Лоринков.

Суровую, но справедливую оценку вынесли мне члены Союза Русско-Молдавских Интеллектуалов, в своем печатном органе «Орган» вынесшие мне такую оценку»… недоносок, не стоящий ничего против выдающихся классиков Пушкина, Гоголя, Толстого, Достоевского, Чехова, Булгакова, Шолохова, Шукшина…» – подумал он.

Наконец, права оказалась газета «Независимость Молдовы», в передовице гневно писавшая, что… «раскаленным колом встал в заднем проходе независимой Молдовы и ее любящих сыновей и дочерей этот… ренегат, мразь и ублюдок Лоринков»

– А в рот берешь? – спросил ненавистник Молдовы ее несчастную дочь, Залупашку.

Да и залетит ведь девчонка, подумал он.

И тогда куда бежать, куда прятаться, подумал он. Не жениться же тут, в глуши этой гребанной. Уж лучше на эшафот в Кишиневе…

Стал лихорадочно соображать, как выкрутиться. Когда Залупашка, неумело перебирая его хозяйство губами, словно крестьянка руками – подмерзшие виноградные ягоды, придумал на ходу Лоринков метафору, – расстаралась и вошла во вкус, подонка осенило. Схватив деревенскую дурочку за волосы, он издал торжествующий крик. Страшно со стороны выглядел Лоринков. С ушанкой на круглой голове монголоидного типа, с ухмылкой на торжествующей русской харе, он насиловал Залупашку в рот, словно гребанная Рашка – свободную и независимую Молдову.

Плакали звезды…


* * *

– А теперь для родителей – песня группы «Норок», – сказал солист.

Толпа захлопала, все хлынули от столов во двор. Залупашка глядела в дыру в заборе, чувствуя в ногах приятные слабость и тепло. Как хорошо, однако, все объяснил ей этот… фей. Так он, по крайней мере, представился Залупашке. Пошурудил в ней волшебной палочкой и рассказал, как стать самой популярной на этот удивительном празднике.

– Гица, Гица, – жарко прошептала в дыру Залупашка.

К забору подошел Гица, самый красивый и статный парень на селе. Росту он был 167 сантиметров, косая пядь в плечах, и, говорили, служить он станет в отборных войсках карабинеров.

– А? – сказал Гице неуверенно забору.

– Гица, это я, Марчика, – сказала Залупашка.

– Марчика? – скзаал Гица, оживившись.

Марчика была самой красивой девушкой села. Конечно же, она давно уехала в бордель в Албании.

– Марчика, прилетела сегодня, а в город на такси, – сказала Залупашка, как учил ее фей.

– Сюрприз хочу сделать, – сказала она.

– Гица, я всегда любила тебя и люблю, – сказала она.

– Хочу тебя, сил моих нет, – сказала она.

– Да нет же, не здесь, – сказала она.

Гице, смущенный, застегнулся и перестал дрочить.

– Иди к забору за домом, где никого нет, встань у дыры, – велела Залупашка.

– А почему через дыру? – сказал Гица.

– Мне неловко, я столько лет тебя не видела, может я не красивая уже, – сказала Залупашка, повторяя заученный текст.

– Да нет, что ты, – сказал Гица, – я тебя с детства люб…

– Или через дырку в забор, или никак, – сказала Залупашка жестко.

…Спустя несколько минут Гице, сверкая оголенными поджарыми ягодицами, – белевшими в ночи как два маленьких круглых привидения, – двигал бедрами у забора. Залупашка, стоявшая с обратной стороны забора, позволила завершить все до конца. Все равно в первый день не залетишь, вспомнила она слова фея.

Следующим был Петря, самый крутой, но уже женатый, мужик на селе.

За ним еще и еще… Постепенно к забору за домом, где играли свадьбу, потянулась очередь молчаливых мужчин. Залупашка потеряла счет оргазмам.

– Марчика прилетела осчастливить село, – передавали друг другу на ухо мужчины.

И тогда очередной из них вставал из-за стола, поправлял решительно воротник рубашки, и шел. Возвращался раскрасневшийся, чуть растрепанный и удивительно счастливый. Так Залупашка обслужила все село.

И уже последнему, кто совал в нее через забор под утро, Залупашка, как велел фей, сказала:

– Передай всем, что я не Марчика…


* * *

Наутро мужчины села держали совет.

– В селе завелась блядь, – сказал мрачно Петря.

– Но какая ммм, узкая, – сказал Гица.

– Такая ли блядь? – сказал старик Георге.

Все призадумались. Времена нынче свободные, девушка – кто бы она не была – подарила мужчинам села чистое, беспримесное блаженство…

– Так или иначе, мы должны знать, кто она! – сказал Гица.

– Верно!! – хором согласились остальные.

– Но как? – спросил Петря.

– Есть одна книжка… – краснея, сказал старик Георге.

Он был морщинистый и черный, как молдавский орех. Поэтому краснел Георге редко и, скорее, чернел еще больше. Все удивились.

– Дело в том, что в одной сказке, – сказал старик.

– Ну там что-то подобное было… – сказал он.

– Конечно, в молдавской сказке, настоящей молдавской, а не отвратительной оккупационной русской, – сказал он, поймав вопросительный взгляд учителя Лупу, который по совместительству работал стукачом,

– В общем, там девушку нашли по утерянному лаптю, – сказал он.

– Но у нас нет лаптя, – сказал кто-то.

– Но у нас есть воспоминания… о… о ее… о дыр… – сказал дед Георге.

– Достаточно, мы поняли тебя, – сказал Петря.

– В общем, если мы трахнем по очереди всех баб села, то выясним, какая из них вчера приняла нас у забора, – сказал Гица.

– Отлично! – воскликнул он. – Вперед!

– Но, получается… – сказал Петря растерянно.

– Получается, мы все здесь должны перетрахаться? – сказал он.

Дед Георге вздохнул.

– Можно подумать, можно подумать, – сказал он.

– Да вы и так здесь все уже перетрахались, – сказал дед Георге.

Все потупились.

Дед Георге был прав.


* * *

…Когда отгремели грохоты оргазмов каждой бабы села, которую покрыли все мужики – попробовать обязался каждый, чтобы не вышло ошибки, – мужчины снова собрались на сход. На утоптанном снегу околицы стояли они, суровые и немногочисленные, как волчья стая. Даже учителя Лупу заставили участвовать в поисках. Лица молдавских крестьян – суровые, изможденные, благородные, с намеком на происхождение от древних римлян, – были мрачны.

– Все не то, – сказал, еле ворочая языком, Петря.

– Были и узкие, да не те, – согласился Гица.

– Хорошо поработали, но результата нет, – согласился дед Георге.

– А всех ли мы перетрахали? – сказал кто-то.

Пересчитали еще раз. Действительно, перетрахали всех женщин, включая невесту, которая сама просила не делать для себя исключения.

– Неужели это был какой-то мужик? – сказал кто-то неуверенно.

Ответом было общее молчание. Верить в такой кошмар не хотелось никому. Внезапно молчание нарушило мычание коров.

– Му-му, – мычали коровы.

– Господи, опять Залупашка – вздохнул кто-то.

– Вот идиотка, – сказал кто-то.

И правда, только такая дебилка, как Залупашка, могла выгнать коров на выпас в декабре, когда везде лежит снег…

Коровы брели мимо мужиков, а Залупашка, кутаясь в старый тулупчик, шла за ними с хворостиной. Грязная, чумазая… Не подпрыгни ее налитые сиськи из-за кочки, на которую ступила девушка, может, Гица бы и не заметил ничего. Но Гица заметил. Он, семнадцатилетний, и самый молодой мужчина села, все еще хотел трахаться, в отличие от изможденных старших коллег.

– Слушайте, а… Залупашка? – сказал он мужикам.

– Это чмо? – сказал Петря.

– Гице, ты не натрахался? – сказал он.

– Иди подрочи, – сказал он.

– Ха-ха, – посмеялись все.

Но задумались. Для чистоты эксперимента…

– Вообще-то, – поправил очки учитель Лупу, – следуя элементарной европейской логике и методу исключения…

– Залупашка, – окрикнул дед Георге.

– Ась? – обернулась счастливая Залупашка.

Мужчины обступили девушку и дурочка почувствовала на себе десятки рук. Девушку бросили на тулупы, которые расстелили прямо на снегу. Стали проверять ее, так сказать туфельку – как выразился стыдливо учитель Лупу, – причем, ради экономии времени, со всех сторон и одновременно.

– Хорошо как, – думала Залупашка.

– Не обманул фей, – думала Залупашка.

Внезапно тучи на миг разошлись и среди них выглянуло любопытное Солнце.

Светило словно заглядывало: что там, в Молдавии, нынче?

А творились там такие любопытные вещи, что Солнце светило до самого вечера.


* * *

Спустя девять месяцев Залупашка родила тройню.

Здоровые, крепкие, малыши радовали мать и отца, в роли которого выступали все мужчины села. Залупашка теперь жила в богатом доме, и забот не знала. Еду ей готовили лучшие стряпухи деревни, убирались ее сестры, а мамаша униженно умоляла простить за прошлые оскорбления. Залупашка простила. Она вообще незлобливая была. И фея она убила не потому, что злилась на что – наоборот, все случилось, как он и сказал, за исключением «залететь» – а потому что священник велел.

– Это не фей, а суть есть волхв, – сказал батюшка Паисий, утираясь, после исповеди.

– А волхвов уничтожали в старину так, – говорил он, наяривая Залупашку по новой, п тому что оторваться от нее ну никакой возможности не представлялось.

– Запирали в срубах и сжигали! – говорил он.

Так что Залупашка вечером заперла двери дома, где хоронился от властей фей, забила окна и подожгла. Фей матерился и кричал, что отец Паисий просто ревнует, но разве же Залупашке постигнуть мужские разговоры? Что велели, то и сделала. А потом вернулась домой, где ее уже ждал Петря. А на утро пришел Гица. В обед – дед Георгий. И так все мужики села – мужья Залупашки – по очереди. И женщины на Залупашку из-за этого вовсе не дулись, ведь мужчины возвращались от нее счастливые, веселый да ласковые.

В общем, из-за Залупашки расцвело все село.

И сама Залупашка, конечно, тоже расцвела, словно подсолнух летом.

Иногда ночами она вставала, и, не веря своему счастью, глядела на малышей, спящих в своей колыбельке. Выглядывала в окно. Глядела, как молодой месяц серебрит снежок на поле за селом. Любовалась играм зайчишек неразумных, скакавших по полю этому. Глядела, как из-за снега, облепившего деревья, с хрустом отламываются толстые сучья. А тонкие, подрожав и согнувшись, – чуть не до земли, – осыпают с себя снег и возвращаются на место, как ни в чем не бывало.

– Мягкость побеждает силу, – думала она.

– Главный принцип басурманского спорта дзюдо, – шептала она слова, сказанные ей по этому поводу учителем Лупу.

–… Придуманного молдаванами и украденного японскими козлами, – повторяла она слова Лупу.

Задергивала шторы и возвращалась в постель. Потягивалась сладко. Погружалась в великое безмолвие ночи Молдавии. Часто во сне приходил к ней фей, он же волхв, Лоринков. Жалобно матерился, показывал ожоги, срывал с головы горящую, искрящуюся ушанку… Тогда Залупашка переворачивалась на другой бок и засыпала крепче. Успевала подумать, что утром надо растопить печь пожарче.

Покойники, они к перемене погоды снятся.


Золотой ящер

С говорящей ящеркой Ансельм Круду, студент 2 курса факультета политологии Молдавского Государственного Университета – шестая группа, пятый поток, румынский язык обучения, номер зачетки 67686598—АП, – познакомился во время практики. Стояла летняя жара, над Кишиневом плыли облака цвета лебяжьего пуха… Ансельм, не лишенный честолюбивых замыслов относительно литературного будущего, так и написал в блокноте.

Летняя жара над Кишиневом…
Тополиный пух лебяжьей шеей…
Медленно плывет на синем небе…
Оборачиваясь лишь к полоске ДнЕстра…
Чтобы сожалеть о водной глади, лишь..,
Чтобы ее взглядом мля погладить…

Перечитал. Недурно. Оставалось подумать, что сделать с Днестром так, чтобы переместить ударение с «е» на «а» и вычеркнуть «мля», добавленную для сохранения размера. Но это можно сделать вечером, в общежитии. А сейчас Ансельм нес вахту в приемной Либерально-Демократической Партии Молдовы. Самая популярная среди демократических, эта партия набирала силу, что символизировали листья дуба и желуди на партийной эмблеме. Конкуренты поговаривали, что желуди это намек на то, что либерал-демократы считают избирателя свиньей – которая все сожрет, – но конкуренты были конкретно не правы.

– Да гомики они все, – сказал глава партии, премьер-министр Филат.

– В рот мы их… – сказал он.

– Чмошники и упыри сраные, – сказал он.

– А ты кто такой, упырь? – сказал он Ансельму, вставшему при появлении босса в приемной по стойке смирно.

– Студент, политолог, прохожу практику, – сказал Ансельм Круду, – Ансельм Круду я.

– Хорошо, – сказал премьер, и спросил, – а почему имя такое… гомосячье…

– Никак нет, – сказал Ансельм, – немецкое.

– А у немцев что, гомиков нет? – спросил премьер подозрительно.

– Очевидно, есть… – сказал растерянно Ансельм.

– А ты откуда знаешь? – спросил премьер еще более подозрительно.

– Ну, я предполагаю… – еще больше растерялся Ансельм.

– А с чего вдруг тебе дело до таких вещей… чтоб их Предполагать? – сказал премьер.

– Я… не… эт… ка… – совсем растерялся Ансельм.

– Саечка за испуг, – сказал Филат и похлопал Ансельма по щеке.

– Первое партийное испытание, – сказал он, протягивая платок зашмыгавшему Ансельму.

