Смех Again (fb2)

Смех Again   (скачать) - Олег Гладов

Смех Again
Олег Гладов

© Олег Гладов, 2014

© Екатерина Александрова, фотографии, 2014

© Екатерина Александрова, иллюстрации, 2014


Редактор Анастасия Контарева


Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru


За 35 дней и 1500 километров, до (…)

Пот сначала просто выступает на лбу крупными каплями. Потом бежит ручейками. Затем начинает выедать глаза.

— Алло?

Первая половина дня, а термометры уже зашкаливают за отметку 40 градусов выше нуля. Воздух струится, размазывая отдалённые объекты в непереносимом тяжёлом зное. Солнце выжигает сетчатку, искря битым бутылочным стеклом в пыли, словно крошечные вспышки электросварки.

— Алло?

В одинокой телефонной будке на окраине города Ад. Преисподняя. Железная коробка с чудом сохранившимися мутными стёклами раскалилась до предела. Превратилась в камеру пыток. На металлических частях многослойные следы бывших покрасок. Видно, что каждый последующий слой просто наносился на предыдущий. Теперь это словно срез земной коры. Когда-то в мезозойский период будка была красной. Потом — зелёной. Даже — синей. Сейчас преобладающий колор — ржавчина.

— Алло?

Трубка в этой раскалённой на солнце коробке чёрная. Скользящая в мокрой от пота руке. Воняющая горячей разлагающейся слюной сотен людей, говоривших в её хрипящий микрофон. Запах, вызывающий отдалённые позывы рвоты.

— Алло?

Пылинки медленно кружатся в вязком, как варенье, воздухе.

Полчаса назад на соседней улице жёлто-синий милицейский мотоцикл задавил чёрного котёнка. Он погнался за весёлой зелёной мухой. И теперь она, возможно, ползает по трупу. У него даже не было имени. Звенящие отголоски его безымянного ужаса, взорвавшего кошачий космос, доносит сюда. Мешает сосредоточиться.

Имя. Пылинка. Цифра в статистическом отчёте. Да и та — ноль. Ничего. Жалкая тень.

— Алло? Я вас слушаю?

Голос на том конце старой шипящей линии пуст. Как и миллионы голосов на этой планете.

Трубка медленно опускается на рычаг. Пылающий шар в небе сместился на несколько миллиметров. Это был последний номер. Последний город. Последняя попытка.

Здесь их нет.

Граница мира. Пыльная окраина с улицами без асфальта.

Последняя телефонная будка.

Конечная станция. Тупик. Дальше двигаться некуда. И незачем.

Их нет нигде. Ни в одном из городов, ни по одному из номеров, оставшихся в потрёпанном блокноте памяти. Все названия и цифры вычеркнуты. Замазаны чернилами.

Один. Теперь по-настоящему один.


Нюра Седашова искала котёнка. Маленького чёрного котёнка.

— Котик… кис-кис… котик… — она обошла все углы двора.

Поискала за сараями. Заглянула в чёрную дыру канализационного люка. Страшное место. Мама запрещала сюда подходить. Но сейчас мамы нет. Нюра огляделась по сторонам и опасливо заглянула в круглое отверстие:

— Котик… кис-кис…

Она направилась к песочнице. Котик иногда рылся там, закапывая свои каки. Но сейчас в сером песке, сквозь который уже успели прорасти крепкие сорняки, никого не было.

— Котик… — тоскливо позвала Нюра.

«Котик» — простое слово. С простыми словами у Нюры Седашовой было более-менее нормально. «Песочница» и «канализация» были словами сложными. Они никак не хотели запоминаться. Растворялись в воздухе. Лопались пузырьками. Таких пузырьков в её голове было много, сколько Нюра себя помнила. Они весело шевелились у неё внутри, щекотались и мешали сосредоточиться. Они носились по кругу, выписывали спирали и прыгали. Они не давали ничему задержаться, выпихивали всё многослоговое. От их постоянного присутствия в голове тихо и радостно звенело. И сама голова была похожа на большой звенящий пузырь.

— Нюра! Нюра Нюра! — хихикали мыльные шарики, пытаясь развеселить её. И она

улыбалась.

«Нюра» — простое слово. Но запоминать его пришлось очень долго. Мама повторяла его постоянно, пока Нюра не привыкла к тому, что «Нюра» — это она.

Ко многому нужно было привыкать, но так и не получалось. К солнышку, к тому, как включается телевизор и какой из кранов таит в себе горячую воду. Всё это трудно было запомнить, потому что весёлые пузырьки всё время отвлекали её.

Нюра так и не научилась завязывать шнурки. А пора было бы: в следующем году ей исполнялось сорок лет.

Мозг Анны Сергеевны Седашовой не смог бы воспринять эту информацию. Он, как и его хозяйка, навсегда остался в трёхлетнем возрасте.

— Котик… кис-кис… — Нюра подошла к выходу из двора и осторожно оглянулась на своё окно. Дома в этой части города были старыми двухэтажками, сложенными из хрупкого ракушечника. По ночам они скрипели своими полупрогнившими перекрытиями и заставляли прятаться под одеяло с головой.

Нюра ещё раз посмотрела на свою форточку и медленно двинулась к дороге, по которой, рыча, ехали большие и страшные машины. Она в любой момент ожидала маминого окрика: выходить за двор было строго запрещено.

Нюра увидела пожарную машину с включенными мигалками и, открыв рот, выбежала на тротуар. Машина, громко вопя сиреной, пронеслась мимо.

— Бибика! — зачаровано сказала Нюра.

Следом за первой проехали ещё несколько красных автомобилей.

— Бибика! Бибика! Бибика! — запрыгали шарики.

Нюра с удовольствием посмотрела на своё пальтишко. Оно такое же красное, как и большие машины. Мама не разрешила бы надеть это пальто в такую жару. И пуховый платок. И новые ботики. Но мамы не было. И Нюра долго примеряла свою любимую одежду, крутясь перед трюмо. А потом вышла искать котика. И сейчас на тротуаре она совсем забыла про чёрного котёнка, пожарные машины и маму. Она гладила своё пальто рукой, наблюдая, как распрямляются мягкие ворсинки. А потом огляделась по сторонам.

Сначала она не поняла, где находится, и испугалась. Но увидела за спиной свой двор и успокоилась. Зачем же она сюда вышла? Наверное, чтобы сходить к магазину. Там интересно. Там можно сесть рядом со ступеньками, и тогда в стаканчик кто-нибудь кинет денежку. Мама очень ругала ее за это. Но сейчас мамы нет.

Нюра нащупала стаканчик в кармане и пошла к булочной.

Нюра не могла ориентироваться во времени. То, что было утром, было «давно». А вчера — «очень давно». Поэтому она не смогла бы сказать, как долго нет мамы. А между тем, мамы не было «очень-очень-очень давно». Она умерла полгода назад. Но Нюра не могла этого осознать.

— А где мама? — спрашивала она иногда тётю Зою, присматривающую за ней.

— Скоро придёт, — отвечала та, поглаживая Нюру по волосам.

— Ага, — говорила Нюра и сразу забывала о маме: шарики уже рассказывали что-то интересное.

Но сейчас не было и тёти Зои. Она «давно» ушла с большой сумкой. Поэтому остановить Нюру и поругать было некому.

Она подошла к магазину, достала пластиковый стаканчик и присела на своё любимое место. Справа от двери. Сначала она смотрела на разноцветные бибики, проезжающие мимо и слепящие солнечными зайчиками, прыгающими по их хромированным деталям. Нюре хотелось мороженого, но денег в стаканчик пока никто не бросал. Потом она забыла и про мороженое: по асфальту одинокий муравей тащил здоровенную стрекозу. Когда-то очень давно мальчишки во дворе привязали к такой же стрекозе ниточку и дали Нюре подержать. Стрекоза била крылышками и хотела улететь в небо. Но Нюра не отпускала. Тогда было интересно и весело. И понятливые мыльные пузырьки, почувствовав её настроение, завертелись ещё быстрее. Нюра окунулась в радостное щебетание и наблюдала за их прыжками и танцами.

— Нюра! Нюра! Нюра! — смеялись они.

Шарики никогда не молчат, они всегда с ней. Всегда в ней. Успокаивают её ночами и веселят по утрам.

— Мы твои друзья! — звенят они своими тоненькими голосами. — Нюра! Нюра! Нюра!

Она почувствовала тень на своём лице.

— Ню… — осеклись шарики и замолчали. Только лёгкий звон продолжал звучать в мыльном пузыре её внутреннего мира.

Она подняла глаза.

Из поднебесья, из-под самых облаков, прямо в неё упёрся взгляд тёмных, как уголь, глаз. «Какой красивый! — подумала Нюра, увидев бледное лицо, приближающееся к ней. — Красивый, как…»

— Здравствуй, Анна, — услышала она голос.

И в ту же секунду звенящий мыльный пузырь лопнул. И она увидела пыльный, жаркий полдень, машины, летящие по дороге, и дохлую стрекозу на тротуаре. Бледный, коротко стриженый человек стоял с ней рядом. «Ему плохо, — подумала Анна, — ему очень плохо».

— Пошли домой, — сказал он спокойно. И она поняла, что это спокойствие вызвано надвигающимся мороком.

— Пошли, — сказала она, — здесь недалеко…


— Кто ты?

— Молчи.

— Тебе плохо?

— Очень. Молчи. Закрой дверь. Никого не впускай.

— Тётя Зоя скоро придёт, у неё есть ключи, что я ей скажу?

— Скажешь,

Я твой брат.

Приехал в гости.

Скажешь,

Заболел.

— Но она… не поверит.

— Она поверит. Говори, и сама поймёшь, что говорить. Я помогу. Не думай. Просто говори.

А сейчас молчи. Молчи.

Нужна тишина.

Тишина.

Тишина.

Тс-с-с-с-с-с-с-с…


Иглы, имена & телеграммы Part 1

Иногда мне кажется, что главная причина того, что произошло, в том, что мне с детства не нравилось моё имя. Не то чтобы мне прямо в роддоме не понравилось сочетание звуков, которым меня нарекли. Но в тот момент, когда я осознал, что у окружающих тоже есть имена, моё мне разонравилось окончательно.

Вокруг меня непринуждённо передвигались в пространстве Сашки, Сантёры и Шурики.

Вокруг меня стреляли из рогаток и ставили подножки Димки, Димоны и Димасы.

Дёргали за косички и воровали велосипеды Жеки и Жендосы.

Получали двойки, кидались собачьими какашками Серёги, Юрчелы, Вовики, Ромчики и Витюхи.

И только я — словно в белых бабских коньках на катке — торчал у всех на виду со своим дурацким, отвратительным, ни в какие ворота не лезущим «Артём».

Артём. Застрелиться можно.

Застрелился бы. Особенно когда узнал, что изначально меня хотели назвать Александром.

То есть Сашкой.

То есть Сантёром, Шуриком, Шурдосом, Шурмапедом.

— А почему не назвали? — спросил тогда четырёхлетний я.

За неделю до того, как я с божественной прыткостью покинул лоно моей матери, в далёком Мурманске появился на свет крепкий голубоглазый мальчик. Мой двоюродный брат. В его свидетельство о рождении вписали: Александр.

— Но почему Артём-то? — недовольно спрашивал я. — Артём-то зачем?

Затем, что ни по маминой, ни по папиной линии Артёмов ещё не было. А Александр теперь, соответственно, был. Мурманского кузена по этой причине я ненавидел до десятилетнего возраста. Как оказалось, впрочем, зря.

Но больше всего бесило то, каким отчеством я награжу своих детей. Сын мой с детства станет носить идиотское клеймо «Артёмович». А бедная моя дочь будет до конца жизни страдать какой-то нереальной «Артёмовной», дружить с ней нормальные люди откажутся, и хорошего мужа она себе не найдёт.

Какое бы имя я ни подставлял, получалось всё равно мерзко: Наталья Артёмовна… Не-а. Валерия Артёмовна? Тьфу!.. Ксения Артёмовна? Вообще на голову не натянешь… Будущую дочь нужно было спасать. В четвёртом классе я стал выписывать в тетрадку все имена подряд. Потом — просто все слова женского рода. Исписав 96 листов, я с ужасом понял: единственное благозвучное сочетание, пришедшее мне в голову, — Ракета Артёмовна.

Тетрадку я порвал и сжёг за домом. После чего решил вообще не жениться. Потом я привык. Потом мне стало пох.


Ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж


Звук, который сопровождает тебя постоянно, становится безликим. Все эти «тик-так» со стены в зале, шум воды в трубах и урчание холодильника.


Ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж


Во время войны водители засыпали на ходу, за рулём прямо под взрывы бомб. Они их не слышали. Тут главное привыкнуть.

Люди, живущие возле железнодорожного полотна, не просыпаются посреди ночи. А днём просто делают телевизор погромче. Они не слышат стука колёс.


Ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж


Можно, не спеша, есть под звук вбиваемых в землю свай. Можно спокойно спать под гул взлетающих самолётов.

Главное — привыкнуть.

К глухому шуму за окном. Непрекращающемуся ремонту у соседа. Ежедневному жужжанию у тебя в руке.

— Ай!

Говорят, к боли можно привыкнуть. Даже получать удовольствие. Мазохизм… Вроде так.

— Ай!

Грудь — место чувствительное. Рядом проходят нервные окончания соска. До него пара сантиметров, но ощущения малоприятные. Будто водят раскалённым гвоздём. Есть места повеселее. Например, кожа на рёбрах.

— Ай! Ты делаешь мне больно!

— А ты всегда бреешь грудь?

Я опускаю конец иглы в маленькую ёмкость с краской:

ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж

Стены до самого потолка увешаны листами с чёрно-белыми и цветными рисунками. Узорами. Celtic & afro. Tribal & котята. Языки пламени и улыбающиеся мышата. Большинство уже перекочевало на кожный покров десятков людей. Сотен. Растиражировано в массы.

Я копировальный аппарат. А сидящий в кресле — ещё один лист бумаги из пачки. Он говорит:

— По контракту положено.

— И ноги бреешь?

— И ноги.

— И лобок?

ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-жж-ж

— И лобок… Ай! Ты садист!

— А ты пидор.

ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж

— Я не пидор.

— Ты танцуешь для пидоров.

Каждый вечер, кроме понедельника. Групповой танец в форме морячка. Одиночный — в кожаных шортах с подтяжками. Приват — в слипах. Так, что веревка давит в анус.

— Для старых толстых пидоров.

— Я не пидор, — говорит он.

— Я танцор, — говорит он.

— Стриптизёр, — поправляю я, — конец иглы опускается в ёмкость с краской. 10 фунтов за 10 ml. Качество. Прямая поставка из Лондона.

— Они трогают тебя руками? — спрашиваю я.

ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж

— Они суют тебе в трусы деньги?

— Конечно. Это моя работа, — он морщится, — тебя не раздражает это жужжание?

— Нет.

Главное привыкнуть.

— Скоро уже?


Если когда-нибудь, кому-нибудь придёт в голову составить сборник часто задаваемых вопросов, я внесу свою лепту. Каждый сможет. Человек любой профессии. Глав в такой книге будет много. Но сами они будут очень короткими.

Глава «Продавец». Или «Работник торговых предприятий»:

Сколько стоит (название товара)?

Или:

Можно посмотреть этот (название товара)?

Или:

Срок годности (название товара) не истёк?

«Скоро уже?» Вот что я скажу составителю книги.

Неисчислимое количество раз. Биллионы? Квадриллионы? Сикстиллионы?

Много раз. Каждый раз.

Я выключаю машину, снимаю резиновые перчатки, протираю вздувшийся эпидермис чистой салфеткой, протягиваю мыло:

— Промой хорошенько.

Я открываю ящик и достаю один из тюбиков:

— Детский крем. Смажь сейчас. И каждый день, пока не заживёт.

Я говорю:

— Не отковыривай корочку. Пусть отпадёт сама.

Он смотрит на своё отражение в зеркале.

— А скоро заживёт?

Где ты — составитель книги?

— Скоро, — я смотрю на часы. Мне нужно успеть сделать ещё одно дело. И сделать его нужно именно сегодня.


— Рейс на Волгоград отправляется с четвёртой платформы через пятнадцать

минут.

Голос диспетчера, искажённый и усиленный динамиками, рикошетит о стены, прохладный мраморный пол и теряется где-то в вышине. В районе выгнутого дугой купола с пыльными стёклами.

У мужика, стоящего в очереди передо мной, потускневшее от времени обручальное кольцо из паршивого золота и грязь под девятью ногтями. Десятый ноготь отсутствует. Вместе с мизинцем левой руки.

— Уважаемые пассажиры. К вашим услугам на втором этаже автовокзала

круглосуточно работают секция игровых автоматов, комната матери и ребёнка, медпункт.

У диспетчера неестественно бодрый голос и странный акцент. Средние частоты, преобладающие в динамиках, делают этот акцент совсем уж запредельным. Марсианским?

У мужика впереди — выцветшая невнятная татуировка на тыльной стороне ладони.

«Коля»

Набита лет тридцать назад канцелярской копеечной тушью, которая продаётся в тысячах магазинов вместе с ватманами, циркулями и прочей хренью. Машинка была самодельной. Из электробритвы. А струна, которая использовалась вместо иглы, — тупой. Когда игла недостаточно остра, она рвёт ткани, нанося микротравмы. Повреждённые участки начинают кровоточить. Кровь смывает тушь, не давая ей закрепиться на коже. Результат — вот он. В полуметре от меня.

— Уважаемые пассажиры. В связи с участившимися террористическими

актами, просим вас обращать внимание на…

Марсианин предупреждает нас о готовящемся инопланетном вторжении. Сгорающих в клубах огня городах. Сожжённых посевах. Что ж. По крайней мере, честно.

Очередь к кассе сдвигается на пару десятков сантиметров. Я делаю шаг и смотрю по сторонам. Недалеко от меня несколько рядов пластиковых сидений. Женщина с гигантской клетчатой сумкой и маленьким мальчиком в розовых сандалиях; две пожилые женщины, неторопливо жующие пирожки; два парня и рыжая девчонка с огромными туристическими рюкзаками. Я не слышу, о чём говорят эти туристы, но по тому, как рыженькая держит за руку ближайшего к ней молодого человека, понимаю: они парочка.

Я понимаю даже несколько больше. Такое со мной бывает иногда. Мимолётное ощущение. Словно испаряющаяся в доли секунды капля жидкого азота. Описать я это не могу. Ощущение? Чувство? Предчувствие? Не знаю…

Я называю это «чуйка».

За несколько мгновений до того, как чашка с горячим кофе выскользнет из руки сидящего за соседним столиком в кафе. За секунду до произнесённых вслух слов. За некоторое время до супружеской измены в семье знакомых. Я это

Ощущаю? Предчувствую? Чую?

Это бывает редко. И всегда неожиданно.

Эта рыженькая. Прижимающая к себе локоть своего блондина. Она ему изменяет. Вот с тем, вторым, сидящим через сидение от неё и вытирающим лоб зелёной банданой.

Чуйка.

Очередь сдвигается ещё на десяток сантиметров. Марсианин сообщает, что через пятнадцать минут от второй платформы отправится автобус в Воронеж. Почему не на Марс? Я смотрю на правую руку стоящего передо мной.

Когда член «якудза» совершает проступок, он отрезает себе палец. Я думаю, мелкий какой-нибудь проступок. Потому как, если японский браток напорет откровенных боков — тут и тремя пальцами дело не ограничится. Ему тогда голову, нах, отрежут. Ну… это я так думаю.

Вряд ли, конечно, «Коля» имеет отношение к «якудза». Эти черти в тату шарят не по-детски. В каталогах сотни фоток. Японская школа — одна из древнейших на земле.

Я вообще до хрена знаю о татуировках. А хуль? Работа такая. Правда, сегодняшнее моё дело с работой никак не связано. То есть, абсолютно никак.

— Мне один до Софиевки… — говорит «Коля» в окошко кассы. Жду, когда он заберёт свой билет.

— Один. До Чёрного Яра, — я протягиваю деньги усталой кассирше.


Сегодня 15 июня.

Жара просто полный «пэ». Ташкент. Африка.

Автобус — жёлтый дребезжащий сарай на колёсах. Салон — топка мартеновской печи с изрезанными липкими сидениями. Воняющий навозом, протухшей капустой, потом. В открытые люки под потолком врывается горячий воздух. Он пахнет: а) навозом, б) протухшей капустой, в) потом.

Мои попутчики — несколько старушек с пустыми вёдрами, звякающими на ухабах. На задней площадке два мальчугана, вцепившись в новенький, завёрнутый в промасленную бумагу велосипед, раскачиваются в такт движению. По-моему, велосипед в таком же полуобморочном состоянии, как и все.

Сарай на колёсах карабкается на пригорок. Поднимает клубы пыли на отрезке дороги вдоль лесополосы. Потом с выключенным двигателем катится с затяжного спуска. Так, под шуршание шин и дребезжание пустых вёдер, — мы минуем знак «ограничение скорости 30 км» и вкатываемся на просторный асфальтированный пятачок. Двери с обречённым шипением открываются. К этому моменту мою футболку с лого «Micky Sharpz» можно выжимать.

Конечная остановка.

Чёрный Яр. Крошечное село в сорока километрах от города. Здесь, в низине, телеантенны возле дворов торчат на длиннющих шестах с растяжками. Смотрю на экран мобильника. Так и есть: «поиск сети». Единственное средство связи с внешним миром — автобус. Нет. Есть ещё телефон. Вернее целых три телефона: в сельсовете, у участкового и на почте. Старушки с вёдрами бредут к магазинчику. Он справа от меня. Пацаны вытащили велик из салона и уже копаются в тени с отвёртками и гаечным ключом.

Почта слева. Мне туда.


Мою бабулю (царствие ей небесное) звали Надежда. Баба Надя была предпоследним ребёнком в большой крестьянской семье. Самого младшего ребёнка назвали Раисой. Бабуля моя очень любила свою младшую сестру. Сегодня пятнадцатое июня. День рождения бабы Раи. На почте я беру бланк для телеграмм. Устраиваюсь поудобнее за исцарапанным столом в углу. Текст я знаю наизусть. Год назад день в день и чуть ли не минута в минуту я уже заполнял точно такой же бланк. И в предыдущие пять лет тоже.


Баба Рая мне не нравилась с детства. Не могу объяснить почему. Моложе моей бабушки на десять лет. Опрятная. Морщинки вокруг глаз. Конфеты из своего Мариуполя привозила, когда в гости приезжала. По голове гладила.


«ДНЁМ РОЖДЕНИЯ ДОРОГАЯ РАЕЧКА», — пишу я.


Конфеты я не любил. Как и мороженое. Я был ненормальным ребёнком. Я любил борщ. И вареную курицу. И томатный сок.


«ВСЁ ПОМНИМ НИКОГДА НЕ ЗАБУДЕМ», — пишу я.


Раиса долго не выходила замуж. Лет до сорока пяти. Первым её мужем стал полуслепой семидесятилетний дед Михаил. На семейных посиделках, помню, бурно обсуждали этот брак. Но недолго. Через несколько месяцев муж бабы Раи скончался. Она стала скорбна лицом, одела траур и честно носила его положенный срок. В течение которого не спеша распродала всю мебель из квартиры покойного. И саму квартиру. Трёхкомнатную. В центре города.

— Мне всё в ней так напоминало о Мише… — говорила она, прикладывая платочек к глазам.


«ЖЕЛАЕМ ЗДОРОВЬЯ ДОЛГИХ ЛЕТ ЖИЗНИ», — пишу я.


Спустя год баба Рая снова собралась замуж. Новый супруг был всего-то на пяток лет старше предыдущего. Дед Сергей. Обладатель всех орденов за воинскую доблесть и двухкомнатной квартиры недалеко от пляжа.

Дед Сергей скончался через полгода после свадьбы. «Бедная Раечка», — сказали на семейных посиделках. Очевидно, стены двухкомнатной тоже навевали воспоминания о счастливых месяцах с «Серёжей». Вместе с мебелью.

Баба Рая за всю свою жизнь не прочла ни одной книги. Двадцать пять лет проработала санитаркой в больнице. Мало разговаривала и в основном молчала с отстранённой полуулыбкой. С таким же выражением лица она носила траур по своему второму мужу. В этой её отстранённости я почувствовал тогда какое-то… Не знаю… Но находиться с ней в одной комнате мне было как-то неуютно.

Когда спустя полтора года умер третий муж Бедной Раечки, дедушка Николай, — в семье напряжённо промолчали. Только моя любимая бабушка Надя отправилась в Мариуполь утешать свою младшую сестру. Я тогда как раз запихнул свою машинку, набор игл и краски в рюкзак и покинул отчий дом в поисках лучшей жизни.

Когда Раечка собралась замуж в четвёртый раз, душа бабушки Нади была уже на небесах. В тот год я отправил первую телеграмму.


ДНЁМ РОЖДЕНИЯ ДОРОГАЯ РАЕЧКА (восклицательный знак)

ВСЁ ПОМНИМ НИЧЕГО НЕ ЗАБУДЕМ тчк

ЖЕЛАЕМ ЗДОРОВЬЯ ДОЛГИХ ЛЕТ ЖИЗНИ тчк

НЕ МЕШКАЙ НОВЫМ МУЖЕМ зпт

МЫ ВСЕ ЕГО НЕТЕРПЕНИМ ЖДЁМ тчк

МИХАИЛ СЕРГЕЙ НИКОЛАЙ


Может, я хотел стереть с её лица эту полуулыбку? От которой в моём животе появлялся холодок? Может, предвкушал, как будут шевелиться её куриные мозги? Как она растерянно сообщит это семье? Может, потому что не любил её с детства?.. Ну… Не знаю, в общем. Что-то вроде того. Может, просто увидел на карте области название этого села и представил, как оно будет смотреться в виде обратного адреса. Наверное.

Так вот.

Баба Рая никому о телеграмме не рассказала. То есть вообще никому. Зато замуж в чётвёртый раз не вышла. Но послания я шлю каждый год. День в день и почти минута в минуту. На всякий случай.

Чтобы эта нелюдь никого больше не угробила.

Это моя гарантия. Пломба на участок её мозга, отвечающий за любовь к чёрным косынкам и венкам с ленточкой «От скорбящей жены». Я хочу, чтобы неведомый мне дед прожил столько, сколько ему уготовано судьбой. Я продлеваю ему жизнь, как абонемент в бассейн. Я надеюсь, что когда-нибудь кто-нибудь нечто подобное сделает для меня.

Я подписываюсь чужими именами.

Я отправляю телеграммы.


За 30 дней и 1500 километров до (…)

— Здравствуй, Нюрочка, вот это поставь на… да, верхнюю полку… умница. Картошку в ящик… ага, это в холодильник… а вот это, в… ой! А это… кто?

Говори.

— Кто?.. Какой брат?

Говори.

— Чей? Чей сын?..

Говори.

— Но…

Тишина. Нужна тишина. Тишина с частицами пыли, медленно опускающимися/поднимающимися в лучах солнца.

Лучи сквозь задёрнутые шторы. Как лезвия. Смотри на них. Говори.

Я держу тебя.

Говори.

Нет такого детектора, который сможет уличить Тебя.

Тишина.

Её имя Зоя? Она сидит на диване?

Пусть встанет. Можешь молчать.

— …ой, Нюра! А что это у вас шторы задёрнуты? Коль! Ты бы ей, что ль, сказал!.. Ох — не говори — в поездах сейчас такие сквозняки!..

Молчи.

Она сейчас уйдёт.

Обещаю.


Тишина.

Нужна тишина.

Настоящая тишина.

Абсолютная.

Если она есть, то как её исчислить? Если она существует — в каких единицах измеряется?

Отсутствие баланса.

Отсутствие справедливости?

Если громкость можно измерить — в децибелах;

Если её можно контролировать — выкрутив ручку volume в положение «+» или «-»;

Если её возможно увидеть — на подрагивающем индикаторе;

Если у звука есть своя скорость — Скорость Звука, то где Скорость Тишины?

Кому дано измерить её? Тому, кто создаст аппарат по производству Безмолвия?

Стерео Безмолвия. Квадро Безмолвия. Медленного безмолвия и мчащегося с непостижимой пока скоростью. Скоростью Тишины.

Нужна тишина. Настоящая тишина.

Без тиканья часов. Без капающего крана.

Без шуршания электрического счётчика в коридоре.

Без треска спирали в лампочке накаливания.

Темнота.

Нужна темнота.

Настоящая Тьма.

Абсолютная.

Ёе дано измерить тому, кто создаст аппарат по производству Мрака?

Если у света есть своя скорость — Скорость Света, то где

Скорость Тьмы. Есть такая? В каких единицах измеряется?

Нужна Тишина Мрака.

Нужна Тьма Тишины.

Без тиканья часов. Полосы света под дверью.

Без «кап-кап» из плохо закрученного крана.

Без треска спирали в лампочке накаливания.

Без шуршания тараканьих лапок на ночной кухне.


Нюра?

Только что у неё была горсть разноцветных стёклышек, сквозь которые она смотрела на мир. Был звон хрустальных колокольчиков, пахнущий ванилью. И радуга, которую лизнёшь, а она как сахар. И всё это — Всегда. Даже если зажмурить глаза изо всех сил. И вдруг

Большое-пребольшое. Огромное внутри. Не поймёшь: белое? чёрное? Без стен и потолка. С маленькой дверцей. Откроешь её, а там…

Вот она ты. Сидишь перед зеркалом. Смотришь на себя. Вернее, знаешь, что человек по ту сторону стекла — это ты. Странный человек. Знакомый и в то же время далёкий, как иноземец. Человек, который бродил где-то почти сорок лет и вот, наконец, вернулся.

А то, которое внутри… Большое-пребольшое. Огромное… Но не пустое… Заполняющееся медленно, словно бассейн, долгое время стоявший на ремонте, наконец решили использовать по назначению.

Предметы вокруг обрели чёткость. Повернулись другой стороной. Словно ты всю жизнь смотрела на картину, нарисованную кем-то, и вдруг случайно увидела оригинал. Натуру, с которой писали пейзаж. Объект, с которого писали портрет.

Словно всю жизнь провести в мультфильме и вдруг узнать, что твоего мультфильма больше нет. Проектор сломался. Исчез. Сгорел вместе с плёнкой. Даже пепла не осталось. А на той плёнке была вся твоя жизнь. Пусть всего одна серия. Пусть одно и то же. Пусть по кругу.

Но своя же? Да?..


Будь со мной. Стой рядом. Держи меня за руку. Ну, пожалуйста…

Стоит. Держит. Сжимает изо всех сил. Ещё чуть-чуть — и сломает пальцы. Но держит же?.. Да?..

Кто он?

Молчание.

Кто ты?

Молчит.

Открою дверцу, загляну вовнутрь:

Ты здесь?

Почему молчишь?

Позади — ветер шепчет всякое…

А там — не поймёшь… Чёрное? Белое?

Огромное?

Да. Большое-пребольшое.

Без стен. Без потолка. С маленькой дверцей.

Откроешь её, а там

Вот Он.

Молчит.

Смотрит.

Какого цвета Его глаза?

Как Уголь.

Как Чёрные Пилюли.

Смотрит. Молчит. Держит. Сжимает изо всех сил.

Ещё чуть-чуть — и сломает пальцы.

Но держит же?

Да?

Или держится?


Последние лет десять их травили всеми известными способами. В каждой квартире отдельно и во всех одновременно. В подвале бригада из «дезинфекции» усыпала своим порошком все углы. Бесполезно. Сдохли три соседских кота. Тараканы — нет. Их даже стало больше.

А теперь они исчезли. Все.

— Это ты их прогнал?

Нюра сидит перед старым трюмо. Задумчиво рассматривая своё отражение. Медленно водя расчёской по распущенным, чёрным, как смола, волосам.

— Они сами ушли.

Ушли. Бежали. Уловили Присутствие. Словно атмосферное давление зашкалило в сотни раз выше нормы. Флюиды их тупой коллективной паники уже почти развеялись.

Рука с расчёской движется сверху вниз. Зубья слегка — на мгновение застревают в секущихся кончиках волос. И снова: сверху вниз.

И опять — сверху вниз.

— Ты тараканий царь?

Сейчас улыбка получается лучше, чем неделю назад:

— Нет.

Сверху вниз. И опять — сверху вниз.

— А кто?

Улыбка гаснет. Растворяется:

— Это неважно.

Сверху — вниз. Сверху. Вниз.

— У тебя очень красивые волосы, Анна.

Рука с расчёской останавливается.

— И глаза. Красивые.

Тишина почти идеальна. Почти.

— Я толстая.

— Не толстая.

— Не толстая?

— Нет.

Тишина бесценна. Молчание — золото.

Мало кто умеет молчать. Слова вылетают с пулемётной скоростью ежесекундно. Ежечасно. Десятки. Сотни. Тысячи. Миллионы гласных и согласных на этой планете почти не имеют смысла. Почти утратили свою ценность. Появляются на свет с маленькой наклейкой «уценено на 60 %». На 70 %. Чаще всего на 99,5 %. Комиссионка. Секонд хэнд. Часть мозга, отвечающая за словарный запас, — свалка вторсырья. Отходы производства мировой литературы и масс медиа.

Мало кто умеет молчать.

— Я старая.

— Не старая.

— Не старая?

— Нет.

Часы на стене остановились. Их «тик-так», словно удары молота, вбивающего в висок раскалённые иглы. Это вызывает тошноту. Пусть молчат.

— А тётя Зоя старая?

— Тётя Зоя старая.

— А ты?

— Я.

— Ты старый?

— Это не важно.

— А что важно?

— То, что я хочу пить.

— Сейчас…

Закрытые глаза — маленький аппарат по производству темноты. Звук: расчёска вернулась в шкатулку. Звук: лёгкие шаги в сторону кухни.

Звук. У него есть скорость.

Нужны бомбы с начинкой из тишины.

Торпеды и мины, заряженные безмолвием.

Межконтинентальные ракеты, нашпигованные молчанием. Летающие со скоростью Тьмы.

Затылок утопает в мягкой подушке. Висок в пульсирующей боли. Это пройдёт. Пройдёт…

Звук: шаги из кухни обратно в спальню.

— Извини… Воды нет… отключили.

Думать сейчас — словно ночью упасть на дно глубокого колодца и пытаться рассмотреть на орбите Земли пятикопеечную монету.

Говорить сейчас не легче.

Но и громкость сейчас — не главное.

— ВОДА…

Знак «Вода» двумя пальцами левой руки.

Вы видели когда-нибудь воду, проснувшуюся

от шёпота в самое ухо?

Воду, недоумённо осматривающуюся

по сторонам?

— ПОВЕЛЕВАЮ ТЕБЕ…

Вы видели воду, внимательно

слушающую, что ей говорят?

— ИДИ

Вы видели, как вода льётся из крана?

Из крана, отключенного от

системы водоснабжения?

Нюра видела. Она набрала большую эмалированную кружку. Она отпила глоток.

Это была очень вкусная вода.

Самая вкусная.


— Мать?

— Да.

— Кто это у Седашовых живёт?

— Кто?

— Ну парень какой-то.

— А-а… это племянник Лиды покойной, царство ей небесное… Брат Нюркин, двоюродный.

— А-а-а!.. А то я у Нюрки спрашиваю — она молчит…

— Нашёл, у кого спрашивать…

— А тебе кто сказал?

— Зойка…

— Зойка? А чё племянник-то не выходит из квартиры?

— Приболел он в дороге…

— Приболел? Чем?

— Вась, тебе чего — заняться нечем? Ты мне когда стиралку обещал починить, а? У меня постельное две недели не стиранное!..

— Воду же отключили!

— Я ванну успела набрать.

— Сегодня починю…

— Не сегодня, а сейчас!

— Всё-всё, мать! За плоскогубцами в гараж сбегаю…

— Я через пять минут выгляну… если ты опять в домино сядешь стучать, я и тебе, и твоему Илашу!.. Пулей чтоб мне!


Иглы, имена & телеграммы Part 2

ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж

Иногда мне кажется, что главная причина всего произошедшего в том, что мне всегда хотелось попробовать — «как это?»

ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж

Знаете, человек может прийти в паспортный стол, написать заявление, собрать нужные справки и изменить фамилию. И имя. И даже отчество. Если он не отсидел, не привлекался и не разыскивается, это вполне реально. Но «это» — совсем не то.

ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж

Знаете, в некоторых странах человеку, давшему в суде показания, за которые его могут пристукнуть нехорошие дядьки, государство вручает паспорт с новым именем и увозит в какую-нибудь Пердь, где он может спокойно жить. Он может вешать соседям на уши какую угодно хрень, трахать их жён и жрать двенадцатилетний виски трёхлитровками. И всё за счёт правительства. «Программа защиты свидетелей». Но «это» — совсем не то.

ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж

В обоих случаях о факте изменения имени остаются сведения в архивах. Закрытые на замок. Лежащие в зашифрованных файлах компьютера. Продублированные на всех видах информационных носителей. От банальной бумаги до невидимых глазу цифровых дорожек. И «это» — совсем не то.

ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж

— Скоро уже?

Если когда-нибудь кому-нибудь придёт в голову составить сборник часто задаваемых вопросов — я внесу свою лепту.

— Скоро.

ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж

Сидящего в кресле зовут Александр. Отличное имя. Но он уже лет двадцать откликается на «Дрын».

Вопросы, которые он слышит чаще других:

а) «За что?»

б) «Зачем ты сломал ему нос?»

Вопросы, которые чаще всего слышат его клиенты:

а) «Деньги принёс?»

б) «Я тебя предупреждал?»

В каком разделе сборника будет опубликована эта глава, думаю, объяснять не надо.

Дрын — подсевший. На мою иглу. Своим «Micky Sharpz» я раскрасил процентов тридцать его кожного покрова. Сегодня я набиваю ему мудацкий череп, проткнутый кинжалом. Мудацкий. Но Дрыну я об этом не скажу. Ему нравится. Мне пох. Это моя работа.

— Слы, Мотор?

Пока я меняю иглу с контурной на заливочную (с четырьмя микроскопическими жалами), Дрын пытается рассмотреть свой трицепс, где постепенно проявляется выбранный им рисунок.

Мотор — это я. Так меня называют в этом городе. Откуда им знать, что за полторы тысячи километров отсюда меня с детства прозвали Гансом. Маленькая легальная попытка. Программа защиты меня?

— Да? — я обмакиваю новую иглу в контейнер с тушью.

ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж

— Как думаешь, на свой мозг в суд можно подать?

ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж

— Чего?

— Ну на свой мозг в суд подать можно?

Я молчу несколько секунд.

— Ммм… а за что?

— За то, что он мне во сне, мля, показывает.

— И чё показуют?

ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж

— Да уже, мля, целый месяц, каждую ночь я трахаю своих племянниц. Сразу

трёх. А им всем и пятнадцати нет…

Хм. Прикольно. Но вслух я этого не произношу. На всякий случай.

— Трахаю их, жучу, пердолю по всей программе. А им, сучкам, нравится. Подмахивают… визжат… Не я их трахаю, а они меня…

Я молчу.

— Я уже боюсь спать ложиться… Только глаза закрою, а они уже там… В школьной форме, с белыми бантиками и в гольфах… Набрасываются, трусы с меня стягивают, валят на пол — и понеслась…

ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж

Такую б кассетку я себе прикупил, хе-хе…

— Самое страшное, что мне это начинает нравиться. Такое вытворяют… Ни одна шлюха такого не делала…

Точно бы прикупил. А лучше сразу две: вдруг видак зажуёт?

— Тут на днях у сеструхи юбилей был. Вся родня собралась. Прихожу, и эти трое там. Мля, не поверишь, у меня сразу встало, как только я их увидел.

ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж

Почему не поверю.

— Я блин даже пораньше свалил. Не мог с ними в одном помещении находиться… А ночью они захотели анального секса. Все втроём.

Я окунаю иглу в краску:

— Чё ты паришься? Это же сон.

Дрын молчит несколько секунд. Потом произносит неохотно:

— Да дело в том, что вчера засыпаю… а там тётя Нина из Воронежа… Я ей в рот кончил… А ей пятьдесят шесть лет, прикинь?

Не-е… Такую кассету я бы не купил.

— Это если мой мозг, падла, начнёт ко мне всех моих родственниц по ночам таскать… Мля! У меня одних бабок трое… А тёток — вобще песец!

ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж

— Был бы в штатах — стопудово судился бы с этим гондоном… Ещё бы приплатил, чтобы на допросах разрешили присутствовать… А то я теперь спать ложиться стремаюсь…

Я выключаю машину.

— Чё, всё уже?

— Всё.

Дрын подходит к зеркалу. Я кидаю перчатки в ведро. Ставлю иглы в стерилизатор. Протираю кресло. Следующий клиент будет через полчаса.

— Ништяк, — Дрын рассматривает мою работу. На его спине гигантский дракон, извергающий пламя. Сделано за три захода. Hand made.

Дрын лезет в карман и отсчитывает купюры. Застёгивает рубашку.

— Ну чё, если какие проблемы, обращайся…

Я киваю и говорю «хорошо».

Уже в дверях он снова поворачивается ко мне:

— Как там твой братела? Ксивы прокатили? Никаких косяков?

Я говорю «всё нормуль», «прокатили», «спасибо, никаких косяков» и показываю большой палец. Дрын уходит. Через двадцать пять минут придёт следующий клиент.

Жара. Я включаю кондиционер на полную мощность.


Ксивы прокатили. Никаких косяков

В прошлом году я ездил в Севастополь. Пить вино, загорать и всё такое. Снял домик на Фиоленте рядом с радарами военной базы и валялся, подставляя голую задницу солнцу. Никто меня не видел. А если и видел — стыдиться мне нечего. Я три раза в неделю хожу в спортзал.

У всех на чем-нибудь повернута крыша, да? У меня на загаре. Причём основательно. Тем летом я решил стать коричневым весь. То есть от головы до пяток. Пятки — это, пожалуй, единственное место, куда я не добрался своей иглой. По правой моей ноге вьются био-тековые заросли перегоревших проводов и шипастых конструкций. На левой — разноцветные чёрточки, точки и полоски. Здесь я когда-то проверял новую тушь, прежде чем нанести её на кожу клиента. Всё собираюсь забить этот черновик каким-нибудь трайблом, да чё-то руки не доходят.

Вот. Загорать, так основательно.

По этой причине я сбрил волосы в паху и очень удивился, рассматривая свой член, похожий теперь на скинхэда. Но ещё больше я удивился, увидев себя в зеркале. Я сделал то, чего не делал уже тринадцать лет: «под ноль» снял свою киберпанковскую причёску и сбрил усы с бородой.

На меня из зеркала смотрел другой человек. У меня, оказывается, дурацкий подбородок. И нос даже выглядит как-то по-другому, когда под ним нет усов. А куда из глаз делось фирменное подонческое выражение? Телячьи какие-то глаза… Я пошёл в кладовку и достал коробку с оставленными хозяином дома вещами. Там среди потрёпанных номеров «Огонька» и «Здоровья» валялись старые очки в роговой оправе.

Я протёр их от пыли, вернулся к зеркалу и нацепил на переносицу.

Смеялся я долго. Таким я мог бы стать, пойди моя жизнь другой дорогой. Такому Мне ни одна нормальная баба не даст. С таким Мной ни один знакомый не поздоровается. Потому что не узнает.

Я посмеялся ещё немного, рассматривая мутанта в зеркале, а потом решил, что подобное нужно увековечить. Я бросил очки в кладовку, поехал в город и зашёл в «Фото на документы». Сделал серьёзную репу перед объективом. Заказал два комплекта снимков. На паспорт. На загранпаспорт. Заполняя квитанцию и внутренне ликуя, подписался, как Егор Мишин. Через час рассматривая получившиеся фото и попивая пиво, решил, что с такой рожей я даже не Егор, а какой-то Вадим. А лучше Александр. Так и представился питерской студентке, с которой познакомился вечером в кафе. А утром, пока она спала после всенощного непрерывного фака, рассматривая себя в зеркале, подумал: харизму — её, мля, не сбреешь, хе-хе…

Последнюю неделю в Севастополе я провёл, валяясь с Натали на пляжах, распивая вино и трахаясь так, будто после отпуска у меня реквизируют член.

Спустя несколько месяцев (когда на моей башке опять топорщился Взрыв На Фабрике Радиоактивных Отходов), заканчивая дракона, извергающего пламя, я поинтересовался у Дрына, нет ли у него случайно знакомых в паспортном столе?

— А чё такое? — спросил Дрын.

Мой двоюродный брат потерял сумку. А с ней все свои документы. Паспорт, загран, права и ещё пару бумажек. У него проблемы с ментами были… Ну и вообще всё такое…

— Как я понимаю, — Дрын усмехнулся, — проблемы с ментами у него остались… Знаешь, сколько это будет стоить?

Я не знал. Дрын назвал сумму. Я сказал, что у брата такие деньги есть. Через пару дней он перезвонил, а потом и сам появился.

— А где брат? — спросил Дрын, протягивая мне бланки.

— Я сам всё заполню…

Дрын посмотрел на фото. На меня, заполняющего бумаги. Пересчитал пачку купюр, которую я ему вручил. Потом снова глянул на снимки.

— Хм… — сказал он, помолчав, — надеюсь, ты (пауза) и твой брат понимаете, что об этом никто не должен знать?

Я поставил подпись и отдал ему бланки:

— Мы с братом на это надеемся.

Дрын кивнул и заглянул в бумаги.

— Александр Борисович Мишин, — прочёл он.


Я почти уверен: главная причина того, что произошло, — я сам. В том, что мне с детства не нравилось моё имя. Как могла сложиться жизнь, назови меня родители Сашей? Как это? Стать другим человеком? Сменить имя, номер телефона и причёску. Сменить место жительства и работу. Жениться? Начать курить? Ограбить банк? Выращивать свеклу?

Не навсегда, конечно. Просто попробовать. Не долго. Месяц? Два? Полгода?

Такой по-своему экстремальный вид спорта.

Просто попробовать.

Просто?


За 13 дней и 1500 киллометров до (…)

— Я так привыкла говорить, что ты мой брат… Кажется, сама начинаю в это верить…

Нюра сидит за кухонным столом и смотрит. Снизу вверх.

— Верь. Тогда остальным будет проще поверить.

— Они и так все верят. И тётя Зоя тоже. Она больше не приходит… Ты извини… Я не могу тебя ничем накормить… Я не умею готовить…

Два шага к окну: двор. Солнце. Жара.

— Не переживай. Кое-что ты делать умеешь. Одежду мою постирала. Видишь, какая ты умница…

На её лице робкая улыбка:

— Ну это просто.

— Не так уж и просто. А готовить я и сам могу.

Два шага от окна: полки с посудой. Кастрюли. Сковорода. Тарелки. Дверца шкафа: картофель, мука, соль.

— Ты пробовала когда-нибудь суп-пюре из мидий?

— Нет.

— Лазанью с морскими гребешками и креветками?

— Нет… а что это?

— Я угощу тебя. Сегодня.

— Я не знаю, где всё это взять…

— Я знаю. Здесь есть где-нибудь супермаркет?

Пожимание плечами.

— Большой магазин?

Пожимание плечами:

— Извини, не знаю…

— Зачем ты так часто извиняешься. Не нужно. Мне тебя не в чем винить.

Робкая улыбка:

— Я не знаю, где большой магазин…

— Ничего. Я сам найду. Узнаю по телефону в справочной.

— У меня нет телефона.

— На улице есть. Пойду прямо сейчас. Прогуляюсь.

Рубашка и штаны пахнут дешёвым стиральным порошком. Но… они чистые. Нюра чуть краснеет:

— У тебя верхняя пуговица оторвалась… Но я не умею пришивать…

— Ничего. Всё равно жарко.

Носки. Пыльные кроссовки. Пояс-сумка. Недавно всё это принадлежало ремонтнику железнодорожных путей. Теперь не принадлежит.

Нюра провожает до дверей. Протягивает руку:

— Вот… Возьми… Это моя пенсия…

— Мне не нужны деньги.

Нерешительно опускает зажатые в кулаке купюры.

— Я же угощаю… Ты шоколад любишь?

Кивает.

— Я принесу самый лучший.

Поворот ключа в замке.

— Я скоро буду.


— Ты на самом деле с Севера?

Нюра моет посуду. Тарелки одна за одной выстраиваются на сушилке, роняя немногочисленные капли.

— Лазанья понравилась?

— Очень вкусно… Спасибо… Не хочешь говорить, да?

Кап-кап-кап-кап

— Скажем так: я издалека.

Последняя тарелка занимает своё место в строю. Чиркает спичка. Через время начинает шёпотом ворчать чайник.

— Можно ещё вопрос?

— Можно. Даже не один.

В двух чашках пакетики с чаем ждут кипятка. Нюра присаживается на краешек стула по ту сторону стола. Какое-то время молчит. Потом:

— У тебя шрамы на груди и на спине. Откуда?

Чайник выражает своё недовольство чуть громче.

— Меня хотели убить. Далеко отсюда, в большом городе. Убили, но не до конца. А моих друзей смогли.

Чайник начинает свистеть. Нюра встаёт, разливает кипяток по чашкам. Бросает в каждую по два кубика рафинада. Стоя спиной, спрашивает:

— За что?

— Думаю за то, что мы умели делать.

Нюра ставит чашки на стол. Снова занимает своё место напротив.

— А что вы умели делать?

Краткое молчание.

— Возьми свою чашку, Анна.

Взяла.

— Размешай сахар.

Размешала.

— Сколько кубиков ты положила?

— Два.

— Попробуй свой чай.

Отхлебнула.

— Ну?

Ещё раз отхлебнула:

— Он не сладкий…

Краткое молчание.

— А теперь помешай ложкой по часовой стрелке.

Ложка, стукаясь о стенки, совершила пять полных оборотов.

— Пробуй свой чай.

Попробовала.

— А сейчас?

— Сладкий. Очень.

— Теперь против часовой.

Ложка совершает обратное путешествие: пять, четыре, три, два, один.

— Пробуй.

Осторожно отхлебнула.

Смотрит, не мигая, с противоположного края.

— За это тебя хотели убить?

— Что с твоим чаем?

— Он солёный…

Отодвинула чашку от себя. Так ни разу и не мигнула.

— Это мелочь. Как бы фокус. Как бы. Не бойся. Пей свой чай. Он нормальный.

— Я лучше шоколад поем…

Шуршит обёртка. Хрустит на зубах шоколад. Потом:

— Все твои друзья так умели?

— Они много чего умели. Я же говорю — это мелочь. Фокус. Как бы фокус… У каждого был свой талант. Один из них, когда ему было двенадцать лет, сбил на спор «Челленджер»… Такой летательный аппарат… Это было давно… Его звали Аэро.

— А твой талант в чём?

Молчание. Тарелки уже почти перестали ронять капли.

— В том, чтобы не смеяться попусту. Иначе может кое-что произойти.

— Ты даже улыбаешься редко.

— Стараюсь.

Молчание. Невидимое золото.

— А зачем ты приехал сюда?

— Искал.

— Кого?

— Оставшихся.

— А они здесь? В этом городе?

— Я на это надеялся. Но их здесь нет.

Их нет нигде.

Ни в одном из городов.

Ни по одному из телефонных номеров, сохранившихся в потрёпанном блокноте памяти.

Все названия и цифры вычеркнуты. Замазаны чернилами.

— Что ты будешь делать теперь?

Та, которая называла себя Скво, однажды сказала: если у тебя вдруг вырастет третье ухо на голове — есть несколько путей.

