На дальних мирах (fb2)

На дальних мирах [Сборник, 2010] (пер. Галь, ...) (Силверберг, Роберт. Сборники)   (скачать) - Роберт Силверберг

Роберт СИЛЬВЕРБЕРГ
На дальних мирах


Песни лета
© Перевод А. Орлова

  1
КЕННОН

Я спешил присоединиться к Хору и получить обещанное от Кориланны. Честер Дуган появился, когда я пересекал широкое поле. Он возник внезапно, будто упал с неба.

Я смотрел, как он шатается, пытаясь устоять на ногах. Откуда и каким образом он вдруг появился, я не понимал. Невысокий, ниже любого из нас, Честер Дуган был небрит и слишком тучен, его лицо бороздили неприятные складки. Я боялся опоздать к началу Хора и не остановился, когда Честер Дуган упал. На варварском, исковерканном языке — я с трудом понял, что это наш язык,— он потребовал:

— Эй ты! Дай-ка мне руку!

Я подумал, что коротышке и правда плохо, подошел и помог ему встать. Дышал он тяжело и казался потрясенным. Убедившись, что Дуган стоит на ногах и более во мне не нуждается, я пошел своей дорогой. Мне не хотелось опаздывать на Хор и связываться с этим человеком. Я впервые принял участие в Хоре дома Дандрина в прошлом году, к великой своей радости. Именно тогда Кориланна пообещала мне себя. Я сгорал от нетерпения.

Но Честер Дуган не успокоился.

— Не оставляй меня здесь! — кричал он.— Ты не можешь меня бросить!

Пришлось вернуться. Одежда у него была странная, уродливая и обтягивающая; идти прямо он не мог.

— Где я? — спросил он.

— На Земле, где же еще?

— Ты что, идиот? — огрызнулся Дуган.— Понятно, что на Земле. Но где именно?

Для меня вопрос не имел смысла. Где именно на Земле? Здесь, на широкой равнине, между моим домом и домом Дандрина, где собирается Хор. Мне стало не по себе. Человек, кажется, тяжело болен, и не ясно, что с ним делать. Как хорошо, что меня ждет Хор. Не знаю, что бы я делал в одиночку. Оказывается, я не настолько самодостаточен, как мне казалось.

— Я иду на Хор, — объяснил я. — Хочешь со мной?

— И не подумаю, пока не объяснишь, где я и как сюда попал! Тебя как зовут?

— Меня зовут Кеннон. Мы сейчас на великой равнине, по дороге к дому Дандрина, где собирается Хор, как всегда летом. Я тороплюсь, но ты можешь идти со мной, если хочешь.

Дуган молча пошел за мной.

— Скажи мне, Кеннон,— заговорил он, когда мы прошли сотню шагов.— Минуту назад я был в Нью-Йорке, а теперь я здесь. Далеко ли отсюда до Нью-Йорка?

— Что такое Нью-Йорк? — спросил я.

Услышав это, Дуган занервничал и даже разозлился. Мне стало не по себе.

— Из какой больницы ты сбежал? Никогда не слышал о Нью-Йорке? О Нью-Йорке?! Ладно. Нью-Йорк — город на берегу Атлантического океана, на Восточном побережье Соединенных Штатов Америки. В Нью-Йорке живут около восьми миллионов человек. Скажи мне еще раз, что никогда о нем не слышал!

— Что такое город?..

В ответ на мой недоуменный вопрос Дуган рассердился еще больше и замахал руками, не находя слов.

— Пошли быстрее,— призвал я.

Я понял, что не договорюсь с этим человеком, и заторопился еще больше. Может, Дандрин или еще кто-нибудь из старейших сумеет его понять. По дороге Дуган задавал мне новые вопросы, но вряд ли остался доволен ответами.


2
ЧЕСТЕР ДУГАН

Как так вышло, я не знаю, но в один прекрасный момент я оказался здесь. Способа выбраться отсюда, похоже, нет, но я об этом не жалею: у меня есть все необходимое. Я еще покажу этим идиотам, кто здесь главный.

Последнее, что помню, это как спустился в метро. Потом яркая вспышка, обморок — и вот я здесь, посреди широкого чистого поля, а вокруг — пустота. Несколько минут приходил в себя; кажется, я упал, но помню плохо. Мне не свойственно расклеиваться, но такое не каждый день случается.

Я быстро пришел в себя, осмотрелся и увидел мальчишку в широких одеждах. Он спешил куда-то мимо меня и не собирался останавливаться. Поэтому я окликнул его. Мальчишка подошел, помог мне встать и намылился дальше, как ни в чем не бывало. Пришлось окликнуть его еще раз; засранец вернулся, хоть и без особой охоты.

Когда я захотел узнать, где мы находимся, мальчишка прикинулся дурачком. Якобы он не знает, где мы, не знает, где Нью-Йорк, не знает даже, что такое город. Я бы решил, что он сумасшедший, если бы точно знал, что же случилось со мной. Вполне возможно, что я сам сошел с ума.

Я понял, что толку от мальчишки не добьешься, и оставил его в покое. Узнал только, что его ждет хор; точнее, Хор с большой буквы, судя по благоговению в голосе. Там мне помогут, сказал мальчишка.

Но сколько я ни спрашивал, никакого объяснения происшедшему не получил. Как можно сесть в метро в тысяча девятьсот пятьдесят шестом году и вывалиться посреди чистого поля где-то в тридцать пятом веке? Никто не знает. Они даже насчет века не уверены, сбились со счета.

Но это не важно. Важно то, что я здесь, и мое прошлое не имеет значения. Пятьдесят шестой год давно похоронен, мне предстоит делать карьеру заново. В очередной раз Честер Дуган начинает с нуля. То есть уже начал и не думает останавливаться.


Так я и шел за этим мальчишкой Кенноном, пока, ближе к вечеру, не услышал поющие голоса. Забыл сказать: в тысяча девятьсот пятьдесят шестом году был конец ноября, а здесь вроде бы лето, воздух вкусный и пряный. Не сравнить с той дрянью, которую мы называли воздухом.

Голоса становились все громче, но как только нас заметили, пение оборвалось.

Певцы сидели кружком — человек двадцать или тридцать в легких просторных одеждах. На меня смотрели во все глаза.

Мне показалось, они заглядывают прямо в душу.

Через несколько минут они запели снова. Вел Хор высокий мальчишка, остальные следовали за ним, не обращая на меня внимания. Я молчал, обдумывая следующий шаг: предпочитаю сначала думать, потом действовать.

Когда певцы малость притихли, я крикнул: «Стой!» И шагнул в середину круга.

— Меня зовут Дуган,— объявил я громко, четко и раздельно.— Честер Дуган. Не знаю, как я сюда попал и что это за место, но намерен задержаться тут на некоторое время. Кто здесь главный?


Они долго смотрели друг на друга с недоумением. Потом из круга вышел старик с худым лицом.

— Меня зовут Дандрин,— прошелестел он негромко.— Буду говорить за всех как старший. Откуда ты пришел?

— В том-то и дело,— ответил я.— Город Нью-Йорк, Соединенные Штаты Америки, планета Земля, Вселенная. Эти слова тебе о чем-нибудь говорят?

— Все это названия, конечно,— кивнул Дандрин,— Только чего? Нью-Йорк? Соединенные Штаты Америки? Мы никогда не слышали...

— Не слышали о Нью-Йорке?

Ровно то же самое говорил глупый мальчишка Кеннон, и это меня не обрадовало.

— Нью-Йорк,— объявил я,— величайший город в мире, а Соединенные Штаты — богатейшая страна.

По кругу хористов пролетел шепот. Дандрин улыбнулся.

— Кажется, я понял. Города, страны...— Он посмотрел на меня с интересом.— Скажи, из какого ты времени?

— Тысяча девятьсот пятьдесят шестой год.

Вопрос меня чуть не убил. Честно скажу, в тот момент мне сделалось совсем нехорошо.

— Сейчас тридцать пятый век.— Дандрин, кажется, ничему не удивлялся.— Мы так полагаем. На самом деле люди сбились со счета в годы Бомбардировок. Честер Дуган! Мы мешаем Хору своей болтовней, поэтому отойдем в сторону и поговорим, пока остальные поют.


Мы отошли, и Дандрин объяснил, как было дело. Цивилизация рухнула в результате чудовищной атомной войны. Живущие сейчас — потомки тех немногих, кто не погиб тогда. Не осталось ни столиц, ни городов. Люди живут по двое, по трое, далеко друг от друга, вместе собираются нечасто. Они и не любят собираться вместе. Только летом, как сейчас, обычно в доме кого-то из стариков, чаще всего — у Дандрина. Они поют, потом расходятся по домам.

Похоже, на всю Америку осталось несколько тысяч человек, разбросанных по огромной площади. Нет ни торговли, ни производства, ни культуры — ничего, кроме людей, живущих мелкими кучками. Они поют, ковыряются в земле понемногу, и все. Слушая старика, я начал потирать руки — мысленно, разумеется. В голове моей рождались планы, один другого лучше.

Старик понятия не имел, как меня занесло сюда. Я, собственно, тоже. Думаю, это был тот самый один шанс на триллион — дыра в пространстве или что-то вроде. Я просто шагнул туда в нужный момент и оказался посреди чистого поля. Но Честер Дуган никогда не боялся неизвестности. Я все принимаю как есть.

Итак, мне, вооруженному деловыми навыками двадцатого века, предстояло блестящее будущее. Начать придется с устройства деревень. То, как они живут, совсем не похоже на цивилизацию. Нужно будет потихоньку восстанавливать достижения, которые этот упадочный народец растерял: деньги, развлечения, спорт, бизнес. Стоит машине покатиться, ее не остановишь. Построим город и двинемся дальше.

Могу только сказать спасибо тому, кто забросил меня сюда. Эти люди станут глиной в моих руках. Такая возможность предоставляется раз в жизни.


3
КОРИЛАННА

Кеннон вполне одобрил мой поступок. Вечером после Хора ко мне подошел Дуган, и по его разговору было ясно, что он хочет провести со мной ночь. Я уже обещала себя Кеннону, но Дуган не отступал, и я попросила Кеннона одну ночь подождать. Кеннон легко согласился.

Дуган почему-то ни о чем не просил внятно и ничего не говорил прямо. Все, что он делал той ночью, было мне противно. К тому же он уродлив.

— Держись за меня, крошка,— повторял он все время.— Вместе мы далеко пойдем!

Я так и не поняла, что он имеет в виду.

На следующий день девочки не оставляли меня в покое: нас не так много, и новый человек в постели это настоящая редкость. Они все хотели знать. И я сказала им, что получила удовольствие.

Я солгала — Дуган был мне мерзок. Однако я пришла к нему назавтра и на следующую ночь... Бедняга Кеннон. Я ничего не могла с собой поделать. Что-то в Дугане неудержимо притягивало меня. Хотя он был отвратителен.

4

ДАНДРИН

Удивительно смотреть, как стоят ровными шеренгами люди, не знавшие до сих пор порядка и особых правил. Удивительно смотреть, как Дуган ими командует. На рассвете позапрошлого дня мы были свободны, а потом появился Дуган.

Пока я сидел в тени, Дуган объяснял свои планы перед строем. Мы очень старались понять, о чем он говорит. Старики когда-то рассказывали странные истории, но я поверил в них только сейчас, увидев Дугана в действии.

— Нет, я не могу вас понять! — кричал Дуган.— Перед вами целый мир, великолепный и богатый. Он ждет, чтобы вы сделали шаг, протянули руку и взяли его! Вместо этого вы поете. Поете! Декаденты вы сраные, вот вы кто. Вам нужно правительство, хорошая, крепкая власть. И вы ее получите! Я появился здесь, чтобы об этом позаботиться.

Утром ко мне подошел Кеннон и еще несколько человек. Они недоумевали: что происходит? Я настоятельно порекомендовал ничего не предпринимать и делать все, как скажет Дуган. Тогда со временем мы сможем понять его и принять надлежащие меры. Должен сознаться, мне было любопытно, как он поведет себя среди нас.

Когда Дуган приказал нам после Хора не расходиться по домам, а остаться здесь, я промолчал. Мы останемся здесь, сказал Дуган, чтобы построить город. Он, Дуган, вернет нам драгоценное наследие двадцатого века.

Мы слушали спокойно. Все, кроме бедняги Кеннона. Это Кеннон привел его — Кеннон, который пришел сюда ради Хора и Кориланны. Надо же было так случиться, что именно ее Дуган забрал себе в качестве единоличной собственности. Кеннон не возражал против одной ночи с ним, потому что полагал, что завтра Кориланна вернется к нему. Но вышло по-другому: Кориланна осталась с Дуганом.

Чтобы спланировать город, ему хватило пары дней. Зачем? Думаю, никто этого не понимал. Он уверен, что мы должны сделать множество странных вещей. Чего ради?

Нам следует дать ему время для реализации планов. Если он не попытается нанести непоправимый вред, мы не станем мешать. Мы будем искать ответ на вопрос: зачем?


5
ЧЕСТЕР ДУГАН 

Кориланна действительно оказалась особенной. Дома таких, как она, я не помню! Как только Дандрин показал мне, где сидят свободные женщины, я направился к ним. Выбирал недолго: все были хороши, все до единой, но ни одна не сравнилась бы с Кориланной. Я тогда не знал, что Кориланна обещана Кеннону, иначе воздержался бы, скорее всего: незачем сразу же восстанавливать людей против себя.

Боюсь, Кеннон теперь имеет на меня зуб, ведь я забрал себе его девушку. К тому же он явно не одобряет мои методы. Почему бы не подойти к нему психологически? Сделаю его своим заместителем, может быть.

Проект строительства города развивается неплохо. На Хор собрались сто двадцать человек: пятнадцать стариков, согласно моей «переписи», и молодежь, в основном парами. Так что жилье я спланировал семейное.

Дети у местных рождаются нечасто, но я что-нибудь придумаю. Скажем, привилегии для тех, у кого семья больше. Прирост населения увеличивает перспективы.

Насколько я понял, в пятистах милях к северу живет племя дикарей. А может быть, еще ближе — я до сих пор понятия не имею, где мы находимся. Говорят, у них сохранились какие-то машины. Когда мы обустроимся как следует, обязательно отправлю туда экспедицию. Покорим дикарей и вернем машины.

Думаю, во главе экспедиции лучше поставить Кеннона. Он получит ответственный пост — и шанс не вернуться из похода. От мальчишки надо ждать неприятностей. Нет, не следовало забирать его девушку...

Так или иначе, переигрывать поздно. А еще мне нужен сын, и как можно скорее. Не знаю, что буду делать, если Кориланна родит девочку. Династии нужен наследник.

Еще меня беспокоит парень по имени Джубилайн. Он не похож на других, чувствительный и хрупкий, и относятся к нему по-особому. Его дело — вести за собой Хор. Приспособить Джубилайна к строительству пока не удалось, и я не уверен, что когда-нибудь удастся.

В остальном все идет гладко. Дандрин и не думает мне мешать, что удивительно. Хор давно должен был разойтись, а они никуда не рвутся и работают, будто я им плачу.

В каком-то смысле так оно и есть: ребята получают обратно блага погибшей великой цивилизации из рук ее представителя. Честер Дуган, человек из прошлого. Руками горстки бродяг я создаю крепкий город. Выгодно народу — выгодно мне. Особенно мне, потому что я впереди и выше всех.

Только насчет ребенка меня грызут сомнения. Если родится девочка, мальчика придется ждать еще год. Или дольше. Потом пройдет не меньше десяти лет, пока от наследника будет хоть какой-нибудь толк. А если мне взять вторую жену? Джаринну, например. Вчера смотрел, как она переодевается для работы, и я вам скажу: Джаринна еще красивее Кориланны. Похоже, этот народец не имеет твердого понятия о браке, поэтому я не знаю, будут они возражать или нет. Что ж, в случае чего — если Кориланна родит девочку,— я верну ее Кеннону.

За вопросом брака стоит вопрос религии: ее здесь нет. Не то чтобы я сильно верил в Бога, но религия весьма полезна для поддержания общественного порядка. Когда новая жизнь наладится, надо будет подумать о духовенстве.

Не думал, что основание цивилизации — такая тяжелая работа. Ничего, когда все утрясется, я смогу расслабиться и отдыхать до конца жизни.

Работать с этими людьми — одно удовольствие. Еще немного — и дела пойдут сами собой. За два месяца я достиг большего, чем за сорок лет жизни там. Вдохнуть жизнь в цивилизацию способен только большой человек, и я знаю: Честер Дуган — именно то, что нужно этому народу!


6
КЕННОН 

Кориланна сказала, что у нее будет ребенок от Дугана. Мне стало грустно, ведь это мог быть мой ребенок... Однако я сам привел Дугана и сам за все в ответе. Если бы не мое желание участвовать в Хоре, Дуган вполне мог погибнуть на равнине. Но сейчас об этом поздно говорить.

Дуган не разрешает людям разойтись по домам, хотя сезон Хора прошел. Дома меня ждет отец, нам надо охотиться, пока не наступила зима. Но Дуган запрещает... Дандрину пришлось объяснять значение этого слова, но я до сих пор не понял, как один человек может говорить другому, что тот должен делать. Н а самом деле никто из нас не понимает Дугана. В том числе и Дандрин, по-моему. Дандрин очень старается, но Дуган для нас — существо настолько чуждое, что мы ничего не можем уяснить.

Он заставил нас построить то, что называет городом: скопление домов, стоящих рядом. По его словам, город позволяет обороняться от врагов. Правда, у нас нет врагов. Мне кажется, Дуган понимает нас еще меньше, чем мы его. А меня ждут дома к осенней охоте — время Хора прошло и лето подходит к концу... Я так надеялся привести Кориланну домой, но мне некого винить, кроме себя, и не на кого обижаться.

Не знаю, почему Дуган держится со мной так холодно, хотя именно я привел его сюда. Возможно, он думает, что я захочу отобрать у него Кориланну. Кажется, он боится меня и злится на меня.

Если бы я мог это понять!


7
КЕННОН

Дуган явно заходит слишком далеко. Всю прошедшую неделю я пытался вызывать его на разговор, чтобы понять цели и мотивы его поступков. Спрашивать полагалось бы Дандрину, но Дандрин как будто снял с себя ответственность за происходящее: сидит в сторонке и молча смотрит. Дуган не заставляет стари ка работать.

Нет, я решительно не понимаю Дугана. Вчера он сказал мне: «Мы будем править миром!» Что он имел в виду? Править? Действительно ли он собирается определять для каждого человека на Земле, что можно и чего нельзя? Если в его время все люди были такие же, стоит ли удивляться, что их цивилизация погибла? А если два человека потребуют от третьего разных вещей, как быть тогда? Если двое будут приказывать друг другу? Я представляю себе, что мир населен плотными толпами людей и все они командуют друг другом. Не безумие ли это?

Так хочется вернуться к отцу, отправиться на осеннюю охоту. Я надеялся привести ему дочь, но не судьба, наверное.

Дуган предложил мне взять Джаринну. По словам Джаринны, она была с Дуганом и Кориланна об этом знает. Дандрин говорит, что мне следует отказаться от Джаринны, чтобы не злить

Дугана. Но если Дугану неприятно, зачем он предлагает? Кстати — как я сразу не подумал! — по какому праву он предлагает мне другого человека?

Джаринна, конечно, хороша. Можно ли ради нее забыть Кориланну? Наверное.

Потом Дуган объявил о походе на север. Мы возьмем в руки оружие и покорим тамошних дикарей. У дикарей есть машины, которые нужны для нашего города, сказал Дуган. Я объяснил ему, что мне давно пора домой, помогать отцу на охоте. Откладывать возвращение уже невозможно. Другие говорят то же самое: Хор этим летом продлился слишком долго.


Сегодня я попытался уйти. Собрал друзей и сказал, что хочу домой, предложил Джаринне идти со мной. Она напомнила мне, что была с Дуганом, и согласилась. Когда я заметил, что об этом можно не говорить, Джаринна сказала, что понимает это (кто бы не понял?) и не стала бы напоминать — если бы речь шла о ком угодно другом, кроме Дугана. Я попрощался с Кориланной, уже заметно округлившейся. Она всплакнула.

Опасаясь потерять решимость, я не стал говорить с Дандрином. Открыл ворота, недавно поставленные Дуганом, и вышел.

— Куда это ты собрался? — спросил скверным голосом неизвестно откуда появившийся Дуган.— Бросаешь общее дело?

— Пришло время помогать отцу на охоте. Я ведь говорил. Не могу больше задерживаться ни на минуту.

Я обошел Дугана, Джаринна последовала за мной. Но Дуган быстро преградил мне путь.

— Все остаются здесь, никто не уходит! — прорычал он, сжимая кулаки.— Если каждый будет уходить, когда хочет, как мы построим город?

— Я должен идти. Ты и так задержал меня сверх всякой меры.

И я пошел, но далеко уйти не смог: ударом в лицо Дуган сбил меня с ног.

Остальные молча смотрели, как я размазываю по лицу кровь из разбитого носа, потом поднимаюсь на ноги. Я выше ростом и гораздо сильнее Дугана, но мне до сих пор не приходило в голову, что один человек может ударить другого. Новый обычай появился в нашем мире.

За себя я не особо огорчался: боль проходит быстро. Но Джубилайну не следовало видеть, как меня бьют. Те, кто ведет Хор, не похожи на остальных, у нас принято их беречь. Боюсь, Джубилайн не выдержал такого зрелища.

Справившись со мной, Дуган ушел, не оглядываясь, а я вернулся в город. Охота подождет; мне пора поговорить с Дандри-ном. Пора принимать меры.


8
 ДЖУБИЛАЙН

Отлета к осени, от осени до каждого, пой зиму, пой тишину, пой ребенка упавшего. Моя голова голова болит. Моя моя голова болит. Кеннон весь в крови.

Кеннон в крови, Дуган зол, от лета к осени.

Джубилайн в печали. Болит голова. Дуган ударил Кеннона в лицо. Рукой, рукой, рукой, сжатой в кулак, Дуган ударил Кеннона. За воротами. Помысли о воротах. Помысли.

Они лишили голоса песню. Как я могу петь, когда Дуган бьет Кеннона? Болит голова. Пой отлета к осени, пой каждого. Хорошо, что лето кончается, ибо конец песне. Как я могу петь? Кеннон в крови.

У Джубилайна болит голова. Раньше голова не болела, не болела. Будут ли новые Дуганы?

И новые Кенноны. Джубилайнов не будет. Песен не будет. Песни лета немые и скользкие. Болит голова. Болит болит болит. Не могу больше петь. Нетнетнетнетнет.


9
ДАНДРИН

Это настоящая трагедия, а я старый дурак.

Я сидел в тенечке, как старая высохшая мумия, и не мешал Дугану уничтожать нас. Сегодня он ударил человека. Кеннона. К нему Дуган был несправедлив с самого начала. Бедняга Кеннон. Дуган принес нам раздор вместе с городом и воротами.

Но это еще не самое скверное. Джубилайн все видел, и мы потеряли нашего певца. Джубилайн не смог пережить случившееся.

Певец не таков, как остальные: его разум — инструмент нежный и хрупкий. Насилие для него непостижимо. Наш певец сошел с ума, и Хора больше не будет.

Мы обязаны уничтожить Дугана. Скверно, что нам приходится опуститься до его уровня и думать об уничтожении, но деваться некуда. Дуган собирается осчастливить нас войной, а такой подарок нам не нужен. Свирепый народ севера — серьезный противник для тех, кто не воевал уже тысячу лет. Почему нас нельзя предоставить самим себе? Вчера мы были мирными и счастливыми людьми, а сегодня вынуждены говорить о гибели.

Я даже знаю, как надо. Если мой мозг не высох под солнцем за эти годы, я смогу указать путь. Мы избавимся от Дугана, оставаясь людьми.

Старый дурак. Но, надеюсь, не совсем бесполезный. Если мне удастся соединиться с Кенноном...


10
ЧЕСТЕР ДУГАН

Сопротивление подавлено. Теперь я, Честер Дуган, пожизненный властелин мира. Не такой уж огромный мир, но какого черта? Он мой!

Удивительно, как легко прекратилось недовольство. Даже Кеннон поддался, и теперь он моя правая рука — после того, как я его проучил. Очень жаль, что пришлось ломать такой благородный нос, но дезертирство следует решительно пресекать.

Завтра Кеннон возглавит экспедицию на север. Джаринна остается здесь. Так будет лучше: Кориланна занята младенцем, а мне не повредит немножко разнообразия. Младенец, кстати, просто прелесть, вылитый папа. Не перестаю удивляться, как удачно все выходит.

Я даже надеюсь провести электричество, но не знаю... Речка тут воробью по колено; придется, наверное, устроить запруду. Да, наверняка, иначе никак... Об этом и поговорю с Кенноном, пока он не ушел.

Строить цивилизацию с нуля — полезное занятие. Я похудел! На брюхе больше нет ничего лишнего. Наверное, отсутствие пива играет роль, но это не навсегда. Я приму меры, и довольно скоро. Только посмотрю, что Кеннон привезет с севера. Надеюсь, он не испортит машины, срывая их с фундаментов. Гидравлический пресс или генератор — вот это было бы здорово! Так и будет, если моя удача не пропадет.

С религией, похоже, придется пока подождать. С Дандрином я поговорил, но перспектива стать жрецом его не соблазняет. Думаю, это бремя я смогу взять на себя, когда дела пойдут на лад. Еще неплохо бы наладить отопление к зиме... По моим прикидкам, здесь Нью-Джерси или Пенсильвания. Зимой будет холодно, если климат не изменился.

Забавно, если город варваров на севере окажется Нью-Йорком. А почему бы нет?

Удивительно, как эти люди поднимают лапки кверху и немедленно делают все, что я им скажу. Совершенно бесхребетный народ, в этом их беда. Еще одно достоинство цивилизации: ее не сберечь, если у тебя кишка тонка. Ничего, я об этих кишках позабочусь. Меня будут помнить не одно столетие. Может быть, в далеком будущем меня сочтут мессией? Запросто — я ведь спустился к ним с облака.

Мессия Дуган. Видели бы меня друзья и коллеги! Не могу привыкнуть, что вот так легко и просто вершатся великие дела. Как во сне. Следующую весну мы встретим за стенами настоящего города. А потом устроим суперхор, куда соберется вся округа — и останется здесь. Я приму меры.

С Джубилайном получилось нехорошо, мне действительно жаль. Впрочем, он ведь был ненормальным? Я сразу заметил, что парень с тараканами в голове. А почему бы мне самому не поучить их старым песням? Это добавит популярности. Хотя я уже невероятно популярен, при виде меня все улыбаются в любое время суток.


11

— Кеннон ? Кеннон ? Слышишь меня ?

— Слышу тебя, Дандрин. Сейчас свяжусь с Джаринной.

— Я здесь. Кориланна?

— Да, Джаринна. Тянусь изо всех сил. Попробуем-ка достать Оннара.

— Взяли!..

— Оннар здесь. Джеккаман здесь. Здравствуй, Дандрин.

— Здравствуйте!

— Все здесь?

— Сто двадцать.

— Сосредоточились. Как следует. Есть.

— Начинаем. Никто не отвлекается.

— Ты здесь, Дуган? Приветствуем тебя. Слушай нас, Дуган. Слушай. Слушай внимательно. Не отвлекайся. Слушай.

— В полную силу, взяли!

— Ты слушаешь, Дуган?..


12
ДАНДРИН. КЕННОН ДЖАРИННА. ВСЕ

Думаю, для нас не составит труда оставаться единым целым неопределенно долго. Тогда появление Дугана следует считать необыкновенным, неправдоподобным везением. Если бы не он, сплести такую плотную сеть, находясь в тысячах миль друг от друга, мы бы не смогли. .

Несомненно, нам следует сохранить этот гештальт (полезное слово; оно всплыло, когда я внедрился в разум Дугана) и после того, как Дуган умрет. Сейчас он мирно спит и видит сны о неведомых битвах и завоевательных походах. Не думаю, что ему суждено проснуться. Дуган может проспать многие годы; нам придется вместе поддерживать иллюзию бытия, пока он не умрет. Надеюсь, мы сумели наконец сделать его счастливым. Похоже, до нас ему этого очень не хватало.

Я подумал: мне следует оставаться единым и впредь, на случай появления новых Дуганов. Не знак ли мы получили из прошлого? Наверное, все они были такими же, как он. Та бомба взорвалась во благо.

И город его мы, конечно, сохраним. Дуган все-таки внес свой вклад в наше благосостояние — создал меня. Огромный вклад. Без него я бы не сформировался, пребывая в рассеянии. Кеннон у себя на ферме, Дандрин здесь, Кориланна там... Разумеется, мы не остались бы в одиночестве, как не были одиноки до прихода Дугана, но разве сравнится это с нынешним великолепием?

Еще предстоит решить судьбу ребенка Дугана. Сейчас о нем заботятся Кеннон, Кориланна и Джаринна. Семьи больше не нужны, когда у нас есть я. Пусть растет с нами, а мы будем смотреть внимательно, чтобы вовремя усыпить его, если сын окажется похожим на отца. Они разделят одни и те же сны.

Что, интересно, Дуган видит сейчас? Неотвратимый успех его невиданных проектов: город будет расти, пока не покроет собой мир; мы будем воевать, истреблять и захватывать добычу; самого Дугана ожидает безмерное счастье. Правда, в пределах черепной коробки, куда заключен этот плодовитый мозг.

Нет, мы Дугана никогда не поймем. Однако я счастлив дарить ему мечты — пока они не могут вырваться на свободу.

Еще предстоит вернуть Джубилайна. Какая жалость, что он не может сейчас же воссоединиться с нами. Каким я был бы изысканным и прекрасным, если бы во мне жил певец! Но всему свое время. Осторожно и терпеливо распутаю клубок больной мысли, бережно приведу певца домой.

Пройдет несколько месяцев, и снова наступит лето. Лето и сезон Хора. На этот раз мы не отвыкнем друг от друга за зиму. Хор не станет для нас такой свежей новостью, как раньше, зато в этом году я буду с нами и мы все будем — я. Песни наши будут трижды прекрасны в городе Дугана, где Дуган спит день и ночь, ночь и день, день и ночь. 


Звероловы
© Перевод В. Вебера

С высоты пятидесяти тысяч миль планета выглядела очень привлекательно. Земного типа, с преобладанием зеленых и голубых тонов, без видимых признаков цивилизации. Что же касается фауны...

Я повернулся к Клайду Холдрету, приникшему к термоскопу.

— Ну, что ты можешь сказать?

— Температура подходящая, много воды. Мне кажется, надо садиться.

В рубку вошел Ли Дэвидсон. На его плече сидела одна из тех голубых мартышек, которых мы поймали на Альферазе.

— У нас есть свободные вольеры? — спросил я.

— На целый зоопарк!

— Я за посадку,— вмешался Холдрет.— Нельзя же возвращаться на Землю лишь с парой мартышек и муравьедами.

Кроме поисков внеземных животных для Зоологического управления Министерства межзвездных дел мы попутно занимались и картографированием планет, а в эту систему еще не залетали земные звездолеты. Еще раз взглянув на голубой шар, медленно вращающийся на обзорном экране, я занялся расчетом посадочной траектории. Из вольеров доносились сердитые вопли голубых мартышек, которых Дэвидсон привязывал к противоперегрузочным креслам, и недовольное похрюкивание муравьедов с Ригеля...

Не успел корабль коснуться поверхности планеты, как вокруг начали собираться представители тамошней фауны.

— Посмотрите, да тут не меньше тысячи видов! — воскликнул Дэвидсон.— О таком можно только мечтать!

— Кого же из них взять с собой? — немного растерянно спросил я, прикинув, сколько у нас свободного места.

— Я считаю, мы должны отобрать самых необычных животных и вернуться на Землю,— ответил Холдрет.— Остальных оставим до следующего раза.

— Эй, посмотрите сюда! — позвал нас Дэвидсон.

Из густого леса появилось существо ростом не менее двадцати футов, похожее на жирафа, с миниатюрной головой на грациозной шее. Оно передвигалось на шести длинных ногах. Поражали глаза, огромные фиолетовые шары, чуть выступающие вперед. Животное подошло к кораблю и, казалось, взглянуло прямо на нас. У меня возникло ощущение, будто оно пытается нам что-то сказать.

— Великовато? — прервал молчание Дэвидсон.

— Уж ты-то не отказался бы взять его с собой.

— Возможно, нам удастся уместить детеныша.— Дэвидсон повернулся к Холдрету.— Как по-твоему, Клайд?

— Попробуем,—пробурчал тот.

Жираф, похоже, удовлетворил свое любопытство и, подогнув ноги, опустился на траву. Маленький собакообразный зверек недовольно залаял, но тот даже не повернул головы.

— Ну, как анализ атмосферы? — спросил Дэвидсон.

— Отличный,— возвестил Холдрет.— Пора на охоту.

Я вдруг почувствовал смутную тревогу. Слишком тут было хорошо...

— Никогда ничего подобного не видел,— повторил Дэвидсон по крайней мере в пятнадцатый раз.— Сущий рай для звероловов.

Подошел Холдрет, держа в руках собаку с блестящей, без единого волоска кожей и выпуклыми, как у насекомых, глазами.

— Как дела, Гас?

— Нормально,— ответил я без особого энтузиазма.

— Ты что-то не в духе. В чем дело?

— Мне здесь не нравится.

— Почему?

— Животные сами идут в руки. Будто рады, что их возьмут на корабль. Я вспоминаю, как нам пришлось погоняться за муравьедами...

— Перестань, Гас. Если хочешь, мы быстро погрузимся. Но для нас эта планета — золотая жила.

Холдрет беззаботно рассмеялся и потащил собаку к вольерам. Чувствуя себя лишним, я решил обследовать окрестности и через полчаса поднялся на высокий холм. Оказалось, мы сели на огромном острове или сильно вытянутой косе. По обе стороны вдали виднелось море. Справа до самого берега темнел лес, слева простиралась степь. У подножия холма блестело небольшое озеро. Не остров, а рай для всякой живности.

Я не считал себя зоологом, мои знания ограничивались лишь беседами с Дэвидсоном и Холдретом. Но и меня не могло не поразить удивительное многообразие всех этих странных существ и их поразительное дружелюбие. По дороге мне встретился еще один жираф. И снова у меня возникло ощущение, будто он пытается мне что-то сказать.

Вернувшись на звездолет, я увидел, что вольеры забиты до отказа.

— Как дела? — поинтересовался я.

— Заканчиваем,— ответил Дэвидсон.— Теперь приходится выбирать, кого взять, а кого оставить.

Он вынес из вольера двух собакообразных и заменил их пеликанами.

— Зачем они тебе? — спросил Холдрет.

— Одну минуту,— вмешалсяя.— Какая странная птица. У нее восемь ног!

— Ты становишься зоологом,— хмыкнул Холдрет.

— Нет, но у меня возникают сомнения. Почему у одних животных восемь ног, у других — шесть, а третьи обходятся четырьмя?

Холдрет и Дэвидсон смотрели на меня, не понимая вопроса.

— Я хочу сказать, что процесс эволюции, как правило, отличает определенная логика. Для животного мира Земли характерны четыре конечности, а для четвертой планеты беты Центавра — шесть...

— Ну, всякое случается,— возразил Холдрет,— Вспомни симбиоз Сириуса-три или червей Мизара. Но, вероятно, ты прав. Налицо очень странное отклонение. Мне кажется, нам стоило бы остаться и провести некоторые исследования.

Я понял, что допустил серьезную ошибку, и предпринял обходной маневр.

— Не согласен. Наоборот, мы должны вылететь немедленно, а потом вернуться с более подготовленной экспедицией.

— Перестань, Гас,— возмутился Дэвидсон,— Такой случай выпадает раз в жизни.

— Ли, звездолетом командую я. Нам положено сделать короткую остановку и лететь дальше. Запасы продовольствия строго ограничены. Никаких научных исследований, иначе нам придется есть тех, кого мы поймали.

— Против такого довода не поспоришь,— после некоторого молчания ответил Холдрет.

— Ну, ладно,— неохотно согласился Дэвидсон.

Я решил рассчитать режим взлета и пошел в рубку. Там меня ждал сюрприз. Кто-то выдрал из гнезд пульта управления все провода. Несколько минут я не мог прийти в себя, а потом кинулся к вольерам.

— Дэвидсон! — позвал я.

— Что случилось, Гас?

— Срочно в рубку!

Он появился лишь через несколько минут, недовольно хмурясь.

— В чем дело? Я занят и...

— Посмотри на пульт!

Дэвидсон замер с открытым ртом.

— Немедленно позови Холдрета!

Пока он привел Холдрета, я снял панель и внимательно все осмотрел. Мое настроение несколько поднялось. За пару дней повреждения можно было устранить...

— Ну что? Чьих рук это дело? — набросился я на Дэвидсона и Холдрета, когда они вошли в рубку.

— Если ты намекаешь на то, что это сделал кто-то из назначал Дэвидсон,— то...

— Я ни на что не намекаю. Но мне кажется, что вы с удовольствием продолжили бы исследования. И наилучший способ сделать это — заставить меня чинить систему управления. Вы своего добились!

— Гас,— Дэвидсон положил руку мне на плечо,— мы этого не делали. Ни он, ни я.

Я понял, что он говорит правду.

— Кто же тогда?

Дэвидсон пожал плечами.

Они ушли к животным, а я постарался сосредоточиться на ремонте. Через несколько часов работы мои пальцы стали дрожать от усталости, и я решил отложить ремонт до следующего дня.

В ту ночь я спал плохо. Из вольеров доносились стоны муравьедов, визг, шипение, блеяние и фырканье других животных. Наконец около четырех утра я провалился в глубокий сон. Проснулся я оттого, что кто-то тряс меня за плечо. Открыв глаза, я увидел бледные лица Холдрета и Дэвидсона.

— Вставай, Гас!

— Какого черта!..

Но меня уже тащили в рубку. Там я мгновенно пришел в себя.

Все провода, ведущие к пульту управления, опять лежали на полу!

— Необходимо охранять рубку,— сказал я.— Один из нас должен постоянно бодрствовать. Кроме того, всех животных следует немедленно удалить из звездолета.

— Что? — негодующе воскликнул Холдрет.

— Он прав,— согласился со мной Дэвидсон.

Весь день я чинил пульт, а к вечеру первым заступил на вахту, с трудом подавляя желание вздремнуть. Когда Холдрет вошел в рубку, чтобы сменить меня, он ахнул и указал на пульт. Провода вновь валялись на полу...

Ночью мы все остались в рубке. Я чинил этот проклятый пульт. Но к утру оказалось, что все труды пропали даром. Никто не заметил, как это произошло.

Я вылез из звездолета и уселся на большой камень. Одна из собакообразных подошла ко мне и потерлась мордой о колено. Я почесал ее за ухом.

На одиннадцатый день животные перестали интересоваться нами. Они бродили по равнине, подбирая комочки белого тестообразного вещества, каждую ночь падавшего с неба. Мы назвали его манной небесной. Провизия кончилась. Мы заметно похудели. Я уже давно не подходил к пульту управления.

К вечеру Дэвидсон набрал ведерко манны, и мы устроили пир.

— Надо сказать,— заметил Холдрет,— звездолет мне порядком надоел. Хорошо бы вернуться к нормальной жизни.

— Пошли спать,— предложил я.— Утром мы еще раз попробуем выбраться отсюда. Надеюсь, нам это удастся.— Моим словам явно не хватало былой уверенности.

Утром я встал пораньше с твердым намерением починить пульт. Войдя в рубку, я взглянул на обзорный экран и замер. Потом вернулся в каюту и разбудил Холдрета и Дэвидсона.

— Посмотрите в иллюминатор,— попросил я.

Они кинулись смотреть.

— Похоже на мой дом,— пробормотал Холдрет.— Мой дом на Земле!

Мы вышли из звездолета. Вокруг собрались животные. Большой жираф подошел поближе и печально покачал головой. Дом стоял посреди зеленой лужайки, чистенький, сверкающий свежей краской. Ночью чьими-то заботами его поставили около звездолета, чтобы мы могли в нем жить.

— Совсем как мой дом,— изумленно повторял Холдрет.

— Естественно,— буркнул я.— Они воссоздали его по твоей памяти.

— О ком ты говоришь? — спросили в один голос Холдрет и Дэвидсон.

— Неужели вы до сих пор не сообразили, в чем дело? — Я облизал пересохшие губы, поняв, что остаток жизни нам придется провести на этой планете.— Неужели не ясно, что означает этот дом? Это наша клетка. Нас, звероловов, здешний разум умудрился загнать в свой космический зоопарк!

Я взглянул на безоблачное, теперь уже недостижимое небо, поднялся на веранду и тяжело опустился на стул. Я смирился и представил себе табличку на изгороди:


Земляне, звероловы.