– Откуда мне знать, может, тебя прислали конкуренты? – сказал Филат.

– Ну ладно, телок, не реви, – сказал он.

– Вырастешь, возьмем тебя в партию, выделим кабинет с секретаршей… как моя, хочешь? – сказал Филат.

– Да, конечно! – сказал Ансельм, который уже безнадежно влюбился в секретаршу босса, Аурику Гогошар, безупречно красивую вопреки своей безобразной, толстой, и блестящей как молдавский гогошар, фамилии..

– Сиди на телефоне и на все вопросы отвечай следующее, – сказал Филат.

– «Либерально-демократическая партия еще во времена коммунистического режима разработала план вывода республики из кризиса, согласно каковому плану все пенсионеры получат к 2019 году новые калоши, каждая пара стоимостью в 500 евро, все молодожены получат по новой квартире в новом современном поселке для молодоженов, а каждый государственный служащий будет обязан пройти проверку на детекторе лжи с целью установить его истинные помыслы», понятно? – сказал Филат.

– Нет, – сказал Ансельм. – Ни хера не понятно.

– Это само собой, – сказал премьер, – я имею в виду, фразу-то запомнил?

– Запомнил, – сказал Ансельм, который запомнил фразу.

– Ну что же, тогда успехов, – сказал премьер Филат.

– И на все вопросы, зачем мы нарисовали на гербе партии желудь, можешь отвечать матом, потому что это провокаторы, – сказал он.

– Свинские избиратели, – сказал он.

– Хрю-хрю, – сказал он.

– Ха-ха, – сказала секретарша.

– Ха-ха, – сказал Ансельм.

Довольный босс отправился на встречу с избирателями, Анжела Гогошар закрыла свой офис и занялась тем, чем занимаются все молдавские секретарши во время отсутствия босса – отправилась на Центральный рынок на людей смотреть и себя показать, – небрежно вильнув бедрами.

Ансельм и эрекция остались в общественной приемной.

Тут-то на стене и появилась ящерка.


* * *

По уму, ящерицу со стены надо было бы согнать.

Но она выглядела так… живописно. Изумрудная, верткая, смышленая. Ансельму почудилось, что он вроде и не студент-политолог, безнадежно влюбленный в женщину по фамилии Гогошар, бледный и тощий уроженец села Маловата… Ему почудилось, будто он какой древний грек, живущий на берегу Средиземного моря, разгуливающий вдоль живописных развалин, и открывающий понятия «атом», «космос» и так далее. В свободное время раскрепощенный грек Ансельм, – мечтал забитый молдаванин Ансельм, – трахает какую-нибудь гетеру Анаис Гогошарис, пишет стихи пальцем на поверхности чаши с вином и всячески эпикурствует. Как я… – подумал Ансельм. Эпикурно, подумал он с гордость. А потом вспомнил отчего, собственно, все эти древнегреческие фантазии полезли ему в голову. Из-за ассоциаций с развалинами храма, на которых греется на Солнце ящерица, понял Ансельм.

Трещина на стене, кстати, действительно была.

Несмотря на то, что в офисе сделали евроремонт, трещины по штукатурке пошли в день сдачи здания в эксплуатацию

– Кто же виноват, что приличных строителей не осталось? – говорил премьер.

– Кто же виноват, что все эти мудаки поразъехались по Подмосковьям?! – говорил огорченно премьер.

Так или иначе, а трещины были. И бачок протекал… Но бачок был в туалете, куда Ансельм изредка забегал разрядиться, если секретарша Гогошар одевалась чересчур уж раскованно. А трещина была тут. И ящерка, сидевшая на трещине. Ансельм смежил воспаленные веки – парень по ночам читал много конспектов, готовился к осенним занятиям, – и позволил себе чуть расслабиться. Жара, лето, белые облака, синее небо. Изумрудная ящерка на стене мазанки… – снова стал мечтать он, представляя себя Пушкиным, сосланным в Бессарабию.

– А ну, не спать, козлок, – сказал вдруг кто-то.

Ансельм открыл глаза. Опять шутки босса, подумал он с огорчением. Прямая связь или камера какая подсматривающая…

– Босс, Пушкин, Днестр, лебеди, – сказал кто-то брезгливо.

– Ну и каша у тебя в голове, пацан, – сказал голос с хрипотцой и Ансельм понял, что у босса, вообще, он, голос, другой.

– Лучше бы Аурику эту трахнул, – сказал голос.

– Кто говорит? – подумал Ансельм.

– Жара, – подумал Ансельм.

– Пора домой, – решил Ансельм.

– А отвечать этим педикам избирателям я за тебя буду? – сказал голос.

– Кто «я», – спросил робко Ансельм.

– Мля, а здесь много «я», кроме тебя еще? – сказал голос.

Практикант Ансельм Круду, не веря глазам и ушам, посмотрел на ящерицу.

– Вы…? – прошептал он в ужасе.

– Да ладно тебе мне выкать, че ты, интеллигент, что ли? – сказала ящерица.

– Давай на ты, – сказала она.


* * *

Вообще-то, это была не ящерица, а ящер. Так, по крайней мере, уверяла сама ящерица. Но, к сожалению, никаких доказательств этому ящерица предъявить не могла. Ведь даже у ящеров нет того, по чему мы можем судить о том, что они именно ящеры, а не ящерицы.

– Вообще есть, просто оно до момента совокупления спрятано, – сказала ящерица.

– Но я не готов говорить об этом, – сказала она.

Ансельм кивнул и постарался не думать о том, что слова ящерицы это всего лишь слова, не подкрепленные никакой статистической выборкой, чем его на факультете политологии учили подкреплять любые слова. К тому же, ящерица умела слышать мысли студента. Она так и сказала:

– Учти, – сказала ящерица, – я слышу мысли.

– И если ты еще раз подумаешь про меня «ящерица»… – сказал ящерица с угрозой.

– Зови меня ящер, – сказала она.

– Ящер, просто ящер, – сказал ящер.

– Хорошо, – сказал Ансельм.

– Не хотите ли чаю? – сказал Ансельм.

– Ящеры не пьют чая, – сказал ящер.

– А нет ли у тебя чего-нибудь прохладительного? – сказал ящер.

– Водки, коньяка или просто спирта? – сказал ящер.

– Разве ящери… разве ящеры пьют спирт?! – удивился Ансельм.

– Ну так они и чай не пьют, – нелогично сказал ящер.

– Тащи спирт, короче, – сказал ящер.

Ансельм на цыпочках пробрался в кабинет босса и вытащил из шкафчика одну из сотен бутылок коньяка, которые оставляли в офисе партии многочисленные просители. Налил ящерке стопочку. Поставил на стол.

– Мерси боку, – сказал ящер, ловко спустился по стене, и переметнулся на стол.

Проворно подбежал к стопке, встал на нее передними лапками и очень быстро вылакал все содержимое.

– «Тирас», пять звезд, – сказала ящерка.

– Недурно, – сказала она.

Ансельм подумал, что голос ящера стал добрее.

– Еще стопарик, – сказал ящер.


* * *

Спустя час Ансельм узнал историю ящера.

Она звучала так неправдоподобно, что студент сразу понял – это чистая правда. Ящер, на самом деле, оказался вовсе не ящер, а заколдованный молдавский pr-щик Лоринков! Это тем более было правдой, что ругался матом ящер совсем как извозчик или молдавский политик.

– Короче мля… – начал он свой печальный рассказ.

–… И вот такая муйня, – закончил он его.

В промежутке между этими двумя энергичными и емкими фразами поместилась трагедия, достойная пера самого Шекспира! По крайней мере, в это хотелось верить Ансельму, который, – как и все бездарные бессарабцы, – втайне мечтал уделать этого самого Шекспира, ну, или на худой конец, заколдованного pr-щика Лоринкова. Так что студент не пропустил ни одного слова ящера.…

удивительный знакомый Ансельма был в прошлой жизни – по крайней мере, он так ее называл, – pr-специалистом, специализировавшимся на предвыборных махинациях.

– Специально специализировавшимся, – сказала важно опьяневшая ящерка.

Он был довольно популярен в среде политиков, не выбиравших средства борьбы – ну в смысле, у всех молдавских политиков, – и его часто нанимали, чтобы понизить уровень конкурента до пороговой планки.

– Опустить петуха ниже плинтуса, – расшифровал ящер, выпив еще.

Чем только не приходилось заниматься pr-щику Лоринкову! Пикантные фотографии, номера потайных счетом, сбитые на ночной дороге люди, счета из особенных клубов, знать о которых не стоило никому, даже женам, компромат такой и компромат сякой…

– Ты даже не представляешь, Ансельм, – сказала задумчиво ящерка.

– Никто даже не в состоянии представить всю глубину человеческого падения, которую я познал, работая в этом бизнесе, – сказал он.

– Человек это скот, – сказал ящер брезгливо, и отлил прямо на стол.

Продолжил рассказывать. Шли годы. Репутация крепла. Молдавские политики, которых заказывали Лоринкову конкуренты, предпочитали сдаваться сразу. А те, на кого не было компромата, предпочитали сами его создавать, чтобы, – как, икнув, выразился ящер, – минимизировать риски и потери.

– Ну, например… – задумчиво сказал ящер.

Лидер партии Прогресса и Гуманизма И. Коноваль, – когда узнал, что им занялся Лоринков, – заперся в кабинете и пил четыре дня чай. Спиртного он не употреблял, сигарет сроду не брал в рот, жене был верен, ничего предосудительного не совершал… Был почти святой!

– И этот человек предпочел пойти в публичный дом и дать вытрахать себя в задницу, снял все на «Кодак» а потом сам принес мне эти фотографии! – похвастался ящер.

– Потрясающая форма политического самоубийства, – сказал ящер.

– Вот на что были готовы пойти люди, лишь бы я не наклепал на них своего компромата, – сказал ящер.

– Но все не вечно, и Вавилонская башня пала, и Рим из столицы великой империи превратился в помойку для туристов и толстожопых итальянцев, отъевших сраки на макаронах, – сказала ящерка.

– Педики и эксплуататоры трудового молдавского народа, – сказала ящерка.

– Ну, в смысле итальянцы, – сказала она.

– Принеси-ка еще бутылочку, – сказала ящерка.

Ее способность поглощать спиртное тоже оказалась для Ансельма подтверждением необычной природы ящера. В обычное пресмыкающееся – рептилию, поправил ящер, – столько спиртного бы просто не поместилось. Но ящер уверял, что, как он его называл «бухлишко» вмещает его энергетическая сущность человека. После этого ящерка заплакал, блеванул – причем блевотины было очень много, – встал и запел дрожащим голосом:

– Темно в конце строки… на площади полки… – пел ящерка.

–… привет… мы будем счастливы теперь и навсегда… – пел ящерка.

В этот момент он был удивительно похож на солиста группы «Сплин», превратись тот в интеллигентную санкт-перебуржскую ящерку, и реши спеть что-нибудь, стоя на столе на задних лапках… Закончив петь, ящерка смахнул с мордочки слезу, и продолжил.

– Все не вечно, – сказал он, – и сик транзит глория в манду.

– Мунда, манда, монди, – сказал он.

– И на старика нашлась проруха, – сказал грустно ящер.

Этой прорухой оказалась известная политик-женщина Молдавии, с неизменно низким рейтингом и злым взглядом Медузы Горгоны, не получившей кредит на посещение косметического салона.

– Людмила Белькова! – воскликнул Ансельм.

– Верно… – грустно сказал ящер.

Попросил сигарету, закурил, и облокотился на хвост. Выпил еще.

– Вообще-то, я давно бросил, – сказал он, поймав недоуменный взгляд Ансельма.

– Но как человек, – сказал он.

– А как ящер, и покуриваю, и выпиваю, и матом поругиваюсь, – сказал он.

…Оказалось, что Людмила не просто неудачливый политик, но еще и представительница старинного рода ведьм. Лоринков даже написал про них разоблачительную книгу – «Вадул-луй-водские ведьмы», – и собрался кому-нибудь продать. Безуспешно…

– Рейтинг у этих сучек был такой низкий, – пожаловался ящер, – что никто не хотел покупать на них компромат.

– И что же вы сделали? – спросил с интересом Ансельм, понимавший, что каждое слово этой удивительной беседы стоит пяти курсов занятий со старыми пердунами, в СССР учившими детей крестьян марксизму, а в Молдавии перешедшие на политологию.

– Я поднял им рейтинг! – воскликнул ящер.

Путем интриг, очернения конкурентов, и прочих штучек, нечистоплотный pr-щик поднял рейтинг женщины-политика, после чего продал компромат на нее обеспокоенным конкурентам.

– А именно, твоему боссу Филату… – сказал грустно ящер.

Ансельм кивнул. Об этой истории знали все. Премьер-министр сумел всего за ночь убедить Людмилу Белькову покинуть пост спикера, оставить свою партию и удалиться в изгнание в монастырь Хынку. Как? Об этом гадала вся страна… Ведь премьер удалил сильнейшего соперника на политической сцене. Каким образом? На каких струнах души Людмилы сыграл этот жестокий и бескомпромиссный политический деятель, писала газета «Независимая Молдова» в своей острой политической передовице. Теперь Ансельму все стало понятно.

– А дело-то… было в… – сказал ящер.

– И на… – сказал ящер.

– Потому что если в… то.. по.. – объяснил он.

– И тогда уже хочешь не хочешь, а получаешь прямиком в…. – пояснил он.

– Ну и вертись как уж на сковородке с…… – расписал он так красочно, что Ансельма стошнило.

– Вот такая муйня, пионер, – сказала ящерка.

– Еще выпить есть? – спросила она.

– Ты, кстати, с какого факультета? – спросила она.

– Политологический, – сказал Ансельм, поправив очки.

– Оно и видно, очкарик ты гребанный, – сказал ящер.

– Переводись на журфак, пока не поздно, – сказал он.