Первый — сразу ампутировать это ухо, пока никто его не увидел. И никогда не узнать, зачем оно выросло и почему.

Второй — оставить всё как есть и до конца жизни торчать в цирке, ужасая или веселя публику.

Третий — создать свой цирк. Где все продолжают жить, не замечая, что огромной толпой бродят по кругу. По арене в лучах прожекторов. А во тьме, на зрительских местах, — ты.

Не торопись отрезать третье ухо. Вдруг оно не лишнее? Вдруг услышишь им то, что никто никогда не слышал?

Свой Цирк. Он у нас был. Улыбаться и смеяться без причины в нём нельзя.

— Я не понимаю…

Нюра опустила ложку в стакан и медленно помешивает почти остывший чай: пять раз по часовой стрелке. Пять раз против. И опять по часовой.

— И не нужно понимать.

Против часовой: пять, четыре, три, два, один.

— А я хочу.

— Значит, поймёшь. Потом. Вопросы кончились?

— Один ещё можно?

— Можно. Последний.

Ложка остановилась.

— Как тебя называли твои друзья?

Имя. Пылинка. Цифра в статистическом отчёте.

— А ты ещё не поняла?

— Поняла. Можно я тебя так буду называть?

Пауза.

— Можно.

Улыбка на её лице:

— Хочешь ещё чаю (++++)?


Окси & Fuck & Death Part 1

Я не совсем уж бестолочь и знаю примерный курс анатомии. В пределах школьной программы и трешевых ужастиков. Я знаю: у всех нас более или менее одинаковый скелет. Скелет, на который как-то там хитро крепятся мышцы с одними и теми же названиями. Ну, там, бицепс, трицепс, квадрицепс… неважно, короче. Главное, мы все одинаковые. Мужчины и женщины. Женщины и мужчины. Мы все — мясо и кости. Кости и мясо. Ок?

Теперь так. Отсекаем Африку, Штаты, Австралию и Англию с прочая. И Европу на всякий случай. Ну ладно, и Азию тоже. Ок?

Теперь так. Статистика говорит, что все мы — Большинство. То есть из Большинства же выводится этот самый «средний» фактор? В смысле, когда диктор по TV говорит: «в среднем по статистике на одного мужчину приходится…» или «в среднем одна женщина за свою жизнь…», или «в среднем количество книг, прочитанных человеком…» — это означает, что статистики взяли какую-то достаточно многочисленную, в чём-то одинаковую группу людей и вывели «средний» показатель. Группу людей, рождённую и воспитанную в одной географической плоскости. С похожими климатическими условиями. С примерно одинаковым рационом питания. С одним и тем же количеством часов для физических упражнений в детсаде, школе, техникуме, ВУЗе. Так ведь? На этом же базируется Статистика?

А теперь объясните мне: откуда при одинаковых условиях жизни, одинаковых температурном режиме и питании, при одинаковом скелете и абсолютно одинаковых мышцах появляется ЭТО.

Геометрически Правильная,

Безукоризненная,

Созданная по чертежу Господа Бога и Матушки Природы

Красивая женская ПОПА.

Вы понимаете, о чём я?

Не о «Неплохой», «Ничего так» или «Клёвой».

О ПОПЕ с большой буквы.

О Член-Стоит-Башка-Не-Работает-Руки-Тянутся ПОПЕ.

О Роллс-Ройсах и Каддилаках среди женских ПОП.

О ПОПАХ настолько идеальных, что они могут существовать отдельно от хозяек. Улыбаться и кокетничать. Открыть свой счёт в банке и баллотироваться в президенты.

Понимаете, о чём я?


ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж

Я делал татуировки на шеях и животах. На спинах и предплечьях. Я татуировал уши, бёдра, бицепсы и лодыжки. Я видел туеву хучу женских гладко выбритых лобков, клёвых сисек и просто офигенных задниц.


ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж

Но такой Красивенной Женской Попы — никогда. Не видел. Не трогал. Не татуировал.


ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж

Я вообще-то работаю в перчатках. Но сегодня я их не надел. Надо же такое попробовать на ощупь, хе-хе…

— Не больно?

— Не-а… Даже прикольно.

Её зовут Окси. В смысле Оксана. В смысле девушку. Лежит на животе в моём чудо-кресле (цвет: белый&хром; 5 стандартных положений; гарантия; качество; Германия). Листает каталог за этот год. Мурлычет себе под нос слова песни, которую транслирует местная станция. Когда отвечает на мои вопросы, голову не поворачивает.

Вопросы, которые она слышит чаще других:

а) девушка, а что вы делаете сегодня вечером?

б) Вас подвезти?

в) почему «нет»?


ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж

Рисунок, который она выбрала, я придумал сам. Псевдо трайбл. Родовой знак несуществующего племени. Он вьётся по пояснице и лёгкой паутиной касается ягодиц. Замечательных ягодиц. Офигезных ягодиц.

В чём тут секрет? В пропорциях? В идеальном сочетании именно этого объёма талии и толщины бёдер? В особенном изгибе линий?


ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж

Вы же понимаете, что для того, чтобы нанести татуировку на поясницу и ягодицы, нужно снять бельё?

Она понимает.

— В смысле, совсем снять?

Она понимает.

Умница… хе-хе…

— Окси?

— Да?

— Ты без купальника, что ли, загораешь?

— Ага. А чё?

Шелестят страницы каталога.

— Я тоже обычно.

— Да? — она скашивает взгляд на меня.

— Да.

По радио новая песня.

— Клёво…

— Ага, — я протираю рисунок салфеткой. Она снова утыкается в каталог. Потом

спрашивает:

— А ты где обычно?

— Я? — окунаю иглу в краску. — Я в Крыму. Раз в год.

— А я на крыше. На девятиэтажке, когда захочу. У меня ключи от чердака…

— Хм… Ты поаккуратнее с тату… — говорю я, — обычно на солнце она немного бледнеет…

— Да? — опять оторвалась от созерцания страниц.

— Но ты не пугайся. Это просто оптический эффект… Ну просто кожа становится темнее, и тушь из-за этого выглядит не так ярко… А плохая вообще, нах, выгорает…

— А у тебя хорошая?

— У меня самая лучшая.

Я объясняю Окси, как ухаживать за татуировкой. Я говорю, что ей нужно делать обязательно, а чего ни в коем случае, и она внимательно слушает. Я рассказываю ей анекдоты про татуировщиков, и она улыбается. Я слегка приукрашиваю пару реальных историй про тупых клиентов, и она смеётся. В тот момент, когда я выключаю машинку, она говорит:

— Ты прикольный.

— Да? — я достаю свой фотоаппарат и показываю ей. — Можно?

Она откладывает каталог в сторону:

— Зачем?

— Фотографирую интересные тату… — вру я, — …собираю свою коллекцию… для выставки.

Она кивает. Можно.

Пару раз щёлкаю её попу перед тем, как она осторожно натягивает на неё джинсы. С тщательно скрытым сожалением наблюдаю за этой процедурой. Говорю:

— Не забывай смазывать кремом.

Она кивает:

— Ты, прям, как личный тренер.

— Ага…

Я вставляю иглы в стерилизатор.

— Слушай, личный тренер…

Я поднимаю голову. Она улыбается. Она говорит:

— Хочешь, как-нибудь позагораем вместе?

Парни. Кажется, я только что выиграл «Кадиллак».


Кое— что об Окси:

Голубые глаза в пол-лица. Короткая растрёпанная стрижка. Ямочки на щеках.

Выглядит и ведёт себя на людях, как послушная мамина дочка.

Не на людях: датское пиво ОБЯЗАТЕЛЬНО в «маленьких» бутылках по 0.33; солёные бочковые огурцы руками прямо из бочки; голой стоять перед зеркалом и часами рассматривать себя.

Когда говорит по телефону, мурлычет слова, как кошка. Это один из её Голосов. Голос Послушной Девочки. Есть ещё: Голос Развратной Сучки. Голос Тупой Секретарши, Дающей За Деньги. Голос Хорошей Девочки, Мечтающей Быть Нехорошей. Плюс Собственный голос Окси.

По её теории, человек, никогда специально не занимавшийся актёрским мастерством, в состоянии освоить, как минимум пять Голосов, кроме своего собственного. Окси пока смогла овладеть четырьмя.

Всё это она рассказала мне, когда мы в первый раз влезли на её девятиэтажку и, раздевшись, улеглись на расстеленные одеяла. Я вообще с некоторых пор не стремаюсь раздеваться перед людьми. Ей, судя по тому, что я увидел, тоже стесняться нечего. Природа постаралась. Лёжа на животе, болтая пятками в воздухе и хихикая в паузах, она продемонстрировала мне все свои Голоса.

— А ты? — спросила она. — У тебя есть Голоса?

— Тут главное не ЧТО ты говоришь, а КАК ты это говоришь, — предупредила она.

Я взял тайм-аут. И через две минуты выдал Голос Кучерявого Чмо с Усами, Думающего, Что он Мачо; Голос Очкастого Диктора, Похожего На Пингвина И Возомнившего Себя Гением; и голос Похотливого Старикашки С Липкими Ладошками. Хихиканье Окси по мере приближения к Пингвину в Очках переросло в смех, а на Старикашке она уже колотила руками и ногами по гудрону и задыхалась от хохота.

— Как? — переспрашивала она раз в десятый. — Как там?»…я тебя накажу»?..

— Я тебя накажу, дрянная девчонка… — в десятый раз гнусавил я, — …я заставлю тебя сидеть у меня на коленях и делать уроки… я отшлёпаю тебя по…

— Ха-ха-ха!!!..

Потом, изредка похихикивая, она открыла два пива и протянула одну бутылку мне.

— Чин-чин! — она приподняла свою и отхлебнула из горлышка. — Я уже говорила, что ты прикольный?

— Да… — я помолчал, — …а у тебя офигенная улыбка.

— Знаю. Я её каждый день перед зеркалом репетирую.

И безо всякого перехода:

— Ты только не останавливайся, даже если я скажу «хватит». И постарайся не кончать подольше, ладно?


За 3 дня и 1500 киллометров до (…)

— См++?

— Да.

— Этот мальчик… мой сосед Сергей… Когда ты уходишь куда-нибудь, он идёт за тобой. Я в окно видела.

— Это не важно. Он бестолковый мальчишка. Но я кое-что подправил. Может, теперь он не будет таким бестолковым.

Подарок его маме на день рождения. Подарок ему самому — этому безграмотному мальчишке.

— Поэтому у них сломался телевизор?

— Да. Так иногда бывает. Нельзя улыбаться попусту.

Соседи. Глаза и уши вокруг. Не враждебное любопытство. Врождённое любопытство? Не важно. Не мешает. Пока не мешает.

— Анна?

— Да?

— Сегодня мы будем ужинать омлетом с чёрной икрой. Ты пробовала чёрную икру?

— Нет… а что это?

— Это маленькие нерождённые рыбки.

— А их разве можно есть? Мне их жалко…

Лучше не говорить, что омлет — маленькие нерождённые птички. Ужин из не успевших обзавестись перьями и чешуёй трупов.

— Есть можно. Тебе понравится. Я схожу в большой магазин и принесу всё, что нужно.

Некоторые дают еде имена. Выращивают поросёнка Борьку. Умиляются его мокрому пятаку. Чешут за ухом. Перерезают ему горло и съедают его сердце. Жрут его лёгкие, печень.

Пицца по имени Светлана? Суп Виктор? Плов по имени Пётр?

Омлет с чёрной икрой.

Просто омлет с самой обыкновенной чёрной икрой.

— Анна?

— Да?

— Закрой дверь. Я скоро вернусь.


— Чем это пахнет?

— Это тётя Зоя приходила, пока тебя не было. Блинчиков с творогом принесла. Тебе нравятся блинчики с творогом? Она вкусно умеет.

— Нравятся. Это мы с чаем съедим. А сейчас доставай сковородку.

Вот они. Блинчики. Ещё тёплой горкой возвышаются на промасленном листе газеты посередине стола.

— Это и есть нерождённые рыбки?

— Да.

— А почему их не видно?

— Они очень маленькие

Оторвалась от открытой банки. Смотрит. Говорит:

— А ты меня не обманываешь?

— Нет.

Снова глаза в банку.

— Бедненькие. Не родились.

Шипит на сковородке масло.

— А знаешь, когда у меня день рождения?

— Нет.

— Через три дня. Я уже старая. Мне будет сорок лет.

— Ты не старая.

— Не старая?

— Нет.

Молчание. Смотрит в банку. Потом

— Если я не старая, я смогу родить ребёночка?

Глаза. У неё хорошие глаза. Она Умеет ими Смотреть. Смотрит. Снизу вверх. Не мигая.

— Зачем ты меня об этом спрашиваешь?

— Хочу знать.

Снизу. Вверх. Не мигая.

— Больше не спрашивай. Подай мне икру, пожалуйста.

Вздохнула. Передала.

— А теперь пусть постоит на медленном огне.

— А быстрый огонь бывает?

Хороший вопрос.

— Бывает.

Блинчики остывают на газетной странице, очертив вокруг себя промасленную полупрозрачную границу: слова и предложения словно отпечатаны прямо на столешнице.

— Тётя Зоя сегодня меня научила пуговицы пришивать…

Слова и предложения. Виден только кусок теста, пахнущего подсолнечным маслом. Начало фразы уходит куда-то под блинный Арарат. Конец — в скомканный низ листа.

— Хочешь, я пришью тебе пуговицу?

Только кусок текста.


…стали причиной смерти, а также следы изнасилования. Пока не подтвердилась информация о наличии на коже жертвы знака в виде пятиконечной звезды…


Что?

Начало в блинной горе. Пальцы теперь в масле. Как и сдвинувшийся на пару сантиметров Арарат. Как слова и предложения, открывшиеся взору.


…тело шестилетнего Жени Иванченко, пропавшего три дня назад. Его обнаружил машинисттепловоза, возвращавшийся после ночной смены с ж/д станции Мануиловка. Анонимный источник в УВД области сообщил нам, что на теле и лице ребёнка имеются несколько колотых ран, которые вероятно и стали…


Что-что?!

— Я теперь умею пришивать… сними рубашку…

Конец текста в скомканном низу листа. Вот он.


…пятиконечной звезды. Но, скорее всего, мальчик — очереднаяя, двеннадцатая по счёту, жертва жестокого убийцы. За последние три месяца были обнаружены тела одиннадцати пропавших ранее детей, которым маньяк выколол глаза и вырезал на спинах именно такой символ. Родительский комитет при управлении…


ЧТО???

— Вот смотри… я нитку в иголку сама вдеваю… Что с тобой?

Огненная смесь — жидким напалмом по венам. Вот что. Гигантский кусок чёрного льда в горле. Вот что. Мозг в ослепительной вспышке — на атомы.

— Что с тобой? Тебе плохо?

У неё испуганный голос. И глаза.

Слова лезут из глотки, как перекрученные гвозди:

— В этом городе есть парк… парк аттракционов?

— Есть…

Как бесконечная колючая проволока:

— Там есть колесо обозрения… Чёртово колесо?

— Есть… там много чего…

Чёртово колесо. Мельница, перемалывающая облака и ветер.

Мне плохо??? Это кое-кому сейчас будет плохо. Очень плохо. Совсем плохо. Плохее не бывает.


Нюра?

Только что она сидела и вдевала нитку в иголку такими непослушными раньше пальцами. Такими послушными сейчас.

А Он сидел напротив. На другом конце стола. Смотрел в газету, на которой лежали тёти Зоины блинчики. Вкусно пахли. И вкусно лежали.

Мысли. Такие непослушные раньше. Такие послушные сейчас. Разные. Тёплые, как пуховое одеяло. Холодные, как сосульки. Разные. Свои. И одна — тёплая-притёплая. Хорошая. Щекотится. Сама просится на язык. Нужно сказать Ему. Он поймёт. Он…

Он поднял глаза, и Нюра испугалась.

Испугалась по-настоящему впервые в жизни.

Страшное лицо. Нехорошее.

Вместо глаз — чёрные провалы.

Страшные глаза. Не хорошие.

— Что с тобой? Тебе плохо?

Он не ответил на вопросы. Он сам задавал вопросы. Странные вопросы. Странным голосом. Нехорошим. Как будто Ему трудно говорить. Нюра хотела что-то сказать, но Он вдруг:

— Замолчи.

Так, что забыла все слова. Всё перепуталось, как… Как что?

Испугалась. Слышала, как хлопнула дверь. И теперь — Тишина. Словно вата в ушах.

Что с Ним? Куда Он?

Сидеть? Не сидится. Стоять? Тоже. Лучше сидеть.

Сидела. Сколько? Долго? Много?

Часы: тик-так. Стрелки движутся. Что они показывают? Время. Смотрела в циферблат. Где оно там спряталось, время это? Не видно его…

Потом запах: горелым. Вскочила, выключила газ. Открыла крышку: сгорели нерождённые рыбки.

Потом дверь — ЩЁЛК. Шаги по коридору.

Он.

Бледный. Страшный. Глаза такие же. Смотреть в них невозможно, даже рукой прикрылась: так страшно. Стоял, молчал. Потом чёрные провалы исчезли. Сказал:

— Собирайся, Анна. Мы уезжаем. Сейчас.


Окси & Fuck & Death Part 2

Сегодня все сговорились, да?

Или жара на людей так действует? Дождя не было с начала мая, асфальт плавится, кондиционер перегрелся, и ещё Эти… мне мозги трахают.

Сначала пришли менты. Какие-то пряники в чёрных масках бомбанули сберкассу и подстрелили охранника. Лиц их, понятно, никто не видел, но кассирша заметила у одного из гангстеров на шее тату — скорпион. Братки в погонах минут сорок меня мурыжили: кому я сделал скорпиона на шее? Имя? Адрес?

Я все эти сорок минут пытался вдолбить, что никому скорпионов не бил, что паспортов у клиентов не спрашиваю и вежливо намекал, что им пора идти в жопу.

Потом припёрлась какая-то молодящаяся, крашенная перекисью тётка, спросила, сколько стоит татуаж бровей, и начала ругаться, что это дорого.

— А в салоне «Юлия» дешевле парень делает! — гневно заявила она в конце длиннющей тирады.

— Да, — согласился я, — а потом, после этого мутанта, все приходят переделывать ко мне.

— Но у него дешевле! — тупо повторила она.

— Ну так и идите… в «Юлию»! — сказал я, имея в виду, конечно, не «Юлию», а совсем другое место.

После неё зарулил какой-то малолетний панк в майке «Sex Pistols» и с баяном без чехла, висящим на спине вместо рюкзака. Он восторженно уставился на мою машинку, сказал «круто» и протянул мне бумажку.

— «Висмут», — прочёл я, — это ещё что такое?

— Это моя группа! Я в ней играю! — радостно сообщил он.

— На баяне? — на всякий случай уточнил я.

— Нет! — так же радостно сообщил он. — На гитаре! А баян я только что на мусорке нашёл!

Я подумал, как чудесно, что при нашем разговоре не присутствуют работники санэпидемстанции, выпившие литры моей крови.

— Итак, — я отдал бумажку ему, — отлично. Что дальше?

— Хочу такую мастюху себе набить!

— Без проблем… — сказал я. — Куда?

— Сюда! — сияя глазами, сообщил он и ткнул себя в центр лба.

Я примерно с минуту молча смотрел на его прыщавое чело.

— Мальчик… — сказал наконец я, — иди домой.

Имея в виду, конечно, не дом, а совсем другое место.

— Зачем? — удивился он.

Я вздохнул.

— Принесёшь записку от мамы. А лучше приходи с мамой. Пусть она сама мне скажет, что разрешает своему сыну ходить с висмутом на лбу.

Сговорились все, да?

Звонит мой мобильник. На заставке улыбающаяся Окси показывает средний палец. В трубке её голос.

— Здравствуй, папочка, — мурлыкает она.

Сегодня у нас Голос Послушной Девочки.

— Кто бы это мог быть?

— Ты не узнаёшь свою доцю?

— Не мешай папе работать… уроки сделала? — я улыбаюсь.

— Сейчас же каникулы, па…

— Я тебя накажу, дрянная девчонка… — говорю я.

Окси хихикает:

— Скажи это Тем голосом.

— Каким из?

— Ну ТЕМ…

— Голосом Похотливого Старикашки? С мокрыми ладошками, слюнявым ртом и маленьким розовым членом?

— Фу-у-у-у… Да!

— Я тебя накажу, дрянная девчонка… Я задеру твою юбку и отшлёпаю тебя по попке… по твоей розовой сладкой попке…

Хихиканье в трубке:

— Ну, пожалуйста, не надо, па…

— …А потом заставлю сидеть у меня на коленях без трусиков и делать уроки, мерзавка…

Хихиканье в трубке перерастает в хохот. Потом:

— Ты такой прикольный…

Я улыбаюсь:

— Посидишь на моих коленях?

— Я подумаю… — мурлычет она.

Точно так же она мурлыкала, когда я привязал её к своей кровати и прошёлся губами от пальчиков на её ногах до кошачьих местечек за аккуратными розовыми ушками. Я спросил тогда — чем от неё так хорошо пахнет? Kenzo?

— Нет, — сказала она в подушку, — я не пользуюсь духами. Это я так пахну.

Еле уловимый, сладкий и одновременно терпкий запах. Так пахнет её гладкая, как шёлк, кожа. И если зарыться носом, в её растрёпанную причёску — корни волос тоже будут источать этот запах. Она вся так пахнет. Когда я говорю «вся», я имею в виду «везде». Она везде сладкая и терпкая. Одновременно. Когда я вспоминаю это, то сразу чувствую шевеление в паху. И когда она говорит в трубку:

— Какого цвета на мне трусики? С трёх раз? — мои шорты цвета хаки уже оттопыриваются по полной программе. Это очередная ежедневная игра Окси. Если я угадаю цвет трусиков, вечером меня ждёт нечто особенное.

— М-м-м… — я слушаю её дыхание — …чёрные?

— Я сегодня в белом, па…

— Белые?

— Не-а…

— М-м-м…

— Последняя попытка… — я слышу звон посуды: она сидит в какой-то кафешке.

— Ты совсем без трусиков, да?

— Умница, — по её голосу я чувствую, что она улыбается, — я уже думала, что сегодня ты пропустишь приватное pornoparty…

Pornoparty — это она меня наслушалась. Коза такая…

— Ты сильно занят, па?

— А что такое?

— Мне уже тут надоело… Один усатый дядя, уже второй раз шампанское с официантом присылает… Вкусное…

— Я щас приеду и твоему шампанскому яйца, нах, оторву! — говорю я голосом «Отсидел И Только Что Вышел».

Хихиканье в трубке. Потом:

— Поторопись, па… а то пока мы с тобой разговариваем, у меня весь стул мокрый стал… сидеть неудобно.

— Уже лечу, — говорю я и улыбаюсь: коза такая…


В кафе я чмокаю её в щёку и вешаю рюкзак на спинку своего стула. Она блестит глазами с той стороны стола, на котором стоит полупустой бокал с золотистым содержимым.

— Это уже третий.

— Где этот дядя? — спрашиваю я и тут же замечаю его в углу: с усами, в рубашке с пальмами и рыжих сандалях. Не сандалиях — именно Сандалях. Да ещё в белых носках. Я посылаю ему воздушный поцелуй. Он отворачивается.

— Стул ещё мокрый? — спрашиваю я.

— Я вся мокрая. Хочешь потрогать? — она берёт бокал, делает глоток и смотрит на меня поверх стеклянного краешка.

— Позже.

Кое-что об Окси.

Она ненавидит органную музыку.

— Кто её может по-настоящему любить? — вещала она, валяясь голышом на моём диване и как всегда болтая пятками в воздухе. — Наверное, те, которые в «Что? Где? Когда?» участвуют. Ненавижу всех этих мерзких усатых очкариков. Им, по-моему, даже за деньги никто не даст… Только какая-нибудь оплывшая бесформенная интеллектуалка средних лет в бабушкиных трусах… (её передёрнуло)… ф-ф-фу!!!

Я бросил взгляд в угол: сбрей усы, чувак, и вставь линзы, хе-хе…

Окси допила шампанское, поставила пустой бокал на центр стола и сообщила:

— Ой… Кажется, уже пьяная… А я за рулём…

На входе в кафе я видел её маленький, но мощный итальянский мотороллер с семью красными звёздами на борту. Когда я спросил, что они означают, она махнула рукой:

— А… это я шесть котов задавила… и одного ёжика.

Потом ткнула в меня указательным пальцем:

— Не специально.

У меня в рюкзаке сейчас лежит небольшой презент для неё. Я лезу рукой за спину и, порывшись, извлекаю его на свет.

— Спокойно, сеньорита… у вас сегодня личный пилот, — говорю я и надеваю презент на свою голову, — comprendez?

— Waw! — глаза Окси заискрились. — А он настоящий?!

Настоящий. Кожаный лётный шлем. Чёрный. Внутри на подкладке надпись маркером на испанском «лейтенант Наваз». Подвернулся как-то в военном сэконде, в Москве.

— Ага. Настоящий, — я протягиваю шлем ей, — он твой.

— Мой?! — она натягивает его на голову. — Спасибо, па! Поехали кататься?!

— Поехали.

На выходе из кафе я посылаю очкарику ещё один воздушный поцелуй.


Позже, выкатав почти полный бак бензина, мы тормозим у большого фонтана на проспекте. Я сижу на мотороллере с бутылкой колы в руке и смотрю, как босая Окси бродит в прозрачной воде, доходящей ей до колен, среди бултыхающейся ребятни: жара.

Свои белые теннисные туфли она оставила на бортике. В левой руке — фруктовый лёд на палочке. Он подтаивает, и она слизывает липкие розовые капли с тыльной стороны ладони. Короткая белая юбка и маечка на два размера меньше. Бюстгальтера, судя по всему, она сегодня тоже не удосужилась надеть. Я делаю глоток из бутылки. Лётный шлем висит на руле мотороллера. Она три раза сегодня просила остановиться возле витрин и рассматривала своё отражение, спрашивая: «Я испанская лётчица, да?». Но сейчас сняла его: жарко.

Фруктовый лёд уничтожен. Окси смывает его остатки, опустив руки в воду. Распрямившись, стряхивает с кистей веер прозрачных капель.

Кричит мне:

— Смотри, па!

И прикладывает мокрые ладошки к своей груди. Когда она убирает руки — я вижу её тёмные соски сквозь влажные пятна. Как будто маечки и нет вовсе. Она хихикает.

Па…

В наш первый раз там, на крыше. Когда я, распластав её на одеяле вниз животом, наблюдая за плавным движением ещё не зажившей тату над её чудесной попой и чувствуя, что не могу больше сдерживаться, спросил задыхаясь:

— В тебя… можно?..

Она вдруг перестала поскуливать, сказала:

— Да… можно, па…

И так завертела своими ягодицами, задавая бешенный темп, что член мой выскользнул из неё на свет божий. Поэтому «в неё» всё равно не получилось.

Па… Она меня этим своим «Па» приводит в космическое состояние. Вот именно: Член-Стоит-Башка-Не-Работает-Руки-Тянутся.

Я допиваю колу и ставлю бутылку на асфальт. Окси, взяв по туфле в каждую руку, босиком подходит ко мне:

— Надоело… Поехали, а?

— Куда? — я поворачиваю ключ в стартере. Она садится сзади, прижимаясь к моей спине и скрестив руки с обувью в районе моего паха.

— Ого! — хихикает она мне в ухо. — Что случилось?

— Мой друг ждёт pornoparty. Куда ехать?

— Трогай, шеф, — говорит она, — я покажу…


Тормозим возле пятиэтажки в противоположном конце города.

— Это здесь, — говорит она. Слезает с мотороллера и пристёгивает его двумя противоугонными тросами к невысокому заборчику.

— Что «это»? — спрашиваю я.

Она достаёт ключ из крошечного карманчика на юбке:

— Мой брат в прошлые выходные женился… — говорит она, помахивая ключом перед моим носом, а сегодня утром уехал с женой в свадебное путешествие… а я тут цветы поливаю…

Она поиграла бровями:

— И ещё две недели буду поливать.

— Гут. Карашо, — говорю я.

— А я о чём? — улыбается Окси.

Поднимаемся по лестнице. Она впереди. Я протягиваю руку и приподнимаю край юбки.

— Дурак… — говорит она Голосом Послушной Девочки, не поворачивая головы, — … всё маме расскажу…

В квартире она усаживает меня на диван в зале, приносит из холодильника бутылку пива, а сама исчезает в одной из комнат. Я слышу, как хлопает дверца шкафа.

— Не заходи! — кричит она из-за двери.

— И не подумаю! — кричу я в ответ и прихлёбываю ледяное пиво. На журнальном столике рядом с диваном пухлый фотоальбом. Я беру его в руки и листаю: а-а-а… это, наверное, и есть счастливая молодая семья. На фотках брат Окси и его жена — симпотная блонди в офигезном подвенечном платье: сзади пышный шлейф до земли, а спереди такое короткое, что видны ажурные белые чулки до середины бедра. Ничё так ножки у девочки…

— Ты там не скучаешь? — кричит Окси сквозь дверь.

— Не-а, — отвечаю я и кидаю альбом обратно. Беру пульт.

Включаю ящик. По «Дискавери» несколько аллигаторов прогоняют двух молодых львов от туши буйвола. Диктор за кадром комментирует происходящее. Я смотрю на крупный план: ну, нах! Один такой крокодил Гена — и капец Чебурашке… Львы в конце концов обламываются и сваливают. Не аллигаторы, а толпа гопников.

Телефон в кармане начинает вибрировать. Я прикладываю его к уху.

— Ахтунг, — говорит он голосом Окси и в ту же секунду дверь распахивается.

— Оху!.. — говорю я в трубку, — еее!!!

Окси бросает свой телефон на пол и останавливается посреди комнаты.

— Ты когда-нибудь трахал невесту? — спрашивает она.

На ней то самое — длинный шлейф, короткое спереди — платье. Даже чулки те же.

— Я точно не сплю? — говорю я в пространство, уже где-то потеряв свой мобильник.

Окси проводит руками по бёдрам и поднимает подол.

— Злые бандиты похитили невесту… — говорит она Голосом.

Каким-то незнакомым мне Голосом. Голосом, от которого я, кажется, начинаю покрываться мурашками.

— Молодую невинную невесту прямо из-под венца…

Она расставляет руки и кружится передо мной:

— …Бандиты требуют выкуп, но её жених не успевает собрать деньги вовремя…

Окси останавливается и смотрит мне в глаза:

— Поэтому бандиты злятся. Они насилуют её по очереди, а потом убивают…

Я встаю с дивана. Я спрашиваю:

— Бандиты очень злые?

Она склоняет голову набок:

— Очень… Они связывают ей руки и затыкают ей рот одним из чулков…

Я начинаю вытаскивать свой ремень.

— И ещё они всё время ругаются матом… — говорит она, — …всё время…

Я наматываю ремень на свой кулак. Я подхожу к ней ближе. Я говорю:

— Х*ли ты смотришь, бл*дь *баная???

Она закрывается руками и шепчет:

— Пожалуйста… не надо… я прошу вас… пожалуйста…

— Заткнись на х*й!!! — ору я и, схватив её за волосы, швыряю на диван. — Заткнись!!! А то щас зах*ярю до смерти, шлюха!!!

— Нет… — скулит она, — пожалуйста… не надо…

Я стаскиваю с неё один чулок и запихиваю его в её рот. Я затягиваю свой ремень на её хрупких запястьях. Она начинает глухо кричать в кляп.

— Ну всё! — говорю я, судорожно задирая шлейф платья и доставая член. — Всё, сука тупая!!! Ты допросилась!!!


Полчаса спустя мы лежим на полу, и Окси поглаживает мой полностью готовый для «третьего бандита» инструмент.

— Сколько человек в банде? — спрашиваю я.

— Достаточное количество… — отвечает она, — а что? Надоело?

— Дули-пердули, — говорю я, — мне материться надоело… Язык уже болит…

— Ты это брось! — строго говорит она. — Язык твой мне сегодня нужен! Попозже…

Она целует меня в живот. Потом говорит:

— Ладно… можешь не ругаться…

Проводит ладошкой, словно стирая след от поцелуя:

— Что это означает?

Я понимаю, о чём она. Чуть ниже пупка у меня готическим шрифтом красуется PsychoStarFucker.

— Ты же знаешь английский… — говорю я в потолок.

— Ну то, что ты «звездоёб», я поняла… а почему «психованный»?

— Потому что психованный.

— Что-то не замечала…

— И не надо, — я протягиваю руку и щипаю её за ушко.

— А я, значит, звезда?

— А то… — я улыбаюсь, — …ещё какая…

Она какое-то время молчит. Потом берётся за мой член двумя руками:

— Блин. Мне бы такую бандуру.

— Не такая уж и бандура… — я поднимаю голову и смотрю на неё.

— Хо-хо… — она чуть сжимает пальцы. — Скромничать не надо, здесь все свои… Он у меня в два кулака не помещается. Вот…

Она измеряет моё хозяйство:

— Три кулака и ещё чуть-чуть выглядывает…

— Это у тебя кулачки маленькие… — улыбаюсь я.

— Не такие уж и маленькие…

Я подвигаю под голову подушку, свалившуюся с дивана. Спрашиваю:

— Зачем тебе член?

Она кладёт голову мне на грудь.

— Мне сон как-то приснился, — говорит она, устраиваясь поудобнее, — будто у меня есть член, и я с какими-то людьми в чёрных масках и с автоматами захожу в какой-то ДК. Там народу полно, музыка… Концерт, в общем, какой-то… а на сцене пляшет и кривляется бывший муж нашей обер-певицы…

— Чемпион по караоке?

— Ага… — Окси шмыгает носом. — Вот… Мы заходим на сцену и стреляем в потолок. Публика в шоке… Этот красавец перестаёт петь, и все видят, что он рот не открывает, а в динамиках фонограмма с голосом продолжается…

— А член тут причём?

— Это дальше… Я, в общем, подошла к нему и ударила прикладом прямо в нос…

Вот… А потом я перерезала ему горло и оттрахала его в эту рану…

— Фуяссе, сны девочкам сейчас снятся! — совершенно искренне удивился я.

— А потом мы отрезали ему голову и повезли в Ростов… той журналистке, которую он назвал «пи*дой» на пресс-конференции…

— А журналистка чё?

— Не знаю… Я не доехала… Проснулась…

— И часто тебе такой трэш снится?

— Бывает…

— Расскажи ещё чё-нибудь.

— Не отмазывайся! — она шлёпнула меня ладошкой по животу. — Третий бандит ещё невесту не насиловал!

— Он с удовольствием, — заверил я её, — расскажи ещё… ну хоть один трэшняк…

— Не трэшняк… Мне вот приснилось, что ты меня рисовал в своём альбоме… ну в pin-down… а в промежутках бил плёткой… Чтобы не расслаблялась…

Как-то у меня в гостях Окси залезла в шкаф и нашла мои рисунки. Я рисую pin-up для одного хулиганского сайта. Ну такой современный вариант. Шикарных таких, сексапильных тёток… ну из своей головы… А в отдельном альбоме я изображаю тех же тёток, сующих в свои влагалища гигантские дилдо, отбойные молотки и всё такое… Я называю это pin-down. Окси хватает этот альбом, как только переступает порог моего жилища. Даже выпросила пару рисунков в подарок.

— Это намёк? — говорю я, приподняв голову.

— А чё? — она посмотрела мне в глаза.

— А то…

— А на день рождения, Па?..

— Я не понял, какой сон тебя интересует больше?

— А они сбываются?

— Легко.

— А какой можно?

— Любой. На выбор. Только ты не заслужила ещё.

— Нахал! — она сверкнула глазами.

— Ага… — я ухмыльнулся.

— Что я должна сделать? — она сморщила нос.

— Удиви меня.

— Хам… — она смочила указательный палец слюной. — Сейчас ты у меня так кончишь, что тебе по любому придётся учиться делать сны явью…

Она сместилась ниже и раздвинула мои ноги.

— Приготовься, Па… — сказала она и сунула палец в… Ооофааак!!!

Больше она ничего не говорила. Потому что разговаривать с этой штукой во рту ещё никому не удавалось.


Утром я выглянул во двор из окна кухни, пока Окси, врубив музыку на полную и бегая голышом с лейкой по дому, поливала цветы, я хлебал чай из огромной кружки. Там, где вчера стоял мотороллер, уже сидели на лавочках старушки. На небе ни облачка. Опять жара. Двухколёсный убийца котов и ёжиков припаркован сейчас в прихожей. Вчера после того, как моим криком «Бинго!!!» завершилось высасывание мозгов через член, Окси попросила меня внести Ital-jet в дом:

— А то угонят, суки.

Я на дрожащих ногах, пыхтя и матерясь, втащил эту фигню на третий этаж. Коза такая… после того, что она проделала, ходить еле получается… а тут носи эту перду с мотором…

Я открыл холодильник и, обнаружив кусок колбасы, стал сооружать два бутерброда. Когда процесс подходил к концу, мне показалось, что сквозь музыку я слышу странный звук. Я решил посмотреть, чем там занимается Окси, откусил кусок хлеба с колбасой и чуть не подавился: Окси сама явилась ко мне.

Она вкатила в кухню верхом на мотороллере, в накинутой на голое тело меховой хреновине, концы которой волочились по полу, заглушила движок и радостно сообщила:

— Шубу тут нашла… ПИЗ*ДАТАЯ!!!


Однажды мы с Окси влезли на крышу её девятиэтажки с первыми лучами солнца и не слазили целый день.

Пиво потело в ведре со льдом, а мы, намазавшись кремом, играли в барбекю — выставили будильник на мобиле и переворачивались по его сигналу каждые двадцать минут.

Старая «Спидола» на шести «больших» батарейках исторгала из себя песни по заявкам радиослушателей и новости. Но мы её не слушали.

Мы смотрели на самолёты, заходящие на посадку в областной аэропорт и взлетающие оттуда же.

Мы поедали захваченные с собой бутерброды и швыряли их остатки по машинам, проезжающим по дороге внизу. К трём часам дня лёд в ведре растаял, и до самого вечера мы пили тёплое пиво. В тёплом пиве тоже есть свой кайф. Когда пьёшь пиво с такой девушкой, как Окси, вообще не важно, какой температуры пиво.

Мы разговаривали. Потом молчали. Снова разговаривали. Лежали друг напротив друга и смотрели в глаза.

Мы видели, как солнце садится за далёкие крыши, и считали, за сколько секунд оно исчезнет совсем. А потом, лёжа на спине, смотрели на темнеющее небо и считали появляющиеся звёзды.

Гудрон отдавал тепло. Наши тела в сумраке выглядели двумя кофейными пятнами. Я подумал, что не смог бы описать словами сегодняшний день и своё состояние. У меня просто не хватит слов для этого. Такое можно только нарисовать. Нарисовать смог бы. Люди начали рисовать задолго до того, как придумали названия всему, что видят вокруг. Задолго до того, как звуки, вырывающиеся из их ртов, стали складываться в слова и предложения. Задолго до алфавитов и письменности.

Я сказал об этом Окси. Сказал, что некоторые моменты в жизни можно только нарисовать. Что всю нашу жизнь можно нарисовать. С рождения до самой смерти.

— Как? — спросила она.

— Детство, — сказал я, — в виде цветных смешных картинок. Как на вкладышах в жвачках. Аварию, в которую попал с друзьями двенадцать лет назад, по любому — в виде комикса. Чёрно-белого. Наша машина обгоняла «Икарус» и перевернулась на повороте. Три раза перевернулась. Я тогда понял, что чувствует жук, посаженный в консервную банку, которой играют в футбол. Так что по любому — комикс. Со всеми «Kra-a-ack!!! Bo-o-om!!! BANG!!!».

— А сегодняшний вечер ты как бы нарисовал?

— Сегодняшний?.. Мягкими тёмными мелками на тёмно-тёмно-синей ворсистой бумаге. И дал бы подержать рисунок Окси, чтобы он пропитался её запахом.

Она промолчала.

Мне тоже расхотелось говорить.

Лежали. Смотрели в небо со светящимися точками.

«Спидола» выдала порцию рекламы и бойким голосом стала вещать новости. Где-то война. Где-то какой-то мудак победил на выборах другого мудака. Диктор сообщает, что недавний взрыв и перестрелка в международном аэропорту, скорее всего, дело рук одной из столичных группировок. Во всяком случае, пятеро погибших опознаны, как члены крупной столичной банды, — говорит радио.

— Девушку, подорвавшую себя и трёх милиционеров, идентифицировать пока не удалось, — говорит радио. — Но один из пассажиров случайно успел снять последние секунды её жизни на свою видеокамеру. Сейчас эта плёнка находится в руках следствия. Однако несколько интернет-сайтов, к удивлению и неудовольствию правоохранительных органов, абсолютно бесплатно предоставляют всем желающим возможность ознакомиться с качественными копиями этой записи… Следующий выпуск новостей ровно через час. А после рекламы долгожданное шоу…

— Вот чего бы я хотела, — говорит Окси, глядя в небо.

— Чего?

— Чтобы кто-нибудь снял последние минуты моей жизни на видео. Снял и разместил в инете… Чтобы меня увидели миллионы. Скачали на свои компы. Сделали из меня заставку на рабочем столе. Или логотип на мобильнике…

Она повернулась и посмотрела на меня.

— Ты сделаешь это для меня, па?

Я протянул руку и взъерошил волосы на её голове:

— Ты что, собралась умирать?

— Я? Нет. Но если это произойдёт, сделаешь?

Я не совсем различаю выражение её лица в темноте. Но голос — серьёзный. Настоящий Голос Окси.

— Я сделаю это, если ты пообещаешь мне кое-что.

— Что?

— Снять мои последние минуты жизни на видео.

Она трётся щекой о мою ладонь:

— Обещаю, па…


Когда пилот вертолёта, летящего над морем, замечает, что машина начинает терять высоту, и понимает, что с управлением ему не справиться, он (пилот) поворачивается в салон и предупреждает своих пассажиров: аварийное приводнение!

Или: аварийная посадка!

Чаще всего небесный водила орёт: ПАДАЕМ!!!

На этом задача пилота исчерпана. Он просто ждёт, когда вертолёт приводнится. То есть стукнется со всей силы о воду.

Действия пассажиров падающего вертолёта:

# удостовериться, что твой ремень безопасности застёгнут; если нет — затянуть до упора; конец ремня заправить, чтобы не мешался;

# принять решение, через какой из аварийных выходов ты будешь покидать приводнившийся вертолёт; определить ещё один, запасной вариант эвакуации;

# убрать все незакреплённые предметы (очки, наушники, ручки) под сидение;

# принять безопасное положение в своём кресле и уповать на Господа Бога.

До хрена чего нужно сделать, правда?

Вертолёт — странная конструкция. Говорят, по всем канонам аэродинамики он вообще летать не должен. Тем не менее летает. А стало быть, иногда падает. Основной центр тяжести геликоптера находится в верхней части: двигатель, винты. Из-за этого, когда такая машина падает в воду, она легко может перевернуться. Особенно при сильном боковом ветре и волнах.

Действия пассажиров перевернувшегося вертолёта:

# дождаться, пока салон заполнится водой;

# досчитать про себя до пяти, отстегнуть ремень;

# выдавить стекло аварийного выхода;

# покинуть вертолёт;

# на поверхности привести в действие устройство, надувающее спасательный жилет;

До хрена чего нужно сделать, да?

Ждать, пока вертолёт заполнится водой, необходимо. Так уравнивается давление, иначе стекло не выдавишь.

Считать про себя нужно для того, чтобы подавить панику и вспомнить всё, чему тебя учили. А учат обычно основательно. Так, чтобы ты смог выбраться даже из такой жопы, как упавший в воду и перевернувшийся вверх тормашками вертолёт.

Буровик Кривошеев не смог подавить свою панику. Или досчитал до ста. Или вообще забыл всё, чему его учили. Вертолёт, который транспортировал его на одну из нефтяных платформ, упал в Каспийское море и перевернулся.

Всё это мне рассказывает человек по имени Данил. Он профессиональный спасатель. Мы стоим с ним на ступенях городского морга и курим. Да. Сегодня я закурил после трёхлетнего перерыва. Причина для этого имеется: кажется, я просто тяну время.

Данил привёз погибшего Кривошеева в его родной город. Похороны завтра. Его тело лежит в холодильнике под номером 2. В холодильнике под номером 3 ещё один умерший. Его тоже будут хоронить завтра.

Владимир Семёнович. Будете смеяться — Высоцкий. Полный тёзка сами знаете кого.

Но мне не до смеха. Он мой клиент.

В прямом смысле. Сейчас я докурю и пойду делать ему татуировку.


Всю предыдущую ночь мы с Окси кувыркались в квартире её брата, заляпав все простыни лубрикантом и спермой. Я опять таскал её мотороллер по лестницам и опять ни хрена не выспался. Она расцарапала мне спину, наставила засосов и укусила за ягодицу. Мой член горит так, будто с него содрали кожу. Утром с опухшей башкой, еле переставляя ноги, я прихожу в салон — а Этот уже ждёт меня. Сидит на стуле возле двери: аккуратная стрижка, белая рубашка с коротким рукавом. Чёрный галстук. Чёрные брюки. Чёрные начищенные туфли.

Я прохожу мимо него. Вставляю ключ в замок. Спрашиваю:

— Вы по записи?

— Не совсем, — он встаёт со стула и протягивает мне руку, — Сергей.

Я пожимаю его сухую ладонь:

— Меня можно звать Мотор.

Он кивает. Входит следом за мной в кабинет. Спрашивает:

— Это вы татуировщик?

Я, осторожно передвигаясь, включаю кондиционер, открываю бутылку воды и пью из горлышка. Не отрываясь от процесса, киваю: ага, типа, татуировщик это я и есть.

— Я к вам по делу, — говорит он.

Я, продолжая вливать в себя жидкость, снова киваю: ну-ну, типа… слушаю. Бутылка кивает вместе со мной.

— Даже не знаю, с чего начать, — говорит он.

Я ставлю бутылку в холодильник. Я говорю:

— Начните с самого главного.

Он молчит несколько секунд. Потом:

— Мой отец вчера умер.

— Соболезную, — говорю я серьёзно.

— Спасибо, — он склоняет голову. Потом продолжает, — он тяжело болел… Но до самой смерти оставался в полном сознании… Это я для того рассказываю, чтобы вы поняли…

Я, упёршись задницей в подоконник и скрестив руки на груди, киваю — продолжайте. Он продолжает:

— Вчера утром он позвал меня к себе… Сказал, что прожил интересную жизнь… что видел такое, чего многим и не снилось… Но это была не праведная жизнь…

Сергей говорит спокойно, но я чувствую, что это спокойствие даётся ему с трудом.

— Он сказал, что поддался на большой соблазн и поэтому согрешил больше, чем другие.

Сергей замолчал. Я тоже не проронил ни звука.

— Он сказал, что ему кое-что обещали… но обманули… бросили его… И теперь, умирая, он боится за свою душу…

Кондиционер начал натужно гудеть: температура на улице перевалила за отметку 40 градусов выше нуля.

— Он попросил меня сделать для него кое-что… И взял с меня слово, что я исполню его последнюю просьбу… Вот…

Сергей полез в нагрудный карман и достал сложенный вчетверо лист бумаги. Протянул мне. Я осторожно его развернул: посередине листа нарисованный от руки круг, в котором перекрещиваются несколько линий. В центре и по окружности несколько символов. Кабалла. Где-то среди моих книг нечто подобное есть.

— Что это? — спрашиваю я.

— Это знак, защищающий от тёмных сил…

Сергей смотрит на рисунок. Потом поднимает глаза на меня.

— Отец сказал, что это означает: уйди от волос моих, уйди от костей моих, от мяса моего, из снов моих, уйди от души моей… кажется так…

Он снова смотрит в лист бумаги:

— Отец сказал, что этот знак, после того как его похоронят, поможет ему Там… сделает невидимым для тёмных сил… поможет ему попасть на небеса…

Молчание. Обоюдоострое. Я держу лист бумаги в руке. Я уже догадываюсь, но всё равно спрашиваю:

— А я тут причём?

И когда выслушиваю ответ, говорю:

— Нет.

Я не буду делать татуировку на груди умершего.

— Почему? — спрашивает Сергей.

Много причин. Если об этом узнают — моей карьере в этом городе скорее всего конец. Кто захочет, чтобы ему били тату машинкой, которой татуировали мертвеца? Кроме того, я никогда этого не делал. Я не знаю, как поведёт себя кожа покойника под моей иглой. И ещё — я не могу находиться в морге. Физически. Я там был один раз, и мне не понравилось. Я не патологоанатом. Я — татуировщик. А самое главное: это же бить! татуировку! мертвецу! Здесь никому этот факт не кажется, мягко говоря, необычным?!

— Поймите… Я обещал отцу… Это его последняя просьба…

Понимаю. Но не буду.

— Если дело в деньгах… то я заплачу… — говорит Сергей.

Я молчу. Я думаю, что сейчас возьму пару пива и поеду домой. И вообще, в отпуск пора.

— Вы скажите, сколько… Я хорошо зарабатываю… — говорит он.

Башка гудит в тон кондиционеру. Член ноет. Царапины на спине горят. И синяк на заднице — там, где Окси оставила след своих зубов. И просто для того, чтобы он заткнулся и свалил, я говорю:

— Полторы штуки европейских денег.

Он замолкает.

— Наличными, — говорю я и жду, когда он уйдёт.

Но он не уходит. Он достаёт бумажник, отсчитывает пятнадцать купюр и подвигает эту кучку ко мне. Он говорит:

— Вы не могли бы поехать прямо сейчас?

Полторы штуки. За два часа работы.

Мне сказать ему, что я пошутил?

А я пошутил? Когда?!


И вот он я. Стою на ступеньках морга и, оттягивая момент, курю. И сигарета моя заканчивается. Я выбрасываю окурок в урну. Я жму на прощание руку спасателю, которого зовут Данил, и он уходит. Он свою миссию выполнил. А мне моя только предстоит. Я делаю шаг в здание. Плюс 43 в тени. Вы представляете, как там пахнет? В провинциальном морге, где не хватает холодильников? Ни хера вы не представляете.

Я завязываю бандану на своём лице, закрывая нос и отверстие для принятия пищи. Я натягиваю перчатки, расстилаю газету на столе и раскладываю на ней своё оборудование. Санитар в белом халате, толкая перед собой каталку, привозит моего клиента и откидывает простыню.

Мля!!! Шиздец!!! Ему что — только закончили делать вскрытие???

Я чувствую, как утренняя яичница пытается выбраться наружу, и закрываю глаза. Когда я открываю их, то вижу весь персонал морга столпившийся вокруг.

Им интересно. Они такого ещё никогда не видели. Я тоже не видел. Но мне неинтересно. Это моя работа.

И поэтому я, борясь с тошнотой и стараясь не касаться грубых швов на груди трупа, намыливаю плоть усопшего. Раз.

Стараясь дышать ртом и споласкивая одноразовый станок в тазике с тёплой водой, сбриваю волоски, освобождая место на мёртвой коже. Два.

Санитар по моей просьбе промокает мой лоб бумажной салфеткой, и я перевожу заготовленный рисунок туда, где ему положено быть согласно выбору клиента. Три.

Я вставляю новую иглу в свой Micki Sharpz и пробую, крепко ли она держится. Я обмакиваю конец её в контейнер с чёрной краской: люди в белых халатах внимательно следят за моими манипуляциями. Им интересно.