Естественная среда обитания  —  Солнечная система


Деловая хватка
© Перевод Л. Огульчанской

Когда они поняли, что миниатюрный корабль больше не сдвинуть с места, Коннелли обратил лицо к инопланетянину и широко улыбнулся, признавая свое поражение.

— Вы это хитро придумали, нидляне. Пожалуй, я еще не встречал столь искусной ловушки.

Он впился взглядом в экран, разглядывая унылую поверхность крошечной планеты, по которой разгуливал яростный ветер, потом снова посмотрел на нидлянина. Тот уютно устроился в хвосте маленькой ракеты. Он сидел чуть сгорбившись и прямо-таки сиял от самодовольства.

— Моим коллегам не по душе, когда земляне похищают начальника штаба,— проговорил нидлянин.— Они принимают меры.

Коннелли согласно кивнул.

— И весьма действенные меры. Я так спешил убраться с вами подальше от Нидлы, что не заметил западни. Должно быть, мы попали в гигантское силовое поле, которое втягивает каждый корабль, застигнутый врасплох. Я не ошибся? — Он подмигнул нидлянину.— Как вы думаете, Ломор?

— Я ничего не думаю,— ответил пленник, пожав плечами.— Я знаю лишь одно: вы насильно вырвали меня из дома и скоро я буду на свободе.

Енидлянин встал и, покачиваясь, пошел через салон к обзорному окну.

Корабль пропахал крутой склон горы; гироскопы здесь почему-то стабильно грешили на десять градусов, что затрудняло полет. Инопланетянин пристально всматривался в скудный пейзаж.

— Славно,— проговорил Коннелли.

— Очень славно,— самоуверенно повторил пленник.— Ваша небольшая шпионская вылазка, видно, не совсем удалась, а, Коннелли?

— Пожалуй,— коротко ответил землянин.— Ну, мы и влипли; надо же — застрять в половине светового года от Нидлы!

— Да,— подтвердил Ломор.— Мои подчиненные примчатся сюда, как только узнают, что ловушка захлопнулась. Мы предвидели, что земляне попытаются проникнуть через наши оборонительные сооружения, и усеяли подступы к ним этими... как их... мышеловками. У нас хорошая противоразведывательная система.

— Это уж точно,— добродушно согласился Коннелли.— Очень хорошая система.

Он подошел к приборной доске и принялся нажимать на кнопки. Нидлянин внимательно следил за ним, безуспешно пытаясь прочитать незнакомые земные обозначения на панели.

— Что вы делаете? — не выдержал он.

— Нацеливаю орудия,— пояснил Коннелли.— Как только я с этим покончу, мы превратимся в настоящую крепость. Позади нас — скалы, впереди — равнина, не так-то вас легко будет выручить, Ломор.

Он выразительно посмотрел на инопланетянина, тот нахмурился.

— Вы, земляне, уж очень все усложняете,— раздраженно сказал Ломор.

Коннелли сдержанно улыбнулся своим мыслям, продолжая отработанными движениями нажимать на кнопки. Через обзорное окно нидлянин видел, как небольшие, но мощные орудия корабля быстро смещаются вниз, занимая позицию, выбранную Коннелли.

С одной стороны корабль защищала обрывистая скала, с другой — он прямо-таки ощетинился стволами. Нидлянин недовольно покачал головой. Земляне, казалось, умудрялись найти выход из самого трудного положения. Благодаря этому Коннелли удалось опуститься на Нидлу в одноместном корабле, дерзко похитить такую важную персону в военной иерархии нидлян, как Ломор дал Говним, а потом благополучно покинуть чужую планету.

Но на сей раз Коннелли все-таки угодил в космическую мышеловку нидлян, из которой вряд ли выберется. Их ловушки можно было обойти, уж кто-кто, а Ломор достаточно хорошо это знал. Коннелли совершил грубый промах, напоминавший о том, что и земляне могут ошибаться.

Только они умели, к несчастью инопланетян, превращать крупнейшие промахи в блистательные победы. И это было досадно.


— Ну как, закончили? — спросил Ломор.

Коннелли согласно кивнул.

— Когда ваша спасательная команда явится сюда, чтобы вас вызволить, мы им устроим веселенькую встречу.

Он стукнул себя ребром ладони чуть ниже затылка.

— Как по-вашему, когда они заметят, что мыв ловушке?

— Довольно скоро,— холодно бросил пленник.

Ломор был раздосадован и резок; нидлянина выводило из себя то, что вначале даже понравилось ему в Коннелли — неизменная вежливость и выдержка. Землянин был на удивление спокоен, и Ломор терялся в догадках: случайно ли он попал в ловушку или, быть может, по заранее намеченному плану.

— Думаете, у нас есть еще в запасе денек-другой? — поинтересовался Коннелли.

— Не знаю,— отрезал Ломор.

Коннелли усмехнулся.

— Не хотите говорить. Ну и не надо. Другого я от вас и не ждал.

Он повернулся к передатчику и начал быстро давать позывные. Через минуту-две аппарат засветился и загудел.

— Что вы делаете? — удивился Ломор.

— Хочу, чтобы нас кто-нибудь вызволил из этого гиблого местечка,— пояснил Коннелли.— Какой-нибудь надежный парень.

Красная подсветка в верхней части приборной доски подтверждала, что аппарат работает. Коннелли бросил на нее взгляд, убедился, что все в порядке, приветливо улыбнулся, чем привел в ярость нидлянина, и откашлялся.

Затем он принялся подавать сигналы SOS по самой широкой волне. Коннелли поверял свою неудачу всей Вселенной, сообщая о том, что он, Пол Коннелли, землянин, попал в ловушку нидлян на такой-то необитаемой планете, что его корабль поврежден и не может взлететь и что он ожидает помощи.

Пилот подробно объяснил, как нужно садиться и взлетать, чтобы не угодить в западню.

Он повторил свое послание дважды и выключил передатчик. Затем повернулся на своем вращающемся стуле и со спокойной улыбкой встретил полный ужаса взгляд Ломора.

— Откуда вам известно, как устроена ловушка? — спросил нидлянин.

— Мой друг, вы только что допустили промах,— невозмутимо начал Коннелли,— Кто знает, может, я лишь делал вид, что передавал инструкции, а вы подтвердили мои догадки. Только,— продолжал землянин, заметив, как краска залилалицо Ломора,— я на самом деле знаю принцип действия вашей западни. Ведь все-таки я попал в нее.

— И зачем же? Умышленно?

Коннелли пожал плечами.

— Нет, конечно нет. Допустим, я пострадал по рассеянности. Если это так, то я по крайней мере извлек какую-то пользу для себя, запомнив, как устроена ловушка. Теперь ваша очередь, попробуйте-ка проделать что-нибудь в этом роде.

Нидлянин сердито дернул головой, но удержался от колкости. Стоило ли пускать в ход насмешки, если земляне лишь улыбались в ответ?

— Ваш SOS,— поинтересовался Ломор,— передан по широкой волне?

— По широчайшей. Кто-нибудь обязательно да примет.


И кое-кто принял.

Нидляне, жившие ближе всех к коварной планете, перехватили его первыми. Послание землянина попало в штаб Дрилома дал Круша, первого заместителя Ломора, который и заменил своего начальника после его злополучного исчезновения; оно пришло почти одновременно с сообщением о том, что ловушка захлопнулась.

Дрилом взглянул на молодого офицера, принесшего обе вести.

— Сигналы поступили только что, я не ошибся?

— Так точно,— ответил подчиненный.— Один за другим.

Дрилом прикусил кончик старого обломанного карандаша.

— Хм. Этот землянин, Коннелли, отвратительный проходимец. Сначала он бесцеремонно, неизвестно с какой целью, прямо у нас из-под носа выкрал начальника штаба, а теперь, когда мы его поймали, нагло дает SOS на широкой волне. ВсяГалак-тика узнает о конфликте между Землей и Нидлой.

— Да, сэр,— согласился подчиненный.

Дрилом свирепо посмотрел на него.

— Кто вас просил со мной соглашаться?!

— Нет, сэр,— растерянно пробормотал офицер.

Дрилом, казалось, забыл о нем. Он долго разглядывал оба донесения, теребя золотой галун на рукаве, в то время как мозг лихорадочно отыскивал оперативное решение, которого от него ждали. Наконец он поднял глаза.

— Позвать ко мне Конно дал Прогва,— приказал он.

— Есть, сэр.

Заместитель Дрилома прибыл через полминуты. Дрилом быстро ввел его в курс дела.

— Понятно,— глубокомысленно заключил Конно, когда начальник замолчал.

Жилистый, сухопарый нидлянин слыл талантливым стратегом.

— Землянин застрял на планете-ловушке, и, возможно, вместе с захваченным в плен Ломором.

— Так точно.

— Возможно также, что какой-нибудь корабль землян принял SOS и направляется к этой планете, чтобы спасти Коннелли и с превеликой радостью доставить Ломора на Землю, где его как следует выпотрошат.

Дрилом мрачно кивнул.

— Так оно и есть,— проговорил он.

Конно наморщил свой длинный тонкий нос, что служило признаком глубокомысленных раздумий.

— Направив нашу военную экспедицию, чтобы схватить Коннелли, мы рискуем прибыть одновременно с землянами, что приведет к столкновению с ними и, пожалуй, даже к преждевременному вооруженному конфликту.

По лицу Дрилома струился шт.

— Я в отчаянии, Конно. Что же нам предпринять? Я мог бы обратиться к правительству, но это повредит моей карьере и...

Его собеседник упреждающе поднял руку.

— Успокойтесь, Дрилом. Послушайте, а что, если послать туда замаскированную ловушку?

— Замаскированную ловушку?

— Ну да. Предположим, мы пошлем туда корабль землян, например одну из тех небольших торговых ракет, которые попали к нам в западню в прошлом месяце, и подберем экипаж — несколько молодых людей, похожих на землян. Во всяком случае, их корабли не отличить друг от друга.— Колючие глазки Конно ярко засветились,— Предположим, мы выдадим себя за «купцов». Если мы успеем прилететь на планету раньше землян и убедим Коннелли в том, что мы — настоящие спасатели...


Дрилом дал Круш осматривал кабину захваченного корабля землян, пронизывая членов своего экипажа придирчивым, оценивающим взглядом. Докладывая о плане освобождения Ломора, он не ожидал, что его самого назначат главой мнимой спасательной экспедиции.

У Дрилома не было выхода; он тщательно подобрал экипаж из рослых двухметровых молодцев, внешне похожих на земля н, и отправился с ними на крошечную планету. Прежде чем приземлиться, он, как ему посоветовали, нейтрализовал силовое поле, поскольку ошибочно полагал, что землянин разгадал принцип действия ловушки, изложив его в своем SOS на всю Галактику.

Ракета нидлян замерла на песчаной равнине, упиравшейся в гряду скал, среди которых упал корабль Коннелли. Дрилом не отрывал взгляда от экрана, слабо надеясь различить тусклое красноватое свечение плененного корабля.

Он повернулся к главному радисту Прибору, человеку с сухими конечностями.

— Свяжитесь с Коннелли,— повелительно приказал он и нервно зашагал взад-вперед по салону.

Пока Прибор крутил диск настройки радиостанции землян, смело сражаясь с незнакомыми переключателями, Дрилом повернулся к высокому Хуомпору дал Ворнику, стоявшему рядом.

— Я спущусь вниз, чтобы выйти из зоны обзора контрольного экрана. Если землянин вдруг заметит меня, он мигом разгадает наш план. Все зависит от вас. Будьте осторожны, помните о значении нашей миссии.

— Есть, сэр,— с готовностью козырнул Хуомпор.

— Не забудьте,— с волнением в голосе предупредил Дрилом,— вы — землянин, капитан торгового корабля. Вы примчались сюда так быстро, потому что курсируете в нейтральной зоне. Говорите с ним как можно меньше и побыстрее. Захватив Коннелли и Ломора, мы тут же отбросим маскировку и возвратимся на Нидлу. Ясно?

— Да, сэр,— ответил Хуомпор.

— Все готово, сэр,— крикнул радист.

Дрилом нырнул в люк, бросив последний грозный взгляд на Хуомпора. Он проследовал к контрольному экрану, установленному внизу, и приступил к наблюдению.

На верхней части экрана появилось лицо Коннелли. Молодой спокойный землянин по привычке лениво моргал глазами, что крайне раздражало Дрилома. Землянин был простодушен на вид, и в голове Дрилома никак не укладывалось, что он мог доставить столько неприятностей. Дрилом надеялся, что такой несерьезный противник вполне может попасться на хитрость. Но если Коннелли все-таки вернется на Землю вместе с Ломором, о территориальных претензиях нидлян не может быть и речи.

Наверху Хуомпор дал Ворник вступил в зону действия экрана и по-земному приветствовал командира пострадавшего корабля.

— Лейтенант Коннелли?

— Да,— дружелюбно подтвердил землянин.

— Моя фамилия Смит,—представился Хуомпор.—Капитан торгового корабля. Я совершил посадку неподалеку от вас.

— Дану?

— Мы перехватили ваш SOS, когда шли в нейтральной зоне с обычным торговым рейсом. Теперь поговорим о том, как вас спасти,— чересчур уж заботливо предложил Хуомпор.

— Вы хотите меня спасти? — поинтересовался Коннелли.

— А зачем же мы прилетели сюда? Перейдем к делу: лучше всего вам оставить корабль и перебраться к...

Коннелли поднял руку.

— Побереги силы, приятель. Оставь свои сказки для других.


Экран внезапно опустел.


Немного спустя щедрый поток сияющих лазерных лучей вырвался из орудий по правому борту ракеты Коннелли и прошел прямо под носом корабля Дрилома, едва не задев его и так накалив все внутри, что чуть не вышла из строя система охлаждения.


— Вызывающе враждебен, — мрачно констатировал Дрилом.


Корабль нидлян находился уже вне досягаемости орудий Коннелли, и помрачневший руководитель «спасательной экспедиции» хладнокровно обдумывал сложившееся положение.


— Что означает этот выстрел? — спросил Хоумпор. 

— Возможно, земляне так приветствуют друзей.


Дрилом чуть не задохнулся от ярости.


— Этот выстрел означает лишь одно даже у землян, молодой человек: убирайтесь прочь и не лезьте не в свое дело. Не знаю, в чем наша ошибка, но Коннелли наверняка разгадал наши замыслы. Вы только начали переговоры, и он тут же понял, что вы — обманщик.


— Странно, что он меня разгадал, — сказал Хоумпор. — Я как никогда хорошо исполнил свою роль, — добавил он тоскливо.


— Кому это нужно, — бросил Дрилом. — Коннелли вам не поверил. И Ломор все еще у него.


Неожиданно к командиру подошел один из членов экипажа.


— Сэр, только что приземлился еще один корабль! — сообщил он, отдав честь.


— Где?


— Почти на полкилометра ближе к Коннелли, чем мы. Около десяти минут назад мы засекли его радаром. Это такой же корабль, как и наш, и он так же нейтрализовал силовое поле.

Дрилом нахмурился, его отнюдь не забавляло это «веселенькое» дельце.


— Такой же корабль? Значит, это и есть настоящий спасательный корабль землян.


Он высоко вскинул голову.


— Нам не уйти от стычки, если они поймут, зачем мы сюда прилетели. Смею надеяться, что из-за нас не вспыхнет преждевременная война.


— Ваши приказания, сэр? — обратился к нему Хуомпор.


— Сидите себе спокойно, — проговорил упавший духом Дрилом. — Сидите спокойно и ничего не предпринимайте. Делать нечего! Посмотрим, что будет дальше.


Он подошел к ближайшему экрану и дрожащей рукой отрегулировал его.


Маленькое чахлое солнце, освещавшее безымянную планету-ловушку, давно уже село, при мерцающем зеленоватом свете одинокой луны Дрилом увидел корабль-близнец. Такой же легкий, как и посудина нидлян. Он опустился на корму у края пустыни.


Дрилом окликнул радиста.


— Настройтесь и выясните, что они говорят!


— Торговое судно с Земли. Настоящая спасательная экспедиция, разумеется, — ответил немного спустя радист.


Дрилом молча наблюдал. Он ждал, когда Коннелли и Ломор покинут свое убежище в горах и зашагают к кораблю землян. Дрилом лениво размышлял о том, нельзя ли как-нибудь их перехватить на пустынной равнине. Но через минуту великолепная багровая вспышка вдруг опять озарила туманную, освещенную тусклой луной планету.


— Черт побери, — пробормотал изумленный Дрилом. — Их он тоже обстрелял.



Дрилом терялся в догадках, пытаясь объяснить происходящее: может, Коннелли просто-напросто сошел с ума, может, Ломор как-то захватил поврежденный корабль, может, Коннелли и пилот с Земли действовали по заранее намеченному плану, пытаясь обмануть Дрилома.


Этот поток беспорядочных мыслей остановил внезапно появившийся Прибор.

Дрилом мрачно взглянул на радиста.


— Ну, что там еще?


— Сэр, нас только что вызвали с вновь прибывшего корабля. Его командир хочет с нами поговорить. Он предлагает, чтобы вы и еще четыре человека из нашего экипажа встретились с ним на полпути между двумя кораблями.


Дрилом наморщил лоб, обдумывая слова радиста. Землянам никогда не следовало доверять, и тем не менее их предложение казалось заманчивым.

Вероятно, прикидывал Дрилом, земляне настолько поражены выстрелом Коннелли и так растерялись, что хотят с кем-нибудь все это обсудить. Вероятно, они полагают, что и корабль Дрилома прилетел с Земли, а может быть, знают правду, и нидлянину удастся добиться многообещающего компромисса, благодаря которому он продвинется ступеньки на две по служебной лестнице.

Всего не предусмотреть. Но встреча, видимо, была неопасной.

— Ответь, что я согласен,— приказал Дрилом,

Чуть позже команда Дрилома, тщательно подготовившись, направилась по пустынной равнине к заранее намеченному месту. Нидляне были настороже и вооружились до зубов. В условленном месте их уже ждали парламентеры. Дрилома встретили люди, очень похожие на нидлян, только несколько покрупнее; в отдалении виднелся корабль, такой же, как и тот, на котором он прилетел.

— Ледрэш,— представился низким грудным голосом командир вновь прибывшего космолета.

Дрилом с трудом различил под гермошлемом его лицо с резкими, неправильными чертами.

— Он обстрелял вас,— начал Дрилом,— С нами он поступил точно так же. Я ничего не могу понять.

— И я не понимаю,— ответил Ледрэш.— Мы отклонились от нашего курса, чтобы подобрать его со скалистой глыбы. Подумать только, как он встречает нас.

— Откуда вы? — поинтересовался Ледрэш.

— С Земли,— солгал Дрилом.

— Значит, мы оба с Земли,— подчеркнул Ледрэш.

Командиры обменялись холодными взглядами. У Дрилома зародились неясные подозрения. Коннелли обстрелял второй корабль вслед за первым. А что, если Ледрэш и его команда тоже не земляне и по каким-то своим причинам ведут такую же игру? Наверно, так оно и есть, решил Дрилом.

— Мне кажется, центр вряд ли согласился бы на посадку двух спасательных кораблей,— решился высказать он сомнения,— Зачем терять понапрасну время стольких людей, если с подобной работой справится и один экипаж.

— Я только что пришел к этому же выводу,— грубо отрезал Ледрэш.— Кто-то из нас говорит неправду.

— Мы примчались сюда на помощь,— стоял на своем Дрилом.

— И мы тоже,— бросил Ледрэш.

Он скрестил руки с бугристыми мускулами. Дрилом уловил тень мрачной улыбки, скользнувшей по лицу за гермошлемом.

— Один из нас лжет.

Дрилом бросил тревожный взгляд на своих людей. Казалось, парламентеры вот-вот бросятся друг на друга; нидлянин решил блефовать и дальше.

— Если вы на самом деле земляне...— начал он, но его тут же прервали.

Один из людей Ледрэша, неотрывно смотревший на скалы за спиной своего командира, внезапно показал рукой наверх.

— Еще корабль, сэр! — крикнул он.

Ледрэш опешил.

— Где?

Его подчиненный неопределенно взмахнул рукой.

— Там... Вон там... точно такой же, как наш,— пояснил он, с трудом ворочая языком от волнения.

Наконец он справился с собой и облек свои мысли в слова:

— За скалами, он взлетает!

Ледрэш, а за ним и Дрилом отбежали на несколько ярдов, чтобы лучше видеть новый корабль. Оба командира ошеломленно уставились на скаты; длинный огненный шлейф постепенно таял над зубчатой грядой. Третий корабль-спасатель, совершивший посадку, улетел.

Ледрэш медленно обернулся.

— Вернитесь на корабль, пусть Дорни попробует связаться с Коннелли.

Радист бросился выполнять приказание, остальные, столпившись, замерли в ожидании посреди равнины. Через несколько минут он вернулся.

— Коннелли не отвечает, сэр. Его передатчик молчит.

Ледрэш тяжело опустился на выветренный обломок скалы.

— Не отвечает?

— Нет, сэр.

Дрилом провел языком по жарким губам.

— Улетел.

Ледрэш сухо кивнул.

— Не хотите пройти на мой корабль? Там и поговорим,— предложил он.

Дрилом было отказался, заявив, что предпочитает беседовать у себя в салоне, но потом махнул рукой и согласился: не стоило опасаться Ледрэша. Нидлянин с удивлением почувствовал, что ему нравится этот богатырь. Дрилом был потрясен ходом событий, но и Ледрэша поразило исчезновение Коннелли, что подтверждало догадку: оба они — товарищи по несчастью. Теперь у Дрилома не было сомнений — Ледрэш такой же мнимый землянин, как и он сам. И пока они препирались друг с другом, настоящие земляне опустились на планету-ловушку, подобрали Коннелли и улетели.

Командиры молча поднялись на узкий мостик и взошли на борт корабля, ничем не отличающегося, как убедился нидлянин, от его собственного. Они сняли скафандры.

Недавние соперники Дрилома были гуманоидами и легко могли сойти и за землян, и за нидлян. Высокого роста, ширококостные, смуглые.

Ледрэш провел рукой по волосам.

— Нас надули,— хрипло сказал он и криво улыбнулся Дрилому.— Обвели вокруг пальца.

— Надо сначала проверить,— не сдавался Дрилом.

— Но как?

— Осмотреть корабль Коннелли.

Ледрэш нахмурился и, подумав, вызвал двух подчиненных.

— Одевайтесь, вы, оба. Возьмите еще и этихдвоих,— он указал на людей Дрилома,— отправляйтесь туда вчетвером и быстро все разузнайте.

Дрилом кивнул нидлянам.

— Ступайте с ними,— приказал он,— Одна нога здесь, другая там.


Потянулись тягостные минуты, пока разведчики трусили по голой равнине. Дрилом потерял их из виду, когда все четверо подошли к туманным предгорьям и принялись отыскивать проход к кораблю Коннелли.

Шло время, напряжение росло. Наконец, когда, казалось, миновал не один час, разведчики вернулись.

— Ну что? — спросил Дрилом, заранее зная ответ.— Нашли кого-нибудь?

— Ни души,— доложил один из посланных,— Они бросили входной люк открытым. Корабль пуст.

— Конечно же, Коннелли улетел,— констатировал Ледрэш.

— Они оба улетели,— поправил его Дрилом.

— Оба? Я-то думал, что там один землянин.

— Нет, не один,— пояснил Дрилом,— На борту корабля находился пленник — высокопоставленный нидлянин.

— Ну и ну!

Они сконфуженно улыбнулись друг другу, понимая, что их провели.

— Вы не землянин, я не ошибся? — проговорил наконец Дрилом.

Ледрэш покачал головой.

— Нет смысла притворяться, когда и так все ясно. Я — корилянин. И бьюсь об заклад, что вы прилетели с Нидлы.

Дрилом кивнул. Они сидели в корабле корилян, пристально глядя друг на друга. Им было о чем побеседовать. Кориляна — огромная планета, расположенная почти посередине между Землей и Нидлой. Разведка нидлян доносила, что соотечественники Ледрэша проводили действенную политику, которая могла принести им существенную выгоду в случае столкновения двух других крупнейших держав Галактики. Поэтому они приняли SOS Коннелли и выработали план, точно такой же, как у нидлян. План обмана и похищения Коннелли. Но у них ничего не вышло.

SOS с крошечной планеты был принят и землянами.

— Зачем вы сели здесь? — поинтересовался Дрилом.

— Чтобы захватить землянина,— ответил Ледрэш,— А вы?

— За тем же.

— Я не буду больше вас расспрашивать,— проговорил Ледрэш.— Мы и так попали в весьма щекотливое положение.

Дрилом улыбнулся квадратному, грубо скроенному кориля-нину.

— Я вам признаюсь. Как только Коннелли вернется на свою планету с нашим начальником штаба, все военные секреты Нидльг попадут к землянам.

— Печально,— посочувствовал корилянин,— Очень печально для вас.— Он встал и пересек салон,— Нам стало известно, что вы хотели напасть на землян. Теперь этот план отпадает.

— Не будем больше говорить об этом,— предложил Дрилом.— Должны же мы хранить секреты в тайне. Вы ведь знаете, что наши планеты — потенциальные противники.

— Нам-то какое дело? — проговорил Ледрэш. Он повернулся лицом к нидлянину.— Мы оба человеческие существа, — вымолвил он торжественно,— И у нас есть нечто общее — земляне нас великолепно надули.

— Пожалуй, вы правы,— согласился Дрилом.

Он улыбнулся и протянул руку корилянину.

— Товарищи по несчастью,— сказал он.

Несколько мгновений они молчали, глядя на встающее солнце. Рассвет был вялый, над планетой-ловушкой поднялась невзрачная, третьестепенная звезда, породив тусклую желтоватую зарю. Дрилом внезапно почувствовал, что дьявольски устал, ведь он всю ночь провел на ногах.

— А теперь заглянем ко мне,— предложил Дрилом.

— Неплохая мысль,—кивнул Ледрэш.


Они молча брели по песку.

— Странно все это, понимаете, странно,— вдруг произнес Дрилом.

— Что именно?

— Видите ли, мы опустились на эту планету в одинаковых кораблях, одинаково нейтрализовали силовое поле, чтобы избежать ловушки. И Коннелли сразу после переговоров обстрелял нас обоих.

— Авот настоящие земляне,— подхватил Ледрэш,— прибыли на таком же корабле, выглядели точно так же, как и мы, делали то же самое, но Коннелли с ними улетел.

— Какое это имеет теперь значение, — отозвался озабоченно Дрилом, когда они подошли к узкой лестнице, ведущей на корабль,— Мы вели себя одинаково. Только цели у нас были разные. Он не знал о них. И тем не менее сразу определил подлинных землян.

— Да,— подтвердил корилянин.— Но как?

Дрилом протиснулся через воздушный шлюз, за ним последовал Ледрэш. Они сбросили скафандры, и Дрилом вынул из шкафчика бутылку. Нидлянин наполнил две рюмки.

— Знаете, почему я предложил зайти ко мне? — сказал он.— Нам просто необходимо выпить.

Дрилом успел лишь поднести рюмку к губам, как услышал взволнованный возглас Прибора.

— Зайдите сюда,— приказал командир нидлян.

Прибор влетел в командный отсек и сразу отпрянул, увидев рослого корилянина, развалившегося в кресле, но Дрилом нетерпеливо махнул рукой, заставив его говорить.

— Я прослушивал ленты перехвата, сэр. По-видимому, мы записали разговор между пилотом третьего корабля и Коннелли.

Дрилом бросил многозначительный взгляд на Ледрэша и приказал:

— Немедленно включите!

Прибор поставил ленту на прямое воспроизведение и замер.

Скоро послышался шелест пленки, потом раздались голоса.

— Коннелли? — спросил командир корабля землян.

— Так точно,— ответил знакомый голос Коннелли.

— Меня зовут Данверс. Я капитан торгового флота. Мы стояли в Мокрине, конечном пункте нашего челночного рейса, когда поймали ваше послание. Мы сейчас у силового поля планеты-ловушки, на которой вы застряли. Хотите, чтобы мы сели?

— Конечно,— ответил Коннелли.— Я жду не дождусь, как бы поскорее отсюда убраться.

Последовала долгая пауза. Наконец капитан Данверс прервал молчание.

— Прежде уточним кое-что, Коннелли.

— Выкладывайте!

— Эта небольшая прогулка обойдется нам в немалые денежки. Что с вашей посудиной?

— Вдрызг разбита.

— Хм... Может, лучше вызвать патруль? Вы уверены в том, что ваша контора оплатит спасательную операцию? Наш бюджет лопнет, если мы будем расходовать столько горючего.

— Не беспокойтесь, все будет в порядке. Я перехожу на глубокий канал информации, выходите первыми.

— Вас понял,— сказал капитан торгового корабля.— Мы опускаемся.

— Слава богу. Наконец-то услышал голос настоящего землянина, который знает, что почем.

Дрилом кинулся к переключателю и с яростью нажал на кнопку.

— Вот в чем наша ошибка.

— В чем же?

— В том, как мы себя вели. Мы неплохо имитировали облик землян, но не способ их мышления. Вот почему Коннелли нас разгадал. Мы разговаривали по-военному — энергично, сжато, по существу. Настоящий капитан торгового судна сразу бы начал торговаться. Даром он никогда на такое дело не пойдет.

Ледрэш уныло кивнул.

— Что вы собираетесь предпринять?

— Возвращусь обратно и подам рапорт,— проговорил Дрилом сникшим голосом.— Мы не готовы к конфликту с землянами, совсем не готовы.

— Надо прежде изучить их уловки,— язвительно посоветовал Ледрэш,— а уж затем начинать войну.

Дрилом отрицательно потряс головой.

— Нет,— ответил он.— Пустая затея. Они изобретут с полдюжины новых. Так их никогда не победить.— Нидлянин неожиданно улыбнулся,— Но возможно, что когда-нибудь мы настолько поумнеем, что у нас просто-напросто отпадет желание их побеждать. 


Археологические находки
© Перевод В. Вебера

Волтасианец, низенький, сморщенный, розовокожий гуманоид, нервно подрагивал, будто мысль об археологических раскопках доставляла ему несказанное удовольствие. Он махнул одной из четырех рук, предлагая мне поспешить.

— Сюда, друг, сюда. Тут могила императора.

— Иду-иду, Долтак,— прохрипел я, сгибаясь под тяжестью рюкзака и лопаты.

Несколько шагов, и я увидел едва возвышающийся круглый холмик.

— Вот она,— указал Долтак.— Я сохранил ее для тебя.

Сунув руку в карман, я достал пригоршню стреловидных монет и протянул одну волтасианцу. Поблагодарив, тот зашел сзади, чтобы помочь мне снять рюкзак.

Вооружившись лопатой, я вогнал ее в холмик и начал осторожно копать. Я всегда волнуюсь, приступая к раскопу. Вероятно, это чувство свойственно всем археологам в момент, когда лопата впервые вонзается в 1рунт.

— Вот он! — воскликнул волтасианец.— Ну и красотища! О Джаррелл-сэр, как я рад за тебя.

Я оперся на лопату, чтобы немного передохнуть, и, смахивая со лба капельки пота, подумал о великом Шлимане, раскопавшем руины Трои в удушливой жаре Малой Азии. Я всегда старался походить на Шлимана, одного из первых археологов матери-Земли.

Опустившись на колени, я очистил от песка блестящий предмет на дне неглубокой ямки.

— Амулет,— сказал я, осмотрев его со всех сторон.— Третий период. Охраняет от злых чар. С изумрудами чистейшей воды.— Я повернулся к волтасианцу и пожал ему руку.— Как мне отблагодарить тебя, Долтак?

Маленький гуманоид пожал плечами.

— Это не обязательно. Амулет купят за высокую цену. Какая-нибудь земная женщина с гордостью украсит им свой наряд.

— Это точно,— с горечью вздохнул я.

Долтак, как говорится, наступил мне на больную мозоль. Меня уже давно возмущало, что археологию превратили в источи ик безделушек дл я украшения домов богачей и их жен. Хотя я никогда не был на Земле, мне льстила мысль о том, что я продолжаю дело Шлимана, чьи великие находки экспонировались в Британском музее, а не болтались на груди дамы, чековая кн иж-ка которой позволяла ей следовать моде на творения древних.

Когда внезапно все начали интересоваться далеким прошлым и сокровищами, погребенными под толстым слоем грунта, я испытал глубокое удовлетворение, полагая, что избранная мною профессия наконец-то получит заслуженное признание. Как же я ошибся! Я подписал контракт в надежде скопить денег, чтобы полететь на Землю, но вместо этого превратился в поставщика товара для скупщика женских украшений, а Земля оставалась все такой же недостижимой.

Я вздохнул и вновь заглянул в яму. Амулет лежал на песке, безупречный в своем совершенстве, наследие великой расы, когда-то населявшей Волтас. Нагнувшись, я достал амулет из могилы, в которой он покоился не одну тысячу лет.

— Ну, на сегодня хватит,— сказали,пряча добычу в рюкзак.— Пора возвращаться. Узнаем стоимость амулета, а потом ты получишь комиссионные. Идет?

— Я согласен, сэр,— ответил Долтак и помог мне надеть рюкзак.

Мы пересекли равнину и вошли в городок космопорта. Пока мы брели по узким улочкам, нас буквально осаждали орды юных волтасианцев, предлагавших купить различные сувениры. Некоторые из них поневоле привлекали внимание. Волтасианцы, без сомнения, были превосходными мастерами. Но я даже не подал виду, что мне нравятся эти безделушки. Я взял за правило не замечать их — ни тонкой работы по металлу, ни воздушной резьбы по кости. Они не представляли никакой ценности на Земле, а мне, человеку с весьма ограниченными средствами, предметы роскоши были не по карману.

Оценочное бюро еще работало, и у дверей толклись трое землян, каждый с волтасианским проводником.

— Привет, Джаррелл,— хриплым голосом поздоровался высокий мужчина. Это был Дэвид Стурджес, самый беспринципный из археологов компании. Ни минуты не колеблясь, он мог вломиться в святая святых планеты и разорить это святилище дотла ради какой-нибудь ерунды, годной на продажу.

— Привет, Стурджес,— холодно ответил я.

— Хорошо потрудился, старик? Нашел что-нибудь достойное внимания?

Я слабо улыбнулся и кивнул.

— Амулет Третьего периода. Хотелось бы сейчас же сдать его, если не возражаете. В противном случае я отнесу амулет домой и оставлю на ночь на туалетном столике. Тогда вам не придется переворачивать весь дом, чтобы найти его.

— Мне это ни к чему,— ухмыльнулся Стурджес.— Я нашел тайник с дюжиной эмалевых чаш. Эра экспансии, орнамент на платине. — Он хлопнул по плечу своего проводника, хмурого волтасианца по имени Квейвур,— Мой парень обнаружил его. Квейвур просто молодец. Он вывел меня прямо на тайник, будто в носу у него спрятан радар.

Я только хотел похвалить Долтака, как открылась дверь бюро и на пороге появился оценщик Звейг.

— Ну, кто следующий? Ты, Джаррелл?

Мы вошли в небольшую комнатенку, я достал из рюкзака амулет и положил его на стол. Звейг внимательно осмотрел находку.

— Неплохо,— пробормотал он.

— Красивая вещица?

— Да-да,— рассеянно кивнул он.— Я дам за нее семьдесят пять долларов.

— Что? Я рассчитывал по меньшей мере на пятьсот! Звейг, побойся бога. Посмотри, как сверкают эти изумруды!

— Красивые камни,— согласился Звейг,— но ты должен понимать, что рынок переполнен изумрудами и цены на них упали. Я должен учитывать не только историческую ценность, но и номинальную стоимость.

Я нахмурился. Теперь мне предстояло услышать длинную лекцию о том, как неблагоприятно обстоят дела со спросом и пред ложением, как возросла стоимость доставки наших находок на Землю, как увеличились накладные расходы и прочее, прочее, прочее. И я заговорил прежде, чем Звейг успел раскрыть рот.

— Я уступаю, Звейг. Сто пятьдесят долларов, или я оставляю амулет у себя.

Он слабо улыбнулся.

— И что ты с ним будешь делать? Подаришь Британскому музею?

Стрела попала в цель. Я опустил глаза.

— Я дам тебе сотню.

— Сто пятьдесят, или я оставлю его у себя,— упорствовал я.

Звейг выдвинул ящик, достал десять десятидолларовых банкнот и разложил на столе.

— Это все, что может предложить компания.

Я ответил долгим взглядом, криво улыбнулся, сгреб банкноты и пододвинул амулет к Звейгу.

— Бери. В следующий раз можешь дать мне тридцать сребреников.

— Напрасно ты сердишься на меня, Джаррелл. Это моя работа.

Я бросил одну десятку стоящему рядом Долтаку, кивнул Звейгу и вышел на улицу.

В свое жалкое жилище на окраине городка я вернулся в состоянии глубокой депрессии. Каждый раз, передавая Звейгу очередное сокровище, а за восемнадцать месяцев, с тех пор как я приступил к этой проклятой работе, такое случалось довольно часто, я чувствовал себя Иудой. У меня щемило сердце, когда я представлял себе длинный ряд стеклянных витрин, скажем, в зале Британского музея, где на бархатных подложках могли бы храниться мои находки с Волтаса. Изумительные хрустальные блюда с затейливыми ручками, великолепные шлемы из обсидиана, бесподобные подвески с потрясающей филигранью — творения удивительной цивилизации древнего Волтаса. А теперь эти сокровища рассеялись по всей Галактике как безделушки.

Сегодняшний амулет, что я с ним сделал? Отдал прокуратору для отправки на Землю и продажи с аукциона какому-нибудь денежному мешку.

Я оглядел комнату. Выцветшие обои, обшарпанная мебель и ни одного свидетельства древнего искусства. Каждую находку я передавал Звейгу, ничего не оставляя для себя. И предвкушение чуда, которое охватывает каждого археолога, откидывающего первую лопату грунта, умирало во мне, задушенное духом коммерции, окутавшим меня с того момента, как я подписал контракт с компанией.

Я взял с полки книгу Эванса «Дворец Миноса» и долго смотрел на нее, прежде чем положил на место. После дня, проведенного под ярким солнцем, у меня болели глаза. Казалось, меня выжали как лимон.

Кто-то постучал в дверь, сначала тихо, потом громче.

— Войдите! — крикнул я.

Открылась дверь, и в комнату вошел маленький волтасианец. Я узнал его: безработный проводник, слишком ненадежный, не заслуживающий доверия.

— Что тебе надо, Кашкак? — спросил я.

— Сэр? Джаррелл-сэр?

— Да?

— Вам нужен проводник, сэр? Я могу показать вам удивительные захоронения. Вы получите хорошую цену за те сокровища.

— У меня уже есть проводник,— ответил я.— Долтак. Пока мне не нужен другой. Спасибо тебе.

Волтасианец, казалось, ссохся еще больше. Все его четыре руки повисли как плети.

— Извините, что потревожил вас, Джаррелл-сэр. Извините.

Он попятился назад. Все эти сморщенные волтасианцы казались мне стариками, даже молодые. Угасающая раса, давно утратившая величие тех дней, когда создавались найденные нами шедевры. Удивительно, думал я, что целая цивилизация могла деградировать до такой степени.

Время приближалось к полуночи, когда мои невеселые размышления вновь прервал стук в дверь.

На этот раз на пороге появилась сутулая фигура Джорджа Дарби, моего коллеги. В отличие от других он разделял мое страстное желание увидеть Землю и так же, как и я, тяготился условиями контракта.

— Что-то ты припозднился, Джордж,— заметил я.— Как твои сегодняшние успехи?

— Успехи? Ах, успехи! — чересчур возбужденно воскликнул он.— Ты знаешь моего проводника, Кашкака?

Я кивнул.

— Он приходил ко мне в поисках работы, но я не знал, что ты нанимал его.

— Я взял его лишь два дня назад и только потому, что он согласился работать за пять процентов.

Я промолчал.

— Так он заходил к тебе? — нахмурился Дарби.— И ты нанял его?

— Разумеется, нет! — ответил я.

— А я нанял. Но вчера он водил меня кругами пять часов, прежде чем признался, что не знает, где лежат сокровища. Поэтому я выгнал его.

— А с кем же ты ходил сегодня?

— Ни с кем,— резко ответил Дарби,— Я ходил один.

Тут я заметил его дрожащие пальцы и побледневшее лицо.

— Один? — повторил я.— Без проводника?

Дарби нервно провел рукой по волосам.

— Я не смог найти проводника и решил попытать счастья сам. Как ты знаешь, они всегда ведут нас в Долину захоронений. Я пошел в другую сторону.— Он замолчал.

Я никак не мог понять, почему он так волнуется.

— Помоги мне снять рюкзак,— наконец сказал он.

Я отстегнул лямки и опустил на стул тяжелый брезентовый мешок. Он развязал тесемки и осторожно достал из него какой-то сосуд.

— Вот,— Дарби передал сосуд мне.— Что ты об этом думаешь, Джаррелл?