– Там хотя бы бухать научишься, – сказал он.

После чего махнул хвостом и разбил рюмку, но махнул лапкой.

– На счастье, – сказал ящер.

Потребовал еще бутылку и продолжил. Увы, в монастыре женщина-политик набралась святости и прокляла своего врага, из-за которого потеряла все. Навела на него священную молдавскую православную порчу. За двадцать тысяч долларов Молдавская Митрополия разрешила провести в монастыре черную мессу, и в ходе ее pr-щик Лоринков была заколдован… Только представь, жаловался ящер.

– Сижу я с блядьми и коньяком, – говорил он.

– А тут трах, бах, – говорил он.

– И я уже ископаемое, причем в буквальном смысле, – говорил он.

Загадочное исчезновение Лоринкова наделало шуму. Со временем все сошлись на самой правдоподобной версии – тайный уход в лечебницу по профилю алкогольной и наркотической зависимости…

– Но проклятие не вечно! – жарко дыхнул коньяком ящер в лицо Ансельму, отчего студента стошнило еще раз.

В полнолуние – узнал Ансельм от ящера Лоринкова, – когда на небе зажжется путеводная звезда Молдавии по имени Альдебаран, заклятие можно снять. Для этого нужно пролить кровь красивой юной девушки на розу, после чего закопать их – розу и девушку, – под дубом.

– И тогда я покажу всем, наконец, мои великолепные яйца и мой огромный, широченный, двадцатитрехсантиметровый член! – сказала ящерка.

Ансельм хмыкнул. Даже ему – студенту факультета политологии молдавского университета, – было понятно, что без посторонней помощи ящер с убийством девушки не справится. Стало быть, он хочет, чтобы это сделал он, Ансельм..?

– Так точно, – сказал ящер, и отдал честь, хотя, конечно, фуражки на нем не было.

– Я лейтенант запаса Национальной армии Республики Молдова, – сказал он недоумевающему студенту.

– Итак, план действий таков, – сказал он.

– Ты тащишь во двор особняка эту вашу секретаршу Гогошар, – сказал он.

– Там под дубом перерезаешь ей глотку, льешь кровь на розы, закапываешь у дерева, – сказал он.

– Я превращаюсь в человека, – сказал он.

– А, собственно… – сказал Ансельм.

– А, ты, – сказал ящер.

– Ну хорошо, а ты взамен получишь блокнот с компроматом на ВСЕХ политиков Молдавии, – сказал он.

– Нашли лоха, – сказал Ансельм.

– Да весь компромат на них в ежедневных газетах который год печатают, – сказал он.

– Вижу на мякине тебя не проведешь, – сказал ящер, криво улыбнувшись, отчего стал похож больше на крокодила.

– Что такое мякина? – спросил Ансельм, учившийся на румынском.

– А, не заморачивайся, – махнула лапкой ящерка.

– Педик один, – сказал ящерка, который на самом деле просто не знал, что такое «мякина».

– За твои услуги я скажу тебе секретное заклинание, – сказал ящерка неохотно.

– Благодаря ему ты будешь внушать любовь к себе миллионов, тебя заметит премьер-министр, – сказал ящерка.

– И из дурачка в приемной ты станешь самым молодым министром Молдавии, – сказал ящерка.

– Супер! – сказал Ансельм.

– Мечта любого мыслящего молдаванина! – сказал Ансельм.

– Говорю же, дурачок из приемной… – сказал ящерка.

– Но как я затащу Аурику ночью в сад? – сказал Ансельм.

Ящерка выпил еще и сказал:

– Это я беру на себя.

– Я же поэт, великий поэт, – сказал он.

После чего наблевал на стол и уснул.


* * *

…Держась за руки, Анжела и Ансельм подошли к розовой клумбе под дубом. Студенту было жалко убивать девушку. Ведь она явно готова переспать с ним! Ящерка не обманул. Он и правда писал стихи, которые студент и зачитал девушке, отчего та, по мнению Ансельма, растаяла как снежная вершина, а по версии ящерки, «потекла как сучка». Ансельм вспомнил, как закрыл дверь приемной, – на глазах недоумевающей Аурики Гогошар перерезал телефонный кабель, – встал на колени и стал читать……

лижи мою молодость, лижи мою страсть
как животное – соль.
прокуси мою руку,
вначале я ничего не почувствую
медная бляха синяка будет потом
все будет потом, сейчас прокуси и тяни, лижи
высасывай из меня эту дурную
кровь
обезумевшего от сверхнаполненности человека
я говорю о себе, ты понимаешь
я полон крови, я едва не лопаюсь от ее избытка
она брызжет по утрам фонтаном из моих ноздрей
система сообщающихся сосудов, слава матери-кукурузе, работает исправно
по утрам кровь течет из-под моих закрытых век,
сочится из-под ногтей, каплет с длинных красивых ресниц
от которых не одно сердце таяло
как мороженое, только сердце – кровью
кровь толчками вырывается их моих вен, я как будто Океан
а в моих венах миллионы китов, кровавых гренландских китов, синих молдавских китов, кашалотов, лопоухих, вислобрюхих и прочих китов
и они брызжут из меня по утрам фонтанами крови
радостно фыркают, ведь они тоже полны крови и жизни
я полон кровью, я полон жизни
страдание и чувства переполняют меня, льют изо рта
особенно мне удается легкая грусть и ненавязчивая тоска
мне все удается, потому что я полон жизни и крови
вытекающих из меня вовсе не потому, что я должен умереть,
а ради сохранения меня как сосуда
который не должен лопнуть, можно сказать
во мне есть предохранительный механизм, который спасает от перепроизводства
жизни и крови
и, конечно, я щедро делюсь всем этим с каждым встречным
поперечным, растяпой и головотяпом
а еще я полон железа, что вовсе не удивительно для тех
кто в химии знает толк
тонкий, как изысканные вина столовых
марок, ведь кровь полна железа
железистых опилок
поднеси к открытой ране магнит
и хлещущая кровь стянется к нему как куча
железной пыли
я полон железа и в виде крови, и в чистом, —
от слова «первозданный» меня отучил Андрей Первозванный, —
виде, в виде железного стержня
пронзающего мою спину вместо трусливо дезертировавшего
позвоночника, он не выдержал тяжести службы
и сбежал, трус, я разжаловал его и приговорил заочно к расстрелу перед строем и последующему повешению в торжественном разряженном солдатов каре
кюре отпоет его в последний путь
приделает к носу бантик и спустит гроб с телом на воду
а потом мы отправим его чистить картошку на кухню
вот что ждет
мой позвоночник, когда он вернется ко мне в надежде
на заклание агнца
вынь из меня эту страсть,
вытащи из меня железный стержень
своими губами
отсоси это жало,
тебе что, жалко
нет, так
бери
давай
да не давай в смысле
дай, а давай в смысле
давай начинай
в смысле
бери
так-так
вот
о!

.. Аурике стих так понравился, что она взяла, да и отсосала это жало. М-м-м-м, подумал Ансельм, и сладко потянулся. Но условия контракта с ящерком – который безмолвно маячил на стволе дуба, – надо было исполнять. Ведь если он, Ансельм, станет самым молодым министром Молдавии, все гогошары Молдавии – а не только Аурика Гогошар, – будут его. Так что Ансельм приготовился бить Аурику ножом в горло.

– А ведь я была влюблена в тебя с самого первого дня, когда ты появился в офисе, – сказала Аурика.

– Ты такой умный, такой юный, такой застенчивый, – сказала она.

– Давай встречаться? – сказала она.

– Может даже поженимся? – сказала она.

Расстегнула рубашку, прижалась к парню большими, свежими, упругими грудями и стала его целовать. Ансельм умоляюще глянул на дуб.

– Кхм, кхм, – напоминающе сказал ящерка.

Ансельм вздохнул, взял Аурику за подбородок, и девушка зажмурилась, в ожидании ласки.

– Хэк, – сказал Ансельм.

Нож вошел криво, но как по маслу. И тогда в широко раскрывшихся глазах Аурики студент Алсельм увидел дьявольские картины превращения ящерки в человека, о чем старался забыть до самой смерти…

А жил самый молодой министр Молдавии Ансельм Круду долго.


* * *

…По ночам Ансельм не раз вспоминал именно ту ночь.

Как он с сутулым, невнятного вида человеком, назвавшимся Лоринковым, прикопали под розовым кустом трепещущее еще тело девушки. Как капала на руки теплая и противно густая кровь. Как Лоринков, став человеком, ничуть не изменился в плане привычек, и жрал коньяк и блевал так же, как когда был ящером… Как шевелилась еще земля и Ансельм упал в обморок, а Лоринков, чертыхаясь, разрыл могилу, вытащил за руку наполовину Аурику из земли и протянул студенту потемневший из-за крови нож. Как блестели при полной Луне глаза несчастной девушки… И что они так и не закрылись. Даже когда Ансельм, озверев от всего этого и желая покончить поскорее, кромсал шею Аурики, – пока голове не заболталась – глаза ее так и не закрылись. С открытыми глазами они ее второй раз и закопали. Уходя, Лоринков похлопал Ансельма по спине и тихонько обронил фразу.

– Сэ мон сервитёр мэнтнан е тужур, вуаля у як аша си ву вуле парле ромэн (вот мой слуга отныне и навсегда, ну или «такие дела» если вы хотите говорить по-румынски» – фр.).

После чего прибавил уже громко, для Ансельма:

– Веди вини вици, пионер.

Видимо, последняя фраза и была с секретном. По крайней мере, с той поры Ансельм пошел за своими делами в гору, стал министром, позже премьером… И лишь иногда, по ночам, – в полнолуние, – он звонил красавице жене и, ссылаясь на дела, отпрашивался на ночевку в офисе. В полночь он выходил во двор своей уже партии.

Садился на скамейке и ждал, пока Аурика вылезет из-под розового куста

И, закрыв глаза, терпеливо переносил то, как девушка впивается в его шею острыми, словно бритвы, зубами. Выдирает из него вены, кромсает ребра, вытаскивает сердце. Муки жертвы ацтекских жрецов переживал в полнолуния самый могущественный политик Молдавии, Ансельм Круду.

Он терпел их и после смерти.

Сначала ждал, что страдания кончатся, – может, через тысячу лет, потом через две, – а потом перестал. Это навсегда, понял он. Надежды никакой. Второго Пришествия не предвиделось. Ведь история – вспоминал Ансельм институтские конспекты по книге какого-то японского кретина, – давно уже кончилась…


За нашу победу

Диверсант Василика примерил на себя пояс смертника и покрутился перед зеркалом. Пояс Василике шел. Он был красивый как молдаванин на своей свадьбе или своих похоронах. Он был широкий, словно душа русского народа. Еще он был расшит золотом и серебром и украшен большой надписью «Братскому русскому народу от жителей евроинтегрированной Молдавии». Диверсант Петрика с улыбкой смотрел на друга. Он предпочел взрывной жилет, так называемую куртку смертника. В принципе, выбор взрывного устройства особого значения не имел, лишь бы взрывалось. Инструктор в тренировочном лагере так им и объяснял, вспомнил Василика.

– Запомните, молдаванчики, – говорил инструктор.

– Главное в нашем бизнесе это Путь и умение видеть его, – говорил он.

– Подобно тому, как лучшие фехтовальщики мира к концу жизни отказывались от мечей и сражались чем под руку попадется… – говорил он.

–… хороший террорист может произвести теракт на ровном месте, чем угодно и как угодно, – говорил он.

– И история с Моисеем и его египетскими жабами отличное тому подтверждение, – говорил он.

– Ну хватит лодырничать, животные, – говорил он.

– За Молдову, за евроинтеграцию, за священные ценности европейсокго молдавского народа… – командовал он.

–… в говно шагом марш! – говорил он.

После чего парни – двадцать отборных добровольцев, – с глубоким вдохом уходили на дно деревенского сортира с головой. Это была отработка приема «откуда-не-ждали», о котором инструктор прочитал в какой-то книжке про древних японцев. Будто бы карлик-нинзя затаился на дне деревенского толчка с копьем в руке и дыхательной трубкой во рту – и тут важно не перепутать, уже знали по опыту курсанты, – и дождался, когда на этот толчок сядет влиятельный и могущественный даймё. Ну, председатель района, если по-молдавски. И когда дайме присел, – говорил инструктор, вращая глазами, словно древний японский демон, – карлик-убийца проткнул его копьем, а сам ушел камнем на дно. Охране и в голову не пришло искать убийцу в яме со зловонной жижей…

История была красивой, но вызывала массу вопросов. Ну например… Как долго пришлось карлику-нинзя ждать влиятельного председателя древнеяпонского района? Откуда он знал, что даймё этот все-таки придет? Как был вычислен один из тысяч деревенских толчков Японии как место, куда все-таки придет даймё, и не просто придет, а еще и сядет? Наконец, оставался самый важный вопрос.

– Скажите, инструктор, – вежливо гудел в дыхательную трубку со дна выгребной ямы Василика.

– Как именно карлик-убийца понял, что даймё садится на толчок? – говорил Василика.

– Ведь отсюда не видно ни черта!, – восклицал он и кашлял, потому что фекалии попадали при криках в трубку.

– Сейчас объясню на практике, – говорил инструктор.

После этого курсанты, замершие на дне этого, – как называл его инструктор, – Мертвого моря, слышали плеск. Будто что-то тяжелое падало на поверхность выгребной ямы… Все становилось понятно, а у курсанта Биешу сработал рефлекс действовать по звуку, который вырабатывается у всякого, кто живет в тренировочном лагере диверсантов. Поэтому он вскочил с торжествующим криком и пронзил присевшего над ямой инструктора тяжелым копьем из стали. Так организация потеряла двух человек. Копье вылезло у инструктора из глотки, а курсант Биешу захлебнулся, потому что начал кричать еще до того, как всплыл на поверхность…. Парней похоронили на пригорке, и установили над ними красивый железный крест.