Это эксклюзив.

Это, мля, такой сука-падла эксклюзив, который они ещё никогда не видели.

— Закройте ему лицо, что ли… — глухо говорю я сквозь бандану.


Я управился за полтора часа. С двумя перекурами и одним походом в туалет: яичница всё-таки не усидела в желудке.

По дороге домой я выкинул в мусорный контейнер за моргом использованные иглы, перчатки и бандану.

Я пролежал час в горячей ванне и не брал трубку, когда звонил мой мобильник.

Всё. Пора в отпуск.


Титрадь личьных мыслей и наблюдений учиника 5 класса
СШ № 20 Аникеева Сергея

14 января

Мне ненравиться ходить на похороны. Не потомучто я боюсь мертвицов, а потомучто неприятно. Сначало в комнате стоит гроб с пакойником, потом его увозят на кладбище и закапуют, а потом в этой комнате, где стоял гроб, все едят и пьют. Вот это мне неприятно. А Миха Слон сказал, что в ту еду, которую едят на поминках, подлаживают сопли мертвица, толко никто обэтом не знает. И типерь я вобще не хажу на поминки и похороны. Вчера хоронили бабу Лиду из нашего дома, у каторой дочка Нюра недоразвитая, а я на похороны не пашол, хорошо, что мама не заставляла. Мы с Михой Сланом пашли за сараи курить сигареты, которые он стыбрил у своево бати. А там была Нюра, она ела снег. Миха сказал ей, что жёлтый снег вкуснее, потомучто его мало. А эта недоразвитая стала есть снег оттуда, где Михина собака нассала. Мы стали смеятся, но тут пришла тётя Зоя и сказала Нюре, что нужно попрощаться с мамой Лидой, а мне сказала, что раскажит моей маме, что я курю. И эта дура, тётя Зоя, всё рассказала, потомучто вечером мой батя сказал, что мопед мне типерь налето не купят. Стукачка. Надо ей какоенибудь западло зделать. Блин, так хотел мопед! Типерь сам буду деньги копить, может, до лета накоплю.


16 февраля

Унас позавчера вместо классного часа ели торт с чаем, а патом была дискотека, потомучто был день святого Валинтина. Я подарил валинтинку Светке Мухортовой, а мне валинтинку подарила Ленка Герасимова и ещё одну Сидихина. Блин, они самые раклюжные в нашем классе, но зато дают списывать. Но зато, когда была дискотека, Светка Мухортова со мной один мидляк станцивала. Она лудше всех танцует и вабще самая красивая в классе. Жалко только один раз со мной танцевала, но зато она близко разрешает танцивать, и я даже пачуствовал её дойки чериз свитер. У неё вабще самые большие дойки и она даже носит лифчик, а больше из наших баб никто ещё не носит. А Нюра недоразвитая с нашего дома тоже лифчик не носит, хотя она старее моей мамы и дойки у неё бальшие. Я тем летом видал и даже трогал. Мы с Михой Сланом дали Нюре стреказу на нитке, а за это сказали показать сиськи. Она сначало не хотела, а потом показала и патрогать разрешила. У неё дойки упругие мне понравилось. Миха сказал, что у неё клёвые дойки, потомучто Нюра не рожала, да и кто эту недоразвитую замуж возьмёт, а у тех кто родил дитей сиськи, как уши спаниеля. Я сказал, что у моей мамы не абвисают, как уши спаниеля, хатя она и родила меня. А Миха сказал, что это потомучто у моей мамы обвисать нечему и она плоская, как доска, и я дал ему за это в глаз и пояйцам. Но потом он извенился и мы помирились, темболее у него есть мопед и он мой друг. Блин, вэто лето надо себе тоже мопед. Я деньги коплю, но пока ещё мало накопил. Ладно, пойду спать, итак уже много написал.


(вырвано несколько страниц)


2 апреля

Блин, дура эта Мухортова, да ещё и стукачка. Мы вчера прикалывалися с пацанами, там более что был день смеха и прикалыватса можно. Мы в столовке на стол, где училки хавают, палажили собачьи котяхи, хотя они были засохшие и невоняли, всёравно было смешно, потомучто училки вчера вобще неабедали (зачёркнуто) не обедали. А потом мы с Михой Сланом подлажили дохлую мышу в рюкзак к Фроловой, и все пацаны и даже девки ржали, потомучто Фролова запищала как дура и типерь её все называют Люся дохлая мыша. А потом на английском Миха подлажил на сидение Светке Мухортовой кнопки, потомучто она на английском перид нами сидит, и пока она отвичала, Миха кнопки незаметно подлажил. А Светка села и тоже запищала как Фролова, а потом стукнула меня книжкой по голове и сказала, что я дурак, и заплакала. Я её тоже стукнул книжкой, темболее что это не я, а Миха кнопки подлажил. Но нас с Михой и Светкой отвели к завучу, и там эта дура рассказала, что это мы котяхи в столовку принесли и дохлую мышу Фроловой тоже. Дура такая, тем более обидно, что я ей на 8 марта духи подарил из тех денег, которые на мопед коплю. А наша класуха Зина тормозина типерь радаков моих вызывает, блин. Батя узнает, устроит мне прафилактику ремнём, а он больнее бьёт, чем мамка.


(вырвано несколько страниц)


13 Июня

Мы сегодня с Михой на его мопеде катались на закрытом заводе поочериди. Миха мне друг и даёт иногда прокатитса. В городе не так интересно, темболее завод давно неработает, и мы там построили гоночную трасу вокруг цеха с трамплинами, почти как настоящую. Мы посекундамеру поочериди ездием, темболее что у Михи батя тренер поплаванию и секундамер настоящий. Когда Михина очередь была, я время засекал, а он поехал вокруг цеха. Я стоял возле старта и ко мне подошол какойто дяхон, и сказал, хорошая погода, не правда ли. Я сказал, да неплохая. Тогда дяхон сказал, что у меня клёвый секундамер. Я сказал, что это не мой, а одного знакомого тренера поплаванию, а дяхон сказал, что он тоже тренер и у него таких целых 3 секундамера, и он может мне даже 1 подарить прямо счас, только у него с собой его нету и нужно пойти к нему домой. Но тут какраз приехал Миха и этот тренер сразу ушёл. Я расказал Михе, а он сказал, что я дебил и это не тренер, а маньяк, который пацанов ворует, насилует и убивает, о котором все в городе говорят. Я испугался, и мы сразу уехали. А вечером Миха ко мне пришёл и говорит, что у него есть план, как этого маньяка споймать. Мы завтра возьмём с собой на завод его младшева брата Саню и скажем, чтоб он играл возле цеха, а сами спрячимся в засаде. И когда маньяк придёт малому про секундамер рассказывать, мы его сзади по голове стукнем и в милицию отведём. Я сказал, давай возьмём ссобой ещё пацанов, хотябы двух, а то дяхон тот здоровый. Миха сказал, давай Жеку Шепелева и Виталю, потомучто они на дзюдо ходят. Сейчас спать надо, а то завтра пораньше хатим поехать, а чегото неспитса. Ну ладно, буду спать.


14 июня

Мы сутра сделали такую клёвую засаду. Мы на трёх мопедах рано утром паехали и спрятали их в цеху, а Сантёра малого посадили на площадке. Я и Миха засели в эскаваторе старом, а Жека с Виталей с другой стороны. Я нож батин взял охотничий, а Миха своево бати стартовый пекаль, он стреляет как настоящий. Мы гдето час просидели, но маньяка пока не было. Потом Сантёр начал ныть, но Миха сказал ему, что не будет катать на мопеде, и он заткнулся. Потом началась жара, а в эскаваторе ктото насрал раньше, и стало вонять. Но мы ещё гдето час просидели, и Жека с Виталей сказали, что им надоело и уехали. Мы тогда с Михой на навсякий случай ещё подождали и решили, что маньяка спугнули вчера и что надо чериз неделю гдето приехать, темболее что жара. Мы паехали домой втроём, но у Михи мопед японский и вытягивает. А когда мы пропускали товарняк на периезде, из него выпрыгнул какойто мужик, наверно, бомж, потомучто грязный и помятый. Миха сказал, что он тоже так смогбы, даже лудше. Потомучто бомж этот, когда выпрыгнул, упал, и когда встал, шатался. Я сказал, что и я лудше смогу, темболее поезд тут медленно едет.


19 июня

Блин, Миха уехал к бабушке в Киев, и типерь маньяка мы ловить не будем, а сам я — дурак, чтоли. Типерь на мопеде не покатаца, и вобще делать нечего. Хател Нюру недоразвитую попросить показать мне сиьки, но она типерь из дома не выходит, а когда выходит, то какаято странная. Молчит и смотрит, как незнаю кто. У неё сечас живёт брат двоюродный, это тётя Зоя стукачка моей маме расказала. Он на севере долго жил, вроде, и патаму никагда суда не приежал, а в дороге заболел и потому не выходит пока. Но ято знаю, что никакой он не брат Нюркин. Потомучто я видел, как она его привела поза — позавчера, а никто больше не видел, потомучто во дворе никаво небыло. Это тот самый бомж, который из поезда выпрыгнул и даже был одет в туже одежду грязную. Но я типерь думаю, может, он не бомж, а может, он сбижавший бандит из тюрьмы. Патаму я никому ничего не сказал, темболее что Михи нет и патамучто я не стукачь. Я лудше за ним буду следить, может чего интересное будет.


24 июня

Блин, этот мужик не выходит из квартиры, поэтому следить заним неполучаетса. Ходил в соседний двор, но там нет из пацанов никаво, одни бабы фрисби кидают, зато, когда прыгают, у них трусы видно. Я вечером лазил на женскую баню и смотрел на тёханок, как они купаютса, и видел, что у многих сиськи, как уши спаниеля, а у некоторых, как у Нюры, она, кстати, сегодня водвор ночью выходила, я какраз домой шол. Я к ней подошол и говорю, привет, а уже темно было. А она стоит на небо смотрит. Я говорю снова, привет. А она говорит, иди куда шол, мальчик, и таким голосом, что мне даже непо себе стало, и я сразу ушол. Странная она какаято типерь. Завтра буду следить опять.


28 июня

Сегодня следил! Этот мужик, Нюрын брат, сегодня вышел во двор, а я за ним из окна следил. Он пошёл куда-то, и я потихоньку из подьезда вышел и пошол заним. Он типерь на бомжа не похож, потомучто одежда чистая и побритый, но бледный очень, наверно, болел и вправду. Он медлено шёл, поэтому я его быстро догнал и пошол по другой стороне улицы. Он сначала зашол в таксофон позвонить, а потом дальше двинулся. Я боялся, что он на такси поедет и я его потиряю, но он всёвремя пешком ходил, я даже уставать стал. Потом он зашёл в супермаркет, который возле художки, где я в позавтом году учился и я за ним. Сначало я не мог его там найти и подумал, что он ушёл чериз другой вход, но потом заметил его на продуктовом. Он там брал всякую еду, шикаладки и даже какието консервы по карманам прятал и в маленькую сумку на поясе. Я подумал, что он какойто дебильный бандит, потомучто все знают, что здесь визде камеры, да ещё спрятаное на выходе звенит. У нас так троих с школы споймали, когда они жёвки тырили и чипсы. Я тогда пошол ближе к кассам, чтоб посмотреть, как его арестуют. Смотрю, идёт. Проходит мимо кассы, потом мимо тех штук, каторые звенят, потом мимо охраника и ничего не зазвенело, и никто его не арестовал. Я подумал, нифига себе, может, у них тут ничё уже не работает, но тут как раз зазвенело, и одного дяхона с спрятаной водкой впоймали. Я тогда скорей на улицу вышел, но брата Нюрыного уже не было. Он не дебильный никакой, а даже очень умный, получается, бандит. У него, наверно, есть какаянибудь штука, которая камеры и сигналезацию отключает. Блин, себе бы такую. Завтра опять буду следить.


1 Июля

Я сегодня с ним разговаривал! Ну не совсем разговаривал, но он у нас в гостях был! У моей мамы сегодня был день рождения, и она позвала Нюру и её брата в гости, чтобы заодно познакомиться. А они сначала не хотели идти, но мама сказала, что испекла очень вкусный пирог, и они всё-таки пришли. А были я, мама и папа, и мамина сестра — тётя Нина. Ну там взрослые пока разговаривали, а я молчал и ел. И Нюра тоже молчала и смотрела так, ну не знаю, как сказать. Её брата зовут Николай, хотя это он так сказал, а я думаю, соврал. Ну взрослые говорили, а потом тётя Нина сказала, что ещё одного мальчика убитого нашли. Диму-дурафана из её двора. Он, конечно, пацан добрый и безобидный, но недоразвитый малость, так сказала тётя Нина и покраснела. И мама моя покраснела, и я понял почему. Из-за Нюры. Вроде как перед её братом застыдились, тем более я знаю, что они её между собой недоразвитой называют. Но Нюрин брат не обратил на это внимания и спросил, сколько в городе уже таких случаев. Ну тётя Нина ответила, а я и сам знал, что больше десяти. Потом они с мамой краснеть перестали и сказали, что Дима-дурафан последний был сын у его родителей, да и тот ущербный. А два брата его старших тоже на том свете. Один в Чечне погиб, а второго подрезали. Получается, все дети в той семье не своей смертью умерли.

Тогда брат Нюрин говорит, а может своей? Ну вроде как спрашивает, что вообще такое не своя смерть? Смерть только твоя, говорит. Ну вроде как объясняет, что ты её получаешь в тот момент, когда высшие силы решили. А потом вдруг говорит — а если нет? Так ведь даже страшнее говорит. Ну я давно понял, что он умный, и хотел его о чём-то спросить, тем более мама и тётя Нина задумались о своём, но тут мой батя встрял. А Серёга, говорит, наш маньяка с Мишкой ловили. И давай всё рассказывать, даже как Сашка малой приманкой был. Ну я офигел сначала, но потом оказалось, что это Мишка своему бате рассказал, когда тот заметил, что Мишка его стартовый пистолет брал. Вот Слон — стукач!

Мама, тётя Нина и батя смеялись, а этот Николай нет. Только хмыкнул, и то, я думаю, из вежливости. А потом мама говорит, что мне не маньяков надо ловить, а орфографию и синтаксис учить, а то одни тройки по русскому и то по знакомству, и за подарки училке. А Николай этот посмотрел на меня и сказал, что лучший подарок моей маме на день рождения, это то что проблема с с орфографией для меня теперь отсутствует, а с пунктуацией и всем остальным я разберусь сам, и улыбнулся. И тут у нас телевизор как взорвался! И все его бросились тушить. А Николай сказал, извините, и они с Нюрой ушли. А мама долго отца ругала, что телек этот давно нужно было выбросить и новый купить. Я вот только не понял, что Николай говорил про орфографию, а спросить не успел. Ну и ладно, в другой раз спрошу.

1 июля (чуть позже).

Не спится чего-то. Я вот хочу в этой тетрадке на отдельном листке в конце выписывать понравившиеся выражения. У меня уже записано одно выражение из журнала одного. Там один мужик по всему миру ездил и у всех кого встречал, спрашивал всего один вопрос. В чём смысл жизни? Ну ему многие разное отвечали, но мне один ответ больше всех понравился. Один американский врач сказал. Он сказал, что смысла нет, есть только жизнь. Я теперь ещё хочу записать, то что этот Николай, Нюрин брат, сегодня говорил.

(поздней ночью)

Я, может, когда вырасту, тоже книгу напишу. Поеду по всем странам и буду всем один вопрос задавать. В чём смысл смерти? Может, кто чего интересного ответит. Ладно, пойду спать.


8 июля

Я не знаю, что это было, и, может, мне это вообще всё приснилось. Но, наверно, не приснилось. Я сегодня целый день из окна следил, думал Нюрин брат, куда-нибудь пойдёт. Но он не выходил. Тогда я пошёл во двор на турнике подтягиваться. Это уже вечером было. И тут этот Николай вышел из дома и пошёл куда-то. Ну я за ним как всегда. А он опять пошёл в супермаркет возле художки, уже в четвёртый раз. Я даже заходить туда не стал и смотрел с улицы через стекло. И и опять ничего не звенело, и он спокойно вышел через охрану. Потом он домой пошёл обратно, а я снова за ним. Уже темнеть начало, и следить легко было, легче, чем днём. Он зашёл домой, а я решил ещё во дворе посидеть на всякий случай. В общем, час где-то посидел и домой собрался, и тут он вдруг вышел. И пошёл куда-то очень быстро. Но уже темно стало, и я даже мог бежать за ним иногда. Хотя он очень быстро шёл. Я подумал, может, он сейчас чего-нибудь ограбит? Тем более что он в сторону сбербанка шёл. Но он свернул раньше и пошёл на лево (зачёркнуто), на право, туда, где парк, который за ДК Химиков. Там уже деревьев много и кустов, и прятаться совсем просто. Он пошёл мимо Сюрприза и машинок прямо туда, где чёртовое колесо стоит. А в парке уже совсем темно было, потому что поздно и фонари не горели. Я вкустах за одной лавочкой лёг и смотрел, только почти ничего не видно было. Сначала тихо было, и мне даже страшно стало, потому что я вспомнил про маньяка. А потом Николай этот что-то сказал, но я не понял что. А чёртовое колесо вдруг как заскрипело и закрутилось, я прям чуть не обосрался от страха. Но оно почти сразу остановилось. И Николай вроде с кем-то поздоровался. Но тот второй, наверное, совсем шёпотом разговаривал, потому что я его не слышал. Николай вроде спросил, Где он? А потом говорит, я подожду. Потом совсем тихо стало, и я даже дышать боялся. Потом шаги послышались, и кто-то ещё к колесу этому подошёл. И этот, который пришёл, наверное, очень удивился, когда увидел там Николая. Потому что сказал что-то удивлённым голосом, я не услышал что, а потом говорит, не сдох ещё? А Николай ему, вроде я так и знал что это ты. И спрашивает, что, к мельнику пришёл? А тот, не твоё дело и что-то про чёртову мельницу, что она всё смелет и мельник ему что-то обещал. Николай тогда стал ругаться и обозвал его жадным и тупым, и ещё по всякому, а потом говорит, зачем глаза выкалывал, думал не найдёт никто, если никто не видел? А тот стал смеяться. Николай тогда говорит — тебе весело, хочешь, вместе посмеёмся? А тот говорит, я тебя не боюсь, мне мельник обещал чего-то там, я не понял. И опять стал смеяться, и вдруг какбудто подавился чем-то и стал кашлять. А Николай сказал, смешно? И начал смеяться, а тот второй вдруг начал кричать так громко, что у меня даже голова заболела и даже стошнило. Я прям пошевелиться не мог, и мне даже стало так плохо, что я думал, умру. И потом поднялся сильный ветер, и чёртовое колесо начало крутиться. А тот всё кричал и кричал. Потом я ничего не помню, наверное, потерял сознание. А сегодня утром проснулся дома и не пойму, приснилось, может, это? Но думаю, не приснилось. Хотя не знаю. Блин, прям не знаю. Миха приедет, ему расскажу, наверное. Или не надо? Не знаю.


(Ниже — рисунок мотоцикла, сделанный шариковой ручкой)


Свадьбы & Похороны & Ж/Д

Тётя Радио есть почти в каждом плацкартном. Она вваливается в вагон с десятком сумочек-коробочек и с ходу просит уступить ей нижнее место. Даже если международный конгресс железнодорожников вынесет постановление, раз и навсегда демонтировать в поездах верхние полки, у Тёти Радио ВСЕГДА будет билет на боковое верхнее. И, конечно же, она попросит уступить ей место внизу. И, конечно же, скажет Большое Спасибо. Ну и, собственно, пол вагона попало. Потому что «Большое Спасибо» — это позывные, с которых Тётя Радио начинает своё вещание. Сейчас все узнают, что её зовут Тася (Люся, Валя), а она — как зовут тебя и всех остальных попутчиков. Сейчас никто — в том числе и проводник — не сможет скрыться от её пирожков и вареников. Тётя Радио не умолкает ни на минуту. Она говорит и говорит. О погоде. О родственниках. О ценах на картошку. О политике и рецептах.

Вряд ли такая Тётя сама это осознаёт, но она владеет пусть примитивными, но реально работающими приёмами эмоционального шантажа. Это позволяет ей втянуть в беседу всех, кто попадается на глаза. Способы защиты:

а) включить внутренние фильтры и уйти в медитацию;

б) включить музыку на полную громкость и скрыться за наушниками: Truth! Tell me the Truth! The Truth MOTHERFUCKER!!!

Не важен процент Правды в потоке информации, которую Тетя Радио выдаёт в эфир. Это никого не интересует. В поездах люди могут говорить всё что угодно. Кому придёт в голову проверять друг друга на детекторе лжи? Она может рассказывать о себе полный unreal, а все будут понимающе кивать головой. Она может рассказывать. Он может. Ты можешь. Почему не могу я? Могу. Ещё как могу.


Я в отпуске. Я проплатил аренду салона на два месяца вперёд. Я съехал со своей квартиры и перетащил все вещи на новую: в другой конец города. Мобильник мой звонит с периодичностью в десять минут. Я не поднимаю трубку.

Я прошёлся бритвой по лицу и убрал свой кибер-панк на башке под ноль. Я пошёл в банк и снял сейф на своё имя, в который положил всё своё оборудование и небольшой пакет из плотной бумаги.

Молодой клерк, чьё фото красовалось на стенде «лучший работник месяца», заполнил необходимые бумаги, заверил в надёжности охраны, конфиденциальности и объяснил, как пользоваться моим собственным сейфом.

— Вам всё понятно, Александр Борисович? — спросил он меня.

— Конечно, Пётр. Спасибо, — ответил я, пожимая его наманикюренную руку.


Как могла сложиться моя жизнь, назови меня родители Сашей? Не знаю. Спустя двадцать девять лет я сделал это сам. Я Александр Борисович Мишин. Я Сашка. Шурдос. Шурмапед. В моём личном сейфе, рядом с машинкой Micky Sharpz, иглами и краской, в плотном бумажном пакете — паспорт, военный билет и свидетельство о рождении другого меня. Того, который мучился в школе, представляя, как его дети станут носить отчество Артёмович.

Спокойно, Ракета Артёмовна. Я спасу тебя.


Как это? Сменить имя? Стать другим человеком?

Не навсегда, конечно. Просто попробовать. Не долго. Месяц? Два?

Такой по-своему экстремальный вид спорта. Которым я займусь в этом отпуске.

— Ну чё, Саня? — говорю я себе, выйдя из банка. — Поехали на вокзал?

В поезде мобильник вибрирует, издавая сигналы SOS. Новое текстовое сообщение.


Nu papulya! Nu chego tbI morozishsya: (

Voz'mi trubku. Nu pozhaluista, Pa: (


— читаю я на экране, отключаю питание телефона и прячу трубу на самое дно рюкзака. Всё. Папа занят. Ему некогда. Он умер.


В симферопольском плацкарте Тётя Радио по имени Валя говорит, что едет на свадьбу племянницы. Она всовывает всем в зубы пирожки с картошкой и, пока попутчики жуют, овладевает вниманием слушателей. Она только входит во вкус, тестируя новые уши на приём, и тут вступаю я. В отместку за то, что согнала меня с нижней полки, я рассказываю, что еду со свадьбы своего брата.

Тётя Радио говорит, невесту приедут забирать на двух лимузинах: в чёрном жених поедет в ЗАГС, а в белом её племянница-невеста. Праздновать будут в самом дорогом ресторане, а цветов одних только на две тыщи накупили…

Я говорю: а мой брат Дима за своей невестой Маринкой на самолёте прилетел. Нанял «кукурузник» на ближайшем аэродроме, залез туда со своими друзьями и прыгнул с парашютом. Прямо во двор к ней приземлился с букетом. А в ЗАГС они поехали на золочёной карете, запряжённой шестёркой белых лошадей. А с самолёта по сигналу сбросили лепестки пяти тысяч белых роз.

Тётю Радио никто не слушает. Все, открыв рот, слушают меня. И мне это нравится.


В Симферополе я сразу же покупаю билет до Воронежа. И уже через пару часов уступаю своё место Тёте Радио, которую зовут Светлана. Она раздаёт всем пирожки с рисом, говорит, что едет на похороны сестры, и тут вступаю я.

Я рассказываю, что ехал на свадьбу, а возвращаюсь с похорон. С двойных похорон. Мой брат Димка решил удивить всех и приземлиться прямо во двор невесты на парашюте. Он нанял «кукурузник» на ближайшем аэродроме и прыгнул над посёлком, где в доме родителей ждала, одетая в подвенечное платье, его красавица невеста Марина. Но парашют Димкин не раскрылся. Он упал через две хаты от запланированного места посадки.

Я говорю, что от него мало что осталось.

Я чувствую комок в горле и рассказываю о том, что Марина повесилась в тот же вечер. Чуть не рыдая, я говорю, что их обоих похоронили в свадебных одеждах, на холме за деревней, и сквозь слёзы вижу потрясённые лица попутчиков. Тётя Радио, прикрыв рот рукой, плачет на моей нижней полке. Проводник отказывается взять с меня деньги за постельное бельё и до Воронежа носит мне чай бесплатно.

И мне это нравится.


Свадьбы и похороны. Похороны и свадьбы.

Я меняю поезд за поездом. И меняю истории. Меняются слушающие меня люди. И я меняю маски.

Из Воронежа я ехал вдумчивым интеллектуалом. Молодым профессором философии, увлекающимся современной английской литературой. Нацепив на нос очки, я говорил: аутодидактический арт-терроризм. Я говорил: постмодернизм. Я говорил: макабрический пир духа, и две симпатичные студентки, будущие педагоги, слушали меня, широко раскрыв глаза и уши. Они называли меня Александр Борисович и жарко прижимались в душном тамбуре, куда я выходил покурить.

Профессор Александр Борисович. Такой же фальшивый, как и его стильные очки: вместо линз вставлено обычное стекло. Но студентки не могли этого знать и разрешали трогать их за попы.

И мне это нравилось.


В ночном вагоне, пока за окнами проносятся редкие фонари, а большинство пассажиров спят, бритый, как и я, под ноль, крендель с железными зубами рассказывает мне, что только что откинулся. То есть вышел из зоны. И я говорю ему, что моего братана Димку замели за гоп-стоп, суки, менты и отмудохали так, что он ссыт кровью.

Он рассматривает мои тату, и я говорю, что их сделал мой брат. «Ништяк мастюхи» — узнаю я — такой кольщик, как мой братан, на зоне не пропадёт. Он верит мне. И как бы там ни было, мне это нравится.


Поезда мчатся с Севера на Юг. С Запада на Восток. И обратно.

Гудят локомотивы. Стучат колёса. Плачут дети. Пассажиры говорят друг с другом, ругаются с проводником и распространяют вокруг запахи пота и еды. Каталы ищут лохов в плацкартах и купе. Перекупщики везут чёрную икру подальше от Каспия, и с каждым километром она становится дороже.

И я. Перемещаю себя из пункта А в пункт Б. Из пункта Б в пункт В. И так далее.

Я меняю поезда — и меняю истории.

Я меняю слушателей — и меняю маски.

Главное, не столкнуться с кем-то из предыдущего вагона. Иначе придётся повторять историю сначала. А я иногда такого наговорю про своего мифического брата Димку, что всего в башке не удержишь. Мне даже немного его жалко, этого Димку. Я, как жрец Вуду, заставляю его слепнуть, жениться, терять ноги под трамваем и разбиваться на мотоцикле. Он, то становится офицером, погибшим в Афгане, то тонет в Чёрном море, оставив детей сиротами.

Я похитил его душу и вселил в куклу, которую колю иглами и жгу на ритуальном костре. Я разбрасываю его пепел, а потом сшиваю из кусков плоти обратно. Он зомби, этот Димка. Он мой невидимый сообщник.


Я выхожу на конечной станции и сразу беру билет на следующий поезд. Новый проводник. Новые соседи по полкам. Я выбираю маршруты, следовать по которым нужно не более суток. Я почти две недели в пути. Стоя в очереди в кассу, я уже придумываю новую историю. Перебираю в голове проверенные временем и ушами хиты.

Я был рубахой-парнем, непрерывно рассказывающим древние анекдоты, и занудным очкариком, отказывающимся пить самогон. Я курил ганжубас в тамбуре с хиппанами и грубил попутчикам-азиатам, строя из себя злобного скинхэда. Я заткнул четырёх Радио-Тёток. У меня, оказывается, очень хорошо получается врать. Я даже не подозревал, что обладаю таким талантом.

Раз в сутки я покупаю три яблока, три пакета китайской лапши быстрого приготовления и бутылку минералки. Мою подмышки и пах в туалете качающегося на ходу вагона. Скребу подбородок станком с тремя лезвиями. Покупаю, как сейчас, очередной билет из пункта А в пункт Б. Или из Д в Е? Не помню уже.

Я замечательно провожу отпуск. Я чувствую вдохновение. Прямо сейчас.

Моя очередь к окошку почти подошла. За спиной женский голос сообщает кому-то, что отправляется на свадьбу дочери. Чуйка подсказывает мне, что это очередная Тётя Радио. И что нам по пути. И что сейчас я куплю билет на последнее нижнее место в вагоне.

«Ну, что Димка? — говорю я своему брату-зомби. — Сегодня опять будешь с парашютом прыгать во двор к невесте?»

Димка молчит.

Рубаха парень? Зануда-очкарик? Гопник-скинхэд? Кто у нас сегодня на очереди? — размышляю я, ковыляя вдоль состава.

Может, сирота, думаю я, протягивая свой билет проводнику. Круглый сирота? С братом-близнецом? Нормуль? Вроде, да. Тебе как, Димон?

Димон молчит, с отвращением глядя на меня.

Я захожу в почти заполнившийся пассажирами вагон. До отправления пятнадцать минут. Мои соседи на ближайшие сутки: молодая мама с маленьким сыном и раскаченный угрюмый брюнет. На боковых полках — семья румяных толстяков, дохнущих от жары.

Малышу всё не сидится на месте, и он всё норовит залезть на верхнюю полку. Мама — младше меня лет на десять — терпеливо пытается его угомонить. Наконец, ей это удаётся. Пацан получает бутылку колы, шоколадку и, болтая ногами, принимается всё это уплетать.

— Мама… — говорит он вдруг — …ты таблетку выпила?

— Какую таблетку? — спрашивает мама.

Малый что-то мычит сквозь только что откушенный кусок шоколадного батончика. Потом проглатывает нугу-орехи-карамель и громко поясняет:

— Таблетку от детей!

Мама краснеет. И я понимаю, что речь идёт о противозачаточных пилюлях. Кажется, не только я понимаю. На всех полках заулыбались. От чего мама краснеет ещё больше.

За перегородкой я слышу шуршание, вздохи и просьбы поменяться местами. Тётя Радио выходит в эфир. Я внимательно прислушиваюсь к происходящему за спиной. Похоже, никто меняться не собирается.

Так. Сейчас она начнёт искать жертву в соседней плацкарте. Три, два, один…

— Молодой человек!

Делаю вид, что не слышу. Уставился в газету.

— Молодой человек!

Теперь делаю вид, что слышу:

— Да?

Раскрасневшаяся тётушка, втиснувшая объёмное тело в цветастое платье, тяжело дышит и умоляюще смотрит сверху вниз:

— Вы бы не могли поменяться со мной? У меня верхнее боковое… Вот тут…

Она показывает рукой за спину.

— Пожалуйста, молодой человек…

— Без проблем, — говорю я и, подняв сидение, достаю свой рюкзак: сегодня я буду есть замечательные домашние пирожки. Или вареники.

— Ой, спасибо… а то в кассе…

Знаю. Билетов не осталось. Я захожу в соседнее отделение вагона и здороваюсь с новой порцией попутчиков: солидный дядька, разгадывающий кроссворд, и два субъекта с мыльными глазами и синими от татуировок пальцами. Они молча играют в карты, не смотря по сторонам. На двух параллельных верхних полках лежат ещё два тела. Судя по пяткам — мужчина и женщина. Вроде как спят.

Солнце смещается ближе к линии горизонта, и под потолком загораются тусклые лампы.

— Провожающие! — кричит проводник. — Выходим!

Провожающие поспешно чмокают отъезжающих и покидают вагон. Состав судорожно дёргается.

— К дочке, на свадьбу еду… — слышу я, и раздача пирожков начинается.

Конечно, я тоже получаю свою долю как хорошо воспитанный молодой человек. Сегодня это пирожок с картошкой. Вернее, три пирожка с картошкой. Я жую их, запивая минералкой из бутылки, и слушаю вступление Тёти Радио № 5. Её зовут Валентина. Жду, когда речь пойдёт о лимузинах и количестве денег, потраченных на ресторан.

Та-а-ак… Вот и лимузины…

Лимузины пошли! Один чёрный — другой белый!

Свет! Камера! Дима проверяем парашют! Все готовы?

ЭКШН!!!

— Вы на свадьбу едете? — начинаю я. — А я вот со свадьбы. Так там жених, чтоб всех удивить, арендовал в ближайшем авиаотряде «кукурузник». И знаете зачем? Прыгнул с парашютом и приземлился прямо во двор к невесте. А жених этот…

Мужчина и женщина на верхних полках повернулись.

И мой брат-зомби начал издевательски хохотать, тыча в меня пальцем и бегая по абстрактному двору невесты с волочащимся за спиной парашютом. Абстрактная Марина в подвенечном платье и с лиловым шрамом на шее печально смотрела на меня с абстрактного крыльца.


0 дней 0 километров до (…)

Нюра?

Никак не привыкнуть к Этому.

Всё так быстро… Всего так много…

Быстро сменяются картинки за окном. Как в телевизоре, только интереснее. Столбы-столбы-столбы… Быстро-быстро, даже в глазах рябит.

И провода. Словно кто-то взял карандаш и рисует море.

Непрерывная волнистая линия: вверх, вниз, вверх, вниз.

И колёса стучат быстро-быстро. Мешают заснуть ночью. Да и не спится: огоньки вдалеке плывут. Как звёздочки, только крупнее…

А сколько людей вокруг… Много-много… Все говорят о чём-то… Но самой говорить нельзя… Он сказал, что лучше не стоит.

Он.

Сказал: собирайся. Возьми паспорт. Возьми все деньги.

Четыре дня стучат колёса. За окном мелькают столбы и огоньки. Четыре дня нельзя разговаривать ни с кем.

— Почему?

— Так надо.

— Куда мы едем? В какое место?

— Никуда. Нам нельзя сейчас быть в каком-нибудь Месте. Нам нельзя стоять ногами на земле и ходить по ней. Нам нужно двигаться над ней. Нам нужно быть среди людей. Затеряться.

— Я не понимаю…

— И не нужно. Молчи.

Молчу. Слушаю, что говорят вокруг. Интересно.

Едем-едем-едем…

День и ночь. Потом нужно подойти к мужчине или женщине в синей одежде и попроситься в вагон. Эти в синем — главные в вагоне. Они дают простыни и горячий чай. И едешь-едешь-едешь…

Потом опять выходишь. Идёшь к другому синему человеку и просишь:

— Возьмёшь двоих?

И даёшь ему деньги. А он показывает, где спать, даёт простыни и горячий чай. И едешь-едешь-едешь…

День и ночь. И всё заново.

Ночь и день.

Когда-то Очень-Очень-Давно-Придавно Нюра ездила в поезде. Она была совсем маленькой, а мама ещё не болела. Воспоминания об этом событии — беззвучные размытые картинки. Словно сквозь запотевшее стекло. И не ясно: было это? не было?

Нюра помнила, что на столике в купе стояла коробка с конфетами, и дотянуться до неё можно было, только привстав на цыпочки. А верхние полки уходили так далеко ввысь, что смотреть на них нужно было, запрокинув голову. Было это? Не было?..

— Нам долго ехать?

— Нет.

— Ты сердишься?

— Нет. Я думаю. Молчи. Молчать нужно уметь. Как и слушать.

Молчу. Слушаю. Хочу уметь.

Как там тётя Зоя? Что делает? Интересно… Интересно? Нет. Неинтересно. Интересно вокруг.

Люди. Разные. Рассказывают о себе. О ком-то. Иногда смеются. Редко — плачут. Говорят понятные слова. Иногда непонятные. Читают. Едят. Спорят. Спят. Потом прощаются. И нужно выходить со всеми из вагона. И идти к другому поезду. Который едет в другую сторону. И спрашивать человека в синем:

— Возьмёшь двоих?

И едешь-едешь-едешь…

И слушаешь-слушаешь-слушаешь…

Нужно уметь молчать.

Нужно уметь слушать.

Четвёртый день после третьей ночи.

Вечер уже. Вот полки. Верхние. Скоро опять застучат колёса и замелькают столбы. А потом появятся огоньки вдали. Как звёздочки, только крупнее.

— Сме+? — шёпотом.

— Да, — тоже шёпотом.

— Ты видел того, который сейчас зашёл?

— Нет. А что?

Молчание. Потом робкое:

— …ты только не думай, что я глупая…

— Я не думаю, что ты глупая.

Молчание. Недолгое.

— …мы вот едем-едем, а он едет вместе с нами.

В смысле?

— …нас тётенька пирожками угощала, а он рассказывал, что у него брат с неба прыгал к невесте, помнишь? И розы с неба сыпались…

— Помню.

— …а потом мы опять ехали, и он рассказывал, что у него брат прыгнул и ударился об землю… в другом вагоне…

Молчание.

— …и ещё мы ехали там, где подушек не было, помнишь?.. Он там говорил, что его брат с невестой с моста упали… в машине…

— Помню.

— …а сейчас он опять с нами едет… тут… за стенкой…

Молчание.

— …А бывает, что всех братьев зовут Дима?..

— Умница.

Робкая улыбка:

— Я?

— Да, ты.

— Почему?

— Ты умеешь слушать.

— Умею?

— Да. А теперь учись молчать.

Смутилась.

— Я глупая, да?

— Не глупая.

— Не глупая?

— Нет.

— Просто учись молчать. У тебя хорошо получается.

А говорить, если надо, буду я.

— С ним?

Молчание. Молчание, которое говорит: молчи.

Молчу.


— (…) +

Представь: спишь себе в тёплой постели.

Пригрелся. Сон хороший видишь. До звонка будильника — два часа и полрассвета. И тут подходит кто-то, откидывает одеяло и выливает на тебя ведро холодной воды из колодца. Нет… Не так… ЛЕДЯНОЙ воды из колодца, да?.. Нет… Всё равно не так…

Представь: приехал ты в летний трудовой лагерь. И познакомился с самой красивой девочкой. Нет… Не так… С САМОЙ красивой девочкой в лагере. А мест не было, и тебе временно выделили койку в пустующем изоляторе медпункта. И ты договорился с САМОЙ красивой девочкой, что глубокой ночью она придёт к тебе. Вот ты ждёшь её, ждёшь… и задремал. И проснулся. А изолятор — он такой дли-и-и-инный барак с множеством окон. И только две койки. И ты на одной лежишь. И ждёшь её. И видишь, как в крайнем окне мелькают её собранные в хвост волосы. Потом — в следующем. И ближе. Идёт. Слышно, как тихо-тихо переступают её босые ноги по бетону…

И вдруг… Что это? Твоя рука ощупывает постель, а она мокрая! Мокрая?! Ты обоссался во сне, чувак! ТЫ ОБОССАЛСЯ!!!

А вон уже скрипнула дверь изолятора… Что??? Делать???

ЧТО??? ДЕЛАТЬ???

Или представь: заходишь ты домой. Есть хочешь. А у тебя привычка такая — обедать и читать газету. Где газета? Наверное, у родителей в комнате. Толкаешь дверь спальни. А родители там. На кровати. Голые. Занимаются сексом. ТРАХАЮТСЯ, чувак.


Если ты не грёбаный киборг, ты что-то чувствуешь в такие моменты, да?


— Вы на свадьбу едете? — говорю я. — А я вот со свадьбы. Так там жених, чтобы всех удивить арендовал в ближайшем авиаотряде «кукурузник». И знаете зачем? Прыгнул с парашютом и приземлился прямо во двор к невесте. А жених этот…

Мужчина и женщина на верхних полках повернулись. Я увидел их лица, и слова застряли в горле.

Меня облили ледяной водой. Я обоссался. Я застал родителей трахающимися.

И всё это одновременно.

Я вижу заинтересованные лица вокруг. Они ждут продолжения. Я вижу два лица на верхних полках. Они ничего не ждут. Они слышали как минимум три версии этой истории. Только теперь я понимаю, что уже встречал их два поезда тому назад. А эта тётка со странными глазами пару раз мелькала во вчерашнем вагоне. И этот, с чёрными гляделками. Смотрит сверху вниз. Мне не кажется, он точно ехал со мной на скором трое суток назад.

Иногда судьба берёт бейсбольную биту и лупит тебя по башке. Или подкидывает по печени. Или с носаря по яйцам.

Все молчат. Мне кажется, ВСЁ молчит. Кровь с такой силой шумит в моей голове, что я не слышу даже стука колёс. Я краснею. Мне стыдно? Да. Мне нереально стыдно.

Кажется, пошла вечность. Две вечности. Но как только я слышу:

— Прямо во двор?! Во даёт! И не забоялся? — понимаю, что минуло от силы три-четыре секунды.

Меня спрашивают. Меня просят продолжать. Но я не могу. Не могу. Моё лицо горит. И я опускаю глаза в пол. Всё. Сейчас мне на лбу вырежут Позорную Звезду. Сейчас я узнаю, что такое Падение.

— Прямо во двор… — говорит голос с верхней полки, и я опускаю голову ещё ниже.

— Ну-у!!! И не забоялся?

Я вижу только затоптанный пол под своими подошвами, но по голосу узнаю Тётю Радио. Высунулась из-за перегородки. Как и молодая мама. Как и румяные толстяки. Я чувствую, что даже картёжники прекратили свою игру. Сейчас…

— А чего ему бояться? Димка много раз до этого с парашютом прыгал. Только не говорил никому. Сюрприз хотел сделать… — слышу я тот же голос сверху. — …Приземлился прямо перед крыльцом с букетом…

Я смотрю в пол.

— Оригинально, — слышу я мужской голос. Это тот дядька с кроссвордами.

— Оригинально… — согласился голос с верхней полки. — Но ещё оригинальней было дальше.

Я смотрю в пол.

— Взял он невесту за руку и повёл за ворота. А там друзья Димкины уже две кареты золочёных подогнали. Одна белыми лошадьми запряжена для Марины, это его невесту так зовут, а вторая — чёрными, для жениха…

Чё он мелет? Чё ему надо?

— Как красиво… — слышу я женский голос.

Это молоденькая мама… Иди, пей свои пилюли, дура.

— Красиво… — соглашается голос с верхней полки, — …но ещё красивее было дальше.

Чё ему, млядь, надо?

— Как только жених с невестой сели в кареты и поехали в ЗАГС, друзья по рации подали сигнал и с самолёта лепестки белых роз посыпались… Сколько там роз было… Пять тысяч, кажется… Да, Саша?

Это он мне?

Я поднимаю глаза. Тот с верхней полки уставился на меня. Все уставились на меня.

— Пять тысяч, да? — переспрашивает он.

— Да… — выдавливаю я из себя.

— Как красиво… — повторяет молодая мама.

— Красиво… — говорит, а сам всё смотрит на меня, — …они сыпались с неба, как снег… Всю деревню засыпали… да, Саша?

ЧЁ ЕМУ, ГОНДОНУ, НАДО???

— Да, — зло говорю я, — очень красиво было.

Картёжники снова уставились в свои карты.

— Ну у нас, конечно, поскромнее будет… — говорит Тётя Радио, — …но зато всё как полагается…

Она досадливо машет рукой:

— Там ещё зятёк такой… хоть бы ножи заточить смог… куда ему с парашютом сигать…

Тот с верхней полки смотрит мне в глаза.

— А платье, какое? На заказ шили? — это мамаша с сыном.

Эпицентр разговора смещается вправо. Уже и толстяки всунули свои три копейки в тему. И дядька, не выпускающий из руки кроссворд, рассказывает, что-то о недавней свадьбе его дочери.

А этот всё смотрит.

Я чувствую, что кровь отлила от лица и сердце выровняло свой бит. А ещё я чувствую, что меня начинает бесить его взгляд.

— Чего? — спрашиваю я, глядя на него.

Он, не отводя взгляда, пожимает плечами: типа, ничего. Потом что-то тихо говорит тётке на соседней полке и неожиданно спрыгивает вниз. Вдевает ноги в кроссовки. Садится рядом со мной на боковое нижнее. Молчит. И я не знаю, что ему сказать. И курить хочется.

— Ты куришь? — наконец спрашиваю я.

— Нет, — вот такой вот ответ.

— А я курю… — говорю я, доставая пачку и поднимаясь с места.

Он внимательно смотрит, как я кладу сигарету за ухо, и тоже поднимается. Одного роста со мной. И возраста приблизительно того же. Подстрижен как-то небрежно: видно, была совсем короткая стрижка, а потом волосы отросли как попало. Одет невразумительно, как и большинство людей в этой стране: серая рубашка с коротким рукавом, почти костюмного покроя брюки и кроссовки.

Я поворачиваюсь и иду в тамбур. Спиной чувствую, что идёт за мной. В тамбуре не так жарко, как в вагоне, зато накурено и шумно: несколько мужиков, размахивая сигаретами, спорят о последнем футбольном чемпионате. Я прислоняюсь к противоположной от них двери. Этот становится рядом. Закуриваю. Молчим. Темнеет.

За окном проносятся редкие деревья. За ними поле. То, чем засеяно поле: овёс, пшеница, рожь или что там — пожелтело. Видны оросительные машины на гигантских колёсах и чахлые фонтанчики воды, бьющие из них.

За полем — небо.

Мужики, продолжая спорить, выходят из тамбура. Успеваю выкурить полсигареты, прежде чем:

— Путешествуешь? — спрашивает он.

Я выдыхаю дым:

— А чё нельзя?

Он хмыкает. Потом:

— Куда едешь?

Отвечаю:

— Никуда.

— Значит, по пути.

Я выдыхаю дым:

— That why? — в смысле «Это почему же?»

— Becouse, — отвечает. В смысле «Потому».

Мля… Чё ему надо?

— Чё тебе надо? — спрашиваю наконец я.

Он словно прислушивается к моим словам. Потом лицо его проясняется, и он вдруг говорит:

— Ты художник, да?..

Он поднимает руку, сжатую так, будто держит в ней невидимый карандаш и чертит линии в воздухе. Словно рисуя невидимый узор:

— Ты рисуешь… Рисуешь на…

Он задумался и, помолчав пару секунд, произнёс:

— На коже… Ты татуировщик.

Грохот. Стробоскопные вспышки света. За окном проносится встречный пассажирский. В тамбуре, как в камнедробилке. Говорить всё равно не получится. Тайм-аут. Я достаю ещё одну сигарету.

За окном смазанная пульсирующая стена и…

Всё. Встречный прошёл.

— Чё тебе надо? — повторяю я.

Он не меняет позы и выражения лица:

— Ты уже давно в дороге?

— А ты? — спрашиваю я.

— Ты ведь не тот, за кого себя выдаёшь?

— Ты тоже, да? — говорю я и думаю, что более дурацкого разговора не припомню.

— Чуйка? — спрашивает он.

— Чего?

— Чуйка подсказывает?

Мля!.. Да что такое?!

— Ладно… — говорю я, — …удивил. Получилось.

Молчит.

— Слышь… — говорю я, — …ты не нервируй меня. А то когда я злюсь, я нехороший…

— А ты злишься? — безмятежно спрашивает он.

— Скоро начну, — говорю я и на всякий случай меняю опорную ногу для прямого в челюсть.

— Ты не злой, — говорит он.

— Ещё какой злой, — заверяю я его, а сам думаю: может, доказать? И пока примериваюсь (в челюсть и по яйцам? или в пузо и коленом?), дверь в тамбур открывается. Я ожидаю, что вернулись громкоголосые фанаты футбола, но ошибаюсь. Это та самая тётка, с которой трипует этот хрен.

— Можно, я тут постою? — спрашивает она, не глядя на меня.

Я слышу её голос впервые, и мне он кажется странным. Вернее, не голос, а интонации. Она сама какая-то странная. Никак не пойму, сколько ей лет. Походка, глаза и выражение лица не соответствуют друг другу. Чёрные волосы заплетены в косу. Чистое лицо. Длинные ресницы. Ноль косметики. Одежда вне времени: тёмная юбка по колено, серая блузка, застёгнутая на все пуговицы. Так одевались и в тридцатые, и в шестидесятые… Моя ровесница?

— Можно? — переспрашивает она. — А то мне там не нравится… Мне те двое не нравятся… Они нехорошие…

— Не бойся… — говорит он, — …они ночью сойдут.

— Я не боюсь… Просто мне там не хочется… Мне тут хочется… Можно?

Блин… Странно она разговаривает… Как… Как, кто?

— Можно… — говорит он. Потом делает движение головой в мою сторону, — …познакомься, Анна, это Александр.

— Здравствуйте, — она наконец переводит взгляд на меня.

Светлые глаза. Не поймёшь: голубые? или серые? Смотрит, не мигая, как… Как маленькая девочка, — понимаю я наконец и чуть наклоняю голову:

— Здравствуйте, Анна.

Она и руки не знает куда деть, как маленькая девочка. Но в целом — чуть тяжеловатые бёдра и довольно объёмная грудь — на первоклассницу не тянет. Хотя толстой её не назовёшь.

— Вот и познакомились, — говорит… э-э-э… как его там?

— Тебя-то как зовут? — спрашиваю я.

— Ну если ты Александр, я тогда Николай… — он протягивает мне руку. Обмениваемся рукопожатием.

— Можно, я буду называть тебя Сашей? — спрашивает Анна.

— Сколько угодно… — говорю я, — …а Николая я буду звать Коляном, да?

— Может, лучше Колей? Или как? — он и мягко проводит рукой по её волосам. Она улыбается. Хорошая улыбка. Я тоже улыбаюсь ей в ответ. Его улыбка — в глазах.

— Придумал… — говорю я, — …буду звать тебя Николя.

— Хорошо, — кивает Николя.

— Знаешь, Саша… — она смотрит мне в глаза, — …у меня сегодня день рождения.

— Да?! — я улыбаюсь ещё шире. — И сколько стукнуло?

— Мне сорок лет.

Держите меня крепче!!! Сколько??? Вслух:

— Ну, блин… Выглядишь гораздо моложе!

— Правда?

— Конечно, правда! — говорю я.

И это, действительно, правда. Впервые за последние десять дней.

— Юбилей… — я тушу тлеющий фильтр забытой сигареты в большой жестяной пепельнице на полу тамбура, — …нужно отметить. У меня в рюкзаке фляжка с коньяком… Пошли, а, Николя?..

Наши соседи уже укладываются спать, и мы, взобравшись на свои верхние полки, беззвучно чокаемся пластиковыми стаканчиками.

— С днём рождения… — понизив голос до минимума, говорю я.

— И за знакомство… — шепчет Николя.

— Ой! — громко говорит Анна и потом, смутившись, еле слышно:

— Оно горькое…

Я передаю ей конфету.

— Спасибо, — благодарно улыбается она.

Устраиваюсь поудобнее на подушке и, собираясь спать, слышу, как она тихо зовёт меня:

— Саша?

— Да, — я поворачиваю голову и вижу её лицо совсем рядом.

— А с твоим братом всё хорошо?

— С каким?

— С Димой.

Я некоторое время смотрю в её глаза.