Это был кривобокий горшок из черной глины, на стенках которого виднелись четкие отпечатки пальцев древнего гончара. Давно я не видел столь грубой работы.

— Об этом? — переспросил я.— Несомненно, доисторическая штука.

Дарби усмехнулся.

— Ты в этом уверен, Джаррелл?

— Конечно. Посмотри сам. Можно подумать, что горшок сделал ребенок, если б не размер отпечатков пальцев на глине. Горшку не одна тысяча лет, если только его не слепил какой-нибудь псих.

— Логично,— кивнул Дарби.— Только... вот это я нашел в слое земли под горшком.— И он протянул мне великолепный обсидиановый шлем Третьего периода.

— Под горшком? — удивился я.— Ты хочешь сказать, что шлем древнее горшка?

— Не знаю.— Он нервно потер руки.— Джаррелл, это только мое предположение. Психи, разумеется, не имеют никакого отношения к этому горшку. И не похоже, чтобы он представлял собой период упадка волтасианской цивилизации, о которой нам ничего не известно. Мне кажется, что горшок действительно создан три тысячелетия назад, а вот шлем покинул мастерскую максимум в прошлом году.

Я едва не выронил реликвию из рук.

— Ты утверждаешь, что волтасианцы надувают нас?

— Да,— кивнул Дарби.— В этих хижинах, куда не пускают людей, они трудятся не покладая рук, чтобы удовлетворить спрос на древние сокровища. А потом зарывают их в землю, чтобы мы находили эти мнимые древности с помощью проводников.

При мысли о том, что слова Дарби соответствуют действительности, по моей спине пробежал холодок.

— И что ты собираешься делать? — спросил я.— Какие у тебя доказательства?

— Пока никаких. Но я их добуду. Я выведу волтасианцев на чистую воду. Сейчас я найду Кашкака и вытрясу из него всю правду. Я докажу, что сокровища Волтаса — подделка и в древности они не создали ничего, кроме грубых глиняных горшков, не представляющих никакой ценности ни для кого, кроме нас, истинных археологов.

— Браво, Джордж! — зааплодировал я.— Выстави их перед всем светом. Пусть филистимляне знают, что купленные ими драгоценности также современны, как инфракрасные плиты на их кухнях. Это послужит им хорошим уроком.

— Точно.— Дарби довольно хмыкнул. В его голосе я уловил нотку триумфа.— Пойду за Кашкаком. Я заставлю его заговорить. Составишь мне компанию?

— Нет-нет,— быстро ответил я. Всякое насилие претило моей натуре.— Мне надо написать несколько писем. Ты справишься сам.

Дарби вернул шлем и горшок в рюкзак, завязал тесемки и вышел на улицу.

На следующее утро городок клокотал, как потревоженный улей. Кашкак признался.

Оказалось, что волтасианцы много лет пытались продавать на Земле свои искусные поделки, но те не находили спроса. Покупатели отворачивались от современных изделий, гоняясь за антикварными.

И тогда находчивые волтасианцы перешли на производство древних сокровищ, благо что предки не оставили им ничего, кроме грубых глиняных горшков. Они написали заново историю планеты, отобразив в ней периоды, когда их цивилизация вставала вровень с Египтом и Вавилоном. А потом сокровища упрятали в землю на соответствующую глубину, восстановили последующие слои, и опытные проводники начали ловко отыскивать готовые захоронения.

Маленьким волтасианцам пришлось стать превосходными археологами, иначе им никогда не удалось бы воссоздать естественного расположения культурных слоев. И торговля поддельными сокровищами процветала до тех пор, пока Дарби не нашел подлинное творение древних волтасианцев.

Я поспешил к оценочному бюро, возле которого бесцельно слонялись археологи и их проводники. Прошел слух, будто Звейг покончил с собой, туг же опровергнутый появлением оценщика, очень расстроенного, но живого. Он вошел в бюро, и вскоре на окне появилась картонка с торопливо нацарапанной надписью: «Сегодня покупка не производится».

Мимо проходил Долтак.

— Не пора ли нам идти? — спросил я, остановив его и прикинувшись, что мне ничего не известно.

— Сэр, разве вы ни о чем не слышали? — печально спросил он.— Теперь никто не пойдет в Долину захоронений.

— О? Так это правда?

— Да.— В его глазах стояли слезы,— Это правда.

От волнения он не мог говорить и, повернувшись, пошел прочь. Тут я заметил Дарби.

— Ты оказался прав,— сказал я,— Их затея развалилась.

— Естественно. Услышав признания Кашкака, они поняли, что проиграли. Им нечего ответить на наши обвинения.

— Эй, приятель,— раздался громкий голос.

Повернувшись, мы увидели Дэвида Стурджеса.

— Что вам угодно? — спросил Дарби.

— Я хочу знать, почему ты не мог держать язык за зубам и? — прорычал Стурджес.— По какому праву ты все разрушил? Какая нам разница, подлинные наши находки или нет? Зачем поднимать шум, если на Земле за них платили хорошие деньги?

Дарби презрительно взглянул на него, но промолчал.

— Как нам теперь зарабатывать на жизнь? — продолжал бушевать Стурджес.— У тебя есть деньги на обратный билет?

— Я поступил так, как считал нужным,— упрямо ответил Дарби.

Стурджес плюнул и отошел от нас. Я взглянул на Дарби.

— Знаешь, в его словах есть доля правды. Нам всем придется перебираться на другие планеты. Теперь на Волтасе мы не заработаем н и гроша. Одним ударом ты подорвал наше благосостояние и экономику целой планеты. Возможно, тебе следовало молчать.

Дарби ответил долгим взглядом.

— Джаррелл, от тебя я этого не ожидал.

На следующий день за Звейгом пришел звездолет, и оценочное бюро закрылось навсегда. Компания не хотела иметь дело с Волтасом. Нам сообщили, что она готова воспользоваться нашими услугами на других планетах при условии, что мы сами оплатим проезд.

Мы оказались в ловушке. Никто из нас не откладывал денег на черный день, да и расценки компании едва позволяли свести концы с концами. И я все больше склонялся к мысли, что Дарби погорячился, выдав тайну волтасианцев. Нам это не принесло пользы, а Волтас просто погубило, подорвав основу их экономики.

Три дня спустя мне принесли короткую записку от Стурджеса: «Сегодня вечером у меня на квартире будет собрание».

Когда я пришел, все археологи были в сборе, даже Дарби.

— Добрый вечер, Джаррелл,— приветствовал меня Стурджес.— Раз все на месте, можно начинать.— Он откашлялся.— Джентльмены, некоторые из вас обвиняли меня в беспринципности. Даже называли бесчестным. Не буду этого отрицать. Пусть я беспринципный,— он нахмурился,— но беда свалилась одна на всех, независимо от наших принципов. И пока никто не нашел выхода из возникшего кризиса. Поэтому позвольте мнесделать одно предложение. Сегодня утром ко мне пришел вол-тасианец и поделился своей идеей. Должен признать, хорошей идеей. Он хочет, чтобы мы, опытные археологи, научили волтасианцев изготовлять произведения искусства древних земных цивилизаций. Продукции Волтаса закрыт выход на галактический рынок. Но почему не воспользоваться их мастерством, когда археологические находки Земли отрывают с руками? Мы сможем переправить их на Землю, зарыть в соответствующий культурный слой, вырыть и продать. При этом мы получим всю прибыль, а не жалкие гроши, которые платила нам компания.

— Это темное дело,— прохрипел Дарби.— Мне не нравится эта идея. Я...

— А как тебе нравится перспектива умереть с голоду? — оборвал его Стурджес.— Мы сгнием на Волтасе, если ничего не придумаем.

Я встал.

— Позвольте мне разъяснить доктору Дарби ситуацию. Джордж, нас загнали в угол, и мы должны приложить все силы, чтобы найти выход. У нас нет денег, чтобы покинуть Волтас, и мы не можем остаться на этой планете. Приняв план Стурджеса, нам за короткое время удастся собрать необходимые средства. Мы вновь обретем свободу.

Дарби покачал головой.

— Я не могу пойти на подделку земных древностей. Нет, если вы изберете этот путь, я тут же предам гласности ваши намерения.

По комнате пробежал возмущенный ропот.

— Похоже, ты не до конца понял, что мы собираемся сделать,— продолжил я, облизав пересохшие губы.— Реализация нашего плана вдохнет жизнь в истинную археологию. Сначала мы выроем в долине Нила полдюжины поддельных скарабеев. Их купят, а на вырученные деньги мы организуем не одну экспедицию. И тогда придет черед и настоящим скарабеям.

Глаза Дарби сверкнули, но я чувствовал, что все еще не убедил его, и использовал последний козырь.

— Кроме того, Джордж, кто-то из нас должен отправиться на Землю, чтобы руководить нашим проектом.— Я взглянул на Стурджеса, который молча кивнул.— Думаю, мы все согласимся, что с этим сложным делом может справиться только наш лучший эксперт по древнейшим земным цивилизациям, доктор Джордж Дарби.

Как я и предполагал, он не устоял против такого соблазна.

Через шесть месяцев около небольшой деревушки Гизе, там, где проходит граница между зеленой долиной Нила и желтыми песками Сахары, археолог нашел чудного скарабея, украшенного необычными драгоценными камнями.

В статье, опубликованной в научном журнале, он высказал предположение, что его находка является продуктом неизвестного до сих пор периода истории Египта. Суммы, вырученной за скарабея, с лихвой хватило на финансирование раскопок по всей Нильской долине.

Вскоре в Греции нашли великолепный щит времен Троянской войны.

И археология, казалось, канувшая в Лету, как алхимия, неожиданно обрела новую жизнь. Земляне поняли, что в недрах родной планеты можно найти немало сокровищ, ничуть не хуже тех, что различные компании привозили с Волтаса и Дориака.

Волтасианские мастерские работают с полной нагрузкой, и единственным ограничивающим нас фактором является сложность доставки на Землю изготовленных ими подделок. Однако наши доходы и так достаточно велики. Дарби по-прежнему на Земле, и каждый месяц он посылает нам денежный чек. После расчета с волтасианцами всю прибыль мы делим поровну.

Теперь я даже сомневаюсь, а стоило ли сожалеть о том, что на Землю полетел не я, а Дарби. Для археолога на Волтасе открыто широкое поле деятельности, и здешняя цивилизация заинтересовала меня не меньше Рима или Греции.

Поэтому, скорее всего, я останусь на Волтасе и напишу книгу о наших находках, тех самых глиняных горшках, не имеющих коммерческой ценности. А завтра я собираюсь показать Долтаку, как делать ацтекскую керамику времен Чичимека. Полагаю, она будет пользоваться спросом. 


Огонь славы
© Перевод А. Орлова

Джон Марчисон причислен к величайшим героям космоса: отважный человек, он пожертвовал жизнью ради спасения своего корабля и экипажа. Бессмертие Марчисон завоевал на пути домой с планеты Шаула-II.

Официальная точка зрения не вполне отражает истину. Марчисон не был трусом, но и добровольной жертвой он не был. Полагаю, мы имеем дело с убийством — или, возможно, с казнью. Так сказать, с использованием дистанционного управления.

Не уверен, но мне кажется, что экипажи звездолетов комплектуются случайным образом. Кто-то берет колоду карт из большого компьютера и бросает ее в потолок Космического бюро. Те карты, что прилипли к потолку, получают назначение. При другом подходе человека вроде Марчисона на Шаулу-II не отправили бы.

Марчисон выглядел космонавтом старой школы: рослый, невоздержанный на язык, с квадратной челюстью и бычьей шеей над широкими плечами. Такими изображают звездопроходцев в комиксах для детей. Похоже, и сам он больше ничего не читал.

На нашем корабле он служил начальником службы связи. Не знаю где, но знания по специальности он приобрел исключительные: с любыми коммуникационными системами Марчисон управлялся со сверхъестественной легкостью. Однажды на моих глазах он за несколько минут заставил работать кафийский приборчик, пролежавший под землей полмиллиона лет. Археологическая находка прекрасно ловила «водородную песню» на волне двадцать один сантиметр. Откуда ему было известно, что артефакт представляет собой звездный детектор, я уже никогда не узнаю.

К несчастью, Марчисон обладал не только специальными знаниями. Раздражительность в сочетании с медленно копившейся на дне души желчью приводила к непредсказуемым вспышкам ярости, которые делали его серьезным фактором риска на Шауле-II. В общем~то, его предохранители работали ненадежно: нельзя было сказать, когда посыплются искры и Марчисон сбросит пару мегаватт скверного расположения духа.

Такого человека не стоило отправлять на планету, обитатели которой характеризуются, согласно Каталогу внеземных цивилизаций, как «мудрые, в известной степени уставшие от жизни, исключительно мягкосердечные, неагрессивные и, таким образом, подверженные риску эксплуатации. К шаулианцам следует относиться терпимо и с пониманием, уважать их как представителей одной из древнейших рас Галактики».

Аборигены Шаулы, где я никогда не был, рисовались мне престарелыми меланхолическими философами, готовыми рассыпаться в пыль от громкого возгласа, и потому я немало удивился, когда пришло время расписываться в судовом реестре «Фелицифика». Строчкой выше моей фамилии стояли каракули: «Марчисон, Джон Ф., связист первого класса».

«Лейб, Эрнест Т., второй помощник»,— расписался я и, получив денежный сертификат, отошел в недоумении. Мне уже довелось увидеть своими глазами, как Марчисон без всякого повода выбивал пыль из похожего на лягушку денебианца. «Этот дождь сводит меня с ума», — вот и все, что Марчисон соблаговолил впоследствии объяснить. Лягушатник выжил, а Большой Джон отделался записью в психологической карте.

Такого человека отправили в рейс на Шаулу? Допустим, так надо... Не могу сказать, что моя вера в компьютер, подбирающий экипажи, укрепилась.


Наша экспедиция на Шаулу-IT была уже пятой или шестой. Сама планета — вторая из семи, вращавшихся вокруг самой яркой звезды в хвосте Скорпиона,— имела важное стратегическое значение как форпост этого сектора Галактики, несмотря на серость и заурядность. В свое время, поторговавшись немного, мы создали там военную базу, благо туземцы ничего не имели против нашего присутствия.

На борту «Фелицифика», оборудованного стандартным гиперпространственным приводом, находилось двадцать восемь специалистов, которым предстояло заменить коллег на базе, и восемь членов экипажа. Корабль стартовал погожим летним днем третьего июля две тысячи пятьсот тридцатого года. Перейдя с ионного привода на гиперпространственный за пределами системы, «Фелицифик» вернулся в обычное пространство три недели спустя, на удалении в двести световых лет. Самый обычный рейс.

Корабли с гиперпространственным приводом хорошо приспособлены для полетов как на длинные, так и на короткие дистанции. На коротких по-прежнему очень эффективен добрый старый ионный привод; дополнительный вес вспомогательной силовой установки с лихвой компенсируется высокой маневренностью и сокращением общего времени полета.

Гиперпространственная часть полета рассчитывается заранее. Можно сказать, что мы проходим ее на автопилоте. А вот после возврата в обычное пространство — в нашем случае это произошло в половине светового года от Шаулы — вступает в силу человеческий фактор. Фактор по имени Джон Марчисон.

Его дело — обеспечивать работу масс-детекторов, телеметрических систем, заменяющих кораблю глаза, и линий связи между навигатором, капитаном и машинным отделением. Короче говоря, от действий Марчисона зависит, сможем ли мы сесть.

На борту любого корабля есть запасной связист, на всякий случай. В обычных условиях у него не так много работы.

Когда пришло время посадки, капитан вызвал меня по интеркому и велел проинструктировать экипаж. Я начал с Марчисона.

— Да? — лениво ответил он скрипучим голосом.

— Второй помощник Лейб. Подготовиться к посадке. Немедленно. Навигатор Хенрике подготовил карту и ожидает вызова.

— Мне не хочется никого вызывать, Лейб,— ответил Марчисон после длинной паузы.

Теперь паузу пришлось сделать мне, Я зажмурился и медленно сосчитал до трех, глубоко дыша.

— Будьте добры, повторите ваши слова, Марчисон.

— Да, сэр. То есть нет, сэр! Черт побери, Лейб, я занят ремонтом. Неужто надо садиться прямо сейчас?

— Я не составляю расписаний, Марчисон.

— А кто составляет? Скажи этому засранцу, что я занят!

— Занят чем? — спросил я, уменьшая громкость интеркома.

— Плюю в потолок! Освободи линию, я вызову Хенрикса.

Я вздохнул и отключился. Марчисон издевается надо мной.

Снова и снова хамит просто ради хамства. Думаю, недолго осталось ждать того дня, когда он откажется работать на посадке.

Что ж, тогда мы упакуем его в ящик и выбросим через мусорный шлюз.

Марчисон всегда был одиноким островом в океане. Он знал свое дело и мастерски использовал знания — когда был в настроении. Когда считал, что дело достойно его, Марчисона. Но если у него не было мотива и желания, исходившего изнутри, он бездействовал. Заставить его никому еще не удавалось.

Мы терпели его, что было весьма опрометчиво с нашей стороны. Если бы попался бездушный и непонятливый капитан, дурной характер довел бы Марчисона до обвинения в мятеже, А за мятеж в рейсе полагается смерть.


Когда Марчисон милостиво согласился сотрудничать с экипажем, мы вышли на орбиту вокруг Шаулы-II, находившейся в перигелии. В своей маленькой кабине Марчисон лихо управлялся с посадочными системами корабля. Когда он хотел, он мог.

Красный шар планеты поворачивался перед нашими глазами, открывая пятна трех континентов с берегами, гладко вынизанными неспокойным углеводородным океаном. На земной базе третьего континента включили приводной маяк. Марчисон аккуратно поймал сигнал и скормил его центральному компьютеру. Используя эти данные, навигатор Хенрике успешно посадил корабль.

Земная база состояла из пары блокгаузов, одноэтажной казармы и большой параболической антенны. Периметр базы представлял собой правильную окружность на идеально плоской равнине. Шаула-11 не знала недостатка в равнинах: Колумбу пришлось бы долго доказывать жителям этого мира, что он не плоский.

Марчисон успешно вывел корабль на блестящую, как стекло, площадку недалеко от базы. Коснувшись неподатливого грунта, «Фелицифик» закряхтел, устраиваясь на посадочных опорах. На всех пультах вспыхнули зеленые огни: можно выходить!

Встречающая делегация состояла из восьми человек в шортах и тропических шлемах. На Шауле-II, жаркой, как духовка, полевая форма не прижилась. Но в форме или нет, нам здесь были рады, вне всякого сомнения.

Со стороны базы бежали по песку еще человек пятнадцать — впереди всех остальных. Их можно было понять: смена прибыла! Полный год на Шауле-П отслужили двадцать восемь человек. По условиям контракта им полагалось двенадцать месяцев отпуска — есть чему радоваться.

За людьми приближались другие. Неторопливо и достойно. Я так и думал, что они произведут на меня сильное впечатление.

При росте около четырех футов их длинные руки свисали до колен. Серая кожа была загрубелой и шершавой, три сумрачных, глубоко посаженных глаза располагались треугольником. Ходили аборигены прямо, на двух ногах. От плеч поднимался мясистый капюшон, напоминавший о рассерженной кобре, который прикрывал круглый голый череп. Всего их было шестеро, и даже самый молодой казался древним стариком.

Смуглый молодой мужчина в шортах, тропическом шлеме и татуированных звездах представился, сделав шаг вперед:

— Генерал Глостер. Я здесь главный.

— Найт, капитан «Фелицифика». Привезли вам смену.

— От души надеюсь, что так оно и есть. Да и глупо было бы столько пролететь порожняком!

В ответ раздался дружный смех. К этому моменту нас плотным кольцом окружили человек пятьдесят землян — весь личный состав базы, наверное. Плюс шестеро туземцев. Не всем нашим повезет улететь домой: персонал никогда не меняют целиком. Вновь прибывшие присматривались с любопытством и опаской к плоскому, сухому и жаркому миру, который будет их домом в течение звездного года. Незаметно для себя весь экипаж «Фелицифика» собрался у трапа. Думаю, каждого грела перспектива через пару дней отправиться домой. И меня в том числе.

Марчисон, не отрываясь, смотрел на шестерых чужаков. Не знаю, что он тогда думал.


Полмили до жилого комплекса мы шли прогулочным шагом. Мне и капитану Найту составил компанию Глостер, болтавший без остановки о том, как на базе кипит работа. Старая и новая смены знакомились; Марчисон сердито топал отдельно, поднимая облака красной пыли, а шестеро аборигенов сильно отстали.

— Строительство идет без остановки,— объяснял Глостер.— Размещаем новое оборудование, чиним старое. Когда прилете-лата смена, которую вы увозите, большой параболической антенны еще не было.

— Это впечатляет, генерал,— согласился я. Странно называть генералом человека вдвое моложе себя, но на службе и не такое бывает,— Когда вы планируете ввести в строй телескоп?

— В будущем году, скорее всего.— Глостер посмотрел в окно, за которым расстилалась пустыня,— Без дела здесь можно сойти с ума, но за работой время проходит незаметно.

— А туземцы? — спросил капитан Найт/— С ними у вас тесные контакты?

— Настолько тесные, насколько они позволяют,— Глостер пожал плечами,— Старая мудрая раса, но их почти не осталось. Посмотреть бы на эту цивилизацию во времена расцвета, но, увы...

Мальчишеский энтузиазм Глостера начал меня утомлять, и я спросил:

— Можно поговорить с кем-нибудь из них, пока мы не улетели?

— Попробую устроить,— кивнул Глостер, берясь за телефонную трубку.— Макгенри? Из туземцев на базе есть кто-нибудь? Хорошо. Попроси его подняться ко мне, пожалуйста.

Очень скоро появился человек в шортах рука об руку с аборигеном. Вблизи обитатель Шаулы казался еще старше: глубокие морщины бороздили безносое лицо, опускаясь от глаз к ноздрям, от ноздрей — к толстым губам вялого рта.

— Азга,— представил туземца Глостер.— Азга, это капитан «Фелицифика» Найт и второй помощник Лейб.

Древнее существо неуклюже присело, будто сделало реверанс.

— Встретить капитана Найта и второго помощника Лейба — поистине высокая честь для меня,— проскрежетал Азга.

Его голос оказался глубоким и звучным, почти человеческим.

Выпрямившись, Азга молча уставился на меня. Под этим взглядом хотелось поежиться: как будто смотришь в зеркало, а там отражается кто-то другой.

Чуть позже неловкость прошла: близость аборигена внушала доверие. Уродец, на вид невероятно хрупкий, светился мудростью и покоем. Г рубая шкура теперь больше походила на умело выделанную дорогую кожу, капюшон над черепом смотрелся надежной защитой от мелкой суеты и превратностей судьбы. По комнате ненавязчиво поплыл запах старых книг.

Помимо воли мы переглянулись — я, Глостер, Макгенри и капитан Найт. Вот среди нас житель Шаулы, и что мы можем ему сказать? Что нового узнает от нас это древнее существо?

Перед таким и на колени встать не зазорно... Зазвенел телефон, не давая додумать мысль и подобрать слова. По кивку Глостера Макгенри снял трубку.

— Капитан Найт?..— сказал он.

Несколько секунд капитан слушал, потом повернулся ко мне:

— Лейб, одолжи у кого-нибудь джип и немедленно на корабль! Марчисон поссорился с туземцем...


Я сбежал вниз по лестнице, прыгая через две ступени. Во дворе солдат заюлил джип; пришлось реквизировать, благо я был старше по званию. Минутой позднее, бросив джип у борта «Фелицифика», я уже карабкался вверх по крутой сходне.

В дверях шлюзовой камеры нервничал молодой матрос.

— Где Марчисон? — потребовал я.

— В радиорубке. Чужой вместе с ним, и они...

Помня Денеб и несчастного лягушатника, я скатился вниз по трапу.

Радиорубка, царство Марчисона, представляла собой небольшую кабинку недалеко от мостика. Оттуда он управлял всеми системами связи «Фелицифика».

Я рванул дверь. С разводным ключом в руках Марчисон стоял в дальнем углу лицом ко мне, свирепо глядя на аборигена. Со спины тот казался маленьким и беззащитным.

— Тебе здесь делать нечего, Лейб,— сказал мне Марчисон как ни в чем не бывало.— Не твое дело.

— Что здесь происходит? — рявкнул я.

— Туземец шпионит! Собираюсь проучить его этим ключом...

— Я не имел в виду ничего дурного,— печально пророкотал туземец,— Философский интерес, не более того. Странные машины. Если я нарушил ваши обычая, приношу глубочайшие извинения. Наш народ никогда никого не оскорбляет.

Я шагнул вперед и встал между ними, но так, чтобы Марчисону нелегко было достать меня ключом. Тяжело дыша и раздувая ноздри, он сверлил меня взглядом. Во гневе Марчисон был страшен.

— Я сказал, тебе здесь делать нечего, Лейб! — Он двинулся прямо на меня.— Это моя радиорубка, и ни ты, ни он мне здесь не нужны.

— Положи ключ, Марчисон! Это приказ.

— По должности я не обязан подчиняться никому, кроме капитана, если считаю, что корабль подвергается опасности,— презрительно скривился Марчисон,— А я так считаю! На борту находится опасный чужак!

— Включи мозги, Марчисон. Аборигены Шаулы не опасны. Попался один любопытный, вот и все.

В ответ Марчисон угрожающе повертел ключ в руках. И почему я не захватил бластер? Абориген между тем наблюдал нас безмятежно и доброжелательно, будто не верил, что кто-то может тронуть его, такого старого и безобидного.

— Вам лучше уйти,— посоветовал я туземцу.

— Еще чего! — проревел Марчисон, отталкивая меня в сторону.

Абориген ждал, не двигаясь. Остановить разъяренного быка не вышло, хотя я пытался. Брошенный ключ загрохотал по полу, Марчисон в последний момент передумал и ограничился увесистой пощечиной. Из угла рта его хрупкого противника поползла голубоватая струйка.

— Что ты вынюхиваешь? — Марчисон замахнулся. Замахнулся и ударил.— Я отучу тебя шпионить!

На этот раз туземец рухнул на пол, будто из него выпустили воздух. Три глаза не закрылись, но продолжали смотреть на Марчисона с укором. Через некоторое время тот не выдержал и отвел взгляд.

— Убирайся,— буркнул Марчисон.

Незваный гость поднялся на ноги и ушел, прихрамывая. Он не был искалечен. Похоже, они не такие уж хрупкие.

— Посадишь меня в карцер? — спросил Марчисон.— Ладно, сам пойду...


В карцер мы его сажать не стали, так как пользы от этого не предвиделось. С самого начала было ясно: неприятности неизбежны. Вы не станете наказывать гидразин за пожар, если сами бросили в ведро спичку. В каком-то смысле Марчисон не был виноват.

Вместо наказания ему объявили бойкот. Это вышло само собой. Люди на базе за год привыкли уважать аборигенов, их чуть ли не боготворили. Человека, способного на физическое насилие, просто перестали замечать.

На борту «Фелицифика» его тоже сторонились. Так он и ходил, молча закипая, высокий, огромный и одинокий. Чужих он тщательно обходил стороной.

Марчисон получил вторую запись в психологической карте. Теперь, согласно правилам Космического бюро, ему никогда больше не доведется побывать на планете, где есть разумная жизнь. В бюро много таких правил: они закрывают двери амбара, когда все уже случилось.

Так прошло три дня. На четвертый, приняв на борт двадцать восемь человек, мы попрощались с Глостером, его ветеранами и новичками, которых мы высадили здесь. Попрощались и с аборигенами, не без неловкости.

Все шестеро, включая пострадавшего, остались посмотреть, как мы стартуем. Счастливого пути они желали нам серьезно, без затаенной горечи. В сотый раз я подивился их мудрости, терпению и пониманию.

С Азгой я прощался, пожимая его шершавую руку. Давно, с самой первой встречи, я собирался и наконец сказал ему... Выразил надежду, что наша раса когда-нибудь достигнет мудрости и душевного равновесия жителей Шаулы. Азга улыбнулся в ответ. Попрощавшись, я переступил порог шлюзовой камеры.

Контрольную карту прочитали без единой заминки, никаких сбоев не обнаружилось. Марчисон на этот раз не ворчал и не жаловался. В общем, стартовали мы за рекордное время.

Два дня на ионной тяге, три недели в гиперпространстве, еще два дня торможения ионной тягой — и мы дома, на Земле.


Три недели казались бесконечностью: когда впереди Земля, время тянется нестерпимо медленно. Наконец заработал генератор Болинга и нас тряхнуло. Выход из неподвижной серости гиперпространства всегда сопровождается выворачивающей тряской и ощущением соскальзывания в пропасть.

Тронув клавишу интеркома на подлокотнике, я услышал голос навигатора Хенрикса:

— Марчисон, дайте мне, пожалуйста, координаты.

— Сейчас,— буркнул Марчисон недовольно.— Погоди немного, Сэм. Будут координаты, скоро получишь.

— Что значит «будут», Марчисон? — спросил капитан Найт после длинной паузы.— Где мы находимся? Включить обзорные экраны!..

— Погодите, капитан. Пожалуйста! — ответил Марчисон на удивление мягко, но туг же все испортил: — Нельзя ли заткнуться и дать человеку подумать?

— Марчисон!..—взревел капитан.

Взревел и заткнулся. Одно про нашего связиста мы знали точно: он все делает так, как считает нужным. Никому еще не удавалось навязать ему свою волю.

И мы ждали, болтаясь в консервной банке где-то в окрестностях Земли, слепые, как котята. Пока Марчисон не даст координаты, нам на посадку не зайти.

Через три минуты зажегся огонек особой линии интеркома, связывавшей капитана непосредственно со мной.

— Лейб, иди в радиорубку. Выясни, что там Марчисона... задерживает. Мы не можем торчать здесь вечно.

— Есть, сэр!..

Прихватив бластер — не надо повторять свои ошибки,— я вышел из каюты. Коридор, трап, поворот налево, дверь в переборке, радиорубка.

Я постучал.

— Убирайся отсюда, Лейб! — прорычал Марчисон из-за двери.

Да, я и забыл, что у него где-то здесь камера слежения.

— Открывай, Марчисон,— сказал я.— Открывай, или я отопру эту дверь бластером.

— Тогда заходи, — отозвался Марчисон, вздохнув.

Опасливо толкнув дверь, я сунулся внутрь с бластером наготове. Вдруг он прыгнет на меня сверху?.. Но обошлось: Марчисон сидел за столом, заваленным всякой электроникой, и царапал ручкой в блокноте. Удивительно. Я ждал, когда он соизволит на меня посмотреть.

Когда Марчисон поднял на меня глаза, я поразился. Такого Марчисона никто до сих пор не видел: бледный, загнанный, постаревший.

— Что происходит? — спросил я негромко.— Нам необходимы координаты...

— Хочешь знать, что происходит, Лейб? — Марчисон развернулся ко мне всем корпусом.— Я тебе скажу. Корабль ослеп. Ни телеметрии, ни камер, ничего. Если нужны координаты, можешь попробовать сам.

Через полчаса в кают-компании состоялся совет: капитан Найт, Марчисон, я, навигатор Хенрике и трое из «пассажиров».

— Как это могло случиться? — потребовал капитан Найт.

— Не знаю — Марчисон пожал плечами.— Что-то случилось в гиперпространстве. Электромагнитный импульс, например. Все приборы откинули копыта.

— Ты про такое слышал когда-нибудь? — обратился капитан к штурману. Похоже, Найт был готов заподозрить Марчисона в чем угодно.

— Нет, кэп. И неудивительно: те, с кем могло случиться подобное, не возвращаются на базу с рапортом.

Так и есть. Без выхода во внешний мир и без возможности сориентироваться домой не попадешь. Радио тоже вышло из строя, кто бы сомневался. Нельзя даже подать сигнал бедствия.

— И все-таки. Что могло произойти? — спросил капитан Найт, сильно постаревший за последние полчаса.

— Физика гиперпространства плохо изучена,— нехотя ответил Хенрикс.— Электромагнитный импульс, как предположил Марчисон... Да что угодно! С тем же успехом межпланетный слизень мог обгрызть наши антенны. Простите, капитан, речь не о том, как это вышло. Речь о том, как вернуться домой.

— Хорошо сказано. Марчисон, ты точно не можешь починить приборы?

— Не могу.

— Не могу, и все? Раньше ты справлялся с самой безнадежной ситуацией.

— Нет,— повторил Марчисон кисло,— Я уже пробовал. Ничего не вышло.

— Иными словами, нам конец? — спросил Рамирес, один из «пассажиров». Голос его срывался.— Надо было остаться на Шауле! Не сдохли бы, по крайней мере...

— Дело дрянь,— хмуро согласился Хенрикс.— Вслепую корабль не посадишь. Никак.

— Есть одна возможность,— привлек общее внимание Марчисон.

— Какая? — спросил капитан Найт.

— Высадить человека в скафандре на обшивку. Там можно закрепиться как следует... Он будет направлять нас по телефону. Это лучше, чем никак.

— Вряд ли,— скривился Хенрикс.

— По-другому не выйдет,— огрызнулся Марчисон.— Другой надежды у нас нет.

— Он сгорит, когда мы войдем в атмосферу,— напомнил я.— Потеряем человека, а садиться все равно придется вслепую.

— Ну, о высоте можно судить по температуре корпуса,— предположил Марчисон, выпятив нижнюю губу.— А ниже ионосферы заработает обычное радио и вернется телеметрия, нас доведут до самой земли... Фокус в том, чтобы в атмосферу войти.

— Думаю, стоит попробовать,— сурово заключил капитан Найт.— Будем тянуть жребий. Лейб, вели принести соломинки с камбуза.

— Не нужно,— подал голос Марчисон.

— Это как?

— Не надо никаких соломинок. Пойду я.

— Марчисон!..

— Не берите в голову. Проблема в моем хозяйстве, я и пойду. Добровольцем, понятно? Может, еще кто хочет вызваться? Я не против...

Марчисон просмотрел каждому из нас в глаза. Никто не шевельнулся.

— Других претендентов нет? — На щеке Марчисона блеснула капелька пота. Блеснула и поползла вниз,— Это моя работа, по справедливости.

Гробовую тишину нарушил Рамирес, сделавший самое идиотское замечание, какое мне когда-либо приходилось слышать:

— Хочешь искупить вину, Марчисон? За то, что ударил беззащитного аборигена? Станешь героем, а героям многое прощается...

Если бы Марчисон убил дурака на месте, мы бы наградили его аплодисментами. Вместо этого он лишь повернулся к Рамиресу и ответил:

— Ничего ты не понял, как и все остальные. Каковы на самом деле эти беззащитные аборигены и что они со мной сделали,— Марчисон сплюнул.— Меня от вас тошнит.

Марчисон отвернулся и пошел надевать скафандр.


По указаниям снаружи Хенрике успешно вывел корабль на посадочную траекторию. Прекрасная работа, выдающийся образец четкого взаимодействия.

На высоте в пятьдесят тысяч футов Марчисон замолчал. К тому времени уже установилась радиосвязь с землей, и посадка прошла без осложнений. Позднее нам рассказали, что при входе в плотные слои атмосферы на обшивке вспыхнул яркий огонь, совсем ненадолго.

Прошли годы, но я не могу отделаться от ощущения, что в поступке Марчисона добровольности не было совсем. Я слишком хорошо помню выражение его лица... Нет, это не походило на его собственный выбор.

Никому и никогда не удавалось загнать Марчисона в угол — до того дня.

Мы привыкли считать жителей Шаулы мягкими, кроткими, беззащитными. На одного Марчисон напал, но прожил потом недолго. Мягкие и кроткие — разумеется. Беззащитные? Марчисон так не думал.

Могли они вывести из строя приборы и наказать Марчисона проклятием мученичества? Вполне возможно.

Если так, слава героя тусклее, чем принято считать. Порой мне кажется, что Марчисон все же правильно оценил аборигенов. 


Скрытый талант
© Перевод С. Монахова

Космопорт Мондаррана-IV был невелик. Впрочем, чего вы хотите от захолустной окраинной планетки? Райгор Дейвисон подхватил с багажного транспортера свой одинокий чемоданчик и шагнул в сухой и ветреный зной полудня. Солнце, жаркое, типа «Г», висело высоко над головой, и пыльная коричневая дорога бежала, извиваясь, к маленькой серой деревушке, находящейся примерно в километре от аппендикса космопорта.

Поблизости, конечно же, не оказалось никого, кто бы его поприветствовал. Не слишком-то впечатляющая встреча, подумал он и зашагал по грязной дороге к деревушке, которой суждено было на пять лет стать его домом... Если он выживет.

Он не успел пройти и десяти футов, как услышал за спиной звук шагов, обернулся и увидел дочерна загорелого мальчишку, идущего по дороге. Лет ему было около одиннадцати, и вся его одежда состояла из золотистых плавок. Он, похоже, куда-то очень торопился.

— Эй, малыш! — окликнул его Дейвисон.

Мальчишка вопросительно посмотрел на него, замедлил шаг и остановился, слегка задыхаясь.

— Оттуда? — ткнул он большим пальцем в небо.— Я видел, как садился корабль.

Дейвисон улыбнулся.

— Оттуда. Куда спешим?

— Колдун,— вздохнул мальчишка.— То-то повертится! Начнут в полдень, не опоздать бы. Пойдемте быстрее...

Дейвисон напрягся.

— А что будет, малыш?

— Будут сжигать колдуна, — ответил мальчишка, отчетливо произнося слова.— Если хотите успеть, идемте быстрее. Пожалуйста, не задерживайте меня.

Дейвисон поднял свой чемоданчик и быстро зашагал рядом с мальчишкой, поглядывая на него без особого энтузиазма.

Сожжение колдуна? Ничего себе! Он внутренне содрогнулся. Уж не послала ли его лига эсперов на верную смерть?

Лига эсперов действовала тихо, но эффективно. Дейвисона нашли, обучили, развили его необычайные способности к телекинезу. Потом послали в захолустье научиться, как не пользоваться ими.

Объяснение Дейвисон услышал от Ллойда Кечни, своего наставника. Кечни был жилистым ясноглазым человеком с ястребиным носом и бровями гориллы. Он работал с Дейвисоном восемь лет.

— Вы чертовски хороший телекинетик,— сказал ему Кечни.— Лига больше ничего не может дать вам. Через несколько лет вас можно будет выпускать.

— Несколько лет? Но я думал...

— Вы лучший телекинетик из всех, что я видел,— сказал Кечни.— Вы настолько хороши, что сейчас использование вашей силы стало для вас второй натурой. Вы не знаете, как спрятать ее. Однажды вы об этом пожалеете. Вы не обучены умеренности.

Кечни навалился грудью на стол.

— Рай, мы решили бросить вас в воду. Либо вы потонете, либо поплывете. Вы не первый, с кем мы так подступаем. Мы собираемся послать вас в мир, где не знают пси, где эта энергия еще не обнаружена. Вам придется скрывать свой дар, иначе вас забросают камнями, как колдуна.

— Нельзя ли, чтобы меня обучали на Земле? — с надеждой спросил Дейвисон.

— Как же! Это слишком легкий путь. Там вам придется постоянно ходить по краю. Поэтому давайте отправляйтесь-ка.

Дейвисон сел на первый же корабль. Здесь, на Мондарране-VI, он должен был либо научиться, либо...

— Откуда вы? — спросил мальчуган после того, как они молча прошли несколько минут.— Вы будете здесь жить?

— Некоторое время,— ответил Дейвисон.— Я с Дариака-три,— Он не собирается выдавать свое земное происхождение. На Дариаке-III не знали пси, и это было всем известно. Если в нем заподозрят эспера, Дариак-III мог означать для него жизнь.

— Дариак-три? — спросил мальчишка.— Хорошая планета?

— Не особенно,— ответил Дейвисон.— Одни дожди.

Неожиданно над деревушкой вспыхнуло слепящее пламя, озарив полуденное небо подобно низкой молнии.

— Ух ты! — огорченно воскликнул мальчишка.— Началось, так и знал, что опоздаю. Надо было мне выйти пораньше.

— Опоздали? — Дейвисон почувствовал немалое облегчение. Он облизнул сухие губы.— Похоже, самого интересного мы и не увидим.

— Там бывает очень здорово! — с энтузиазмом воскликнул парнишка.— Особенно когда попадаются хорошие колдуны и они выделывают всякие штуки, пока не сгорят. Сами увидите, когда будут кого-нибудь поджаривать.

«Могу представить»,— подумал Дейвисон мрачно. Но вслух он не сказал ничего.

Они продолжали идти, теперь уже медленно. Деревня приближалась. Он уже отчетливо видел крайние дома и даже мог различать расхаживающих по улицам людей. Солнце припекало просто немилосердно.

Они дошли до последнего поворота и увидели фигуру в лохмотьях, шаркающую ногами навстречу им.