– Мы никогда не забудем тех, кто пал во время подготовки к Великому Мщению, – сказал идеолог лагеря.

– Их подвиг приравнивается к гибели в бою, – сказал он.

– А теперь споем, – негромко сказал он.

Ребята взяли друг друга за руки и запели.

– Я хотел бы остаться с тобой, просто остаться с тобой, – пели они.

– Но высокая в небе звезда, – выводили они под яркими звездами Молдавии.

– Зовет меня в путь, – плакали они, обнявшись.

– Группа крови-и-и, на рукаве, – пели они, обнявшись еще крепче, по-товарищески.

– Мой порядковый номер на рукаве, – целовали они друг друга в щеки по-дружески.

– Помоги мне остаться в бою, – скулили они, и некоторые уже начинали лапать друг друга.

Кто знает, чем бы кончились поминки, если бы не инструктор по Русской Ментальности, которого недолюбливал весь лагерь. Во-первых, он был русский, но кто лучше русского мог бы рассказать об устройстве этого мерзкого народа?!. Во-вторых, он был пьяный, и это была такая же постоянная величина как то, что он был русский.

То есть, пьяным и русским инструктор Лоринков был всегда.

– Что это вы делаете, гомосеки?! – крикнул он.

– Прекратите, немедленно, – рявкнул он.

– Отставить! – скомандовал он.

Курсанты смущенно отстранились друг от друга вытирая щеки и губы. Инструктор, пошатываясь, оглядел могильные холмики и отлил на них – как он сам позже утверждал, по старинному русскому обычаю, – и велел курсантам бежать кросс в 40 километров. Инструктору никто не перечил, потому что руководство лагеря возлагало на него большие надежды. Правительство Молдавии было уверено, что именно ренегат Лоринков широко распахнет перед диверсантами дверь в загадочную русскую душу. И именно благодаря этому парни, будучи незамеченными и не вызывая вопросов, сумеют совершить то, к чему их долго готовили в лагере диверсантов…

– Русская душа, – говорил задумчиво Лоринков, поиграв на флейте у костра.

– Я сказал русская душа, – сказал он.

Курсанты виновато отняли руки от ушей. Слушать флейту в исполнении Лоринкова было невыносимо, но он увидел такой эпизод в каком-то американском фильме, и с тех пор играл на флейте у костра перед каждой лекцией.

– Многие считают, что русская душа это такая химера, – сказал Лоринков.

– Ну зверь такой с крыльями летучей мыши и мордочкой еврейской художницы Лены Хейдиз, которая обожала рисовать картины о химере русской души, – сказал Лоринков.

– Что, животные, не понимаете культурных пластов? – спросил он.

– Кретины, – сказал он.

– Чмолоты, – сказал он с гордостью, потому что считал себя единственным уцелевшим носителем русского языка, знающим как правильно произносить «чмо» во множественном числе.

– Эль кретинос, – добавил он, потому что учил испанский.

Курсанты Молдавии – страны, отменившей среднее образование еще двадцать лет назад, – виновато молчали. К тому же, – как им объяснили, – что учитель просто обязан унижать ученика, издеваться над ним, бить его, оскорблять… По крайней мере, такое Лоринков тоже видел в каком-то американском фильме.

– Но вернемся к загадочной русской душе, – вернулся к загадочной русской душе инструктор Лоринков.

– По мнению интеллигенции, во многом породившей химеру русской души, эта самая душа есть не что иное, как химера, – объяснял он.

– Что есть это утверждение? – сказал Лоринков.

– Оно само есть не больше, чем химера, – говорил Лоринков.

– Такая же, как интеллигенция, ее породившая, – сказал он.

– Иными словами, мы видим перед собой иллюзорную картинку, на которой уродливая химера с пейсами держит в руках картинку с химерой в валенках, и смеется над ней, – сказал Лоринков.

– И все они – и в валенках и с пейсами, – не больше, чем химеры нашего воображения, – сказал он.

– Понятно? – спросил он.

– Вопрос, – поднял руку студент Василика.

– Слушаю, – сказал Лоринков и отыграл сет на флейте.

– Что такое валенки и пейсы? – спросил Василика.

– Это такие же никчемные псевдо-национальные атрибуты, как твоя сраная кушма (высокая молдавская шапка – прим. авт.), – сказал Лоринков.

– Моя кушма…. да что вы о ней знае… – сказал обидевшийся Василика.

– Сто раз до реки и обратно, – сказал Лоринков.

Группа поднялась и потрусила к реке. Василика, поправляя высокую кушму, шептал проклятия в адрес мудилы-инструктора. Ведь у парня не было ничего дороже, чем эта шапка. Она досталась ему от отца, погибшего в Приднестровье. Василика зажмурил глаза и заплакал. Так он и бежал, пока его не поймал патруль пограничников и не вернул в лагерь, где Василику по ошибке приняли за дезертира и посадили на ночь на дно тренажера «яма даймё».

Сидя в яме, Василика вспомнил отца…


* * *

– Руки на стену! – крикнул большой усатый казак.

Маленький Василика, дрожа, встал к стене и положил руки на стену. Рядом стоял его отец, простой учитель Тудорика Ридманеску. В Бендерах его все уважали и любили, особенно после того, как он возглавил местное отделение национального фронта за освобождение МССР от русской сволоты. Тех, кто не любил и не уважал Тудорику, находили утром на улице мертвыми и обгоревшими. Так что простой учитель – скромный, образованный, воспитанный, – стал настоящим объектом поклонения в Бендерах. Когда началась война с Приднестровьем, Тудорика отошел от дел, потому что не хотел, чтобы на улице утром мертвым и обгоревшим нашли уже его. Но мальчик Василика – ему только исполнилось шесть лет, – знал, что по ночам папа отправляет шифровки в Кишинев.

– Кишинев, Кишинев, я Розалия, – говорил отец в, почему-то, сливной бачок.

– Розалия, ты что, баба? – спрашивал Кишинев.

– Я маскируюсь, – отвечала Розалия, ну, в смысле Тудорика.

– Сегодня в город прибыло пополнение в составе… – говорил он в бачок.

– На вооружении присутствуют образцы… – докладывал он.

Время от времени Тудорика смывал бачок. Ну, для конспирации. Из-за этого Кишинев нервничал и все равно называл Тудорику козлом. Маленький Василика гордился отцом… Война шла к своему логическому завершению – молдаване должны были проиграть, как обычно, – когда шпиона предал кто-то из местных. И в квартиру ввалились пьяные казаки…

– Руки на стену! – крикнули они.

– Ну что, Розалия-Тудорика, – сказали они.

– Пришло твое время, гнида, – сказали они.

– Я не понимаю, о чем вы, – сказал отец Василики, подмигивая сыну.

– Мы в курсе, что канализационная труба связывает твой унитаз с Кишиневом, – сказали казаки.

– Сейчас мы тебя расстреляем за шпионаж, – сказали они.

– Шпионаж это когда за границей, а я у себя дома! – крикнул Розалия-Тудорика.

– Валите в Чечню! – крикнул он.

– Мы что, кретины?! – крикнули казаки в ответ,

– В Чечне убивают! – крикнули они.

– Здесь, впрочем, тоже, – крикнули они.

Нажали на курки. Словно в замедленной съемке замерший от ужаса мальчик видел, как пули вылетают из стволов автоматов, и, со злорадными русскими ухмылками, летят в его отца. Тудорика в последнем прыжке прикрыл тело сына, и упал, растерзанный пулями.

– Тратататата, – стучали автоматы казаков.

– Пидо-до-до-до-ры-ры-ры-ры… – в такт выстрелам пытался оскорбить врага перед смертью Тудорика.

Когда отец умер и казаки ушли, маленький Василика выполз из-под тела Тудорики и заплакал.

– Не плачь, сынок, – сказал отец.

– Отец?! – сказал Василика.

– Все ок, мы, молдаване, и после смерти разговариваем, – сказал Тудорика.

– По крайней мере, так писал в своем мистическом рассказе проклятый писатель Лоринков, которого мы ненавидим за то, что он пишет книги про молдаван, не получив на это лицензию, – сказал Тудорика, и Василика впервые услышал эту фамилию.

– Сынок, я хочу поделиться с тобой секретами, которые должен знать каждый мужчина, причем узнать от отца, – сказал Тудорика.

– Ключи от холодильника в гараже, а ключ от гаража под ковриком, – сказал скуповатый Тудорика первый секрет.

– Если пустить под одеялом газы, и потом нырнуть с головой, становится смешно, как от веселящего газа, – сказал он второй секрет.

– Никогда не пей дома сам, а то блеванешь и захлебнешься, – был третий секрет.

– Не рой яму ближнему, если можно прикончить его со спины, – сказал Тудорика.

– А сейчас прощай, – сказал он.

– Отец, отец, ОТЕЦ!!!! – закричал Василика.

Но теперь Розалия – Тудорчика был точно мертв. Василика похоронил его на краю города, причем копал могилу руками, и поставил на могиле дощечку с надписью «Розалия-Тудорика».

В городе сразу появилась легенда о прекрасном пастухе Тудорике и юной пастушке Розалии, которые сосались и лапались в поле, когда их накрыла ракета «Град». И влюбленных похоронили в одной могиле… Кто пустил ракету «Град», зависело от симпатий рассказчика: молдаване утверждали, что это была казацкая ракета, а приднестровцы – что кишиневская. Но все в глубине души понимали, что казаки не могли пустить ракету.

Ракету, – в отличие от маскарадной шашки и фальшивого «георгиевского ордена», – из рессоры не выточишь…


* * *

…в Кишиневе Василика с молодой матерью, вдовой Тудорики, скитался по съемным квартирам. Жизнь быстро расставила все на свои места. Это в Приднестровье они были герои и любимцы кишиневской публики, а в Кишиневе Василику с мамой считали лимитой, шпыняли, обижали и гнали отовсюду. Несмотря на все старания вдовы, им не дали квартиру, не дали пенсию, не дали места в школе, и не дали медальку. Им дали только понять, и дали понять, что их место там, откуда покойный отец Василики передавал шифровки в Кимшинев.

Единственное место, где им помогли, оказался троллейбусный парк Кишинева.

– Вдова героя приднестровской войны? – сказал начальник парка, молдавский румын и глава ячейки Народного фронта Михай Киртака.

…для мамы Василики сделали послабление. После успешно пройденного испытания сексом ук директора она получила резиновые тапки, халат, и удостоверение. Так Василика и вырос, в троллейбусе, где днем сидел в углу и зубрил уроки, а ночью спал на сдвоенных сидениях рядом с поседевшей мамкой. Мальчишка все запомнил….

Василика ненавидел русских, «зайцев», и все отделения народного фронта.

Поэтому, когда парню, попавшему в армию, предложили пойти в лагерь диверсантов, и работать потом на территории России, Василика согласился не раздумывая.


* * *

На выпускном инструктор Лоринков прослезился, и пригласил курсантов – осталось всего двенадцать парней, – к себе в палатку. Там пахло, почему-то, брагой, и в углу булькал какой-то аппарат, похожий на самовар.

– Братцы, – сказал Лоринков.

– Простите если что не так, я вас хоть и третировал, но ничего против не имел, – сказал Лоринков.

– Вот так, – сказал он и разрыдался.

Парни не удивились. После года лекций Лоринкова они знали, что такова особенность русской души. Они бы не удивились, если бы Лоринков пристрелил кого-то из них, отлил на труп, а потом каялся и убивался на могиле целый месяц. Собственно, с одним из курсантов Лоринков так и поступил…. Взяв себя в руки, инструктор нацедил из «самовара» какой-то жидкости, видимо, чая, и сказал.

– Ребятушки, мля буду.

– Сейчас я готов ответить на все ваши вопросы, – сказал он.

– И вам за это ничего не будет, – сказал он.

– Как вы, русский, оказались с нами? – спросил Петрика.

Лоринков путано объяснил.

– Я русский, но руских нет, – сказал он.

– Я человек-фантом, – сказал он.

– Современные русские считают себя русскими, – сказал он.

– Но педераст-москвич, выбравшийся на Неглинку, или как там называется их река, подрочить в рубахе с вышивкой и с выкриками «о Злата о Перун!» имеет такое же отношение к днепровским славянам…, – сказал он.

–… как житель Израиля из Жмеринки, решивший что он еврей и отращивающий пейсы и мучающийся в жарком халате – к древнему гордому племени, проведшему геноцид на Сионском полуострове семь тысяч лет назад, – сказал он.

– То есть, никакого, – сказал он.

– Русский, еврей, француз… нынче все это бренд, – сказал он.

– Всех русских перебили в 17—м году, а редких оставшихся добили в 89—м, – сказал он.

– Остались только гении или сумасшедшие типа меня, – сказал он.

– Никого не осталось, – сказал он.

– Или, вот, к примеру, евреи, – сказал он.

– Никаких евреев уже нет, – сказал он.

– Всех евреев уничтожили в концлагерях Второй Мировой, – сказал он.

– Те, кто сейчас объявляют себя евреями, не больше чем хитрожопые туристы, которые хотят урвать апельсиновую рощу на берегу Мертвого моря на основании дальнего родства с еврейской прапрабабушкой, – сказал он.

– Потому что только таких праправнуков при Гитлере и не уничтожали, потому что они, по сути, и не были евреями, – сказал он.

– А что-что, а уничтожали при Гитлере профессионально, – сказал он.

– Французов повывели в конце 20 века, – продолжал Лоринков, прихлебывая «чай» из блюдца.

– Те, кто остались, такие же евреи, русские и французы, как Пушкин – негр, – сказал он.

– То есть, никакие, – сказал он.

– Люди придумывают себе национальность, – сказал он.

После чего, пошатываясь, встал, надел мундир, и сказал торжественно:

– И только молдаване…

– Только молдаване имеют право называться молдаванами, – сказал он сурово.