— Да, Анна… с ним всё хорошо… Спокойной ночи…

— Спокойной ночи… — улыбается она, и я почти сразу засыпаю.


Во сне я вижу Кукурузник, собирающий кукурузу на

бескрайнем поле. Он бережно носит жёлтые початки

на своих крыльях и поёт им колыбельную. И мой брат

Дима — один из этих початков


Кто-то тормошит меня за плечо. Я открываю глаза и щурюсь от яркого света: все лампы под потолком вагона включены на полную мощность. Я слышу встревоженные голоса.

— Просыпайтесь! — говорит разбудивший меня. — Приготовьте документы…

На его плечах милицейские погоны.


Сейчас даже бабушки знают, что квартиры надёжнее продавать через агентства недвижимости. Даже бабушки знают, что деньги безопаснее хранить и перевозить с помощью пластиковой карты. Бабушки много чего знают, кроме рецептов варенья и того, что волосы после мытья нужно споласкивать уксусным раствором.

Мать Андрея Ищенко уже лет двадцать не обижалась, когда в трамвае к ней обращались «бабуля». Она бы с радостью посоветовала своему сыну Андрюше, как без особых проблем перевезти крупную сумму денег, но не могла этого сделать. Потому что две недели назад тихо отошла в мир иной в своём доме. Сын её, уже давно живший в другом городе, похоронил мать, продал дом по первому попавшемуся объявлению в газете, а деньги повёз к жене. Сам дом стоил немного, но земли вокруг него было целых шестьдесят соток. Поэтому денег получилось — небольшая спортивная сумка. Он взял эту сумку и поехал с ней в поезде.

А ночью, когда состав уже трогался с безымянного полустанка, где пропускал встречный товарняк, кто-то выдернул у Андрея сумку из-под головы, хорошенько дал в челюсть и, открыв дверь в тамбуре, выпрыгнул на ходу.

Сейчас Андрей Ищенко, держась за голову, рыдает в купе проводников. А сотрудники ЛОВД свердловской ж/д лениво опрашивают пассажиров вагона номер «8». Я тоже среди них.

Кроме сумки с деньгами в нашем вагоне отсутствуют те двое картёжников. Это выяснилось почти сразу. Сейчас проводник получает втык от начальника поезда за то, что взял безбилетников, а менты собирают наши паспорта.

— Извините… — говорит молодой сержант, — …это просто формальность. Мы сейчас перепишем ваши данные и сразу вернём.

Все понимающе кивают, отдают документы сержанту и судорожно ощупывают свои карманы и сумки. Спать уже никому не хочется. Пассажиры возбуждённо и громко разговаривают. По звучанию голосов я понимаю: все радуются, что беда приключилась не с ними. Молчим, пожалуй, только я, Николя и Анна. Но и нас пытаются втянуть в разговор.

— Нет, вы представляете! — высовывается из-за перегородки Тётя Радио. — Они же, вот тут же ехали!

Она кивает на полку, где резались в карты мыльноглазые.

— Мне они сразу не понравились! — говорит тот, из румяных толстяков, который женщина. Её клон мужского пола что-то бурчит.

Дядька с нижней полки, надев футболку с номером «7», тянется к стакану с остывшим чаем:

— Эти урки его, видать, давно уже пасли…

Он делает глоток, надевает очки, берёт карандаш и снова втыкает в свой кроссворд. Анна, лёжа головой к проходу, с интересом наблюдает за говорящими.

Николя, наоборот, смотрит в приоткрытое по случаю жары вагонное окно. Поезд продолжает двигаться по маршруту, и сквозняк слегка теребит края простыни со штампом «Свердл. Ж/Д». Небо начинает светлеть.

Я тоже лежу на своей боковой верхней. Моя голова в полуметре от лица Анны. Спать уже не хочется. Плейер погонять, что ли? Я шарю рукой по третьей полке над собой и достаю свой рюкзак. Копаюсь в его внутренностях и натыкаюсь на флягу. Во! Делаю глоток. Анна, заметив это, морщит нос. Я улыбаюсь, пожимая плечами. «Оно горькое»… Странная всё-таки. И ну хоть убейте — не дашь ей сорокулю. Или она с этим своим Николя, как и я, гоняет по ж/д и ищет свободные уши? Возможно нам действительно по пути.

— Артём! Хватит баловаться! — слышу я и, вздрогнув, инстинктивно поворачиваюсь на голос. Ф-ф-ф-ф-фу-у-у-у!.. Это, оказывается, молодая мама пытается угомонить малыша. Ф-ф-фу-у-ух!.. А я уж думал… Даже сердце ёкнуло…

Слышу, как менты начинают возвращать паспорта. Сержант несёт пачку документов на кожаной папке, словно на подносе. Берёт верхний в стопке, открывает, громко читает фамилию и отдаёт владельцу:

— Березин!

— Я.

Пауза.

— Осипов!

— Я!

Пауза.

— Березина!

— Я тут!

Блин… Как перекличка на утреннем построении.

— Головятин!.. Кто Головятин?!

— Я здесь, извините…

Небо за окном уже порозовело.

— Иванов!

— Я!

Надо, наверное, покурить сейчас.

— Марченко?

— Это я…

Сержант входит в наш закуток. Позади него маячит унылая физиономия проводника с ещё одной стопкой книжек в разноцветных обложках. Мент открывает очередную:

— Седашова!

— Это мой… — Анна протягивает руку и забирает свой паспорт.

Сержант берёт верхний в пачке:

— Мишин!

— Я! — говорю естественно я.

Но на полсекунды раньше, ту же самую букву алфавита произносит мужик в футболке с номером «7». Милицейская рука, потянувшаяся было ко мне, в нерешительности останавливается.

— Так кто тут Мишин? — нетерпеливо спрашивает сержант, тряхнув паспортом в

воздухе.

— Я! — теперь мы с мужиком произнесли это вместе.

Мент снова открывает первую страницу и читает вслух:

— Мишин Александр Борисович.

Я протягиваю руку:

— Мой.

Засовываю свой документ в боковой карман шорт.

— Мишин Евгений Иванович… — читает сержант в следующей книжице.

— Я… — мужик забирает её у сержанта и придирчиво рассматривает. Потом прячет в треники. Смотрит на меня.

— И снова, здравствуйте, — говорю я.

— Здарова… — он почесал шею, — …во интересно…

— Ну! — я слезаю с полки, собираясь идти курить. Он хмыкает:

— Никогда однофамильцев ещё не встречал… Только родственники Мишины у

меня попадаются…

Анна свесила голову со своей полки и смотрит на нас.

— Бывает… — говорю я. И вдруг, чувствуя неожиданный прилив знакомого вдохновения, говорю:

— …А я и родственников не встречал… Сирота я… Родители, когда мне было три года, на машине разбились…

Я вздыхаю. Николя медленно поворачивает голову и смотрит на меня. Я достаю сигарету из пачки и мелю совсем уж чушь несусветную:

— А воспитывала меня мамина мама… Ну то есть бабушка по маминой линии… Она с родственниками отца не в ладах была… Увезла меня к себе в деревню, и жил я там у ней… Так что, я даже родичей своих и не видел никогда… И ничего о них не знаю.

Я кладу сигарету за ухо и, собираясь уходить, заканчиваю:

— А сейчас и бабуля умерла… Так что один я остался…

Я делаю шаг в сторону тамбура. Мужик касается моей руки:

— Постой…

Останавливаюсь. У мужика странное выражение лица. Он смотрит на меня снизу вверх и медленно произносит:

— Тебя Саша зовут?

Краем глаза замечаю, что Николя, не мигая, смотрит на нас. Говорю:

— Да…

Мужик снимает очки и кладёт их на столик:

— А ты, случайно, не Бориса и Светланы сын?

Говорят же иногда — чёрт за язык дёрнул? Очевидно, в тот момент в мой язык вцепились сразу двое. Потому что:

— Да… Мою маму звали Света… — произношу я. Мужик, не сводя с меня глаз, похлопывает по сидению рядом с собой:

— А ну-ка, присядь.

Я послушно сажусь. Он опять напяливает очки на нос и какое-то время молча рассматривает меня. Потом, качая головой, произносит:

— Да… крутой был нрав у твоей бабули… Умерла говоришь, Марфа Васильевна?..

Я смотрю на Николя. Он еле заметно кивает. Что бы это значило? Снова перевожу взгляд на мужика и мямлю:

— А… вы… знали мою бабушку?..

Он несколько раз кивает головой:

— И не только её, сынок…

Сынок?

— И Бориса, и мать твою, Светлану, царствие им небесное… — говорит мужик и снимает очки. И снова надевает. Я смотрю на него. Взвод чертей, расталкивая друг друга, бросается к моему языку и я неуверенно:

— Дядя Женя?.. — выдаю в утренний эфир.

— Сашка! — говорит он. И вдруг неожиданно прижимает меня к себе. — Сашка!

Я вижу изумлённое лицо Тёти Радио, высовывающееся из-за перегородки.


HOME SWEET HOME

Помните, какой крик подняли вокруг падения орбитальной станции «Мир»? Все телеканалы, радиостанции и газеты следили за тем, как эта начинённая дорогостоящей, но устаревшей аппаратурой Пердуловина, преодолев атмосферу, стратосферу и что-то там ещё, рухнула в океанские воды. Помните, да? А когда произошло это событие, всколыхнувшее всю планету? В смысле, дата? А? Правильно. Не помните. Потому что эта информация на самом деле, нах, не нужна. Я сам не помню.

Помнит дядя Вася Газ Вода — единственный таксист деревни Уткино. Дядя Вася знает об освоении космоса всё. Он собирает вырезки из газет и журналов, помнит все даты запусков и приземлений и спит под портретом Гагарина. Он был лётчиком-испытателем, играл с Юрой в волейбол и вообще должен был лететь вместо него. Во всяком случае, так он говорит всем своим пассажирам.

Железнодорожная станция без названия и сама деревня Уткино находятся друг от друга в пяти километрах. Согласно статистике, это расстояние средний человек преодолевает за шестьдесят минут. Кому охота топать целый час с тяжёлыми сумками, особенно когда после дождя грунтовка превращается в месиво? Мало кому. Вот дядя Вася однажды прикрепил на крышу своей «Победы» оранжевый маячок, купленный в райцентре, и занялся частным извозом. Денег за свои услуги он берёт немного, поэтому клиентов хватает.

Почему его прозвали Газ Вода, не помнит никто. А сам он, если и помнит, всё равно никому не говорит. Его тёмно-синяя «Победа», купленная ещё в шестидесятые, — первое, что я вижу, сойдя с поезда.


Черти, дёрнувшие меня за язык, постарались.

Чушь, которую я молол своему случайному попутчику, оказалась правдой. Правдой в его понимании, конечно. Стопроцентное попадание.

Я — Сашка. Единственный сын его родного брата Бориса, погибшего двадцать пять лет назад вместе со своей женой Светланой. Тёща Бориса, Марфа Васильевна, мужа своей дочери и родственников его не жаловала. На свадьбе вышла нехорошая ссора, и после этого никто её больше не видел. Она-то и забрала неведомого мне Александра Борисовича Мишина, ставшего сиротой, к себе. Поэтому его (то есть меня) мой дядя и его семья последний раз наблюдали в трёхлетнем возрасте.

— А нам говорили, ты в Суворовском училище учился… — с любовью глядя на меня, говорил мне дядя Женя.

— Да… Хм… ушёл я оттуда… не понравилось… — лепетал я, смущаясь его объятий

и повлажневших глаз.

— Ну вот такой же вот ты был… — он поднял руку чуть выше полки, на которой сидел. — …А сейчас вымахал… Жена есть?

— Нет пока… — я вижу, как Николя спускается к нам, Анна всё так же наблюдает за происходящим со своей полки.

— А моя Ольга недавно замуж вышла… Да ты её не помнишь, наверное… Ей

годик был, когда ты её видел в последний раз.

Очень хорошо. У меня ещё и сестра есть.

— Дашке тоже уже пора… Всё носом вертит…

Ещё одна сестра.

А также тётка, брат и племянник.

Я хотел узнать, как это — быть другим человеком?

Я это получил.

И семью родственников в виде бонуса.

Я даже их увижу.

У моего дяди Жени завтра юбилей. Шестьдесят лет. И он не то чтобы пригласил — взял в охапку и, не слушая возражений, потащил новообретённого племянника Сашу к себе домой. Племянника и его друзей, с которыми он возвращался со свадьбы в Брянске. Колю и Аню.

Мой брат Дима ушёл.

Его больше нет. У меня новые сообщники. Я не знаю, зачем им это нужно, но они тоже врут. И мне это нравится.


Мы сходим на маленькой станции и бредём к синей «Победе», сверкающей на солнце хромированными деталями. Из неё выскакивает весёлый дедуган с седыми усами в кепке и с папиросой во рту.

Дядя Вася Газ Вода.

— Здорова, Евген, — кричит он.

— Здорова, Василь, — отвечает дядя Женя.

Я помогаю тащить его тяжёлую сумку. У Николя с Анной только маленький жёлтый чемодан. Дядя Вася открывает свой багажник. Мы его единственные клиенты — больше из поезда никто не вышел.

Ставим сумку. Газ Вода смотрит на меня.

— Что, Евген, женихов Дашке привёз? — говорит он посмеиваясь.

— Да это ж Бориса сын, Сашка, — сообщает дядя Женя.

— Ты шо! — водила хватает мою руку и энергично трясёт. — Вылитый Борька!

— Мне дядя Женя уже сказал, — говорю я, с трудом высвободив кисть из его мозолистой лапы. Знать бы ещё, как мой папа выглядел.

— А это Сашкины друзья, Николай и Аня…

— Здравствуйте… — теперь очередь Николя проверить не стариковскую хватку дяди Васи.

— Валентина обрадуется, — говорит наш шофёр, похлопывая меня по плечу.

Валентина, это моя тётка.

— Все обрадуются… Поехали уже… — дядя Женя открывает переднюю дверь.

И вот — едем по дороге, петляющей среди полей. Местность ровная. Люцерна до самого горизонта справа. Рожь — слева. Если дождя не будет ещё неделю-полторы, урожай погибнет. Земля сухая и крошится в руках. Стебли уже начинают приобретать нездоровый оттенок. Это сообщает со своего сидения дядя Вася. Он вообще трещит без остановки.

— А ты кем работаешь, а Сашка? — спрашивает он, глядя на меня в зеркало заднего обзора.

Я смотрю на Николя. Он пожимает плечами.

— Я художник, — говорю наконец.

— Пикассо, что ли? — посмеивается дядя Вася. — Картины рисуешь?

— Не… девок голых для журналов, — я кручу ручку, опуская стекло со своей стороны. — Курить можно?

— Кури… — дядя Вася бросает взгляд через плечо, — девок голых? С натуры?

— А то… — говорю я. — Ещё и деньги за это получаю.

— Во!.. И много платят?

— Достаточно… — я стряхиваю пепел в окно.

— А девки красивые?

— Ещё какие… — я пытаюсь не улыбаться. — Модели из «Плейбоя»… Знаете такой журнал?

— А то! — дядя Вася даже перестал смотреть на дорогу. — Мой Толька в городе каждый месяц покупает… Всю комнату девками завесил… И ты вот таких вот девах рисуешь?

— Ага…

— Так ты там себе жену, наверное, и нашёл? — он смеётся в усы. — Они ж тебе товар свой демонстрируют во всей красе… Есть что выбрать…

— Потому и не женюсь, дядь Вась, — говорю я, — всё выбираю и выбираю… А они не против… Даже по второму разу приходят…

Дядя Женя на переднем сидении начинает хохотать.

— Не… — говорю я, — я, правда, художник. Ещё и татуировки делаю…

Дядя Женя поворачивается ко мне:

— Я и смотрю все ноги себе разрисовал… Сам?

Это он про био-тек, выглядывающий из моих шорт цвета хаки.

— Сам…

— А мою машину разрисовать сможешь? — дядя Вася лезет в бардачок и достаёт журнал. — Вот, как на фотке.

Я рассматриваю глянцевую обложку: «Понтиак» с языками пламени, начинающимися от фар и вьющимися по всему кузову.

— Смогу, — говорю, — только для этого аэрограф нужен.

— А это ещё что такое?

Пока я объясняю, что такое аэрограф, мы преодолеваем оставшиеся километры до Уткино.

— Это клуб наш… — говорит Дядя Вася, и я вижу приземистое здание с афишей возле входа, — …а это почта… А это магазин.

Чёрный Яр номер два. Только пивная бочка возле сельпо в придачу. Анна крутит головой во все стороны. Она сидит посередине между мной и Николя. Который, скорее всего, такой же Николя, как я Саша.

Мы проезжаем всю деревню насквозь и, минуя воняющий навозом и мычащий коровник, снова выезжаем в поля.

Дом Мишиных стоит отдельно от Уткино. Не дом даже — хутор. Целое хозяйство: несколько гектаров земли, сараи с поросятами, часть пруда, перегороженного сеткой: там плещутся утки и гуси. По огромному двору бегают куры и бродят самоуглублённые индюки. И в центре всего этого — просторный одноэтажный каменный дом.

Мы обгоняем трактор, тянущий прицеп непонятно с чем, и примерно в километре от дороги я вижу нагромождение красно-ржавых смутно знакомых конструкций.

— Это комбайны туда старые сгоняют, — поясняет Дядя Вася, — …уже лет тридцать, наверное…

Кладбище комбайнов скрывается за лесопосадками. Мы сворачиваем в сторону от дороги, и я вижу крышу с трубой вдалеке. Дом моего дяди.

Мой дом.

Home sweet home.

Я смотрю во все глаза.

Моё сердце ёкает, и я понимаю, почему.

Я чувствую вдохновение.


В 1945 году тридцатилетний Иван Мишин, дойдя со своей разведротой до Берлина и написав на рейхстаге свое имя, поехал домой. В его родном белорусском селе своей хаты он не нашёл. Её не было. Как, собственно, и села. Как и его родителей.

Он постоял возле братской могилы, в которой немцы закопали всё население, не успевшее убежать в лес, поправил вещмешок, сел в поезд и поехал, куда глаза глядят.

Однажды в переполненном вагоне, среди фронтовиков, инвалидов, спекулянтов и воров он встретил совсем молоденькую девчушку с огромными зелёными глазами и русой косой. Она сидела на краюшке деревянной лавки, прижимала к себе матерчатую сумку и смотрела на золотую звезду Героя, прикрученную к груди Ивана.

— Зовут как? — спросил он.

— Катя… — тихо ответила она.

— А лет тебе сколько, Катя? — Иван достал кисет и стал мастырить самокрутку.

Девчушка ему понравилась.

Она стала ему женой и родила двух сыновей — Евгения и Бориса.

Осели они в Уткино, где после войны, как и везде, нужны были рабочие руки. Руки у Ивана были золотые — до сорок первого он работал каменщиком. Потому через два года сам построил себе дом возле пруда и стал в нём жить с молодой красавицей женой и двумя подрастающими мальцами.

Катюша была из раскулаченной семьи. Отец её сгинул в Сибири ещё до войны, мать умерла, а братьев и сестёр роздали по детдомам. Она так и не смогла их впоследствии найти.

Женой она была, как полагается, хозяйственной и ласковой. Иван с нежностью наблюдал за тем, как она хлопотала по дому и ухаживала за их детьми. А по ночам упивался её молодым телом в жаркой супружеской спальне. Она тихо стонала и шептала «миленький мой», чем доводила его до горячки: ни с одной женщиной ему не было так хорошо.

Он пережил её на двадцать лет и умер в год московской олимпиады.

Сыновья выросли умными и трудолюбивыми:

Борис стал строителем и уехал жить в большой город, а Евгений остался в родительском доме. Женился на местной учительнице Валечке, нарожал с ней детей и расширил хозяйство. Десять лет назад он взял в аренду землю и стал фермером. Держал три сотни поросят, втрое больше домашней птицы и, в общем, не бедствовал.

Валя же потихоньку преподавала в начальных классах и помогала мужу, чем могла.

Борис тоже женился, и у него с женой родился сын. Я.

Остальное известно.


Когда «Победа» остановилась недалеко от крыльца, дядя Женя повернулся ко мне:

— Узнаёшь?

По идее, я тут гостил однажды всё лето.

— Конечно… — я встречаюсь глазами с Николя и почему-то думаю, что я прямо как

Гекельберри Финн, который выдавал себя за Тома Сойера.

Мы выходим из машины, и к нам с лаем кидаются три мохнатые собаки.

— А ну, цыть! — крикнул дядя Женя, и они завиляли хвостами.

— Это Мальчик… это Мухтар… а этот рыжий — Рыжий… — пояснил мой родственник, потрепав каждую псину по загривку.

— О! — сказал он вдруг. — А это тётя Валя!

Я обернулся. Из дома, щурясь на солнце, вышла женщина. Она остановилась на крыльце и, вытирая руки о передник, рассматривала нас.

— Не узнаёшь? — крикнул ей дядя Женя, обнимая меня за плечи. Она пожала плечами, спускаясь по ступенькам.

— Ладно, мать, беги, обнимайся! — смеясь, сказал он. — Это твой племянник!

Он подтолкнул меня в спину:

— А ты чё, Сашка?! А ну, тётю Валю в охапку!

Тётя Валя всплеснула руками:

— Сашка?! — и повисла у меня на шее. Она схватила меня за щёки:

— Ну вымахал! А красивый-то какой! Офицер уже, небось? Капитан? Или майор?

— Не, тёть Валь, — я целую её в щёку, — я военным не стал…

Она погладила меня по бритой башке:

— И ладно… Ну вылитый Борька!

— Да, — сказал я, — дядя Женя мне уже говорил…

— Дашка! Ольга! — крикнула она вдруг и снова заключила меня в объятия.

Я почувствовал слабый запах ментолового шампуня, исходящий от её волос.

— А Генка где? — спросил дядя Женя у меня за спиной, доставая сумку из багажника.

— На пасеке, — ответил ему чей-то голос. Женский голос.

Я скосил взгляд: на крыльце стояли две девушки. Младшая в сарафане с подсолнухами и в белой косынке, из-под которой выглядывала русая коса. Старшая с тонкими чертами лица и чёрными волосами, собранными на затылке в большой узел.

«Мои сёстры», — подумал Гек Финн внутри меня. «Какие, однако, у меня… кхм… сёстры», — подумал я внутри Гека Финна, ощупывая взглядом их фигуры.


В доме, когда дядя Вася уже укатил, пообещав завтра на юбилее быть непременно, я украдкой рассматриваю как бы своих, как бы сестёр. Хотя почему «как бы»? Я Сашка Мишин, правильно? Правильно. Значит, они мне сёстры. Во всяком случае, для них я точно брат.

Дашка. Симпатичная. Даже очень. Глаза зелёные, волосы светлые… Зубы, когда улыбается, белые-белые… А губы такие, словно только что выскочила Дашка на мороз и — прыг сразу в жарко натопленную хату… В соку девка, замуж пора, как сказал дядя Женя. В соку… Ещё и в каком соку… Она босая снуёт по кухне, делая сто дел одновременно, и под её тонким сарафаном так колышется, что мысли о силиконе пропадают, не успев родиться. А когда она, накрывая на стол, наклоняется, я, словно снайпер, метаю бесшумный взгляд туда, где край ткани с подсолнухами неплотно граничит с полоской незагорелой кожи. Я прикрываю глаза: ф-ф-фу-у-ух…

Ольга. Красивая… Не такой как у Дашки — своей красотой. Красотой кинозвёзд сороковых годов. Таких рисовали америкосовские художники в те годы. Узкие, как у Дитрих, скулы… Чётко очерченный рот… Тёмные глаза. Тонкая фигура. Прямо классика…

— Мать! — кричит дядя Женя из глубины дома. — Где твоя наливка?!

— В шкафу! — отвечают со двора.

— Да нету её тут!

— Да как нету?! Там она!

Дашка ставит на стол кастрюлю и начинает разливать борщ в тарелки, изредка стреляя в меня взглядом. Я подмигиваю ей. Она улыбается.

Мои спутники сидят на диване рядом со мной.

— Я в туалет хочу, — тихо говорит Аня.

— Оль! — я встаю и подхожу к Ольге. — Где тут у вас санузел?

— Что? — она оторвалась от нарезки хлеба. — А… это во дворе.

Она показывает куда-то в сторону двери и тыльной стороной руки, в которой держит нож, вытирает лоб.

Аня идёт во двор, и Николя сопровождает её. У него странный взгляд, будто он прислушивается к чему-то. Я снова чувствую слабый запах ментола. Теперь он исходит от волос Ольги. Я смотрю на её затылок и замечаю маленькую родинку за ухом. Кхм…

Засовываю руки в карманы и начинаю бродить по этой гигантской кухне-столовой. На стенах несколько рамок со старыми фото. На одном снимке — солдат с орденами на груди. Рядом с ним молодая девушка с мягким взглядом. Иван и Катя. Дед Иван и бабушка Катя… Вот на кого похожа Дашка.

Я снова смотрю на родинку за ухом:

— Ты недавно замуж вышла? Да, Оль?

Она поворачивается ко мне.

— Да.

— А муж твой где?

— На собрание пошёл… У них по вторникам общая молитва…

Во… Молитва…

— Это где? — я подхожу к ней чуть ближе.

— В Уткино… У нас год назад проповедник приехал из Москвы… Церковь Обвинения называется… Семён записался… Ходит три раза в неделю…

Семён у нас, оказывается, сектант.

— А ты чего, не ходишь туда?

Она снова вытирает лоб рукой с ножом:

— Не хочу.

Дурак ты, Семён. От такой жены в какую-то секту бегаешь. Кхм… Что-то все мысли какие-то… Десять… нет — одиннадцать дней уже не трахался… А тут ещё такие… кхм… сёстры.

Вспоминаю об Окси и засовываю руки поглубже в карманы. Fuck… Не хватало ещё бродить тут с оттопыренными в интересном месте шортами. Окси… Как только об этой козе подумаю, сразу к другой голове кровь приливает… Как там она?.. Кстати!

Я иду к дивану и роюсь в рюкзаке. Достаю свой мобильник и включаю питание.

«Поиск сети»… Так и знал.

— Ой! Это у тебя сотовый, да? — Дашка заглядывает через моё плечо. Я чувствую

лёгкую упругость своим трицепсом. Бля! У меня сейчас точно встанет.

— Да, — я сажусь на диван, положив рюкзак на колени. На всякий случай. Она садится рядом, и теперь я чувствую тепло её бедра.

— Можно посмотреть? — она стаскивает с головы косынку и вытирает ею руки. — Никогда не видала!

Я протягиваю трубу ей.

— Ой! Какой маленький!.. А как тут? — она крутит мобильник в руке. Я забираю его обратно и захожу в меню «мелодии». Она слышит голос пакистанского муллы, и глаза её расширяются:

— Ух! На нём и так можно?

— Он и не такое умеет, — говорю я, — а ну-ка…

Я поворачиваю трубу к ней и жму на одну из кнопок:

— Щёлк… Теперь — «сохранить»…

— Смотри! — на заставке её лицо.

— Ой! — она заглядывает в экран. — Олька! Смотри! Он меня сфоткал! Прям телефоном!

Вторая сестра садится рядом со мной. Теперь части женских тел упираются в меня с обеих сторон. Ффу-ух! Это я правильно сделал, что положил рюкзак на колени…

Я делаю ещё несколько фотографий, снимаю видео и, чтобы окончательно их добить, показываю кусок выступления «Portishead». Они смотрят, широко раскрыв глаза.

— Красивая музыка… — говорит Дашка.

— А у тебя вот эта песня есть? — спрашивает Ольга, дыша мне в щёку, и напевает:

— Я и не зна-а-ал… Что любовь может быть жестокока-а-ай… А сердце таким

одиноки-и-им…

Да, мля, конечно. Его ещё тут не хватало. Может, ещё Мишу Муромова?

Снова вспоминаю Окси. Её сон про отрезанные бошки и члены длиной в три кулака с четвертью. Как там её попа поживает?.. И она сама?.. Вслух:

— Нет. Такой песни нету.

В комнату входит дядя Женя, зажав под мышкой, словно арбуз, пятилитровую бутыль:

— Ну что? Садимся за стол? Отметим это дело? А там и баня протопится…


«Шо бл*дь, то правда. Шо ебуть — то брешут», — говаривала Наталья, первый ребёнок в семье дяди Жени и тёти Вали. Родившаяся в середине шестидесятых, старшая дочь заставляла краснеть своих родителей перед односельчанами. Наташка, как и все последующие дочери, удалась девкой видной — чёрные, как смоль, волосы, вьющиеся до середины спины, стройная фигурка и озорные зелёные глаза. Она носила совсем короткие, по тогдашней моде, платьица и сводила с ума всех парней в Уткино своими точёными ножками и улыбкой. Все драки на местных танцах по субботам были из-за неё.

В тринадцать она выпила свой первый стакан портвейна.

В четырнадцать курила по пачке «Болгар табак» в день.

С девственностью она рассталась легко и беззаботно за год до получения паспорта: местный красавец Андрюша Черепенин затащил её на классический сеновал и очень удивился тому, как легко его член проскользнул в её лоно. Он так и не поверил, что был первым мужчиной Наташки, но всем на всякий случай рассказывал: «целку ей сбил я». Тем не менее, девственности она лишилась именно в ту ночь. По пшеничным кудрям Андрюши, его голубым глазам и губастенькому рту сохли ещё две сотни девственниц и вдов деревни. Поэтому, поимев Наташку Мишину ещё пару раз, он перестал приглашать её на танцы, катать на своём мотоцикле «Че Зэт» и занялся обработкой Маринки Фроловой.

Наташка отнеслась к этому факту легко. Она вообще относилась ко всему легко и беззаботно. Поэтому к концу того года в деревне Уткино не осталось ни одного парня, который хотел бы и не получил. Перетрахавшись со всем мужским населением подходящего возраста и закончив к тому времени школу, Наташка осмотрелась вокруг и заявила родителям, что едет в Москву учиться на швею.

— Ремня тебе надо, а не Москву, — пробурчал отец, буравя её взглядом, — знаю я, чему ты там будешь учиться.

Мать повздыхала и на третью ночь после дочернего заявления выбила из мужа неохотное согласие.

— Смотри, Валентина, — говорил он, отсчитывая деньги на обустройство дочери в

столице, — принесёт в подоле неизвестно чьё дитё, что делать будешь?

— Как это неизвестно чьё? — стараясь не злить мужа, смиренно отвечала Валентина. — Она ж его родит, значит, её дитё будет…

Муж Евгений даже перестал считать деньги в тот момент. Он так зыркнул на жену, что она опустила глаза в пол.

— Ну-ну… — зловеще произнёс он. — А ты, я вижу, уже к этому готова, да?

Скрепя сердце родители отпустили Наташку в Москву и даже проводили до поезда. Она чмокнула их в щёки, подняв на руки, поцеловала маленькую Ольгу и, процокав каблучками, взбежала по лесенке в вагон. Когда состав тронулся, она помахала всей своей семье из окна. Ей показалось, что это не поезд — перрон поехал назад, унося от неё троих самых родных людей. На самом деле Наташку провожали пятеро Мишиных, но ни она, ни её родители в тот момент об этом не знали. Валентина всплакнула вслед последнему вагону, и они на старом дедовском мотоцикле, трофейном «MC», поехали домой.

Выяснилось всё через две недели. Когда Евгений мыл руки после тяжёлого трудового дня, а жена сливала ему из большой алюминиевой кружки. Евгений подставил под воду голову, пофыркал, умываясь, и, вытершись полотенцем, глянул на жену:

— Ты чё, мать? Чё такая задумчивая?

Мать, рассеяно глядя на кошку Марусю, пересекающую двор с мышью в зубах, проговорила:

— Я Жень, кажется, того…

— Чего? — не понял Евгений.

— Задержка у меня… Две недели уже… — робко сказала она, глядя в глаза мужу.

На кратком семейном совете за ужином решено было рожать. Несмотря на то, что Валентине было уже тридцать пять.

— Пацан родится, назовём Иваном, — сказал Евгений, намазывая на хлеб масло, — а если девка — Дарьей, как твою мать.

На том и порешили.

— Ох, и живот у тебя! — однообразно шутила деревенская почтальонша Пимовна, принося письма от Наташки. — Часом не тройня?

Наташка исправно писала родителям, но из посланий её понятно не было: учится она в Москве? Работает? В конце каждого письма она приписывала: «Жду ответа, как соловей лета», — и оставляла отпечаток своей помады под текстом. По меняющемуся цвету её поцелуев можно было отслеживать столичную моду на косметику. Родители на её письма отвечали тот час же, но о беременности матери не сообщали: хотели сделать сюрприз.

В положенный срок — как раз после девятого послания московской дочери — Валентина разрешилась от бремени в райцентровском роддоме. Евгений мучился три часа на жёстком стуле в вестибюле, слыша крики жены где-то в глубине здания.

— Ну? — спросил он усталого акушера, когда тот с бригадой проходил мимо. — Мальчик? Или девка?

— Оба, — сказал акушер.

Так двадцать лет назад в семье Мишиных появились ещё два ребёнка. Дочь Дашка и сын Иван. Были они похожи друг на друга, но близнецами их назвать было сложно.

— Ну тебя, Пимовна! — сказала счастливая Валя почтальонше, когда та принесла очередное письмо от Наташки. — Накаркала!

— Если б я накаркала, — посмеиваясь, ответила Пимовна, — из тебя бы трое вылезли!

Наташка писала, что у неё всё хорошо, что писем больше отправлять не будет, потому что через месяц приедет и сама всё расскажет, и покажет.

— Чё это она нам покажет? — спросил отец, когда Валя прочла ему две тетрадные страницы текста, написанного рукой старшей дочери.

— Главное, нам есть что ей показать, — ответила жена, покачивая колыбельку с ворочающейся Дашкой. Маленький Ванечка спокойно сопел фирменным мишинским носиком.

Наталия приехала, как и обещала, через месяц. Отец, встречавший её с поезда, вёл мотоцикл молча всю дорогу до дома и, первым войдя в дверь, с размаху швырнул кепку на стол.

— Что такое? — Валя очень хорошо знала все выражения лица своего мужа. И то, которое она увидела сейчас, ей совсем не понравилось. — Не приехала, что ли?

Муж выпил кружку воды и, пройдя через всю комнату, сел на диван.

— Приехала, — наконец сказал он.

— А где ж она? — спросила мать, которой и звук мужниного голоса не понравился.

— Во дворе… — муж закинул руки за голову и улёгся на диване, глядя в потолок.

Потом закончил:

— В мотоцикле сидит… В коляске…

— А чё ж она там сидит? — спросила Валя, испытывая непонятное волнение.

— Сходи, посмотри, — ответил муж, надел очки и стал читать газету.

Заплакал малыш. И Валентина инстинктивно бросилась к спальне, но остановилась, сообразив, что плач доносится не оттуда. Она посмотрела на мужа: он упорно делал вид, что читает газету.

Наташке действительно было что показать. Она привезла из столицы маленького сына Генку и новенькое свидетельство о его рождении.

— Ну что, бабуля! — сказала она, внеся завёрнутого в одеяло мальца в дом и забыв

снять мотоциклетный шлем с головы. — Принимай первого внука!

Родители были в шоке. Но в ещё большем шоке была Наташка, когда увидела в родительской спальне Дашку и Ваньку — своих брата и сестру.

— Ой, какие! — она положила Генку на стол и склонилась над колыбельками. — А кто из них Дашка?

В этот момент Генка захныкал, и через несколько секунд вся троица орала в голос. Наташка схватила своего сына, мать Дашку. Прибежавший отец — Ваньку. Все принялись успокаивать малышей, но те всё равно орали как резаные.

— Спелись, — сказал Евгений, энергично потряхивая сына.

Вечером, сидя за столом, отец сказал, отодвинув тарелку с курятиной:

— Наталия… Ты знаешь, что я не одобряю твоё поведение… Но Генка наш внук, поэтому мы примем его, как родного… В Москву его везти незачем… Здесь ему лучше будет, на свежем воздухе… Тем более сама видишь… Обстановка сейчас подходящая…

Валентина с благодарностью посмотрела на него. Она сама хотела сегодня перед сном поговорить с мужем, но боялась этого разговора, ожидая скандала.

— Спасибо, — сказала Наталья просто.

Скандал всё-таки случился. Через месяц. Когда отец вытащил Наташку за волосы из под лафета с сеном, где она предавалась греху с одним из пяти колхозных трактористов.

— Бл*дища! — орал он, стегая её ремнём по ягодицам и наматывая чёрные, как смоль волосы, на свой немаленький кулак. — Хватит мать позорить, курва!

В тот же вечер Наташка собрала свои короткие платьица в чемоданчик и, не попрощавшись, ушла из дома.

Мать проплакала всю ночь и ещё год боялась упоминать при муже имя дочери. Она так и не сказала ему, что через неделю после отъезда Натальи ходила на станцию и узнала у кассирши, чьего сына когда-то учила, что Наташка купила билет на московский поезд. Больше она и Евгений свою старшенькую никогда не видели. Валентина вспоминала о ней каждую ночь перед сном и первые несколько лет даже плакала украдкой от мужа.

Евгений, когда гнев его улёгся, тоже вздыхал тайком. А когда праздновали совершеннолетие Генки, признался Вале, что жалеет о своём поступке. Валентина тогда разрыдалась: её материнское сердце обливалось кровью при мыслях о дочери. Ни одной весточки от родной кровиночки за шестнадцать лет!.. Где она? Что там с доченькой? Замужем, наверное, уже… А муж хороший ли? Не обижает её? И детки, наверное, есть…

— Простил бы ты её, отец… — сказала она сквозь слёзы.

— Да простил уже давно… — покачал головой Евгений. — Только как ей сказать об этом… адрес не знаешь?

Он втайне надеялся все эти годы, что жена потихоньку от него переписывается с Наталией. И когда узнал, что нет — расстроился ещё больше.

— Ей ведь тридцать пять в этом году, — сказала Валя, шмыгая носом, — это мне столько было, когда я её последний раз видела.

В этом мае в доме Мишиных отпраздновали сразу три двадцатилетних юбилея: Дашкин, Ивана, Генкин. По этому поводу было испечено три гигантских пирога. Одинаковых с виду, но с разной начинкой. Дашке — с вареньем из чёрной смородины, Ивану — с яблоками, Генке — медовый.

Дашка ещё сказала, уплетая свой:

— Здорово, что все мы майские…

И все очень смеялись, когда Генка добавил:

— Ага… Майские жуки…

Вообще в этой семье умели веселиться.


Наталия?.. Наталия навсегда осталась семнадцатилетней. Её лихое и хмельное турне по жизни оборвалось после трёх ударов остро заточенной финкой. У финки была чёрно-белая наборная ручка и долгая интересная судьба. Не такая короткая, как Наташкина жизнь. Никто из родных так и не узнал, что она закопана в лесополосе под Смоленском. В пяти метрах от знака «Аварийно опасный участок дороги».


Сварить Правильный Борщ, состоящий из множества ингредиентов — всё равно, что собрать действующий боевой вертолёт по чертежам журнала «Сделай сам». Не каждому дано. Дашке — дано.

Дашка.

Она с детства помогала матери по хозяйству и к своим двадцати годам умела всё, что положено уметь справной деревенской жене. Вот только замуж не спешила. Трижды уже приходили к Валентине и Евгению сваты — и трижды уходили ни с чем.

— Чего хвостом крутишь? — спрашивал отец строго. — Смотри, докрутишься, кому

нужна будешь?

— Отстаньте, папа, — говорила она обычно и, дёрнув косой (будто и вправду

хвостом крутит), выходила из комнаты.

Дашка девкой была не глупой и отлично знала, что нужна будет ещё долго. И даже знала кому: не было такого парня в Уткино, который отказался бы пошарить за пазухой у этой светловолосой зеленоглазки с пухлыми губами. Вон, как у неё там всё… Так и просится в ладошки. Хотя в ладошки вряд ли поместится.

Частенько, готовясь ко сну и раздевшись донага, она, расчёсывая свои длинные и мягкие, как лён, волосы, рассматривала своё отражение в большом старом зеркале. Она, как и все красивые девушки, знала, что красива. И хотя её лучшая подружка Любка Толокольникова частенько любила повторять, имея в виду себя:

— Ну и чё, што дура? Зато красивая! — Дашка знала, кто из них двоих по-настоящему хорош собой.

Сегодня после того, как все дела, связанные с приездом отца, были сделаны, а гости улеглись спать, она дольше обычного стояла возле зеркала. Гости… Аня её внимания удостоилась постольку поскольку, а вот брат этот неожиданный и его друг…

Про Сашку, сына дяди Бориса, она слышала. До их семьи дошёл однажды слух, что он поступил в суворовское училище, а как там дальше — никому известно не было… Она пыталась представить его себе, и всегда Саша Мишин являлся ей в образе молодого офицера, в отглаженной форме и почему-то с букетом красных роз.

А оказалось, он на офицера совсем не похож. Единственное, что у него от военного — просторные шорты защитного цвета с накладными карманами. В Уткино шорты никто не носил, поэтому выглядело всё это странно: и собачья цепь на поясе, и рюкзак за спиной, и татуировки… И говорит он не по-здешнему… И друг его Николай такой же. Молчит только… и глаза странные…

Они были совсем не похожи на местных. И на студентов из города, приезжавших на практику. И те, и другие обычно пялились на неё и свистели вслед, а эти, словно инопланетяне… Ей даже было чуть-чуть — самую малость — обидно, настолько она привыкла к одинаковой реакции незнакомых мужчин…

Брат-то ладно… а Николай этот? Неужели эта Аня лучше её?

Дашка отложила расчёску, откинула волосы за спину и отошла подальше от зеркала, чтобы увидеть себя целиком. Она крутанулась в одну сторону, потом в другую: ну вот… Там, где надо — кругленько. Там, где не надо — и нету ничего лишнего…

Она провела ладонью по своему животу и, выключив свет, легла в постель.

Дашка Мишина относилась к тому многочисленному типу женщин, которые в первые минуты знакомства с мужчиной решают: смогла бы я с этим или не смогла? А дальше — как получится. И уже проваливаясь в мягкую дрёму, она, снова вспомнив облик своего брата, вдруг подумала: с этим бы я смогла.

Потом она заснула. И снился ей сон, за сценарий которого порноконцерн Privat Video отвалил бы немалые деньги.


Тёте Вале даже в голову не пришло спросить Сашкиных друзей: «Спать вместе будете?» Раз племянник сказал, что Аня — девушка Коли, значит, вместе. А то, что колец на пальцах нету, так времена сейчас другие. И городские они опять же. У них там всё по-другому… Поэтому, отправляя обоих в баню и выдавая полотенца, сказала:

— Я вам в Генкиной комнате постелила. У него кровать шире.

Нюра никогда не была в бане и смутно представляла, что там нужно делать. А когда подошла к двери деревянного приземистого здания с дымящейся трубой, из неё выскочил раскрасневшийся дядя Женя и весело произнёс:

— Ну парок! Для себя никогда так не топил, как сейчас… ух! Дававй, Колян!

И они вошли внутрь.

Там лавочки, крючки для одежды, охапка берёзовых веток в углу. Прямо напротив входа — ещё одна дверь. От неё исходит ощутимо влажное тепло. Нюра присела на одно из деревянных сидений, прижимая полотенце к животу. Осмотрелась.

Он сел напротив.

— Это баня? — спросила Нюра.

— Да.

Она ещё раз осмотрелась:

— А что здесь делают?

Он стал стаскивать обувь, расстегнул рубашку:

— Здесь раздеваются…

Мотнул головой в сторону горячей двери:

— …Там купаются.

Он снял штаны и, оставшись совсем без одежды, молча открыл вторую дверь — оттуда на мгновение пыхнуло жаром и…

Хлоп! Нюра осталась одна. Она помедлила чуть-чуть и тоже стала раздеваться. Сложила юбку, блузку и бельё так, как учила мама. Осторожно приоткрыла дверь и, зажмурившись от пара, ударившего в лицо, вошла вовнутрь.

Когда открыла глаза, заметила Его, стоящего к ней спиной и намыливающего голову. В неверном свете круглого плафона под потолком его фигура выглядела размыто. Только три тёмных пятна на его узкой спине. Нюра никогда не видела выходящие отверстия сквозных пулевых ранений и тем более не знала, что выжить после них можно только чудом. Но ей почему-то казалось, что Это очень больно. Она медленно подошла к Нему — близко-близко — и легонько дотронулась до одной, словно втянувшей в себя кожу ранки. Он вздрогнул. И рука его с мылом остановилась.

— Больно? — спросила она, не отнимая кончиков пальцев от розоватого бугорка.

— Сейчас нет, — ответил он, не поворачиваясь.

Нюре уже приходилось раздеваться перед мужчиной — старенький доктор осматривал её несколько раз под присмотром мамы. И ни разу она не испытывала того, что испытала, когда он (вдруг!) повернулся.

И посмотрел. Так, будто всю охватил взглядом. От пяток на тёплом полу до кончиков волос.

Нюра никогда не была в бане, поэтому приписала всё: тепло в животе, горящие уши и странное в груди — незнакомой душной обстановке.

Но сейчас, лёжа в постели и чувствуя близость его кожи, прислушивалась к чему-то растущему под сердцем, уходящему в живот, выступающему на коже холодком, понимала — баня здесь ни при чём. Дело в ней самой. И слов для этого нет у неё. Будто это её, тёплое, бабье внутри, хочет что-то сказать, но не может. Ну не сказать — так просто сделать что-то…

Она лежала, смотря в еле светлый прямоугольник окна, и глаза её наконец начали слипаться, а дыхание выравниваться…

И снилось ей русло высохшей реки под полной луной, заливающей всё вокруг нездешним светом. И холм вдалеке, на котором горел нездешним огнём костёр. И она долго брела к этому костру. А когда подошла ближе, увидела странно одетых детей, сидящих вокруг пламени, разделённого ровно на три языка. Один из них — бледный, как сама луна, мальчик в чёрной пилотке и чёрном галстуке встал со своего места и, подойдя к Нюре, резко вскинул левую руку так, что ребро его ладони перечертило мраморный лоб наискось.

— Dub Votog! — торжественно произнёс он, сверля её чёрными глазами из-под замершей у лба руки.

— Adges Vvotog! — эхом донеслось от костра. И вдруг всё: и луна, и костёр — погасло… И Нюре стал сниться другой сон, где она брела по высохшему руслу реки под нездешним светом полной луны, а вдалеке…


Лежащий рядом с ней снов не видел

Он вообще не мог припомнить, когда последний раз видел сны…

Вокруг тончайшая паутина чьих-то снов…

И ещё что-то…

Это эфир… Словно чьё-то присутствие оставило след в пространстве… Слабый-слабый… Как запах цыплят в сарае, который держится десятилетиями после того, как их всех отправят на суп…

Кто-то свил гнездо в сердце этого дома когда-то и таился здесь… Несколько гнёзд? Одно?..

Эфир… Тончайшая паутина…


А Сашка Мишин, племянник дяди Жени, долго лежал, глядя в потолок, и думал: что я делаю?

Он слышал, как скрипнула постель в чьей-то комнате, и лежал минут десять почти не дыша. Он вставал и курил, открыв окно в ночь и слушая далёкий лай собак в деревне. А потом снова ложился… Под утро он подумал: чего это я? У меня отличный отпуск. Замечательный отпуск. И уже проваливаясь в сон: погощу пару дней и поеду… А может быть, недельку… или две…

И снилось ему длинное строение. А сквозь щели в потолке и окно без стёкол проникает лунный свет… И спящие птицы на насестах. И только слабый неприятный звук в углу, словно кто-то мнёт мокрый полиэтилен руками… И серая нечёткая фигура там, где звук, вдруг оборачивается… И дуновение лёгкого удивления оттуда — из угла… и вымазанные в сырой желток нечёткие губы с прилипшими хрупкими крошками скорлупы и…


Кричит петух. Уже утро.


Борщ & Whiskey & Все остальные

Я открыл глаза и долго потягивался всем телом, зевая и лениво посматривая в окно. Часов восемь утра. Небо чистое. Солнце уже почти убило всю зародившуюся предрассветную прохладу и высушило росу. Днём опять будет пекло. В мягкой постели валяться несравненно лучше, чем на верхней боковой, и я вот именно поэтому валяюсь примерно с полчаса. Потом, натянув шорты на голое тело, взяв зубную щётку и повесив полотенце на шею, иду во двор — умываться.

Прохожу мимо кухни-столовой и вижу тётю Валю и Дашку, гремящих посудой. На печи разогревается борщ. В сковородках что-то шипит и булькает. На столе — батарея бутылок. Дашка с помощью пластмассовой воронки разливает в них фирменный мишинский самогон из трёхлитровки. Я вчера тяпнул за ужином шесть стопок этого виски — «Чивас» отдыхает.

— Доброе утро, — улыбается моя тётушка и прикладывает ладонь к груди, — батюшки! Ну весь разрисованный! Не Сашка, а картинная галерея!

— Доброе утро, — отвечаю я, улыбаясь в ответ и почёсывая PsychoStarFucker ниже

пупка. Замечаю, как Дашка быстро зыркает на меня и сразу отводит взгляд. Потом опять — зырк! — зелёным из-под ресниц.

Смотри-смотри… Вот как выглядят семьдесят четыре килограмма мышц и три процента жира, хе-хе…

— Где тут у вас умывальник? — спрашиваю.

— У нас не умывальник, — отвечает тётя Валя, — там, справа от крыльца, кран. Семён насос в колодец поставил… Только смотри, вода холодная…

— Ага… — я поворачиваюсь к выходу и слышу:

— Господи! И на спине нарисовал!

Усмехаясь, выхожу во двор и бреду к крану. Фыркаю и подставляю голову под струю. Полощу рот. Вода действительно холодная — аж зубы ломит. Постарался Семён…

Семён. Мой ровесник и муж Ольги. Муж — объелся груш…

Правильные черты лица. Ровный нос. Ровный подбородок. Весь какой-то ровный… Водянистые глаза — радужная оболочка настолько прозрачная, будто её совсем нет. Только чёрные точки зрачков.

Вчера за столом — единственный, кто не притронулся к спиртному и молча хлебал из тарелки. Потом, когда я курил на крыльце, внимательно посмотрел на мою сигарету. А когда парились втроём в бане — я, дядя Женя и он — так же внимательно смотрел на мои тату. Есть такие: ничего не поймёшь, что он там шифрует в своей черепной коробке.

Но чуйка моя подсказывает: не одобряет он. Даже больше: я ему не нравлюсь. Ему ж не объяснишь, что пентаграмма на груди и цифра «13» в клубах огня на бицепсе — вовсе не то, что он думает. Я, наверное, порождение порока и ехидны, хе-хе… Пшёл, нах! Кто тут вообще родной племянник?..

Вытираю полотенцем все мокрые участки тела и вижу этого сектанта, ковыряющего сено в другом конце двора. Я машу ему рукой. Он кивает и отворачивается.


Семён. Пять лет назад он пришёл из соседнего Чернухино и устроился к фермеру Мишину наёмным работником. С обязанностями своими справлялся хорошо, платили ему исправно и обедать сажали за общий стол. Когда косил траву на дальних границах мишинского хозяйства, узелок с едой ему по очереди носили обе дочери дяди Жени. Потом эта обязанность незаметно закрепилась за Ольгой. И как-то само собой получилось, что два месяца назад они расписались.