— Привет, Дурачок Джо,— радостно сказал мальчишка, когда они подошли поближе.

Дурачок пробормотал в ответ нечто неразборчивое, продолжая идти. Он был длинный и тощий, с густой порослью бороды, обутый в мокасины без шнурков и драную кожаную рубаху. Он остановился, поравнявшись с Дейвисоном, заглянул ему в лицо и осклабился, показывая желтые зубы.

— Не подкинешь ли медячок, приятель? — спросил Дурачок Джо глубоким, звучным голосом.— Подай монетку бедному человеку.

Дейвисон порылся в кармане и вытащил медяк. Он поймал неодобрительный взгляд мальчишки, но все же бросил монетку в протянутую ладонь попрошайки.

— Всего хорошего, мистер,— произнес тот и побрел дальше. Сделав несколько шагов, он остановился и обернулся.— Очень жаль, что вы не попали на представление, мистер. Было очень интересно.

Они вошли в селение. Дейвисон увидел, что оно состояло из шаткой группки двухэтажных домиков, расположившихся вокруг центральной площади. В центре ее, как отметил Дейвисон, был вбит стальной кол, у подножия которого тлело нечто на редкость малоприятное. Он вздрогнул и отвел взгляд.

— Вчемдело, мистер? — ехидно поинтересовался мальчишка,— Разве на Дариаке-три не сжигают колдунов?

— Не часто,— ответил Дейвисон. Он вдруг обнаружил, что у него дрожат пальцы, и с усилием взял себя в руки.

Он подумал о Кечни, удобно устроившемся на Земле, тогда как он находился здесь, в этой грязной дыре. Пять лет ему суждено было прожить в убогой деревушке, свистя в кулак, словно его приговорили к заключению в тюрьме.

Даже хуже. В тюрьме не надо ни о чем беспокоиться. Ты долбишь скалу и получаешь трижды в день жратву, а ночью преспо-койненько спишь. Никаких тебе мучений.

Здесь другое дело. Дейвисон чуть не выругался. Находиться под постоянным наблюдением, подавляя пси, скрывая свою силу... или нечаянно дать повод приковать себя к стальному колу на центральной площади и развлекать эту деревенщину, пока пламя не положит тебе конец.

Он усмехнулся. Кечи и знает, что делает, признал он вопреки своим невеселым мыслям. Если я тут выживу, мне больше ничего не будет страшно.

Он расправил плечи, изобразил на лице широкую улыбку и зашагал вперед.

Высокий мужчина с обветренным лицом цвета застывшей живицы направился в его сторону, дружелюбно улыбаясь.

— Хэлло,— произнес незнакомец.— Меня зовут Домарк. Я здешний мэр. Впервые у нас?

Дейвисон кивнул.

— Только что с Дариака-три. Решил попытать счастья здесь.

— Рад заполучить вас,— довольным тоном сказал Домарк. — Очень жаль, что вы опоздали на наш маленький спектакль. Вы, наверное, видели из космопорта пламя.

— Да, я тоже жалею,— заставил себя произнести Дейвисон.— Колдуны, наверное, доставляют вам много забот?

Лицо Домарка потемнело.

— Не так чтобы очень. Но время от времени появляется какой-нибудь парень, который выкидывает разные фокусы. Приходится без задержки отправлять его к его Повелителю. Нам не нужны такие ребята, братец.

— Не собираюсь порицать вас,—сказал Дейвисон,— Человеку не полагается делать такие штуки, которые выкидывают он и.

— Совершенно верно,— согласился мэр.— Мы всякий раз замечаем, когда они это делают. Был тут у нас в прошлом году парень с Ланаргона-семь, работал пасечником. Хороший парень... молодой, и голова варила. Мы и не подозревали, что он знается с нечистым.

— Колдун?

— Вот именно. У него вырвался рой. Пчелы набросились на него, начали жалить. И что же мы увидели? Он как-то чудно на них посмотрел, и с кончиков его пальцев полетел огонь.— Домарк покачал головой, вспоминая,— Он превратил их в угли. Он даже не сопротивлялся, когда мы его вздергивали.

— Вздергивали? А почему вы не стали его сжигать? — У Дейвисона вдруг пробудилось естественное любопытство.

Домарк пожал плечами.

— Какой же смысл? Все эти ребята, которые в ладах с огнем... лучше и не пытаться сжигать их. Мы их вешаем прямо на месте.

«Наверное, один из ребят Кечни,— подумал Дейвисон.— Пиротик, посланный сюда научиться управлять своей силой. Он оказался не очень способным учеником».

Он пожевал губами и сказал:

— Пожалуй, самое время позаботиться о себе. С кем бы мне поговорить насчет жилья?

Жилье ему нашли на небольшой ферме минутах в десяти ходу от деревни; на прибитой к столбу бумажке значилось, что семейство Рейнхартов нуждается в рабочих руках.

Он распаковал свои скромные пожитки и повесил кофту в отведенный ему крохотный чуланчик. Потом сошел вниз, к хозяевам.

Семья состояла из пяти человек. Сам Рейнхарт — лысеющий мужчина лет пятидесяти пяти, темнокожий от долгого пребывания под обжигающим солнцем. Его тяжелая челюсть контрастировала с удивительно общительным нравом. Его жена Ма производила впечатление грозной женщины. На ней был восхитительно старомодный фартук. Она говорила густым сочным басом и излучала атмосферу простоты и традиционной сердечности. Это был, подумал Дейвисон, образец нрава, давным-давно исчезнувшего на такой суетной планете, как Земля.

У них было трое детей: Джейн, длинноногая девочка лет шестнадцати с вполне уже сложившейся фигуркой, Бо, крепко сбитый парень семнадцати лет с угрюмым лицом, и Малыш, круглолицый мальчуган одиннадцати лет. Дейвисону показалось, что это была очень дружная семья.

Он вышел из своей комнаты, открыв и закрыв дверь рукой — это непривычное движение отозвалось резкой болью,— и стал спускаться по ступенькам. На четвертой снизу он поскользнулся и стал падать, но удержался. Он привычным способом восстановил равновесие, выпрямился — и тут до него дошло, что он сделал! Он замер... и почувствовал на лбу горошины холодного пота.

Никто не видел. На этот раз — никто.

Но вдруг он поскользнется еще раз?

Он постоял, приходя в себя, подождал немного, пока кровь не прихлынет обратно к щекам, и только тогда преодолел оставшиеся ступеньки и вошел в комнату. Рейнхарты уже собрались.

Джейн появилась в дверях, лениво глянула на Дейвисона и объявила:

— Суп готов.

Дейвисон сел. Рейнхарт, возглавляющий стол, пробормотал короткую, но искреннюю молитву, закончив ее благодарностью за ниспосланного им работника. После этого показалась Джейн, неся на подносе плошки с дымящимся супом.

— Горячо,— сказала она, и Бо с Малышом отодвинулись в стороны, чтобы дать ей поставить поднос. Она стала опускать его... и тут это и случилось. Дейвисон видел, как все это началось, и закусил губу, чтобы не закричать.

Одна из дымящихся плошек скользнула к краю подноса. Он видел, почти как при замедленной съемке, как она подъезжает к самому краю, наклоняется и выплескивает часть своего обжигающего содержимого прямо на его голую правую руку.

У него выступили слезы... и он не понял, какая боль сильнее — от ожога или же оттого шока, который он испытал, принуждая себя не останавливать плошку на полпути. Он сильно прикусил губу и сидел, дрожа от внутреннего усилия, которое ему приходилось прилагать, чтобы сдержать свою силу.

Джейн поставила поднос и захлопотала вокруг него.

— Ой, Рай, я ведь не хотела! Вы обожглись?

— Я остался жив,— ответил он,— И не стоит из-за этого беспокоиться.

Он вытер со стола пролитый суп, чувствуя, как постепенно утихает боль.

«Кечни, Кечни, не на пикник ты меня послал!»

Договорились, что Дейвисон должен помогать Рейнхарту в полевых работах.

Основной статьей дохода Мондаррана-IV была культура, именуемая длинными бобами,— стручковое растение, зерна которого здешние жители в огромных количествах употребляли в сыром виде, делали из них крупу, муку и приготовляли еще с дюжину разных блюд. Это было жесткое деревянистое растение, приносящее под жарким солнцем Мондаррана-IV три урожая в год.

Ферма Рейнхарта была невелика — что-то около десяти акров — и частично захватывала крутой пригорок, с которого открывался вид на грязный пруд. Близилось время второго урожая, и это значило, что вскоре предстояло обрывать со стеблей скрюченные стручки с бобами.

— Ты нагибаешься, вот так, и рвешь,— сказал Рейнхарт, обучая Дейвисона.— Потом поворачиваешься и бросаешь стручок в корзину за спиной.

Рейнхарт повесил на спину Дейвисону корзину, потом приладил свою, и они пошли по полю. Солнце висело высоко над головой. На этой планете, похоже, всегда полдень, подумал Дейвисон, начиная потеть.

Лилово-крылые мухи с громким жужжанием вились вокруг стручков. Дейвисон шел по полю, таща свою корзину, и старался не отставать от Рейнхарта. Тот двигался по соседней борозде, обогнав его уже футов на десять, нагибаясь, выпрямляясь, поворачиваясь и бросая стручок в корзину равномерно и быстро, словно заведенный.

Это была тяжелая работа. Дейвисон почувствовал, что его ладони начинают гореть от соприкосновения с жесткой, словно наждачная бумага, поверхностью листьев, а спина заныла от постоянного повторения непривычных движений. Вниз, вверх, руку назад. Вниз, вверх, руку назад.

Он сцепил зубы и заставил себя продолжать идти. Боль билась в руках, мускулы которых не работали годами. Пот катился по лбу, застилал глаза, стекал за воротник. Одежда намокала все больше и больше.

Он наконец добрался до края борозды и поднял голову. Рейнхарт стоял руки в боки, поджидая его. Он выглядел таким же свежим, как и вначале, и усмехался.

— Тяжеловато, а, Рай?

Дейвисон кивнул, слишком усталый, чтобы сказать хоть слою.

— Ты, главное, не робей. Пара недель — и ты окрепнешь. Я знаю, как вы, городские, начинаете.

Дейвисон провел ладонью по лбу.

— Никогда бы не подумал, что обрывать стручки так трудно,— сказал он.

— Это тяжелая работа, я этого не отрицаю,— ответил Рейнхарт. Он снисходительно похлопал Дейвисона по спине.— Ты привыкнешь. Пойдем, я налью тебе пива.

Назавтра Дейвисон уже должен был работать полный день. было очень жарко, как и вчера.

В поле вышла вся семья: двое старших Рейнхартов, Джейн, Бо и Малыш. У каждого из них за спиной висела корзина.

— Начнем с восточной стороны,— сказал Рейнхарт, и все без рассуждений двинулись за ним. Каждый взял по борозде. Слева от Дейвисона оказалась Джейн, справа — Бо Рейнхарт. Невдалеке был виден Дирк Рейнхарт, бесстрашно прокладывающий путь между плотно сомкнутыми рядами растений: двуногая уборочная машина и ничего больше. Он глядел на легкие движения Рейнхарта, и тут до него дошло, что Джейн и Бо уже в нескольких шагах впереди, и он включился в работу.

Солнце еще только начинало карабкаться по небосклону и жара еще не достигла максимума, но Дейвисон уже начал потеть после первых же наклонов и выпрямлений. Он остановился вытереть пот со лба и услышал звонкий, язвительный смех.

Он густо покраснел, поднял голову и увидел Джейн, вставшую на своей борозде, уперев руки в бока и смеясь над ним. Вот так же вчера над ним стоял ее отец. Дейвисон невольно почувствовал раздражение. Ничего не ответив, он склонился над бороздой и принялся за работу.

Начало болеть правое плечо. Это, конечно, из-за постоянного напряжения мускулов, которые он никогда раньше не утруждал работой. А тут постоянно приходится заворачивать правую руку за спину, чтобы бросить стручок.

В его голове всплыли насмешливые слова Кечни: «Ты ведь не хочешь, чтобы твои мускулы атрофировались, сынок?» Это были слова, сказанные легко, не всерьез... но сейчас Дейвисон хорошо понимал, какая изрядная доля правды в них была.

Он полагался на пси в своих повседневных делах, упивался властью над этой силой, облегчающей его жизнь в мелочах: открыть дверь, поднять подушку, передвинуть мебель. Дейвисон всегда считал, что переместить предмет гораздо легче, чем перенести его. Почему же не воспользоваться силой, если владеешь ею в совершенстве?

Все дело в том, что он не владел ею в совершенстве... пока. Совершенство подразумевает нечто большее, нежели абсолютную власть над предметами. Оно означает владение умеренностью, знанием, когда стоит применять пси, а когда — нет.

На Земле, где не надо было скрываться, Дейвисон использовал свой дар почти непроизвольно. Здесь он не мог рисковать, и болящие мышцы были платой за предыдущую леность. Кечни отлично знал, что он делал.

Они наконец дошли до края поля. Дейвисон и Малыш разделили последнее место, далеко отстав от остальных. Но Малыш, похоже, даже и не запыхался. Дейвисону показалось, что он уловил следы недовольства на лице Рейнхарта, словно тот был разочарован в способностях нового работника. Впрочем, может быть, и нет. Зато на лице Джейн явно читалась издевка; ее глаза из-под тяжелых век вспыхивали огнем презрения.

Он отвел взгляд в сторону и увидел, что Рейнхарт высыпает свою корзину в грузовик, стоящий посреди поля.

— Освобождайся, пока не начали следующую борозду,— коротко бросил он.

Поле отсюда казалось бесконечным. Дейвисон взял корзину одеревеневшими руками, опрокинул ее в кузов и взглянул на серо-зеленую груду стручков. Потом надел лямки на плечи, чувствуя странную легкость от того, что на него больше не давил тяжкий груз.

Он встал на следующую борозду, и в голове у него мелькнула мысль: «Как просто было бы перемещать стручки в корзину! Не гнись, не вертись. А тут руки того и гляди отвалятся».

Просто. Ясно, что просто... Только если Джейн, или Бо, или кто-нибудь другой вдруг вздумает оглянуться и увидит стручки, таинственным образом плывущие по воздуху в корзину Дейвисона, его сожгут раньше, чем зайдет солнце.

«Чертов Кечни»,— подумал он яростно и смахнул со лба блестящие бусины пота.


То, что полчаса назад казалось неумной шуткой, теперь искушающе маячило перед глазами Дейвисона как вполне реальная возможность.

Он отстал почти на борозду от всех и страшно устал. А его бедное слабое тело безжалостно ныло.

Он обладал силой и не мог воспользоваться ею. Он загонял ее внутрь, и это было больно. Его словно снова ошпарили горячим супом. Он не мог понять, что больнее — продолжать гнуться и совать онемевшую руку в обжигающую гущу листьев или сдерживать пси, готовую разорвать его мозг.

Дейвисон заставлял себя сосредоточиться на работе, забыть про свою силу.

— Это учебный процесс,— мрачно твердил он.— Я учусь. Кечни знает, что делает.

Они дошли до конца борозды, и он услышал сквозь туманную пелену изнеможения, как Рейнхарт сказал:

— О’кей, давайте отдохнем. Все равно сейчас слишком жарко, чтобы работать.

Он снял с себя корзину, бросил ее там, где стоял, и зашагал к дому. С невыразимым облегчением Дейвисон сбросил кожаные лямки и выпрямился.

Он побрел по краю и столкнулся с Джейн.

— Вы выглядите очень измотанным, Рай,— сказала она.

— Так оно и есть. Я так считаю: чтобы привыкнуть к этой работе, нужно время.

— Конечно,— согласилась девушка. Она ковырнула носком ноги ком земли.— Вы окрепнете,— сказала она.— Иначе вам придется уйти. Работник, который был до вас, ушел. Но вы выглядите лучше.

— Надеюсь, ты права,— ответил он, думая о том, кто же был этот работник, и о силе, которая пропадала в нем. Для некоторых в этом не было бы ничего плохого. Провидцу вообще не нужно подобное обучение, но провидцев — один на квадрильон. Телепату тоже, поскольку у того, кто обладает телепатией, мозг имеет настолько высокий потенциал, что этот детсад им абсолютно ни к чему.

«Пожалуй, только эсперам с развиваемыми способностями необходимы такие путешествия на не знающие пси планеты,— думал Дейвисон.— Телекинетикам, пиротикам да еще некоторым другим, чьи простые, неспециализированные способности создают ложное впечатление всемогущества».

Дейвисон брел по полю, поглядывая на мелькающие за стеблями ноги Джейн, и в голову ему пришла новая мысль. Нормальный мужчина должен время от времени находить какой-то выход своим сексуальным устремлениям; длительное подавление их требует особой организации мозга, и большинство мужчин просто лопается от постоянного напряжения.

А как насчет нормального эспера? Может ли он держать свои силы взаперти пять лет? Он испытывал напряжение организма уже сейчас, а ведь прошло всего два дня.

«Всего два дня»,— подумал Дейвисон.

Всего два дня скрывал он свою силу. Он заставил себя не думать о том, сколько дней в пяти годах, и только теперь почувствовал, что вспотел.


Два последующих дня работы в поле закалили его настолько, что уборка не казалась ему больше кошмаром. У него было здоровое тело, и мускулы его без большого протеста привыкли к новому режиму. Он уже отлично держался на борозде и чувствовал, как крепли его мышцы, росла его энергия, и почему-то развитие примитивной физической силы было ему очень приятно.

— Гляньте-ка, как он ест,— сказала однажды Ма Рейнхарт за ужином.— Уплетает все так, словно никогда больше не увидит съестного.

Дейвисон только ухмыльнулся и положил себе добавки. Ма была права: он никогда столько не ел. Вся его жизнь на Земле казалась теперь бледным существованием послушника, не то что здесь, на Мондарране-IV. Физически он вошел в великолепную форму.

Но то, что происходило с мозгом, начинало его тревожить.

Он четко держал телекинез под контролем, несмотря на постоянное искушение использовать его. Он страдал, но продолжал жить, не прибегая к помощи своей силы. Это было не достижением, а шагом назад.

На пятый день своего пребывания на Мондарране-IV он проснулся резко, словно от толчка, сел на кровати и тяжело уставился в темноту перед собой. Мозг полыхал огнем; он протер глаза, прогоняя сон, и поднялся с кровати.

Он постоял с полминуты, обдумывая случившееся и прислушиваясь к ударам сердца. Потом протянул руку, нащупал на стуле брюки и влез в них. Подошел к окну и выглянул наружу.

До восхода было еще далеко. Солнце едва озаряло краешек горизонта, а высоко над головой неспешно шествовали по небу две луны. Они бросали на поля льдистый, мерцающий свет. Снаружи было совершенно тихо.

Дейвисон понял, что случилось. Это его страдающий, подавляемый мозг пробудил его ото сна, чтобы выкрикнуть свой протест против подобного обращения. Нельзя так сразу перестать пользоваться своей силой. Иначе ты свихнешься.

«Вот что это,— подумал Дейвисон,— сумасшествие».

Дейвисон осторожно спустился по лестнице, замирая всякий раз, как только под ногой скрипела ступенька, и вышел через боковую дверь. Он направился к маленькому амбарчику на краю поля, полному бобовых стручков.

Он вскарабкался в предрассветной тишине по приставной лестнице и оказался в амбаре. Вокруг стоял теплый и немного пыльный запах стручков. Он спрыгнул с лестницы прямо в их кучу.

Дейвисон осторожно привел в действие телекинез и сразу же почувствовал громаднейшее облегчение. Он нагнулся, поднял рукой стручок и силой пси заставил его взмыть в воздух. Потом позволил ему упасть. Затем переместил еще один, потом — два одновременно. Около пятнадцати минут он наслаждался своей силой, просто разбрасывая стручки по углам.


Только одно тревожило его. Похоже, у него уже не было прежних способностей. Ему стоило некоторых трудов привести свою силу в действие, а теперь, после нескольких минут активности, он чувствовал легкую усталость. Такого с ним раньше не случалось.

Его поразила ужасная мысль: может быть, воздержание повредило его способность? Может быть, пять лет строгого воздержания — если только он протянет столько — способны навсегда лишить его силы?

Это было бы ужасно. Впрочем, другие ведь прошли через подобную ссылку и вернулись с ненарушенными способностями. Они воздерживались... или не воздерживались? Может, попав в подобный переплет, они заставляли себя просыпаться в ранние часы и укрывались в чьем-нибудь амбаре, чтобы перемещать предметы или вызывать огонь?

У Дейвисона не было на это ответа. Он мрачно переместил еще несколько стручков, подошел к окну и стал спускаться по лестнице.

Внизу стоял Малыш Рейнхарт и с любопытством глядел на него.

Дейвисон задержал дыхание и продолжил спуск.

— Привет,— сказал Малыш.— Что ты там делаешь, Рай? Почему ты не спишь?

— Тоже самое я могу спросить у тебя,— ответил Дейвисон, решив избрать тактику нападения.

Руки его дрожали. Что, если Малыш следил за ним, видел, как он использовал пси? Поверят ли ребенку в таком серьезном обвинении? На этой планете, где все помешались на колдовстве, пожалуй, поверят.

— Что ты здесь делаешь, Малыш? Мама нашлепает тебя, если узнает, что ты по ночам убегаешь из дому.

— Ничего,— ответил тот. Он держал в руке банку, наполненную белыми скользкими червями.— Я копал червей. Их только сейчас и копают, в полночь, когда светят луны.— Он хитро подмигнул Дейвисону.— А ты что скажешь?

— Мне не спится. Я вышел и стал работать,— нервно ответил Дейвисон, проклиная необходимость оправдываться перед мальчишкой.— Вот и все.

— Так я и думал. Бессонница? — осведомился Малыш.— Я знаю, что с тобой, Рай, ты втюрился в мою сестру. Она свела тебя с ума, и ты не можешь спать. Верно?

Дейвисон тотчас же кивнул.

— Только не говори ей, ладно? — Он вытащил из кармана монетку и вложил ее в ладонь мальчишки. Пухлые пальцы молниеносно сжались, и монета исчезла.— Я не хочу, чтобы она знала о моих чувствах, пока я не побуду здесь подольше,— пояснил Дейвисон.

— Я буду молчать,— пообещал Малыш. Глаза его засверкали в свете лун. Он покрепче сжал банку с червями. Он обладал теперь тайной, и ему не стоялось на месте.

Дейвисон повернулся и с кривой усмешкой зашагал к дому. Петля затянулась туже, подумал он. Он дошел до необходимости изображать роман с длинноногой фермерской дочкой, чтобы спасти свою шкуру.

Сейчас это сработало. Но второй раз лучше не пробовать. Эти тайные упражнения в амбаре придется прекратить. Не хватало, чтобы его засек кто-нибудь из взрослых.

Когда настало утро, Дейвисон спустился вниз, поговорить с Рейнхартом.

— Не отпустите ли вы меня сегодня, сэр? Я бы хотел отдохнуть сегодня, если вы не имеете ничего против.

Фермер нахмурился и потер пальцами мочку уха.

— Отпустить тебя? Во время уборки? Так ли это тебе необходимо, парень? Мне не хотелось бы лишаться сейчас рабочих рук, хотя бы на день. Знаешь, ведь и посевная не за горами.

— Я знаю,— ответил Дейвисон.— Но мне нужно хотя бы свободное утро. Я должен кое-что сделать.

— О’кей, Рай. Я не рабовладелец. Бери утро, если хочешь. Ты можешь наверстать время в воскресенье.

Жара только начиналась, когда он миновал грязный пруд и зашагал к дальней границе владений Рейнхарта. Он пересек ее и двинулся к густому лесу, разделяющему земли Рейнхарта и богатого лорда Габриэльсона.

Он вошел в восхитительную прохладу леса. Деревья с толстыми стволами и красными листьями сплетали свои ветви, образуя труднопроходимую чашу. Земля была темна, плодородна и обильно покрыта растительностью. Над головой щебетали разноцветные птицы и время от времени перелетали с ветки на ветку смешные существа с крыльями летучих мышей.

Он знал, зачем он прилетел на Мондарран-IV: научиться умеренности. Научиться держать в руках свою силу. Это-то было ясно. Но как здесь выжить?

Местная религия воспитывала ревностных ортодоксов, и, похоже, существующий моральный кодекс не оставлял ни малейшей лазейки для не свойственных обычному человеку способностей. Пси была в глазах здешних жителей колдовством — обычное убеждение миров, не знающих пси. У местных фермеров был плохой контакт с более развитыми планетами, с которых они прилетели десять-двадцать веков назад и каким-то образом достигли точки культурного равновесия, в котором пси не было места.

Это означало, что Дейвисон вынужден был подавлять свою силу. Только... он не мог подавлять ее. Пять дней постоянного контроля над собой, и он уже наполовину свихнулся от напряжения. А что, если он окажется в положении, когда надо будет выбирать: либо применить пси, либо быть убитым? Предположим, вон то дерево будет падать прямо на него; он отклонит его, но будет ли в этом прок, если кто-то будет стоять рядом и глядеть на него... кто-то, кто завопит:

— Колдун!

Однако люди прибывали на Мондарран-IV и возвращались обратно. Они выживали. Значит, они находили какой-то выход. Дейвисон углублялся все дальше в лес, стараясь привести мысли в порядок.

Он взглянул перед собой. Извилистая речка тихо текла меж деревьями. Ему показалось, что над кустарником поднимается облачко дыма. Чей-то костер?

Он осторожно, на цыпочках, стал красться в направлении дыма, шипя всякий раз, когда под ногами хрустел сучок. Спустя несколько напряженных минут он миновал поворот тропинки и увидел, откуда шел дым.

У самой кромки воды со сковородкой в руках сидел на корточках Дурачок Джо — попрошайка, повстречавшийся ему по дороге из космопорта. Он был одет во все те же кожаные лохмотья и, похоже, поджаривал на слабом огне пару рыбин.

Облегченно вздохнув, Дейвисон подобрался поближе. И тут он остановился с открытым ртом.

Дурачок Джо поджаривал рыбу. Но под сковородкой не было огня... кроме того, что срывался с кончиков его пальцев.

Дурачок Джо был пиротиком.


Дейвисон сделал нерешительный шаг, чувствуя, как по его телу пробежал озноб. Дурачок Джо, грязный, слабоумный попрошайка, сидел на корточках в лесной чащобе и жарил рыбу на завтрак. Чуть дальше виднелась грубо сплетенная хижина, которая, по-видимому, служила домом Дурачку Джо.

В одно мгновение в голове Дейвисона возник ответ. Все стало на свои места.

Прожить в мондарранском обществе пять полных лет, обладая пси, было невозможно. Слишком тяжело сдерживать силу от невольного проявления, а испытываемое при этом напряжение оказывалось непосильным для большинства людей.

Но можно жить рядом с обществом — например, как этот бродяга, жаривший рыбу в лесу,— и никто не заметит, никого не окажется рядом, чтобы увидеть проявление ваших способностей. Никто не заподозрит завшивевшего бродяг>' в колдовстве. Конечно же нет!

Дейвисон шагнул вперед и собрался было окликнуть Дурачка Джо. Но тот сам поднял голову при звуке шагов. Он увидел Дейвисона, стоящего в каких-нибудь двадцати футах от него, злобно сверкнул глазами, и сковорода полетела в сторону. Рука его метнулась к бедру. Он выхватил из кармана охотничий нож с блестящим, словно зеркало, лезвием и без малейшего колебания метнул его в Дейвисона.

В то самое мгновение, когда нож вырвался из руки Дурачка Джо, мозг Дейвисона пронзила мысль. Дурачок Джо должен быть землянином, как и он сам, посланным на пять лет на Мондарран. А значит, нет необходимости скрывать от него пси, нет необходимости позволять лезвию...

Дейвисон отклонил нож в сторону и заставил его по рукоятку воткнуться в землю у его ног. Он нагнулся, поднял нож и взглянул на Дурачка Джо.

— Ты... отклонил его,— пробормотал тот, не веря своим собственным глазам,— Ты не шпион!

Дейвисон улыбнулся:

— Нет, я телекинетик. А ты пиротик?

Слабая улыбка появилась на заросшем щетиной лице Дурачка Джо. Он бросился к Дейвисону и сжал его руку.

— Ты землянин, настоящий землянин,— восторженно проговорил, почти прошептал он.

Дейвисон кивнул.

— Ты тоже?

— Да,— ответил Дурачок Джо,— Я прожил здесь три года, и ты первый, с кем я рискнул заговорить. Всех, кого я видел до тебя, сожгли.

— Всех? — переспросил Дейвисон.

— Я не это имел в виду, - сказал Дурачок Джо. — Совсем всех сжечь трудно. Лига теряет не так уж много людей, как ты думаешь. Но тех, которых я знал, поджарили. Я не рисковал даже приближаться к тем, в ком не был уверен. Ты первый... и ты первый меня засек. Я не должен был быть таким беззаботным, но никто до сих пор не забирался сюда, кроме меня.

— Или еще одного свихнувшегося землянина,— добавил Дейвисон.

Он не рискнул долго разговаривать с Дурачком Джо, чье земное имя, как он узнал, было Джозеф Фланаган.

Во время их торопливого разговора Фланаган обрисовал ему положение вещей. Все было логично. Оказалось, что в большинстве своем земляне, посланные на такие планеты, принимали облик бродяг и пылили по дорогам, куда глаза глядят, никогда подолгу не оставаясь на одном месте, никогда не утруждая свои руки работой, кроме той, к которой они были приспособлены.

Они могли часто исчезать в лесах и тайно высвобождать свою силу, сбрасывая напряжение воздержания. Ничего страшного. Никто за ними не подглядывал, никому и в голову не приходило заподозрить в них колдунов. Это был превосходный камуфляж.

— Лучше все время двигаться,— говорил Фланаган.— Даже этот способ небезопасен. А я хочу дожить оставшиеся два года. Господи, как это хорошо: регулярно принимать ванну!

Дейвисон усмехнулся:

— Да уж, могу тебя понять.

— Это простейший путь,— сказал Фланаган,— ты не можешь постоянно биться головой о стену. Я попробовал жить в деревне, как ты. Я чуть не свихнулся за месяц, а то и меньше. Нельзя опуститься до их уровня и надеяться выжить; надо держаться выше их уровня, там, где они не ожидают найти колдунов. Только тогда тебя оставят в покое.

Дейвисон, соглашаясь, кивнул.

— В этом есть смысл.

— Мне надо идти,— сказал Фланаган. Он расслабил мускулы, входя в образ сгорбленного Дурачка Джо, и, не сказав ни слова на прощание, углубился в лес. Дейвисон постоял немного, провожая его взглядом, а потом повернулся и зашагал по тому же пути, по которому пришел.

Но теперь, как он считал, у него был ответ.

К тому времени, как он вышел из леса и почувствовал зной полуденного солнца, его уверенность поколебалась. Кечни однажды сказал ему: «Только не убегай». Он не объяснил... но теперь Дейвисон знал, что он имел в виду.

Дурачок Джо Фланаган собирался прожить пять лет, прилагая минимум усилий, и, вернувшись на Землю, получить диплом и стать членом лиги. Но достигнет ли он этим цели обучения? Только формально, сказал себе Дейвисон. Невозможно всю жизнь скрываться под личиной попрошайки, когда-нибудь ему придется действовать в качестве члена общества, и тогда пять лет бродяжничества сослужат Фланагану плохую службу.

Должен быть какой-то другой выход, пронизала Дейвисона неожиданная мысль. Какой-то способ прожить пять лет, не пряча голову, подобно страусу. Какой-то способ, позволяющий возвращаться или даже жить в обществе, не знающем пси, и тем не менее держать свою силу под контролем...

Он шагал по горячей почве. Вдалеке уже можно было различить Рейнхартов, кончающих борозду. Был полдень, так что больше работать они не будут. Когда он поглядел снова, он увидел коренастого Дирка Рейнхарта, закончившего свою борозду и высыпающего стручки в поджидающий грузовик. И раньше, чем он подошел на расстояние, с которого можно было бы услышать его крик, остальные тоже закончили свою работу и окружили главу семейства, расслабляясь после тяжелого труда.

— Глядите-ка, кто пришел! — воскликнула Джейн, когда Дейвисон подошел поближе.— Ну, как отдохнулось?

— Меня одолевали тяжелые мысли, Джейн,— тихо ответил Дейвисон.— Я наверстаю свое время в воскресенье, когда вы будете отдыхать. Так что будем в расчете.

Старый Рейнхарт, улыбаясь, подошел к нему.

— Прогнал свои мысли, юноша? Надеюсь, что так, потому что после полудня нам предстоит тяжелая работа.

— Я буду с вами,— ответил Дейвисон. Он плотно сжал губы, стараясь не слушать того, что говорят остальные, и сосредоточился на поиске правильного выхода.

— Эй, поглядите на меня! — донесся сзади детский голос.

— Ну-ка, брось сейчас же! — сурово приказал Дирк Рейнхарт.— Слезай, пока не сломал себе шею!

Дейвисон обернулся и увидел Малыша Рейнхарта, стоящего на кабине грузовика. В руках у него было несколько стручков, которые он энергично подбрасывал вверх.

— Глядите на меня! — завопил он, гордый своим умением.— Я жонглирую!

В следующее мгновение он не сумел справиться со стручками. Они посыпались на землю и покатились в разные стороны. Мгновение спустя он уже вопил от боли: отцовская ладонь весьма энергично наказала его за непослушание.

Дейвисон хмыкнул. Потом расхохотался громче, осознав, что же случилось.

Он наконец нашел ответ.


Дейвисон объявил о своем решении в конце недели, после того как была сделана особенно трудная работа на поле. Он почувствовал себя немного виноватым за то, что покидал ферму как раз перед посевной, да и Рейнхарты нравились ему все больше и больше. Но нужно было уходить.

Он сказал Дирку Рейнхарту, что покинет его, когда кончится та неделя, и, хотя фермера вряд ли обрадовала эта новость, он не протестовал. Когда неделя прошла, Дейвисон ушел пешком, сложив свои пожитки в чемоданчик.

Он должен был уйти далеко... Достаточно далеко от этой деревушки, чтобы никто не мог найти его след. Он нанял сына одного из соседних фермеров, чтобы тот отвез его в соседнюю деревню, расплатившись с ним одной из оставшихся монет. В кармане его брюк лежала тощая пачка мятых бумажек — плата за работу на Рейнхарта за вычетом платы за комнату и стол. Он не собирался трогать эти деньги.

Парнишка вез его по плоской и монотонной мондарранской равнине, пока они не подъехали к окраине селения чуть большего, чем первое, а в остальном полностью идентичного.

— Спасибо,— просто сказал Дейвисон, спрыгнул на землю и зашагал к деревне. Он вошел в нее — здесь тоже был кол для колдунов — и принялся за поиски жилья. Ему нужно было как следует подготовиться.

Полгода спустя в округе стали появляться афиши. Надпись на них была аляповатой, оттиснутой в три цвета, яркой и режущей глаза. Она гласила:


ПРЕСТИДИЖИТАТОР ПРИЕХАЛ!


Это вызвало суматоху. Когда Дейвисон въехал на раззолоченной изукрашенной повозке в первую на своем пути деревушку — кучку разбросанных там и сям домиков на границе владений лорда Габриэльсона, вокруг собралась тол па, сопровождающая его выкриками и свистом. Не каждый день заглядывает в такую деревушку странствующий маг.

Он торжественно проследовал на площадь, развернул повозку и остановил ее прямо напротив стального кола. Он поставил повозку на ручной тормоз, опустил небольшую платформу, на которой собирался выступать, и вышел, одетый в красно-золотой костюм с ниспадающим плащом, к публике. Он заметил пробежавшую по толпе слабую рябь неприязни.

Мужиковатый верзила впереди выкрикнул:

— Эй, ты действительно этот самый престиг... престир... как тебя там?

— Я Мариус Престидижитатор,— произнес Дейвисон загробным голосом. Ему самому это понравилось.

— Что вы делаете, мистер Мариус? — заорал этот деревенский мужик.

Дейвисон усмехнулся. Это лучше, чем нанимать кого-то за деньги или прятать в толпу компаньонов.

— Молодой человек, я владею искусством, которое потрясает воображение, изумляет разум и опрокидывает привычные представления! — Он воздел руки в стремительном и величественном жесте.— Я вызываю духов из глубочайших глубин! — объявил он громоподобным голосом.— Я владею тайнами жизни и смерти!

— Ну, вы это все так говорите,— протянул со скукой голос кого-то, стоящего сзади.— Мы хотим посмотреть, прежде чем платить.

— Очень хорошо, мистер маловер! — встретил его слова Дейвисон.

Он сунул руку за спину, вытащил пару восковых свечей, чиркнул спичкой и зажег их.

— Смотрите внимательно, как я буду жонглировать этими свечами, не причиняя пламени ни малейшего вреда.

Он подбросил свечи в воздух и телекинетически заставил их вращаться так, чтобы каждый раз, когда они падали, в руках у него оказывался нижний конец. С минуту он жонглировал двумя свечами, потом потянулся назад, достал третью и присоединил ее к первым двум. Толпа затихла, глядя, как Дейвисон прыгает по сцене, притворяясь, что номер дается ему с трудом. Наконец, когда воск обгорел настолько, что жонглировать стало трудно, он заставил огарки опуститься и схватил их. Потом поднял руки над головой, показывая горящее пламя. Толпа отозвалась звяканьем монет.

— Спасибо, спасибо,— поблагодарил он. Потом вынес ящик, полный разноцветных шаров и без слов начал жонглировать ими. Через несколько секунд в воздухе мелькало уже пять шаров (на самом деле поддерживаемых телекинезом, тогда как он выразительно, но без толку махал руками). Потом он подбросил вверх шестой, затем седьмой.

Он жонглировал и довольно улыбался. Вполне возможно, что эти люди и раньше встречали телекинетиков и сжигали их как колдунов. Но то были настоящие телекинетики. Он же был лишь ловким артистом, человеком с необычайной координацией движений, странствующим шарлатаном... обманщиком. Все знают, что маги — обманщики, и то, что он так здорово жонглирует шарами,— ловкость рук и не более.

Когда звон монет поутих, он схватил шары и побросал их обратно в ящик. Он начал новый трюк — трюк, подготовка к которому сопровождалась барабанным боем. Поставив на торцы толстых досок стулья и взгромоздив на них прочую мебель из повозки, стараясь сделать сооружение как можно более ненадежным, он соорудил шаткую пирамиду, футов двенадцати высотой. Он быстро обошел ее, придерживая руками, на самом же деле держа ее под строгим телекинетическим контролем.

Наконец он был удовлетворен балансировкой. Он начал медленно взбираться наверх. Когда он дотянулся до верхнего стула, чудом балансирующего на одной ножке, то пригнулся, подпрыгнул и, телекинетически взмыв в воздух, ухватился за спинку стула и некоторое время балансировал на одной руке. Потом он оттолкнулся и мягко спрыгнул на землю. Ответом был звон монет.

«Вот это выход»,— подумал Дейвисон, слушая одобрительный рев толпы.

Они никогда не заподозрят, что он прибегает к настоящей магии. Он может сдерживать пси в повседневной жизни, а эти выступления будут как бы необходимой ему отдушиной. Когда он вернется на Землю, он будет более приспособлен к жизни, нежели те, кто пошел по пути Дурачка Джо. Дейвисон остался в обществе. Он не сбежал.

Стоящий в первом ряду мальчишка шагнул вперед.

— А я знаю, как ты это делаешь,— завопил он ехидно.— Это просто фокус. Они у тебя все...

— Только не выдавай меня, сынок,— прервал его Дейвисон сценическим шепотом.— Давай сохраним это в тайне... между нами, артистами? Идет?


Старик
© Перевод А. Гузмана

Корабль приземлился на самом краю посадочного поля; Старик спустился по трапу и замер, озираясь. Приятно было снова увидеть Землю. Четверть своей жизни это удавалось ему только урывками, между полетами.

Он стоял, держась за прохладный металлический поручень, и смотрел на поле. С Каллисто он взлетал ночью, и космодром на спутнике был ярко освещен блестящими точками натриевых прожекторов, мерцающими созвездиями сигнальных огней. Без яркого света было никак: чтобы посадить корабль, пилоту требовались чертовски хорошие рефлексы, все решалось за доли секунды. Старик опустил взгляд на свои руки, которые ни разу еще его не подвели, и гордо улыбнулся.

Потом он подобрал вещмешок и зашагал через поле.

Не успел он и несколько шагов пройти, как из-за тележки техобслуги выступил кто-то в сером и широко улыбнулся ему.

— Привет, Картер!

— Привет,— добродушно отозвался Старик; он явно не узнавал того, кто его поприветствовал.

— Я Селвин, Джим Селвин. Вспомнил?

На лице Старика, покрытом космическим загаром и морщинами — свидетельство постоянного нервного напряжения,— вспыхнула улыбка.