– Вы и правда народ! – сказал он.

– В отличие от лживых идей о «русской душе» или «еврейском Законе», потерпевших полный крах, – сказал он.

–… ваши кумовство, клановость и повальное воровство сплотили вас, и дали возможность сохраниться как этнической единице, как народу! – сказал он.

После этого Лоринков угостил ребят пряниками.

– Вопросы есть? – спросил он.

– Спрашивайте о самом важном, мы больше не увидимся, – сказал он.

– Вы правда верите в то, что мы, молдаване, исключительный народ? – спросил Петрика.

– Нет, но вы платите мне за такие утверждения зарплату, – сказал Лоринков.

– На севере действительно бывает снега по пояс? – спросил Ионика.

– До самого до хера, – сказал Лоринков и показал.

– Русские правда пьют водку литрами? – спросил Сашика.

– Нет, конечно, – сказал Лоринков, выпил еще чаю, выдохнул и рассмеялся,

– В чем сущность русской души? – спросил Андрика.

– В ее невероятной вместительности, – сказал Лоринков.

– Что русские любят больше всего? – спросил Афанасика.

– Русских почти не осталось, так что можешь не париться, – сказал Лоринков.

– Так кто вы по национальности? – спросил Дорин.

– Такие вопросы задают только нацмены, – сказал Лоринков.

– Но для вас – болгарин, – сказал он.

– Болгарин херов, – сказал он и рассмеялся.

– Почему вы пьете чай из блюдца? – спросил Василика.

Лоринков ответил:

– Так догоняет быстрее, братан.


* * *

После этого инструктор пожал всем руки, выпил половину самовара и, почему-то, блеванув, – видимо чай был чересчур крепким, подумали курсанты, – завалился спать. С уважением глядя на трехцветную ленту цвета русского флага на его лбу и бумажки с изречениями из «Велесовой книги», заплетенные в бороду, курсанты погасили свет. Выстроились в шеренгу, отдав честь, вернулись в столовую, где их уже ждал премьер-министр Фелат.

– Братцы, – сказал он.

– Вот вам по ордену, и мои поздравления с окончанием курсов, – сказал он.

– Кто мечтает отомстить русским за все? – сказал он.

– Москва запретила ввоз нашего вина в который раз, – сказал он.

– Надо бы и за это отомстить, – сказал он.

– Скоро 9 мая и русские опять станут звать нас к себе на Парад Победы, – сказал он.

– Двое наших парней, надев пояса смертников, подъедут на боевой молдавской повозке к трибуне с первыми лицами и взорвут себя, – сказал он.

– Кто хочет? – сказал он.

– Похоже на подставу, – сказал кто-то.

– А потом наши вдовы будут сосать в троллейбусном парке за то, чтобы им дали угол в общаге, – сказал кто-то.

– Не болтай лишнего Василика, – сказал премьер.

– Я буду на трибуне, – бесстрастно сказал Фелат.

– Я умру с вами, пацаны, – сказал он.

Василика заплакал и сделал шаг вперед. С ним пошел и Петрика.

– Ну и чудесно, – сказал Фелат.

Хлопнул в ладоши и остальных курсантов расстреляли.


* * *

… —… перь на Красную площадь выезжает офицер войск Туркмении Оглу-буль! – сказал диктор.

– А теперь по площади идет сводный батальон СС дружественной нам Эстонии! – сказал диктор.

– Части независимой Украины в форме вспомогательных частей третьего рейха! – сказал диктор.

– Батальон Израильских войск, во главе с сержантом Хейдиз, выколовшей себе глаз в честь Моше Даяна, – сказал голос.

– И вот-вот на площадь выедет боевая повозка «каруца» из Молдавии с военнослужащими молдавской армии в форме румынских частей! – сказал голос.

– Да, все они воевали против нас, и мы им наклали, – сказал голос.

– Но мы все равно демонстрируем загадку русской души, заставляя их приезжать на каждый День Победы так, словно они тоже кого-то победили, – сказал диктор.

– Итак, боевая повозка типа «каруца», – сказал голос.

Петрика и Василика обнялись. Наконец-то я отомщу за отца, подумал Василика. Наконец-то мои мигрени прекратятся, подумал Петрика. Парни подняли голову, дернули за вожжи, и лошади трусцой, – словно грустный одышливый Басилашвили в фильме про осень и марафон, – побежали по булыжнику Красной площади…

…на трибуне президент Путин и премьер Медведев играли в крестики нолики, эстонский премьер пил кофе, китаец и француз тискали немку, и только президент Туркмении цокал языком, восторженно глядя на Парад.

– Молдаван, поди сюда, – сказал Медведев.

– Да, ваше сия… коллега, – сказал Фелат.

– Вина-то привез? – спросил Медведев.

– Вы же запретили, – сказал Фелат.

– Да, – сказал Медведев.

– Но ты все равно же должен привезти, – сказал он.

– Вот такие мы загадочные, – сказал Медведев.

Фелат достал из сумки три пластиковые бутылки с вином. Разлил по стаканчикам. Вспомнил некстати лекции Лоринкова насчет русской души. А ведь прав, стервец, подумал Фелат. Президенты чокнулись. Звона не было, стаканчики были дешевые, пластиковые…

– За Победу! – сказал Медведев.

– За нашу победу! – сказал значительно Фелат.

– Ты прям как Штирлиц, – сказал Путин.

– А как Штирлиц только я, – сказал он.

– Ты все понял? – сказал он.

– Я все понял, – сказал Фелат и отдал бумажник.

Президенты выпили В это время боевая повозка с молдавским флагом вдруг нарушила строй. Лошади встали на дыбы. Понеслись прямо к трибуне. Закричала охрана. Засуетились журналисты. Защелкали выстрелы. Фелат глубоко вдохнул, посмотрел в небо, а потом на часы, потому что хотел знать точное время происшествия. Часов не было… Пока Фелат вспомнил, что давно уже перевесил часы с левой руки на правую, – чтобы быть похожим на Путина, – его пристрелил кто-то из охраны Обамы.

Повозка была уже в паре метров, и люди, визжа, метались по трибуне…

Потом на Красной площади расцвел громадный оранжевый шар. На то, что было внизу, смотреть стало не интересно. Шар опал… За ним наверху расцветали знамена и радуги. Заиграла печальная, пронзительная, – словно скулеж брошенной девушки, плачущей в одиночестве, – труба. Погасло небо и в почерневшей атмосфере зажглись, то там, то здесь, звезды.

И над осиротевшим без Солнца миром грустно запела свою ночную песнь Луна.


* * *

…Глядя на полную Луну в окне поезда, бывший смертник Петрика закрыл дверь в купе, и спрятал пистолет под подушку. Снял с себя жилет смертника, который был, на самом деле, бронежилетом. Вынул из пакета одну из бутылок с вином, подобранную в суматохе на усыпанной телами и обрывками тел трибуне. Отвинтил горлышко. Выпил половину и закурил. Выстрелил в сунувшегося в купе проводника, сбросил тело в окно и уже наверняка закрыл дверь.

– Не предатель, не трус, но сверхчеловек, – прошептал он, вспомнив лекции Лоринкова о русских сверхлюдях.

– Смерть смертию поправ, – прошептал он со слезами на глазах.

– Яко Иисус, – выпил он вина еще.

Надел наушники и включил плеер.

– Весь мир следил за тем, как мы уходим, – пронзительно запела любимая певица диверсанта, Мара.

– Как вспарывали стены самолеты, – подвывал Петрика кумиру.

Допил вино, погасил сигарету. Глядя на мелькающие столбы, ждал встречи с родиной. Он нужен ей живым, знал Петрика. А мстить некому, потому что из всех курсантов он остался один, премьер погиб, а инструктор Лоринков вечно пьян. Значит, свободен, подумал Петрика. Думая об этом, он уснул. Когда поезд подъезжал к границе с Украиной, – погрузившейся в траур из-за гибели президента, – пограничники нашли Петрику уже остывшим.

Инструктор Лоринков подмешал в вино яду для верности.


Призванный

Молдавское село у реки Прут горело…

Вытоптанное поле ржи наводнили беженцы с добром в руках. Уходя из деревни, люди прихватили с собой самое ценное: ноут-буки, присланные из Италии родственниками, документы, чешские сервизы, ковровые дорожки… Люди шли по пояс в обгоревшей траве и плакали, слыша отчаянные крики детей, погибающих в горящей деревне. Но детей можно было нарожать новых, – и в среднем на одного уходило около года, – а на ноут-бук в Италии приходилось работать почти по пять лет… Над беженцами взрывались гранаты, уходила из-под ног земля… Это румынские наемники, вытащив из деревни все, что только можно, подпалили ее, и, забавляясь, стреляли вслед крестьянам…

На другом конце поля, тревожно поводя ушами, красовался роскошный породистый белый ишак с шелковой попоной. На ишаке сидел статный красивый мужчина 152 сантиметров росту, с роскошной шевелюрой и грустными глазами раненной лани. Это был Его Величество Кишинева и обеих Молдавий, Михаил Тупой. В бешенстве смотрел он на то, как словацко-венгерская армия разоряет села и веси его лена, королевства Молдавского. За Михаилом Тупым, сжав в бессильной ярости зубы и поводья, стояла свита. Сенешали и рыцари, министры и глашатаи… Благородные сеньоры в латах из лучшей стали, и щитами, на каждом из которых был изображен герб. Им очень хотелось пришпорить боевых ишаков и налететь на захватчиков и их румынских наемников – ну, румыны к кому только не нанимались, это еще с 20 века пошло, – но силы явно были неравны. Так что свита и король лишь молча наблюдали за разбоем и грабежом.

– Когда-нибудь, – сказал король.

– Молдавия воспрянет, сеньоры, – сказал король.

– И захватчиков сметет с нашей земли, – сказал король.

– Но горе бедному королю, чьи дворяне предали его, – сказал король.

– Горе королю без войска и королю без королевства, – сказал король.

– Последуйте за мной, сеньоры, – сказал, наконец, король.

– Н-но, Ходыркэ! – крикнул ишаку король.

Развернул ишака. Пришпорил его, и галопом помчался к лесу. Свита тронулась за своим господином.

…в Новом Средневековье Молдавия пылала. После Третьей Мировой войны, в ходе которой США бомбардировали Россию нейтронной бомбой, а русские ответили сольными концертами Кобзона и Пугачевой в 34 штатах Америки и прямой трансляцией ТНТ в них же, планета практически обезлюдела. Европа была наводнена проходимцами и бандитами. Впрочем, Европа всегда была нвводнена проходимцами и бандитами… Германия представляла собой выжженную ровную площадку, на которой редкие бродяги играли в гольф черепами и берцовой костью как клюшкой… В Москве медведи ловили и трахали редкие съемочные группы итальянского телевидения, которые выбирались в Россию на снегоходах, чтобы сделать репортаж о заброшенной и покинутой стране. Очень часто итальянцы возвращались в Москву… Ареал обитания человечества приблизился к тому, который был в седьмом тысячелетии до нашей эры. Населено было лишь Средиземноморье, немножечко Ирака и Египта… Да еще в Америке, по слухам, появились какие-то голые кретины, которые начали строить пирамиды из ступенек офисных зданий и поклоняться какому-то пидору в перьях. Коцетлокоталь, что ли?

Исчезли электричество, газ, бесплатная медицина, прививки и канализация. Первыми вымерли натуропаты, гомеопаты и противники прививок. В общем, планета пришла в бесхозное состояние. И единственной страной мира, которая практически не заметила изменений в мире, оказалась Молдавия!

– Немудрено, – думал об этом король Михай Тупой.

– У нас ведь и до третьей мировой не было медицины, канализации, прививок, дорог, – думал он.

– А также газа, электричества, библиотек, – думал он.

По сути, весь мир, – довольно думал король Михай, – вернулся к состоянию Молдавии. И это было бы прекрасно, если бы не одно «но». Страна, неожиданно для себя оказавшаяся в авангарде прогресса и цивилизации (здесь еще умели разговаривать и подтирались после посещений туалета, пусть рукой, но подтирались!) оказалась лакомым куском для пришельцев и захватчиков…

Первыми на Молдавию напали Румыния и Чехия. Разгромив эти королевства – в Новом Средневековье мир вернулся к феодализму, потому что это, говоря без обиняков, и есть наилучшая форма цивилизации, – Молдавия вздохнула было с облегчением. Но последовала вторая война, а за ней третья… Генузцы, Османская Византия с ее отборными полками турецких гидов и аниматоров, Австро-Украинская империя Гамбургеров, которую купил наследник империи «Макдональдс»…

Пришлось воевать даже с Израилем! Евреи, температура воздуха у которых поднялась до 90 градусов по Цельсию, неожиданно для себя обнаружили в Торе указание на то, что Земля Обетованная была в Молдавии! А предыдущие сто лет они, стало быть, ошибались. Торжественно передав территорию палестинцам, израильтяне собрались и маршем пошли на Молдавию. За ними шли палестинцы, которые подумали, что они давно уже отвыкли от родных стен… Это была грозная сила! Двенадцать миллионов шумных людей, привыкших убивать друг друга просто так…

К счастью, Бог выручил, подумал с облегчением король Михай.

Встал, подтерся рукой и пошел ужинать. Бог выручил, и все эти двенадцать миллионов палестино-израильских захватчиков утонули в Красном море, которое, вопреки их детским ожиданиям, вовсе не расступилось в очередной раз… Это же надо, израильтяне и палестинцы, и вместе, подумал Михай Тупой. Но Новое Средневековье мирило самых заклятых врагов. Так, в состав Молдавского королевства вошло, – на правах пайщика – Приднестровское графство. А что делать, отбиваться-то приходилось вместе… Так или иначе, но после 70 лет беспрестанных войн, Молдавское королевство было практически полностью оккупировано врагами. Банды из Словакии, Венгрии, королевства Польша… Страну грабили, жгли, унижали… В принципе, все как всегда, подумал король Михай Тупой, и стал есть руками. На ужин был вепрь. Вкусный, но…

– А чего это он у вас говнецом попахивает? – сказал Михай.