— Ну наконец-то… — вздохнула Валентина. — А то совсем в девках засиделась…

Жили молодые пока с родителями Ольги, и привыкший к постоянному подспорью Семёна отец даже был этому рад: лишних рук в страду не бывает.

— Внука делать нам с матерью будете? — спрашивал Евгений, сидя за общим ужином.

Семён обычно молча ел, глядя в стол. А Ольга вяло пожимала плечами и прозрачно смотрела неизвестно куда. Она не походила на бойкую Дашку ни внешне, ни внутренне, но (и слава Богу, как думали её родители) и от старшей в ней ничего не было. Мужу досталась нетронутой, в этом и Валя, и Евгений были уверены. Так оно на самом деле и было…


Во дворе под навесом разожгли летнюю печь — жарить поросёнка на вертеле. Дядя Женя, проткнувший его сердце немецким штыком (хранящимся для этой цели ещё с послевоенных лет), вошёл в дом, вытирая руки от крови:

— Давай, мать, перекусим по быстрому и за Иваном поедем. Скоро Василий за нами заскочит…

За нами — это и за мной тоже. Я поеду с дядей за своим братом Иваном на «Победе» дяди Васи Газ Воды.

В доме и во дворе — суета. Должны приехать кумовья из Уткино и сваты из Чернухино, поэтому еды готовится много: женщины прямо летают вокруг. Торопятся.

Иван лежит в областной больнице. Ехать далековато, аж за райцентр. Поэтому обернуться нужно быстро и вернуться к приезду всех гостей. Мы торопливо хлебаем борщ из железных мисок, а на улице уже сигналит дядя Вася. Прыгаем в его машину и — поехали.

Я так и не понял, чем болен мой брат Ваня. Толком вчера об этом никто не сказал, а спрашивать я не стал.

Всю дорогу мы почти не разговаривали, и я смотрел на пролетающие за окном погибающие под солнцем посевы.

— Когда ж дождь уже будет… — бросает дядя Вася пару раз. В открытое окно врывается раскалённый воздух.

Пекло… Давно не было такого жаркого лета. Окси, наверное, со своей крыши не слазит… Валяется там, подставляя задницу небесному ультрафиолету… Как там она? Не задница… Окси…

В десяти километрах от райцентра сворачиваем в низину, проезжаем по бетонке и видим розовое двухэтажное здание.

— Приехали, — говорит дядя Вася, подруливая к чугунным воротам. На верхушке высокого забора, уходящего вправо и влево от нас, — колючая проволока. «Областная психиатрическая лечебница» — читаю я на строгой вывеске.


Иван. Родившийся на две минуты позже Дашки, этот мальчуган с пшеничными кудрями и вздёрнутым носом, рос здоровым и крепким. Новорожденная Дашка частенько орала по ночам, а этот — сопит в две дырочки и спит себе спокойно. С Генкой, своим племянником и одногодкой, они чего только ни придумывали в детстве: катались по двору на свиньях, стреляя друг в друга из деревянных ружей, спалили стог колхозного сена, а однажды взяли тайком дедовский наган и, расставив пустые бутылки на комбайновом кладбище, лупили из него по очереди, крича:

— Вот вам, суки!

Евгений позже, взяв свой ремень, хорошенько надрал обоим задницы. Тоже по очереди: сначала Ваньке, как идейному вдохновителю, а потом и Генке, как техническому реализатору.

Вообще Ванька был весёлым парнем и все шалости, за которые огребали оба друга, в основном придумывал он. Начитавшись книжек, эта парочка устраивала дальние походы римских легионеров и набеги монголов на неведомые земли. Однажды, сырой дождливой осенью Чапаев (Ванька) позвал Петьку (Генка) и сообщил, что нужно срочно выдвинуть полк в дальнюю ночную засаду. Поздним октябрьским вечером полк, обмотав копыта скакунов войлоком и вытащив шашки из ножен, тихо скакал по убранным уже полям, зорко поглядывая во тьму и сторонясь белогвардейских дозоров. Доехав до заброшенной чернухинской птицефабрики, красноармейцы разделились: Чапаев засел с частью отряда в старом курятнике, а Петька должен был отъехать на разведку в лес, погибнуть от предательской пули и вернуться под красные пулемёты уже белогвардейской, ничего не подозревающей дивизией.

— Зачем? — спросил тогда Генка, блестя глазами в сгущающейся тьме.

— А какой тогда смысл в засаде, балда! — ответил ему Чапаев, шевеля усами, и добавил раздражённо: Ладно! Потом я буду белым… Только не спеши!

Генка отправился в лес, добросовестно погиб и через полчаса вернулся «ничего не подозревающим белым отрядом». Он бродил по пустому двору птицефабрики и усердно ничего не подозревал: распрягал усталых лошадей, отдавал распоряжения адъютантам и говорил громко сам себе:

— Слушаюсь, Ваше Благородие!

А красные всё не открывали огонь из своих лихих пулемётов. И не вылетали из тьмы с криком «ура», размахивая верными шашками. Генка подождал ещё минут десять и, наконец, повернувшись к курятнику, крикнул Чапаеву недовольно:

— Ну блин! Скоро уже?!

Чапаев не ответил. Генка подождал ещё чуть-чуть и подошёл к провалу, ведущему внутрь длинного старого сарая без стёкол.

— Ванька! — позвал он, и ему стало неуютно: уже совсем стемнело и начал накрапывать холодный дождь, попадая за шиворот.

— Ванька, хватит уже… выходи! — крикнул он в сарай.

Тишина.

Генка включил фонарик с почти севшими батарейками и осторожно вошёл внутрь. Где-то что-то капало, а запах в брошенном двадцать лет назад курятнике был неприятным. Генка, поёживаясь, пошёл по проходу между поросшими паутиной и пылью пустыми насестами, еле различая в тусклом круге света окружающее. У самой дальней стены он обнаружил Ваньку. Тот сидел прямо на грязном полу, обхватив колени руками, и молча смотрел на склонившегося над ним Генку.

— Ты чего… Вань? — спросил его тот испуганно.

— Где Жзик? — выпалил Ванька вдруг. Генка от неожиданности вздрогнул:

— Чего?

— Где Жзик? — спросил ещё раз Ванька.

И это единственная фраза, которую он произносит в окружающее его пространство последние восемь лет.


О том, что с Иваном Мишиным что-то неладно, в Уткино узнали часов в двенадцать следующего, дождливого дня. Именно в этот час его мать Валентина вбежала на почту и заказала разговор с областью. И три почтальонши деревни Уткино, оказавшиеся в это время там, внимательно прислушивались к тому, что она сбивчиво говорила в единственной кабинке межгорода.

Часа через три на «буханке» с красным крестом из Сватово приехал хмурый дядька в белом халате и очках. В Сватово находилась специализированная областная психбольница, от одного упоминания которой всех призывников, косящих армию на «7 Б» (то есть «на дурку») бросало в пот. Все, кто изображал неустойчивую психопатию и шизофрению особенно упрямо, в конце концов всё-таки оказывались здесь с военкоматовским направлением в руках. А после рассказывали такие жуткие вещи, что некоторые особо слабые духом сразу сдавались военкому и с лёгким сердцем уходили два года бегать в сапогах с автоматом.

Дядька в очках и белом халате был Сергеем Николаевичем Егоровым, главврачом упомянутого учреждения. Он вошёл в дом и присел на табурет прямо напротив Ваньки, не вынимая рук из карманов своего халата.

— Что тут у вас? — спросил он у родителей, тяжело глядя на их младшего сына.

— Где Жзик? — спросил сын, глядя в никуда.

Доктор Егоров за свою долгую медицинскую карьеру разоблачил столько изощрённых симулянтов призывного (и не только) возраста, что удивить его было сложно. Если бы звонок поступил непосредственно в его больницу, он бы выслушал всё до конца, сказал «до свидания» и просто положил трубку. Но Валентина позвонила в область, и уже оттуда Сергея Николаевича попросили съездить на вызов. Он как раз пил чай и был страшно недоволен, что нужно было влезать в резиновые сапоги и ехать за тридцать пять километров в дождь. Вызов был какой-то невнятный, и доктор Егоров всю дорогу думал, что через пять минут его пребывания в доме лодырь, отлынивающий от школы, будет барахтаться к верху задом меж отцовских коленей и орать после каждого удара розгой «папочка-прости-я-больше-не-буду».

— Что тут у вас? — спросил он, наследив огромными сапожищами и усевшись на табурет.

Он выслушал всё по порядку: как обмирающий от страха Генка прибежал домой и позвал деда Евгения, как оба они поехали к птицефабрике на мотоцикле и нашли Ваньку, сидящим на полу тёмного курятника. Как безрезультатно тормошили его там, привезли домой и опять тормошили здесь. Иван ни на что не реагировал и только спрашивал, как сейчас у доктора:

— Где Жзик?

Егоров позвал Генку. Внимательно выслушал и его.

Всё это время он, не отрываясь, глядел на виновника переполоха. Потом он грузно поднялся и осмотрел Ваньку Мишина, поворачивая его так и этак, беря за руки и водя молоточком перед его бессмысленными глазами. Закончив, разогнулся и задумчиво взялся за подбородок.

— Ну что, доктор? — спросила его Валентина, обеспокоенная выражением лица Егорова. — Что вы ему пропишите?

Доктор, помолчав с минуту, медленно ответил:

— Когда ехал сюда, хотел прописать хорошего ремня вашему симулянту… Да дело в том, что он не симулянт… Я забираю его с собой. Прямо сейчас…

После этого седых волосков на голове Валентины стало больше: Иван был вторым её дитём, из-за которого она плакала иногда ночами.

Егоров прочитал за длинную карьеру десятки книг по своей теме и даже сам выступил соавтором «Учебника современной судебной психиатрии» — библии его молодых коллег. Но единственное, чего он добился, испробовав на своём пациенте всё (от Сибазона и Аминазиана — до радикальных американских препаратов) — это то, что из глаз Ванькиных исчезла эта пугающая его родных пустота, и взгляд его стал более осмысленным. Через время Егоров разрешил родителям забирать сына к себе: ненадолго и только по праздникам.

Дома за столом Иван мог застыть с ложкой на полпути между ртом и тарелкой и сидеть так какое-то время, словно прислушиваясь к чему-то. Лицо его всегда хранило одно и тоже половинчатое выражение: то ли он не до конца сосредоточился, то ли не до конца расслабился. Вечером его сажали со всей семьёй перед телевизором, но происходившее на экране его, кажется, не волновало. Он ложился спать, а на следующее утро терпеливо ждал, когда отец отвезёт его обратно.

И только всё спрашивал:

— Где Жзик?

Это первое, что услышал от него я, как только он вышел в сопровождении дяди Жени из ворот и осторожно сел на заднее сидение рядом со мной. Всю обратную дорогу дядя Женя рассказывал Ивану разное. Как Рыжий, Мухтар и Мальчик поймали куницу недалеко от пруда. Как кошка Дашка, тёзка его сестры, недавно окотилась, и всех котят решили оставить себе, а не топить в ведре, как обычно. Как мама заранее связала ему тёплый свитер и варежки для зимних прогулок по больничному двору.

Я молчал и прислушивался к необычным ноткам в голосе дяди Жени.

Я вспомнил Окси и то, как мы смеялись над нашими придуманными Голосами.

Сейчас, смотря в окно на бескрайние выгорающие поля и чувствуя присутствие Ваньки слева от себя, я понял, что слышу не придуманный, а самый настоящий Голос.

Голос Любящего Отчаявшегося Отца.

«Ну что? Тебе смешно?» — спросил Гек Финн внутри меня.


Большой стол накрыли в доме — в самой большой комнате, где в сервантах стояли книги, графины и рюмки в виде рыб с жадно открытыми ртами и светящиеся в темноте фигурки орлов и оленей.

— Да где Генка?! — в который раз спрашивал принарядившийся по случаю дядя Женя, сидя на почётном месте у телевизора.

Стол уже был почти готов: в центре на большом блюде лежал только что снятый с вертела поросёнок, в мисках дымился молодой картофель, потели бутылки без наклеек с известным всем присутствующим содержимым. Дашка с Ольгой внесли последние тарелки с мелочью: огурчики, помидорчики, зелень.

Кумовья-сватья, Иван, племянник с друзьями и сам юбиляр уже уселись вокруг. Ждали только Генку, который всё никак не ехал со своей пасеки. Я изредка перекидываюсь фразами с сидящими за столом и вдыхаю запахи еды: жрать уже охота. По радио муж нашей оберпевицы сменил собой дешёвое подражание народной музыке и теперь выводит своими голосовыми связками «made in Болгария» про то, что Единственная его, солнцем озарённая, и что срывая якоря… и так далее. Но даже это мне не портит аппетит: я хочу есть. И от местного Black Label крепостью под 60 ° тоже не отказался бы.

Тётя Валя что-то тихо говорит Ивану, ласково поглаживая его по голове. Кошка Дашка молча трётся о мою ногу, выпрашивая кусочек. Сестра Дашка так же молча трётся о меня взглядом. Я вообще-то умею распознавать женские взгляды, и этот — зелёного цвета — мне тоже знаком. Хм… Только ему не место здесь и сейчас, да ещё по отношению ко мне… Я ведь, так сказать, кузен…

А кузина Ольга — прямо настоящая Кузина. Оделась в какое-то платьице, сделала причёску и сидит тут, словно это она придумала pin-up. Странный взгляд у моей кузины. Но лицо то, что нужно для моего pin-down. Я сразу, с ходу, придумываю пять положений, в которых бы запечатлел её в своём альбоме… Только не в этом платье. Вообще без платья. Волосы лучше растреплем… Нет — даже сделаем влажными от пота. Помаду — размажем по губам… А странные глаза? Странные глаза мы нарисуем закрытыми: во всех пяти чудесных положениях это совсем не будет выглядеть странным. Я чувствую знакомое покалывание в паху, но всё равно исподтишка слежу за ней. Как она сидит, поправляя и без того сто раз поправленные приборы на столе. И как выходит из комнаты, заметив, что чего-то не хватает. Я провожаю глазами её ягодицы, туго обтянутые тёмной тканью, и перехватываю взгляд Семёна… Чё вылупился? Что я, на сестру не могу посмотреть? Смотрит он… Иди, груши ешь…

Николя тоже сидит и смотрит. Сидит рядом со мной. Смотрит на Ивана. Кузен мой позволяет кормить себя куриной ножкой, и не понятно: слышит ли он свою маму.

И вот, когда дядя Женя набирает в грудь воздух, чтобы опять задать самый популярный вопрос дня, я различаю тарахтенье мотоцикла во дворе и радостныё возглас Ольги:

— Генка приехал!

— Наконец-то! — дядя Женя кивает Васе Газ Воде, и по тому, как тот с готовностью

хватает первую бутылку, ясно: тяпнуть шофёру не терпелось уже давно. Забулькало в стаканы. Застучали ложки.

Я слышу шаги в коридоре, громкий низковатый голос:

— Где мой любимый деда?!

И вижу улыбающегося дядю Женю: внук приехал.


Первый и единственный внук Евгения и Валентины, привезённый непутёвой Наташкой из Москвы, был дитём трудным. Семью свою он очень любил, и тёток обеих, и бабушку с дедом, хотя бабулю всегда называл «мама Валя» и только Евгения — ласковым «мой деда». Вот, пожалуй, и все, кого он любил. Друзьями его с юных лет стали дядя-ровесник Ванька, да ещё Толик — сын дяди Васи Газ Воды. Толик был глухонемым от рождения, и все в Уткино звали его Тольча Нямой.

И он, и Генка так и не смогли поладить с местной пацанвой, и всё детство проходили с расквашенными носами и свинцовыми кастетами в карманах, которыми тоже распушили немало ноздрей и устроили повальную недостачу зубов во ртах малолетних уткинских жиганов. Ванька, естественно, был на стороне племянника и друга и участвовал во всех битвах до известного случая. Вражда, зародившаяся в сопливом возрасте, уже в более скрытой форме перетекла в отрочество, а потом — в юность. Правда, в последнее время яростных стычек не случалось, но и Генка, и Тольча ходили на стороже. И даже на всякий случай носили в своих карманах кое-что посерьёзнее кастетов. То ли этот факт, то ли то, что оба друга выросли в здоровенных лосей с кувалдами вместо кулаков (которыми без устали лупили по самодельному боксёрскому мешку на заднем дворе), но вот уже три года стороны находились в состоянии Холодной Войны.

А тогда, в детстве, Генке пришлось не сладко.

И когда далёким первым сентября он пошёл в свой первый класс, ему было очень нелегко. Он сел вместе с Ванькой за парту в своём 1-ом «А» и добросовестно вычертил в тетрадках в косую линейку все необходимые палочки и кружочки. Его бабушка Валя преподавала за стеной, она в этом году приняла параллельный 1-й «Б». А после вела рисование и историю для четвёртых. Поэтому после школы Генка с Ванькой пошли домой одни. Помахивая одинаковыми портфелями, они дошли до магазина, купили мороженное и двинули пешком за коровником через два поля, и всё — вот он дом. Сразу за коровником, возле кучи навоза, их ждали. Кричащего Ваньку прижали за руки и ноги к земле, а Генку избили и окунули в свежую коровью лепёшку лицом.

— Не ходи в нашу школу! — бросили ему на прощание.

— Упал, — сказал он, объясняя маме Вале и любимому деде свой вид.

Точно так же он упал второго сентября. И третьего.

— Упал, — говорил он, блестя глазами, в ответ на все вопросы.

Ванька вздыхал, стоя рядом.

Генка выдержал неделю. Когда минули первые школьные выходные, Валя, наблюдая, как её внук и сын обували начищенные ботинки, вдруг прижала их достающие до её живота стриженые головы к себе и сказала:

— Я вас домой провожать буду, хотите?

Генка помолчал пару секунд и отрицательно покачал головой:

— Нет. Они подумают, что я испугался.

— Кто «они»? — спросила Валя, чувствуя закипающий гнев: она была готова порвать

уткинских зверёнышей в детском обличье.

Генка, помолчав ещё несколько мгновений, сказал:

— Я больше в школу не пойду. Так будет лучше.

— Кому лучше? — спросила Валя, испытывая необъяснимую горечь.

— Всем, — ответил Генка. И больше ни разу не переступил порог уткинской СШ № 22.

Он получил своё среднее образование на дому. Бабушка его после преподавания в школе и работы по дому входила в его комнату-класс, где на стене висел географический атлас и портрет Пушкина. И Генка вставал из-за стола, приветствуя свою учительницу.

— Садитесь, дети, — говорила она. И они начинали учить стихи, искать на картах Венецию и складывать цифры. И не было у Валентины более благодарного ученика за всю педагогическую карьеру. Генка без проблем одолел курс начальной школы, и Валентине с дедой скоро пришлось приплачивать учителям старших классов за еженедельные занятия с их внуком на дому. В понедельник он осваивал химию, во вторник — физику, в последующие дни — все остальные предметы.

Он помогал Евгению по хозяйству, гонял на велике или висел на турнике.

— Это моя физкультура, — говорил он, широко улыбаясь, — я сам физрук!

И напрягал бицепс, приставая к Евгению:

— Попробуй, деда!

Генка оказался прав: так всем было лучше. Единственное, что его тревожило — это то, что из-за своего частного образования он не стал ни октябрёнком, ни пионером. А ему до дрожи в руках хотелось Стать. Ванька, который учился в школе, равнодушно ходил в небрежно повязанном галстуке. И даже Тольча в своём интернате для детей с нарушениями слуха и речи был принят в пионеры под безмолвный для него бой барабанов.

А Генка — нет. Но ему хотелось. До дрожи в руках хотелось. Он иногда надевал белую выходную рубашку, вот именно дрожащими пальцами завязывал Ванькин алый галстук у себя на шее и, стоя перед зеркалом, поднимал правую руку в пионерском салюте.

— Будь готов, — говорил он сам себе. И отвечал себе же:

— Всегда готов.

Вся семья знала об его мечте, и Валентина, как-то спросила его:

— Ну хочешь я тебе куплю хоть сто галстуков?

Генка отрицательно помотал головой:

— Нет. Так будет не честно.

Той же ночью Генке приснился сон: будто бредёт он по пустынной местности, и только нездешняя луна в нездешнем беззвёздном небе следует за ним, заливая всё вокруг ровным нездешним светом. Он спустился в русло высохшей реки и шёл, рассматривая свою тень на растрескавшемся дне. И давящее в барабанные перепонки космическое безмолвие окружало его. А потом он поднял глаза.

Мальчики и девочки в чёрных пионерских пилотках и чёрных галстуках молча стояли на холме и смотрели на него. Чёрный пионерский стяг неслышимо развевался в руках знаменосца. Барабанщики сжимали в мраморных руках палочки и придерживали свои инкрустированные серебром барабаны. Горнисты прижимали к груди титановые горны, ловящие отблески луны. И все Они смотрели на Него. И глаза на их белых, как мел, лицах были словно уголь из самого глубокого штрека, самой глубокой шахты.

— Здравствуй, Гена, — сказал мальчик, стоящий впереди всех.

— Здравствуйте, — ответил он, — а откуда вы знаете, как меня зовут?

— Мы всё про тебя знаем, — сказал мальчик.

— А кто вы? — спросил Генка.

— Мы Секретные Пионеры, — ответили ему. И ответ этот медленно растворился в пространстве. И Генка почувствовал, как знакомо дрожат его пальцы. Он хотел ещё что-то спросить, но язык словно покрылся льдом.

— Мы слышали о тебе, Гена, и знаем, что ты честный, хороший мальчик. Ты хорошо учишься и не бросаешь товарищей в беде. Ты не ябеда и верный друг. Только таких принимают в пионеры.

— Но я не пионер… — смог выдавить из себя Генка, глядя в глаза мальчику.

— И это мы знаем, — сказал тот и, сделав шаг назад, присоединился к своим товарищам. Тогда подал голос знаменосец.

— Мы все хорошо учились. Мы честные и верные друзья. Мы знаем о твоей мечте. А сейчас мы пришли к тебе и спрашиваем:

— Ты хочешь быть Секретным Пионером? — в один голос произнесли мальчики и девочки в чёрных пилотках. И вопрос этот медленно растворился в пространстве.

— Да, — ответил Генка, испытывая необъяснимую вибрацию всего тела.

— Клянёшься Никогда, Никому Не рассказывать о Нас?

— Клянусь! — горячо сказал он.

И тогда одна из девочек подошла к Генке и повязала на его шею чёрный галстук. Она подняла левую руку в пионерском приветствии так, что ребро её ладони перечертило мраморный лоб наискось.

— Дуб Вотог! — торжественно произнесла она, сверля Генку своими глазами цвета

Тьмы из-под замершей у лба руки.

И Генка уже знал, что ему нужно ответить.

— Адгес Ввотог! — сказал он, вскинув левую руку и чувствуя слёзы на своих

щеках.

— Адгес Ввотог! — эхом повторили все мальчики и девочки. И барабанщики забили в свои барабаны. И горнисты затрубили в свои титановые горны, ловящие отблески луны. И Генка, упав на колени и уже рыдая от счастья, поцеловал край чёрного пионерского знамени.

— Запомни Гена, теперь ты Настоящий Секретный Пионер, — сказали ему.

— Запомни Гена, — Никогда, Никому Не рассказывай о Нас, — сказали ему.

— Запомни Гена, — сказали ему, — когда придёт Время, ты увидишь Секретный Пионерский Костёр. Иди к нему и ничего не бойся. Мы будем ждать тебя возле огня.

— А когда оно придёт? — спросил Генка, ощущая невыносимую радость и горечь одновременно.

— Оно Придёт, — низким и долгим баянным аккордом прозвенело в его ушах, и луна за Генкиной спиной погасла.

И он проснулся, чувствуя солёное, мокрое и горячее на своих губах.

Он больше никогда не просил у Ваньки его алый галстук. И, засыпая, первое время ожидал увидеть дно высохшей реки под ногами, а вдали — серебряное пламя, разделённое на три ровных языка.

Ему снилось всё что угодно, но не луна в нездешнем беззвёздном небе. И он понял, что Время ещё не пришло. Что Оно не торопится. И что всему Оно своё.


Генке спешить было некогда, и он жил своей обычной жизнью дальше. Он учил уроки, помогал своему деде, гонял по округе на прадедовском трофейном «MC» и постепенно вышел из пионерского возраста, так и не узнав о «пионерском расстоянии». В пятнадцать лет он закрыл последний учебник стандартной школьной программы и сказал:

— Всё, мам Валь… Делай мне экзамены.

Валентина, как и было заранее уговорено с директором школы, привела в дом одного за другим учителей, принимающих в СШ № 22 выпускные экзамены. Генка сдал все. А ещё через время директор школы, в сарай которого перебрались пятеро самых отборных мишинских поросят, вручил Валентине Генкин аттестат о среднем образовании.

Поступать он никуда не поехал. Зато выучился по самоучителю играть на баяне и даже сочинял свои песни. Мог сварить самогон по собственному рецепту и варил его. А потом однажды попал на пасеку к деду Ануфрию и загорелся: хотел делать свой мёд. Он упорно осваивал это непростое ремесло, мотаясь на мотоцикле между далёким хозяйством Ануфрия и домом. И уже пару лет практически жил там, изредка наезжая к маме Вале, своему деде и тёткам. Засыпая над учебником по пчеловодству, он уже не вспоминал о луне над руслом высохшей реки. А если и вспоминал, то казалось всё это полузабытым детским сном. Да, собственно, и было полузабытым детским сном. Вот только он Никогда, Никому Не рассказывал о Нём.


…я различаю тарахтенье мотоцикла во дворе и радостный возглас Ольги:

— Генка приехал!

Я слышу шаги в коридоре, громкий низковатый голос:

— Где мой любимый деда?

И Генка Мишин входит в комнату. Первый внук в семье Евгения и Валентины. Сын старшей Натальи. Мой двоюродный племянник и друг Тольчи Нямого. Он вошёл, и я понял, почему парень получил домашнее образование и лишён был чести стоять под знаменем пионерской дружины села Уткино.

— Это Джим! — вдруг радостно завопил Гек Финн внутри меня.

Генка Мишин был чёрным, как ночь. Как сама Мама Африка.

Он был чёрным.


Пили и гуляли допоздна. Как полагается. Дядя Вася Газ Вода, который из-за своего шофёрства употреблял редко и отрывался на всю катушку примерно раз в полгода, вливал в себя рюмки без остановки. Потом заставил Генку сбацать «Яблочко» и выделывал кренделя ногами, пока не зацепился за стул и не грохнулся. А потом кричал упрекающей его жене:

— Что я, не могу погулять на свадьбе лучшего друга???

— Осподи! Василий, горе ты моё, какая свадьба? — качая головой, говорила жена. —

У Евгена юбилей сегодня!

Но идея всем понравилась, и дядю Женю с тётей Валей заставили целоваться, крича хором:

— Горька!

Потом развесёлого шофёра увели спать, а следом за ним и Ивана. Я пил и кричал вместе со всеми. И мне хотелось пить и кричать ещё больше.

Новое имя.

Новая семья.

Я хотел этого? Я получил.

Целую семью, в самом начале игры.

Без прохождения нудных миссий и собирания мелких бонусов.

Целая семья. Ещё и какая.

Я смотрю на них, смеюсь с ними, сижу за одним столом. Я с ними. Мне весело. Мне зашибись.

Аня улыбается, хлопает со всеми танцующему Дяде Васе и кричит «Горька» моим дяде с тётей.

Целая семья. Ещё и какая: брат-шизоид, племянник-ниггер и сёстры с платного порно-сайта.

Я смотрю на всех и улыбаюсь. Обнимаю за плечи сидящего рядом Николя:

— Ты чё такой? Не весело, что ли?

Его глаза совсем близко:

— Весело.

Я слегка тормошу его, наливая себе свободной рукой новую порцию самогона:

— А чё такой грустный?

Он пожимает плечами.

— Я вовсе не грустный.

Вливаю в себя one drink whiskey. Думаю: ёп-тыть, я же ни фига о нём не знаю…

— Ёп-тыть, Николя… — говорю ему почти в самое ухо. — Я же ни фига о тебе не знаю.

Он пожимает плечами.

— Слушай… — я опять наклоняюсь к его уху. — Тебя же не Николай зовут, да?

Он молчит недолго, рассматривая мой нос. Потом говорит:

— Ты вот зачем пьяный со мной об этом разговариваешь, а Саша?

— Я не пьяный… — мотаю я головой. Инспектирую количество алкоголя в организме. — Не-е… не пьяный… только слегка зацепило…

Говорю совсем тихо:

— Я не пьяный. И не Саша.

Он так же тихо отвечает:

— И я никакой не Николай.

Потом, не меняя позы и не повышая голоса:

— Ну и место ты выбрал поговорить.

— Ты чё, — говорю я, — конспирейшн из май джаб, браза. Нас тут, наоборот, никто сейчас не услышит… разговаривают между собой два друга, о том — о сём… Чё тут такого?..

— А мы с тобой друзья? — он всё так же смотрит на мой нос.

— Ну не враги же… — я снова свободной рукой булькаю себе one drink… э-э-э… который уже по счёту-то?

— Не враги, — отвечает Николя. Хотя… какой он Николя, ёп-ти?

— Слышь, — говорю я, держа рюмку на весу, — а как тебя зовут по-настоящему?

Он наклоняется к моему уху:

— Называй меня Николаем. Пока… И своё имя мне тоже не говори… Я его и так знаю.

Хм… Вот как?

— Вот как? — я смотрю на свою руку, держащую рюмку, и опрокидываю её в себя.

Закусываю огурцом. Говорю, чавкая:

— Я что, так громко разговариваю во сне?

— Нет. Знаю и всё.

Я ухмыляюсь:

— Да? А что ты ещё знаешь?

Он отщипывает кусочек хлеба и кладёт его в рот, одновременно обводя глазами комнату: у всех четвёртая стадия. Все говорят — никто никого не слушает. Николя, не поворачивая головы:

— С Иваном что-то не так.

— Хо! — я киваю. — Удивил. С Иваном что-то не так… С Иваном Всё не так… это я

и сам вижу…

Он снова смотрит мне в глаза:

— Прямо вот, Видишь?

В его голосе сарказм? Странный он всё-таки тип… Пожимаю плечами:

— Ну шиза у пацана, чё тут неясного?

Николя покачивает головой:

— Нет… Это не шиза… Шиза лечится…

Я шарю рукой в поисках бутылки:

— А ты что, специалист в таких делах, да?

Он внимательно следит за тем, как в мою рюмку вливается ещё один drink:

— Специалист.

Я опрокидываю рюмку в себя. Закусываю. Говорю:

— Специалист… Какого рода специалист-то?

— Особого рода… — он громко втягивает носом воздух. — А ты вот пьян уже.

Я пьян? Я не… Хотя… Что там у нас на внутреннем спиртометре?.. Хе-хе… Точно пьян… И курить охота… А уж трахаться — вообще пиздос…

— Завтра поговорим… — смотрит мне в глаза Николя. — Если хочешь.

— Хочу, — киваю я. — А сейчас курить хочу… Пойду я покурю…

Я, опираясь о его плечо, выбираюсь из-за стола. Бреду к выходу, доставая пачку на ходу. Генке опять всунули в руки баян, и он пробует его, растягивая меха своими чёрными руками. Я прохожу мимо и машу ему ладонью. Он слегка наклоняет голову.

— Ты куда, Сашок? — кричит дядя Женя. — А ну послушай, как племяш на баяне шпарит!

— Так на крыльце же слышно! — кричу я в ответ.

Он кивает головой и показывает большой палец. Я делаю то же самое: клёвый у меня дядька…

«Врёшь, — говорит мне внутренний Гек Финн, — он тебе не дядька».

— Пшёл нах! — отвечаю я ему. — Кто бы говорил…

Я сажусь на ступеньки крыльца и закуриваю. Из темноты в круг света заходит рыжий пёс Рыжий и становится неподалёку, виляя хвостом.

— А ну иди сюда, собакин! — говорю я, похлопывая себя по голени. — Ну? Иди сюда, волчара!

Он подходит и ложится на мою ступеньку. Я хватаю его за ухо, а другой рукой подношу сигарету ко рту. Выдыхаю дым в небо: вот это звёзды!.. Запахов куча… и все они — один запах. Запах ночи. Инсэкты разные цвиркают во тьме… Офигезно, короче, тут…

Мухтар и Мальчик тоже входят в светлое пятно у крыльца и плюхаются рядом с Рыжим. Я ерошу шерсть на их мохнатых загривках, курю, и все мы вместе слушаем, как Генка в доме начинает вытягивать из мехов… что-то вязкое… что-то смутно знакомое…


…мы дети земли в кукурузных початка-а-а-ах… словно в перчатка-а-ах…


поёт он, и я чувствую, как от его голоса шевелятся волоски на моей коже… вот это Голосина!..


…справа — на-ле-ва-а-а-а-а…

словно по вена-а-а-ам


Голос с лёгкостью ныряет из нижних нот в верхние и обратно:


…зелёное Солнце искрится…

в такой день не стыдно родиться…

в такой день не стыдно напиться…

…девчонки целуются… всё образуется…


Баян под его чёрными пальцами делает плавные акценты на слабые доли, и вдруг понимаю…

Держите меня крепче! Это же рагга! Это стопудовая рагга, парни!

И я дослушиваю эту пахнущую кукурузными полями, солнцем и девичьими поцелуями песню, постукивая себя ладонью по колену и слегка кивая головой в такт… Офигезная песня… Офигезный голос…

Зашибись, короче… А я, мля, чё-то пьяный совсем…

— В такой день не стыдно напиться, да? — спрашиваю я вышедшего покурить на крыльцо Генку.

— Конечно… — он протягивает мне руку. — Ну, здоров…

Пауза.

— …Дядя Саша…

— Здоров, — я крепко жму его руку. А он жмёт ещё крепче. Он вообще такой — покрепче. На голову выше меня. Шире в плечах. Одет в мешковатый комбинезон с накладными карманами. Такой, знаете, комбез в стиле «почём бензинчик на твоей заправке, Билл?».

Он присаживается со мной рядом, достаёт сигарету и прикуривает. Прикрывая ладонью пламя зажигалки, даёт прикурить мне.

— Слышь Генка… — я всё ещё держу Рыжего за тёплое ухо. — …Ты когда-нибудь слышал про Боба Марли?

— Интернета у нас нет, но радио слушаем… — ответил он. Потом, помолчав, неожиданно пропел:

— Я растамана-а-а… узнаю-у-у-у издалека… Из кармана… Достану два…

— Тссс! — я стукнул его по бедру костяшками пальцев.

— Донт ворри, дядя, — сказал он. — Тут никто не шарит…

Генка чуть наклонился ко мне:

— Папиросы есть?


Папиросы были. Замечательные украинские «штакеты» «Ялта» в маленьком кармашке моего рюкзака. А Всё Что Надо хранилось в коляске Генкиного мотоцикла. Мотоцикла, двигатель которого был разобран и собран обратно Генкиными руками сотни раз.

— Атасная у меня Пулялка? — спросил мой племянник, когда я развернул пакован, сидя в коляске прадедовского «MC», что стоит посреди двора за пределами светового пятна, отбрасываемого плафоном у крыльца. Он постучал по бензобаку:

— Сорок второй год выпуска… Тут даже кресты были… как на танках… Ну как на «Тиграх» и «Пантерах»…

Генка посветил зажигалкой у переднего крыла:

— А здесь номер крепится, зырь…

Этот мотоцикл сохранился в эксклюзивном состоянии с того самого момента, как дивизия вермахта была разбита в лесах под областным центром. Экипаж, которому принадлежал раньше мотык, отступая, открутил пулемёт. Но турель для него до сих пор красовалась на люльке. Атасная Пулялка. Мечта байкера.

— Дашка сказала, ты художник, — говорит Генка, когда мы раскуриваем за

курятником. — И мастюхи ещё бьёшь… да?

Я покивал, удерживая дух Джа в лёгких. Выпустил дым в ночь. Сказал, доставая сигарету:

— Только у меня машинки с собой нету…

— Дядя… — он машет дымящимся «штакетом», и огонёк чертит во тьме маршрут своего движения, — …Посмотри на меня… Какие, нах, татуировки? Ты меня вообще видишь?

И мы громко кашляем, подняв переполох среди спящих внутри сарая птиц. Хе-хе, этот подонок мне нравится…

Потом мы сидим на его Атасной Пулялке и выкуриваем ещё по сигарете.

— Слышь, Генка, — говорю я, — а ты анекдот про «бананив в нас немае», знаешь?

— С детства ненавижу… — отвечает он и рассказывает, как они в детстве играли с Ванькой и Тольчей в Ку-Клукс-Клан. Я просто мру со смеху, когда он описывает, как Иван и Толик гонялись за ним в белых колпаках с дырками для глаз по окрестным полям и жгли кресты.

— Стог колхозный, нах, спалили, — говорит он, и мы начинаем ржать так, что перед глазами появляются летающие звёздочки. Потом на крыльце закуриваем ещё по одной.

— Жалко Ваньку, — говорит он неожиданно, — ништяк был чувак…

— Почему был?

— Ну чё… не видишь, что с ним творится… — Генка вздыхает.

Потом говорит вдруг:

— Здоров, Семён… как дела? — кому-то, вышедшему из дома у меня за спиной.

— Здоров, Генка… Всё в руках Божьих…

Генка кивает:

— В его… в его…

Семён. Присаживается рядом со мной. И дальше они общаются, перебрасываясь фразами через меня. Словно я коммутатор. Генка:

— Чё?.. В церковь всё не ходишь?

— Нет. Я молюсь со своими братьями. Бог внутри нас…

— Дык, молись ему дома тогда…

— Я и дома молюсь… а общая молитва укрепляет…

— А ты что? Слаб, что ли? Нуждаешься в укреплении?..

Семён молчит какое-то время, потом:

— Зачем опять начинаешь?

Генка хмыкает:

— Я не начинаю… Я продолжаю…

Он щелчком отправляет окурок в полёт:

— В церковь к батюшке не ходишь, а к своим бегаешь…

— В Библии сказано, что нарисованным изображениям нельзя поклоняться… мой духовный отец говорит, что все священники в храмах фарисеи… только выгоду ищут… торгуют именем Господа нашего…

— Ты ж крещёный, — Генка наклоняется, чтобы лучше видеть Семёна.

— Меня крестили помимо моей воли, в детстве… и тот крест я не ношу…

Генка кивает:

— Ну да… Твой духовный отец не корыстолюбец… а зачем ты деньги ему каждый месяц таскаешь?

Семён смотрит прямо во тьму. В ту сторону, откуда доносится далёкий лай уткинских кобелей.

— Я не ему… это общая касса нашей общины…

— Ага… — Генка кивает — …и на что вы их тратите? Крестами своими вокруг всё утыкаете?

Я понимаю, о чём речь. Генка, описывая окрестности, рассказал мне, что семёновская община выкупила участок земли, как раз тот, где стоят ржавые комбайны, и поставила там деревянный крест с табличкой «Здесь будет храм Церкви Обвинения». Семён помолчал, потом ответил неохотно:

— Что ты меня подковыриваешь постоянно?

— Я подковыриваю? — Генка лезет в нагрудный карман за сигаретой. — Я дискутирую… Тебя же учили вести дискуссии, да, Семён? Чтоб загонять в лоно церкви заблудших овец… Может, я как раз заблудший баран, а?..

Я сдерживаюсь, чтобы не засмеяться. Генка продолжает:

— Бог внутри каждого из нас, так?

— Да, — буркает Семён.

— Если он внутри меня, — Генка прикуривает, — кому я должен молиться?

Семён промолчал.

— Если Бог внутри меня, кого я должен бояться? — он выдыхает дым и продолжает:

— Если Бог внутри меня, в кого я должен верить, а Семён?

Этот чувак нравится мне всё больше. А Семёну, похоже, не нравится. Как и я. Поэтому он молча встаёт и уходит обратно в дом. У нас за спиной гремит радио и слышны громкие голоса: праздник продолжается.

— Вот у него там в башке… — я тоже прикуриваю — …творогом набито под завязку… Аж из ушей сыпется…

Мы хихикаем.

— Не-е… — говорит Генка. — У него там совок.

— Совок?

— Совок кукушиных котяхов, — поясняет он, и мы опять ржём до звёздочек в глазах.

— Ништяк дурь, — говорю я. — Где взял?

— У меня свой плантарь за пасекой… — он подносит кулак к моему лицу. — …Вот

такие шишки!

Этот подонок мне определённо нравится.

— Где мой внук??? — на крыльцо выходит дядя Женя и хватает нас сзади за плечи. — Где мой племяш??? Вы чего тут расселись?

— Курим, деда, — отвечает Генка, запрокинув голову и смотря ему в глаза. Рядом с дядей Женей стоит улыбающаяся Дашка.

— Деда, — говорит Генка, — я тебе там мёда в подарок привёз… канистру десятилитровую…

— Спасибо, Генок… — дед целует его в макушку. Проводит рукой по моим чуть

отросшим волосам. — Давайте за стол… Сейчас пирог будет… Дашка испекла…

— Сейчас, дядь Жень, — говорю я, — докурим и придём.

Каннабис уже засел в моём желудке, с салфеткой на шее и ложкой в руках, приговаривая: пирог это хорошо… пирог это зашибенно… а с чем пирог-то?

— С чем пирог-то? — спрашиваю я, сглотнув слюну.

— С черникой, — отвечает Дашка.

— Клёво, — говорю я, глядя на её загорелые колени, выглядывающие из-под сарафана.

На хавчик пробило уже конкретно. Но ещё больше мне хочется задрать этот подол в подсолнухах. Лучше сзади. Я настолько явно представляю всё это, что даже несколько раз моргаю и щипаю себя за бедро: Фффу-у-у-ух… предпоследняя стадия спермотоксикоза…

И когда дядя Женя с Дашкой уходят обратно, я спрашиваю Генку:

— Слышь… а как тут с бабами?

— Легко… — он встаёт, отряхивая задницу. — Тольча у нас тут главный сутенёр.

Он протягивает мне руку и помогает подняться:

— Пошли, пирога хапнем и к нему метнёмся.

— Пошли, — говорю я, — презервативы брать?


Тольчу Нямого часто обижали в детстве, так же как и Генку. Оба они были местными уродами: один бэкает-мэкает что-то по-своему, ни хрена не поймёшь; второй чернее самого загорелого цыгана. Теперь Тольча вырос, стал местным кузнецом и обижал половину мужского населения Уткино. Потому что вместе с ним вырос и его главный инструмент. Тот, что между ног. Байки о его агрегате докатились даже до соседнего Чернухино. Поэтому в его кузню под покровом ночи бегали не только местные вдовушки и созревшие красавицы, но и импортные. Когда мы подкатили на Атасной Пулялке к его кузне, с которой для лучшей циркуляции воздуха были сняты ворота, на лавочке внутри уже сидели две чернухинские десятиклассницы. Рядом стоял прислонённый к деревянному верстаку здоровенный, раскрашенный в цвета Marlboro мотоцикл с задранной вверх толстой трубой и огромными шипастыми колёсами.

— Ооо! Да, ладно! — сказал я, различив лого на баке чудовища. — «Каджива-Раптор»??!

— Почти «эндуро»… — Генка улыбнулся красавицам. — Мы здесь с Тольчей главные моторхэды.

Ещё один сын Дяди Васи — тоже Вася Газ Вода — работал в торговом флоте. Он и пригнал слегка подержанную «Кадживу» из Владивостока прошлым летом. Подарок брату Толику на двадцатилетие.

Моторхэд Тольча бросил свой молот и подошёл к нам, вытирая руки о штаны: до того, как мы появились, он, озаряемый светом из горна, вот именно, херячил по красной железяке на наковальне, высекая искры и заставляя млеть двух красавиц, плюхающих классические семечки. Тольча был хорош собой: природа, забрав у него возможность слышать и говорить, дала взамен высокий рост, широкие плечи, а также пшеничные кудри и голубые глаза под ними. Его крепкое тело блестело от пота, и этот блеск отражался в глазах малолеток, засыпавших весь пол у лавки чёрной шелухой.

Тольча пожал мою руку и постучал по спине Генку. Тот тоже в долгу не остался. Ну и лоси… Вот где ощущаешь, что определение «средний рост» твоё до самой смерти.

— Мой дядька, — говорит Генка так, чтобы видел его губы. Тольча улыбается и делает быстрые жесты руками.

— Он спрашивает — пить будешь? — переводит Генка.

— Конечно, — я мотнул головой в сторону девчонок, — и не только пить.

Тольча смеётся и кивает головой. Генка говорит негромко, так, чтобы слышал только я:

— Ты, короче, с этими поблядушками… не особо лялякай… за жабры и вперёд… понял?

Я понял. Поэтому через полчаса одна из них, Марина, уже жарко шептала на железной кровати за перегородкой:

— Ну что ты делаешь, Саша… ну Саша… нет… не так… он спереди расстёгивается…

А ещё через пятнадцать минут непрерывного скрипа пружин я, порвав два презерватива и держа её не умещающуюся в ладони грудь, закричал:

— Й-и-ихххха-а-а-а!!! — заляпав её живот скопившимися во мне за одиннадцать дней ракетами артёмовнами. Ффу-у-уххх!!! Ай да Я!.. Ффу-у-ухх…

Марина, обнимая меня за расцарапанные плечи, сказала в самое ухо:

— Давай покурим?..

— Покурим… — согласился я, переворачивая её на живот и различая узкий треугольник незагорелой кожи на круглых ягодицах, — потом…

— Йи-и-и-иххха-а-а-а!!! — закричал я, несколько минут спустя.

— Эй, ковбой! — донеслось из-за перегородки. — Хватит там наших кобылок объезжать! Иди, тяпнем!

Генка постучал стеклом о стекло.

— Сам ты кобылка! — крикнула Марина, отдышавшись.

— Ты чё, Маруся! — невидимый Генка булькает, разливая виски в стаканы. — Я же любя!

— Щас, идём! — говорю я и прикуриваю две сигареты. Марина садится, обхватив колени руками, и затягивается дымом… ладная сучка… аж резиновая… не ущипнёшь нигде… вон какие штуки отрастила на мамкиной сметане… соски с мизинец ёп-ти…

Я молча курю, рассматривая её и прикидывая, как именно буду рисовать это тело в pin-down альбоме.

— Ты с Москвы, да? — спрашивает она, тоже рассматривая меня.

— Я там бываю… — сбиваю пепел на земляной пол. — …Часто…

— А кем работаешь?

Я знаю её реакцию до того, как произношу вслух:

— Я татуировщик.

— Ничё себе, — она подвигается ближе, рассматривая мои тату в полутьме, — а эти сам делал?

— В основном… — отвечаю я, чувствуя её дыхание на своей коже.

О моих тату.

Прямо под пупком у меня изгибается чёрно-белый PsychoStarFucker готическим шрифтом. На груди (тоже ч/б), прямо над сердцем, — пентаграмма с цифрой «13» в центре. Есть ещё одна «13», цветная, на правом бицепсе, в клубах огня, переходящих на плечо и за спину. Спина: NEVER GONNA STOP ME полукругом от лопатки до лопатки. На левом бицепсе — эмбрион Чужого, скопированный с постера «Alien-2», в хай-тэковых узорах переползающих на плечо. Плюс такие же хай-тэковые шипастые заросли с кусками индустриальных пейзажей на правой ноге. Урбанистический армагеддон. На левой голени, прямо над косточкой, — мелкие буквы: after death this body do not recovered anddispossed. Обычно производит впечатление.

Моя левая пятка упирается в мой пах.

— Это по-английски? — спрашивает она, дыша мне в интересное место. Интересное место начинает шевелиться.

— Ага… — я докуриваю сигарету, бросаю её рядом с кроватью и перевожу:

— «После смерти это тело не выбрасывать и не подвергать переработке».

Она тоже выбрасывает сигарету и касается рукой своего плеча:

— Я бы вот тут бабочку себе набила.

Все они хотят себе бабочку.

— А можешь мне сделать? — она отбрасывает волосы со лба.

— У меня машинки с собой нет, — во второй за сегодня раз произношу я, — а так — легко…

— Жаль… — она опускает глаза и видит, что под PsychoStarFuckerom опять торчит.

— Блин… ты чё… голодный такой, что ли… — говорит она, уже взявшись обеими руками за железную спинку кровати. Я снова вижу треугольник незагорелой кожи на её ягодицах.

— Ещё и какой, — отвечаю я, натягивая презерватив.


Ночью мне снится не её чудесная попа. И не скрип старых пружин. Мне снится ночной курятник. И звук, словно кто-то мнёт руками мокрый полиэтилен… там… в углу… между спящими на насестах птицами… нечёткая фигура… Словно набросок простым карандашом на серой бумаге… и дуновение раздражённого удивления оттуда, из угла… и чёрный провал в сером — рот… и намеченные пунктиром губы… перемазанные сырым яичным желтком, шелестят, словно мокрый полиэтилен: ш-ш-ш-ш-што? И вопросительный знак медленно растворяется в лучах луны, проникающих сквозь щели в шифере крыши… и луна гаснет…

Кричит петух. Уже утро.

Мои носки, брошенные двумя чёрными комками прямо на подушку, у меня под носом, пахнут хвоей… spray для ног… Ещё не окончательно проснувшись, я вдыхаю этот запах и вижу в обрывках сна заснеженные леса… обгоревшие танки с крестами… чую дым полковых костров и тепло нагана в руке… втягиваю воздух слипшимися от мороза ноздрями, и он пахнет чёрным от крови снегом… и моторный гул в воздухе: наши возвращаются на аэродром… и…

Кто-то тормошит меня за плечо.

Я открываю глаза. Генка. Помахивает забитым двоящимся штакетом перед моими глазами.

— Ну что, дядь Саш? — он улыбается. — Пошли, поправимся?

— Ясен перец, — говорю я, внимательно рассматривая его четыре глаза и шестьдесят четыре зуба.


Распоровозив «штакет» за курятником, мы по шаткой лесенке забираемся на его крышу. Сидим, ощущая под задницами острые края стоящего домиком шифера и слушая кудахтанье кур внизу. Курим. Весь двор как на ладони: слева от нас дом Мишиных. Напротив — хрюкающий в триста пятаков поросятник. Индюки и вся остальная домашняя птица снуют по двору, выискивая жратву. По центру — Генкин «MC», выкрашенный в синий «металлик».

— Кресты, что ли, на баке нарисовать… — нарушает молчание Генка, мотнув подбородком в сторону Атасной Пулялки. — …И на люльке… Там раньше были…

— Не-е… — говорить получается странно: слова отлепляются с языка, как лейкопластырь с пенопласта. — …Я тебе его лучше разрисую, как у Ангелов Ада… Мля… Только аэрографа нет…

— Аэрографа? — спрашивает Генка. И я минут десять объясняю, что это такое.

— Мля… — Генка тушит бычок о шифер. — …А где такие аэрографы продаются?

— В Москве есть… — я тоже тушу сигарету о крышу. — …Только стоит до фуя…

— Сколько? — Генка чешет свою чёрную грудь.

— Штуки полторы, — я смотрю на его стриженую голову, — европейских денег…

— …Мёд, знаешь, какая дорогая штука… — Генка обнимает меня за плечи. — Я могу хоть два аэрографа купить… Прям щас…

У Ануфрия, а стало быть, и у Генки — шестьсот пятьдесят ульев. Пол-литра мёда сколько стоят? Правильно… Мёд — пластиковая карточка Генки.