— Конечно, помню, лейтенант.

— Больше не лейтенант,— покачал головой Селвин.— Меня списали, подчистую.

— A-а...— произнес Старик.

Селвина он помнил еще с кадетских времен — лейтенант Джеймс Селвин был тогда одним из самых известных людей в Космическом Патруле; как-то он посетил Академию и беседовал с новобранцами, в числе которых был Старик. Старик слегка покраснел, вспомнив, какими глазами восторженного идолопоклонника смотрел тогда на Селвина.

И вот Селвин снова перед ним. Списан. Бывший...

— А чем вы сейчас занимаетесь? — спросил Старик.

— Теперь я механик. Занимаюсь всяким техобслуживанием — к ракетам все равно тянет, хоть ты тресни. А списали меня после очередного полета к Плутону. Похоже, я немного замешкался с разворотом, или что-то в таком роде. Хорошо еще, это успели засечь, пока я аварию не устроил.

— Да,— сказал Старик.— Хорошо. Управляться с такой махиной — это ж какие нужны зрение и реакция! Как только рефлексы начнут сдавать — все, на выход.— Вдруг он вопрошающе покосился на Селвина. — Кстати, Селвин, а скажи мне одну вещь.

— Какую?

— Не было обидно, что тебя так вот взяли и выперли — в смысле, списали? Ну, не больно смотреть, как корабли взлетают, а ты остаешься?

— Ни черта подобного! — кашлянув, отозвался Селвин.— Сначала я отбрыкивался, как только мог, но потом все прошло. Конечно, чего-то не хватает; но я понимаю, что было уже пора. Ты же помнишь Леса Хаддлстона?

Старик, помрачнев, кивнул. Хаддлстон был одним из немногих, кому удалось врачей одурачить. Всех пилотов его возраста давно списали, а он продолжал летать — до того самого злополучного старта с Марса. Замешкался он всего-то на одну пятую секунды, но это обошлось в сто человеческих жизней и 50 миллионов долларов. После этого контроль ужесточили.

— А как полет прошел? — спросил Селвин.

— Нормально,— кивнул Старик.— Я летел с Каллисто. Там все замерзшее, сплошной голубой лед. Ничего особенного.

— Да,— кивнул Селвин. Глаза его почему-то затуманились,— Ничего особенного. Просто голубой лед.

— И все. Но полет прошел нормально. Следующий рейс, похоже, на Нептун. Неплохо.

— Да, Нептун — интересное место,— произнес Селвин и облокотился на ручку тележки.— Мне, правда, больше всего нравилась Венера. Там...

Внезапно с треском ожили громкоговорители.

— Лейтенанту Картеру срочно явиться в Административный корпус,— разнеслось над полем.— Лейтенанту Картеру срочно явиться в Административный корпус.

— Это меня,— сказал Старик.— Пожалуй, пора. Наверно, дадут новое назначение плюс чек за прошлый рейс. На кругленькую сумму, кстати.

— Счастливо, Картер,— улыбнулся Селвин и похлопав Старика по плечу.— Задай им там.

— А то как же! — отозвался Старик, подобрал вещмешок и направился через поле к огромному белому блестящему куполу Административного корпуса.

По пути ему встретились несколько пилотов — совсем еще зеленых юнцов, только из Академии, без той ауры посвященности, что излучают пилоты-ветераны. Они куда-то бежали, от избытка энергии вприпрыжку, словно на пружинах; может, торопились в один из первых рейсов — или даже в самый первый.

— Привет, Старик! — крикнули они, проносясь мимо.— Как дела, лейтенант?

— Не могу пожаловаться,— ответил Старик и пошагал дальше.

Он опять думал о Селвине. Значит, вот это как, когда тебе дают пинка под зад? Слоняешься, значит, по космодрому, толкаешь тележку, возишься с топливопроводом и благодарен еще за то, что тебе дают понюхать, как ракеты пахнут, почувствовать, как содрогается под ногами земля в момент старта. Ты смотришь на пилотов, у которых до сих пор нормальные зрение и реакция, и завидуешь им черной завистью.

Старик грустно покачал головой. Ну и паршивая ж это подчас работенка — космические корабли водить! Одни тесты, например, чего стоят: предвзлетный, послепосадочный... Последний раз он проверялся на Каллисто, и скоро снова предстоит — перед тем, как на Нептун лететь. Да уж, учет и контроль — на высоте.

— Приветствую, лейтенант Картер. Как полет?

Это был Хэлворсен, главврач базы.

— Все нормально, док. Жаловаться не на что.

— Очередной осмотр скоро, лейтенант?

— Наверно, скоро,— отозвался Старик.— Говорят, следующий мой рейс — к Нептуну.— Он широко улыбнулся и отправился дальше.

Через несколько минут он уже был у входа в Административный корпус; пластиковая дверь при его приближении распахнулась. Навстречу Старику поднялся крайне делового вида секретарь в отутюженном мундире и сверкнул рядом ослепительно белых зубов.

— Добрый вечер, лейтенант Картер. Командующий базой ждет вас.

— Сообщите, что я уже здесь,— произнес Старик, подошел к автомату газированной воды (ничего более крепкого он себе не позволял, чтобы рефлексы не подсаживать), спокойно выпил стакан и направился к деревянной двери с табличкой «Д. Л. Джекобе. Командующий базой».

Старик на мгновение остановился, отряхнул летную куртку, разгладил галстук, расправил плечи, потом постучал.

— Кто там?

— Лейтенант Картер, сэр.

— Входите, лейтенант.

Старик отворил дверь и вошел. Командор Джекобе застыл у стола, в позе его читалась въевшаяся в плоть и кровь военная выправка. Рука Старика резко вздернулась в приветствии. Командор отсалютовал в ответ.

— Садитесь, лейтенант.

— Спасибо, сэр.

Старик выдвинул стул, сел и выжидательно уставился на Джекобса. В прошлом, знал Старик, Джекобе и сам был космонавтом.

«Интересно,— подумал он,— как так получилось, что Селвин тележку толкает, а Джекобе базой командует?»

Впрочем, по сравнению с работой пилота ни то ни другое гроша ломаного не стоит.

Командор Джекобе порылся в ящике стола и извлек оттуда длинный коричневый конверт. Старик широко улыбнулся: в конверте должен был быть чек за полет с Каллисто.

— Как прошел полет, лейтенант?

— Хорошо, сэр. Я заполню бортовой журнал чуть позже. Но все прошло нормально.

— Все и должно было быть хорошо, лейтенант; чуть хуже — это уже катастрофа. Вы, конечно, в курсе.

— Конечно, сэр.

Командор нахмурился и вручил Старику коричневый конверт.

— Оплата за выполненный рейс.

Старик взял конверт и сунул в нагрудный карман. Обычно после этого выдавалось назначение на следующий полет — в толстом зеленом конверте.

Но командор Джекобе покачал головой.

— Пожалуйста, лейтенант, вскройте конверт. Я хочу, чтобы вы взглянули на чек сейчас.

— Но электронный кассир не ошибался еще ни разу,— недоуменно поморщился Старик.— Готов поспорить...

— Вскройте конверт, лейтенант.

— Есть, сэр.

Кончиком пальца Старик распечатал конверт и вытряхнул на стол содержимое. Придвинув к себе голубой чек, он взглянул на сумму и присвистнул.

Потом прочел прилагающуюся распечатку.


«Картер Рэймонд Ф., лейтенант.

Рейс Земля — Каллисто — Земля, расц. станд.— 7431,62 $.

Выходное пособие — 10 000,00 $.

Итого — 17 431,62$».


— Выходное пособие?!! — Ошарашенный, Старик поднял глаза. Голос его упал до хриплого шепота.— Но это значит, что Я...Я...

— Боюсь, что так,— кивнул командор Джекобс.— Тест, который ты проходил на Каллисто...

— Но я же прошел его!

— Но он показал, что ты завалишь следующий. Я просто стараюсь обойтись без неприятной, но неизбежной сцены.

— Так вы что, вышвыриваете меня? — спросил Старик. Когда-нибудь этого следовало ожидать, но он оказался не готов. Ему показалось, весь мир вокруг начинает неудержимо вращаться.

— Увольняем в отставку,— поправил его Джекобс.

— Но у меня же есть еще время! Дайте слетать еще хоть разок, к Нептуну!

— Это будет уже рискованно,— отрезал командор.— Послушай, Картер, не мне тебе объяснять, что пилот обязан быть только в превосходной форме, и никак иначе. Ты больше не в превосходной форме. Все мы через это проходим.

— Но я еще молодой.

— Молодой? — усмехнулся Джекобс. — Молодой? Чушь, Картер. Ты ветеран. У тебя даже прозвище Старик, не так разве? Взгляни только на эти морщинки около глаз! Да ты просто живая окаменелость, тебе в музее место! Боюсь, мы должны-таки тебя списать. Но место на базе для тебя всегда найдется.

Старик сглотнул подступивший к горлу ком, стараясь сдержать слезы. Внезапно ему вспомнился Джим Селвин, и он осознал, что ничем не отличается от остальных. Старикам не место в космосе. Пилотом может быть только молодой, и реакция у него должна быть молниеносной.

— Хорошо, сэр,— хрипло выдавил он.— Сдаюсь. Я зайду дня через два... поговорить насчет работы на базе. Мне надо немного прийти в себя.

— Мудрое решение, лейтенант. Я рад, что вы понимаете.

— Конечно,— сказал Старик.— Конечно, понимаю.

Он подобрал чек, сунул в карман, вяло отсалютовал и двинулся к выходу. Выйдя на поле, он обвел взглядом ряд сияющих кораблей, готовых рвануться к звездам.

«Это не для меня,— подумал он.— Никогда больше».

Но, мысленно признал он, Джекобс был прав. Как бы сам он этого ни отрицал, несколько последних полетов вымотали его основательно.

Скрывать это больше смысла не было. Он махнул рукой Джиму Селвину и направился к тому поделиться новостью.

Плохо, конечно, но что поделаешь. Для пилота он уже стар; на его месте ожидать чего-то другого и не приходится. Когда-нибудь это непременно должно было случиться. Да, он действительно настоящая живая окаменелость.

Подумать только, ему уже почти двадцать!


Дорога в один конец
© Перевод Б. Жужунавы

За надежными стенами штаб-квартиры «Земля-Импорт» на Коллидоре коммандер Леон Уоршоу нервно перебирал отчеты психиатра, лежащие на его зеркально гладком столе. Коммандер Уоршоу размышлял о космонавте Мэтте Фолке и о себе. Такое поведение коммандера было весьма предсказуемо.

Час назад лейтенант Крисч рассказал ему о том, что случилось с Фолком. Уоршоу, как и следовало ожидать, тут же посовещался с Куллинаном, угрюмым психиатром «Магиара», послал за молодым человеком и теперь дожидался его.

Дневальный позвонил и доложил:

— Космонавт Фолк прибыл, сэр.

— Пусть подождет несколько минут,— чуть-чуть слишком поспешно ответил Уоршоу.— Я позвоню, когда буду готов принять его.

Он тянул время. Удивляясь, с какой стати он, офицер, испытывает такую напряженность перед разговором с обычным солдатом, Уоршоу зашуршал стопкой бумаг из досье Мэтта Фолка. «Осиротел в 2543 году... Академия... два года на коммерческой службе... военный контракт... ранение по пути на Коллидор...»

К сему прилагались всеобъемлющие медицинские данные о ранении Фолка и «добро» доктора Сигстрома. А также дисциплинарная карта, полностью положительная, и общая психологическая характеристика в том же духе.

Уоршоу нажал кнопку звонка.

— Позовите Фолка.

Сработал фотоэлемент двери, и она открылась. Вошел Мэтт Фолк и с каменным выражением л ица замер перед командиром. Уоршоу пристально смотрел на него, внимательно изучая лицо молодого человека, словно видел его в первый раз. Фолку только что исполнилось двадцать пять: очень высокий, с очень светлыми волосами, широкими мускулистыми плечами и проницательными голубыми глазами. Шрам вдоль левой половины лица был почти неразличим, однако даже химиотерапевтическая инкубация не смогла восстановить симметрию челюсти. Лицо Фолка выглядело странно кривобоким, неповрежденная правая его сторона выглядела вполне нормально, а вот другая по-прежнему несла на себе следы ужасного несчастного случая на борту корабля.

— Вы хотели меня видеть, коммандер?

— Мы покидаем Коллвдор завтра, Мэтт,— сказал Уоршоу.— Лейтенант Крисч доложил мне, что ты не вернулся на корабль, чтобы подготовить снаряжение. Почему?

Пострадавшая и подправленная челюсть слегка задрожала.

— Вы же знаете, сэр. Я не собираюсь возвращаться на Землю, сэр. Остаюсь здесь... с Зетоной.

Воцарилась мертвая тишина. Потом, с заранее просчитанной грубостью, Уоршоу спросил:

— Ты всерьез, что ли, запал на эту плоскомордую?

— Может, и так,— пробормотал Фолк.— На эту плоскомордую. На эту чучмечку. И что с того?

В его негромком голосе звучали горечь и вызов.

Уоршоу напрягся. Он хотел действовать деликатно, чтобы не причинять молодому Фолку еще большего вреда. Бросить психически неуравновешенного члена экипажа в чужом мире — это немыслимо. Однако если насильно оторвать Фолка от Коллидора, шрамы останутся не только в душе молодого человека, но и в сердце капитана.

Уоршоу пробил пот.

— Ты же землянин, Мэтт. Неужели тебе...

— Не хочется домой? Нет.

На губах коммандера мелькнула слабая улыбка.

— А ты упорно стоишь на своем, сынок.

— Да,— сухо ответил Фолк,— Вы же знаете, почему я хочу остаться здесь. И я останусь здесь. Теперь можно мне идти, сэр?

Уоршоу побарабанил пальцами по столу и после мгновенного колебания кивнул.

— Вы свободны, мистер Фолк.

Не было смысла продолжать разговор, исход которого, как он понимал, заранее предрешен.

После ухода Фолка он выждал несколько минут и включил коммуникатор.

— Пожалуйста, пришлите ко мне майора Куллинана.

Психиатр с глазами-бусинками появился почти мгновенно.

— Ну?

— Парень остается,— сказал Уоршоу.— Полностью поглощен ею. Давай... разрушь это.

Куллинан пожал плечами.

— Может, лучше оставить его здесь, и дело с концом? Ты встречался с девушкой?

— Коллидорианка. Чужеземка. Страшная, каксмертный грех. Я видел ее фотографию. Она висела у Фолка над койкой, пока он не перебрался к ней. И мы не можем оставить его здесь, майор.

Куллинан вопросительно вскинул кустистую бровь.

— Можно, конечно, попытаться вразумить его, если ты настаиваешь... но ничего не получится. Только искалечим парня.

Уоршоу стал насвистывать, стараясь не смотреть психиатру в глаза.

— Настаиваю,— заявил он в конце концов,— У нас нет выбора,— Он включил коммуникатор.— Лейтенанта Крисча, пожалуйста.— Последовала короткая пауза.— Крисч, это Уоршоу. Скажите людям, что вылет откладывается на четыре дня. Пусть Молхауз пересчитает орбиту. Да, четыре дня. Четыре.

— Это круто, Леон.

— Знаю. Однако я не собираюсь бросать тут Фолка.— Уоршоу поднялся, с тревогой глядя на Куллинана.— Не хочешь присоединиться ко мне? Я отправляюсь в Коллидор-Сити.

— Зачем?

— Хочу поговорить с девушкой.


Позже, в безумном переплетении бесцельно извивающихся улочек чужеземного города, Уоршоу пожалел, что не приказал Купли нану пойти с ним. Прокладывая путь в толпе безмятежных, безобразных, широколицых коллидорианцев, он очень сожалел, что оказался тут один.

Уоршоу не знал, что будет делать, когда доберется до квартиры, где живут Фолк и коллидорианская девушка. Он не привык самостоятельно улаживать личностные проблемы такого сорта. Он не придумал, что сказать девушке. Может, удастся образумить Фолка?

«Коммандер должен относиться к члену экипажа как отец к собственному ребенку»,— сказано в инструкции.

Уоршоу застенчиво улыбнулся. Сейчас он отцом себя не чувствовал — скорее, каким-нибудь занудным родственником.

Он продолжал идти. Коллидор-Сити раскинулся перед ним, развертываясь сразу во всех направлениях; складывалось впечатление, что его закладывали почти наобум. Однако Уоршоу хорошо знал город. Это был его третий прилет к Коллидору; три раза он привозил груз с земли, три раза ждал, пока коллидорианцы загрузят экспортируемые товары.

Над головой ярко сияло бело-голубое солнце. В этой звездной системе Коллидор был тринадцатой планетой, кружащей на орбите на расстоянии около четырех миллиардов миль от своего светила.

Уоршоу засопел, и это напомнило ему, что скоро нужно сделать противоаллергическую инъекцию. Эти инъекции защищали его, как и весь экипаж, от большинства чужеземных болезней.

«Но как защитить человека в положении Фолка?»

На этот вопрос коммандер пока не мог ответить. Как правило, не возникало необходимости делать космонавтам прививку от влюбленности в чужеземных женщин, особенно если эти женщины смахивали на коров, но...

— Добрый день, коммандер Уоршоу,— внезапно произнес бесстрастный голос.

Уоршоу оглянулся удивленно и раздраженно. Человек у него за спиной был высок и строен, его скулы сильно выступали, что выглядело несколько гротескно на фоне молочно-белой кожи, похожей на пергамент. Уоршоу узнал и этот генетический тип, и самого человека. Домник Кросс, торговец с бывшей земной колонии на Ригеле-IХ.

— Привет, Кросс,— угрюмо поздоровался Уоршоу и остановился, дожидаясь, пока тот нагонит его.

— Что привело вас в город, коммандер? Мне казалось, вы собираетесь в обратный путь.

— Мы... задерживаемся на четыре дня.

— Да? Какие-то новые товары? Не то чтобы меня это интересовало...

— Бросьте, Кросс.— Уоршоу чувствовал нетерпение,— В этом сезоне наши торговые дела завершены. Все карты вам в руки. А теперь оставьте меня в покое, ладно?

Он пошел быстрее, но Кросс, холодно улыбаясь, не отставал.

— Похоже, вы чем-то расстроены, коммандер.

Уоршоу бросил на ригелианина нетерпеливый взгляд, раздраженный тем, что никак не может отвязаться от него.

— У меня дело особой важности, Кросс. Вам непременно нужно и дальше сопровождать меня?

На тонких губах ригелианина заиграла хитрая улыбка.

— Вовсе нет, коммандер Уоршоу. Я просто подумал, что вежливость обязывает меня пройти с вами часть пути и обменяться новостями. В конце концов, раз вы через четыре дня улетаете, мы больше не конкуренты, и...

— Это точно.

— Ваше дело имеет отношение к одному из членов вашего экипажа, живущему с туземкой? — внезапно спросил Кросс.

Уоршоу резко развернулся и сердито уставился на него.

— Не имеет никакого отношения. Слышите? Никакого!

Ригелианин усмехнулся, и Уоршоу опять отметил про себя, что в беспощадном соперничестве Земли и Ригеля Кросс застрял на промежуточной стадии. Появление таких вот Домников Кроссов стало результатом генетического сдвига. Одна крошечная частица хромосомы на колонизированной планете чуть-чуть изменилась, на протяжении более десяти поколений происходило межродственное скрещивание — и вот, пожалуйста, появился новый биологический подвид. Чужеземный подвид, не испытывающий особой любви к прародителям.

Они добрались до сложной развилки улицы, и коммандер инстинктивно свернул влево. По счастью, Кросс за ним не последовал.

— Увидимся в будущем году! — бросил он.

Уоршоу пробормотал что-то уклончивое и пошел дальше по грязной улице, радуясь, что отвязался от Кросса. На ходу он размышлял о том, что ригелиане — очень неприятные клиенты, всегда завидующие миру прародителей и его обитателям, всегда озабоченные тем, как бы обскакать землян по части выгодных сделок на планетах типа Коллидора.

«Из-за таких, как Кросс,— думал Уоршоу,— я и иду сейчас туда, куда иду».

Давление со стороны ригелиан заставляло землян очень заботиться о том, как выглядит образ землянина в глазах жителей Галакгики. «Бремя землянина», так неофициально именовали это люди. Бросить дезертира на Коллидоре означало бы поставить под угрозу престиж Земли. Можно не сомневаться, практичные ригелиане позаботятся о том, чтобы вся вселенная узнала о случившемся.

Уоршоу чувствовал себя загнанным в угол. Когда он добрался до квартиры Фолка, по его спине обильно тек липкий пот.


— Что вам угодно?

Уоршоу стоял на пороге лицом к лицу с коллидорианкой, потрясенный открывшимся зрелищем и запахами.

«Господи! — подумал он.— Мягко говоря, далеко не красавица».

— Я... коммандер Уоршоу. С «Магиара», корабля Мэтта. Можно войти?

Рот, похожий на сфинктер, изобразил подобие любезной улыбки.

— Конечно. Я надеялась, что вы придете. Мэтт много рассказывал о вас.

Она отступила от двери, и Уоршоу вошел внутрь. Характерный для коллидориан резкий запах ударил в ноздри. Это была простенькая двухкомнатная квартира; из той комнаты, где они находились, Уоршоу видел вторую, чуть больше и еще неопрятнее, с разными кухонными приспособлениями. Груда немытых тарелок громоздилась в раковине. Уоршоу с удивлением заметил в дальней комнате неубранную постель... и еще одну в первой. Нахмурившись, он посмотрел на девушку.

Ростом она была почти с него, но гораздо толще. Смуглая кожа казалась грубой, тусклой и больше напоминала шкуру; лицо широкое и плоское, с двумя также плоскими глазами, лишенными блеска, гротескным бугорком носа и сложно устроенным многогубым ртом. Бесформенное черное платье девушки свисало до толстых лодыжек. Насколько Уоршоу знал, это был апофеоз красоты по-коллидориански,— однако, при всем «очаровании», такая женщина вряд ли могла пробудить желание нормального землянина.

— Вы Зетона?

— Да, коммандер Уоршоу.

Г олос невыразительный, отметил он.

— Можно присесть?

Он осторожно прощупывал ситуацию. Тихо сел, брезгливо подобрав под себя ноги. Девушка, похожая на корову, осталась стоять, не сводя с него пристального взгляда.

Неловкое молчание затягивалось. Потом девушка спросила:

— Вы хотите, чтобы Мэтт вернулся с вами домой?

Уоршоу покраснел и сердито поджал губы.

— Да. Наш корабль улетает через четыре дня. Я пришел за Мэттом.

— Его здесь нет.

— Знаю. Он на базе, но скоро вернется к вам.

— Вы ничего с ним не сделали? — спросила она, внезапно испугавшись.

Уоршоу покачал головой.

— С ним все в порядке,— Он помолчал, потом неожиданно спросил, вперив в нее взгляд: — Он любит вас?

— Да,— ответила она, но неуверенно.

— И вы любите его?

— О да! — горячо воскликнула Зетона.— Несомненно.

— Понимаю.— Уоршоу облизнул губы. Все оказалось не так-то просто.— Вы не расскажете, как это произошло... ну, как вы влюбились друг в друга? Любопытно, знаете ли.

Она улыбнулась... По крайней мере, он счел это улыбкой.

— Я встретила его через два дня после того, как вы, земляне, прилетели сюда. Я шла по улице и увидела его. Он сидел на тротуаре у края дороги и плакал.

— Что?

Ее плоские глаза как будто подернулись влагой.

— Да, сидел и плакал. Раньше мне никогда не приходилось видеть плачущего землянина. И мне стало ужасно жалко его. Я подошла к нему. Он выглядел как маленький потерявшийся мальчик.

Уоршоу изумленно и недоверчиво смотрел в безмятежное лицо чужеземной девушки. На протяжении десяти лет он имел дело с коллидорианцами, но ни разу не подходил к ним так близко, предоставляя личные контакты другим. Однако...

«Черт побери, она же почти человек! Почти...»

— Он плохо себя чувствовал? — внезапно охрипшим голосом спросил Уоршоу.— Почему он плакал?

— От одиночества,— невозмутимо ответила Зетона.— От страха. Он боялся меня, вас — всех. Ну, я поговорила с ним там же, на улице. Мы долго беседовали. Он пошел со мной. Я жила тогда одна. И... спустя три дня остался здесь.

— И хочет остаться навсегда?

Девушка горячо закивала.

— Мы очень привязаны друг к другу. Он одинок, и ему нужен кто-нибудь...

— Хватит! — внезапно раздался новый голос.

Уоршоу обернулся. В дверном проеме стоял Фолк, мрачный и суровый. Казалось, что его шрам воспалился, хотя Уоршоу был уверен, что это невозможно.

— Что вы здесь делаете? — спросил Фолк.

— Пришел повидаться с Зетоной,— миролюбиво ответил Уоршоу.— Не ожидал, что ты вернешься так быстро.

— Конечно, не ожидали! Я ушел, как только Куллинан начал крутиться вокруг меня. Ну, я и подумал, что вы ушли.

— Ты говоришь со старшим офицером,— напомнил Уоршоу.— Если я...

— Десять минут назад я уволился со службы! — взорвался Фолк.— Вы для меня больше не старший офицер! Уходите!

Уоршоу оцепенел и с мольбой перевел взгляд на чужеземную девушку. Та положила шестипалую руку на плечо Фолка и погладила его. Молодой человек увернулся.

— Перестань. Ну... Вы уходите? Мы с Зетоной хотим остаться наедине.

— Пожалуйста, уходите, коммандер Уоршоу,— мягко сказала девушка,— Не заставляйте его волноваться.

— Волноваться? Кто здесь, интересно, волнуется? — взорвался Фолк.— Я...

Уоршоу сохранял внешнее спокойствие, не реагируя на происходящее. Он взвешивал и анализировал.

Фолка необходимо доставить на корабль для лечения. Другого выхода нет. Эти странные отношения с коллидорианкой нужно прекратить.

Уоршоу встал и поднял руку, призывая всех к молчанию.

— Мистер Фолк, позвольте мне высказаться.

— Валяйте. Только поторопитесь, потому что через две минуты я выставлю вас вон.

— Две минуты мне не потребуются. Я объявляю вам, что вы арестованы, а следовательно, должны немедленно вернуться на базу под моей охраной. Если вы откажетесь, придется...

Предложение так и осталось незаконченным. Глаза Фолка яростно вспыхнули. Тремя быстрыми шагами он пересек маленькую комнату, навис над невысоким Уоршоу, схватил его за плечи и с силой встряхнул.

— Убирайтесь!

Уоршоу сконфуженно улыбнулся, отступил на шаг, молниеносно достал из кармана пистолет-глушитель и обрушил на Фолка мощный заряд. Тот стал заваливаться, как мешок, однако Уоршоу подхватил его и опустил в кресло.

Зетона расплакалась. Из ее глаз выкатились огромные капли янтарной жидкости и потекли по шероховатым щекам. Душераздирающее зрелище!

— Простите,— сказал Уоршоу.— Это было необходимо.


Это было необходимо.

Это было необходимо.

Это было необходимо.

Уоршоу расхаживал по каюте. Его взгляд метался с ряда блестящих заклепок на потолке к серым стенам, потом к фигуре спящего Мэтта Фолка и, наконец, к сердитому психиатру Куллинану.

— Хочешь разбудить его? — спросил Куллинан.

— Нет. Пока нет.

Продолжая шагать по каюте, Уоршоу пытался выработать план действий. Прошло еще несколько минут. Куллинан отошел от койки, где лежал Фолк, и взял Уоршоу за руку.

— Леон, расскажи, что тебя гложет.

— Не дави на меня! — выпалил Уоршоу, но потом с сожалением покачал головой.— Прости. Я не хотел тебя обидеть.

— Прошло два часа с тех пор, как ты притащил его на корабль,— сказал Куллинан.— Зачем? Что ты собираешься предпринять?

— Скажи, что мы можем сделать? Бросить его, оставить с этой чужеземной девушкой? Убить? Может, это лучший выход — сунуть его в конвертор и взлететь?

Фолк зашевелился.

— Оглуши его снова, — глухо сказал Уоршоу. — Он просыпается.

Куллинан достал свой пистолет-глушитель, и Фолк затих.

— Нельзя же усыпить его навечно.

— Да... нельзя.

Уоршоу понимал, что время уходит. Через три дня подойдет уже перенесенная дата отлета, откладывать еще раз рискованно.

Но если они бросят Фолка тут, мгновенно распространится весть о шатающемся по Коллидору безумном землянине. Или просто о землянине, сошедшем с ума...

Что же делать?

— Терапия,— сказал Куллинан.

— У нас нет время на анализы. Три дня — вот все, что мы имеем.

— Я не имею в виду всеобъемлющее исследование. Можно вкатить ему наркотик, заблокировать враждебность к нам и вернуть его назад во времени, к воспоминаниям прошлого. Вдруг удастся обнаружить там что-то такое, что нам поможет?

Уоршоу вздрогнул.

— Гипноз?

— Называй это как угодно. Давай попытаемся понять, что именно выбило его из колеи, иначе плохо придется всем нам. Тебе, мне — и девушке.

— Думаешь, получится?

— Почему бы не попытаться? Ни один землянин в здравом уме никогда не вступит в сексуальные отношения с чужеземной женщиной. Да что там! У него не возникнет даже эмоциональной привязанности. Если мы выясним, что именно подтолкнуло Фолка к этому, мы попробуем разрушить эту явно невротическую фиксацию. Тогда он по доброй воле полетит с нами. Все это, конечно, имеет смысл обсуждать, если мы решим не оставлять его тут. Я категорически против того, чтобы увозить его в таком состоянии.

— Согласен.— Уоршоу вытер пот и бросил взгляд на Фолка, по-прежнему пребывающего в бессознательном состоянии после оглушающего лучевого удара.— Стоит попробовать. Если ты считаешь, что есть шанс на успех, приступай. Отдаю его в твои руки.

На губах психиатра заиграла улыбка.

— Другого пути нет. Раскопаем, что с ним произошло, а потом объясним ему. Тогда, уверен, броня даст трещину.

— Надеюсь,— сказал Уоршоу.— Теперь все в твоих руках. Разбуди его и заставь говорить. Ты умеешь это делать.


Когда Куллинан закончил свои приготовления, в каюте повисло плотное наркотическое облако. Фолк зашевелился и начал приходить в себя. Куллинан вручил Уоршоу ультразвуковой инжектор, наполненный поблескивающей прозрачной жидкостью.

Когда веки Фолка затрепетали, Куллинан склонился к нему и заговорил негромко, успокаивающим тоном. Тревожное выражение исчезло с лица Фолка, он обмяк.

— Сделай ему инъекцию,— прошептал Куллинан.

Уоршоу неуверенно приставил инжектор к загорелому предплечью Фолка. Коротко прожужжал ультразвук, проникая в кожу. Уоршоу ввел три кубика и отдернул руку.

Фолк негромко застонал.

Стрелки часов медленно бежали по кругу. Наконец набрякшие веки Фолка затрепетали, он открыл глаза и поднял взгляд, по-видимому, не отдавая себе отчета, где находится.

— Привет, Мэтт. Мы хотим поговорить с тобой,— сказал Куллинан.— Точнее, мы хотим, чтобы ты поговорил с нами.

— Хорошо.

— Не возражаешь, если мы начнем с твоей матери? Расскажи, что ты помнишь о ней. Вернись, так сказать, в прошлое.

— О моей... матери? — Просьба поставила Фолка в тупик, и он почти минуту молчал. Потом облизнул губы и спросил: — Что вы хотите знать о ней?

— Расскажи нам все,— попросил Куллинан.

Новая пауза. Уоршоу затаил дыхание.

Наконец Фолк заговорил.


— Тепло. Приятно. Возьми меня. Ма-ма-ма... Я один. Ночь, и я плачу. Я отлежал ногу, ее покалывают мурашки. Ночной воздух кажется холодным. Мне три года, я один. Возьми меня, мама! Я слышу, как мама спускается по ступеням. Мы живем в старом доме рядом с космодромом, где со свистом взлетают большие корабли. Сейчас приятный мамин запах обволакивает меня. Мама большая, розовая, мягкая. Папа тоже розовый, но от него не пахнет теплом. То же относится и к дяде. «Ау, ау, детка!» — говорит мама и прижимает меня к себе. Это хорошо. Меня клонит в сон. Через минуту-другую я усну. Я очень люблю мамочку.

— Это твои самые ранние воспоминания о матери? — спросил Куллинан.

— Нет. Мне кажется, есть еще более ранние... Темно. Темно, и очень тепло, и сыро, и приятно. Я не двигаюсь. Я один и не знаю, где я. Как будто плаваю в океане. В большом океане. Весь мир — один огромный океан. Здесь хорошо, очень хорошо. Я не плачу. Теперь во тьме возникают голубые иголочки. Цвета... самые разные... красный, зеленый, лимонно-желтый. И я двигаюсь! Боль, толчки и — господи! — становится холодно. Я задыхаюсь! Я упираюсь, но меня тащат отсюда! Я...


— Хватит! — поспешно сказал Куллинан и объяснил: — Родовая травма. Тяжелая вещь. Нет необходимости снова проводить его через это.

Уоршоу слегка вздрогнул и потер лоб.

— Продолжать? — спросил Фолк.

— Да.


— Мне четыре, снаружи дождик кап-кап. Как будто весь мир стал серым. Мамы и папы нет, я снова один. Дядя спускается по лестнице. Я его плохо знаю, но, кажется, он все время здесь. Мамы и папы часто нет. Когда я один, это все равно что попасть под холодный ливень. Здесь часто идут дожди. Я в кровати, думаю о маме. Хочу, чтобы она пришла. Мама улетела на самолете. Когда я вырасту, то тоже полечу на самолете куда-нибудь... где тепло и нет дождя. Внизу звонит телефон, дзинь-дзинь. Внутри головы у меня как будто экран, яркий, полный красок, и на нем я пытаюсь нарисовать мамино лицо. Но не получается. Я слышу голос дяди, низкий, бормочущий. Я решаю, что не люблю дядю, и начинаю плакать. Дядя здесь. Он говорит, что я слишком большой, чтобы плакать. Что я не должен больше плакать. Я говорю, что хочу к маме. Дядя делает недовольную гримасу, и я плачу еще громче. Ш-ш, говорит дядя. Успокойся, Мэтт. Ну вот, ну вот, малыш Мэтт. Он поправляет мне одеяло, но я молочу ногами и снова сбиваю его, потому что знаю, что это раздражает дядю. Мне нравится раздражать его, потому что он не мама и не папа. Однако на этот раз он не кажется раздраженным. Он просто поправляет одеяло и похлопывает меня по голове. Руки у него потные, и пот липнет ко мне. Хочу к маме, говорю я ему. Он долго глядит на меня сверху вниз. А потом говорит, что мама не вернется. Никогда не вернется, спрашиваю я? Да, говорит он. Никогда. Я не верю ему, но начинаю плакать, потому что не хочу, чтобы он понял, как сильно напугал меня. А где папа, спрашиваю я? Хочу папу. Папа тоже больше не вернется, говорит он. Я не верю тебе, говорю я. Я не люблю тебя, дядя. Я ненавижу тебя. Он качает головой и покашливает. Лучше научись любить меня, говорит он. У тебя теперь никого больше нет. Я не понимаю его, но мне не нравятся его слова. Ногами я скидываю с постели одеяло, и он снова накрывает меня. Я снова скидываю одеяло, и он бьет меня. Потом быстро наклоняется и целует меня, но пахнет он неправильно, и я начинаю плакать. Идет дождь. Хочу к маме, кричу я, но мама и правда больше не приходит. Никогда.

Фолк на мгновение замолкает и закрывает глаза.

— Она умерла? — подталкивает его Куллинан.

— Она умерла,— отвечает Фолк.— Они с папой погибли в авиакатастрофе, на обратном пути из Бангкока, где проводили отпуск. Мне тогда было четыре. Вырастил меня дядя. Мы с ним не очень хорошо ладили, и, когда мне испол нилось четырнадцать, он отдал меня в Академию. Там я провел четыре года, потом еще два года изучал технику и устроился на работу в «Земля-Импорт». Два года оттрубил на Денуфаре, потом перевелся на «Магиар», корабль коммандера Уоршоу, где... где...

Он резко умолк.


Куллинан бросил взгляд на Уоршоу и сказал:

— Он разговорился, и мы можем перейти непосредственно к делу.— Потом добавил, обращаясь к Фолку: — Расскажи, как ты встретился с Зетоной.


— Я один в Коллидоре, брожу по городу. Он огромный, беспорядочный, с забавными коническими домами и запутанными улицами, но, несмотря на внешнюю разницу, очень похож на Землю. Люди везде люди. Здешние жители странные, да, но у них одна голова, две руки и две ноги, что делает их больше похожими на людей, чем многих других чужеземцев, которых я видел. Уоршоу дал нам свободный день. Не знаю, почему я ушел с корабля, но я здесь, в городе, один. Один. Один, черт побери!.. Улицы здесь замощены, а пешеходные дорожки — нет. Внезапно я чувствую сильную усталость и головокружение. Сажусь на край тротуара, обхватываю голову руками. Чужеземцы просто проходят мимо, как люди в любом большом городе. Мама, думаю я. И потом: что со мной такое? Внезапно внутри взрывается огромное пустое одиночество, оно затопляет меня целиком, и я начинаю плакать. Я очень давно не плакал. Но теперь плачу, задыхаюсь, хриплю, слезы катятся по лицу и скапливаются в уголках рта. На вкус они соленые. Как будто идет дождь. Там, где меня ранило, возникает боль — начинается около уха и, словно голубое пламя, охватывает все тело до самых бедер. Чертовски больно! А ведь доктора говорили, что боли больше не будет. Обманули, значит. Одиночество кажется мне герметическим скафандром, в котором я замкнут, отрезан от всех. Мама, снова думаю я. Что-то внутри бормочет: «Веди себя как взрослый», но все тише и тише. Я продолжаю плакать и отчаянно хочу, чтобы мама снова была со мной. До меня внезапно доходит, что я практически не знал ее, не считая первых нескольких лет жизни. Потом возникает мускусный, немного тошнотворный запах, и я понимаю, что рядом кто-то из чужеземцев. Сейчасюн схватит меня за загривок и потащит прочь с общественного места, каким является улица, как слезливого пьянчужку. Достанется же мне от Уоршоу! «Ты плачешь, землянин»,— говорит ласковый голос. Коллидорианский язык вообще мягкий, текучий и прост в изучении, но эти слова звучат в особенности тепло. Я поворачиваюсь и вижу крупную женщину. Местную. Да, плачу, говорю я и отворачиваюсь. Большие руки опускаются мне на плечи, крепко сжимают их, и я вздрагиваю. Немного странное чувство — когда тебя касается чужеземная женщина. Она садится рядом и говорит: «Ты очень грустный». Так оно и есть, говорю я. «Почему тебе грустно?»Тебе не понять, говорю я, отворачиваюсь и чувствую, как снова начинают течь слезы, и она сильнее сжимает мне плечи. От ее запаха меня чуть не выворачивает наизнанку, однако через несколько мгновений я осознаю, что он сладковатый и в каком-то смысле приятный. На ней платье, делающее ее похожей на мешок с картошкой, от него исходит резкий запах, но она притягивает мою голову к своей большой теплой груди. «Как тебя звать, грустный землянин?» Фолк, говорю я. Мэтт Фолк. «Я Зетона,— говорит она.— Я живу одна. А у тебя есть кто-нибудь?» Не знаю, говорю я. Кажется. На самом деле я не знаю. «Но как можно не знать, есть у тебя кто-нибудь или нет?» — спрашивает она. Она отодвигает мою голову от своей груди, и наши взгляды встречаются. Чистая фантастика. У нее глаза, как тусклые половинки доллара. Мы смотрим друг на друга. Она протягивает руку и вытирает мои слезы. Она улыбается. Ну, я думаю, что это улыбка. Под носом у нее штук тридцать идущих по кругу бороздок, и это рот. Все бороздки сморщены и оттянуты, открывая блестящие зубы, похожие на иглы. Я снова перевожу взгляд на ее глаза, и на этот раз они не кажутся такими уж тусклыми. Они блестящие, как ее зубы, глубокие и теплые. Теплые. И запах у нее теплый. Вся она теплая. Я снова начинаю такать — прямо как маньяк какой-то, сам не знаю почему и что творится со мной. Ее образ расплывается, и мне кажется, что здесь сидит и баюкает меня земная женщина. Я смаргиваю слезы. Нет. Всего лишь безобразная чужеземка. Только она больше не безобразная. Она теплая и прекрасная, пусть на свой особенный лад. Если внутри меня что-то возражает, то этот голос едва слышен. Нет, пытается сказать тот голос, но потом обрывается и замолкает. Внутри раскрывается что-то странное. И я не препятствую этому. Раскрывается, словно цветок, роза или фиалка, и вместо ее запаха я чувствую запах этого цветка. Я обнимаю ее. Хочешь пойти ко мне домой, спрашивает она? Да, да, говорю я. Да!