* * *

Единственным человеком, который приветствовал падение мира в бездну нового Средневековья, оказался житель деревеньки Кишинев, монах-переписчик Лоринков. Сидя в келье, оборудованной им в кабинке машиниста строительного крана – Лоринков был монах-столпник, – он глядел на остатки камней, поросшие травой, и мыслил. Может быть, единственным на Земле сейчас, думал иногда он. Это не огорчало Лоринкова.

– Ну а что, – говорил он.

– Это вполне постмодернистский акт, – говорил он.

– Ибо что есть постмодернизм? – писал он.

– Это есть акт разложения ткани бытия, – писал он на полях старой книги «Анжелика и король».

– Постмодернист растворяет реальность, как ядовитый паук, укусивший жертву, и ожидающий, пока ткани ее не разложатся, – писал он.

– Постмодернизм есть разложение смыслов, – писал он.

– Во всех смыслах, – писал он.

– А разве не это случилось с миром? – писал он.

– На бывших экскаваторах супермаркета «Жамба», там, где молдаванки показывали иностранцам мохнатку, потому что ездили без юбок… – писал он.

– Нынче бегают бешеные лисы да воют волки, – писал он.

– На площадках для гольфа пасутся олени, – писал он.

– В девятиэтажных небоскребах живут мыши и совы, – писал он.

– Мир разлагается, как живой организм после смерти, – писал он.

– Для чего? – писал он.

– Для того, чтобы снова стать мешаниной молекул, – писал он.

– Без формы, цвета, запаха, – писал он.

– И из этой мешанины молекул возникнет новый мир, – писал он.

– Вырастет, как трава на земле из мертвого тела, – писал он.

– Стало быть, каждый постмодернист, ну вроде меня, – писал он.

– Убивает мир и превращает его в исходный материал, чтобы создать новый мир, – писал он.

– И, значит, мы равны Богу, – писал он.

– А кто равен Богу, тот и есть Бог, – писал он.

– Стало быть, я и есть Бог, – писал он.

– Я – Бог, – писал Лоринков.

Дописав это, монах Лоринков почувствовал эрекцию, экзальтацию, и решил поинтересоваться, что же происходит там, внизу. Ведь он не спускался с бывшего строительного крана вот уже двадцать лет. Питался он воронами, которых ловил на живца в виде мышей, залезавших сюда по ночам, нужду справлял прямо на голову всему Кишиневу… Монах Лоринков так и говорил иногда.

– Срал я на ваш сраный Кишинев, – говорил он.

И это было правдой.

Взяв с собой записи, Лоринков стал спускаться по лестнице. Спустя час он уже был внизу, и, оглядевшись, увидел разруху и нищету, голод и мор. Вчера, узнал Лоринков, в городе снова был набег крымской орды. Татары увели с собой последний домашний скот. И даже стража на боевых ишаках не сумела остановить захватчиков. Дети пухли от голода. К тому же, Кишинев косила чума. Инфант, доблестный Дорин Долбоносик, был уже седьмой год в плену у запорожских наемников. По слухам, они трахали инфанта в задницу и заставляли рассказывать сказки о европейской интеграции на потеху всему лагерю.

– А как же наш славный король? – спросил монах горожан.

– Наш король мечется по остаткам королевства со свитой, – сказали горожане.

– Ищет деньги, чтобы заплатить выкуп за инфанта Дорина Долбоносика, – сказали они.

– Чтобы запорожцы отпустили его, – кивнул монах понимающе.

– Чтобы держали как можно дольше, – пояснили горожане.

Монах Лоринков побродил еще немножко по городу, и вернулся к крановой башне. Залезть наверх, и снова заняться науками, подумал он. Разве не это долг всякого образованного человека в наши дни, подумал он. Но – Родина? Моя маленькая истерзанная родина, подумал он. Все это время Лоринков, как и полагается монаху, дрочил. В раздумьях и изнеможении он уснул у подножия своего крана… В эту ночь к Лоринкову впервые пришел Голос.

– Лоринков, – сказал Голос.

– Да, Господи, – сказал подкованный монах Лоринков, который знал, что Голос в голове это Бог.

– Нет, Бог это ты, и я поражен твоими логическими способностями, – сказал Голос.

– А я просто Голос, – сказал Голос.

– Бог Лоринков, ступай в село Валя Пержий, найди своего короля и спаси Фра… – сказал Голос.

– Пардон, – сказал он с гнусавым французским акцентов.

– Еще раз, – сказал он.

– Бог Лоринков, ступай в село Валя Пержий, найди своего короля Михая Тупого и спаси Молдавию, – сказал голос.

– Спаси свою страну! – воскликнул голос.

– Но разве я рыцарь?! – крикнул в отчаянии Лоринков.

– Разве я воин?! – крикнул он.

– Не ори, придурок, – сказал Голос.

– Набегут грабители, увидят спящего, сопрут сандалии, – сказал он.

– Какие вы все блядь одинаковые, – сказал Голос.

– Стоит им стать Избранными, как они начинают ломаться, – сказал Голо с презрением.

– Один в Гефисиманском саду ломается, другой на кишиневской помойке, – сказал Голос.

– Достоин ли я? – сказал Лоринков.

– Конечно, нет, – сказал Голос.

– Но другого у Молдавии нет, – сказал Голос.

– Иди в Валя Пержий, а дальнейшие инструкции получишь потом, – сказал Голос.

– Вот такой сити-квест, – сказал Голос.

Проснулся Лоринков замерзший и босой.

Сандалии все-таки сперли.


* * *

Король Михай Тупой устало вытер засаленные кабаниной руки о волосы, – от этого, верил он, шевелюра становится еще гуще, красивее и аутентичнее, – и отпил вина из кубка с надписью «Чемпионат села Калараш по гандболу 1987». Кислятина, поморщился Михай. Королю несут кислятину, грустно подумал он. А что делать, сели все вино и хлеб забирают бесчинствующие наемники, подумал он… В это время в зал бывшего сельского клуба, отведенный для короля, вошел сенешаль, мэр Урекин.

– Сир, к вам тут сумасшедший, – хихикнул он.

– Говорит, Бог призвал его спасти Молдавию, – сказал он.

– Дурачок-с, – сказал он.

Михай Тупой подозрительно глянул на сенешаля. Тот явно играл не в одни ворота. Причем во всех смыслах… Небось продал меня уже герцогу Македонскому с потрохами, пидор, подумал король. Придворные, сидевшие на лавках у стен, захихикали и оживились. Хоть какое-то развлечение в этой сельской глуши.

– Введите! – велел король.

– Да нет, сир Урекин, – поморщился он.

– Монаха введите, – пояснил он.

Сенешаль покраснел, и распахнул двери. В зал, смущаясь, вошел босой мужчина с запавшими глазами. Обритый наголо, невысокий, широкоплечий. В солдаты бы такого, а он блядь монахом прикидывается, подумал король Михай. До чего наш добрый король пахнет говнецом, подумал монах Лоринков. Все предали, подумал король. Одни блядь сумасшедшие вокруг, подумал он. Как будто посрали, потом вытерли рукой, а затем этой же рукой брали еду, и после всего вытерли ее себе о волосы, подумал монах Лоринков. Придворные сдерживали лицемерные улыбочки.

– Итак, – мягко сказал король Михай Тупой.

– Сир, я призван, чтобы спасти Молдавию, – сказал монах Лоринков.

– Каким образом, мой мальчик? – спросил король,

– Ваш мальчик это инфант Дорин Долбоносик, которого сейчас любят в задницу запорожцы, – сказал монах тихо, но твердо.

– А я монах и величайший просветитель своего времени, – сказал он.

– Владимир Владимирович Лоринков, – сказал он.

– Владимир Владимирович, как нам спасти Молдавию, – сказал Михай Тупой, который готов был принять помощь от кого угодно.

– О, сир, Ваше величество, Вам не о чем беспокоиться, – сказал монах Лоринков.

– Просто дайте мне знамя, – сказал он.


* * *

Король со свитой на пригорке наблюдали за полем битвы с ишаков, которых поставляло вассальное Гагаузское герцогство. Ишаки нетерпеливо ржали. Михай Тупой глядел вниз, думая, что зря позволил увлечь себя бреднями сумасшедшего монаха. Тот же, ни минуты не сомневаясь, собрал всех, кто был в Валя Пержий – восемьсот пехотинцев, триста всадников и сотню лучников, – и повел их на Унгены. На укрепленный город! Само собой, венгры, захватившие его еще 10 лет назад, лишь посмеялись, и выслали навстречу семь тысяч отборных воинов. Битва должна была вот-вот начаться…

Михай Тупой оглянулся. Если что, успеем ли ускакать, подумал он. Успеем, подумал новый королевский боевой рысак, гагаузский ишак Гешабазук, и от волнения пустил ветры.…

Монах Лоринков, пеший, был перед строем молдаван. В руке у него было знамя. Не красное знамя с золотой мордой быка: средневековое знамя Молдавии монах забраковал как излишне броское. И не трехцветное знамя Молдавии 20 века, потому что, как говорил монах, оно напоминало радугу и пидоров. Это знамя Лоринков придумал сам. Оно было ярко-синим, в золотых подсолнухах, и в углу маленький красный тигр трахал серого коня… Знамя трепетало и развевалось в крепкой руке монаха, возмужавшей за 20 лет одиночества в кабинке строительного крана. Лоринков раздул ноздри.

– Братья, пойдем же вперед и спасем Молдавию! – крикнул он.

И побежал, печатая шаг, на венгерских рыцарей. Те, закованные в броню, тоже начали медленное движение, чтобы разогнаться и смять молдаван сраных. Лоринков бежал все быстрее, он кричал, и размахивал знаменем. Молдавское войско бежало, не разрывая строй, как один организм. Дрожала под ногами молдаван земля. Стремительно и свирепо неслось молдавское войско. Правда, бежало оно ОТ противника. Лоринков, поняв, что бежит один, и мысленно сказал на бегу:

– Голос!

– Голос?! – сказал Лоринков.

– Голос, эй, – сказал Лоринков.

– Что за херня?! – сказал Лоринков.

– Голос, до венгров осталось метров двести, – сказал Лоринков.

– Я начинаю беспокоиться, – сказал Лоринков.

– Ты говорил «инструкции», – сказал Лоринков.

– Ты вообще где? – сказал Лоринков.

– Ау, – сказал Лоринков.

– Ах ты пи… – сказал Лоринков.

Остановился, и крикнул молдавскому войску:

– Не в ту сторону, не в ту сторону!

– В ту, в ту, – крикнули ему из молдавского войска.

– Ну что же, трусы, я буду сражаться и умру за Молдавию, – крикнул Лоринков.

– Потрясающе, – сказал старенький украинский атташе при венгерском войске, глядя в монокль.

– Все как в 1992 году, в Приднестровье, – сказал он.

– За молдаван воюют русские, а молдаване драпают, – сказал он.

Лоринков, вынув на бегу меч из-за пазухи, с боевым кличем ворвался в ряды венгров, и стал обреченно сражаться.

– За Молдавию, которая мне не нужна! – кричал он.

– За постмодернизм, в принадлежности к которому я не уверен! – кричал он.

– За святого Георгия, которого скорее всего не было! – кричал он.

– Все потеряно, кроме чести, – кричал он.

– Так умрем же как мужчины, сеньоры! – кричал он.

Молдаванин, который не бежит от врага, а сражается с ним… Это было так удивительно, что замер весь мир. Птицы перестали лететь и Прут – катить свои свинцовые воды. Венгерские рыцари были так удивлены, что даже позволили Лоринкову пофехтовать. Молдавское войско тоже остановилось. В войске раздавались растерянные реплики:

– Невероятно, господа…, – говорил кто-то.

– И что, можно вот так вот…, – говорил кто-то.

– Вот прямо вот… не убежать, обосравшись… – говорил кто-то.

– А вот просто взять и сражаться?! – говорил кто-то.

И вот сначала один, потом другой воин поворачивались и сначала медленно, а потом все быстрее, мчались к Лоринкову, чтобы спасти его и знамя. И израненный Лоринков, почти упавший, увидел сквозь кровавую пелену, как войско Молдавии гонит врага и врывается на его плечах в королевский город Унгены, и трепещет над стенами прекрасное знамя, и ветер колышет фигуры на нем. И те, словно живые…

И тигр как будто трахает коня…


* * *

За два месяца монах Лоринков и королевское войско очистили почти всю Молдавию. Войско, по требованию Лоринкова, постилось, молилось, и сражалось каждый день. Битва проходила так: Лоринков выходил вперед со знаменем, бежал на врага, войско бежало в кусты, и, оглянувшись, видело, что монаха вот-вот прикончат. Устыдившись, войско возвращалось к Лоринкову и отбивало его от врага. Король Михай Тупой улыбался, рукоплескал и ждал, когда очистится все королевство, чтобы сжечь монаха и начать править, как раньше. Все шло как по маслу.

Монаха Лоринкова беспокоило только, что Голос ни разу не появлялся. С мыслью об этом он уснул у местечка Комрат, где войско Молдавское разгромило армию крестоносцев Швейцарии и Нидерландов.

– Зря беспокоился, – сказал Голос.

– Ой, Голос, я так рад! – сказал Лоринков.

– Чего же тогда пидором обзывался?! – сказал Голос.

– Я думал вы меня обманули, – сказал Лоринков виновато.

– Обманывают в банках, – сказал Голос.

– А я Голос, – сказал Голос.

– Но к делу, – сказал Голос.

– Ты освободил Молдавию и это хорошо, – сказал Голос.

– Но остается остальной мир, – сказал Голос.