— Хотя, — говорит мой племянник. — Волчий жир ещё дороже…

Волки в окрестностях Уткино водились с самого начала. С того момента, как в чистом поле первый крестьянин поставил здесь первую хату.

— Я солда-а-ат… — поёт он неожиданно — …Недоношенный ребёнок войны…

— Я солдат… — поёт Генка.

— …Мама залечи мои раны… — подхватываю я.

— Я солдат… — поёт Генка.

— …Забытой Богом страны… Я герой…

— …скажите мне какого романа… — поёт Генка. — Я вижу всё: кур, индюков, его мотык и себя, сидящего на крыше.

— Генка… — говорю я, — ты что, и «Пятницу» слышал?

— Мля, дядя… — отвечает он. — …Я сам Пятница!..

— А я Робинзон… — говорю я. — Робинзон Крузо…

И мы хохочем так, что из дома тётя Валя, приложив ладонь к глазам (солнце печёт неимоверно), кричит:

— Мальчики! Идите завтракать!

Мальчики — это я, Генка и Семён. Он бросает вилы, которыми ворошил сено в ста метрах от нас, и направляется к крыльцу.

— Щас, мам Валь! — кричит Генка в ответ. Потом, понизив голос и следя глазами за

мужем Ольги. — …Дать бы ему люлей… аж руки чешутся…

— Такая же фигня, чувак… — говорю я.

Он кивает. Потом:

— Ну чё?.. Как Маруся?..

— Ещё б раз вдул! — я достаю сигарету.

— Ты ей тоже понравился… — Генка тоже лезет в нагрудный карман. — …Ты вообще… Симпотный сучок…

Симпотный сучок?.. хе-хе…

— Симпотный сучок?

— Ну не сучка же… — говорит Генка, и мы опять ухахатываемся, чуть не падая с крыши. Мама Валя, улыбаясь, смотрит на нас, прикрывая глаза ладонью. Потом она уходит в дом.

Мы, периодически хихикая, спускаемся по лестнице и идём за ней. Завтракать. Генка садится между тётками, прямо напротив меня. Мы посматриваем друг на друга, улыбаемся и хлебаем Дашкин борщ из тарелок.

Борщ за вчерашний день настоялся в погребе и влетает в меня огромными вёслами: как бы не подавиться…

Справа от меня Анна. Слева Николя.

Вообще за столом вся вчерашняя компания — гости остались ночевать в огромном доме юбиляра. Дядя Вася, отец Тольчи, хмуро вкидывает в себя пару рюмок, и морщины на его лбу разглаживаются.

Ай да борщ… Ай да Дашка…

Я, в промежутках между ложками, посматриваю на неё. Вчерашняя Маринка была её качественной копией. Поэтому я примерно представляю, что там скрывается под её сарафаном…

Потом Генка заводит свой мотоцикл и, напялив здоровенные очки на резинке, кричит мне, перекрывая рёв двигателя:

— Ну чё!.. Я на пасеку!.. Залетай на огонёк!..

Я наблюдаю, как его Атасная Пулялка скрывается за сараем, и бреду обратно в дом. Этот подонок мне нравится…

В приоткрытую дверь вижу Николя, сидящего на кровати в своей комнате. В Генкиной комнате… Здесь мой чёрный племяш спал и учил уроки; на стене до сих пор висит карта двух полушарий и постер Пушкина. А Николя сидит на кровати под знаменитыми бакенбардами.

— Здоров! — я прислоняюсь к косяку.

Николя кивает и похлопывает ладонью рядом с собой. Типа, присаживайся, друг. Я присаживаюсь.

— Ну… — я обвожу комнату взглядом. На самодельной этажерке Генкины учебники. Стоят корешками наружу. Анна встаёт с постели и выходит, прикрыв за собой дверь.

— О чём ты хотел поговорить? — я забираюсь на кровать с ногами. Николя наблюдает, как я опираюсь спиной о стену и скрещиваю голени.

— Это ты хотел поговорить, — отвечает он. Я вижу Генкин букварь. Между «Химией» и «Алгеброй» с цифрами «5». Пятый класс, что ли?

— Ну… — я чешу свою лысую бошку. — Эт самое… о чём?

— Я сегодня уезжаю, — говорит он. И уточняет, — мы уезжаем. Поэтому ты останешься здесь один…

Не один… хе-хе… с Генкой…

— Куда? — я смотрю на него, взявшись за свои пятки.

— Далеко.

— Зачем?

Он пялится своими чёрными гляделками. Симпотный сучок?.. Смех начинает щекотать моё нёбо. Николя, помолчав, отвечает:

— Мне нужно найти кое-кого…

Я шмыгаю носом:

— Специалистов?

— Типа того… — он вращает головой, разминая шею.

Симпотный сучок?..

— А ты какого, такого особого, рода специалист? — спрашиваю я. И, услышав эту фразу со стороны, опять сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться.

Николя касается участка кожи под своим левым глазом:

— У тебя ресница… тут…

Я тру ладонью рядом с носом:

— Всё?..

— Всё.

Мы молчим некоторое время. Ганж перебил утреннее похмелье, и я плаваю в ватном облаке. Как себя чувствует Николя, не знаю… Наверное, тоже не плохо… По виду, во всяком случае…

— «Особого рода», — говорит он вдруг. — Значит, «особого рода».

Ему поговорить, что ли, по тяге? Так, я ещё часа три могу разговаривать без остановки…

Спрашиваю:

— В смысле?

— В прямом.

Странный крендель… Или он — пряник? Хе-хе… Спрашиваю:

— И чё?.. До хрена таких специалистов?

— Не очень… — он не меняет позы и не повышает громкости.

— А ты знаешь, где их искать?

— Нет…

Мне не сидится в одном положении. Я обнимаю свои колени. Потом вытягиваю ноги. Снова скрещиваю их, засунув пятки под задницу. Шило в жопе… хе-хе… И язык аж чешется. Поэтому говорю:

— А как же ты их тогда найдёшь? Ну… специалистов?..

Он склоняет голову:

— Чуйка подскажет.

— Чуйка? — ну точно пряник какой-то. Или крендель? Вслух:

— Блин, Николя… как тебя на самом деле зовут?

— Потом скажу.

Он вообще когда-нибудь улыбается? Мне вот сейчас трудно сдерживаться… Уголки губ так и норовят прикоснуться к мочкам ушей… Ффух! Ну и дурь… Повторяю вслух:

— Чуйка?

Он склоняет голову к другому плечу:

— Ты же сам знаешь, что это такое.

— Не-а…

Николя встаёт и подходит к двери. Прислушивается. Потом возвращается и становится напротив меня, засунув руки в карманы.

— Вот ты — татуировщик? — говорит он вдруг.

Я киваю. Он продолжает:

— Представь, что ты единственный татуировщик на Земле…

Представил. Ещё и как представил, хе-хе… Вслух:

— Ну представил.

Он, вынув руку из кармана, чешет свой нос:

— Даже не так… Ты думаешь, что Ты единственный татуировщик на Земле…

Представил. А заодно — разрушенные небоскрёбы и обгоревшие буквы HOLLYWOOD… Во бабла подобью! Или тогда тушёнкой и патронами придётся брать?

— Ну представил.

Он снова засовывает руку в карман штанов:

— Хорошо…

Потом продолжает:

— Вот ты живёшь в своём городе… делаешь татуировки… и думаешь что ты

один, да?

Я киваю.

— …что больше нет никого… такого, как ты… да?

Я опять киваю. Он закусывает нижнюю губу:

— А однажды выезжаешь в другой город и видишь, что там тоже ходят люди с татуировками… и не ты их делал… кто-то другой…

Он прикасается к своей левой брови:

— В общем, понимаешь, что ты не единственный… Есть ещё мастер… а может, и не один… и повсюду видны следы его работы… их работы…

Я внимательно слежу за тем, как он приглаживает мелкие волоски над глазом. Говорю:

— Николя… У тебя тоже бывает Чуйка?

Он дёргает углом рта:

— Не бывает… Она со мной постоянно… Круглые сутки…

Я тру затылок о ковёр на стене. Блин… не пряник даже, а неизвестно кто… Вслух:

— И чё она тебе сейчас шепчет? — уточняю, помедлив. — …В смысле твоя Чуйка?

Он снова закусывает нижнюю губу. Смотрит по сторонам. Мотнул головой в сторону двери:

— Пойдём, выйдем…

Блин… ходить щас вообще не в кассу… ну ладно… Я поднимаюсь с постели, и мы, протопав по коридору, спускаемся по ступенькам.

Кто-то выкрутил на Солнце ручку «Light» до деления «100», и теперь оно шпарит вовсю… Я недовольно щурюсь и достаю из кармана свои Ray Ban. Напяливаю на нос. Заодно чешу его, чешется потому что… Медленно бредём по прямой. Крыльцо — прямо за спиной. Вижу Семёна, ковыряющегося возле огромной кормушки у поросятника. Он вываливает мелкие зелёные груши в длинное корыто. Cам не доел, что ли?..

— А чё мы вышли? — спрашиваю я. — Все валяются… на отходняках…

Я киваю на Семёна:

— Только этот болван румяный шарится…

— В доме лучше не говорить об этом, — Николя не останавливается. Я иду рядом:

— О чём?

Он смотрит прямо перед собой:

— Ты бы ведь заметил работу другого татуировщика?

— Да… по любому… — киваю. — Я их столько видел… В основном дерьмо всякое… Дешёвой тушью…

Николя останавливается посреди двора. На том самом месте, где стояла Атасная Пулялка. Смотрит в мои глаза. Ray Ban — мечта Морфеуса — слабая защита от его взгляда. Прямо прожигает меня этот чувак… Говорит:

— В этом доме тоже полно чужой работы… дешёвой тушью.

Хм… Он чё — Стивен Кинг?..

— Не Стивен Кинг… — говорит вдруг Николя. И перебивая следующую мысль. — …И Люди Икс тут тоже ни при чём.

Я потрясённо смотрю в его чёрные глаза. Снимаю солнцезащитные очки. Тихо говорю:

— …Ни хера себе… ты кто?..

Он смотрит на меня, и я чувствую себя голым. Словно нет на мне моих шорт и футболки с лого Micky Sharpz. Говорит:

— Я специалист.

Пауза.

— Особого рода.

Я осматриваюсь по сторонам. Но его глаза, как магнит.

— Чувак… как тебя ещё не убили?

Он дёргает плечом:

— Хотели… — вытаскивает руку из кармана и задирает футболку до груди. — …Не получилось…

Я вижу три шрама. Да-а-а… Это тебе не скарминг…

Молчу. Он снова засовывает руку в карман. Говорит:

— Так вот… Это связано с Иваном… я не пойму пока… и мне некогда… я уезжаю сегодня… мне пора уже…

Я молчу. Он продолжает:

— …если вдруг поймёшь, Что тут Такое — не бойся…

Я кусаю кожицу на нижней губе:

— Что пойму?

Он пожимает плечами:

— Не знаю пока… но что-то мелкое… дешёвка…

Потом говорит:

— Если Найдёшь — прогони.

— Кого?

— Не знаю. Но не бойся.

Я, помедлив, снова надеваю очки. Вижу Семёна возвращающегося с ведром груш.

— И это… — говорит Николя, мотнув головой в сторону сектанта. — С ним поосторожнее…

— В смысле? — я наблюдаю, как зелёная мелочь, стуча, сыпется в кормушку.

— В прямом, — говорит Николя. — У него башка не творогом набита… Он на грани…

— В смысле? — я дёргаю подбородком.

— В прямом, — повторяет Николя. — Он почти слетел с катушек… И ты ему не нравишься.

Ну это я и сам понял.

— Ну это я и сам понял, — говорю я.

Николя кивает:

— Ну так вот… Главное, чтобы ты Меня Понял.

— Я понял.

— Молодец… — он смотрит в сторону крыльца. Там, сложив руки на животе, стоит Анна. — Пошли?..

— Пошли, — говорю я.


Через полчаса гости начинают разъезжаться. Николя с Анной тоже выходят на крыльцо со своим жёлтым чемоданчиком.

— Погостили бы ещё, — говорит тётя Валя, вручая им пакет с пирогом.

— Спасибо… — Николя оглядывается на звук мотора за спиной. — …Но нам пора…

Звук мотора — это синяя «Победа» дяди Васи. За рулём — Тольча. Он пригнал машину, чтобы отвезти похмельного отца и мамку домой. Он же отвезёт Николя и Аню на станцию, а потом вернётся за Иваном.

Ивану тоже пора. В свою палату.

Я машу Тольче рукой. Он улыбается в ответ.

Дядя Вася, кряхтя, влазит на переднее сидение. Его жена и Аня уже уселись сзади. Николя ставит чемодан в багажник и подходит ко мне:

— Ладно… Давай…

Мы крепко жмём друг другу руки. Потом он берёт меня за плечо — тоже крепко:

— До свидания.

— Мы ещё увидимся? — мне почему-то жаль с ним расставаться. Он отпускает моё плечо:

— Надеюсь, нет.

И они уезжают. Я вижу, как Аня машет в окно. Все стоящие у крыльца тоже поднимают руки в ответ. Я бреду в дом. Проходя мимо Генкиной комнаты, в которой недолго обитали Николя с Аней, вижу смятую постель. Захожу. Смотрю на чёрно-белого Пушкина… тоже ниггер по-своему…

Я разглядываю карту мира и нахожу на ней одну за другой столицы: Аддис-Абеба… Оттава… Токио… Хм…

Потом подхожу к этажерке с книгами. Две верхние полки занимают потрёпанные Генкины учебники. На трёх нижних — Толстой, Пушкин, Зощенко и стопка журналов «Мото». Листаю пару номеров, рассматривая тюнинг байков. Потом достаю Генкин букварь. Блин… у меня такой же был в первом классе…

«А» — арбуз. «Б-э» — барабан. Дальше всё по порядку: В-э, Г-э, Д-э…

— О-пэ-рэ-сэ-тэ, — говорю я вслух.

Кто-то, проходящий по коридору мимо, заглядывает в комнату: Дашка.

Ох, и Дарья… Сарафан-В-Подсолнухах…

Я держу раскрытый букварь в руке. За секунду до того, как увидел её, что-то мелькнуло в моей башке… Что-то почувствовал… В букваре увидел?..

Я снова смотрю в раскрытую книгу, но недолго: глаза тянутся к Дашке…

— Привет, — говорит она, сцепив руки за спиной и стоя у двери.

— Привет, — ох и Дашка…

Она делает шаг назад и выглядывает в коридор. Потом возвращается на прежнее место. Смотрит так, будто хочет, что-то спросить.

И спрашивает:

— Саш… А ты правда татуировщик?

Я ставлю букварь на место. Поправляю Ray Ban на лбу:

— Ну типа того…

Она всё держит руки сцепленными за спиной:

— А мне можешь сделать?

Склоняю голову набок:

— Могу… а чё ты хочешь?

— Ну… — она высвобождает правую руку и касается левого плеча. — …Вот тут бабочку…

— Ну что вы, девки, всё себе бабочек и слоников хотите? Блин… Есть же тату поинтереснее… и всё такое…

Она, сдвинув брови, смотрит на меня:

— Какие?

— Ну, блин… — я чешу затылок. — Трайблы всякие… можно кельтов набить… или афро… но не на плече, наверное…

Она пару раз моргает:

— А где?

— Ну… — я касаюсь своей поясницы. — …Здесь неплохо смотрится… ещё вокруг соска некоторые делают… Тем более места закрытые… кому не надо — не увидит…

— А вокруг соска больно? — спрашивает она.

— Больно, — киваю, — но зато смотрится клёво…

Я достаю сигарету из пачки:

— Хотя опять же от его формы зависит… если слишком большой и светлый, — лучше не делать… только испортишь всё…

Дашка внимательно слушает всё, что я говорю. Потом спрашивает:

— А у меня?

Я поднимаю левую бровь:

— Что у тебя?

— У меня нормальный?

Я несколько раз моргаю:

— Сосок, что-ли?

Она кивает:

— Да… Нормальный?

Во, блин… Что ещё за вопросики… Вслух:

— Так я ж его не видел…

Дашка смотрит на меня пару секунд. Потом поворачивается и закрывает дверь. Подходит ко мне совсем близко и…

Ипать-колотить! Держите меня крепче!

стаскивает узкие бретельки сарафана с плеч.

Фу-у-у-уххх! Вот это подача! Прям по печени!

Я вижу её тяжёлую налитую грудь.

Это мне снится, да?

Соски. Не большие. Не розовые.

Я сейчас проснусь, да?

Не розовые. Как раз наоборот — тёмные. Аккуратные. Торчащие так, будто собираются выколоть мне глаза. Фффу-у-у-уххх!

— Нормальные?.. — она выжидающе смотрит мне в глаза. Но мне почему-то её в глаза смотреть совсем не хочется. Поэтому и не смотрю.

— Ну… — я, изо всех сил стараясь выглядеть равнодушным и безразличным, наклоняюсь к её сиськам. Безразличие даётся с трудом: аж во рту пересохло.

Её левый сосок в нескольких сантиметрах от моего лица. Наклонюсь чуть-чуть — и точно глаза лишусь. Ну, блин, и торчат! Как от холода… И пупырышки на коже…

Какой холод? — думаю вдруг. — Жара на улице.

Я опускаю взгляд ниже и вижу колыхающийся от сквозняка край сарафана.

Стоп. Какой сквозняк. Какой, нах, сквозняк? Это дрожат её колени. И кожа в пупырышках… а уж соски…

Ааа! Я хочу её. Очень хочу. У меня уже встал. И она. Она тоже хочет. Меня. Прямо сейчас. Но нет. Нет. А то вообще… Ааа! Бл*aaa!!!

Спокойно, чувак!!!

Я молча рассматриваю её грудь. Потом неожиданно касаюсь её соска своим носом.

Она тихо охнула и вздрогнула всем телом.

Как я её хочу! Кто бы знал!

Я разгибаюсь. Мы молча смотрим друг на друга. Она, держа большие пальцы обеих рук под разведёнными в стороны бретельками сарафана. Я, ощущая мучительный дискомфорт внизу живота.

Она не спешит надевать сарафан обратно. Этот взгляд мне знаком. Здесь, Сейчас ему самое место.

Я не знаю, что сказать. Она, если и знает, не говорит. Молчим.

Мне кажется, что сделай она движение в мою сторону — и я наброшусь на неё. Сорву этот сарафан, нах. Подопру дверь стулом. Буду трахать её, пока мой член не сотрётся. Пока сюда не ворвутся и не убьют меня. Пох. Я хочу её. А она — меня. Но…

Мы стоим и молчим.

Молчим вечность. Две Вечности. Три.

Молчим, пока во дворе — где-то, там далеко от нас — не раздаётся автомобильный гудок.

Она, продолжая смотреть мне в глаза, медленно водворяет бретельки сарафана на место. Всё. Я вижу только подсолнухи на синей ткани.

— Тольча вернулся… — говорит она вдруг. — …За Иваном…

Я честен как никогда, когда говорю Геку Финну: это первая женщина, которая Хотела меня, которую Хотел я, и — Не трахнул.


Я сажусь вместе с дядей Женей в «Победу». Иван — у противоположного окна. Смотрит на голову Толика, ведущего автомобиль. Видит он её — эту голову? Я мельком думаю о том, что говорил мне сегодня Николя. Вспоминаю о мимолётном проблеске в комнате у Генки… Я держал букварь… а потом зашла Дашка.

Дашка. Именно от неё я бегу сейчас. Хоть на время. Или от себя бегу?.. От себя я уже убежал. Когда сел в поезд с новым паспортом. С новым именем.

Дашка. Хотя бы час нужно её не видеть. А то, вон, сердце колотилось, пока не отъехали от Уткино километров на десять… Ох и Дашка… Ох и я… И Ольга ещё эта… Пялится, как и младшая… Тоже мне сиськи свои будет показывать?

«Трахни их», — говорит Гек Финн. «Пшёл, нах», — отвечаю я.

«Ну и дурак, — говорит Гек Финн, — я бы трахнул».

«Вот и трахай», — говорю я. «Чем?» — он ухмыляется.

И я понимаю, что трахать он может только одно. Мои мозги.

За окном ничего нового. Те же выгорающие поля. Потом райцентр. Снова поля. Поворот на бетонку. Вот он — розовый особняк с колоннами. Мы подъезжаем к воротам. Я выхожу вместе со всеми. Один Тольча за рулём остался. Мы с дядей Женей провожаем Ивана за высокую ограду. Сторож в будке без стёкол кивает нам. Он поливает свою голову водой из бутылки: жарко. Видим пациентов в голубых пижамах, прогуливающихся в тени деревьев. Проходим, огибая их в здание. Медсестра встаёт из-за стола:

— Здравствуй, Ванечка, как дела?

Как у него, мля, дела, — думаю я, — не видишь, что ли, дура?

Мы провожаем Ивана до палаты на втором этаже. Это отделение для спокойных больных. Палата без дверей, с решётками на окнах. Кровать одна. Телевизор на тумбочке. VIP…

К нам подходит мужчина в белом халате и очках. Сергей Николаевич. Главврач. Один из авторов «Современной судебной психиатрии». Библии его молодых коллег.

— Здравствуйте, — он жмёт нам руки. Смотрит на меня поверх очков:

— А вы, простите, кто будете?..

— Я дядя Ивана.

Он кивает. Иван садится на свою кровать. Дядя Женя уходит куда-то с врачом, но почти сразу возвращается. Поглаживает сына по голове:

— Ну мы поехали, Ваня…

— Где Жзик? — говорит Ваня, смотря в стену.


— Что за Жзик такой? — с горечью произносит дядя Женя на обратном пути, не поворачивая головы. Я молчу. Не знаю ответа на этот вопрос. Где Жзик?.. Или это не вопрос вовсе?.. Или это и есть следы чьей-то работы? Плохая татуировка дешёвой тушью?.. Об этом говорил Николя?..

А ещё он говорил: «Если найдёшь — прогони». А ещё: «Не бойся». Кого не бояться? Кого прогнать?

Мы приезжаем обратно, и первый, кого я вижу, Дашка. Вернее, первая. Набирает воду из крана. Тугая холодная струя наполняет ведро. А Дашка смотрит на меня. Та-а-ак…

Я убираю ногу, которую, собираясь вылезать из машины, поставил на землю и захлопываю дверцу.

— Ты чего? — дядя Женя смотрит на меня в приоткрытое окно.

Я сижу на заднем сидении прямой как палка.

— Покатаюсь… с Толиком… — отвечаю я.

— Так садись на перёд, — он машет рукой, — я же кататься не поеду…

— Точно, — говорю я, — правильно. Спасибо.

Пересаживаюсь вперёд и бросаю взгляд в сторону дома: вода переливается через край ведра на Дашкины босые ноги. Но она этого не замечает. Она смотрит. На меня. Я отворачиваюсь.

— Поехали? — говорю так, чтобы Тольча видел мои губы. Он кивает. Потом дёргает головой. В смысле «куда?».

Куда-нибудь. Подальше от зелёных Дашкиных глаз.

— Поехали к Генке? — спрашиваю я. Он улыбается. В смысле «поехали».

Поехали…


Ульи & Валенки & Телефон Господа Бога

Пасека деда Ануфрия, у которого Генка Мишин учился секретам пчеловодческого мастерства и, можно сказать, жил, находилась в часе езды по пыльным просёлочным дорогам от Уткино.

Его шестьсот пятьдесят ульев с пчелиными семьями стояли прямо на границе с соседней областью. В семи километрах от точно такой же пасеки деда Пономаря. Конкурентами они себя не считали, потому что сбывали свой продукт в разных местах и частенько ходили друг к другу в гости. И это были единственные «гости», в которые «ходил» Генкин учитель.

Ануфрия на самом деле звали не Ануфрием. Просто никто в Уткино настоящего его имени не знал, а сам он никому в друзья не набивался. Точный возраст его тоже известен не был. Понятно было, что ему за семьдесят. А может, и все восемьдесят. Но старикан он был крепкий и мог пару километров запросто нести на своих плечах мешок с пшеницей.

Ануфрием его прозвали двадцать лет назад. Когда он появился в этих местах, приобрёл участок под свою пасеку и стал там обитать в одиночестве, изредка наведываясь в деревню по делам.

— Ну чисто старец Ануфрий, — сказала как-то продавщица единственного уткинского магазина Лида. Ещё до революции жил в этих местах, в пещере у дальнего озера некий отшельник, давший обет безбрачия и удалившийся от мира, дабы быть ближе к Творцу. Звали его старец Ануфрий. А после революции люди в фуражках с красными звёздами усадили седобородого отшельника в телегу и увезли куда-то.

Прозвище, данное Лидой, приклеилось, а затем стало и именем. Так и жил новый Ануфрий, разводя своих пчёл и собирая мёд. Хлеб он пёк сам. К невестам окрестным интереса не имел. Но одинокие бабульки к нему присматривались. Мужчина, вроде, справный, хозяйственный, сурьёзный. Хотя молчаливый больно уж. Слова лишнего не услышишь. Говорит немного и по делу только. Потому не знал никто, как к нему относиться. В магазин — за спичками, батарейками и вообще по мелочи — приезжал раз в месяц, на тарахтящей двухместной «инвалидке». Летом выпивал из бочки у почты кружку пива, заходил в аптеку, в парикмахерскую, потом в свою тарахтелку — и до первого воскресенья следующего месяца.

На почту он никогда не заходил. Да и незачем было: сам Ануфрий писем никому не отправлял, да и ему (в чём могла поклясться любая из трёх почтальонш деревни Уткино) ни одного за пятнадцать лет жизни в этих местах никто не присылал.

Генка попал на пасеку случайно, приехал с дедой купить мёда, и был заворожен видом сотен ульев, тяжёлым жужжанием и плотным запахом. Он выпросил у Ануфрия книгу «Азбука пчеловода» и пытался завести пчелиную семью сам. Приезжал советоваться. Помогал по мелочам, с удовольствием надевая на голову шляпу с защитной сеткой.

И в конце концов Ануфрий, которому понравился этот напористый чёрный пацанёнок, предложил, так сказать, пройти практику. Теперь, четыре года спустя, Генка был равноправным партнёром Ануфрия, имел долю от проданного мёда и знал всё, что знал его учитель.

Совсем недавно Ануфрий позвал Генку и сообщил, что «если вдруг чего», — пасека перейдёт в наследство ему, Геннадию Мишину.

— Если вдруг чего? — переспросил ученик.

— Всякое бывает… — ответил Ануфрий. — А мне уже не пятьдесят и даже не шестьдесят, Генок…

Так Генка узнал, что у него есть наследство. Да ещё и какое.

За время пути на пасеку я успел выкурить шесть сигарет и три раза стукнуться башкой о боковое стекло: дорога такая, будто её специально готовили для мотокросса в классе «эндуро». Ухаб на ухабе. После дождя тут только на Тольчиной «Кадживе» проедешь.

Но дождя не было. Не было с начала мая. Что могло серьёзно повлиять на урожай мёда в этом году. Ибо вся растительность выгорала. Поэтому маленьким полосатым сборщицам приходилось летать дальше обычного: в болотистые сырые низины…


Мы подъехали и почти сразу заметили Генку. Он, одетый в одни красные спортивные трусы, таскал вёдрами воду и поливал небольшой огород, разбитый перед небольшим же бревенчатым домом. В тени ковырялись несколько кур и лежала, высунув язык, здоровенная немецкая овчарка. Она, заметив нас, пару раз гавкнула: мол, Ахтунг, хозяин, смотри, кто это там?

Генка обернулся и направился к нам.

— Чё такое? Медку хапнуть захотелось? — спросил он, улыбаясь и пожимая нам руки.

— Не-е… — ответил я. — Сначала покажь шишки с кулак размером.

— Легко, — сказал он, — полью помидоры и покажу… Квасу хочешь?

Он вручил нам с Тольчей холодную трёхлитровку прямо из погреба, усадил за стол под навесом и продолжил работу. Я выкурил пару сигарет, выпил квасу. Глаза начали потихоньку слипаться — спал я ночью всего-то часа три. Я положил руки на стол, голову пристроил сверху и, слыша жужжание пчёл, уже видел начальные титры сна, когда

(Бз-з-з!!! Бз-з-з!!! Бз-з-з!!!)

подскочил, словно меня ударило током.

В правом боковом кармане шорт что-то вибрировало, низко гудя и весьма ощутимо стучась в моё бедро. Спросонья и перепугу я подумал, что туда забралось несколько злобных пчёл, и вскочил с колотящимся сердцем. Увидел Тольчу — он, задрав ноги на стол и скрестив руки на груди, смотрел на меня. Дёрнул головой, в смысле «что случилось?». Я пожал плечами и посмотрел на шевелящийся карман. Потом…

Тьфу!.. Там же мой мобильник с позавчерашнего дня валяется… Блин… Мы от Уткино километров на двадцать пять отъехали… Может, в зону приёма попали?..

Я успокоительно киваю Тольче — «всё ОК» — и, зевая, лезу за телефоном. Достаю. Зевота моментально пропадает:

— Fuck!

(Бз-з-з!!! Бз-з-з!!! Бз-з-з!!!)

Телефон настойчиво вибрирует в руке. Я быстро оглядываюсь по сторонам:

Fuck! На звонок с этого номера я должен ответить по любому.

Быстро иду за длинный сарай неподалёку. Прохожу вдоль глухой задней стены, сбивая лопухи. Останавливаюсь. Пытаюсь выровнять дыхание.

Бз-з-з!!! Бз-з-з!!! Бз-з-з!!!

Три, два, один…

Трубку — к уху:

— Да, мам?

Голос на том конце знакомее всех знакомых голосов:

— Сына, ты, где пропал?

Оглядываюсь назад: никого. Стараюсь говорить беспечно:

— Да сейчас же сезон, мам… Все на моря едут и новые тату себе бьют. Заработался совсем, извини…

Вот, блин, я мутант, а…

— А сам на море не собираешься? Может, и к нам по дороге заедешь? А то с прошлого лета обещаешь… У тебя там всё нормально?

Я, прижимая телефон плечом к уху, наклоняюсь и отрываю пятилистник от маленького кустика конопли. Растираю пальцами. Нюхаю. Говорю в трубку:

— А чё со мной будет?.. Конечно, всё нормуль, мам… Как папан?

— Хорошо… Привет тебе вон передаёт…

Слышу отдалённый мужской голос. Голос, который знакомее всех голосов на планете, что-то говорит.

— Папа спрашивает, жениться не надумал?

— Не, мам… — я оглядываюсь. — Ну ладно, мамуль… Батарейка садится… Я вам на днях сам позвоню… хорошо? Ну… папе привет… целую…

Вот, блин, я мутант, а…

Смотрю на экран: батарейка действительно садится.

Хоть в этом не соврал.

Я медленно огибаю строение, на ходу пряча телефон в карман, и вижу дедугана в белой кепке и с короткой седой бородой. Понимаю, что это и есть Ануфрий. Он выходит из сарая с доской под мышкой и видит меня.

— Здрасьте… — я присаживаюсь рядом с Тольчей. Дед какое-то время рассматривает меня прозрачными глазами:

— Здорова… Ты, что ль, Генкин дядька? Евгена племяш?

— Ага… — я киваю.

Ануфрий вытирает лоб своей кепкой:

— По нужде, что ль, за сарай бегал?

— Ага… — там, за сараем, я видел деревянный туалет выкрашенный зелёной

Краской. — …По нужде… Придавило чё-то…

Ануфрий кивает:

— Ну обожди пока… щас Генка освободится…

Жду. Потом Генка ведёт нас на свой плантарь, сокрытый от лишних глаз в высокой кукурузе. Шишки, конечно, не с кулак, но работа селекционера впечатляет. Растираем листья в ладонях. Трогаем шишки. Нюхаем клейкие пальцы. Шуршим папиросной бумагой. Отведываем продукт, прямо с грядки, и с покрасневшими глазами топаем обратно под навес. Там уже раскладывает ложки дед Ануфрий. Я на всякий случай опускаю Ray Ban со лба на переносицу.

— Так, Жиган-Изюм! — говорит он, обращаясь к Генке. — Дуй в погреб за окрошкой… а Тольча пусть хлеба нарежет… Гостя обедом угостим…

Оба, не спеша, направляются в сторону дома. Гость — я — присаживается на лавку. Ануфрий сидит через стол от меня, локти положил на клеёнчатую скатерть. Указательным пальцем левой руки аккуратно двигает солонку: (ширк) пара сантиметров влево, (ширк) пара сантиметров вправо, (ширк) влево, (ширк) обратно.

Он улыбается, едва-едва, уголками губ. И смотрит на меня. Глаза у него голубые, как у Тольчи. Но у Тольчи — это синь июльского утреннего неба, у Ануфрия — арктический лёд, примёрзший к перископу затонувшей подлодки.

ширк… ширк… ширк… ширк…

Над костяшками левой руки — старая татуировка. Намеченные контуром полсолнца с косыми лучами. Буквы УТРО.

Хм… Дедок не так уж и прост…

Дедок вдруг поворачивается в сторону дома и кричит:

— Генок! Захвати там пол-литру нашего продукту!

Генок что-то кричит в ответ из погреба. Понял вроде…

— Дык, значит, нашёл своего дядьку? — говорит вдруг дед мне. — …Или это он тебя нашёл?

Мне уже надоело смотреть, как солонка тусуется, словно шайба под клюшкой. Поэтому с готовностью отвечаю:

— Да, в поезде случайно встретились… Сначала подумали, что однофамильцы… ну а потом уж поняли, кто есть кто…

— Вона как!.. — покачал головой Ануфрий. — Бывает же!..

— Да… — я тоже качаю головой. — Пути Господни неисповедимы…

— Неисповедимы, ага… Всё в его руках… — он добродушно кивает седой бородёнкой. — …А тебя, значит, Сашкой кличут?

ширк… ширк… ширк… ширк…

— Да, Сашкой…

— А ты крещёный-то, Сашка?..

— Нет… — говорю я. Он всё покачивает седой бородой:

— Угу… угу… да тебе это и не надо, наверное.

— Почему это? — улыбаюсь я.

Он пожимает плечами:

— Тебя Господь и так, видно, любит…

— Да? — улыбаюсь я.

Он смотрит мне в глаза:

— Да… А то стал бы он тебе звонить по прямому номеру, прям в нужник… да ещё звать к телефону твою мамку покойную, царствие ей небесное…

ШИРК! ШИРК! ШИРК! ШИРК!

Улыбка медленно сползает с моих онемевших враз губ.

Вот теперь его глаза, точно два куска голубого льда. Елей испарился. И морщинки у глаз я бы не решился назвать сейчас добродушными.

ШИРК! ШИРК! ШИРК! ШИРК! — словно грозовые раскаты.

— У меня в сарае щели с мизинец, — говорит он.

Кажется, я краснею.

— Сними стекляшки, — говорит он. И я не сразу понимаю, что он про очки.

Снимаю Ray Ban и кладу на стол. Из погреба, держа обеими руками кастрюлю и зажав под мышкой пол-литру, появляется Генка.

Ануфрий наклоняется ко мне:

— Глаза у тебя хорошие… честные…

Он оставляет в покое солонку, берёт мои очки и крутит их, рассматривая:

— У пчёл, знаешь, вредителей разных много… Моль восковая… муравьи… бабочки всякие…

Я молчу, наблюдая за татуированным солнцем на его руке.

— А окромя вредителей и враги есть… пчелоед, например… шершень… осы всякие…

Он кладёт очки передо мной:

— Так я в своих ульях им спуску не даю… всех подчистую изничтожаю…

Генка и Тольча движутся в нашу сторону.

— И в Мишинском улье я всех знаю… Кто там матка, кто рабочие… а кто трутни…

Я молчу.

— Смотри… — говорит он. — Не знаю, кто ты и зачем тута появился, но если зло какое задумал, то лучше уезжай сразу…

— Я зла никому не желаю… — нехотя отвечаю я.

— Дай-то Бог… — говорит он и уже громко. — …Ну, Жиган-Изюм! Тебя только за смертью посылать! Гость оголодал уже!

И ласково смотрит на меня. И от этой его ласковости у меня мурашки по спине. Понял я, что порубит такой Ануфрий топором на куски, закопает в лесу, а потом чай пойдёт пить, с бубликами.

Генка зубами вытаскивает пробку из бутылки:

— Ну! По пять капель?


Жил когда-то в Смоленской губернии такой себе Василий Ежов. Нарожал с женой кучу дитёв и крестьянствовал помаленьку. Революцию встретил с пониманием. Но в коммуну идти отказался: работать надо, детей в люди выводить. Некогда на собраниях заседать. Тем более только-только из нищеты выбрались: вон корову смогли, наконец, купить да машинку швейную жене на именины, «Зингер». Так и сказал пришедшей к нему местной партячейке. Партячейка — известный пропойца Петька Гнездилов и его дружки-гультяи, аж сизые от самогона, молча выслушали его. Посмотрели на детей, сидящих на лавке с ложками в руках: ужинали Ежовы как раз, и ушли, топая сапогами, бросив напоследок:

— Ну-ну… смотри, Василь… как знаешь…

Отказался Василий Ежов и от вступления в колхоз. И от участия в продразвёрстке: детей у него было много, ели они тоже не мало.

— Ну-ну, смотри, Василь, — говорили ему несколько раз в течение последующих лет.

— Ой, Васенька, как бы беды не было, — говорила его жена Варвара, качая младшенькую Катеньку. Предпоследний ребёнок, четырёхлетний Яшка, сидел рядом с мамкой.

— Что ж мне корову им отдать в ихний колхоз? — хмуро бурчал Василий. — Да ещё за так… за шиш с маком… итак зерна три четверти забирают…

А однажды забрали у него всё. Самого его назвали «кулаком», а имущество экспроприировали в пользу колхоза.

— …Тарелок оловянных — пять штук… машинка швейная «Зингер» — одна штука… — равнодушно диктовал Петька Гнездилов секретарю, бродя по избе Ежовых. Указанные предметы выносили во двор на телегу, которая тоже была ежовской. Маленькая Катенька надрывалась плачем, Яшка, вцепившись в мамкин подол, блестел глазами.

Когда выводили корову, Василий не вытерпел и кинулся с кулаками. Его сбили с ног, стукнули прикладом по голове:

— На-ка! — и увезли куда-то. Люди говорили, в Сибирь.

Варвара с горя захворала и вскорости померла. Детей её раздали по детдомам, и больше никто их не видал. Да и они друг друга не встречали более… Кто от тифа помер, кто — на войне…

Мелькал в Донбассе прям перед сорок первым некий Ячта Ё ж, с наколкой на левой руке и заточкой в кармане. Фулюганил всяко, да девок портил…

А уже после войны пришёл как-то в ту самую смоленскую деревню моряк — в бескозырке, с орденами. Зашёл к бабе Марфе, соседке Ежовых. Потом оттуда — в сельсовет.

— Говорят, Ежова Василия реабилитировали? — спросил он, широко расставив ноги и заложив большие пальцы за ремень с якорем на бляхе.

— Да, — сказал первый и единственный секретарь деревенской партячейки Сидоренко, глядя на молодца поверх очков, — а вы кто, собственно, будете?

— Я-то? — ухмыльнулся морячок. — Яков Ежов я.

И глянул своими голубыми глазами так, что у Сидоренко вспотели ладони.

— Так, значит, вещи изъятые я могу получить, как наследник? — спросил морячок. —

Списочек сохранился?

Сидоренко, который был человеком аккуратным и много лет назад сам корябал этот самый списочек под свечой в избе Ежовых, полез в шкаф и, почему-то обмирая и злясь на себя за это, достал пожелтевшие листы бумаги.

Потом Яков Ежов ушёл из деревни, неся под мышкой громоздкую швейную машинку «Зингер» и ступая так, словно не смоленская земля под его ногами, а палуба балтийского линкора.

Он стал работать на заводе в ближайшем городишке. Пытался искать своих братьев и сестёр, хотя бы младшенькую Катеньку, но так никого и не нашёл. Сгинули Ежовы… Жил он одиноко. Не женился…

Однажды в воскресенье в дверь его квартирки (отдельной: герой всё-таки) постучали. Яков, жуя краюху, пошёл открывать.

— Вам кого? — спросил он пожилого мужчину, стоящего на пороге.

— Ежов? — спросил мужчина со смутно знакомым лицом. — Яшка?

Яков перестал жевать: кусок застрял в горле. Он, услышав голос, сразу узнал гостя.

— Для кого Яшка, а кому и Яков Василич… — сказал медленно и глухо сквозь хлеб во рту, глядя прямо в глаза Петру Гнездилову, первому комиссару его родной деревни. Тот вяло улыбнулся:

— Войти можно, Яков Василич?

Хозяин, проглотив наконец кусок, помедлил и отошёл в сторону. Мотнул головой: входи…

Гнездилов прошёл на кухню. Посмотрел на сделанный от руки рисунок грозного военного корабля на стене, прокашлялся в кулачок:

— Кхм…

Яков сел напротив. Глядел, подняв плечи и спрятав руки под столом: дрожали.

Гнездилов ещё раз прокашлялся и принялся рассказывать о своей жене, детях и разное-подобное. Но не мог понять, слышит его Яшка Ежов или нет. Смотрит — да. Да ещё странно так смотрит… Отвлекаю, наверное, — подумал Пётр, — обедал человек… Лучше сразу к делу перейти…

— Я сейчас валенками занимаюсь, Яков Василич, — сказал он, — хорошие валенки делаю… понизу резиной обшиваю, чтоб не промокали… вот…

Яков молчал.

— Людям мой товар нравится, не жалуются… да только вручную резиной обшивать долго… а на машинках швейных некоторых есть такая штука… ну, прям, для этого сделана… вот…

Яков молчал.

— …Не помню, как уж она называется, но очень удобная штука… так я вспомнил, что когда-то у Ежовых был «Зингер»… как раз с той хреновиной… Я тут недалеко живу… съездил недавно к нам в деревню, а Сидоренко Егор говорит, что ты приезжал и забрал эту машинку себе…

Гнездилов заметил в глазах Якова странное: будто тень набежала. Но продолжил:

— Так это… Яков Василич… Продашь, может, мне этот «Зингер»? Тебе он ни к чему, а мне пригодится… Я заплачу хорошо…

— Мразь, — услышал он и увидел бешенные глаза напротив, — падла.

Вслед за этим мир перед глазами Петра Гнездилова померк. Первым ударом Яков Ежов сломал ему нос.

Мразь. Падла. Тварь.

Он бил этого пенсионера, пока лицо того не превратилось в кровавое месиво. Забрызгивая его протухшей кровью свою холостяцкую кухню.

Бил, пока рот Петра Гнездилова не стал похожим на поломанную расчёску с остатками беловатых искусственных зубьев.

Не чувствуя боли в израненных бугорках и впадинках, по которым некоторые определяют количество дней в месяцах.

Бил, пока красная пелена не спала с его глаз и он не понял: Пётр Гнездилов мёртв.

Потом Яков Ежов пошёл в свою комнату, взял «Зингер» и, помедлив, швырнул в голову лежащего на полу его кухни.

— Дарю… — сказал он и вышел из квартиры.

Труп старого коммуниста Гнездилова нашли на третьи сутки и не сразу смогли опознать.

А о Якове Ежове никто больше ничего не слышал.


Наган & Кровосмешение

— Тут сколько? Метров десять будет?..

Я ощущаю под задницей нагретый за день металл. Чую запах мазута и сухой травы. Глаза мои открыты, но я ничего не вижу: так долго смотрю в одну точку, что зрение расфокусировалось. Я слушаю Гекельберри Финна, который, поджав губы, покачивает головой.

— Ну что, брат? Сваливать пора, да? Уезжать отсюда, нах… Но ничё… ничё… у меня тоже не всё гладко вышло… меня этот шизоид Том Сойер вообще чуть не подставил… чё перь делать? Перь делать нечего… не перживай, брат…

Я слушаю Гека и не сразу понимаю, что Генка уже во второй раз обращается ко мне:

— Или пятнадцать?

— Чего?

Я смотрю на него. Мы сидим на одном из старых комбайнов. Их тут штук двадцать наставлено — местами проржавевших, местами ещё довольно крепких.

Комбайново кладбище. Приехали сюда минут двадцать назад. После обеда на пасеке, за которым мне кусок в горло не лез, Тольча уселся в свою «Победу» и поехал домой. Мы с Генкой чуть позже оседлали Атасную Пулялку и прикатили сюда. Пока ученик бегал переодеваться, Ануфрий сказал мне, сидящему на жёстком заднем сидении заведённого мотоцикла:

— А Сашка-то Мишин был крещёный…

И ушёл куда-то, широко и неторопливо шагая.

И вот мы здесь. Распаровозили штакетину и сидим, напялив на головы бумажные треуголки: Генка свернул из газетных страниц.

— Десять? Или пятнадцать? — спрашивает он. На его головном уборе портрет американского президента и первые буквы заголовка. Что-то про Ирак. На моей красуется реклама трубного завода и просроченная на полгода телепрограмма.

— Чего?

— Блин… — Генка указывает рукой прямо перед собой. — Вон до той хрени сколько метров? Пятнадцать будет?

На небольшом расстоянии от нас деревянный крест с табличкой. «Здесь будет храм Церкви Обвинения». Мы сейчас на участке, который выкупила община Семёна. И Генке зачем-то нужно знать, сколько метров от нашего вросшего в землю комбайна до креста. Я пожимаю плечами:

— Ну… может, и пятнадцать… а чё?

— Не… ты точнее скажи…

— Точнее?.. — я сдвигаю бумажную шапку на затылок. — …Точнее, десять великанских и четыре лиллипутских.

Генка ржёт так, что я тоже начинаю улыбаться. Блин… прикольный он чувак… но уезжать всё-таки надо. Хватит впечатлений.

— Ну и чё?.. Нах тебе расстояние?

Генка щелчком выбрасывает окурок. Лезет в глубокий боковой карман комбеза:

— Во!

Я беру чёрный тяжёлый предмет в руку. Взвешиваю:

— Ништяк…

Воронёный наган деда Ивана.

«Не дед он тебе», — бухтит Гек Финн. Я его не слушаю. Я вижу, что все шесть патронов в барабане.

— Попадёшь отсюда? — спрашивает Генка, забирая у меня пекаль.

— А ты чё, попадёшь?

— На чё спорим? — Генка снимает панаму.

— На Атасную Пулялку, — говорю я.

— Хо-хо! — говорит он. — Лихо!

Он смотрит на мотоцикл, стоящий совсем рядом, потом поворачивается ко мне:

— Ну а ты тогда ставишь свой плейер.

— О ,кай… — я киваю.

Генка становится на колено, берёт ствол в обе руки и —

Бах! Бах! Бах! —

делает три быстрых выстрела.

Всё. Плейера у меня больше нет.

— Ого! — говорю я, поднимаясь. Бредём к кресту. От верхнего конца, указывающего в небо, пули откололи две здоровенные щепки. Плюс одно круглое отверстие почти по центру. Рассматриваем следы пуль. Закуриваем по сигарете.

Идём обратно. Взбираемся на прежнее место. Я жму Генке руку:

— Клёвый ты чувак.

— Ты тоже ничего, Гр.

Я поднимаю бровь:

— Гр?

— Ага… — Генка кивает. — Ты же белый? Значит «Гр»…

Я непонимающе гляжу на него несколько секунд.

— Ну а я чёрный… Значит, «неГр»…

Хохочу так, что скатываюсь с комбайна и, больно стукнувшись задницей, всё равно хохочу, задыхаясь и молотя пятками по земле. Потом, отдышавшись, забираюсь обратно. Похихикиваем какое-то время. Потом Генка говорит:

— Безотказная фишка… Все смеются… — он разминает шею рукой. — Вообще, все люди предсказуемы…

— А ты? — я смотрю на его профиль.

— И я предсказуемый, — он ложится на спину и вытягивает руку с наганом в небо. Целится какое-то время в стратосферу. Говорит:

— Единственный непредсказуемый человек — это Гитлер в двадцатые годы…

БАХ!!!

Я вздрагиваю. Генка достаёт гильзу и рассматривает её. Засовывает в карман. Говорит:

— Гитлер, — один из пунктов, на которых базируется теория Ольги.

Я лежу в полоборота к нему, чувствуя горячий металл левым бедром:

— Теория? Какая теория?

Генка снова целится в небо. Говорит:

— Теория о пользе кровосмешения…

БАХ!!!

Достаёт и эту гильзу. Нюхает. Засовывает в карман.

Молчу. Перевариваю услышанное. Гек Финн тоже навострил уши.

Генка вытаскивает все гильзы. Теперь пять гнёзд пустые. Остался всего один патрон. Он чиркает барабаном о ладонь — с лёгким треском чёрный цилиндр разгоняется и крутится до полной остановки. Генка поднимает руку в небо.

БАХ!!!

— Прикинь, если бы мы сейчас играли в русскую рулетку и была твоя очередь? — говорит он. Достаёт последнюю гильзу. Прячет в карман. Кладёт наган себе на живот, а руки скрещивает под затылком.

— Что за теория? — спрашиваю я.

— Да я, знаешь ли, подонок редкий, — говорит он, глядя вверх, — и как-то нашёл Ольгин дневник. Не смог удержаться и прочёл весь…


Ольга Мишина, как и все красивые девушки знала, что красива. В классе в неё были безоговорочно влюблены все. В школе — тоже. Она замечала, как на неё смотрит молодой физрук и как краснеет, ловя её взгляд. Взгляд этот она подолгу отрабатывала перед зеркалом. И к концу восьмого класса тёмные, как бы равнодушные, глаза стали остро отточенным оружием, словно чуткий клинок, до времени дремлющий в спальне персидской княжны. Ольга разила им избирательно, но наверняка. Так что являлась потом раненым во снах. Снах, со скрипящими зубами на мокрых простынях. Она никогда не выезжала за пределы своего района, но в своей красоте была уверена наверняка: презрительно посматривала на «городских» сверстниц в райцентре и равнодушно на фотографии актрис и моделей в ярких журналах.

Всё изменилось в последнее полугодие последнего, десятого, класса. Как раз в это время в Уткино приехал новый агроном с семьёй. И вместе с мебелью и цветным японским телевизором привёз главное богатство — дочь Настю.

Когда Настя вошла во двор уткинской школы, обомлели все. А у Ольги сразу испортилось настроение. Дочь агронома была не просто красива — она была Красивее Самой Ольги Мишиной. Да ещё и стала учиться в одном с поверженной красавицей классе. В том, что она именно повержена, сброшена с пьедестала, втоптана в грязь, Ольга убедилась уже через три дня. Когда 8 Марта все подарки в 10-м «А» были вручены новенькой. В ту ночь Ольга Мишина долго не могла заснуть, глотая слёзы и кусая ни в чём не повинную подушку. Весь следующий день она исподтишка рассматривала Настю, сидящую почти параллельно с ней на соседнем ряду, и пыталась не предвзято оценить внешность конкурентки: ровный профиль, идеальной формы глаза, чётко очерченный рот с яркими губами, ладные ушки, густые волосы — всё это было и у Ольги, но у Насти — ещё лучше. И ноги ещё ровнее. И грудь чуть-чуть, но всё-таки задорнее оттопыривала тесный и ужасно модный белый свитерок. К концу последнего урока Ольга была уверена: ну не может такое Абсолютное Сочетание Всего появиться на свет просто так. Есть тут какая-то хитрость. В чём-то её, Ольгу Мишину, обманули. Подтасовали карты. Достали пиковую даму из рукава.