Внезапно Фолк замолчал, глаза его остекленели и закрылись. Куллинан снова применил пистолет-глушитель, и напряженное тело парня обмякло.

— Ну? — хрипло спросил Уоршоу,— После этого рассказа я чувствую себя так, будто вывалялся в грязи.

— Вполне естественно,— ответил психиатр.— Отвратительнейшая история. И ты ведь ничего не понял?

Коммандер медленно покачал головой.

— Да. Почему он так повел себя? Влюбился в нее, ясное дело. Но почему?

Куллинан усмехнулся.

— Скоро поймешь. Но я хочу, чтобы здесь присутствовали еще двое, когда я снова возьмусь за него. Во-первых, эта девушка... а во-вторых, Сигстром.

— Доктор? За каким чертом?

— Если я не ошибаюсь, доктору будет интересно услышать продолжение.— Куллинан загадочно усмехнулся.— Пусть Фолк отдохнет, ладно? После такого долгого разговора он нуждается в этом.

— И я тоже,— заметил Уоршоу.


Когда Фолк снова вошел в наркотический транс, за ним наблюдали четверо. Уоршоу внимательно изучал лицо Зетоны в поисках той особенной теплоты, о которой говорил Фолк. И ему удалось разглядеть ее. Позади девушки сидел Сигстром, главный врач «Магиара», справа от него — Куллинан. Мэтт Фолк распростерся на койке в дальнем углу каюты, с раскрытыми, но невидящими глазами.

— Мэтт, ты меня слышишь? — спросил Куллинан.— Я хочу, чтобы ты снова вернулся в прошлое... Примерно на месяц назад. Сейчас ты на борту корабля. Выв конвертерном отсеке, ты и Дейв Мафф. Работаете с горячим материалом. Понимаешь меня?

— Да,— ответил Фолк.— Я знаю, что вы имеете в виду.

— Я в конвертерном отсеке АА, достаю торий из хранилища и загружаю его в реакторы. Должен же корабль двигаться. Со мной Дейв Мафф. Мы с ним хорошо сработались. С помощью ковшей мы небольшими порциями достаем торий и укладываем его в накопитель ядерного реактора. Это нелегко — приходится на расстоянии управлять механическими руками, но я не боюсь. Это моя работа, и я умею ее делать. Я думаю об этом Уоршоу. Ничего плохого о нем сказать не могу, но он меня раздражает. Смешно, как он напрягается каждый раз, когда нужно приказать кому-нибудь сделать что-то. Он напоминает мне дядю. Да, моего дядю. Очень похож на него. Уоршоу мне не нравится. Если бы он сейчас зашел сюда, я бы мог ударить его ковшом. Несильно, просто чтобы подпалить его шкуру. Черт знает зачем. Я всегда хотел треснуть дядю, тоже черт знает зачем. «Эй! — кричит Мафф.— Подрегулируй ковш номер два». Не волнуйся, говорю я. Мне не впервой иметь дело с этими малышками, с этими дурашками. Я, конечно, надежно защищен, но в воздухе странный запах, словно торий ионизирует его, и я спрашиваю себя: а может, что-то не так? Я поднимаю ковш номер два и сгружаю торий в реактор. Вспыхивает зеленый свет. Это значит, что торий уже внизу и во все стороны от него разлетаются нейтроны. Потом Мафф сигналит мне, я опускаю в хранилище ковш номер один и достаю еще тория. Мафф снова кричит, а потом ковш номер два, уже пустой, выходит из-под контроля. Большая рука описывает дугу в воздухе, и я вижу маленькие пальцы из искусно сочлененных металлических костей, которые несколько мгновений были сомкнуты на «горячем» тории-двести тридцать три. А теперь такое чувство, будто они вот-вот схватят меня. Я ору. Господи, как я ору! Я полностью теряю контроль над механизмом. Мафф тоже кричит и кидается к пульту управления, чтобы перехватить у меня рукоятку ковша. Но на пути у него я, застывший в оцепенении, и он не может прорваться. Потом механическая рука пробивает защитный экран, Мафф резко откланяется назад и падает на пол. Я по-прежнему стою неподвижно, словно окаменел. Застыл на месте. Маленькие пальцы вспарывают мне левую челюсть, и я кричу. Я горю. Металлическая рука проводит борозду вдоль всей левой стороны тела, и, хотя она едва касается меня, ощущение такое, будто плоть взрезает бритва. Боль такая, что я ее даже не чувствую. Нервы отключаются. Не передают сигнал мозгу. А потом боль захлестывает меня. Помогите! Я горю! Помогите!


— Хватит! — резко говорит Куллинан, и крик Фолка обрывается.— Перешагни через боль и иди дальше. Что произошло, когда ты очнулся?


— Голоса. Я слышу их над собой, когда начинаю прорываться сквозь пелену боли. Радиационный ожог, говорит низкий потрескивающий голос. Это док Сигстром. Док говорит: он ужасно обгорел, Леон. Не думаю, что выживет. Проклятье, говорит другой голос. Это коммандер Уоршоу. Он должен выжить, говорит Уоршоу. До сих пор я никогда не терял людей. За двадцать лет не потерял ни одного человека. Его поджарила рука дистанционного управления, говорит третий голос. Это психиатр Куллинан, по-моему. Он потерял управление, продолжает Куллинан. Очень странно. Да, думаю я. Очень странно. Я отключился всего на мгновение, и этот ковш будто ожил. Я чувствую, как волны боли разрывают тело. Такое ощущение, будто половины головы нет, а рука в огне. Если это ад, то где сера, спрашиваю себя я. Потом док говорит: надо попробовать питательную ванну. Что это за штука, спрашивает Уоршоу. Новая технология, отвечает док. Химиотерапевтическая инкубация. Погружение в раствор гормонов. Эту ванну используют на Земле в тяжелых случаях радиационных ожогов. Не думаю, что к ней когда-либо прибегали в космосе, но рано или поздно это должно было случиться. Он будет в невесомости, и гравитация не сможет осложнить ситуацию. Если это спасет его, говорит Уоршоу, я «за». Потом все снова расплывается. Разрывающая бок жгучая боль длится целую вечность. Время от времени я слышу, как разговаривают разные люди, чувствую, как меня переносят с места на место. В меня вставляют трубки и через них кормят. Интересно, на что я похож — с наполовину поджаренным телом? Внезапно ощущаю прохладное тепло. Понимаю, это звучит странно. Однако тут есть тепло и питание, но и прохлада тоже. Все это омывает меня и уносит боль из тела. Я даже не пытаюсь открыть глаза, но знаю, что вокруг тьма. Я полностью неподвижен в самом сердце тьмы, но тем не менее понимаю, что нахожусь на корабле, который мчится к Коллидору. Он охватывает меня со всех сторон, он защищает меня. Я внутри корабля, мягко покачиваюсь, и я в безопасности. Внутри чего-то внутри корабля. Колеса внутри колес, двери внутри дверей. Китайская головоломка, и я внутри. Мягкая жидкость омывает меня, проникает туда, где от жара порвались ткани и плоть пошла пузырями. Ласкает каждую клеточку, омывает орган за органом, и я начинаю выздоравливать. Я плаваю в океане. Тело быстро исцеляется. Боль исчезает. Я не замечаю, как вдет время. Одна минута незаметно сменяется другой, поток времени бесконечен, он баюкает меня в тишине и мраке. Вот оно, счастье, думаю я. Безопасность. Мир и покой. Мне здесь нравится. Меня со всех сторон окружает жидкость. Вокруг нее паутина из металлических полосок. Вокруг нее космический корабль в форме сфероида, а вокруг него вселенная. А что вокруг нее? Я не знаю, и мне все равно. Здесь я в безопасности, здесь нет ни боли, ни страха. Тьма. Полная, совершенная тьма. И еще безопасность, мягкость и тишина. Но потом... Что они делают? Что происходит? Голубые стрелы света на фоне тьмы, водоворот красок. Зеленый, красный, желтый. Вспыхивают огни, вызывая головокружение. Запахи, звуки, ощущения. Колыбель качается. Я совершаю движение. Нет — это меня вытаскивают. Наружу! Холодно, и я не могу дышать. Задыхаюсь! Пытаюсь сопротивляться, но они не отпускают! Они продолжают вытаскивать меня — наружу, наружу, наружу, в мир огня и боли! Я борюсь. Не хочу выходить. Но я ничего не могу с этим поделать. В конце концов оказываюсь снаружи. Я оглядываюсь. Надо мной две нечеткие фигуры. Я вытираю глаза и теперь вижу яснее. Уоршоу и Сигстром, вот кто это. Сигстром сияет. Ну, он замечательно исцелился, говорит он. Чудо, говорит Уоршоу. Просто чудо. Я дрожу. Хочу упасть, но уже и так лежу. Они продолжают говорить, а я в ярости начинаю плакать. Однако пути назад нет. Все кончено. Все, все кончено. И я ужасно одинок.


Голос Фолка внезапно оборвался. Уоршоу с трудом подавил позыв к рвоте. Лицо покрылось холодным липким потом. Он бросил взгляд на Сигстрома и Куллинана, тоже бледных и взволнованных. Позади них сидела Зетона. Как обычно, ее лицо ничего не выражало.

Затянувшееся молчание прервал Куллинан.

— Леон, ты был свидетелем того, что было раньше. Понимаешь, о чем он только что рассказал?

— Родовая травма,— безучастно ответил Уоршоу.

— Несомненно.—Сигстром провел дрожащими пальцами по густой копне седых волос,— Химиотерапия... для него это была материнская утроба. Мы поместили его в утробу.

— А потом вытащили оттуда,— сказал Уоршоу,— Можно сказать, приняли роды. И он отправился на поиски матери.

Куллинан кивнул на Зетону.

— И нашел ее.

Уоршоу облизнул губы.

— Ну, теперь мы знаем, в чем дело. И что предпримем?

— Мы записали все его откровения, пусть он прослушает их. Его разум поймет, что эти взаимоотношения с Зетоной — невротическая попытка взрослого человека, насильственно помещенного в искусственную утробу, найти свою мать. Как только это понимание поднимется из области, так сказать, подвала, то есть подсознания, на чердак, то есть в сознание, думаю, с ним все будет в порядке.

— Но ведь корабль и был его матерью,— сказал Уоршоу.— Именно в нем находился инкубационный резервуар... то есть материнская утроба.

— Корабль выбросил его из себя. Ваш образ слился для него с образом дяди и заменителем матери быть не мог. Он сам это говорил. Он отправился на поиски в другое место и нашел Зетону. Давайте дадим ему прослушать записи.


Много позже Мэтт Фолк по-прежнему сидел в каюте со всеми четырьмя. Он слушал собственный голос, излагающий события его жизни. И уже все осознавал.

Последовало долгое молчание, когда кончилась последняя запись, когда голос Фолка произнес: «Все, все кончено. И я ужасно одинок».

Эти слова повисли в воздухе. Потом Фолк сказал — холодным, напряженным, безжизненным голосом:

— Спасибо.

— Спасибо? — тупо повторил Уоршоу.

— Да. Спасибо за то, что открыли мне глаза, позволили увидеть то, что таилось в моей голове. Конечно... спасибо.

Лицо у него было угрюмое, полное горечи.

— Ты, конечно, понимаешь, что это необходимо,— заговорил Куллинан.— Понимаешь, зачем мы...

— Да, понимаю. И могу вместе с вами вернуться на Землю. Ваша совесть чиста.

Он перевел взгляд на Зетону, смотревшую на него с беспокойным любопытством, ясно отразившемся на ее широком лице. Фолк еле заметно вздрогнул, когда его взгляд встретился со взглядом девушки. Уоршоу заметил эту реакцию и кивнул. Терапия оказалась успешной.

— Я был счастлив,— продолжал Фолк.— Пока вы не решили, что должны заставить меня вернуться на Землю. Тогда вы прогнали меня через эту мясорубку, выбили из моей головы все заскоки, и... и...

Зетона грузно подошла к Фолку и положила руки ему на плечи.

— Нет,— пробормотал он и отпрянул от нее.— Неужели ты не понимаешь, что все кончено?

— Мэтг...—начал Уоршоу.

— Не называйте меня Мэттом, капитан! Я больше не в материнской утробе, я снова член вашего экипажа.— Он обратил на Уоршоу грустный взгляд.— У нас с Зетоной было что-то хорошее, теплое и прекрасное, но вы уничтожили это. Разбитую чашку не склеить. Ладно. Теперь я готов вернуться на Землю.

Не добавив ни слова, он покинул каюту. Уоршоу сумрачно посмотрел на Куллинана, на Зетону и опустил взгляд.

Он боролся, чтобы сохранить Мэтта Фолка, и победил... или нет? Формально — да. Но вот что касается духа... Фолк никогда не простит ему содеянного.

Уоршоу пожал плечами, вспомнив слова из инструкции: «Коммандер должен относиться к члену своего экипажа как отец к собственному ребенку».

Нет, он не допустит, чтобы печальные глаза Фолка расстраивали его. Огорчение парня было вполне предсказуемо.

Ведь ни один ребенок не прощает родителям того, что его вытащили из материнской утробы.

— Пойдемте со мной, Зетона,— обратился Уоршоу к крупной, загадочно ухмыляющейся чужеземной девушке.— Я отведу вас в город.


Зачем?
© Перевод А. Орлова

Проведя на Капелле-ХХII шесть месяцев, мы длинными прыжками отправились на другой край Галактики, где во лбу созвездия Скорпиона горит звезда по имени Дскубба. Восемь планет были осмотрены и классифицированы, собранные материалы подготовлены к передаче на Землю. После этого мы отправились дальше, Брок и я.

Из гиперпространства мы вышли у альфы Павлина, ярчайшей звезды этого созвездия — если смотреть с Земли. Альфа оказалась лишенной планет, если не считать шара в метановой атмосфере, покрытого грязью, на орбите радиусом в миллиард миль. Определив объект исследований как бесперспективный, мы ненадолго задумались.

Среди нас двоих существует разделение труда: Брок координирует процесс, а я занимаюсь деталями, въедливо и дотошно. Ему целое, мне частности. Так работаем вместе уже одиннадцать лет. За спиной у нас семьдесят восемь звезд и сто шестьдесят три планеты. И конца, в общем, не видно.

Пока мы висели в пустой и безвидной серости гиперпространства, Брок предложил:

— Маркаб.

— Альфа Пегаса? Да ну... Этамин.

К сожалению, гамма Дракона не слишком интересовала моего напарника.

— Тогда колесо,— Брок пригладил костлявой рукой ежик волос.

— Хорошо,— кивнул я.— Колесо.

Колесо это наш проводник. Трехмерная карта Галактики, подробная и сверкающая. Когда я тронул переключатель, сорвавшийся со стены лучик света заиграл на звездном диске. Взявшись за рукоятку, Брок раскрутил колесо: два, три, четыре, пять оборотов — стоп. В луче со стены блеснула Альфекка.

— Альфекка, стало быть,— кивнул Брок.

Альфекка. Сделав запись в журнале, я начал вводить координаты для гиперпространственного привода.

— Не смогли прийти к согласию...— Брок нахмурился,— По такому элементарному вопросу, как следующий пункт назначения.

— Хорошо. Разъясняй. Истолковывай. Проливай свет. Какую закономерность ты здесь видишь?

— Несогласие ради несогласия это нездорово,— мрачно объявил Брок.— В конфликте есть творческое начало, но не в таком бессмысленном. Вот что меня тревожит.

— Мы слишком долго мотаемся по Галактике,— предположил я.— Разорвем контракт, уволимся из корпуса исследователей, вернемся на Землю. Будем жить.

— Нет! — поспешно возразил побледневший Брок.— Ни в коем случае.

Из гиперпространства мы вышли вблизи Альфекки, яркой звезды в окружении четырех планет. Брок в это время решат задачи по матанализу, потея при взятии каждого интеграла. Глядя в толстое кварцевое стекло обзорного иллюминатора, я считал планеты.

— Четыре. Раз, два, три, четыре.

Минуту я смотрел на худое лицо Брока, плохо скрывавшее боль и напряжение.

— Выбери какую-нибудь,— потребовал он.

— Я? Зачем?

— Просто выбери.

— Альфекка-два.

— Отлично! Садимся. Не возражаю и не спорю. Слышишь, Хаммонд? Я хочу высадиться на Альфекке-два.

Брок улыбнулся, показав зубы, нехорошо блестя глазами. Впрочем, так и надо. Устраняя первопричину конфликта и смягчая напряжение, Брок поступал правильно. Когда двое живут на корабле одиннадцать лет, иначе нельзя.

Спокойно и тщательно запеленговав Альфекку, я ввел данные в компьютер и запустил программу посадки. Такова стандартная процедура, именно так мы с Броком приземлялись уже сто шестьдесят три раза.

Ожил ионный привод, и мы устремились «вниз». Альфекка поднялась навстречу бледно-зеленой игле корабля, снижавшегося кормой вперед.

Посадка прошла нормально. Я пометил место на карте — крупно написал «164». Мы надели скафандры. Брок замешкался у входа в шлюзовую камеру, разглаживая лиловую ткань скафандра и подтягивая ремни. Губы его нервно подергивались; прозрачный шлем не скрывал ни страха, ни усталости.

— Ты скверно выглядишь,— сказал я.— Может, не будем торопиться с прогулкой?

— А может, сразу вернемся на Землю? — горько возразил Брок.— Жить в муравейнике, дышать серыми помоями? Нетуж, пошли.

Он нажал на кнопку, и дверь шлюза откатилась в сторону.

В шлюзовой камере, а потом в лифте Брок упорно молчал, отводя глаза. Жаль, что я лишен его дара улавливать закономерности: наверняка ему было плохо уже давно и неспроста.

Но я не находил для этого никаких причин, хотя за одиннадцать лет должен бы изучить Брока, как самого себя или лучше. Однако я ничего не понимал. Вслед за Броком я спрыгнул на грунт.

Начался исследовательский этап сто шестьдесят четвертой экспедиции.

Тускло-оранжевая равнина простиралась до самого горизонта. На сухой каменистой почве росли редкие деревья с голыми стволами и синеватой корой; по земле стлались зеленые узловатые лианы.

Больше ничего.

— Еще одна пустая планета,— сказал я.— Сто восьмая из ста шестидесяти четырех.

— Не делай поспешных выводов. Нельзя судить о мире по нескольким акрам. Было бы ошибкой считать планету ледяной пустыней, высадившись на полюсе. Недостаточно данных для установления закономерности.

— Знаешь, даже я заметил одну закономерность: планета не населена. Уж больно здесь тихо.

— Готов согласиться,— рассмеялся Брок.— Но не забывай Адхару-одиннадцать.

Да, Адхара, старая маленькая планета, засыпанная песком. Невысокие дюны, медленно перетекающие на запад вокруг экватора. Мы еще шутили о пустынном мире, где живут только не знающие покоя дюны. Когда отчет уже отправили сквозь гиперпространство на Землю, на восточном континенте обнаружился крохотный оазис, где воздух был напоен ароматами волшебного сада. Ничего похожего на остальную Адхару. В кристальном озере плавали чешуйчатые твари, а поддеревом, обремененным плодами, спал старый ленивый дракон...

— Сейчас Адхара, наверное, кишит туристами,— вздохнул я.— Хотя наш исправленный отчет остался неопубликованным. Мне все же кажется, нам не стоило сообщать о том оазисе на Землю. Было бы куда вернуться, когда устанем исследовать Галактику.

— Устанем? — Брок резко обернулся,— А разве ты уже не устал, Хаммонд? Одиннадцать лет и сто шестьдесят четыре планеты.— Брок отщипнул побег толстой кожистой лианы.

Вот она, закономерность... Я покачал головой, уходя от разговора.

— Не сейчас, Брок. Надо работать.

Для высадки существует стандартная процедура. Собранные статистические данные вносятся в земной каталог исследованных миров — гигантский каталог.

«ГРАВИТАЦИЯ - 1,02g. СОСТАВ АТМОСФЕРЫ - аммиак/двуокись углерода, тип аЬ7, непригодна для дыхания. ПЛАНЕТАРНЫЙ ДИАМЕТР - 0,87. РАЗУМНАЯ ЖИЗНЬ - отсутствует».

Стандартные формы, стандартные анализы, стандартные пробы фунта. Деятельность первопроходца давно стала рутиной.

Первая вылазка заняла около трех часов. Галька на склонах невысоких холмов неприятно скрипела под подошвами тяжелых ботинок. Альфекка стояла высоко над горизонтом, а корабль ни разу не исчез из виду.

Говорили мы только по необходимости: если людей объединяет столько воспоминаний, болтовня ни к чему. Когда за спиной одиннадцать лет и сто шестьдесят четыре планеты, достаточно сказать «Фомальгаут» или «тета Эридана» — и образы прошлого потянутся безмолвной многочасовой процессией.

Альфекка-П пока не обещала ничем запомниться. Здесь точно не будет такого восхода лун, как на Фомальгауте-VI, когда пять сотен лун торжественно поднимаются в небо стройной вереницей, сверкая каждая своим цветом. Четыре года назад нас поразило это зрелище, и оно не поблекло до сих пор. Но мертвый — или пока не оживший — мир Альфекки-II не задержится в нашей памяти.

Брок, однако, лишь копил желчь. Закономерность? Мне было очевидно, что в глубине его рассудка неотвратимо зреет некий вопрос.

Вопрос всплыл на четвертый день. Четыре дня на Альфек-ке-П. Четыре дня созерцания узловатых зеленых лиан. Четыре дня наблюдений за тем, как сонно делятся простейшие в лужах — похоже, единственная форма животной жизни на планете.

— Зачем? — Глядя мне в глаза, Брок задал вопрос, который вообще не следует задавать.

Семя этого безответного вопроса упало на благодатную почву одиннадцать лет и сто шестьдесят четыре планеты назад. Я только что закончил Академию, длинный остроносый мальчишка двадцати трех лет, многих раздражавший своим педантизмом.

Должен сказать, мне очень не нравилось, когда меня называли педантом. Еще меня обвиняли в «тевтонской неуклюжести», даже одна девушка. Когда наши отношения с этой девушкой подошли к неизбежному концу, я объявил, негодующе глядя на ее носик, усыпанный веснушками:

— В моих жилах не течет ни капли тевтонской крови! Мое имя, по всей видимости, имеет скандинавское происхождение. Если бы ты взяла на себя труд подумать...

Тут она влепила мне пощечину.

Вскоре я встретился с Броком. Уже тогда, в двадцать четыре года, он был таким же, каким я знаю его сейчас. Суровый, внешне неприветливый, смуглый, на дне темно-синих глаз прячется беспокойство и неуверенность. Брок никогда не называл меня тевтоном. Если я, бывало, извлекал из памяти какой-нибудь забавный пустяк, он смеялся, но в смехе всегда сквозило уважение.

Мы оба недавно закончили Академию, обоим хотелось свершений. У Брока это было написано на лице, и я наверняка смотрел такими же голодными глазами. На Земле для нас не было ничего, кроме тесноты, грязи и толп народа, а в небе каждую ночь издевательски мерцали и манили звезды — если им удавалось пробиться сквозь смог и зарево городов.

Мы всегда были вместе. Снимали на двоих комнату в Аппалача-Норт, сидели за одним столом в библиотеке, делились электронными книгами и музыкальными записями, а иногда и возлюбленными. Вот так и вышло, что спустя восемь недель после моего двадцать третьего дня рождения и за семь недель до двадцать четвертого дня рождения Брока мы доехали до центра города, где располагалось управление внешних исследований.

Там нас встретил, улыбаясь, добродушный человек с протезом ноги (он сам этим похвастался) и искусственной левой рукой воскового цвета.

— Это меня на Сириусе-четыре отделали,— объяснил он.— Но я исключение: исследовательские экипажи странствуют годами, и ничего им не делается. Маккиз и Хогмуг летают уже двадцать шесть лет, пока это рекорд. Сообщения идут каждые несколько месяцев, а ребята уходят все дальше от Земли.

— Хорошо,— кивнул Брок.— Что там нужно подписать? Давайте бумаги.

Первым расписался Брок. Я поставил ниже свой лихой росчерк и аккуратно сложил пакет документов в трех экземплярах, чтобы передать его нашему полусинтетическому вербовщику.

— Замечательно! Великолепно! Добро пожаловать в корпус!

Ветеран протянул нам руки: Броку правую, волосатую, мне левую, восковую. Я стиснул ее, гадая, чувствует ли он силу моего пожатия.

Три дня спустя мы покинули Землю. С тех пор как сама идея уйти родилась в наших головах, ни Брок, ни я ни на минуту не остановились, чтобы задать себе ядовитый вопрос: «Зачем?»

Мы вступили в корпус, мы оставили Землю. Мотив не указан или неизвестен. Мы одиннадцать лет без передышки странствовали от одного диковинного мира к другому. Привыкли и почти перестали удивляться.

На четвертый день пребывания на Альфекке-II Брок сломался. Мучительная боль вырвалась наружу. Короткое слово, сказанное шепотом в корабельной лаборатории, разрушило одиннадцать лет бесцветного покоя.

Я смотрел Броку в глаза долго, не меньше полминуты. Облизнув губы, спросил:

— Что ты имеешь в виду, Брок?

— Ты прекрасно знаешь.

В его голосе не было раздражения. Брок сообщал мне очевидную истину.

— Об одном только мы не спрашивали себя одиннадцать лет, поскольку знали, что ответа не найти. Мы ведь любим узнавать ответы. Так зачем же мы здесь, на Альфекке? Для чего за спиной у нас сто шестьдесят три планеты?

— К чему этот разговор, Брок? — Я пожал плечами.

За бортом солнце поднималось к зениту, а мне было холодно и першило в горле, будто аммиачная атмосфера просачивалась внутрь.

— К чему? Ну да, можно ничего не говорить. Можно позволить этому гноиться еще одиннадцать лет. Ладно. Раз уж вырвалось само — давай решим сейчас. Нам не нравилось на Земле, поэтому мы улетели. Так?

Я кивнул.

— Но это плохой ответ на вопрос,— продолжал Брок,— Что тут исследовать? Зачем блуждать от планеты к планете? Нигде нельзя дышать, нигде нет ни людей, ни городов. На Ригеле-пять есть зеленые крабы, на Кафе — песчаные рыбы. Какого черта мы ищем, Хаммонд?

— Может, себя? — спросил я очень тихо и спокойно.

— Не мути воду,— презрительно скривился Брок.— Мы ищем себя? Да мы стараемся себя потерять.

— Неправда!

— Лучше признайся...

За кварцевым иллюминатором на каменистой земле, усыпанной щебнем, вились грубые лианы, почти как древесные стволы. Они шевелились, вяло и неуклюже.

— Мы покинули Землю, потому что не сумели приспособиться. Слишком людно и слишком грязно для наших деликатных натур. Выбор у нас был простой: либо спрятаться в собственную раковину лет на восемьдесят, либо сбежать к звездам. Мы сбежали. Но здесь никого нет, кроме нас двоих.

— Мы хорошо приспособились друг к другу,— заметил я.

— И что с того? Сможем ли мы вписаться в земное общество? Вот ты, например, хочешь обратно? Помнишь ту команду, Мак-киза и Хогмута? Они вернулись на Землю после тридцати трех лет в космосе. Согласно отчету, крыша у них поехала через восемь минут после посадки.

— Хорошо, вот тебе вопрос попроще: с чего ты вдруг решил ныть? Именно сейчас. Мог бы сдержаться.

— Попроще? Видишь ли, это часть того же самого вопроса. Я нашел ответ, и он мне не нравится. Мы здесь потому, что на Земле нам ничего не светит. Мы там не справимся.

— Ерунда!

— Ерунда? — Брок кисло улыбнулся.— Ладно, предложи что-нибудь другое. Хаммонд, мне действительно нужен ответ. Немедленно.

— Почему бы нам не выпить? — кивнул я в сторону синтезатора.

— Потом. Когда закончу искать ответ.

В моей голове детали происходящего понемногу сложились в четкую картину. Брок, всегда полагавшийся на себя, Брок, вечно уверенный в себе, исчерпал до дна свою самодостаточность, заглянув слишком глубоко.

— В восемь лет мне пришло в голову спросить отца, что находится за пределами вселенной,— сказал я.— Ну, если вселенная содержит по определению все на свете, что лежит за ее пределами? Отец посмотрел на меня, рассмеялся и посоветовал об этом не думать. Но не получилось: я размышлял до глубокой ночи и проснулся с головной болью. До сих пор не знаю, что там, снаружи.

— Вселенная бесконечна,— насупился Брок.— Она замыкается на себя.

— Вполне возможно. Но я все думал об этом. Меня беспокоила Первопричина. Беспокоила, пока не повзрослел.

— Или пока не освоил растительный образ жизни,— ядовито улыбнулся Брок.— Укоренился в болоте своего невежества и сидишь тихо, потому что вырываться на свободу слишком больно. Угадал?

— Ты ошибся, Брок. Я вступил в корпус исследователей.

День подошел к концу. Я заснул в гамаке и увидел сон, яркий и неприятный. На следующее утро сон долго не хотел отпускать меня, оставшись наростом на теле реальности.

Брок хмуро молчал до самого вечера, и долгая пешая прогулка по унылой «тундре» не улучшила его настроения. Набрав код на панели, он взял пару коктейлей, поставил диск Сибелиуса, воткнул наушник в ухо и мрачно уставился в темнеющее небо за стеклом иллюминатора. У Альфекки-II нет луны, потому ночь здесь черна, как в космосе, только звезд гораздо меньше из-за мутной атмосферы.

Помню, что я наконец задремал. Слева хрипло дышал Брок, и моя сила воли растворилась в полусне, я не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой. Когда я погрузился еще глубже, пришли сны.

Наверное, их породило горькое замечание Брока о том, что я «укоренился в болоте своего невежества».

Я освоил растительный образ жизни в буквальном смысле. Пустил материальные корни в почву, оставаясь самим собой.

Приковал себя к месту помимо желания.

Пойманный за ноги, я не мог вырваться, как ни старался. Оставалось только размышлять.

В воздухе качались руки — или ветки?

Я прикован.

Корчась, я мечтал достать до каменной гряды на горизонте, продвинуться хотя бы на ярд, хотя бы на дюйм. Тщетно. Меня зажало в могучем капкане с бархатными челюстями. Ни боли, ни мучений, ни возможности пошевелиться. Я просто врос в землю.

Я проснулся, мокрый от пота. Брок спал в своем гамаке — кажется, мирно. Хотелось рассказать о кошмаре, но я не стал его будить.

И в конце концов заснул опять.

Без сновидений.


Будильник зазвонил в семь ноль-ноль, почти за час до рассвета.

Брок встал сразу. В полусне мне слышалось, как он расхаживает по каюте. Продолжит ли он вчерашнее, думал я, стряхивая с себя остатки пережитого. Будет ли снова жадно искать ответа? Будет ли исходить желчью?

Надеюсь, что нет. Если Брок сломается, нашему экипажу конец. После одиннадцати лет совместной работы другой партнер мне не нужен.

— Хаммонд? Ты проснулся?

Вчерашнего раздражения в его голосе не было, но появились другие нотки. Неясные, пугающие.

— А? Ага.— Я зевнул,— Набери там... закажи мне завтрак. Пожалуйста.

— Уже сделано. Вылезай из мешка да иди-ка сюда. Посмотри.

Неуклюже вывалившись из гамака, я потряс головой, прикидывая, куда идти.

— Ты где, Брок?

— У окна на втором уровне. Есть на что посмотреть.

По винтовой лестнице я поднялся на обзорную площадку. Брок, смотревший в иллюминатор, не обернулся.

— Знаешь, какой странный сон мне приснился? — начал я.

— Ерунда. Ты сюда посмотри,— перебил Брок.

Поначалу я не заметил ничего особенного. Пестрый ландшафт вроде бы не изменился: оранжевая каменистая почва, темно-синие деревья, путаница зеленых лиан, утренний сумрак. Через мгновение я понял свою ошибку: надо смотреть не так далеко.

Извиваясь, вверх по корпусу полз шишковатый зеленый канат, едва видимый с правой стороны иллюминатора. Лиана — других канатов здесь нет.

— Весь корабль оплели, я проверил,— сообщил Брок.— Ночью выползли, как змеи, и намотались где только можно. Наверное, решили, что мы туг навсегда и можно использовать нас в качестве опоры, как те деревья.

Со смесью гадливости и восхищения я смотрел на грубую кору и нежные присоски, державшие лианы на гладком металле обшивки.

— Любопытно,— заметил я,— Скажи, что это не нападение внеземных чудовищ!

Надев скафандры, мы вышли, чтобы посмотреть на «атаку» снаружи. На расстоянии ста ярдов корабль выглядел дико. Плавные обводы были обезображены зелеными щупальцами, выброшенными из толстого комля поблизости. Побеги, лежавшие на грунте, шевелились и пытались ухватить нас — пока безуспешно.

Припомнив сон, я не без колебаний решился рассказать его Броку.

— Врос в землю? — рассмеялся он.— В то самое время, когда лианы делали свое дело? Многозначительное совпадение.

— Возможно,— кивнул я, задумчиво разглядывая крепкие стебли,— Нам лучше перелететь в другое место. Еще немного, и мы не сможем оторваться.

— Мы сможем оторваться, даже если корабля под лианами не будет видно.— Опустившись на колени, Брок мял в пальцах зеленый отросток.— У главного привода черт знает какой запас тяги...

Щелкнула плеть.

Узкий отросток лианы поднялся в воздух и обвился вокруг талии Брока. Щелк! Щелк!

Как ожившая веревка, как покрытая древесной корой змея, лоза охватила моего друга. Отступив на шаг, я застыл. Брок не то удивился, не то обрадовался.

— Знаешь, у нее силенок хватает!

Он криво улыбнулся, пораженный тем, что примитивное существо способно ограничить его свободу передвижения. Еще немного, и улыбка превратилась в гримасу боли.

— Сжимается...— прошипел он.

Лиана дернулась в направлении родного дерева, и Брок потерял равновесие. Некоторое время он балансировал, размахивая руками, на левой ноге, неуклюже отставив правую. Жилистая лиана рванула еще раз...

Брок упал.

Я приплясывал рядом, уворачиваясь от невинных с виду нежных побегов. Выбрав момент, я наступил на лозу, удерживавшую Брока за талию, ухватился за ее конец, потянул. Брок напрягся, отталкивая стебель от себя; зеленая змея ослабила хватку.

— Отпускает,— прохрипел Брок,— Еще немного!

— Лучше схожу за бластером,—сказал я.

— Нет! Мало ли что может случиться, пока тебя не будет. Меня пополам могут разорвать. Тяни!

Я потянул. Лоза упиралась, извиваясь, но вместе мы ее одолели. Лиана обмякла и откатилась в сторону, оставив Брока в покое.

Он поднялся на ноги и стоял, растирая поясницу.

— Больно?

— Нет, скорее потрясение от неожиданности. Тропизм — гормональная реакция со стороны растения. Каким-то образом мне удалось послать сигнал. Химический, наверное.

Брок разглядывал притихшую лозу с уважением.

— На нас и раньше нападали,— заметил я.— Альфераз-три.

— Помню.

Действительно, такое не скоро забудешь. Адские джунгли. Уверен, перед нашими глазами возникла одна и та же картина: желто-коричневое животное размером с козу поднимается в воздух, намертво схваченное коренастым деревом. Еще мгновение, и оно проваливается в пасть хищного растения...

А через несколько секунд отросток подхватил меня. Брок успел выстрелить из бластера, и только поэтому меня не съели.

На корабль мы вернулись через люк, еще не перекрытый лианами — ближайшая вилась всего в нескольких футах. Когда Брок снял скафандр, обнаружилась красная полоса вокруг туловища.

— Растение попыталось...

— Убить меня? — усмехнулся Брок.

— Нет. Оно хотело отправиться в дорогу. Узнать, что там, за холмами.

— Как это? — Брок нахмурился.

— Пока не уверен. Закономерности не по моей части, но картина вырисовывается. Брок, я начинаю понимать! У меня есть ответ на твой вопрос!

— Давай, давай,— потирая поясницу, подбодрил меня Брок.— Можешь думать вслух.

— Мой сон, плюс твои слова, плюс эти лианы внизу,— начали, неторопливо расхаживая по каюте.— Растения, они и есть растения: где их корни, там они останутся навсегда. Можно раскачиваться, виться, но не более того.

— Можно расти в длину.

— Разумеется. Но не до бесконечности. До другой планеты им не дотянуться. Они надежно прикованы к месту. А представь, Брок, что у них есть мозги.

— Какое это имеет отношение к...

— Имеет. Допустим, эти лианы разумны. Им хочется путешествовать, но не судьба. И вот одна из них скручивает тебя, рассвирепев от зависти.

— Понимаю,— кивнул Брок.— Без корней мы запросто летаем куда захотим. Сто шестьдесят четыре планеты, и по каждой можно гулять сколько угодно.

— Зачем? Тебе нужен ответ? Пожалуйста! — Я перевел дыхание.— Знаешь, почему мы странствуем? Ради чего исследуем планеты? Не потому, что хотим от кого-то сбежать. Не потому, что какая-то сила толкает изнутри. Просто мы можем, и этого достаточно. Зачем? Да затем, что для нас это возможно!

— То есть мы особенные.— Лицо Брока смягчилось.— Мы способны перемещаться с места на место, и это привилегия человечества. Вот что, оказывается, делает людей людьми.

Сказанного достаточно. После одиннадцати лет вместе не надо подробно проговаривать каждую мысль. Ясно, чему так позавидовали цепкие лианы: нашей подвижности.

Покинув Альфекку-II, мы исследовали другие планеты системы и отправились дальше, в направлении от Земли. Настолько далеко, насколько нас мог забросить гиперпространственный прыжок. А потом снова, от солнца к солнцу, не останавливаясь.

С Альфекки-II мы прихватили сувенир: лиана, обвившаяся вокруг корабля, держалась так крепко, что не оторвалась на старте. Она вырвала корни из почвы и ушла с нами в пространство. Через некоторое время мы устали смотреть на мертвую лозу. Брок вышел наружу в скафандре и оторвал лиану от обшивки. Толкнул ее несильно, и она полетела к звезде.

Покинув родной мир, лоза добилась, чего хотела,— пеной собственной жизни. Пересекая межзвездные пропасти, мы всегда будем помнить об этом.


Мир тысячи красок
© Перевод Б. Жужунавы


Когда Джолвар Холлинред обнаружил, что сидящий напротив него стройный бледный молодой человек отправляется в Мир тысячи красок, чтобы пройти Испытание, он усмотрел в этом блестящую возможность для себя. И в этот момент судьба стройного бледного молодого человека была решена.

Худые пальцы Холлинреда сомкнулись на фляжке, он устремил взгляд на своего визави.

— Испытание, говорите?

Молодой человек застенчиво улыбнулся.

— Да. Надеюсь, я готов. Я ждал много лет — и теперь вот он, мой главный шанс.

Он уже слегка перебрал сладкого ликера: в глазах появился стеклянный блеск, язык выбалтывал то, о чем разумнее было бы помолчать.

— Мало званых, еще меньше избранных,— задумчиво сказал Холлинред.— Позвольте угостить вас.

— Нет, я...

— Это будет честь для меня. Не каждый день возникает возможность угостить допущенного к Испытанию.

Усыпанной драгоценностями рукой Холлинред сделал знак роботу, и тот принес еще две фляжки. Холлинред проколол одну и послал ее по полированной поверхности стола молодому человеку, а другую, не открывая, зажал в руке.

— Извините, запамятовал ваше имя,— сказал он.

— Дерверан Марти. Я с Земли. А вы?

— Джолвар Холлинред. Оттуда же. Путешествую от мира к миру в интересах своего бизнеса. Сегодня вот оказался на Ниприоне.

— И какой у вас бизнес?

— Торгую драгоценностями.

Холлинред продемонстрировал сверкающую коллекцию на своих пальцах. Там были морфокопии, не оригиналы, хотя обнаружить это позволил бы только тщательный химический анализ. Однако Холлинред сомневался, что кто-то станет рубить ему руку из-за такой выставки.

— Я был клерком,— заговорил Марти.— Но это в прошлом. Теперь я на пути в Мир тысячи красок, чтобы пройти Испытание! Испытание!

— Испытание! — эхом повторил Холлинред, приветственным жестом поднял так и не вскрытую фляжку и сделал вид, что осушил ее.

По ту сторону стола Дерверан Марти закашлялся, когда ликер потек по горлу. Он поднял взгляд, пьяно улыбнулся и причмокнул губами.

— Когда отбывает ваш корабль? — спросил Холлинред.

— Завтра в полдень. «Звездный скиталец». Жду не дождусь. Просто дымлюсь от нетерпения из-за этой остановки на Ниприоне.