– На весь мир я не подписывался, – сказал монах Лоринков.

– Какие же вы молдаване, эгоисты – сказал Голос.

– Я устал, – сказал Лоринков.

– Я не жрал толком с осени, – сказал он.

– Если не спасешь мир, то все твои хлопоты о Молдавии бесполезны, – сказал Голос.

– Все равно мир соберется, навалится на вас, и конец котенку, – сказал Голос.

– Какому котенку? – сказал Лоринков.

– Ну, привет землянам, – сказал Голос.

– Каким землянам?! – сказал Лоринков.

– Молдаване… – сказал Голос.

– Знаешь, что?! – сказал Лоринков.

– Даже Бог – молдаванин! – сказал он.

– Ладно, ладно, – сказал Голос.

– Берегись короля, – сказал он.

– Т-с-с, – сказал он.

Лоринков сделал вид, что спит. В это время к нему подкрался король Михай Тупой. Монах не видел короля, но не узнать Михая по запаху было невозможно. От короля густо пахло говном. Михай поглядел на монаха и прошептал:

– Еще три битвы, а потом мы сожжем тебя как еретика!

– За постмодернизм, за анти-молдавенизм, – сказал он.

– А в учебниках истории мы напишем, что Молдавию освободили румынский дух и король Михай Тупой, – сказал он.

Посмеялся немного демонически, и, распространяя запах очистных сооружений, ушел.

– Ничего себе! – сказал Лоринков.

– Человека, который спасает Молдавию, обвинять в анти-молдаванизме?! – сказал он.

– Идиот, – сказал голос.

– Молдаванам главное что ты Говоришь, а не то, что Делаешь, – сказал он.

– Оставим это, срал я на них, – сказал монах устало.

– Итак, мир, – сказал Голос.

– Все твои битвы, походы и сражения это ерунда и подготовка, – сказал Голос.

– Ты призван спасти мир от Антихриста, – сказал он.

– В молдавском местечке Колоница уже родился Антихрист, – сказал он.

– Инфант Долбоносик?! – воскликнул монах.

– Нет, крестьянин по имени Микидуца… – сказал голос.

– Вернее, Антихрист вселился в крестьянина… – сказал Голос.

– Так же, как Бог вселился в тебя, – сказал Голос.

– Или ты, алкаш, думал, что ты и есть Бог?! – сказал Голос.

– Ты просто временное пристанище для него, пока он сражается с Антихристом на Земле, – сказал Голос.

Монах слушал, дрожа. Антихрист выбрал тело человека Микидуцы, который живет сейчас в селе Колоница. Когда настанет пора, то человек станет величайшим злодеем мира, в сравнении с которым померкнут имена Гитлера, Чингисхана, Джека-Потрошителя и Егора Гайдара. Он проведет священный обряд Черной Мессы, и Земля станет царством Тьмы на тысячелетия. Допустить этого нельзя. Надо найти Микидуцу, и… И?

– И? – дрожа, – сказал Лоринков.

Но Голос уже пропал.


* * *

На следующий день Лоринков, собравшись тайком, ушел из лагеря.

Было еще очень рано, так что на уход монаха никто не обратил внимание. Да и армия уже научилась воевать сама, и страна была почти вся освобождена… Так что монах, с его сраными проповедями и призывами к справедливости, был скорее помехой. Лоринков шел быстро, накинув на голову капюшон, и ноги его, загрубевшие за годы жизни без обуви, не чувствовали ничего. До Колоницы Лоринков добрался за несколько дней. Село, сожженное и разрушенное, напоминало картофелину, которую забыли в костре. Лишь кое где в пепле и разрушениях белел то кусочек рубашки, оставленной прежним владельцем, то зеленела чудом сохранившаяся травинка.

– Голос, Голос, – сказал Лоринков, придуриваясь.

– Я на месте, – сказал Лоринков на всякий случай.

Он приобрел привычку говорить вслух, отчитываясь о том, что делал. На всякий случай, для Голоса. Побродив по селу, Лоринков никого не нашел. Ночевать он собрался в маленьком полуразрушенном домишке у леса, где и стал ужинать куском холодной мамалыги. Послышался шорох. Монах Лоринков, не боявшийся уже ни Бога, которым он был, ни черта, которого ему следовало искать, лишь подвинулся на лежанке, и сказал:

– Если ты человек, войди и ешь.

В комнату зашел, держась за стену, мальчишка лет четырех. Лоринков молча смотрел на него. Страна моя, страна моя, думал он. Ах вы пидоры, думал он, не очень понимая, про кого.

– Сядь и ешь, – сказал монах.

Мальчишка стал давиться мамалыгой. Лоринков с жалостью глядел на его завшивленную голову, грязные пальчики… Женился бы, у меня бы такой тоже был, подумал он некстати. Мальчишка вздрагивал и смотрел со страхом. Лоринков начал мягко расспрашивать его. Село вырезали день назад, хотя обычно наемники довольствовались тем, что насиловали женщин и забирали с собой мужчин. А в этот раз дяденьки всех убили, говорил мальчишка. Идиот Голос постарался, понял Лоринков. Ради одного Антихриста вырезали все село… Ковровое бомбометание, подумал Лоринков.

– А мне мама сказала – беги Микидуца, – сказал мальчик.

– Ну, я и убежал, – сказал мальчик.

– Что? – сказал Лоринков.

Ребенок глядел боязливо. Лоринков задумчиво потрепал его по голове, и велел ложиться спать. Укрыл. Спина мальчишки была жалкой, весь он был хрупкий и маленький… Уснул он очень быстро. Лоринков вышел отлить, хотя крыши не было, и стена была одна. Но все равно вышел. Воспитание, подумал Лоринков. Темнело.

– Нет, я конечно все понимаю, – сказал он в небо.

– Сражаться и все такое, – сказал он.

– Но… с ребенком? – сказал он.

– Что делать? – сказал Лоринков.

– Ты знаешь, что делать, – сказал Голос.

– Авраам и сын, – сказал Голос.

– Даже еще хуже, – сказал Голос.

– В этом теле нашел прибежище Дьявол, – сказал Голос.

– Нет, – сказал Лоринков.

– Он же ни в чем не виноват, – сказал Лоринков.

– Ты тоже ни в чем не виноват, – сказал Голос жестко.

– О, Иисусе, о Езус, о, Мария – сказал Лоринков.

– Мы все помним, что ты поляк и хвастаешься этим, – терпеливо сказал Голос.

– Может, изгоним как-то, а, веники там, святая вода? – сказал Лоринков.

– Монах, се Антихрист, а не какой-то сраный мелкий бес, – сказал Голос.

– Его хрен изгонишь, тут нужны хирургические меры, – сказал Голос.

– Убить сейчас одного, чтобы спаслись миллиарды, – сказал Голос.

– Избави мя, – сказал Лоринков.

– Иди и делай свое дело, – сказал Голос.

Монах Лоринков вымыл руки в ручье. Снял с пояса кинжал. Зашел в дом. Вышел спустя минуту на негнущихся ногах. Долго плакал, рыдал, взвизгивал. Выглядел, вообще, очень жалко и недостойно. Трясся головой, плескал руки в ручье, смотрел невидящими глазами в воду….

Над пепелищем села загорелась Венера.


* * *

…после гибели мальчишки, избранного убежищем Антихриста, мир ожил.

Планета заживляла раны.

Остановились войны, исчезли куда-то чума, оспа, МВФ и русская литературная критика, пропали ураганы, наводнения и засухи. Земля зеленела и процветала. И самой прекрасной ее частью стала Молдавия. Страна с самым высоким уровнем жизни, чистейшей экологией и ВВП на душу населения. Чтобы стать подданным королевства Молдавского, люди со всего мира заполняли анкеты мигрантов и учили русский язык. Счастливчиков принимали. Страна была красивая, ухоженная, и богатейшая. Все здания ее были украшены ярко-синими флагами с трахающимися тигром и конем. Страна была великой!

И лишь один человек не видел всего этого.…

Монах Лоринков, которого оставил рассудок, бродил по дорогам страны. Он разговаривал сам с собой, пил много браги и писал странные эссе, в которых Молдавия представала грязной, отсталой, нищей страной с разрушенными дорогами, грязными домами и одичавшим населением. Он ее такой и видел, потому что был сумасшедшим, и видел то, чего не видели другие, и не видел то, что видели другие. Лоринков не видел ничего, кроме пепла, повешенных, и горя. Он все еще жил в Молдавском королевстве худших времен…

По ночам Лоринков боялся оставаться один, потому что к нему приходил Микидуца. Маленький Микидуца ничего не делал, просто садился рядом и молчал. Горло у него было темным. Ведь кровь мальчишки, зарезанного еще десять лет назад, давно уже засохла. Из-за горла он и говорить не мог.

И Голос, педик, куда-то пропал…

Со временем монах Лоринков, ценой своего рассудка спасший Молдавию и мир, совсем одичал. Он не мог оставаться на одном месте больше суток. Особенно страшно ему было в лесу и под открытым небом. Так что он перебрался в Кишинев, – 12—миллионный цветущий мегаполис, – и стал ночевать под неоновыми вывесками. Хоть какой-то свет. К тому же, бродяги в городе ночью жгли мусорные баки.

Зимой возле них можно было погреться.


Ц

– Но-но-но! – кричал дед Пугло.

– Тпруууу! – кричал дед.

Черный как волосы цыганки цыганский конь, по прозвищу Ибуца, косил своим черным глазом, и скалил в улыбке белоснежные, как зубы цыганки, зубы. Конь был кобылой, поэтому его имя было женского рода. В гриве коня были заплетены подсолнухи. Конь смеялся и оборачивался на семью, которую вез по пыльным проселкам Европы то туда, то сюда. На Кибитке, которую все звали по имени, – потому что она была член семьи, – издавая задумчивые цыганские песни и пляски, сидела семья цыган.

Глава семьи, цыган по имени Годо, был молодым, крепким еще парнем с широкими плечами и неискоренимой страстью к воровству. Девушка его, невенчаная любовь по имени Цара, смеялась, глядя фильмы Кустурицы на мобильном айфоне. Вероятный отец Годо, дед Пугло, кряжистый еще и крепкий алкоголик, сидел за рулем. За Кибиткой бежал, потому что был наказан, цыганистый паренек в рубашке и без портков, со скрипкой. Звали его Ай Пацан. Отец наказал Ай Пацана за то, что тот украл у Цары кошелек и помаду, поэтому от самой Австрии до Венгрии бедняга Ай Пацан не имел права сесть на Кибитку. Также на Кибитке сидели Индюк по прозвищу Жожо, и собачка по кличке Ибуца-2, а еще чернявое привидение, которое все звали просто – Привидение Кибитки. В принципе, она на хрен не было нужно семье цыган, но поскольку Привидение не весило ничего – дед Пугло проверил это, взвесив привидение на ярмарке, – его оставили из жалости.…

цыган Годо весело, с огоньком, оглядел свою семью, и сел на Кибитку. Почесал в мотне, и свернул самокрутку. Жирно, густо запахло марихуаной.

– Годо, ай годо, дай курнуть! – задорно крикнул пацан, игравший на скрипочке задорную, с огоньком, песню про цыган, Кустурицу и Балканы.

– Пошел на хер, – пожадничал Годо.

– Нет так нет, – сказал Ай Пацан.

Прыгнул на край Кибитки и вопросительно глянул на Годо. Но тому было глубоко безразлично, так что Ай Пацан решил, что срок наказания истек. Он с любовью посмотрел на Цару. Та ухахатывалась, глядя в айфон.

– Что, опять Кустурица? – спросил Ай Пацан.

– Нет, ролики с молдаванами гляжу на Ютубе, – сказала Цара.

– Скажи, а ты знаешь…. – задумчиво сказал Ай Пацан.

– Что Земля сверху похожа на колесо от Кибитки? – сказал он.

– Что грязь похожа на волосы цыгана? – сказал он.

– Такая же черная и блестящая, – сказал он.

– Что мир, он как Кибитка, а цыган, он как ветер? – сказал он.

– Что если говорить «ай дорогой», то все москвичи сразу тают и дают денег, – сказал он.

– Годо! – сказала Цара.

– Прекрати давать наркотики ребенку! – сказала она.

– Пошли на хер, – сказал Годо лениво и поправил шляпу.

Колеса Кибитки скрипели. Индюк помалкивал, хотя умел разговаривать. Это ведь был аутентичный цыганский индюк.

– Какой сегодня год? – спросила Цара деда Пугло.

– Ай, сейчас погадаю, – сказал он.

– Тысяча девятьсот сорок первый, – сказал он, поглядев в календарь.

– Ай плохой будет год, чую, – сказала Цара.

– Сиди сучка, да помалкивай, – сказал дед.

Цара стала делать то, что ей велел дед Пугло. Кибитка въезжала на поле маков, красных, как рубаха Годо. Ну, когда-то, подумала Зара со стыдом, потому что она была плохая хозяйка, и вещи мужчин пообносились и поистрепались уже давно. За это ее трахали и Годо и дед Пугло и Ай Пацан и даже кобыла Ибуца. Зара с предвкушением подумала о грядущем вечере и потянулась. Маки алели, словно раскрытые губки цыганки. Ну, и верхние тоже. Маки были раскрыты, словно зев матки. Маки… жужжали. Цара не поверила своим ушам, и покачала головой. Но маки жужжали! Цара сказала:

– Жужжит!

– Мохнатка твоя сейчас зажужжит, – сказал цыган Годо.

– Ой, извините, – сказал он.

– Ай, мохнатка твой сейчас зажужжит, – сказал он.

– Нет, правда жужжит, – сказал Ай Пацан.

– Да, жужжит, – сказал Индюк Жожо

– Жужжит, – сказали хором все.

– Ж-ж-ж-ж, – сказали маки.