Через пару месяцев в Уткине стало известно, что жена агронома — его родная сестра. «Вот оно! — подумала Ольга. — Вот! Идеальная Настя — ребёнок, родившийся после полового акта близких родственников. После Презренного церковью и обществом соития брата и сестры. Результат Кровосмешения. Конечный продукт Инцеста. Но зато какой продукт…»

Агроному с семьёй вскоре пришлось уехать: в Уткине шептались, косо посматривали, а иногда даже демонстративно отворачивались от греховодника: как-никак, а жили здесь в основном староверы, которых даже советская власть так и не смогла выбить из традиционного уклада жизни… Поэтому на выпускном вечере Ольга таки была самой красивой и являлась после него во снах всем присутствовавшим мужчинам. Но её это уже не особо волновало. Её мыслями овладела Клеопатра — прекраснейшая из женщин, царица Египта, влюбившая в себя императора Рима, заставляющая любоваться своим изображением спустя тысячи лет, и (!) — дочь родных брата и сестры. Конечный продукт Инцеста. Но какой продукт…

Пролистав кучу книг, Ольга стала на сто процентов уверена: все известные истории красавицы и яркие мужчины, — дети, родившиеся в результате Кровосмешения. И если о Гитлере это было известно наверняка (сын отца, обрюхатившего свою дочь), а в статьях о Нефертити, Дездемоне, Мерлин Монро и Кеннеди подобных фактов не наблюдалось, это Ольгу не смущало.

Это заговор. Заговор посвящённых… И теперь она, Ольга Мишина, тоже посвящённая. Тоже знает секрет. Знает шулерский фокус с картой из рукава…

Ольга Мишина хотела родить идеал — новую Клеопатру. Нового Гитлера. Ребёнка, который оставит в истории след своей красотой и деяниями. И это будет Её ребёнок…

Это была её страсть. Мечта. И уже выйдя замуж, она тайно от всех, даже от мамы, пила противозачаточные таблетки.

И лежала под мужем, смотря в потолок и держа его за плечи, пока он пыхтел. Его семя не могло пустить росток в её лоне. Ольга берегла его. Берегла и ждала, не получая от ночных супружеских ласк почти никакого удовольствия и просто ощущая время от времени небольшой твёрдый предмет, ритмично входящий \ выходящий чуть ниже её плоского живота.


Где Жзик?

Крик куриного самца вырвал меня из размазанного, как манка по тарелке, блуждания в ночных сараях.

Позднее утро. Почти полдень, ёп-тыть. Генка укатил вчера вечером обратно на пасеку. Я один. Один. Потому что мне надоело изображать Александра Мишина. Никакой я дяде Жене не племянник. И вообще, начнём с того, что никакой он мне не дядя Женя. Пора сваливать.

«Вот! — говорит мне внутренний Гек Финн. — Молодец! Наконец-то! А теперь трахни обеих сестёр и уезжай».

Отстань.

«Ну хотя бы одну, а?» — не унимается он.

Отстань, сволочь.

Всё равно ведь не вернёшься, — пожимает плечами он.

Я иду умываться, прихватив с собой бритвенный набор. На крыльце сидит Дашка и чистит картошку. Я молча прохожу мимо, мельком заметив, что подол в подсолнухах задрался до середины загорелых бёдер.

«Вот эту! — шипит Гек. — Вот её!»

Я чищу зубы. Полощу рот. Умываюсь. Смотрясь в прикрепленное над краном зеркальце с отколотым уголком, намыливаю лицо. Аккуратно сбриваю щетину только со щёк, оставляя баки, усы и бороду. Всё это время чувствую зелёное мерцание с крыльца: смотрит. Вытираюсь полотенцем. Поднимаюсь по ступенькам обратно в дом. Замечаю цвет белья под натянувшимся на бёдрах сарафаном: белое.

— Ой! — говорит Дашка. — Ты такой прикольный с бородкой… Тебе идёт…

Знаю. Поэтому и ношу. Когда Артём. Скоро им опять буду.

— Знаю, — говорю не останавливаясь.

Гек Финн пожимает плечами.

В кухне-столовой громко играет радио и никого. Никого, кроме Ольги, которая вполголоса подпевает своему любимому певцу, одновременно помешивая какое-то варево в большой кастрюле.

«Её! — шипит Гек. — Вот Её тогда!»

Я, не слушая его, прохожу мимо.

— Саша… — голос в спину. В спину, на которой крупными буквами для тупых и слепых написано: NEVER GONNA STOP ME.

Ольга не слепая. Я поворачиваюсь. Она, вытирая руки о передник, подходит ближе.

— Саш, Генка не сказал, когда он…

Она рассматривает меня, широко раскрыв глаза.

— Чего? — я выставляю бороду на показ.

Она протягивает руку:

— Можно потрогать? Ой!.. Колючая…

Какой же ещё быть бороде?

Ольга гладит меня по щеке:

— Какой красивый у меня братик… — говорит она.

«Трах-ни-Её!!! Трах-ни-Её!!! Трах-ни-Её!!!» — кричит Гек Финн, прыгая в блестящей, как у чиллиндерс, юбочке и размахивая мохнатыми пампушками.

— Ты тоже красивая… сестрёнка…

Красивая. Не слепая. И ладошки мягкие.

Она снова прикасается к моему подбородку. (Её!!! Её!!! Её!!! — скандирует многотысячный Гек).

— Красивый… — повторяет она, — почти такой же как Киркоров…

Гек, поперхнувшись на полуслове, валится с ног и, набрав воздуха, начинает истерически ржать, задыхаясь и молотя пятками и локтями по земле.

Ольга красивая.

Ольга не слепая.

Ольга у нас тупая.

— Повезло мне… — говорю я после некоторого молчания.

Я много раз встречал женщин с безобразно завышенным внутренним градусом: из-за своей внешности, редкого имени или двух красных дипломов (правда, не совсем понимаю, в чём особое достоинство, знать, где именно в слове «творог» ставится ударение). Я бы мог оправдать этот безобразно завышенный градус, если бы эти женщины читали книги интересных писателей, смотрели непростые фильмы хороших режиссёров и слушали хорошую музыку непростых музыкантов… Но, с сожалением, констатирую: увы. Большинство женщин, кичивщихся внешностью и образованием, — потребители мыла. Смотрят дешёвые сериалы и мелодрамы. Читают те же сериалы на бумаге. Слушают сериалы, переложенные на дешёвые ноты. Большинство.

А красивые, но глупые? Тут вообще беда… Стоит им просто набрать вес, и всё, мля! Приехали! Кто, нах, теперь будет терпеть эти глупомысленные высказывания? Или такое же глупое загадочное (иногда, правда, таинственное) молчание. Круглой попы и торчащих сисек нет? До-о-оОО Звиданья!!!

Ольга Мишина красивая.

Но она тупая.

Мне даже жутковато стало: неужели этот рот годится только для того, чтобы есть? А это тело, чтобы его трахать? Трахать, пока попа круглая и сиськи торчат?

«Тра!!! Хать!!! Тра!!! Хать!!!» — заорал опомнившийся Гек Финн.

Или это мне просто не понравилось её сравнение? Может, я просто мнительный?

«Да-да!.. — важно закивал Гек. Просто ты мнительный, да… Это тот самый завышенный градус самооценки, о котором Ты Сам говорил…»

Гек поправил профессорские очки на носу и взял указку:

«Твой, так называемый, безобразно завышенный градус, мой друг, это… — он стал загибать пальцы. — Интеллект — раз, воспитание — два… — Гек остановился и ткнул указкой в меня. — Не трахай мне мозги. Трахни её».

Отстань.

«Трахни и уезжай».

— Повезло мне… — говорю я после некоторого молчания. — Родственников своих нашёл, сестрёнка у меня, вон какая красивая…

— А я красивая? — её рука сместилась на мою шею.

А то сама, сучка, не знаешь. Вслух:

— Красивая.

— Правда?

— Правда… У вас машина есть?

Она коснулась моего уха:

— Машина? Нет… Зачем?

— А мотоцикл?

— Мотоцикл у Генки теперь…

Указательный и большой чуть сдавили мою мочку:

— Ой, у тебя серьга была, да?

— Да…

— Ещё трактор есть… за домом в сарае… хочешь покажу?

«Покажи!!! — завопил Гек. — Скажи ей „покажи“!!! Открой рот, болван, и скажи: „По-Ка-Жи Трак-Тор“!!!»

— Нет, — я мотнул головой, освобождая своё ухо из едва ощутимой тёплой хватки, — трактор мне не подойдёт…

Она плавно опустила руку и спрятала её за спину. Потом отправила туда и вторую:

— Не подойдёт для чего?

«Идиот!» — простонал Гек, схватившись за сердце, и полез в карман за валидолом.

— Я на станцию хочу съездить.

Она непонимающе затрепетала ресницами:

— Зачем на станцию?

— Билеты купить… Уезжаю я…

Слегка отстранилась:

— Так скоро?

Я пожал плечами:

— Пора мне уже. На работу. И-и-и… вообще…

Чуть не откусил язык: ещё полсекунды и брякнул бы «к родителям». Кретин бородатый.

Ольга пошарила взглядом по моему лицу, остановилась на глазах:

— Жаль…

«Щаз зарыдаю! — сказал Гек Финн и помахал удочкой. — Ладно, осёл. Я на Миссисипи, если чё… Рыбки наловлю…»

И ушёл.

— Жаль, — повторила Ольга и вдруг, словно снялась с pause, взмахнула руками, сделала шаг назад, громко сказала:

— Ну если надо… Что ж поделаешь…

И пошла обратно к плите. Взяла поварёшку. Вернулась к прерванному помешиванию варева.

— А Тольча сейчас в кузне? — бросил я в гибкую спину.

Она чуть повернула голову:

— Да где ему быть.

Я пошёл к себе. Натянул чистые носки, кроссовки и футболку с лого Tequila Sauza. Посмотрел в зеркало на почти вернувшегося ко мне Артёма. Артём недоумевающе пожал плечами после попытки рассмотреть во мне Киркорова.

Я почесал свой, а заодно и Артёмовский нос и вышел в коридор. Топая мимо Генкиной комнаты, увидел портрет Александра Сергеича и свернул к нему в гости. Подмигнул поэту. Подошёл к полкам с книгами. Вытащил слегка потрёпанный букварь. Открыл.

Так… «Дорогой друг, ты берёшь эту бла-бла-бла»… Я переворачиваю страницу:

«А» — это у нас «арбуз».

Хм… правильно.

«Б-э» — это «барабан».

Хм… тут тоже тонко подметили черти.

Переворачиваю страницу:

«В-э»… «В-э» — это у нас…

Я смотрю на «Г-э».

«Г»?

«Г-э», это «Гусь»… Я и сам вижу, — говорит Гек, помахивая ведром с миссисипскими карпами. — Что там с «В-э»?

«Г»? — капля жидкого азота, испаряющаяся в доли секунды.

Я быстро листаю страницы назад. Где?

Где тут весь алфавит? Вот он.

Где тут…

Я смотрю на алфавит.

На первую его строчку.

На ту, которую запоминают сразу.

А, б, в, г, д, е, ж, з, и, к, л, м, н

— О-пэ-рэ-сэ-тэ… — говорю я и выбегаю из дома.


Я пробегаю полполя по дороге к кузнице (задыхаясь и матерясь на себя за возобновлённое недавно курение), когда…

— Саша!.. Саш!.. Подожди!.. — слышу голос у себя за спиной.

Останавливаюсь: Дашка.

Стою, уперев ладони в колени, и стараюсь отдышаться, пока она приближается. Тоже задыхается — бежала:

— Ты… куда?..

— К… Тольче…

— Зачем?..

— Надо…

— Я с тобой…

— Зачем? — спрашиваю теперь я.

— Надо!.. — блин, мы чё, по кругу пошли?

Выпрямляюсь:

— Я буду бежать.

Она:

— Я тоже! — смотрит зачем-то с вызовом. Кому тут, нах, твой вызов сейчас нужен?

— Тогда побежали, — говорю я и срываюсь с места.

К Тольче я добегаю раньше на минуту. И когда Дашка, задыхаясь, влетает в кузницу, уже сижу на злобно и низко бухтящей «Кадживе», упираясь носком левой ноги в земляной пол и покручивая ручку газа.

— Куда ты? — перекрикивая урчание «Раптора» спрашивает она. Тольча стоит рядом, скрестив руки на груди. Я одной рукой достаю из кармана очки, помахиваю ими в воздухе, открывая дужки, и надеваю на глаза:

— Ты едешь?

Она кивает. Ставит ногу поверх моей правой кроссовки и переносит бедро через заднее крыло. Теперь и Тольча знает, какого цвета сегодня её бельё.

Выжимаю сцепление и киваю Тольче. Он показывает большой палец: Go!

— Йи-иххха-а-а!!! — кричу я, выкручивая короткий газ, и чуть просевшая «Каджива» рвёт с места, взревев, как раненый гоблин — GO!!!


Когда я глушу двигатель, Дашка ещё какое-то время сидит, сцепив руки у меня на животе и прижавшись щекой к спине. Не только щекой. Её грудь всю дорогу предохраняла нас от взаимного травмирования. Однако мне не до этого. Я хочу кое-что проверить.

— Блин… — говорит Дашка, размыкая наконец руки и слезая с мотоцикла. — Всю жопу себе отбила…

«Каджива», знаете, и внешне на бл*довоз с рюшками совсем не похожа.

— Мы что, к Ивану? — спрашивает она, осматриваясь.

— Да, — говорю я, ставя мотоцикл на подножку, — я к Ивану. А ты посторожишь мотык.

— Ну конечо, — она догоняет меня у ворот, — я с тобой пойду.

Киваем сторожу: здрасьте. Он тоже здоровается: приподнимает бутылку с водой в ответ.

Входим в здание. Подходим к конторке справа от входа. Лестница на второй этаж пуста. Медсестра, пишущая что-то в толстой тетради, — вчерашняя.

— Здравствуйте.

Она поднимает голову:

— …Здравствуйте…

— Мы к Ивану Мишину. Можно его увидеть?

Она переводит взгляд с меня на Дашку. По затягивающейся паузе понимаю: сейчас начнётся лекция об утверждённых раз и навсегда днях и часах посещения.

— Можно. Почему же нельзя, — говорит вдруг она просто и захлопывает тетрадь, — я вас провожу.

Поднимаемся на второй этаж. По коридору движутся пациенты. Каждый по своей траектории, заданной определённой дозой определённого препарата. Огибая их, приближаемся к палате Ивана. Третья с конца. Входим.

Иван сидит на кровати, сложив руки на коленях и смотря в стену.

— Ну вот… — медсестра делает плавный взмах рукой и уходит на свой пост.

— Здравствуй, Ванечка, — Дашка садится рядом с Иваном и целует его в щёку.

Обнимает его обеими руками за шею. Кладёт голову на плечо. Я упираюсь задницей в подоконник.

Дашка гладит брата по голове:

— Как ты тут? А я уже соскучилась, видишь… Не жарко?.. А то волосики мокрые…

Она воркует ещё что-то, а я лезу за сигаретами. Потом взвешиваю пачку на ладони и засовываю обратно. Блин, тут же нельзя курить…

Смотрю в сторону: на тумбочке стоит вспотевшая изнутри пластиковая бутылка.

— Дарья, — говорю я, прерывая её на полуслове, — ты знаешь, где тут кухня?

Она поворачивается ко мне, остановив ладонь на затылке Ивана:

— Знаю.

Я киваю в сторону бутылки:

— Пойди, водички холодной попроси… Видишь, там пусто уже…

Она легко поднимается:

— Сейчас…

— Только кипячёной! — говорю я ей вслед.

— Ладно… — исчезла за дверью, помахивая бутылкой.

Я смотрю на Ивана.

Я жду.

Ну?

— Где Жзик?

Наконец-то!

— Эл, эм, эн, — быстро говорю я, внимательно глядя на его ресницы, — Опр Стух.

Пауза.

Слышны шаркающие о ковровую дорожку шаги пациентов в коридоре.

— Опр Стух, — повторяю я.

Тишина. Муха бьётся в окно за моей спиной. Курить охота.

— Нет.

Курить перехотелось:

— Нет?

— Нет.

Я смотрю на его губы. Он поворачивает голову в мою сторону. Берётся за виски обеими руками. Смотрит на меня, говорит с усилием:

— Опр Стуфх… эС-Тэ-У-эФ-Ха…

Я подхожу и присаживаюсь перед ним на корточки. Беру его за колено рукой:

— Это алфавит, да Иван?

Он следит за мной, сдвинув брови и держась за голову. Он шевелит губами, и я слышу: он шёпотом проговаривает:

— …твёрдый знак… ы… мягкий знак… э… ю… я…

Пауза.

— Всё? — спрашивает он меня.

Смотрит мне в глаза. Потом:

— Ты кто?

— Я Саша.

Он моргает.

— А где Тот?

— Кто?

Он не отвечает. Оглядывается.

— Кто «Тот»? — спрашиваю я ещё раз.

Он отпускает свою голову и смотрит на мою руку, держащую его колено:

— Тот… — он вздрагивает. — Из сарая…

Я чувствую, как капля жидкого азота, не желая испаряться, медленно просачивается сквозь извилины в моём мозгу.

— Я вошёл в сарай… и Тотбыл там… в углу…


Чапаев посмотрел вслед удаляющемуся на разведку Петьке и вошёл в тёмный провал заброшенного курятника… Чернухинская птицефабрика не работала уже лет двадцать. Часть шифера сняли, поэтому где-то что-то тихонько капало после недавнего дождя, который всё намеревался заморосить снова. Ванька отошёл от входа на несколько шагов и, зажав под мышкой шашку (если нужно, служила пулемётом), достал коробок спичек. Чиркнул одной, осветив совсем маленький участок у себя под ногами и часть заросшего пыльной паутиной насеста. Спичка скоро погасла. Так, зажигая одну за одной спички и перебивая неприятные запахи слежавшегося помёта и перьев запахом серы, Ванька медленно дошёл до конца сарая. Затаился, прислушиваясь: белые ещё не подошли?

Тихо. Капает что-то.

Он зажёг ещё одну спичку и, найдя более-менее чистый участок пола, сел, положив пулемёт перед собой и обхватив руками колени. Зажмурился изо всех сил. А когда открыл глаза, смог различить только светло-чёрные прямоугольники длинных окон без стёкол в общей черноте курятника: дальше этой отметки зрение отказывалось сдвигаться.


если доведётся остаться одному

в тёмном пустом помещении сделай его ещё темнее

заткни все щели ватой и толстыми полотенцами

занавесь окна одеялами не пропускающими свет

закрой глаза чтобы не видеть тени замолчи;

если доведётся остаться одному в тёмном

пустом помещении сделай его ещё

пустынней выдерни холодильник из розетки

закрути все краны в квартире до упора

вынь батарейку из часов

выровняй своё дыхание

сделай его лёгким, как паутина

попробуй не дышать совсем

приглуши громкость своего сердца.


Прислушайся.


Слышишь?

Поверх тишины?


Слышишь?

Как кто-то дышит в твоей комнате?

В комнате или в

курятнике, давно уже здесь, давно…

есть хочу, есть… было много еды здесь давно…

много яис, люблю яйса… много птис было, много

яис, давно…


Необъёмная, плоская фигура с нечёткими

контурами. Набросок Простым Карандашом

на серой бумаге… Словно намеченное слабыми

линиями… смутное пятно… в углу — прямо

здесь давно птисы были много и яйса

много… тёплые… есть можно было

фсегда… теперь — нет… есть хочу…

у тебя яйса есть?.. есть яйса?..


Серым карандашом на серой бумаге

нечёткими контурами плоская,

необъёмная фигура… дуновение

мрака в тёмном углу…


у тебя яйса есть?.. есть яйса?…

люблю яйса… нет яйса?.. есть яйса?..

Голод. Сосёт изнутри… Давно…

Когда ещё много птис было и

яйса много… есть яйса?..


— Ты кто?

Холодок по коже-ш-ш-ш-ш-ш

ш-ш-ш-ш- под ложечку -ш-ш-ш

ш-ш- в живот … свернулся там

Холодок: выпустил щупальца

…ползёт по спине к затылку…

за ушши-ш -ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш

ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш.

Серый контур здесь, рядом…

чёрные провалы-дыры вместо глаз и

рта… шелест мокрого полиэтилена.

кто?.. ты кто?.. есть хочу…

яйса есть?.. есть яйса?..

— Есть.

дай яйса… дай… давно есть

хочу… дай… сейчас нет?..

а где есть?.. дома есть?.. много?..

хорошо!.. пошли к тебе домой…

тут плохо… нет птис… тут не хочу

быть… у тебя хочу быть… пошли

к тебе… у тебя теперь буду…

— А ты мне что?

ты жадный… что тебе нужно?..

ш-ш-што хочешь?.. я яйса хочу…

хочешь яйса?.. пошли уже… пошли…

— Нет.

жадный ты… не зли меня… пошли уже

…пош-ш-шли… не зли меня… а то сделаю

тебе Вред… и буду у тебя жить всё равно

…пошли уже… а то сделаю Вред… я могу…

— Нет.

Нет?


Всё рассыпается… разлетается на маленькие осколки… буковки измазывают лапки в масле и скользят по полированной поверхности мыльного пузыря… всё, что было разложено по полочкам, свалили в шевелящуюся кучу… ам… ам… ал… ас-с-слова расползаются из предложений в разные стороны… не хотят складываться… буквы уползают из слов, словно слепые котята из коробки… тыкаются… скользят лапками… тонут в ведре… захлёбываются…

Вот тебе Вред… я могу…

Сосредоточиться… главное сосредоточиться… не дать им расползтись… выйти из оцепенения… нужно сосредоточиться… выстроить… зацепиться за что-то… сосредоточиться… начало… А…

начало — А… запомнить — начало это А! Потом… потом… расползлись… вцепись!.. зацепись за… Г… Г… потом… Д потом… потом…

Е ЖЗИК… держись за это… держись… вцепись обеими руками… не отпускай… ГДЕЖЗИК… без начала и конца… держись за это… сосредоточиться — ГДЕЖЗИК… потом… что потом…

Что потом? Начала уже нет. Перед Гпустота… пропасть… После К — ничего…безмолвие… вакуум вокруг…

…нужно собрать обратно…

Сосредоточиться и не потерять это висящее посреди внутренней бездны ГДЕЖЗИК… нужно собрать обратно… нет… хотя бы удержать это ГДЕЖЗИК… что это?.. не помню… кусочек чего-то… чего-то важного…

чего?.. не помню…

ГДЕЖЗИК тоже растворяется… не отпускай!.. повторяй про себя… повторяй, как заклинание: гдежзик… гдежзик… где жзик… где жзик…что это?.. не помнишь… это важно… это часть чего-то очень важного… повторяй:

— Где Жзик?

…Повторяй, как заклинание, бесконечное количество раз… Может, кто-нибудь, когда-нибудь подскажет, что это?


Капля жидкого азота медленно, доли секунды, испарилась, обдав меня холодом изнутри… Чуйка? Чуйка, находящаяся с тобой постоянно, это что-то вроде этого «да, Николя?» Словно холодные гвозди в голове?

Иван говорит:

— У меня получилось, да?

Я киваю.

— Это ты мне подсказал, да?

Я киваю. Он смотрит мне за спину. Хмурится. Говорит неуверенно:

— Дашка…

Я вижу Дарью Мишину, замершую на пороге. Она зажала свой рот рукой и смотрит на брата, широко раскрыв глаза.

— Что с тобой, Дашка?.. — он переводит взгляд на меня и неуверенно спрашивает:

— Почему она такая большая?

Я вижу, как зелёные глаза его сестры наполняются влагой. Говорю:

— Ты тоже вырос.

Дашка подходит и обнимает Ивана. Всхлипывая, покрывает его лицо поцелуями и своими слезами.

Я смотрю на них.

«Опр Стух? — говорит Гек Финн, уважительно покачивая головой. — Это ты лихо придумал, да…»

Дашка, шмыгая носом, поворачивает заплаканное лицо ко мне:

— Это ты сделал, да?

Я киваю.

Или моя чуйка. Мной, короче, сделано. Даже не ручная работа — brain made, какой-то…

— Как? — это Дашка. Совсем задумался, а она уже третий раз ко мне обращается.

Говорю:

— Как? Догадался. Главврачу тоже давно было пора…

Да. Нужно было букварь перечитать, а не библии издавать под своим именем.

Дашка снова целует Ивана:

— Теперь всё будет хорошо, Ванечка…

Тот пожимает плечами:

— Наверное… а Тот? Тот где?

Работа, сделанная дешёвой тушью?

Если найду — прогнать?

Не бояться?

— Не важно, где он, — говорю я, ощущая холодные гвозди, источающие ледяное спокойствие у себя в голове. Пытаясь удержать это состояние, говорю:

— Теперь его там не будет… Дарья, мне нужно ехать… Ты со мной?

Она вытирает слёзы тыльной стороной кисти:

— А Ваня?

— С ним всё в порядке… да, Иван?

Он кивает:

— Я посплю. Я спать хочу.

Он ложится, засунув ладони под щёку, и закрывает глаза. Дашка целует его в макушку.

Выходим из палаты.


— Иди в свою комнату, — шёпотом говорю я у крыльца. Дашка отрицательно машет головой, шепчет:

— Я с тобой.

Солнце уже ощутимо сместилось к горизонту: тени от дома и сараев стали длиннее.

На обратном пути из больницы я ехал медленно и, если это применительно к вождению мотоцикла, задумчиво. Отдал Тольче его двухколёсного зверя. Брёл от кузницы по полям, делая большой крюк и ощущая молчаливое присутствие Дашки за спиной. Выкурил одну за другой несколько сигарет. Курил бы и дальше: закончились.

Шёпот у крыльца, в сумерках первые слова, которыми мы обменялись за последние два часа.

Я оглядываюсь по сторонам, потом еле слышно:

— Никому ничего… ясно?

Она с готовностью кивает, блестя потемневшими глазами.

Медленно поднимаемся по ступенькам.

Тихо. Где-то работает телевизор.

Скрипим половицами. Я прикладываю палец к губам. Проскальзываем в коридор. Входим в мою комнату. Комнату Ивана.

Прикрываем дверь.

«Молчи», — говорю я одними губами.

Тишина.

Я обвожу комнату глазами.

Дашка тихо, как мышка, замерла за моей спиной.

Молчание.

Я закрываю глаза. Выравниваю дыхание.

Свинцовое безмолвие.

Настороженная тишина.

Прислушайся.


Слышишь?

Слышишь? Поверх тишины?


Слышишь?

Как кто-то дышит в пустой комнате?

Кто-то, кроме тебя? Кроме стоящего за спиной? Поверх тишины?

Голова прозрачна. Глубоко в мозгу засели ледяные гвозди, источающие спокойствие:

Ничего не бойся.

Я чувствую, как то, что я называю чуйка, зашкаливает, и открываю глаза.

— Выходи, — произношу негромко в пустоту.

Тишина.

— Выходи, — угрожающе говорю я в свинцовое настороженное безмолвие.

И в третий раз:

— Выходи, Жзик.

В удивлённое серое молчание, скопившееся в углах комнаты.

И молчание сдвинулось.

И свинцовое безмолвие растеклось ртутью.

И настороженная пустота за шкафом шевельнулась необъёмной плоской фигурой с нечёткими контурами… Словно набросок серым карандашом на серой бумаге… И чёрные дыры вместо глаз. И провал вместо рта, измазанный сырым яичным желтком:

— ш-ш-што? наш-ш-ёл?

Я чувствую атмосферные колебания: это дрожат Дашкины коленки. Мои — подгибаются. Я еле сдерживаюсь, чтобы не заорать от ужаса. Чувствую, как анус вжимается глубже от страха. Нужно не молчать. Главное не молчать:

— Уходи.

Недовольное шуршание мокрого полиэтилена:

— пощ-щему? куда?

Ледяные гвозди подталкивают слова к моему языку:

— Уходи туда, откуда пришёл.

Намеченный линиями нечёткий провал. Рот:

— куда? как?

Миллиарды неумелых детских карандашей на этой планете царапают грифелем Каляки-Маляки, бессмысленные пересечения линий, завитушек и спиралей… Выводят фломастерами на бумаге и мелками на асфальте: палка, палка, огуречик — получился человечек…

Миллиарды детских ртов произносят в пространство неисчислимое количество бессмысленных считалок-обзывалок, ежесекундно во всех частях планеты:

Эники-беники, чука-ты-бэ! Абель-фабель-ду-на-мэ! Ики-пики-грама-тики-плюс!

Если упорно пытаться изобразить бессмыслицу в миллиард рук, она может обрести форму?.. Если бессмыслицу повторять вслух как заклинание бесконечное количество раз, она может обрести смысл? Вызвать к жизни Каляки-Маляки?

— куда мне идти? я тут живу давно…

Мои колени становятся крепче титана:

— Это не твой дом. Уходи.

Мой страх испаряется:

— Быстро.

Дуновение злобы из угла:

— не зли меня… я сделаю тебе…

Шаг в его сторону:

— Это я сейчас сделаю тебе Вред.

Колебание.

Я делаю ещё один угрожающий шаг:

— Сделаю Вред . Я умею.

Молчаливые волны… страха? Боится? Думает? Или?

Стоящая за моей спиной судорожно втягивает воздух:

— Прогони его… — в этом голосе дрожит каждый звук. Каждое слово. Она сама дрожит. Трясётся. Стучит зубами.

Я же зубами скриплю:

— Пшёл, нах, отсюда. Быстро. Ищи себе другой курятник.

И он вдруг мнёт мокрый чёрный полиэтилен:

— давай я останусь здесь… и за это не скажу ей, кто ты…. давай?..

Я чувствую, как подтаивает лёд в гвоздях.

— сказать ей?.. сказать правду?..

Как исчезает прозрачность в голове.

— сказать ей, кто ты?.. сказать правду?..

— Дарья, — говорю я через силу, — я не твой брат.

— ш-ш-ш-ш-ш-ш!!!..………… — злобное шипение неудавшегося шантажиста.

— Я не Саша Мишин. Я не твой брат.

Я делаю шаг к нему, и эта тень, питающаяся страхами, сама источает страх.

— Нах, отсюда. Быстро. Никто тут твоей правды не боится.

Источает страх и злобу:

— не боишься правды? а она? не боится?

Дрожащий голос из-за спины:

— Не боюсь…

Ощущение, что всё вокруг — плохо прорисованная векторная графика. Декорация. Голос — запись на поцарапанной граммофонной пластинке:

— хорошо… я скажу правду и уйду… вы жадные… я нет… мне не жалко… я скажу и уйду… ты похожа на бабушку, да, даша?

— Да… — говорю я.

— я не ссстобой говорю…

— Да… — Дашкин голос.

— она была красивой, да, даша?

Источает злорадство?

— Да… красивой…

— и твой дедушка встретил её в поезде, да? она была красивая и тихая, и скромная, да?

— Да…

Тени в углах начинают светлеть. Они скапливаются в голос, источающий зловещее торжествующее удовлетворение:

— да… она была красивая… она всем нравилась по несколько раз за ночь прямо на верхних полках… она не высыпалась и уставала… вот почему она была такой тихой… ей хотелось спать… и есть… хотелось есть…

— Замолчи.

— нет, даша. это не всё… ты же не боишься правды? прямо перед знакомством ссс твоим дедом дашшшша… она брала в рот в тамбуре у спекулянта за кусок хлеба дашшша…

— Заткни его… — голос не слушается Её.

Я сглатываю комок:

— Не могу…

— Почему? — еле слышно.

Я молчу так долго, насколько это возможно. Я не хочу этого говорить. И за меня это мнёт мокрый полиэтилен:

— меня можно прогнать… да… но нельзя заткнуть, когда я говорю Правду…

И ушёл Жзик.


— (01) +

Крик куриного самца вырвал меня из размазанного, как манка по тарелке, тяжёлого сна.

Позднее утро. Припухшие глаза никак не хотят разлепляться, а когда я, наконец, с усилием раздираю веки, небесное светило, схватив свой остро заточенный луч, начинает резать мою сетчатку словно электросваркой. Я недовольно жмурюсь и перекатываюсь к краю кровати, в тень. Шарю рукой в карманах шорт, комком брошенных у изголовья. Достаю мобильник и смотрю на цифры в углу экрана: ёп-тыть… какое утро?.. уже полдень…

Солнце закрепилось в зените и бросает почти ровный квадрат на мою подушку: небольшое окно выходит как раз на Его солнечную сторону.

Я зеваю и потягиваюсь всем телом. Голова гудит. В висках неприятная ломота… Спал плохо… Снилось всякое.

Всю ночь я бродил с нескончаемым коробком спичек по огромным пыльным сараям. Пробирался между пустыми насестами, поросшими пыльной паутиной. Чиркая серой, разгонял мрак в пыльных углах брошенных курятников: искал что-то или кого-то… Спички не кончались… углы тоже… рассохшиеся доски поскрипывали под ногами…

Сейчас, лёжа в постели и глядя в потолок, я смутно помнил о своём сне одно: никого и ничего я не нашёл…

Всё… Хватит… Мне надоело изображать из себя Александра Мишина в этом улье… А то допрыгаюсь до того, что пасечник Ануфрий уничтожит меня как вредителя… Никакой я дяде Жене не племянник. И вообще… Начнём с того, что никакой он мне не дядя… Хватит… Пора сваливать, пока всё это не зашло слишком далеко…

«Чё это ты? — Мой внутренний Гек Финн оторвался от изготовления гигантской самокрутки и прекратил болтать грязными пятками в воздухе. — По новому кругу пошёл? Ты сестёр трахать думаешь?»

Я натягиваю шорты на голое тело, достаю бритвенный прибор и вешаю полотенце на шею.

— Хотя бы одну, а? — не унимается он.

Отстань.

— Дашку! — Гек прикуривает и выпускает клуб дыма в переплетение моих мозговых извилин.

— Отстань, сволочь.

Я иду умываться, раздумывая о том, как мне добраться до станции и купить билеты на ближайший поезд. Лучше даже, если на сегодняшний.

Прохожу по коридору, пересекаю пустую кухню-столовую с орущим в углу радио и выхожу на крыльцо: здесь Дашка, раздвинув свои колени над железным ведром, чистит картошку. Шелуха опадает в полиэтиленовый пакет.

— Вот эту! — шипит Гек. — Вот её, ну?!

Я молча прохожу мимо, мельком заметив, что подол в подсолнухах задрался до середины загорелых бёдер.

Хочешь, скажу, какого цвета у неё трусы? — спрашивает Гек, затушив окурок где-то в районе моего мозжечка.

Я останавливаюсь на полпути между крыльцом, оставшимся за спиной и капающим краном, над которым проволокой прикреплено небольшое зеркальце с отбитым уголком. Я прикладываю ладонь козырьком ко лбу и смотрю в сторону Уткино: далеко-далеко, где-то над райцентром, небо приобрело оттенок покрытого окисью свинцового грузила. Видны даже далёкие росчерки молний, словно блеск небесной лески. И совсем рядом, метрах в четырёхстах, сине-белый, ныряющий в выбоинах дороги поплавок. Крыша приближающегося автомобиля. Крыша белого автомобиля с синей мигалкой.

— Кто бы это мог быть? — спрашивает Гек, приложив огромный армейский бинокль к глазам и смотря в ту же сторону. — Может, старина Томас Сойер пожаловал?

Я поворачиваюсь к крыльцу. Дашка, забыв про картошку, но всё ещё держа нож в руке, влезла на табуретку и смотрит на уже показавшийся из-за небольшого пригорка автомобиль.

Автомобиль с синей мигалкой и уже различимыми красными крестами на белых бортах.

— Это «скорая» из Сватово, — негромко говорит она, повернувшись ко мне, и недоумение в её глазах сменяется тревогой.

— Оля! Мам! Пап! — вдруг громко кричит она, не отрывая испуганного взгляда от моего лица.

— Что случилось? — на крыльцо выходят тётя Валя и Ольга. — Что ты орёшь, как…

Тётя Валя замолкает на полуслове. Она тоже заметила автомобиль с красными крестами. Женская половина Мишиных встревоженно смотрит в сторону Уткино.

Из поросятника, отряхивая сапоги от навоза, выходит дядя Женя с лопатой в руках. Он замирает около корыта с горкой мелких зелёных груш. Смотрит на поднимающую клубы пыли «скорую», заворачивающую в его хозяйство. Даже отсюда я вижу, как побелели костяшки его пальцев, стискивающих черенок лопаты.

В полном безмолвии автомобиль въезжает во двор и тормозит прямо по центру, там, где стояла Атасная Пулялка; скрип тормозных колодок заставляет Гека Финна поёжиться.

Дядя Женя медленно отпускает лопату и делает шаг в сторону «скорой». Потом — другой. Через секунду он уже бежит, размахивая руками и потеряв один из вымазанных свиным дерьмом сапог. Дверь автомобиля открывается, и из неё выпрыгивает медсестра. Та самая, которую я видел, когда провожал Ивана на «Победе» в больницу. Дядя Женя подбегает к ней. Она что-то говорит, быстро жестикулируя. Дядя Женя прикладывает ладонь к груди.

— Ох… — упавшим голосом произносит тётя Валя, и ноги её подкашиваются. — Ванечка, мой… сыночек…

— Мама… мама… Мамочка! — дочери подхватывают её под руки и усаживают на табурет. В их глазах слёзы. Они кусают губы, чтобы не зареветь в голос.

Дядя Женя уже бежит к дому, нелепо бухая одним сапогом по земле. На его лице странное выражение. Медсестра, сложив руки на животе, смотрит ему вслед. Все смотрят на него. Даже Мухтар, Мальчик и Рыжий, опустив хвосты. Даже куры и индюки, позабыв о своих делах, вперили свои глаза-бусинки в бегущую к крыльцу фигуру.

— Мать!.. — кричит он, задыхаясь и теряя второй сапог. — Мать!..

Он, спотыкаясь, вбегает по ступенькам и останавливается на крыльце, держась за сердце. Жена и дочери смотрят на него.

— Валя… Дашка… Ольга… — он никак не выровняет дыхание, — …собирайтесь… к

Ваньке… Ванька… он… он…

Гек Финн молчит. Я тоже.

— Ванька… сегодня утром… — дядя Женя хватает жену за плечи, — …проснулся утром и заговорил… спросил, где моя мама, Валя!

Оцепенение. Полная тишина и…

Вдруг словно кто-то включил перемотку: громкие голоса, движение — ведро с картошкой опрокинуто. Неочищенные клубни с глухим стуком катятся по ступеням, превращаются в мокрые пятна под ногами. Никому до них нет дела: все Мишины забежали в дом.

Все Мишины.

Тут только один не Мишин.

Я.

Не парься, дружище! — говорит мне Гек. — Я тоже не Мишин! Поэтому чё нам тут с тобой делать, двум не Мишиным? Пора сваливать, верно? Под шумок, да?

И я с ним согласен.

Я не спеша захожу за угол дома и, присев на корточки, шарю по карманам. Блин… У меня же ещё полпачки сигарет было… Где они?.. Ладно… И так подождём…

Осторожно высовываюсь из-за угла. Вижу, как вся семья торопится к автомобилю с мигалкой.

Всё. Пора.

Я быстро иду к задней стороне дома, к окну в свою спальню. Вижу сместившийся ближе грозовой фронт: тёмные тучи уже закрыли пол неба. Видна мутная пелена дождя где-то на подходе к Уткино. Я осторожно заглядываю в окошко: никого. Встаю на фундамент и просовываю руку в форточку — щёлк! — верхним шпингалетом. Потом — щёлк! — нижним. Осторожно тяну на себя створки. Перекинув ногу через подоконник, прислушиваюсь: завёлся движок «скорой». В доме — тихо. Я спрыгиваю в комнату. Прикрываю дверь. Бросаю быстрый взгляд в окно: тучи уже ближе. Слышу гром. Вижу, как молнии выводят небесные граффити на свинцово серой стене дождя. Дождь в дорогу — это хорошо. Это к удачному путешествию. Путешествию домой.

Только вымокнуть придётся… Я сбрасываю шорты, запихиваю их в рюкзак вместе с бритвой и полотенцем. Достаю из него «ливайсы» и натягиваю прямо так, не снимая кроссовок и застревая ими в штанинах. Завязываю тонкую непромокаемую ветровку вокруг пояса. Перекладываю мобильник в карман джинсов. Поправляю лямки рюкзака на плечах. Всё?..

Осматриваю комнату в последний раз.

Всё. Никаких следов Саши Мишина не осталось.

Ну что Мотор? — говорю сам себе. — Go?

И выпрыгиваю в окно.


Я пересекаю поле люцерны, ощущая лёгкие касания пожелтевших стеблей о свои колени. Люцерна шуршит по ткани джинсов, словно пытаясь удержать меня. Дули-пердули.

— А-а-а!!! В Африке горы вот такой вышины-ы-ы-ы!!! — орёт Гек Финн, задирая руки над головой и демонстрируя высоту африканских гор.

Я покусываю сорванный на ходу стебелёк люцерны.

Курить охота.

— А-а-а!!! В Африке реки вот такой ширины-ы-ы!!! — орёт Гек, расставив руки в стороны, будто хвастаясь пойманной в Миссисипи севрюгой.

— А-а-а!!! Крокодилы-бегемоты!!! А-а-а!!! Обезьяны-кашалоты!!! А-а-а!!! И зелёный папу-у-угай!!! А-а-а!!! И зелёный папу…

— Заткнись болван! — говорю я ему. — Это песня из «Красной Шапочки», а не из твоего фильма.

— Сам болван! — Гек оглядывается через плечо. — В моём фильме вообще песен не было!

Я с разгона перепрыгиваю ров, разделяющий два поля. Люцерна осталась за спиной. Здесь у нас тоже какая-то хрень растёт…

Срываю стебелёк какой-то хрени. Зажимаю его в зубах. Блин… Курить охота… У Тольчи попрошу…

До кузницы ещё два поля напрямик.

Пересекаю и второе, с ходу перескочив ещё один разделительный ров.

На этом, третьем, поле ничего не растёт. Вернее, растёт: проржавевшие комбайны, пустившие корни. Плюс белеющий неподалёку от них крест.

— Десять великанских и четыре лилипутских, да? — спрашивает Гек. — А плейер, проигранный Генке, зажал, да? Жмотяра!

Блин. Нехорошо получилось… Нужно было оставить плейер в своей комнате… Генка бы понял… Надеюсь…

— Жмот! — говорит Гек.

Я приближаюсь к комбайнову кладбищу со скоростью, превышающей среднюю скорость идущего человека: спешу. Навстречу мне с ещё большим ускорением движется дождь. Он уже накрыл Уткино и с минуты на минуту будет здесь. Блин… Точно вымокну.

Молнии вырастают совсем рядом.

Бах!!! — гром взрывается спустя секунду. Я вздрагиваю от неожиданности.

— Ты не переживай! — говорит Гек Финн. — По поводу плейера в смысле. У тебя ещё есть возможность его задарить.

— Ага. Так я и вернулся.

— А и не надо возвращаться! — говорит Гек. — Так передашь!

— Точно. По почте вышлю. Точно.

— Зачем ходить на почту? — говорит Гек. — Почта сама к тебе придёт! Уже пришла! — Гек радостно тычет большим пальцем за спину. — Почтальон в тридцати великанских позади тебя!

Я останавливаюсь.

БАХ!!! — гром заставляет меня передёрнуться.

Я слышу шум капель и чувствую запах озона.

— Ну, может, плюс-минус семь лилипутских! — так же радостно сообщает Гек.

Я поворачиваюсь.

Почтальон. В тридцати шагах от меня. Почтальон в цветастом платье. С растрёпанными волосами. Стоит и смотрит на меня, тяжело дыша.

Ольга.

Я сжимаю кулаки со всей силы.

Ольга. Шла за мной от самого дома. Бежала от самого дома.

— Это не я, чувак! — говорит Гек. — Честное слово, не я…

Холодная капля ударяет меня в макушку, и я вздрагиваю.

И пока Ольга приближается ко мне, придерживая подол, я вздрагиваю ещё несколько раз. В тот момент, когда между нами остаётся пара метров, она делает всего один, последний, шаг. И заканчивает его, уже промокшая до нитки: дождь накрывает нас плотной стеной.

Вода хлещет вокруг. Тучи прогнали солнце за три поля от нас.

Я чувствую, как напитываются влагой мои кроссовки. Я смотрю в её бледное лицо с прилипшей ко лбу прядью.

БАХ!!!

Мы оба вздрагиваем.

Вздрагиваем — и уже не можем остановиться.

Её зубы стучат так, что заглушают шум дождя. Её колени, тонкие руки, хрупкие плечи — всё тело сотрясается так, что ещё чуть-чуть

и рассыплется на тысячи осколков.

Мои зубы стучат так, что заглушают шум дождя… Меня бьёт озноб. Холод сковывает с ног до головы, скручивая судорогой лопатки и заставляя скрючиваться пальцы на ногах.

Я холоден, как айсберг. Весь. С ног до головы.

Только в одном месте разгорается тепло.

Мгновение — и уже пламя.

Пол мгновения — и

между ног бушует Адский Пожар.

Запредельная огненная смесь проносится по моим венам жидким напалмом.

И я не думаю.

Я хватаю Её за руку и тащу за собой.

Скользя по грязи, влеку, сжимая со всей силы хрупкое запястье.

БАХ!!!

Я вталкиваю её в сухой полумрак старого зерноприёмника, устланного прошлогодним сеном.

БАХ!!!

Близкие молнии отражаются в её зрачках.

Я рву Её мокрое платье, высвобождая грудь. Сдираю мокрые трусики с точёных бёдер.

Швыряю Её на сено.

Выскальзываю из лямок рюкзака и

впиваюсь в Её губы.

Она извивается подо мной, пытаясь задрать мою футболку.

Я отрываюсь от неё — на пару мгновений — лихорадочно расстёгивая пуговицы ширинки.

— Саша… Сашенька… — шепчет она. — …Сашенька…

Она мокрая не только снаружи. Внутри она горячая.

— М-м-м-м-м!!!

Она выгибается дугой и впивается в мою спину, прорвав намокшую ткань футболки.

Я вхожу ещё глубже.

— М-м-м-м-м!!! — она сама задаёт ритм. Бешеный ритм.

Сумасшедший.

Я вижу подрагивающую в такт движениям грудь с торчащими сосками. Я слышу голос, отсчитывающий наш безумный бит. И завожусь от него. Слетаю с катушек:

— М-м-м!!!..…ой, мама!!!..ой, мамочки!!!..Ой, мамочки!!!

Я не могу и не хочу больше сдерживаться.

И она вдруг оглушительно визжит под блеск молний. Визжит, извиваясь и принимая в себя миллионы гитлеров и клеопатр. Визжит, вцепившись в мою спину и перекрывая шум дождя, барабанящего по металлу. Перекрывая взрывы грома.

Визжит прямо в моё ухо.

И когда задыхающиеся поцелуи начинают покрывать моё мокрое лицо, я открываю глаза.

— Сашенька… — шепчет она, тяжело дыша.

Я смотрю в её глубокие зрачки.

Я хочу сказать ей. Сказать, что никакой я не Саша.

И в этот момент

Получаю удар по голове.


точка Ноль / Ноль

Дождь впивается в моё лицо ледяными иглами.

Заливает глаза так, что их невозможно открыть.

Я стараюсь думать, что это просто дождь.

На самом деле, это дождь, Плюс мои слёзы, Плюс моя кровь.

Кровь из рассечённой брови.

Говорят, вся наша жизнь — движение от одной нулевой точки до другой. От точки «ноль» под названием «рождение» до точки «ноль» под названием «смерть». Говорят, что после «ноль / смерть», мы рождаемся снова.

Если это так, я в точке «Ноль/Ноль».

Сейчас я умру. Последует ли за этим ещё одна реинкарнация?

Мне больно. Мне Нереально БОЛЬНО.

Говорят, что после смерти мы ответим за все свои грехи. Мои:

Лжесвидетельство. Праздность. Прелюбодеяние.

Человек, стоящий передо мной, выкрикивает их мне в лицо. Я не могу различить Его черты. Мне мешают: хлещущий дождь, Плюс мои слёзы, Плюс моя кровь.

Я слышу его голос, заглушающий собой Гром Небесный, заставляющий меркнуть вспышки Небесного Огня:

Лжесвидетельство. Праздность. Прелюбодеяние.

Стандартный минимум жителя планеты Земля.

Сейчас я отвечу за свои грехи.

Сейчас и ещё раз, после, собственно, смерти.

Если после Неё вообще что-то есть.

Точка Ноль/Ноль.

Дождь проникает в мои уши. В мой нос.

Скапливается во рту и течёт по подбородку.

Я стараюсь думать, что это просто вода.

На самом деле, это вода, Плюс моя слюна, Плюс моя кровь.

Кровь из разбитых дёсен.

— Покайся! — говорит мне стоящий передо мной.

Я хочу ответить ему, но не могу: мой язык, израненный осколками зубов, не слушается меня.

Стоящий передо мной бьёт меня по лицу, и я стараюсь думать, что яркая вспышка в глазах — росчерк близкой молнии.

Я стараюсь думать хоть о чём-нибудь, лишь бы отвлечься от боли в моих кистях.

Запредельной БОЛИ. НЕРЕАЛЬНОЙ.

Я войду в Царствие Божие со стигматами. Если войду, конечно.

Мой разум распят. Я распят. В прямом смысле: в обе мои ладони вогнано по огромному ржавому гвоздю.

Моё место не здесь. Не сейчас. Я не должен быть здесь.

Не на этом кресте посреди комбайнового кладбища. Но я здесь.

Я чувствую, как трещат кости и натягиваются сухожилия, принимая на себя мой вес.

— Покайся! — говорит мне пригвоздивший меня к кресту. Он обвиняет меня. Он несёт свою ересь. И здесь, на земле, принадлежащей Церкви Обвинения, она звучит как нельзя кстати.

Я шевелю кровоточащим языком, пытаясь сказать ему: Пшёл нах, урод. Заканчивай, что задумал, и дай мне переместиться в соседнюю точку «Ноль». Если она, конечно, существует.

Но единственное, что получается выдать в эфир, это:

— Пфол нах…

Я получаю удар в живот.

Я получаю удар в солнечное сплетение. В раскрошенную челюсть. По печени. Это больно.

— Ты сдохнешь! — говорит мне он.

Сдохну. Обязательно.

Обязательно сдохну… Только побыстрее, если можно…

Христос искупил грехи всего человечества.

Отмазал миллионы.

Чьи грехи искупаю сейчас я?

Свои.

Лжесвидетельство!!!

Кричит Он.

Праздность!!!

Орёт Он.

Прелюбодеяние!!!

Захлёбывается Он.

И я начинаю смеяться. Я смеюсь, давясь осколками своих зубов и непомещающимся во рту куском плоти — языком.

Язык Мой.

Враг Мой.

«Урод, — пытаюсь сказать ему я, —

Дебил,

Болван румяный.

Ты забыл об ещё одном грехе.

Грехе, имя которому Кровосмешение.

«Я трахнул свою сестру», — пытаюсь сказать ему я.

«Я кончил в неё, — хочу сказать ему я, — и она кончила. Кончила впервые в жизни со мной, урод, а не c тобой, её мужем».

Язык Мой. Враг Мой. Друг Мой. Помоги Мне.

Я смеюсь. И Семён бьёт меня в живот.

Бьёт в солнечное сплетение. В раскрошенную челюсть. По печени.

Это больно.

Мои шейные позвонки больше не могут удерживать мою голову.