— Не сомневаюсь. Может, перекинемся в вист, чтобы скоротать время? — спросил Холлинред.


Спустя час в номере отеля Холлинреда Дерверан Марти лежат на мозаичном карточном столе, все еще сжимая в руках горсть восковых карт. Сложив руки на груди, Холлинред внимательно изучал тело.

Они были примерно одного роста, он и мертвец, и химиотермическая маска изменит лицо Холлинреда в достаточной мере, чтобы он сошел за Марти. Он включил воспроизведение последних фрагментов магнитофонной записи их разговора.

— Не хотите еще выпить, Марти?

— Наверно, нет, старина. Похоже, я уже пьян. Нет, пожалуйста, не наливайте мне. Я же сказал, что не хочу... ну ладно. Хватит, хватит. Спасибо.

Последовала пауза, потом негромкий стук — это тело Марти упало на стол под воздействием быстродействующего яда, расслабившего его синапсы. Улыбаясь, Холлинред переключил магнитофон на запись и сказал, подражая Марти:

— Наверно, нет, старина. Похоже, я уже пьян.

Он снова включил воспроизведение, критически вслушиваясь в звучание своего голоса и, для сравнения, голоса Марти, мягкого и жизнерадостного. Очень похоже. Еще немного постараться, и он почти достигнет совершенства. Включив голосовой анализатор, Холлинред пропустил через него голос Марти, а потом сам произнес те же слова.

Голоса совпадали до третьего десятичного знака. Достаточно, чтобы обмануть самый чувствительный детектор; три десятичных знака — обычное изменение голоса любого человека в течение дня.

Существовала пустячная проблема расхождения в весе на несколько граммов, но это можно будет легко исправить завтра утром в гимнастическом зале. Что касается манеры жестикулировать, Холлинред не сомневался, что сумеет имитировать Марти: он почти четыре часа внимательно приглядывался к молодому клерку.

Закончив приготовления, он отступил и посмотрел в зеркало. Бросил последний взгляд на собственное лицо — теперь он его не увидит, пока не пройдет Испытание. Надел маску и превратился в Дерверана Марти.

В ванной он отмотал большой кусок бумажного полотенца и обернул тело Марти. Взвесил труп, добавил еще немного обертки, чтобы вес Марти в точности сравнялся с весом Джолвара Холлинреда. Облачился в одежду Марти, натянул на юношу свою и, с грустной улыбкой глядя на такие убедительные, но дешевые копии драгоценностей, надел свои кольца на уже окостеневающие пальцы Марти.

— Вот и все,— пробормотал он и отнес тело к утилизатору.— Прощай, старина! — с чувством воскликнул Холлинред и ногами вперед подтолкнул Марти с края ската.

Покойник поехал вниз, медленно и почти грациозно устремляясь к всеядной глотке атомного конвертора глубоко в недрах пересадочной планеты Ниприоц.

Холлинред инстинктивно отвернулся от утилизатора. Собрал карты, поставил на место ликер и вылил в утилизатор остатки отравленного напитка.

«Удивительная вещь — атомный конвертор»,— с удовольствием отметил он про себя.

К этому моменту тело Марти уже распалось на молекулы, которые совсем скоро разделятся на атомы, а в дальнейшем — на субатомные частицы. В течение часа от главного доказательства преступления не останется ничего, кроме множества протонов, электронов, нейтронов, и будет невозможно сказать, какой из двух людей в номере отправлен в утилизатор, а какой остался в живых.

Холлинред еще раз включил магнитофон, записал свою версию голоса Марти и прогнал ее через анализатор. Все те же три десятичных знака; неплохо. Он уничтожил магнитофонную ленту.

Нажал кнопку коммуникатора и сказал:

— Я хочу сделать сообщение о смерти.

На экране возникло бесстрастное лицо робота.

— Да?

— Несколько минут назад Джолвар Холлинред, у которого я был в гостях, скончался от острой эмболии. Он потребовал, чтобы в случае смерти его тело было немедленно уничтожено, что я и сделал.

— Ваше имя?

— Дерверан Марти. Допущенный к Испытанию.

— Допущенный к Испытанию? Вы последний, кто видел Холлинреда живым?

— Совершенно верно.

— Клянетесь, что переданная вами информация точна и правдива?

— Клянусь,— ответил Холлинред.


Дознание длилось недолго и прошло гладко. Слою допущенного к Испытанию не подвергается сомнению. Холлинред описал все подробности их встречи в точности так, как их описал бы Марти. Регистрационный журнал утилизатора проверили и выяснили, что во время, указанное свидетелем, была утилизирована масса, равная весу Холлинреда. На этом дознание завершилось. Холлинред сказал чиновникам, что до сегодняшнего дня не был знаком с торговцем драгоценностями и судьбой его имущества не интересуется, после чего был отпущен.

Поскольку умерший не оставил завещания, его имущество отходило галактическому правительству.

«Какая разница, пускай»,— сказал себе Холлинред, прикладывая руку в плотно прилегающей химиотермической перчатке к дверной пластинке номера Дерверана Марти. Теперь он Дерверан Марти, допущенный к Испытанию. А когда пройдет Испытание, какое значение для него будет иметь потеря нескольких миллионов кредитов?

На следующий день псевдо-Дерверан Марти с легким сердцем покинул номер, чтобы проследовать на борт «Звездного скитальца» для путешествия к Миру тысячи красок.

— Тяжелая история. Вчера этот господин умер у вас на глазах, сэр.— Клерк за стойкой отеля сочувственно посмотрел на него.— Надеюсь, это не повлияет на исход Испытания.

Холлинред одарил его слабой улыбкой.

— Конечно, это был шок — такая внезапная смерть. Но я уже пришел в себя и готов к Испытанию.

— Удачи вам, сэр.

Холлинред покинул отель и по наклонному пандусу зашагал к кораблю.

Стюард у люка для пассажиров проверял идентификационные карточки каждого. Холлинред с небрежным видом вручил ему свою. Стюард ввел ее в компьютер и сделал Холлинреду знак встать под пучок световых лучей: его внешность сравнивали с подробным описанием на идентификационной карточке.

Он ждал, весь в напряжении. Наконец механизм перестал вибрировать, и бесстрастный голос произнес:

— Идентификация подтверждена. Дерверан Марти, входите.

— Все в порядке, как и следовало ожидать,— сказал стюард,— Купе номер одиннадцать. Роскошное, должен заметить. Однако допущенные к Испытанию этого заслуживают. Желаю вам удачи, сэр.

— Спасибо.— Холлинред улыбнулся.— Не сомневаюсь, она мне понадобится.

Он вошел в корабль. Купе и впрямь оказалось роскошным, и Холлинред, человек бережливый, изумленно присвистнул при виде его. Оно имело восемь футов в высоту и почти двенадцать в ширину и обеспечивало полное уединение, с непрозрачным экраном в дверном проеме. Стены были красиво задрапированы занавесками из черной синтетической пены с Равенсмака-VIII, противоперегрузочное кресло защищено золотистой бриозоной. Положение допущенного к Испытанию давало такие привилегии, которых покойный Дерверан Марти наверняка никогда не имел в своей частной жизни — как и Джолвар Холлинред.

В 11.43 из-за дверного экрана послышался звон колокольчиков. Холлинред излишне нервно соскочил с кресла и сделал экран прозрачным. Снаружи стоял один из членов экипажа.

— У вас все в порядке, сэр? Взлетаем через семнадцать минут.

— Все отлично,— ответил Холлинред.— Жду не дождусь, когда окажусь на месте. Сколько времени займет полет?

— Прошу прощения, сэр, но эта информация не разглашается. Желаю приятного полета. Если что, без колебаний вызывайте меня.

Архаичная манера речи этого человека позабавила Холлинреда, и он улыбнулся.

— Никаких колебаний, не беспокойтесь. Огромное спасибо.

Он снова сделал дверной экран непрозрачным и вернулся в кресло.


Ровно в двенадцать двигатели «Звездного скитальца» начали тяжело пульсировать. Бледно-зеленый свет над дверью купе на мгновение ярко вспыхнул, сигнализируя о старте. Холлинред вытянулся в противоперегрузочном кресле.

Спустя мгновение последовал толчок ускорения. Заработала антигравитационная защита, и по мере ее воздействия сила давления уменьшалась. Вскоре Холлинред снова почувствовал себя вполне комфортно. Увеличив угол наклона кресла, он устремил взгляд за иллюминатор.

Ниприон быстро уменьшался, и вот уже не осталось ничего, кроме усеянного золотыми и серыми точками шара, плывущего в пространстве, смутно различимого сквозь облака атмосферы. Приземистое металлическое здание отеля было уже не разглядеть.

Холлинред мысленно переключился на предстоящее Испытание. Он мало знал о нем — на удивление мало, учитывая то обстоятельство, что желание пройти его подтолкнуло Холлинреда к убийству. Он знал, что Испытание проводится раз и кандидаты отбираются по всей Галактике. Место, где оно происходит, называется Миром тысячи красок, но его точного расположения никто из обычных людей не знал.

Что касается самого Испытания, его природа тоже неизвестна — поскольку тот, кто его выдержал, уже не возвращался из Мира тысячи красок. Некоторые неудачники вернулись, однако их разум был тщательно очищен от воспоминаний об этой планете. Победители же не возвращались никогда.

Значит, природа Испытания покрыта тайной. Относительно награды известно лишь, что она превосходит все самые смелые чаяния любой души. Победители не просто не возвращаются в свой родной мир — они уже не хотят туда возвращаться.

Естественно, многие люди игнорировали Испытание: дескать, пусть другие принимают в нем участие. Однако миллионы, миллиарды по всей Галактике пытались пройти предварительный отбор. И раз в пять лет шесть-семь из них оказывались избранными.

Джолвар Холлинред не сомневался, что выдержит Испытание, хотя трижды потерпел неудачу на предварительных экзаменах и был навсегда отстранен от дальнейшего участия. Экзамены были просты; их было трудно даже назвать экзаменами в обычном смысле слова. Они сводились к интенсивному сканированию сознания. На каком-то этапе триггерная схема выдавала «да» или «нет».

Если «да», сканирование продолжалось. В итоге по всей Галактике лучевой связью рассылалось сообщение о том, что соискатели нынешнего года избраны.

Холлинред угрюмо смотрел в космическую тьму. Его отстранили несправедливо. Он так хотел получить неизвестную награду, а ему отказали в самом праве бороться за нее. И когда перед ним возник шанс в виде Дерверана Марти, Холлинред не устоял перед искушением и воспользовался этой возможностью.

И теперь он на пути к цели.

Конечно, рассуждал он, ему позволят пройти Испытание, даже если обнаружат, что он самозванец. А если его допустят, он победит, нет сомнений. Он всегда добивался того, чего хотел, и нет никаких причин, чтобы сейчас это изменилось.

Лицо Холлинреда под маской Дерверана Марти напряженно застыло. Он грезил о том, что пройдет Испытание, победит — и наступит конец долгим годам скитаний и тяжкого труда.


Голос за дверью произнес:

— Мы прибыли, господин Дерверан. Пожалуйста, откройте.

Холлинред заворчал, поднялся с кресла и открыл дверь. Там его ждали три темнолицых космонавта.

— Где мы? — нервно спросил он.— Полет окончен?

— Мы доставим вас на планету, где проходит Испытание, сэр,— ответил один из космонавтов.— «Звездный скиталец» на орбите, но садиться он не будет. Следуйте за нами.

— Хорошо.

Они перешли в спасательную шлюпку, представляющую собой тонкий серый цилиндр около тридцати метров в длину, сели в противоперегрузочные кресла и пристегнулись. Иллюминаторов здесь не было, и Холлинред испытал неприятное ощущение замкнутого пространства.

Шлюпка бесшумно заскользила по катапультирующему каналу, пронеслась через весь «Звездный скиталец» и вырвалась в космос. Холлинреда вжало в кресло, когда шлюпка сделала плотный разворот и устремилась вниз, влекомая притяжением мощного гравитационного поля.

Потом шлюпка остановилась. Холлинред лежал без движения, стуча зубами от волнения.

— Успокойтесь, сэр. Поднимайтесь и выходим.

Ему помогли встать и бережно провели через шлюзовую камеру. Его ноги онемели.

— Удачи вам, сэр! — пожелал за спиной голос, в котором послышалась нотка зависти.

Буйные волны красок хлынули на него со всех сторон.

Он стоял в центре того, что больше всего походило на лунный кратер: уходящие вверх края выглядели как круглая, покрытая трещинами массивная стена. Почва под ногами была скалистая, красновато-коричневая, кое-где раскрошившаяся, лишенная растительности.

В небе ярко пламенело единственное солнце — голубовато-белая звезда типа А. И это солнце никак не могло создавать такое половодье красок.

Казалось, что скалистая почва испускает длинные узкие ленты всех оттенков, окрашивая далекую стену оливково-серым, светло-вишневым и темно-зеленым. Всевозможные краски плавали в воздухе, который то мерцал струями ярко-розового, то вспыхивал алым, то пульсировал безупречно белым.

Глаза Холлинреда медленно приспосабливались к буйству красок. Мир тысячи красок, так называют эту планету? Явная недооценка. Здесь сотни тысяч красок. Миллионы. Миллиарды. Бесконечно разнообразные оттенки смешивались, создавая все новые и новые цвета.

— Ты Дерверан Марти? — спросил голос.

Вздрогнув, Холлинред оглянулся. Возникло чувство, будто с ним говорит одна из цветных лент. Вон та: коричневая лента глубокого, насыщенного тона, без устали вращающаяся перед ним.

— Ты Дерверан Марти? — повторил голос, исходящий, как окончательно стало ясно Холлинреду, от коричневой ленты.

Он почувствовал, что это святотатство — лгать в мире такой удивительной красоты, и испытал искушение сказать правду. Однако это можно сделать и позже.

— Да. Я Дерверан Марти.

— Приветствую тебя, Дерверан Марти. Испытание вскоре начнется.

— Где?

— Здесь.

— Прямо здесь?

— Да,— ответила коричневая лента.— Твои соперники уже собрались.

Сощурившись, Холлинред устремил взгляд в сторону далекой стены. Да, так и есть — он разглядел крошечные фигурки, стоящие далеко друг от друга по краю кратера. Одна, две, три... всего их было семь, включая его самого. Всего семь, и это со всей Галактики!

Рядом с каждым из шести остальных покачивалось цветовое пятно. Холлинред разглядел великана с квадратными плечами из одного из Внутренних миров, окруженного ободком ярко-оранжевого. Слева от него стояла грациозная женщина, похожая на сильфиду,— скорее всего, с одного из миров Дабха, одетая чисто символически, как это принято у ее народа, однако укрытая от любопытных взглядов чистейшим голубым сиянием. Были и другие. Холлинред желал им удачи. Он знал, что выиграть может каждый, и теперь, когда давняя вожделенная цель была совсем рядом, ни на кого не держал зла. Его затопило чувство жалости к покойному Дерверану Марти, принесенному в жертву ради того, чтобы Джолвар Холлинред смог оказаться в этом месте в это время.

— Дерверан Марти,— произнес голос,— ты избран среди людей Земли, чтобы принять участие в Испытании. Этой чести удостаиваются немногие. Мы, обитатели этого мира, надеемся, что ты высоко оцениваешь ее.

— Конечно,— робко ответил Холлинред.

— Мы сами когда-то удостоились той награды, которой ты добиваешься,— продолжал голос,— Некоторые из нас входили в состав первой экспедиции, открывшей этот мир тысячу сто лет назад. Видишь ли, в нашем теперешнем состоянии жизнь не ограничена сроками. Другие появились позднее. Бледно-фиолетовая лента слева и выше тебя — победитель предыдущего состязания. Здесь, в Мире тысячи красок, мы можем предложить редчайший дар: полную гармонию сознания. Мы существуем вне физического тела как поток фотонов. Нам доступна полная свобода и вечное наслаждение. Раз в пять лет мы увеличиваем свою численность за счет соискателей со всей Галактики. Мы хотим поделиться с другими тем, что доступно нам,— и будем рады приветствовать их в нашей среде.

— Вы имеете в виду,— потрясенно спросил Холлинред,— что все эти лучи света... когда-то были людьми?

— Да, пока не присоединились к нам. Больше они не люди. Это и есть та награда, которую получает победитель.

— Понимаю.

— Тебе не обязательно принимать участие в состязании. Тот, кто попал в наш мир и решил остаться в материальном состоянии, возвратится домой, а его воспоминания о том, что он здесь видел и слышал, будут стерты. Кроме того, его разум будет свободным и счастливым до конца жизни. Что ты выбираешь?

Холлинред помолчал, скользя потрясенным взглядом по пламенеющим краскам, освещающим этот суровый скалистый мир. Потом он ответил:

— Я остаюсь.

— Хорошо. Испытание вот-вот начнется.


Коричневая лента устремилась от Холлинреда вверх и там, в небе, присоединилась к своим товарищам, находящимся в беспрестанном движении. Напряженно замерев, Холлинред ждал, что произойдет дальше.

«Вот ради чего я убил человека»,— подумал он и задумался над тем, о чем рассказывала коричневая лента.

Очевидно, много сотен лет назад исследовательская экспедиция наткнулась в дальнем уголке вселенной на уникальный природный феномен. Возможно, это произошло случайно: они набрели на озеро света, которое дематериализовало их, превратило в танцующие бессмертные полоски красок. Однако это получило продолжение.

Вся система Испытания была развита для того, чтобы позволить и другим людям войти в это уникальное сообщество, сбросить оковы плоти и жить в виде чистой энергии. Пальцы Холлинреда задрожали; да, понимал он, ради такого стоило убить!

Можно понять, почему предусмотрительные люди отвергают это предложение: они предпочитают сохранить смертные тела, вернуться в родной мир и прожить отведенный им срок.

«Но не я!»

Он вскинул голову, ожидая начала Испытания. Его быстрый ум находился сейчас на пике своих способностей; Холлинред чувствовал, что готов ко всему, что может обрушиться на него. Он сомневался, был ли среди прибывавших в Мир тысячи красок хотя бы один кандидат, исполненный такой же решимости победить?

Скорее всего, нет. Большинство из них получили право на участие по чистой удаче — просто ментальное сканирование вскрыло в их сознании какие-то таинственные качества, приемлемые для обитателей здешнего мира. Им не пришлось прикладывать никаких усилий, чтобы попасть в число номинантов. Им не пришлось ради этого убивать.

А Холлинред сам пробил себе путь в этот мир — и был полон решимости победить.

Он ждал.

Коричневая полоска отделилась от искрящейся разноцветной массы над головой, спустилась и веретеном завертелась перед ним.

— Испытание вот-вот начнется, Джолвар Холлинред.

Он вздрогнул. За прошедшую неделю он так слился с личностью Дерверана Марти, что собственное имя практически исчезло из сознания.

— Значит, вы знаете,— сказал он.

— Знаем с того самого момента, как ты оказался здесь. Это прискорбно; мы хотели бы видеть среди нас Дерверана Марти. Но раз уж ты здесь, мы подвергнем тебя Испытанию как Джолвара Холлинреда.

Это как раз то, что нужно. Обман рано или поздно обнаружился бы, и Холлинред не хотел добиваться победы или терпеть поражение под чужой личиной.

— Выйди на середину кратера, Джолвар Холлинред,— скомандовала коричневая лента.

Холлинред медленно двинулся вперед. Прищурившись, чтобы лучше видеть сквозь разноцветный туман, он разглядел, что остальные шесть претендентов делают то же самое. Они встретились в центре,

— Испытание начинается,— произнес новый, гораздо более звучный голос.

Итак, их семеро. Холлинред оглянулся. Здесь был гигант с одного из Внутренних миров... с Фонделфора, сейчас это стало ясно. Рядом почти обнаженная сильфида с Дабха, а бок о бок с ней — обитатель Алфераза-VII с одним сверкающим фасеточным глазом во лбу.

Те, кто производил отбор, широко раскинули свои сети. Холлинред увидел еще одного землянина, темнокожего, с блестящими глазами, и существо с Денеба-IX, приземистое и мускулистое. Шестой испытуемый представлял собой колышущийся шар с десятого мира Спики. Седьмым был он, Джолвар Холлинред, странник с Земли.

Круглая диадема фиолетового света над их головами начала излагать условия Испытания.

— Каждый из вас получит в свое распоряжение тот или иной цвет. Он будет спроецирован перед вами в форме шара. Ваша задача — смешать семь красок в одну. Если получится, сможете присоединиться к нам.

— Можно узнать, какова цель Испытания? — холодно спросил Холлинред.

— Суть нашего сообщества — гармония... полная гармония всех и внутренняя гармония тех временных союзов, которые возникают в определенных ситуациях. Естественно, если вы, семеро, неспособны достигнуть гармонии даже в этом очень ограниченном смысле, то полная гармония для вас тем более недоступна. Тогда вы будете отвергнуты.

Несмотря на недовольные нетерпеливые взгляды товарищей-соискателей, Холлинред задал новый вопрос:

— Значит, вы оцениваете нас как союз? Как единое целое?

— И да, и нет,— ответил голос.— А теперь Испытание.

К своему удивлению, Холлинред увидел, как из его руки вырвалась струя краски и повисла перед ним в виде черного шара, темнее мрака космоса. Первой реакцией был шок; потом Холлинред осознал, что может контролировать окрашенный шар, заставлять его двигаться.

Он оглянулся по сторонам. Перед каждым из его товарищей схожим образом повис сгусток цвета. У гиганта с Фонделфора красный, у девушки с Дабха оранжевый, алферазианин изумленно глядел на вращающийся шар темно-желтого цвета, землянин — на зеленый, спиканин — на лучисто-фиолетовый и денебец — на шар жемчужно-серого цвета.

Холлинред перевел взгляд на свой черный шар. Ему показалось, что голос над ним прошептал:

— У Марти был бы голубой шар. Теперь спектр разрушен.

Он выбросил эти слова из головы и подтолкнул свой шар в центр круга; то же самое сделали остальные.

Цвета встретились, столкнулись, завертелись колесом и, казалось, даже заискрились. А потом начали вращаться, образуя парящую в воздухе сияющую арку.

Холлинред ждал, затаив дыхание. Казалось, его черный шар был противопоставлен остальным шести. Красный, оранжевый, желтый, зеленый, фиолетовый. Жемчужно-серый шар денебца дружественно окутывал все другие краски — кроме Холлинреда. Черный шар висел отдельно.

Потом, к его удивлению, оранжевый шар девушки-дабхианки начал меняться. Сама она стояла напряженно, закрыв глаза. Ее тело было обнажено, по коже струился пот. Оттенок ее оранжевого шара смещался в сторону серого цвета у денебца.

С остальными происходило то же самое. Один за другим они достигали контроля над своим цветом — сначала спиканин, потом алферазианин.

«Почему я так не могу?» — в ярости думал Холлинред.

Он напрягался, стараясь изменить оттенок своего черного, но ничего не получалось. Остальные цвета уже почти смешались, продолжая вращаться; преобладал серый, но это был не серый денебца, а другой, ближе к белому. Охваченный нетерпением, Холлинред удвоил усилия; для победы группы было необходимо, чтобы его упрямый черный смешался с остальными.

— Черный по-прежнему в стороне,— произнес кто-то.

— Мы не выиграем, если его не будет с нами.

Сейчас темное пятно резко выделялось на фоне нарастающей молочной белизны остальных. Не осталось и намека на первоначальные цвета, все они изменились, кроме черного. Холлинред истекал потом; его цвет был единственным, в своем упорстве лишающим других возможности пройти Испытание.

— Черный все еще не с нами,— произнес напряженный голос.

— Черный — цвет зла,— сказал другой.

— Черный это вообще не цвет,— заявил третий.— Черный это отсутствие цвета. Белый включает в себя все цвета.

И четвертый добавил:

— Черный не дает нам стать белым.

Холлинред переводил взгляд с одного кандидата на другого, безмолвно взывая к ним. От усилия на лбу у него выступили вены, но черный оставался таким, каким был, и не смешивался с остальными.

Сверху донесся голос наблюдателя, в котором внезапно зазвучали обвиняющие нотки:

— Черный — цвет убийства.

Вторя ему, девушка с Дабха почти пропела эти ужасные слова:

— Черный — цвет убийства.

— Разве можно позволить, чтобы среди нас находился убийца? — спросил денебец.

— Ответ очевиден,— сказал спиканин, кивнув на непокорный мазок черного, пятнающий почти белый шар в центре группы.

— Нужно изгнать убийцу до того, как Испытание закончится,— проворчал великан с Фонделфора и с угрожающим видом двинулся в сторону Холлинреда.

— Смотрите! — в отчаянии воскликнул Холлинред.— Взгляните на красный!

Шар великана откололся от серого и стал стремительно, очень заметно чернеть.

— Значит, так действовать нельзя.— Великан остановился.— Мы должны сделать это вместе, или все потерпим неудачу.

— Держитесь от меня подальше,— сказал Холлинред.— Это не моя вина, что...

Но они уже схватили его — четыре пары рук, две когтистые лапы, два извивающихся щупальца. Холлинред почувствовал, что его поднимают в воздух. Стараясь вырваться, он отчаянно извивался, но они продолжали поднимать его...

... а потом с силой бросили на суровые, жесткие камни.

Он лежал и чувствовал, как жизнь покидает тело. Он знал, что для него все кончено,— и глядел, как остальные вернулись на свои места и снова образовали круг. Черного больше не было.

Глаза Холлинреда стали закрываться, но он еще успел увидеть, как шесть цветов смешались в один. Теперь, когда они изгнали убийцу из своей среды, ничто не препятствовало им слиться в гармонии. Жемчужно-серый превратился в чистейший белый — единство всех цветов. Когда это произошло, угасающий взгляд Холлинреда зафиксировал, как все шестеро выскользнули из тел и устремились вверх, к собратьям, парящим в небесах в половодье сияющих красок. 


Два сапога — пара
© Перевод Т. Гинзбург

Был первый день вербовки на этой планете, и у снятого мной в аренду бюро очередь растянулась на сотни футов. Я видел, слышал и обонял ее, идя сюда из отеля.

Трое моих людей, Очинлек, Стеббинс и Ладлоу, шли впереди, прикрывая меня, как щитом. Вглядываясь в просветы между ними, я оценивал улов. Здесь были представлены экзоты всех размеров и форм, всех цветов и структур, и каждый мечтал о контракте с Корриганом. В Галактике полным-полно диковинных созданий, но едва ли найдется хоть один вид, способный противиться соблазну выставить себя напоказ.

— Запускай их по одному,— велел я Стеббинсу. Я прошмыгнул в бюро, сел за стол и приготовился к приему претендентов.

Планета называлась Мак-Тэвиш-IV (если пользоваться официальным каталогом) или Хрин (если пользоваться местным названием). Про себя я думал о ней как о Мак-Тэвише-IV, а публично именовал Хрином. Я за то, чтобы ладить с туземцами.

Напротив моего окна торчал большой, объемный, яркий транспарант: «ТРЕБУЮТСЯ ВНЕЗЕМНЫЕ!» Мы еще за месяц до прибытия сюда подняли рекламную шумиху, наводняя Мак-Тэвиш-IV такой, к примеру, чепуховиной: «Хотите посетить Землю — самый изысканный и восхитительный мир в Галактике? Хотите иметь хороший заработок, короткий рабочий день, удовольствие от волнующего шоу на романтической Терре? Если вы инопланетянин, у вас есть надежда попасть в Институт морфологии Корригана. Нужны только нормальные экзоты. С третьего по пятый день десятого месяца Дж. Ф. Корриган лично будет проводить отбор. Впредь до 2937 года он не посетит Каледонию Кластер, так что не зевайте! Спешите! Вам может открыться богатая и чудесная жизнь!»

Подобная трескотня, переведенная на полтысячи языков, приносит свои плоды. И Корригановский институт имеет огромный успех у публики. А как же иначе? Он ведь единственное достойное место, где земляне могут поглазеть на других обитателей Вселенной.

Раздался звонок. Очинлек почтительно доложил:

— Первый претендент готов к приему, сэр.

— Пусть он, она или оно войдет.

Дверь отворилась, и я увидел робкого экзота на веретенообразных ножках с двойными коленками. Это было кругленькое желто-зеленое создание величиной с баскетбольный мяч. Пять рук с двойными локтевыми суставами равномерно распределялись вокруг всего его туловища. Один глаз без век был на темечке, а пять — с веками — по одному на каждой руке. Портрет этот дополнял большой, широко раскрытый беззубый рот.

— Вы мистер Корриган? — раздался неожиданно зычный бас.

— Да,— Я потянулся за бланком анкеты.— Прежде всего мне необходимо получить некоторую информацию о...

— Я с Регула-два, — солидно прогудел он, прежде чем я успел достать бланк,— Мне не нужен специальный уход, и я не разыскиваюсь за нарушение закона какой-либо планеты.

— Ваше имя?

— Лоуренс Р. Фицджералд.

Я кашлянул, стараясь скрыть изумление.

— Вы не могли бы повторить?

— Охотно. Лоуренс Р. Фицджералд. «Р» — это от Раймонда.

— Но ведь при рождении вас не могли так назвать.

Существо, не сходя с места, сделало полный оборот вокруг своей оси: на его планете это эквивалентно улыбке смущения.

— Моего прежнего имени больше не существует. Отныне и навсегда я Лоуренс Р. Фицджералд. Я, понимаетели, террафил.

Он, можно сказать, был уже принят. Остались только некоторые формальности.

— Вам понятны наши условия, мистер Фицджералд?

— Я буду экспонирован в вашем институте. Вы оплачиваете мои услуги, транспортировку и прочее. Продолжительность ежедневной экспозиции не больше одной трети звездных суток.

— А оклад... э-э... пятьдесят галактических долларов в неделю.

Сферическое создание восторженно захлопало руками — тремя с одной стороны и двумя — с другой.

— Чудесно! Наконец я увижу Землю! Я принимаю условия!

Я вызвал Лаалоу и условным сигналом сообщил ему, что экзот согласен на половинную плату, и Ладлоу увел его подписывать контракт.

Я усмехнулся, довольный собой. Нам требовался зеленый уроженец Регула; имевшийся у нас представитель этой планеты уволился четыре года назад. Но то, что он был нужен нам, вовсе не значило, что мы должны переплачивать ему. Такой поклонник Терры, который даже переименовал себя на земной лад, пошел бы к нам и даром, а то еще и сам заплатил бы за возможность попасть на Землю. Совесть не позволяет мне по-настоящему эксплуатировать экзотов, но и привычки швыряться деньгами у меня нет.

Следующим претендентом был тучный урсиноид с Альдебарана-IX. У нас таких урсиноидов было вдоволь, мы были обеспечены ими на несколько десятилетий вперед, так что я в две минуты от него отделался. За ним последовал пухлый синекожий гуманоид с планеты Донована, весивший пятьсот фунтов при росте четыре фута. Парочка таких созданий у нас уже была, но публике эти веселые толстяки по нраву. Я отфутболил его Очинлеку для контракта по умеренной ставке.

Затем явился потрепанный паук с Сириуса, искавший не столько работу, сколько милостыню. Чего у нас действительно перебор — это таких вот серебристых пауков. Я спровадил его за полминуты, не дав ему ни гроша. Не терплю попрошаек.

Поток претендентов не оскудевал. Хрин расположен в самом центре Каледонии Кластер, на перекрестке межзвездных дорог. И мы не напрасно рассчитывали на обильный урожай.


Изоляционизм, утвердившийся с конца XXIX века, помог мне после нескольких лет стажировки на карнавалах в системе Бетельгейзе стать преуспевающим владельцем Института Корригана. В 2903 году Всемирный конгресс объявил Терру заповедником, недоступным для внеземных существ.

Раньше каждый мог посетить Землю. Но с тех пор как ворота захлопнулись, инопланетянин, чтобы попасть туда, должен был сделаться экспонатом научной коллекции — попросту говоря, зверинца.

Зверинец — вот что на самом деле представляет собой Институт морфологии Корригана. Но мы не отлавливаем экзотов; мы зазываем их, и они летят к нам тучами. Каждому хочется хоть разок повидать Землю, а это для них единственный путь.

Коллекция у нас не очень большая. Перед этой экспедицией мы имели 690 экзотов, представляющих 298 внеземных высокоразвитых форм жизни. Моя цель — иметь 500 таких форм. Тогда я смогу сидеть спокойно, и пусть конкуренты догонят меня, если смогут!

После часа напряженной работы мы имели одиннадцать новых контрактов. За то же время мы отвергли дюжину урсиноидов, пятьдесят рептилий — аборигенов Хрина, семь пауков с Сириуса и не меньше девятнадцати хлородышащих проционитов в скафандрах.

К сожалению, мне пришлось отказаться и от предложенного хринским агентом уроженца Веги, который украсил бы нашу коллекцию. Эти четырехсотфутовые и страшные на вид экзоты — по натуре кроткие и милые создания, но поди прокорми такого, если ему ежедневно надо подавать буквально тонны свежего мяса.

— Примем еще одного,— сказал я Стеббинсу,— чтобы до ланча иметь для ровного счета дюжину.

Он как-то странно поглядел на меня и кивнул. Вошел следующий претендент. Я окинул его долгим и пристальным взглядом, а потом посмотрел еще раз, не понимая, что это за шутки. Насколько я мог судить, он был самым натуральным землянином.

Вошедший, не дожидаясь приглашения, сел напротив меня и закинул ногу на ногу. Высокий, необычайно худой, со светло-голубыми глазами и пепельными юл осами, он, несмотря на чистую и достаточно приличную одежду, выглядел довольно убого. Заговорил он на обыкновенном земном языке:

— Я насчет места в вашей коллекции, мистер Корриган.

— Здесь какое-то недоразумение. Нас интересуют только инопланетяне.

— Я Илдвар Горб с планеты Ваззеназз-тринадцать.

Я и сам не прочь иногда подурачить публику, но не люблю, чтобы дурачили меня.

— Вот что, приятель, я занят и мне не до шуток. Не рассчитывайте также и на мою щедрость.

— Я пришел не за подаянием. Я ищу работу.

— Тогда поищите ее в другом месте. И не отнимайте у меня времени. Вы такой же землянин, как и я сам.

— Я никогда не был ближе чем в двенадцати парсеках от Земли,— невозмутимо заявил он.— Я представитель единственного в Галактике вида, идентичного земному. Ваззеназз-тринадцать — малоизвестная планета в Крабовидной туманности. Случайно эволюция пошла там по тому же пути, что и на Земле. Так разве я не подхожу для вашего цирка?

— Нет. И это не цирк. Это...

— Научный институт. Простите, я обмолвился.

Было что-то привлекательное в этом наглом мошеннике. Должно быть, я угадал в нем родственную душу. Поэтому и не выгнал его взашей, а даже подыграл ему:

— Где это вы в вашем захолустье научились так хорошо говорить по-английски?

— Я не говорю. Я телепат, но я не читаю чужие мысли, я проецирую свои. Я передаю вам символы, а уж вы преобразуете их в слова.

— Ловко, мистер Горб! — Я с усмешкой покачал головой.— Вы мастак на выдумки, но я на них не куплюсь. Для меня вы просто Сэм Джонс или Фил Смит, севший на мель вдали от родины. Вам нужен бесплатный проезд на Землю. Не выйдет! Спрос на экзотов с Ваззеназза-тринадцать в данный момент отсутствует. Прощайте, мистер Горб!

Он нацелил на меня палец и сказал:

— Вы совершаете большую ошибку. Я для вас находка. Представитель неизвестного доселе вида, ничем не отличающегося от земного! Посмотрите на мои зубы. Ну чем не человеческие? И...

Я отшатнулся от его разинутого рта.

— Прощайте, мистер Горб!

— Я ведь прошу у вас только контракта, Корриган. Это не так уж много. Я буду прекрасным экземпляром. Я...

— Прощайте, мистер Горб!

С укоризной поглядев на меня, он встал.

— Я думал, вы человек с головой, Корриган. Подумайте хорошенько. Может, вы пожалеете о своей поспешности. Я загляну сюда еще разок, чтобы дать вам возможность исправить ошибку.

Когда дверь за ним закрылась, я невольно улыбнулся. Это был лучший финт, какой я когда-либо видел: человек притворяется инопланетянином, чтобы получить работу!

Но, отдавая ему должное, я не намеревался уступать. Нет планеты Ваззеназз-XIII, и во всей Галактике только один человеческий род — на Земле. Нужна была по-настоящему серьезная причина, чтобы я обеспечил попавшему в беду землянину бесплатный проезд домой.

Я не знал тогда, что еще до исхода дня у меня появится такая причина. Вместе с полным коробом неприятностей.


Первый предвестник беды возник после ланча в образе каллерианина. Я завернул уже трех новых урсиноидов, нанял какое-то мыслящее растеньице с Майцена и отказал чешуйчатому псевдоармадилу из созвездия Дельфина. Едва этот опечаленный армадил выкатился, как ко мне без доклада ворвался каллерианин.

Огромный даже для своего вида — примерно девяти футов ростом и с тонну весом,— он прочно расставил свои три ноги, вытянул в каллерианском приветствии массивные руки и гаркнул:

— Я Валло Хираал, полноправный гражданин Каллера-четыре. Вы немедленно подпишете со мной контракт.

— Садитесь, полноправный гражданин Хираал. Я привык сам принимать решения.

— Вы обеспечите мне контракт!

— Может, все-таки присядете?

Он угрюмо отозвался:

— Я постою.

— Как угодно.

В моем столе имелись некоторые замаскированные приспособления: с иными собеседниками без этого не обойтись. Я сжал пальцами спуск разбрызгивателя, просто на всякий случай.

Каллерианин стоял неподвижно. Все они волосатые создания, а этот был весь покрыт жесткой, густой шерстью, точно голубым ковром. Только сквозь две дырочки в сплошном меховом покрывале злобно горели глаза. На посетителе был национальный наряд: короткая юбочка, пояс и неизменный у этого народа бластер.

Я сказал:

— Вы должны понять, полноправный гражданин Хираал, нашему институту не требуется больше нескольких представителей одного вида. В частности, каллериане нам сейчас не нужны, потому что...

— Вы возьмете меня, или у вас будут неприятности!

Я развернул перед ним инвентарную опись, в которой значилось уже четверо каллериан, то есть больше чем достаточно.

Глаза-бусинки сверкнули еще ярче.

— Да, у вас четверо представителей клана Вердрокх! И ни одного из клана Герсдринн! Три года я ждал случая отомстить за такое оскорбление благородного клана Герсдринн!

При слове «месть» я приготовился окатить каллерианина липкой пеной, едва он схватится за свой бластер. Но он только проревел:

— Я дал страшную клятву, землянин! Возьми меня на Землю, пусть у тебя будет один Герсдринн, не то жди беды!

Как всякий честный жулик, я человек принципиальный, и один из моих основных принципов — не позволять себя запугать.

— Глубоко сожалею, что непреднамеренно нанес обиду вашему клану, гражданин Хираал. Примите мои извинения!

Он молча пялился на меня. Я продолжал:

— Прошу вас верить, что я заглажу эту обиду при первой возможности. Сейчас мы не в силах ничего сделать. Но я отдам предпочтение клану Герсдринн, как только вакансия...

— Нет. Вы примете меня сейчас.

— Это невозможно, гражданин Хираал. Наш бюджет...

— Вы пожалеете! Я пойду на крайние меры!

— Угрозами вы ничего не добьетесь, гражданин Хираал. Даю слово связаться с вами, как только в нашем предприятии будет место для еще одного каллерианина. А сейчас, прошу вас... там ведь еще другие ждут...

По-вашему, быть экспонатом в зверинце оскорбительно, но у большинства внеземных форм это считается честью. И мы никогда не могли бьггь уверены, что контракт с данным экзотом не окажется обидой для каких-то его соплеменников.

Я нажал на кнопку сигнала тревоги, вмонтированную в стол, и Очинлек и Ладлоу одновременно возникли в дверях справа и слева от меня. С льстивыми уговорами они вывели громадного каллерианина. Он, хоть и продолжал честить нас на все корки, физического сопротивления не оказал, не то от взмаха его лапищи мои охранники пролетели бы до другого города.

Я отер пот со лба и хотел просигналить Стеббинсу, чтобы он вызвал следующего. Но прежде чем я дотянулся до кнопки, дверь с шумом распахнулась, и стремглав вбежал крохотный экзот, преследуемый разгневанным Стеббинсом.

— А ну пошел вон!

— Стеббинс? — мягко произнес я.

— Простите, мистер Корриган. Я только на секунду отвернулся, как он уже...

— Пожалуйста, пожалуйста! — умоляюще пропищал малыш.— Мне необходимо побеседовать с вами, уважаемый сэр!

— Не его очередь,— запротестовал Стеббинс — Там не меньше пятидесяти впереди него.

— Ладно,— сказал я устало.— Раз он уже здесь, я приму его. А вообще надо быть внимательнее, Стеббинс.