Жужжание нарастало, стало грозным, как у шмеля, и потом небо почернело. Только тогда цыгане догадались глянуть наверх и обомлели. Небо было черным из-за самолетом «Шмайсер», которые сбрасывали на поле бомбы. Это сам Адольф Гитлер послал целую эскадрилью отборных асов, чтобы они расправились с цыганской семьей в рамках начавшегося праздника Холокост-1941

– Гребанные цыгане, – кричали летчики.

– Ха-ха, – кричали они.

– Яволь, – кричали они.

Годо поступил, как цыган и мужчина. Он отбросил от себя Цару, дал пинка Ай Пацану, пихнул старика Пугло, и спрятался в яму, прикрывшись Кибиткой. Все остальные тщетно умоляли его пустить их в укрытие тоже. Годо делал вид, что ничего не слышит, и прижимался к индюку, которого прихватил с собой на всякий случай. Ну, если еда кончится. Гремели разрывы, летали бомбы, кричали дети, и все это выглядело очень красиво, и аутентично. Наконец, бомбежка кончилась. Конечно, никто не пострадал. Годо вылез из-под Кибитки, и обнял свою семью.

– Ай как я рад снова найти свою Семью! – сказал он.

– Ай, как воняет, – сказал он.

Это Ай Пацан не выдержал ужасов бомбежки…


* * *

…спустя два дня цыганская семья, с песнями и плясками, проезжала мимо поля, на котором дымились трубы огромных черных зданий без окон. Здания были по периметру обнесены колючей проволокой. Гавкали овчарки. Стояли на вышках часовые.

– Ай Годо, – сказала Цара.

– Давай проедем мимо, – сказала она.

– С какого хера ли?! – удивился Годо.

– Мы люди честные, к чужим разборкам отношения не имеем, – сказал он.

– А здесь… может это фабрика какая? – сказал он.

– Заедем, ты будешь сосать за деньги, Ай Пацан играть на скрипке, Индюк показывать фокусы, Дух Кибитки – тырить кошельки, – сказал цыган.

– Я буду лежать на Кибитке, смотреть в небо и думать ай романтичные мысли про то, что колесо ай круглое, земля ай круглая, вода ай мокрая, и тому подобную философичную херь, – сказал Годо.

– А я? – сказал дед Пугло, и всем стало стыдно.

– Ай как мы могли забыть деда Пугло, – сказал Годо.

– Ты… ты тоже будешь сосать за деньги! – сказал он.

– Ай хорошо! – воскликнул дед Пугло.

Семья, с песнями и плясками, подъехала к воротам городка. На них было написано. «Обратного выхода нет, это концентрационный лагерь Аушвиц, вам конец, придурки».

– Ай, пугают, – сказал цыган, и посмеялся.

– Открывайте ворота, гомосеки! – заколотил он ногой

Дед Пугло диву давался, глядя на то, какой тупой у него сын. Впрочем, он вроде бы подобрал пацаненка в Молдавии, вспомнил старик Пугло. Теперь понятно, подумал он. Ворота открылись, и навстречу им вышел огромный комендант лагеря, в серой шинели и с черепом и костями на рукаве.

– Вы кто такие? – сказал он.

– Цыгане… – сказал он.

– А чего такие грустные? – сказал он.

– Не аутентичные, – сказал он.

Годо взял бубен, Ай Пацан сыграл на скрипке, Цара расстегнула коменданту ширинку, а Индюк показал пару фокусов. Кобыла Ибуца и старик Пугло просто жались в сторонке и шарились друг у друга в мотне.

– Ай хорошо! – сказал комендант.

Спустил, поправил пенсне, и махнул рукой, проезжайте, мол… Годо подмигнул семье, и пошел вперед, остальные потянулись за ним. За воротами всю семью сразу же побрили наголо – особенно сопротивлялся Индюк, – и переодели в полосатые костюмы.

– А что, уже спать? – сказал Годо.

– Работай, кретин, – сказали ему и дали кирку.

Годо с удивлением и огорчением узнал, что…

…в концентрационном лагере Аушвиц положено работать с 6 утра до 23. 00 вечера, слушать охрану, не звиздеть, кушать умеренно, и, напротив, не положено воровать и отлынивать от работы, предаваться обжорству и другим порокам. Это ужасно огорчило Годо. А Цара, наоборот, обрадовалась.

– Может, Аушвиц пойдет Годо на пользу? – сказала она деду Пугло.

– Тут он поймет, наконец, что такое режим, приучится к труду и расписанию, – сказала она.

– Я надеюсь, что концлагерь сделает из Годо настоящего Мужчину! – сказала она.

После этого семья отправилась на вечернее построение, где их немного покусали овчарки, а потом в каменоломни, рубить камни, и носить их к тачке, потом катить тачку на поверхность, и так много-много раз. К утру следующего дня Годо очень устал и попросился обратно. Охрана посмеялась и увеличила ему выработку. Так что на утреннем построении Годо слегка пошатывался.

– Ай что такой хмурый, – сказала Цара.

– Долбать мой лысый череп, – сказал Годо.

– Причем Буквально, – сказал он грустно.

– Гав-гав, – залаяли по-немецки овчарки.

Годо огляделся, за что немедленно получил штыком в колено. Превозмогая боль цыган стал косить глазом, чтобы осмотреться, и не крутить головой. Двор лагеря был полон колоннами в полосатых костюмах. Годо уже знал, что их колонна состоит из цыган. Соседняя была еврейская, и состояла из грустных кучерявых и наголо выбритых людей с большими носами. А русских колонн в лагере не было, потому что – Годо подслушал у охранников, – русских убивали сразу. И это, в принципе, устраивало Годо, потому что он однажды в России украл на ярмарке самовар, и его били до самой границы с Польшей. Годо не любил русских.

Одна колонна, у забора, была со значками в виде радуги.

– Это кто? – сказал Ай Пацан, очень повзрослевший за последние три дня.

– Геи и пидоры, – пошел на компромисс Годо.

– А за что их тут держат? – сказал Индюк.

– За дело, – сказал Годо.

Цыган был гомофобом. Как-то раз он украл на гей-вечеринке чайник, и его гнали до самой границы с Россией…

– А нас за что тут держат? – сказал Ай Пацан.

– Нас по ошибке, – сказал Годо.

– Товарищ Сталин все узнает, и обязательно нас выпу…

– Годо, это НЕМЕЦКИЙ лагерь, – сказала Цара.

– А, точно, немцы все узнают и выпустят нас, – сказал Годо.

– А педики сгниют, и поделом им, – сказал он.

– А евреи? – сказал Ай Пацан.

Заиграла тоскливая красивая музыка. Это в колонне евреев играл маленький мальчик с пальцами пианиста и лицом проныры. Музыка летела над лагерем. Охранники плакали… Индюк присел.. Кобыла Ибуца смахнула слезу. Крупным планом показали дрожащие пальцы маленького скрипача. Мир замер, сверху над лагерем застыла птица…

– Понимаешь, сынок, – сказал Годо, сдерживая слезы.

– Евреев держат тут потому, что они не такие, как все, – сказал он.

– И нас тут за это же держат, – сказал он.

– Евреи играют на скрипках и лелеют мечты о мировом господстве, – сказал он.

– А цыгане играют на скрипках и хрен ложили на мировое господство, – сказал он.

– Ой вей, – закивали люди в еврейской колонне.

Флейта играла. Почему флейта, подумал Годо. Была же скрипка, подумал он. А, неважно, подумал он.

– Нацисты хотят видеть мир черно-белым, – сказал он.

– А мы – Разные, – сказал он.

Лагерь плакал. Охранники тактично отвернулись. Из еврейской колонны вышел мальчишечка. Славный пацан, подумал Годо. Уж я бы его в мирной обстановке обчистил, подумал Годо. Сейчас у пацана красть было нечего, он был голый и ужасно тощий, хоть ребрышки считай.

– Взгляните на мои пальцы! – сказал он.

– Я играл на скрипке, и был лучшим вундеркиндом Европы, – сказал он.

– В лагере они Изуродовали меня, – сказал он.

– Они заставили меня… – сказал он.

– Заставили играть на барабанах! – сказал он.

– Теперь мои руки изуродованы, – сказал он.

– Но мой дух не сломлен, – сказал он.

– Есть хочется, – сказал он.

Заплакал, упал и умер. Заключенные глядели равнодушно. Флейта играла. Индюк Жожо на всякий случай спрятался за спины Семьи. Те прикрывали его надежно. Любят меня, подумал Жожо. Съедим, когда туго будет, подумали они.

– Дамы и господа, – сказал громкоговоритель.

– Только что в Ленинграде упали замертво от голода сто пятьдесят семь детей, – сказал голос.

Собравшиеся зашушукались. Наконец, от колонны вышел представитель и сказал:

– Я, конечно, извиняюсь.

– Но кули нам со сводок с Восточного фронта? – сказал он.

– Мы бы хотели, чтобы свобода пришла с рынком, с Запада, – сказал он.

– Кули нам те ленинградские дети? – сказал он.

– Во-во, – сказал Годо.

– И пидары, тоже по херу, – сказал он.

– И педики по херу, – сказал он.

– Сам ты по херу! – крикнул кто-то из педиковю

– Мы за Гитлера, – крикнули они.

– А он ведь тоже педик, так что это МЫ здесь по ошибке! – крикнули они.

Снова заиграла флейта. Охранники отвернулись. Перед строем вышел католический священник.

– Братцы, не ссорьтесь, – сказал он мягко,

– Когда брали голубых, я думал, не меня, когда брали евреев, я думал ладно, когда брали цыга… – сказал он.

– Короче, – сказал кто-то из колонны военнопленных.

– Кто там залупается?! – крикнул охранник.

– А, англичане, им можно, – сказал он.

–… наконец, когда взяли за жопу меня, защитить меня было уже некому, – закончил священник под музыку флейты.

– Братцы, вот такая история, – сказал он.

– А правда что все попы педики? – спросил Годо.

– Нет, братец, – сказал священник.

– Черножопое ты чмо, – сказал священник.

– А вот насчет цыган я в чем-то согласен, – сказал он задумчиво.

– Цыган, в принципе, можно было бы и поприжать, – сказал он.

– Ну, а я здесь по ошибке, – сказал он.

– Мы тоже здесь по ошибке, – сказали охранники и записали это на пленку с надписью «для Нюрнберга».

Скомандовали идти к ужину, и в столовой каждый заключенный получил двадцать граммов хлеба, и стакан кипятку. Настоящий пир, думали заключенные. Охрана завидовала.

Ночью семью разбудил Индюк Жожо.

– Ешьте супчик, – сказал он.

– Настоящий цыганский супчик, – сказал он.

Семья глядела то на суп, то на деревянный костыль, которым Жожо подпирал свою вторую половинку. Ведь Жожо отрезал себе ногу, чтобы сварить Семье супчик. Играла музыка Бреговича. Звенели бубны. Лагерь сверху был похож на колесо от Кибитки. Ту, кстати, давно уже разобрали на отопление…


* * *

…через месяц семья весила в общей сумме столько же, сколько один Годо – до заключения. Единственным, кому было все равно, оказался Дух Кибитки. Он и от работы отлынивал, так что Годо настучал на него, и духа растворили в серной кислоте врачи, командовал которыми какой-то Менгел. Комендант оглядел заключенных и понял, что эту смены пора выводить в расход.

– На расстрел становись, – скомандовал лагерная шестерка и капо, румынский полицай Михась Гимпа.

Заключенные выстроились у рва. Наконец-то, подумала Ибуца, которой всегда доставалась тройная выработка. Перед строем прошелся кряжистый нацист в кожаном пальто.

– Что еще за хер в кожаном пальто? – подумал кто-то из заключенных.

– Лейтенант фон Лоринкофф, – представился мужчина, вынул пистолет, и пристрелил подумавшего.

Подумал, вытер платком рукоять оружия, – «мало ли, Нюрнберг», пробормотал он, – и надел перчатки.

– Сегодня у нас день нацменьшинств, – сказал он.

– Цыгане шаг вперед, – скомандовал он.

Семья шагнула вперед. Но не все… Индюк Жожо стоял на месте и плакал.

– Ты же цыган, – сказала, шатаясь, Цара.

– Я индюк, – сказал Жожо.

– Я не цыган, я индюк, – сказал индюк.

– Цыганские индюки тоже шаг вперед, – скомандовал лейтенант, которому это наскучило.

– Я не цыганский индюк, – сказал Жожо.

– Жожо, – сказал Годо.

– Я подобрал тебя птенцом, я вырастил тебя, мы ездили по Европе, воровали сумочки, насиловали припозднившихся девчонок в сельской местности, торговали наркотой, трахались в задницу, наконец, – сказал он.

– Как ты мог Забыть? – сказал Годо.

– Я. Не. Цыганский. Индюк. – сказал Жожо и отвернулся.

– О кей, – сказал фон Лоринкофф.

– Докажи, – сказал он, и протянул индюку оружие.

– Жожо… – сказал Ай Пацан.

– Только попробуй при расстреле испортить мне прическу, – сказала Цара.

– Дай я сам их расстреляю за амнистию, знал бы, какая обуза семья, никогда бы не женился, – сказал Годо.

– Вода мокрая, а Земля круглая, если с конца капает, значит трипак, а красное солнце к заморозкам, прощайте – сказал философично Пугло.

– Покупай только молдавское, – сказала Ибуца, но все знали, что лошадь в лагере сошла с ума.

– Жожо… – сказал маленький пацан, и глянул снизу.

– Жить так хочется, – сказал он.

– Не будет больно, пацан, – сказал Жожо.

– Выпей, – сказал Лоринкофф и протянул Индюку флягу.

Индюк выпил, и расстрелял всю Семью.

– Фон Лоринкоф, – сказал дрожащим от негодования голосом мудрый еврейский старик.

– Ну? – сказал с ясной улыбкой фон Лоринкофф.</