Сквозь росчерки Боли/ Молний я вижу землю под своими ногами.

Вижу свою пропитавшуюся дождём и кровью обувь.

Я слышу, как кто-то скулит позади меня.

Скулит, как раненное животное.

— Ты этого хотела, сука?!!! — спрашивает Семён.

— Этого, бл*дь?!!!

— Этого???!!!

И понимаю, что позади меня находящегося в точке «Ноль/Ноль», меня в Jesus Christ Pose — ещё одно существо — Ольга.

Я знаю, что она лежит в грязи. Под хлещущими с неба холодными струями.

Обнажённая. Скулящая в свои прижатые к разбитому рту ладони. И кровь под подошвами моих кроссовок не только моя.

Дождь смешивает Нереальный Коктейль.

Вот Оно, Кровосмешение.

Настоящее Кровосмешение.

Когда Её и Моя Кровь, Наша Кровь, стекает в общую лужицу. Смешивается.

— Покайся! — говорит мне Семён.

И я из последних данных мне сил, смотря на лужу крови под своими ногами, «нет» —

мотаю подбородком.

Покаюсь. Когда-нибудь. Но не здесь. Не перед тобой, урод.

— Тебе пи*дец! — говорит Семён. Он хватает меня за ухо и подносит свою руку к моему лицу.

Я вижу нож.

Кухонный нож, которым нарезают хлеб.

Я распят. В прямом смысле: в обе мои ладони

вогнано по огромному ржавому гвоздю.

Это Больно. Нереально БОЛЬНО.

Тот, кто сделал это, стоит сейчас на коленях в грязи. Он не собирается целовать мои посиневшие от холода ноги. Он не молится. Он стаскивает с меня промокшие от дождя и крови штаны.

Он собирается отрезать мне яйца. И член.

Он говорит, что сначала лишит меня Инструмента Греха, а затем — Жизни.

И когда холодное лезвие прикасается к моему паху.

Когда первая в жизни не женская рука так по-свойски хватает мой член, примериваясь,

Я слышу Голос.


СМЕХ AGAIN

— Остановись.

Даже сквозь шум воды, шум в своих висках и гром, я узнаю его.

— Брось нож, — говорит Голос.

Я хочу поднять голову, чтобы видеть говорящего. Не получается.

— Брось нож, — повторяет Он. Тот, кого я называл Николя.

И человек, прижавший к моему паху остро заточенное лезвие, человек, держащий меня за член, человек, взявший мои яйца в заложники, отвечает:

— А ты заставь меня!

Молчание.

Осадки, копившиеся почти три месяца, изливаются нескончаемым потоком. Женщина, думающая, что Я Её брат, тихо скулит под моими ногами.

— Ну?! — человек, сжимающий мой член, прижимает нож так сильно, что лезвие делает надрез рядом с ни в чём не повинным лимфоузлом.

— Ну!!!??? — истерика. Я знаю, что острый, как бритва, клинок окрасился красным.

И Молчание сдвинулось на полдюйма.

И Пришёл Смех.

И Сказал Он:

ВОДА!

Вы видели когда-нибудь дождь

в режиме ожидания? Дождь,

продолжающий куда-то идти, но

обернувшийся через плечо? Дождь,

прислушивающийся к тому, что

ему говорят?

ПОВЕЛЕВАЮ ТЕБЕ!

Вы видели дождь, начинающий

замедлять шаги со всё растущим

недоумением? Дождь, услышавший

знакомый голос, но никак не могущий

в это поверить? Дождь, услышавший

окрик?

СТОЙ!

И дождь остановился. Здесь. Сейчас.

Вы видели это?

Я видел.

Здесь.

Сейчас.

Я чувствую: рука, сжимающая мой член, слабеет.

Я слышу: нож — падает с глухим стуком на землю.

Я вижу: человек валится на колени, не успев подняться с них.

Он судорожно выдувает воздух из своих ноздрей.

И мне кажется: он смеётся.

Но когда рыдания сотрясают воцарившуюся Тишину,

Я уже знаю: он плачет.

Плачет, размазывая сопли по щекам. Рыдает взахлёб. Позабыв обо мне. О ноже. О моих яйцах.

— Ты… — давясь слезами, говорит человек, — ты Небесный Посланник?

— Ты пришёл отвратить меня от греха? — спрашивает человек.

МОЛЧАНИЕ

ТИШИНА

БЕЗМОЛВИЕ

— НЕТ.

И неизвестно, на какой из заданных вопросов этот ответ.

На первый?

На второй?

Или на оба?

ТИШИНА

БЕЗМОЛВИЕ

МОЛЧАНИЕ

Дождь ждёт, когда ему разрешат идти дальше.

Я пытаюсь коснуться своего плеча щекой, чтобы рассмотреть происходящее. С третьей попытки это получается.

Почему я до сих пор в сознании?

Почему я до сих пор в полуобморочном, разрывающемся от боли, но сознании?

Я вижу Семёна, стоящего на коленях в полуметре от меня. Я вижу три чётких фигуры в отдалении.

Тот, кого я называл Николя.

Сейчас своёй зашкалившей за все мыслимые отметки чуйкой, в которую превратилось всё моё тело, я знаю:

Его зовут Смех.

За левым плечом Смеха его нереально похудевшая спутница.

Её зовут New Ra.

За правым плечом Смеха — Некто в чёрном.

Его зовут Некто.


— Нет, — повторяет Смех, не двигаясь с места.

И Семён перестаёт рыдать. Втягивая сопли и вздрагивая плечами, он успокаивается. Он поднимает глаза и молча смотрит в небо.

А когда опускает взгляд, открывает рот.

— Я знаю, кто ты, — говорит он, давясь словами так, будто каждая буква — моток ржавой проволоки.

— Твоё имя Легион, — говорит он, скрипя зубами так, словно пытаясь перекусить ржавчину слов, — и ты не собьёшь меня с толку своими чудесами.

— Кто-нибудь, заткните этого болвана! — хочу сказать я. — Снимите меня с этого креста. Дайте мне обезболивающее. Дайте мне морфина. Вкатите мне СТО КУБОВ ГРЁБАНОГО МОРФИЯ!!!

Но единственное, что получается выдать в эфир непослушным языком, — невнятное шипение с размазанными гласными.

Семён, всё ещё стоя на коленях, оборачивается через плечо и смотрит на меня.

— Что? — говорит он спокойно. И его спокойствие мне не нравится.

— Что? Радуешься? — он отворачивается к трём фигурам и не спеша подбирает нож, лежащий рядом с ним. Он сжимает рукоять и показывает тем троим, не сдвинувшимся за всё это время и на миллиметр.

— Попробуй остановить меня! — вдруг орёт он. — Попробуй, сволочь!

Семён пытается подняться с колен, потрясая грязным ножом в застывшем пространстве.

Он пытается подняться.

Пытается.

Но так и не поднимается.

Лезвие штыковой лопаты, на которой ещё остаются частицы свиного дерьма, той самой лопаты, которой он плашмя бил меня по затылку, когда мой член ещё находился в его жене, это лезвие сначала отсекает ему кисть, в которой зажат нож.

И он секунду смотрит на обрубок, прежде чем начинает кричать. И даже мне, которому сейчас только и дело, что до себя, понятно, как ему больно. Он орёт и пытается обернуться.

Пытается.

Но так и не поворачивается.

Потому что лопата раскраивает его череп надвое. И крик прерывается.

И рождается другой крик. Крик голой, перемазанной в грязи Ольги. Которая визжит так, словно опять кончает под блеск молний. Визжит, и лопата в её руках сама словно молния.

Она визжит и бьёт своего мужа по голове, снова и снова.

Пока его мозги, разрубленные на мелкие части уши, нос и куски раскрошенного черепа не превращаются в бурую кашу, смешанную с землёй. И её грудь вздрагивает после каждого удара.

А потом она садится на землю и закрывает лицо руками.

Три тёмные фигуры приближаются и становятся рядом.

— Плохо, — говорит Некто, глядя на замершую Ольгу и пряча в карман маленький, смутно знакомый предмет.

— Плохо, — повторяет он, поднимая лопату.

— Плохо, — говорит он и втыкает лопату в землю. Он копает яму. Могилу Семёну.

Могилу под уже готовым распятием.

— Снимите же меня, наконец! — хочу сказать я. Но выдаю в эфир только шипение пустой волны.

И меня наконец снимают.

Смех и New Ra вытаскивают громадные гвозди из моих ладоней, и я комком грязного белья валюсь на землю. В грязь. В свою, Ольгину и Семёнову кровь.

Вот Оно, Кровосмешение.

Меня осторожно несут на руках и кладут на чью-то расстеленную куртку. Мои раны осторожно рассматривают, прикасаясь кончиками пальцев.

Я вижу Смеха, возвышающегося у меня в ногах и смотрящего в замершее небо.

— Плохо, — говорит он, опустив глаза на меня, — нельзя было этого делать.

— Опасно останавливать дождь после долгой засухи, — говорит он, — теперь всё может пойти не так. А может, и нет…

Смех подходит ко мне, расстёгивая ширинку.

— Извини. Твои раны нужно обработать. Аптечки нет, — говорит он.

И тёплая струя мочи льётся на мои онемевшие, израненные руки.


(****)

Меня убаюкивает ритмичный шум.

Меня будит ритмичный шум.

Мой мир покачивается, словно колыбель, и я вижу обрывки снов. Своих снов. Чужих снов.

Я, словно паук, пытаюсь сплести из них паутину и удержаться в центре своей колыбели. Досмотреть хоть одно сновидение до финальных титров.

Но Мой Мир вибрирует и рвёт мою жалкую паутинку. Стряхивает маленького паучка на самое дно.

Вибрирующее дно колыбели. Двигающейся с бешеной скоростью и замедляющей ход.

И снова я карабкаюсь по осколкам своих и чужих снов наверх.

Я вижу бескрайнее поле. Я вижу Кукурузник, который своими зелёными широкими крыльями с красными звёздами обнимает за плечи моего брата Диму и его жену Марину. В их руках маленькие жёлтые початки. И я знаю, что это их дети. Мои племянники. И Кукурузник, стоящий на хвосте, похож на огромный крест. А кровавые звёзды на его крыльях, словно (…).

Я слышу печальный и протяжный рёв в отдалении. Будто кто-то огромный и раненый в самое сердце скорбит о неведомом… И Кукурузник с братом и женой понимающе кивают мне и растворяются в…

Свет Луны над огромным костром. Костром, пламя которого разделено на три ровных языка. Я вижу стоящих вокруг него детей в чёрных пилотках и чёрных пионерских галстуках. И все они: и барабанщики с инкрустированными серебром инструментами, и горнисты с титановыми горнами, ловящими отблески лунных лучей, и знаменосец со стягом чёрного цвета — все смотрят на меня. И когда кто-то огромный и печальный снова протяжно стонет, где-то за пределами этой безмолвной равнины, все дети понимающе кивают мне.

И моя колыбель начинает сотрясаться, словно гигантское сито. Словно кто-то пытается просеять моё ноющее тело сквозь мелкие отверстия.

Отверстия. Отверстия.

Я разлепляю глаза и вижу мелькающий сквозь щели свет.

Дневной?

Искусственный?

Сквозь щели в чём?

Я всё ещё сплю?

Или это бред?

Я закрываю глаза.

Я брежу бесконечное количество времени.

Сквозь шипящий фон в ушах, сквозь пожар в груди и холод в ступнях я слышу протяжный низкий рёв неизвестного животного. И узнаю его.

Гудок тепловоза.

Ритмичный шум — стук колёс. Только почему-то громче обычного.

Я в поезде.

Днище вагона сотрясается и вибрирует.

Я разлепляю глаза.

Я в багажном вагоне. Мы в багажном вагоне.

На тюках с чем-то мягким.

Свет сквозь щели дневной.

Человек, покачивающийся на корточках рядом со мной, держит бутылку воды в руках.

— Будешь? — спрашивает он.

Я узнаю его. Смех.

Киваю. Тянусь непослушными руками к бутылке и вижу, что они плотно перебинтованы. Сквозь белую марлю проступают тёмные пятна.

— Я помогу, — говорит Смех и прикладывает горлышко к моим запёкшимся губам.

Я пью тёплую колючую жидкость, шипящую на распухшем языке пузырьками газа.

Киваю: хватит.

Говорю:

— Спасибо.

Получается очень тихо. Сам себя еле услышал. Грохот колёс заполняет вагон осязаемыми волнами шума.

— Не за что…

Мягкие тюки, как могут, заглушают стук железных колёс о железную дорогу. Безрезультатно.

Посреди вагона стоит переносной фонарь, бросающий длинные качающиеся тени на потолок и стены. Рядом с ним сидит Некто.

Я снова смотрю на свои руки.

Смех завинчивает бутылку крышкой и тоже рассматривает пятна на бинтах.

— Пора менять, — говорит он громко и встаёт в полный рост.

Кто-то шевелится в тени справа от меня. Подходит ближе.

Две пары рук разбинтовывают мои кисти. Две пары женских рук.

New Ra, коротко остриженная, с выступающими скулами, исхудавшая и бледная, сосредоточенно разматывает марлю. Я мельком замечаю, что она одета в тёмный комбинезон с длинными рукавами, застёгнутый до самого горла.

Не мельком, а именно пристально смотрю на обладательницу другой пары рук.

Ольга.

Осторожно блестит глазами из-под белого лба и так же осторожно снимает повязку с моей правой ладони. Её чётко очерченный рот потерял свою чёткость: припухшая верхняя губа и ссадина на подбородке. Кровоподтёк под левым глазом.

Я шиплю, когда последний слой бинта сдирает мои отмершие клетки.

— Больно? — спрашивает она.

Я подношу руку к глазам. Тупо рассматриваю сквозное гноящееся отверстие.

— Плохо заживает, — словно оправдываясь, говорит она. То же самое с другой рукой.

— Больно? — дублирует New Ra.

Больно ли мне? Боль засела во всём моём теле. Боль питается моей плотью. Я и есть — Боль.

Мои ладони смазывают чем-то остро пахнущим. Их снова заматывают чистыми бинтами. И я молча наблюдаю за этим сквозь круги под глазами. Если бы мог, стиснул зубы. Но не могу: во рту тоже маленький очаг боли. Там явно не хватает пары штук. И ещё несколько шатаются. Поэтому я просто втягиваю воздух носом.

Мне дают несколько таблеток, и я проталкиваю их внутрь глотком воды.

— Тебе нужно поспать, — говорит чей-то голос, но я уже не могу различить, чей именно. Я снова крошечным паучком карабкаюсь по паутинке из своих и чужих снов. И снова моя колыбель на железных колёсах укачивает меня.


Мы едем на Запад. Мы едем на Восток. Трое. Четверо суток. Неделю.

Громыхающие на стыках встречные товарняки проносятся мимо. Иногда дверь нашего вагона приоткрыта, и я вижу их размазанные траектории движения. Пустые вагоны. Полные вагоны. Забитые тюками с хлопком, и это мягко. Забитые коробками с телевизорами, и корячишься на них, лёжа на каких-то вонючих тряпках. Я сам вонючая тряпка: моя кожа источает ужасающую вонь немытого тела и мочи. Иногда я гажу под себя, не приходя в сознание, и однажды, очнувшись, вижу, что моих грязных, стоящих колом «ливайсов» на мне нет.

Сквозь белую марлю на моих руках проступает красное. Потом красное превращается в ржавое: пора менять бинты. Мои раны не хотят заживать. Я почти не чувствую своих пальцев.

After death this body do not recovered and dispossed.

Уже after death?

А когда?

Я проваливаюсь в колыбель.

Мы едем на Север в вагоне с медикаментами, и у нас есть много бинтов и лекарств. Мы мчимся на Юг в вагоне с тушёнкой и компотами, и у нас появляются запасы еды.

Меня будит голос пакистанского муллы, и я вижу мерцающий экран моего мобильника у изголовья моего вонючего гнезда в углу вагона. Я прошу выключить телефон.

Неделя. Плюс среда. Плюс четверг и пятница.

Плюс суббота среди микроволновок и миксеров.

Где-то там посреди пути Некто спрыгнул на переезде. Когда поезд замедлил ход в степи неподалёку от крупного транспортного узла.

Красное превращается в ржавое. Пора менять бинты.


В воскресенье я прихожу в себя на закате. Смех помогает мне подняться и придерживает за пояс, пока я мочусь в приоткрытую дверь вагона. Воздушные потоки швыряют содержимое моего мочевого пузыря обратно. Мои ноги и шорты, которые кто-то достал из рюкзака, становятся мокрыми. Я не обращаю на это внимания. Я смотрю на край солнца, почти ушедшего за горизонт. Я вдыхаю упругий воздух. Я не ел неизвестно сколько. Я жрал снотворное и антибиотики несколько суток, запивая водой и компотом. Мои ватные ноги еле держат меня, но держат. Жар и холод почти ушли из моего тела. Боль слегка покусывает ладони.

Я смотрю на бинты, пока Смех застёгивает мою ширинку. Красное проступает сквозь белое.

— Как ты? — спрашивает он, уложив меня обратно. Это вагон с ношеным шмотьём,

и поэтому моё гнездо распространяет знакомый запах секонд хэнда. Ольга нашла себе в мешках какие-то джинсы и футболку. Сидит неподалёку, прислонившись к стенке. New Ra спит.

— Переморгаем… — отвечаю я Смеху, чувствуя лёгкое головокружение. Словно после первой сигареты похмельным утром. Глаза опять начинают слипаться. И я зеваю. Чувствую, что вязну во сне, как в липовом мёде. Словно паучок, свалившийся в банку пасечника. Я пытаюсь разлепить свои веки, но мёд уже налип в ресницы. Последнее, что я вижу, — узкую полоску красного солнца, скользнувшего за край далёкого поля.

Я засыпаю.


И снится мне, что раны на моих руках никак не хотят заживать. Что их бинтуют и бинтуют — бесконечными километрами белой марли, моментально пропитывающейся моей кровью.

Их бинтуют длинными полосами красного шёлка, но кровь пропитывается и через него. И красный цвет ткани выглядит бледно-розовым по сравнению с алой кислотой, сочащейся из дыр в моих ладонях и разъедающей шёлк.

Их бинтуют чёрным бархатом, истлевающим прямо на глазах в серые лохмотья, источающие запах ладана и мирры…

Мне снится, что голод пожирает моё нутро, и мне, одиноко сидящему за длинным столом в кафе с выбитыми стёклами и перевёрнутой вокруг мебелью, подают алюминиевые мятые тарелки, наполненные раскалёнными гвоздями, извивающимися словно черви.

Мне снится, что кто-то рассматривает мои ладони. Глядит сквозь них на ночное небо, пытаясь поймать в отверстие Полярную звезду.

Снится, что кто-то целует мои израненные руки и шепчет непонятные слова.

А потом я бреду по узкой полоске берега вдоль высокогорного озера, спотыкаясь о валуны и обломки скал, я подхожу к озеру и зачёрпываю воду, пытаясь напиться. Но не могу сделать и глотка: вода просачивается сквозь дыры в моих руках.

А потом я бегу от кого-то огромного, испытывая невыносимый ужас, цепляясь за колючие кусты одеждой и невероятно длинной бородой, отросшей на моём лице.

И оказываюсь в постели с женщиной, лица которой никак не могу рассмотреть. Зато я вижу её, отливающее золотом, обнажённое гибкое тело. Вижу идеальные линии бёдер, подрагивающие округлости груди и не испытываю желания к ним прикасаться. Но женщина перекидывает через меня свою ногу, выбирает нужный угол, и часть меня входит в её горячее нутро. Она плавно двигает бёдрами, но я думаю лишь о том, что кусок мяса просто втыкается в ещё один кусок мяса. И виной этому маленький радиоприёмник, висящий на её шее, как амулет. Он исторгает мерзкую мыльную музыку, вскипающую радужными пузырями сквозь динамик. И я хватаю это радио, пытаясь прервать поток скверны, но никак не могу найти кнопку «выкл».

А потом я стою посреди бескрайнего поля перед огромным Чёртовым Колесом.

И вижу его хозяина — Мельника Егора.

Его чёртова Мельница перемалывает облака и ветер. А сам Он стоит в обсыпаном небесной мукой фартуке и держит в руках билет.

Всего один.

С надписью «В одну сторону»

Он протягивает билет мне. И я отдаю ему взамен большой гвоздь. И мельник Егор впускает меня в одну из открытых со всех сторон кабинок. Я медленно опускаюсь в космическом безмолвии всё выше и выше. И вижу, что все кабинки на Чёртовом Колесе, кроме моей, пусты. А когда достигаю (верхней? нижней?) нулевой точки, оказывается, что это не колесо.

Это арена. Алая арена под яркими источниками света. И я стою в её центре. Один. А там, на зрительских местах, кто-то сидит и наблюдает за мной, невидимый во тьме.

Нет… Это не арена… Это дно колыбели…

И я сворачиваюсь на дне своей колыбели маленьким паучком, уставшим плести свою жалкую паутинку. И колыбель плавно покачивается, убаюкивая меня. А потом превращается в железную коробку.

Железную коробку с твёрдыми стенками.

И кто-то трясёт эту коробку, крепко зажав обеими руками и плотно закрыв крышку.

А потом бросает катиться по каменным бесконечным ступеням сверху вниз. И я внутри, в тесной темноте, кувыркаюсь, уже ничего не соображая и больно стукаясь о невидимые стены.

А потом наступает тишина.


+ (****) +

— КЛЮЧИ!!! БЫСТРО!!! КЛЮЧИ, ГОНДОН!!!

У кого-то истерика. У кого-то ТАМ. Снаружи.

Что происходит?

— БЫСТРО, КЛЮЧИ!!!

Я не могу пошевелиться. Хочу, но не могу. Ёпт… Да я вообще лежу вверх ногами… Вишу вверх ногами… Или лежу?

— Я ТЕБЕ ЩАС БАШКУ ОТСТРЕЛЮ!!! ДАВАЙ КЛЮЧИ!!!

Я в темноте. В темноте пахнущей мазутом и бензином. В маленьком гулком помещении… Я лежу на полу сложенный пополам. Мои колени упираются в мой нос… А руки?.. Почему я не могу пошевелить руками?..

Кто-то охает рядом со мной, здесь, во тьме. Снаружи ТОТ, другой. Визжит, напрягая свои голосовые связки на максимуме:

— КЛЮ-Ю-ЮЧИ-И-И-И!!!

Три быстрых хлопка.

Выстрелы?

Что происходит?

В носу сопли с металлическим привкусом.

Губы, словно поцеловался со встречным танком.

Гул в ушах. Сквозь который:

тарахтенье автомобильного двигателя;

быстрые шаги снаружи;

металлический лязг, где-то совсем рядом.

Я пытаюсь распрямить затёкшую поясницу. Откинуть от себя свои колени. Получается с трудом.

Странная поза из садо&мазо: позвоночник, согнутый в параболу, сейчас принял положение искажённой синусоиды.

Я ничего не вижу.

Кто-то шевелится рядом во тьме.

Кто-то звякает металлом ТАМ, снаружи.

Я слышу скрежет.

Я вижу расширяющуюся яркую полоску там, где, по идее, должна быть лампочка.

Вижу прямоугольник света в вышине.

Вижу проникающие в помещение лучи.

Вижу это помещение:

железные прутья, прихваченные электросваркой, — решётка;

шевелящееся тело за ней в метре от меня;

голову, заглядывающую в проём под потолком;

Сейчас модно делать двери под потолком?

Я вижу руку с Г-образным предметом в проёме.

БАХ!!!

Уши заложило.

Охающий рядом со мной всхлипнул и замолчал.

Быстрые тени проникают сюда. Гремят подошвами.

Звякают металлом. Судорожно сопят, обступив меня.

Суетливые руки ощупывают моё тело, делая больно запястьям и…

Опять могу шевелиться.

Я взлетаю под потолок.

Кто-то крепко хватает меня. Подталкивает. Вытягивает. Ставит на ноги. Поддерживает за локти.

Лес. Жёлтый осенний лес вокруг.

Я возвышаюсь над ним. Я вырос выше деревьев.

— БЫСТРО!!!

Меня подталкивают в спину.

Опять хватают. Выворачивают суставы. Тянут. Ставят на ноги.

Я на дороге.

На дороге посреди жёлтого, осеннего леса.

За моей спиной — лежащий на боку автомобиль с громоздкой серой будкой.

Я вижу разбитую синюю мигалку.

Два человекообразных окровавленных мешка в кабине.

Лужу крови под своими ногами.

Бритый наголо человек с тонкими чертами лица, стоящий передо мной, кричит прямо в моё лицо:

— Топаем ножками!!!

Он хватает меня за руку и тащит за собой. К серому УАЗику, припаркованному поперёк дороги.

— Ну!!! Быстрее!!! — говорит человек, стрельнув в меня голубыми глазами через плечо.

По истерическим ноткам я узнаю: этот голос вопил «ключи!!!».

Человек распахивает заднюю дверь авто. Вталкивает меня на сидение. Плюхается рядом. Кричит:

— Давай!!!

Авто, взревев двигателем, срывается с места.

Мы огибаем перевёрнутый ментовский «воронок», поднимая клубы пыли и сминая кусты на обочине. Успеваю заметить несколько фигур, бегущих к деревьям.

Я вижу затылок водителя, вцепившегося в руль.

Вижу свои руки, вцепившиеся в спинку его водительского сидения. Вижу дыры с тыльных сторон своих ладоней.

Хух!!! — выбоина.

Вж-ж-ж!!! — переключил скорость.

Ветки, теряя жёлтые листья, с бешеной силой лупят по лобовому стеклу. Стволы мелькают справа. Слева. По курсу.

Не останавливаясь, пересекаем поперёк скоростную автостраду.

— Фу-у-у-у!!! — ревёт нам огромная фура.

И снова ветки хлещут по стеклу.

Человек, сидящий рядом со мной, обхватывает мою шею обеими руками. Притягивает к себе. Целует меня в щёку. Говорит:

— Больше не пугай меня так, Па…


Окси???

— Да, Па?

Такое ощущение, что меня со всей силы стукнули по башке здоровенным гаечным ключом. Хотя, кажется, меня действительно били по голове.

— Что «Да, Па»??? — говорю я.

Обвожу взглядом дребезжащий салон ныряющего в рытвины автомобиля. Отцепляю от себя её руки:

— Что Ты тут делаешь? Почему ты лысая? Что происходит?

— Опять двадцать пять! — говорит Окси, заглядывая мне в лицо. — Только не говори, что Это случилось снова!

— Что «Это»?

Она покусывает нижнюю губу:

— Мля-а-а-а…. Ну как не вовремя, а…

Машина подпрыгивает, и я ударяюсь головой о крышу.

— Куда мы едем? — спрашиваю я, схватившись за темя и испытывая тошноту от болтанки и мельтешения за окном. Окси молчит, нахмурившись. Машина ещё раз подпрыгивает, и я стукаюсь башкой сильнее.

— Стой! — кричу я. — Нельзя полегче?!

Автомобиль тормозит так резко, что я впечатываюсь лбом в подголовник водительского сидения.

Искры из глаз — это про меня.

— Мммля… — говорю я, держась за лоб. — Не дрова везёшь…

— Извините… — испуганно говорит сидящий за рулём, не поворачивая головы.

Урчит на холостых движок. Мы стоим прямо посреди леса. Окси кивает головой в сторону лобового стекла:

— Скажи ему, чтобы он ехал.

Ямочки на её щеках очень странно смотрятся на общем фоне: чёрная мотоциклетная куртка и бритая под ноль голова. Её аккуратные уши краснеют на глазах:

— Ты мне все нервы вымотал… — говорит она.

— Вы что, стреляли в ментов? — спрашиваю я, игнорируя сказанное ею. Стараясь игнорировать эти синие в пол-лица глаза.

— Конечно, — говорит Окси так, будто собирается откусить мне нос.

Я вижу рукоять пистолета, выглядывающую из кобуры под её расстёгнутой курткой.

— Откуда у тебя оружие? — я чувствую себя кретином из дешёвого шоу.

Окси вздыхает. Раздражённо хлопает по плечу сидящего впереди:

— Рыб? Откуда у нас оружие?

— Па вложил его нам в руки, — отвечает тот быстро, не отрывая взгляда от руля.

Кретином из дешёвого шоу?

— Если у тебя заберут оружие, что ты будешь делать? — снова спрашивает Окси.

— У меня есть зубы, — говорит водила.

— Если тебе выбьют зубы? — Окси смотрит на меня. Сидящий за рулём отвечает незамедлительно, словно автомат справочной службы:

— Я буду пользоваться аэрозолями, пока не разрушу весь озоновый слой Земли. Загажу всю планету. Вы у меня все, суки, сдохнете.

Окси склоняет голову набок:

— Ясно?

Я:

— Нет. Что ещё за бред?

Окси (закатывая глаза к потолку):

— Это проповедь Па в клубе Urban Jazz.

Я (ощущая себя двумя кретинами в двух дешёвых шоу):

— Чья???

Окси (доставая сигарету из кармана и вздыхая):

— Твоя…

Она прикуривает. Выдыхает дым в потолок:

— Скажи Рыбу, чтобы он ехал, Па…


Всё вокруг меня — словно отдельные картинки.

Статичные изображения, разделённые чёткими границами. Как в комиксах. Именно так происходящее отпечатывается в моей голове. Будто примеры из учебного пособия «Как испоганить свою собственную жизнь за четыре месяца, а потом правильно перенести получившееся на бумагу».

— Четыре месяца? — спрашиваю я, стоя перед огромным зеркалом и напряжённо глядя на себя.

— Да, Па… — отвечает Окси, положив подбородок мне на плечо и наблюдая за нашими отражениями, — …сейчас середина ноября…

Учебное пособие. Рисунок 13.

Мы выходим из автомобиля — «CRACK!!!» — захлопывается поцарапанная задняя дверь . «Whr-r-r-r!!!» — уехал.

Рисунок 13 а):

Бредём по бесконечным запасным путям. Между бесконечными составами цистерн и рефрижераторов. Начинающимися где-то за спиной и уходящими в необозримое «где-то там впереди». Встречающийся обходчик постукивает молотком по колёсам открытой платформы с грузовиками: «Knock-Knock».

Рисунок 13 б):

Нас догоняет электричка и тормозит совсем рядом, скрипя тормозами (Kwe-e-E-EK!!!), заставляя уши прижиматься к затылку.

«Pf-f-f-f-f-f-f…» — открылись скрытые от нашего взора двери. Голос машиниста неразборчиво сообщает о том, что это конечная остановка. Мы шуршим гравием вдоль зелёной стены электропоезда. «Crack-Shirk-Crack-Shirk» — надписи под нарисованными ногами.

Рисунок 16:

Мы в стандартном городском дворе. Сумерки. Тени заполнили четырёхугольник из многоэтажек. Жёлтые квадраты окон. Их количество растёт на глазах.

«Shu-u-u-ufff…» — двери лифта.

Путь наверх длиной в тридцать секунд.

Двери лифта — «Shu-u-u-ufff…»

Приехали.

Рисунок 18:

Стою перед зеркалом. Окси положила подбородок мне на плечо и наблюдает за нашими отражениями.

— Я не рассматриваю дерьмо, прежде чем смыть его в унитаз, — говорит вдруг она. — Мне достаточно посмотреться в зеркало… Проповедь в Астрахани тринадцатого сентября этого года…

Вижу её глаза в зеркале. Слова неохотно сползают с языка:

— Я что… проповедую?..

Окси вставляет в рот сигарету:

— Да тебя вообще хрен заткнёшь, когда ты в настроении…

— А сейчас я в настроении?

— Надеюсь, — она становится передо мной и, бросив сигарету на пол, тушит её ногой, — у тебя сегодня встреча.

Она берёт меня за щёки и, привстав на цыпочки, целует в нос.

— И много я наговорил? — спрашиваю я.

— Тридцать семь часов видео, — говорит она, — всё выложено на твоём сайте… Я

рассказывала тебе это уже три раза…

Я тупо смотрю на свою бороду, заплетённую в толстую косу, доходящую до середины живота.

Окси берёт меня за руку.

— Пошли, — говорит она.


В соседней комнате несколько бритых наголо подростков. Они вскакивают при нашем появлении. Стоят полукругом. Смотрят, широко раскрыв глаза.

— Па благодарит вас за работу, — с ходу говорит Окси, — и хочет проверить, насколько хорошо вы выучили уроки…

Она отпускает мою руку и тыкает указательным пальцем в ближайшего к ней:

— Ты.

— Па сделал Это и был распят на кресте, — судорожно сглотнув громко говорит пацан с прыщом на лбу.

Окси тыкает в следующего:

— Ты.

— Смех, New Ra и Некто спасли Его и Ма от смерти, — отвечает следующий.

— Ты, — её палец, словно стрелка часов, движется по кругу.

— Они приехали в большой город и жили там обычной жизнью людей семь дней и ещё семь дней.

— Ты.

— Потом пришёл Четырёхрукий и сказал «Я Четырёхрукий». Па сказал: «Я вижу только две руки». И Четырёхрукий сказал: «Не дерзи. Я стреляю из четырёх стволов сразу. Не дай Бог тебе это увидеть. А тем более, стать моим врагом». Па сказал: «У меня только две руки. И ты сам видишь, что они дырявые. Я не смогу удержать в них воду, чтобы напиться. Но смогу удержать нашу дружбу, если ты примешь меня как друга». И Четырёхрукий стал другом Па.

— Ты.

— Потом они сели пить чай…

Голос произносящего эти слова дрожит от волнения. Под чёрной футболкой в обтяжку маленькие выпуклости. И я понимаю, что это совсем молоденькая девчонка, бритая под ноль. Она быстро становится перед журнальным столиком на колени.

— Па сидел так… — говорит она. Показывает на пустые стороны стола, — …Смех сидел так. Четырёхрукий так, а New Ra так. Ма поставила перед Па чашу. Па отхлебнул из чаши и сказал: «Что ещё за шутки?».

Я остолбенело наблюдаю за происходящим.

— Смех сказал: «В чём дело?», — волнуясь, продолжает девчонка, всё ещё стоя на

коленях перед столом. А Па ответил: «Я, конечно, не люблю сладкое, но не до такой же степени». И Смех снова спросил: «В чём дело?». И Па сказал: «Мой чай солёный»…

Окси осторожно берёт меня за мизинец.

— И тогда New Ra сказала: «Мой чай тоже солёный». И New Ra спросила Смеха: «Это опять как бы фокус?» И Смех сказал: «Нет». И Смех посмотрел на Ма, стоящую так (жест рукой в пустоту), и спросил: «Давно?». А Па спросил: «Что?» И Ма не ответила. И Смех сказал: «Это не я сделал чай солёным. Это тот, кто в ней».

Говорящая быстро целует свою левую ладонь. Этот жест повторяют все присутствующие в комнате. Все, кроме меня и Окси.

— И Смех сказал Па: «Она беременна от тебя».

— Что??? — спрашиваю я так, что девчонка вжимает голову в плечи.

— Не обращайте внимания… — быстро говорит Окси, крепко сжав мой мизинец. — …Па проверяет.

Она кивает на следующего по кругу:

— Ты.

— И Смех сказал: «Я говорил, опасно останавливать дождь после долгой засухи. Говорил, что-то может пойти не так. Уже пошло не так», — продолжает пацан в майке с буквами «К. К. К.» на фоне белого креста.

— И Четырёхрукий сказал: «Этого ребёнка нельзя оставлять». А Ма сказала: «Нет. Я ждала этого всю жизнь». А Па сказал: «Я не твой брат, дура. Ты не родишь ни Гитлера, ни Клеопатру». И Ма сказала: «Ты врёшь. Это особенный ребёнок, и я его не отдам». И Четырёхрукий сказал: «Ему всего три недели, а он уже делает вещи, которые не понимает». И Смех сказал: «Я боюсь, что он уже всё понимает». А Па сказал: «Он или Она». И Смех сказал: «Нужно делать аборт пока не поздно»…

Я вырываю свою руку у Окси. Я выхожу в центр комнаты.

— Стоп! — говорю я. И все глаза устремлены на меня.

— Кто я такой? — спрашиваю я, обводя помещение взглядом.

Все молчат. Я указываю пальцем на ближайшего ко мне:

— Говори!

— Ты Па. Отец Ракеты, — отвечает он.

— Где Ракета? — спрашиваю я.

— В утробе Ма.

— Где Ма?

Колени отвечающего дрожат:

— Мы не знаем, где она. Мы ищем…

— Кто «мы»?

И все присутствующие опускаются на колени:

— Свидетели Твоего Существования Всуе.


Я — Па.

Я отец Ракеты.

Ракеты Артёмовны, зачатой в день Распятия.

Распятия, цветное фото которого красуется в интернете, в формате JPEG, разрешением 1024x786.

Некто успел сфотографировать, прежде чем меня сняли с креста.

Можете скачать, если хотите. Там отлично виден надрез от ножа рядом с моей мошонкой. Там тридцать семь часов видео в приемлемом качестве, где я говорю и говорю, не останавливаясь. Рядом со мной можно увидеть Окси.

— Ты-то тут каким боком? — спрашиваю я. — Откуда ты взялась?

— Ты сам мне позвонил, — говорит она, — четыре месяца назад. С того света. По телефону Господа Бога. С прямого номера.

— В смысле?


Рыб работал водителем на «скорой»

и трахал медсестру из отделения

интенсивной терапии. Никто уже

не помнит её имени. Это не важно.

Важно, что трахались они рядом с

Палатой, в которой лежал какой-то

чел в полной отключке. То есть в

коме. Рыб успел кинуть ей две

палки (так он говорит) прежде,

чем услышал голос из соседней

палаты. Голос произносил

несколько цифр и «Окси». Плюс

Семь Девять Два Шесть Три… и

так далее. А потом — «Окси».

Это что? — спросил Рыб. Это был чел

в коме. Он, не приходя в сознание,

диктовал телефонный номер. Рыб позвонил.

Окси приехала с видеокамерой выполнять

обещание.


В интернете есть информация о проданном с аукциона гвозде, проткнувшем мою левую руку.

Второй гвоздь, прикрепленный к серебряной цепи, болтается на шее Окси.

— Я твой адепт, — говорит Окси, целуя мои ладони, — твоя правая рука.

Ладони со сквозными незаживающими ранами.

Влажными от сукровицы дырами.

Отметины.

Скарминг.

Стигматы.

— Это наше главное богатство, Па… — говорит Окси. — Главная часть твоего имиджа.

— Я твой продюсер, — говорит она, сбривая под ноль волосы с моей головы.

— Я раскрутила брэнд «Па» на полную катушку, — говорит она, расчёсывая мою

бороду и вплетая в неё искусственные седые пряди.

— Твой e-mail забит до отказа. Десять тысяч писем в день, — говорит она, когда мы едем в микроавтобусе в какой-то underground на окраине столицы.

— Ты PsychoStarFucker, Па… — говорит Окси. — Ты круче рок-звёзд. Ты имеешь их во все дыры. Ты — настоящий. И малолетки хотят быть похожими на тебя. Мои Торпеды. Сотни бритых под ноль пацанов и девчонок рыщут по всей стране в поисках Ма. В поисках Ракеты.

— Они называют себя «Противо-Ракетная Оборона», — говорит Окси, держа сигарету в руках и выпуская дым из ноздрей.

— Зачем они Их ищут? — спрашиваю я.

Ма — Ольга.

Ракета — моя дочь.

— Да потому, что эта твоя Ольга — сбежала, раскроив тебе башку, когда Смех и Четырёхрукий ушли за акушером. Ты выжил, а New Ra нет. Ма убила её.


Я выжил. New Ra нет. Ма убила её.

Это заряжает наши торпеды зарядом Мести.

Если они найдут Ма, убьют её.

— Но я начинаю бояться, — говорит Окси, — что мы её никогда не найдём. Ма просто Ракетоноситель. Твоя дочь рулит ею, как хочет. Она нашёптывает Ольге, как лучше прятаться. И надоумила её звонить ментам. Она наводит на тебя ментов.

— А за что меня ищут менты? — спрашиваю я настороженно.

— За подстрекательство и разжигание межрелигиозной вражды. Твои торпеды громят филиалы Церкви Обвинения, увечат её членов и сжигают их дома по всей стране. Троих убили… — Окси тушит окурок носком ботинка на подрагивающем полу микроавтобуса.

— Мы постоянно меняем места ночлега, — говорит Окси, — потому что твоя Ракета вычисляет тебя очень быстро. Смех сказал, что это будет продолжаться, пока она тебя не убьёт. Он сказал, что твоя дочь очень способная девочка, и просил не удивляться, если появятся сообщения о воскрешении мёртвых и воде, превращённой в вино. И ещё он сказал, что лучше бы ты её убил. Уничтожил порождённое тобой.

— За что это она так меня? — я беру сигарету из пачки Окси.

— Потому что ты первый начал.

— Я?

— Ты хотел, чтобы Ольга сделала аборт.

Я молчу.

— Где Смех? — спрашиваю я, когда наш фургон притормаживает. — Почему он не с нами?

Окси открывает дверцу:

— Он сказал, что это твоё представление. Твой Цирк…

Она спрыгивает на асфальт в тёмном переулке:

— Пошли. У тебя встреча с новыми торпедами.

Я, не двигаясь с места:

— Что я им скажу?

Она требовательно протягивает мне руку:

— Я твой Метотрон. Глас твой всуе. Я сама всё скажу… Ну? Пошли!


— Запомните! — громко говорит Mетотрон, стоя на возвышении для MC и глядя на столпившихся перед ней малолеток. — Две самые бесполезные вещи на свете — это спорить и обижаться!

Окси, не сбиваясь и не теряя темпа, вещает уже двадцать минут. Её голос уверенно разрывает тишину в небольшом помещении клуба.

Я вижу её затянутую в чёрное фигуру, вышагивающую по пружинящему помосту, сквозь стекло Dj-ейской будки. Передо мной микрофон на стойке. В правом ухе Окси малюсенький наушник.

— Это если тебе захочется поправить меня, — объяснила она полчаса назад.

Рядом с микрофоном бутылка виски. Я делаю из неё глоток, зная, что из зала меня отлично видно. Пох…

— Когда человек по-настоящему оскорблён, — говорит Окси, — уязвлён в самое сердце, когда в его крови выделяется Оскорбиновая кислота и он испытывает невыносимую горечь — только тогда он предстаёт перед собой таким, какой он есть…

Недалеко от возвышения, спиной к Окси и ко мне, стоит человек в строгом тёмном костюме. Четырёхрукий. Я вижу его затылок. Ни затылок, ни его лицо, ни о чём мне не говорят.

Я делаю глоток виски. Десятый. Но веселее мне не становится.

— Слышь, Метотрон… — говорю я в микрофон. — Скажи этим отморозкам, чтобы перестали жечь дома и мочить людей.

— Жадность, похоть и чревоугодие, — вещает Окси не сбавляя темпа, — неведомы человеку, стоящему на пути Великой Мести. Он забывает о карьере, сексе и еде. Он становится средоточием чистой энергии. Способен познать Ненависть в её чистом виде. Познать, что такое Настоящая Неразбавленная Месть. Па хочет, чтобы вы прекратили размениваться по мелочам и мстить насекомым, разрушая их муравейники. Вы должны сосредоточиться на главном: найти Ма и Ракету.

Я проглатываю очередную сорокоградусную порцию. Придвигаю микрофон к себе:

— Слышь?.. Глас мой всуе… А что ты завернёшь, если я попрошу кого-нибудь из торпед слетать за пивом?

Окси замолкает на полуслове.

— Хе-хе… — думаю я, потянувшись к бутылке.

И замираю, не донеся её до рта.

Я смотрю на указательный палец Четырёхрукого.

Все смотрят на его палец, предупредительно поднятый к потолку.

Одним движением руки он расстёгивает пиджак.

Я вижу четыре жёлтые кобуры с тяжёлыми пистолетными рукоятями.

— На пол. Быстро, — говорит он в напряжённой тишине.

И в этот момент распахивается входная дверь: «BANG!!!»

— Менты!!! — визжит кто-то.


Хуже всего мне всегда удавались дым блеск глаз и запах как (?)нарисовать запах если в замкнутом пространстве находящемся ниже уровня земли за короткий промежуток времени выстрелить из максимального количества автоматического и полуавтоматического оружия (?)хотел бы япосмотреть на того кому этот запах удастся изобразить им пропахло пространство вокруг которое я втягиваю сквозь свои ноздри(это пуля?) яне знаю как нарисовать полёт пули я видел как рисуют полёт пули другие но я не верю им и верю тоже ведь сам я не видел полёт раскаленного куска металла я видел то место куда эта пуля попала она попала в голову девочки стоящей в пятидесяти сантиметрах ниже и двумя метрами севернее Оксикакой карандаш кисть роллер мел на какой поверхности позволят мне это Яслышу грохот выстрелов вижу вспышки выстрелов и чувствую запах выстрелов пуля совершает эмиграцию из нарезного ствола в пространство на сотни градусов цельсия ниже по температуре чем она самаесли бы у меня был карандаш, то чёткими линиями — контуры тех кто проник сюда. Тех кто выбил дверь ногой и в две секунды заполнил собой треть помещения… Но где взять такой карандаш, который сможет изобразить собой всё вышеперечисленное (?) Если бы у меня был толстый чёрный маркер с надписью «беречь от детей», то — глубокие впечатанные во всё вокруг тени. Но где взять такой маркер? Чем нарисовать ту точку в пространстве где секунду назад стоял Четырёхрукий? ЯУЗРЕЛ ЧУДОВИЩ ЯСЛЫШАЛ ХРУСТ СТЕКЛА НА СОБСТВЕННЫХ ЗУБАХ блеск зрачков Окси поймавших искру выдавленной пороховыми газами гильзы. Чем нарисовать ледяную руку Окси стискивающую мою горячую левую ладонь и волокущую за собой к двери с надписью EXIT. Какие цвета смешать чтобы идеально скопировать тонкую свежую царапину на её лбу (?)Что оставляю я за спиной?

Sound: BOOM!!! BANG!!! CRASH!!! Звуки выстрелов; крики раненных & ужаса;

Light: вспышки огня в глазах всех присутствующих;

Smell: порох & кровь

2) корни моих волос пропахли порохом; 3) порохом пропахло моё нутро; 1) моя одежда пропахла порохом, 4) внутренняя поверхность моих глаз; 5) мои сердце и мозг; 6) весь мир [точка]


я почти оглох,

я ослеп, кажется,

я не хотел бы быть врагом четырёхрукого.


Ночью мне снится затянутое льдом озеро высоко в горах. Далёкие берега теряются за сыплющимся снегом. Я стою прямо посреди водоёма и вижу свинцовое недвижимое небо. Напротив меня, совсем рядом, ещё один человек.

Маленькая девочка в клетчатом платьице.

Малюсенькие посиневшие пальчики ног изранены о лёд.

Она дрожит от холода, и волосы, заплетённые в косички, тоже подрагивают.

— Зачем ты хочешь убить меня, папа? — спрашивает она, стуча зубами.

— Это ты хочешь убить меня, — отвечаю я, и голос мой гасится снегом.

— Нет, — говорит она, — это неправда. Тебе врут.

Я вижу слёзы на её щеках. Слёзы, превращающиеся в лёд.

— Я люблю тебя, папа… — говорит она.

Я чувствую комок в горле. Чувствую, как становятся влажными мои глаза.

Её глаза.

У Неё мои глаза.

— Я тоже люблю тебя, Ракета… — говорю я, испытывая невероятную печаль и нежность к этому маленькому существу.

Она улыбается посиневшими губами.

— Обними меня, папочка… — говорит она, протягивая ко мне свои озябшие ладошки. И в этих ладошках сквозные раны.

Я смотрю на капельки крови, выступающие на белой коже. Я протягиваю к ней свои руки.

— Доченька… — говорю я, делая шаг в её сторону.

И лёд под ногами трескается.

И я проваливаюсь в обжигающую воду. И холод сковывает моё тело. Я захлёбываюсь вязкой, как мазут, жидкостью. Я хватаюсь за края полыньи, и они крошатся у меня в руках.

Я вижу стоящую на льдине Ракету.

— Отстань от меня!!! — визжит она так, что снег в испуге разлетается от её маленькой фигурки во все стороны. — Отстань от нас с мамой!!! ИЛИ Я УБЬЮ ТЕБЯ И ТВОЮ СУКУ!!!

И я, обрывая паутину, лечу в пропасть.

На дно своей колыбели.


— Мы дали ей две недели, Па… — говорит Окси, сидя прямо напротив меня в салоне микроавтобуса с задёрнутыми изнутри шторами. Микроавтобуса, припаркованного у ярко освещённого здания на главной площади какого-то областного центра. Уже стемнело. Мы различаем друг друга в свете маленького фонарика размером с авторучку. На соседних сидениях Торпеды из Противо-Ракетной Обороны. Они прислушиваются к нашему разговору. Они сжимают в своих руках предметы, хорошо знакомые мне цветом и формой.

— Мы честно предупредили Ма. Ма не отреагировала… — говорит Окси, закуривая.

Сигарета подрагивает в её пальцах.

— Предупредили? — я рассматриваю свои ладони в неверном луче. — Как?

— По радио, — говорит Окси, — по любимой радиостанции Ма. В прямом эфире.

— Да?.. — я забираю у неё сигарету и затягиваюсь. — …А кто нас пустил на радио?

— Мы сами себя пустили, — говорит Окси, и все Торпеды ухмыляются.

— Памагите! Памагите! Фсе кто нас слышит! Они уже в радиорубке! — кривляясь, пищит Рыб с водительского сидения, и Торпеды ухмыляются ещё шире.

Я тушу окурок о подошву ботинка:

— И о чём же мы её предупредили?

Окси надевает на голову вязаную шапочку:

— Ну Па! Тогда это будет для тебя сюрпризом!

Она отодвигает шторку на соседнем с собой окне:

Гигантская афиша с сегодняшним числом.

Известная фамилия на ней.

Мерзкая глянцевая рожа над крупными буквами.

Я поворачиваюсь к Окси.

Я вижу только её глаза.

Глаза, блестящие в прорези чёрной маски.

Окси достаёт нож из чехла на поясе.

— Ты хотел мне сделать подарок на день рождения, Па… — говорит она глухо. — И я спросила: «А сны сбываются?».

Я слышу, как клацают затворы.

— …А ты сказал: «Любой на выбор».

Я вижу, как отодвигается дверь микроавтобуса.

— Я выбрала… Сегодня мой день рождения… — говорит Окси, протягивая мне пистолет. — Ты обещал, Па…


Оглавление

  • За 35 дней и 1500 километров, до (…)
  • Иглы, имена & телеграммы Part 1
  • За 30 дней и 1500 километров до (…)
  • Иглы, имена & телеграммы Part 2
  • За 13 дней и 1500 киллометров до (…)
  • Окси & Fuck & Death Part 1
  • За 3 дня и 1500 киллометров до (…)
  • Окси & Fuck & Death Part 2
  • Титрадь личьных мыслей и наблюдений учиника 5 класса СШ № 20 Аникеева Сергея
  • Свадьбы & Похороны & Ж/Д
  • 0 дней 0 километров до (…)
  • — (…) +
  • HOME SWEET HOME
  • Борщ & Whiskey & Все остальные
  • Ульи & Валенки & Телефон Господа Бога
  • Наган & Кровосмешение
  • Где Жзик?
  • — (01) +
  • точка Ноль / Ноль
  • СМЕХ AGAIN
  • (****)
  • + (****) +