Стеббинс вышел с опущенной головой.

Экзот имел жалкий вид. Это был похожий на белку стортулианин ростом около трех футов. Его мех, которому полагалось быть глянцево-черным, посерел и потускнел; печальные глаза слезились; хвост повис. И как ни старался он повышать голос, я слышал лишь слабое хныканье.

— Покорнейше прошу прощения, достопочтенный сэр. Я со Стортула-двенадцать, и я истратил все до последнего гроша, чтобы попасть на Хрин и обратиться к вашей милости.

Я сказал:

— Лучше я сразу сообщу вам, что стортулиан у нас полный комплект. Мы имеем особей как мужского, так и женского пола и...

— Это мне известно. Женская особь — случайно не Тайресс?

Я заглянул в инвентарную опись.

— Да, это ее имя.

У маленького экзота вырвался душераздирающий стон:

— Это она! Она!

— Боюсь, у нас нет места для...

— Вы меня не совсем поняли. Тайресс... Она... была... моей собственной, навеки связанной со мной супругой, моим утешением и моей радостью, моей жизнью и моей любовью.

— Странно. Три года назад, когда мы заключали с ней контракт, она сказала, что не замужем. Здесь так и написано.

— Она солгала! Она покинула мою норку, завороженная мечтой о Земле. А наши священные обычаи не дозволяют мне жениться снова. Я обречен на одиночество до конца жизни. Я увядаю, я чахну от тоски по ней. Вы должны взять меня на Землю!

— Но...

— Мне необходимо увидеть ее и этого ее бесчестного любовника. Я должен урезонить ее. Землянин, неужели вы не понимаете, что я должен вновь пробудить в ней пыл? Я должен привезти ее назад!

Лицо мое сделалось каменным.

— Значит, вы вовсе не намерены работать у нас — вам надо просто попасть на Землю?

— Да, да! Найдите кого-нибудь другого с нашей планеты, если вам надо! Верните мне мою жену, землянин! Неужели у вас нет сердца?

Сердце у меня есть, но второй мой принцип — не поддаваться сантиментам. Мне было жаль это создание с его семейными невзгодами, но я не собирался из-за какой-то там инопланетной белки жертвовать своей выгодой, а уж о том, чтобы возить кого-то за свой счет, и говорить нечего!

Я сказал:

— Не представляю, что мы можем сделать. Закон категорически запрещает провоз на Землю инопланетян, кроме как для научных целей. И могу ли я, заведомо зная, что ваша цель не связана с наукой, поступиться своей совестью?

— Но...

— Конечно нет,— не давая ему опомниться, продолжал я.— Возможно, если бы вы просто попросили меня о контракте, я из жалости пошел бы вам навстречу. Однако вам зачем-то понадобилось изливать мне свою душу.

— Я думал, моя искренность тронет вас.

— Она меня тронула. Но ведь сейчас вы, по существу, толкаете меня на преступное мошенничество. Нет, дружище, на это я пойти не могу. Мне слишком дорога моя репутация,— с чувством заключил я.

— Так вы мне отказываете?

— Сердце мое разрывается, но взять вас я не могу.

— Тогда, может быть, вы отошлете назад мою жену?

В контракте всегда имеется оговорка, позволяющая мне отделаться от нежелательного экзота. Для этого достаточно заявить, что он не представляет больше научного интереса. Правительство тут же вернет его на родную планету. Но я не собирался проделывать это недостойный трюк с нашей стортулианкой.

Я сказал:

— Я спрошу ее, хочет ли она вернуться назад. Но не стану отсылать насильно. Может быть, ей лучше на Земле. .

Он весь съежился и, едва сдерживая слезы, поплелся к двери, безвольно, как тряпка. Под конец он уныло сказал:

— Итак, надежды нет. Все пропало. Я никогда больше не увижу радость моего сердца. Всего хорошего, землянин!

Он так разжалобил меня, что я и сам едва не заплакал. Некоторая совесть у меня есть, и мне было не по себе от предчувствия, что это создание из-за меня покончит самоубийством.


Следующие пятьдесят претендентов не причинили нам хлопот. Затем жизнь снова начала осложняться.

Девятерых из пятидесяти мы приняли. Остальные по той или иной причине не подошли и достаточно спокойно это восприняли. Общий итог за день приближался к двум дюжинам.

Я начал уже забывать и возмущенного каллерианина, и историю с неверной стортулианкой, когда ко мне снова неожиданно явился так называемый Илдвар Горб с несуществующего Ваззеназза-XIII.

— А вы как сюда попали? — требовательно спросил я.

— Ваш человек не туда смотрел,— весело откликнулся он.— Ну как, не изменили еще своего решения насчет меня?

— Убирайтесь, пока я не велел вас вышвырнуть.

Горб пожал плечами.

— Раз вы не изменили своего решения, я изменю постановку вопроса. Не хотите верить, что я с Ваззеназза-тринадцать, я согласен признать себя землянином и поступить к вам на работу.

— Мне все равно, что вы сочините. Убирайтесь или...

— ...вы велите меня вышвырнуть. Ладно, ладно. Дайте мне только полсекунды. Корриган, мы с вами оба не дураки, но тот малый, что стоит за дверью,— дурак. Он не умеет обращаться с инопланетянами. Сколько их вошло к вам сегодня без вызова?

Я сердито глянул на него.

— Чертовски много.

— Видите? Он не годится. Что, если вы уволите его и возьмете на это место меня? Я полжизни провел вне Земли; я знаю об инопланетянах все, что можно о них знать. Я вам пригожусь, Корриган.

Я глубоко вздохнул и поднял глаза к потолку.

— Слушайте, Горб, или как вас там, у меня был трудный день. Один каллерианин почти угрожал мне убийством, и один стортулианин, возможно, из-за меня покончит с собой. У меня есть совесть, и она не дает мне покоя. Поймите: я хочу только одного — поскорее со всем разделаться и убраться отсюда. Так что не путайтесь у меня под ногами. Мне не нужны ни новые сотрудники, ни — на случай, если вы снова вспомните о своем инопланетном происхождении — экзоты с Ваззеназза-тринадцать. Ну, уберетесь вы или...

В этот момент дверь снова распахнулась, и ко мне вломился Хираал, каллерианин, закутанный с головы до пят в блестящую фольгу и с длиннющей шпагой вместо прежнего бластера. Стеббинс и Очинлек, уцепившись за пояс гиганта, беспомощно волочились сзади.

— Извините, шеф,— просипел Стеббинс.— Я пытался...

Но Хираал, остановившись прямо напротив меня, заглушил его своим рыком:

— Землянин, ты нанес клану Герсдринн смертельную обиду!

Я обеими руками вцепился в разбрызгиватель, чтобы пустить его в ход при первом намеке на действительную агрессию.

Хираал гремел:

— Ты повинен в том, что сейчас произойдет. Я сообщил властям, и ты ответишь за гибель разумного существа! Горе тебе, земная обезьяна! Горе тебе!

— Осторожно, шеф! — завопил Стеббинс.— Он собирается...

Прежде чем мои непослушные пальцы смогли нажать на  спуск, Хираал, взмахнув шпагой, с дикой яростью пронзил себя насквозь и ничком упал на ковер. Клинок фута на два торчал из его спины, а по ковру медленно растеклось пятно синеватолиловой крови.

Я не успел еще среагировать на это неожиданное харакири, как дверь снова отворилась, пропуская трех скользких рептилий с зелеными перевязями — форма местной полиции. Выпученные золотистые глаза обратились сначала належавшую на полу фигуру, а затем на меня.

— Вы Джи-Эф Корриган? — спросил командир отряда.

— Д-да.

— Мы получили жалобу на вас. Заявитель указал...

— ...что ваше неэтичное поведение служит непосредственной причиной безвременной гибели разумного существа,— подхватил второй хринский полисмен.

— И вот доказательство,— снова вступил запевала,— труп несчастного каллерианина, несколько минут назад жаловавшегося на вас.

— А посему,— сказала третья ящерица,— наш долг арестовать вас и наказать штрафом в размере ста тысяч галактических долларов или тюремным заключением сроком на два года.

— Постойте! — вспылил я,— Выходит, каждый может явиться сюда с другого конца Вселенной и выпустить из себя кишки, а мне за это отвечать?

— Таков закон. Вы отрицаете, что своим упорным отказом на просьбу покойного вызвали эту прискорбную кончину?

— Ну... нет... однако...

— Невозможность отрицать является признанием. Вы виновны, землянин.

В изнеможении закрыв глаза, я пытался найти выход из создавшегося положения. Я могбы, конечно, наскрести сотню тысяч долларов, но такая непредвиденная трата все же чувствительно отразилась бы на моем годовом доходе. И я содрогнулся при мысли, что в любую минуту сюда может явиться еще и тот малыш-стортулианин, чтобы тоже прикончить себя в моем бюро. Что же, мне так и платить по сто тысяч за каждое самоубийство? Да при подобных расценках я буду разорен еще до захода солнца!

Мои кошмарные размышления были прерваны появлением самого стортулианина. Пронырнув в открытую дверь, он застыл у порога. Трое хринских полисменов и трое моих ассистентов на миг забыли о мертвеце и повернулись к вновь вошедшему.

Я уже предвидел нескончаемые конфликты со здешним законодательством и твердо решил никогда больше не приезжать сюда, а если уж придется, заранее надежно оградить себя от помешанных.

Стортулианин душераздирающим тоном объявил:

— Жизнь лишилась смысла. Мне не на что больше надеяться. Остается только одно.

У меня мороз побежал по коже при мысли о новой сотне тысяч, брошенной кошке под хвост.

— Остановите его кто-нибудь! Он убьет себя! Он...

И тут кто-то прыгнул на меня, нокаутировал и свалил под стол. Грохнувшись головой об пол, я, должно быть, на несколько секунд потерял сознание.

Когда я понемногу пришел в себя, в стене за моим столом зияла огромная дыра, на полу валялся дымящийся бластер, а трое хринских полисменов сидели верхом на обезумевшем сторту-лианине. Человек, назвавшийся Илдваром Горбом, встал, отряхнулся и помог встать мне.

— Сожалею, что вынужден был блокировать вас, Корриган. Но дело в том, что этот стортулианин намеревался покончить не с собой, а с вами.

Кое-как я добрался до своего кресла. Осколок, отлетевший от стены, пробил надувное сиденье. Удушливо пахло жженным пластиком. Полицейские надежно фиксировали отчаянно сопротивлявшегося маленького экзота, заворачивая его в прочную сетку.

— Я вижу, вы напрасно считаете себя знатоком стортулиан-ской психологии, Корриган,— небрежно бросил Горб,— Самоубийство у них полностью исключается. И если они попадают в беду, они убивают виновника этой беды. В данном случае речь шла о вас.

Я хихикнул — не потому, что развеселился, просто это была разрядка после тяжкого напряжения.

— Забавно,—сказали.

— Что именно? — спросил мнимый ваззеназзианин.

— Грозный верзила Хираал убил себя, а жалкий и кроткий с виду малыш-стортулианин едва не лишил меня головы.— Я вздрогнул.— Спасибо, что вы меня блокировали.

Я свирепо зыркнул на хринских полисменов.

— Ну? Чего вы ждете? Уберите этого сумасшедшего звереныша! Или убийство не противоречит местным законам?

— Он понесет заслуженное наказание,— спокойно ответствовал командир хринских копов,— Но как насчет мертвого каллерианина и штрафа в...

— ...сотню тысяч долларов. Знаю! — гаркнул я и повернулся к Стеббинсу.— Свяжись по телефону с консульством Терры. Пусть пришлют советника по правовым вопросам. Узнай, нельзя ли как-нибудь выкрутиться из этой заварухи.

— Слушаюсь, шеф,— Стеббинс направился к видеотелефону.

Горб преградил ему дорогу.

— Стойте! Консульство не может вам помочь. Могу я.

— Вы? — спросил я.

— Я могу вызволить вас дешевле.

— Насколько дешевле?

Горб задорно усмехнулся.

— Пять тысяч наличными плюс контракт на роль экзота. Деньги, конечно, вперед. Ну разве не лучше для вас раскошелиться таким образом, чем платить сотню тысяч?

Я с сомнением посмотрел на него. Особых надежд на консульство Терры я не питал; они там избегали вмешиваться в местные конфликты, разве что дело было по-настоящему серьезным, и по прошлому опыту я знал, что никакой чиновник не станет беспокоиться из-за моего кошелька. Но, с другой стороны, доверять этому проныре было рискованно.

— Знаете что,— сказал я наконец,— я согласен на сделку, но и пять тысяч и контракт я гарантирую вам, только если вы меня выручите. Никаких авансов!

Горб пожал плечами.

— Что я теряю?

Прежде чем полицейские успели вмешаться, Горб подскочил к неподвижному каллерианину и с силой пнул его в бок.

— Вставай, мошенник! Хватит симулировать! Тут дураков нет!

Хриниане, бросив связанного агрессора, кинулись к Горбу.

— Прошу прощения,— мягко начал один из них,— но так не положено обращаться с мертвыми.

Горб сердито обернулся к нему.

— С мертвыми — может быть, но этот тип не мертв! — Наклонившись к огромному, как тарелка, уху каллерианина, он громко сказал: — Кончай волынку, Хираал! Эй ты, гора мяса, твоя мать прислуживает клану Вердрокх!

Мнимый покойник дернулся так, что пол задрожал, и, выдернув из своего тела шпагу, угрожающе взмахнул ею. Но пока он вставал на ноги, Горб был уже возле брошенного стортулиа-нином бластера, поднял его и ловко нацелил прямо в шею гиганта. Тот с ворчанием опустил шпагу.

У меня голова пошла кругом. До сих пор я считал, что неплохо разбираюсь в этих инопланетянах, но сегодня многое оказалось для меня совершенно новым.

— Я не понимаю. Как могло...

Полицейские с досады посинели.

— Тысяча извинений, землянин! Похоже, здесь ошибка.

— Похоже,— спокойно заметил Горб,— здесь групповое мошенничество.

Я снова полностью овладел собой.

— Хотели просто надуть меня на сотню тысяч? Вот так ошибочка! Скажите спасибо, что я незлопамятен. Не то сидеть бы вам всем в кутузке за попытку обжулить землянина! Вон отсюда! Живо! И заберите с собой этого горе-самоубийцу!

Они выкатились — выкатились быстро и с извинениями. Они пытались надуть землянина, а это дело нешуточное. Спеленутого стортулианина они унесли с собой. Воздух как будто стал чище, и все вернулось на свои места. Сделав знак Очинлеку, чтобы тот закрыл дверь, я вопросительно посмотрел на Горба.

— Ну вот. А теперь объясните мне, как он это проделал? — Я ткнул пальцем в сторону каллерианина.

Горб откровенно наслаждался ситуацией.

— Каллериане из клана Герсдринн усиленно тренируются, закаляя свою волю и полностью подчиняя ей свой организм. В Галактике мало кому известно, что они в совершенстве владеют своим телом. Они способны на целые часы останавливать у себя кровообращение и задерживать все нервные рефлексы, в точности имитируя картину смерти. Ну и конечно, когда Хираал пронзал свое тело шпагой, он не задел ни одного из жизненно важных органов.

Каллерианин, все еще стоявший под дулом бластера, пристыженно поник головой.

— Так... Хотел, значит, одурачить меня? Сговорился с этими копами и симулировал самоубийство?

На его рану все еще было страшно смотреть, хотя понемногу она уже стала затягиваться.

— Я глубоко раскаиваюсь,землянин. Я опозорен навеки.Будь милостив, уничтожь меня, недостойного.

Предложение выглядело заманчиво, но как человек деловой я задумал уже кое-что получше.

— Нет, я тебя не уничтожу. Скажи, как часто ты можешь повторять этот трюк?

— Ткани полностью регенерируют через несколько часов.

— Как ты насчет того, чтобы убивать себя каждый день, Хираал? И дважды по воскресеньям?

— Ну,— не без опаски ответил он,— ради чести моего клана, пожалуй...

— Босс, вы хотите...— начал Стеббинс.

— Заткнись. Я беру тебя, Хираал... семьдесят пять долларов в неделю плюс издержки. Стеббинс, укажи в контракте, что Хираал обязуется инсценировать самоубийство от пяти до восьми раз в неделю.

Я чувствовал себя на подъеме. Нет ничего приятнее, чем обратить мошеннический трюк в сенсационное зрелище.

— Вы ничего не забыли, Корриган? — с тихой угрозой спросил Илдвар Горб.— Кажется, у нас с вами было свое соглашеньице.

— О! Да.— Я облизал губы и посмотрел по сторонам. При стольких свидетелях отступать было невозможно. Я должен был выписать чек на пять тысяч и взять Горба на роль экзота. Если только...

— Секундочку! — сказал я,— Чтобы вас допустили на Землю в качестве экзота, вы должны будете доказать свое инопланетное происхождение.

Он с усмешкой вытащил кипу документов.

— Бумаги у меня в полном порядке, все печати на месте, а тот, кто захочет доказать, что они фальшивые, должен будет сначала найти Ваззеназз-тринадцать!

Только когда оба контракта были уже составлены и подписаны, мне вдруг пришло в голову, что разыгравшиеся здесь недавно события имели, возможно, еще более глубокую подоплеку, чем та, что вскрылась при развязке. Уж не был ли сам Горб застрельщиком всего дела? Не он ли подлинный автор и постановщик спектакля с участием Хираала и полисменов?

Да, это было вполне возможно. И в таком случае я, значит, попался, как последний болван, которого я сам когда-либо надувал.

Следя за своим лицом и тщательно соблюдая непроницаемость игрока в покер, я дал себе клятву, что этот Горб, или как там его на самом деле зовут, у меня поплачет — придется-таки ему исполнять предусмотренную контрактом роль экзота!

Мы покинули Хрин в конце недели, просмотрев больше тысячи инопланетян и отобрав пятьдесят два. Теперь в нашем зверинце — простите, институте — было 742 экзота, представляющих 326 различных внеземных видов разумных существ.

Илдвар Горб (признавшийся, что он Майк Хиггинс из Сан-Луиса) был для нас на обратном пути главной опорой. Он действительно знал об инопланетянах все, что только можно было знать о них.

Услыхав, что я отверг четырехсотфунтового вегианина из-за чрезмерных расходов на его содержание, Горб-Хиггинс через агента с Веги моментально раздобыл оплодотворенное яйцо, весившее не больше унции, и заверил меня также, что детеныша можно будет без труда приучить к растительной пище.

Горб-Хиггинс чрезвычайно облегчил мне жизнь на все время этого шестинедельного путешествия с пятьюдесятью двумя внеземными созданиями, чуть не каждому из которых требовалась своя диета. Впрочем, главные трудности создавала неуживчивость этих существ, их взаимное недовол ьство, обиды из-за ущемленного самолюбия и прочие дурацкие претензии. Каллерианин, например, желал непременно получить место на левом борту, зарезервированном нами для экзотов более легкого веса.

— Путешествие будет совершаться в гиперпространстве,— заверил упрямого каллерианина Горб-Хиггинс,— У нас будет обратная космическая полярность.

— Чего? — растерялся Хираал.

— Обратная космическая полярность. То есть, заняв койку на левом борту, вы фактически всю дорогу будете справа!

— Вот как! Я не знал. Спасибо, что объяснили.

И он с благодарностью принял отведенную ему каюту.

Поистине Хиггинс умел находить с этими созданиями общий язык. Мы рядом с ним выглядели просто жалкими любителями, а ведь я больше пятнадцати лет занимался этим делом!

Каким-то образом он всегда оказывался на месте, где бы и из-за чего ни вспыхнула ссора. Необычайно вздорный норвиннит прицепился к паре с Вэньяна, которая, по его мнению, вела себя недостойно. Однако Горб убедил возмущенного экзота, что в туалете подобное поведение естественно. В общем он был прав, но я ни за что не додумался бы до такого сравнения.

Я мог бы привести еще полдюжины примеров, когда Горб-Хиггинс с его тонким пониманием психологии инопланетян избавлял нас от досадных конфликтов. Впервые в мое окружение затесался человек, у которого, как и у меня, варил котелок, и меня это начинало беспокоить.

Я основал институт в начале 2920-х годов на мои собственные средства, накопленные в предприятии по сравнительной биологии на Бетельгейзе-IX, и позаботился о том, чтобы остаться единоличным владельцем и дальше. В штат я набирал людей старательных, но не блещущих умом — таких, как Стеббинс, Очинлек и Ладлоу.

Теперь же я пригрел на своей груди змею. Илдвар Горб (Майк Хиггинс) умел думать собственной головой. У него была цепкая хватка, и он не упускал своей выгоды. Мы с ним были птицами одного полета. И я сомневался, что для двоих, таких как Хиггинс и я, в нашей кормушке хватит места.

Перед самым приземлением я позвал его, угостил несколькими стаканчиками бренди, а затем приступил к делу.

— Майк, во время путешествия я наблюдал, как ловко вы управляетесь с экзотами.

— С другимиэкзотами,— подчеркнул он.— Я ведь тоже один из них.

— Ваш статус инопланетянина придуман, чтобы миновать иммиграционные рогатки. Но у меня есть к вам предложение, Майк.

— Что же, предлагайте.

— Я уже староват, чтобы и дальше мотаться по космосу,— сказал я.— До сих пор я сам возился с вербовкой, но лишь потому, что не мог доверить эту работу никому другому. Однако вы, мне думается, с ней справитесь.— Я загасил сигарету и взял новую.— Знаете что, Майк, я разорву наш прежний контракт и зачислю вас в штат с окладом вдвое выше прежнего. Вы будете объезжать планеты и подбирать для нас новый материал. Ну, что вы на это скажете?

Контракт у меня был уже заготовлен, и я протянул его через стол. Но Хиггинс, мило улыбаясь, накрыл мою руку своей.

— Бесполезно.

— Как? Даже за двойную плату?

— Скитаний с меня хватит,— сказал он.— Не стоит больше повышать цену. Я хочу только прочно осесть на Земле, Джим. Деньги меня мало интересуют. Честное слово!

Это было очень трогательно и очень неправдоподобно, но делать было нечего. Отвязаться от него таким путем я не смог. Пришлось тащить его с собой на Землю.

Иммиграционные власти усомнились в его бумагах, но он так умно все обставил, что опровергнуть его легенду насчет Ваз-зеназза-XIII было невозможно.

Хираал у нас теперь один из ведущих исполнителей. Ежедневно в два часа пополудни он демонстрирует перед публикой самоубийство, а затем под звуки фанфар воскресает снова. Четверо других каллериан, попавшихкнам раньше, отчаянно завидуют его популярности, но сами они этому трюку не обучены.

Однако гвоздем программы, бесспорно, является обаятельный мошенник Майк Хиггинс. Он объявлен у нас представителем единственного инопланетного мира, идентичного земному, и, хотя мы хорошо ему платим, выгода нам от него немалая.

Забавно, что в нашем редкостном зрелище публику больше всего интересует Человек, но уж таков этот зрелищный бизнес!

Через пару недель после нашего приезда Майк отколол новый номер: нашел где-то белокурую красотку, которая выступает теперь вместе с ним как женщина с Ваззеназза. Ему так веселее, ну и сама по себе идея тоже, конечно, неглупа.

Он вообще чересчур умный. Я уже говорил, что ценю толковых мошенников,— примерно так, как иные ценят хорошее вино. Но лучше бы мне оставить Илдвара Горба на Хрине, чем заключать с ним контракт.

Вчера он после представления заглянул ко мне. На лице его была та милая улыбка, которая появляется у него всякий раз, когда он что-то затевает.

Он, как обычно, пропустил стаканчик, а затем сказал:

— Джим, у меня был разговор с Лоуренсом Р. Фиццжералдом.

— С кем? A-а, это тот зеленый мячик с Регула?

— Он самый. Оказывается, он получает только пятьдесят долларов в неделю. И у многих других ребят тоже очень низкий заработок.

Под ложечкой у меня заныло от дурного предчувствия.

— Майк, если вы желаете прибавки — я ведь не раз говорил, как высоко я вас ценю,— хотите накину еще двадцатку в неделю?

Он протестующе поднял руку.

— Речь идет не о моей прибавке, Джим.

— О чем же тогда?

Улыбка его стала еще шире.

— Вчера вечером мы устроили небольшое собрание и... в общем, организовались в союз. Меня ребята выбрали лидером. Я хотел бы обсудить с вами вопрос о повышении заработной платы всем экзотам.

— Вы шантажист, Хиггинс, ну как я могу...

— Спокойно. Вам ведь не понравится, если на несколько недель придется прикрыть всю лавочку?

— Вы хотите сказать, что устроите забастовку?

Он пожал плечами.

— Если вы меня к этому вынудите. Как иначе могу я защищать интересы членов профсоюза?

Я, конечно, еще поторговался, но в конце концов он выжал из меня прибавку для всей компании, прозрачно намекнув, что скоро поставит вопрос о новом повышении. Он не скрыл, впрочем, что готов дать мне возможность откупиться. Он хочет стать моим компаньоном и получать свою долю прибыли.

В этом случае он в качестве члена правления должен будет отказаться от профсоюзной деятельности. И значит, я не буду иметь в его лице противника.

Но я буду иметь Хиггинса в самом центре предприятия, а он ведь не угомонится, пока совсем не вытеснит меня.

Однако ему меня не одолеть! Не для того я всю жизнь упражнялся в обмане и надувательстве! По-настоящему ловкий человек покажет себя, было бы только за что зацепиться! Я дал такую возможность Хиггинсу. Теперь он дает ее мне.

Он вернется через полчаса за ответом. Что же, он его получит. Я намереваюсь воспользоваться той самой лазейкой, которую он оставил мне, подписав типовой договор на роль экзота. Я в любой момент могу заявить, что он не представляет больше научной ценности, а значит, подлежит возврату на родную планету.

Это ставит его перед дилеммой, где оба решения одинаково гибельны.

Поскольку на Землю его официально допустили в качестве инопланетянина, не моя забота, как его отправят обратно. Это уж пусть у него самого и у ФБР голова болит.

Если же он признается в подделке документов, он будет сидеть в тюрьме, пока не посинеет.

Итак, я предложу ему третий выход: он подписывает признание без даты, которое я прячу в свой сейф, гарантируя себя таким образом от дальнейших неприятностей.

Я не рассчитываю жить вечно, хотя с помощью секрета, открытого мне на Римбо-II, я, если не случится какой-нибудь беды, протяну еще довольно долго. Однако я давно подумываю, кому передать корригановский Институт морфологии. Хиггинс может стать моим преемником.

Да, он должен будет подписать еще одно обязательство: пока институт существует, он будет носить имя Корригана.

Ну вот, а теперь пусть Майк Хиггинс попытается меня перехитрить. Перехитрит он меня, как вы думаете?


Рукою владыки
© Перевод Норы Галь 

Накануне вечером закат был кроваво-красен, и потому полковник Джон Диволл провел прескверную ночь. Атмосфера планеты Маркин не способствует красным закатам, но изредка, если свет голубого солнца рассеивался лучше обычного, они все же случались. А жители планеты считают красный закат предвестием беды. Полковник Диволл возглавлял на Маркине научно-просветительное и военное представительство Земли и, сам скорее человек науки, чем военный, склонен был согласиться с маркинцами, что красный закат сулит неприятности.

Диволл — высокий, ладно скроенный, статный, у него ясный, проницательный взгляд и четкие движения заправского военного. Он усердно и не без успеха изображает властного командира, и подчиненные верят этому обличью, уважают его и побаиваются.

Его научная специальность — антропология. Получить еще и военное образование он надумал позже, но это была удачная мысль: потому-то он и стал начальником миссии на планете Маркин. Департамент внеземных дел требовал, чтобы все миссии на планетах со сравнительно неразвитой цивилизацией состояли из военных и возглавлялись военными,— но, рассуждал Диволл, пока я играю роль бравого вояки, кто распознает, что на самом деле я не такой? Маркин — довольно мирная планета. Здешние жители — народ разумный, технология у них не бог весть какая, но культура довольно высокая, и с ними совсем не трудно поддерживать отношения на равных.

Вот потому-то Диволл и спал плохо в ночь после красного заката. Несмотря на всю свою выправку и безупречную манеру держаться, он считал себя книжником, человеком глубоко штатским. И вовсе не уверен был, как поведет себя в критическую минуту. Он знал: случись непредвиденное, от маски закаленного командира, пожалуй, и следа не останется.

Под утро, сбросив на пол одеяло и смяв в комок простыни, он все же задремал. Ночь была теплая, как почти всегда на этой планете, но Диволл продрог.

Проснулся он поздно, за считаные минуты до завтрака, и торопливо оделся, чтобы явиться в офицерскую столовую вовремя. Разумеется, как старший по чину он вправе спать сколько угодно, но подниматься тогда же, когда все,— это входит в роль, которую он себе сам навязал. Он надел легкую летнюю форму, поспешно снял бритвенной эссенцией щетину, пробившуюся со вчерашнего дня на смуглых щеках, нацепил портупею с неизбежным лучевым пистолетом и подал вестовому знак, что он встал и приступает к своим обязанностям.

Миссия землян размещалась на пространстве десяти акров в получасе езды от одного из крупнейших поселений планеты. Вездеход уже стоял наготове подле отдельного командирского домика; Диволл уселся, коротко кивнул вестовому:

— Здравствуйте, Харрис.

— Доброе утро, сэр. Хорошо спали?

— Прекрасно,— машинально ответил Диволл.

Обычный обмен приветствиями. Тотчас загудели двигатели и маленький вездеход помчался через всю территорию миссии к столовой. К соседнему сиденью, как всегда по утрам, приколот был листок — распорядок дня, заготовленный дежурным офицером, пока начальник спал. Сегодняшний распорядок подписал Дадли, на редкость энергичный майор — образцовый космический служака, будто созданный для военной карьеры и ни для чего другого. Диволл вникал в распорядок на утро, старательно выписанный угловатым почерком Дадли:


Кеели, Дорфмен, Мэллорс, Стебер — как обычно, подразделение лингвистики. Маршрут вчерашний — в город.

Хаскел— медицинская служба. Анализы крови и мочи.

Мацуоко— ремонтные работы (до среды включительно).

Джолли— зоопарк.

Леонардс, Мейер, Родригес— предусмотренный выезд на два дня для ботанических исследований в полевых условиях. Придается запасной вездеход для образцов.

Диволл изучил список до конца, но, как и следовало ожидать, Дадли распределил обязанности безупречно, каждого человека направил туда, где тот будет всего полезней и получит наибольшее удовлетворение. Только одно заставило чуть задуматься — Леонарде направлен на ботанические полевые исследования. Двухдневная поездка — пожалуй, придется пересечь опасный дождевой лес на юге; Диволла кольнула тревога. Этот мальчик — его племянник, сын родной сестры, вполне толковый свежеиспеченный ботаник, только-только получивший это звание. Он впервые направлен во внеземную экспедицию и в отряд Диволла попал случайно, как новичок. Диволл скрыл от подчиненных, что они с Леонардсом родня, ведь это могло поставить юношу в неловкое положение, а все-таки поневоле хотелось бы его поберечь.

К черту, подумал он, малыш вполне самостоятелен; нацарапал внизу листа свои инициалы и приколол на прежнее место; пока рядовые убирают жилые помещения, а командиры завтракают, распорядок будет доведен до всеобщего сведения и к девяти утра каждый займется своим делом. Столько надо сделать, подумал Диволл, а времени так мало. Так много неисследованных миров...

Он соскочил с вездехода и вошел в офицерскую столовую. Это была небольшая ярко освещенная ниша слева от общего зала; когда вошел Диволл, семь человек, встречая его, уже вытянулись по стойке «смирно».

Конечно же, они не простояли так все утро, они вскочили и вытянулись, когда кто-то, стоявший на страже — скорее всего, самый молодой из всех, младший лейтенант Леонарде,— подал знак о приближении начальства.

Ладно, пустяки, подумалось Диволлу. Лишь бы соблюсти видимость. Форму.

— Доброе утро, джентльмены,— отчеканил он и занял свое место во главе стола.


Поначалу казалось, день пойдет как по маслу. Солнце поднималось в безоблачном небе, и термометр, прикрепленный к флагштоку, показывал девяносто три. На Маркине уж если жара, так жара. Диволл по опыту знал: к полудню дойдет этак до ста десяти в тени, а потом температура станет медленно снижаться до восьмидесяти — восьмидесяти двух в полночь.

Группа ботаников отбыла вовремя — с грохотом покатили прочь их два вездехода, Диволл постоял на крыльце столовой, глядя им вслед, посмотрел, как расходятся по местам остальные. Бородатый сержант Джолли на ходу отдал ему честь и рысцой направился к «зоопарку» — здесь, в небольшом зверинце, на его попечении содержится кое-какая местная живность; возвращаясь с Маркина, экспедиция захватит ее на Землю. Прошел мимо жилистый маленький Мацуоко, нагруженный плотницким инструментом. Группа лингвистов забралась в вездеход и направилась в город продолжать изучение маркинского языка.

Все заняты по горло. Экспедиция провела на Маркине ровно четыре месяца, остается еще восемь. Если срок не продлят, они вернутся на Землю, полгода отведено на отчет и отдых, а потом предстоит прожить год на какой-нибудь другой планете.

Диволлу совсем не хотелось улетать с Маркина. Вполне приятный мир; правда, здесь жарковато, но кто знает, каков окажется мир, куда попадешь в следующий раз. Быть может, ледяной шар замерзшего метана, где весь год будешь ходить, упакованный в скафандр с кислородным баллоном, пытаясь вступить в контакт с какими-нибудь моллюсками, которые дышат сероводородом. Диволл предпочитал уже знакомую чертовщину неизвестной.

Однако не сидеть же на одном месте. Маркин — его одиннадцатая планета, а впереди ждут другие. На Земле едва хватает специалистов, чтобы хоть как-то обследовать десять тысяч миров, а жизнь изобилует на десятке миллионов! Надо будет сохранить тех участников нынешней команды, чья работа его удовлетворяет, заменить неподходящих и через восемь месяцев возглавить новую экспедицию.

Диволл включил в своем кабинете вентилятор и достал вахтенный журнал; раскрыл папку, вложил первый чистый лист в печатающий автомат; на сей раз он избежал привычной ошибки : сперва откашлялся, а уже потом включил автомат и тем самым не заставил машинку опять и опять тщетно подыскивать слово, которым можно передать его вечное «эгр-хмм!».

Мягко засветилась красная лампочка, и Диволл заговорил:

— Четвертое апреля две тысячи семьсот пятого. Докладывает полковник Джон Диволл. Сто девятнадцатый день нашего пребывания на Маркине, седьмой планете системы тысяча сто семь-a. Температура в девять утра девяносто три градуса, ветер южный, слабый...

Он диктовал еще долго, как всегда по утрам. Покончив с не-обходимыми подробностями, взял пачку отчетов, оставленных для него с вечера специалистами отдельных служб, и начал диктовать данные для вахтенного журнала; машинка весело пощелкивала, и где-то в Рио-де-Жанейро в подвале высоченного здания Департамента внеземных дел подключенная к ней по радио машина воспроизводила каждое его слово.

Нудная это была работа. Диволлу нередко думалось: быть может, куда больше радости он получал бы, занимаясь, как когда-то, прямыми антропологическими изысканиями, вместо того чтобы нести бремя текучки, к которой обязывает положение администратора. Но должен же кто-то нести это бремя!

Бремя землянина. Мы опередили всех на пути цивилизации — и помогаем другим. Но ведь никто не заставляет нас из-под палки лететь к далеким мирам и делиться тем, что у нас есть. Назовем это внутренней потребностью.

Он собирался работать до полудня; позднее к нему явится один из маркинских верховных жрецов, и, скорее всего, беседа затянется почти дотемна.

Но около одиннадцати Диволла прервал грохот неожиданно возвратившихся вездеходов и громкие голоса: кричали наперебой земляне и маркинцы. Похоже, кипел яростный спор, но спорщики были еще далеко, и Диволл не настолько хорошо знал маркинский язык, чтобы разобрать, из-за чего шум. Не без досады он выключил печатающий аппарат, встал, подошел кокну и выглянул во двор.

Вернулись два вездехода — группа ботаников, а ведь и двух часов не прошло, как они уехали. Трех землян обступили четыре маркинца. Двое сжимают в руках копья с зазубренными наконечниками. Третья — женщина, четвертый — старик. Все горячо что-то доказывают.

Диволл нахмурился: люди в джипах бледны, лица встревоженные и подавленные, совершенно ясно — что-то стряслось. Тот кроваво-красный закат не зря предвещал недоброе, подумал Диволл, выскочил из кабинета и сбежал по лестнице.

Широким шагом он направился к спорящим, и семь пар глаз обратились на него: блестящие глаза маркинцев цвета расплавленного золота и смущенные, неуверенные взгляды землян.

— Что здесь происходит? — властно спросил Диволл.

Туземцы заговорили все сразу, сбивчиво, торопливо, застрекотали, как белки. Никогда еще Диволл не видел жителей Маркина в таком волнении.

— Тише! — загремел он.

И когда все смолкло, спросил совсем спокойно, не повышая голоса:

— Лейтенант Леонардс, можете вы объяснить толком, из-за чего такой переполох?

Казалось, юноша перепуган насмерть — челюсти стиснуты, губы побелели.

— Д-да, сэр,— заикаясь вымолвил он.— Прошу прощения, сэр. Так получилось, я убил маркинца.

У себя в кабинете, в относительном уединении, Диволл снова оглядел своих: Леонардса, который как сел, так и застыл, не сводя глаз с начищенных до блеска башмаков, Мейера и Родригеса — его спутников по злосчастной ботанической разведке. Маркиниы остались во дворе, их он успокоит после.

— Ну, так,— сказал Диволл.— Леонардс, сейчас вы повторите все в точности, как рассказали мне, и я сделаю запись. Начнете говорить, когда я подам знак.

Он включил печатающий аппарат.

— Показания младшего лейтенанта Пола Леонардса, ботаника, данные в присутствии командира четвертого апреля две тысячи семьсот пятого года,— произнес он и ткнул пальцем в сторону Леонардса.

Казалось, лицо юноши вылеплено из воска; бледный лоб в крупных каплях пота и на нем вздулись вены, светлые волосы спутаны и взъерошены. Он сжал губы в мучительной гримасе, стиснул руки так, что ногтями одной впился в кисть другой, и наконец заговорил:

— Так вот, мы выехали из лагеря сегодня около девяти утра, курсом на юго-запад, объезжать дальние районы. Задача была собрать ботанические образцы. Я... я был старшим, в группу входили еще сержанты Мейер и Родригес.

Он чуть помолчал.

— Мы... в первые полчаса мы мало что успели, поблизости еще раньше все обследовали. А примерно в девять сорок пять Мейер заметил неподалеку, слева от большой дороги, участок, густо поросший деревьями, и показал мне. Я предложил остановиться и разведать, что это за лес. На вездеходах въехать было невозможно, мы пошли пешком. Родригеса я оставил присмотреть за нашей машиной и снаряжением.

Мы прошли через сплошную полосу лиственных цветковых деревьев, этот вид уже исследован раньше, потом попали в замкнутую естественную рощу и сразу заметили несколько видов, которые нам прежде не встречались. Один нам показался особенно интересным — растение высотой фута в четыре, всего один плотный сочный стебель, а верхушка — громадный, сложный зеленый с золотом цветок. Мы в подробностях засняли его на пленку, взяли образчики запаха, оттиски пыльцы и срезали несколько листьев.

Диволл вдруг перебил его:

— Но самый цветок вы не срезали? Говорит Диволл.

— Нет, конечно. Другого такого поблизости не было, а мы не уничтожаем единственные экземпляры ради коллекции. Но несколько листьев со стебля я взял. И в эту самую минуту из-за густых кустов вроде папоротника на меня бросился туземец. У него было такое здешнее копье, зазубренное. Мейер первый его увидал и крикнул, и я отскочил, а тот на меня с копьем. Я размахнулся, удалось оттолкнуть копье, меня не задело. Маркинец отступил на несколько шагов и что-то кричал, но я еще плохо понимаю их язык. Потом он вскинул копье и нацелил на меня. У меня был при себе обычный лучевой пистолет. Я выхватил его и по-маркински велел туземцу опустить копье и сказал, что мы не хотели сделать ничего плохого. А он не слушал и опять бросился на меня. Пришлось защищаться, я выстрелил, я только пытался уничтожить копье, в крайнем случае ранить того в руку, а он повернулся, хотел размахнуться сильнее, он туг же умер.— Леонардс пожал плечами.— Вот и все, сэр. Мы сразу вернулись.

— Гм. Говорит Диволл. Сержант Мейер, подтверждаете вы, что суть дела рассказана верно?

Мейер — темноволосый, худощавый, улыбчивый, но сейчас на его худом лице ни следа улыбки.

— Говорит Мейер. Я так скажу, по сути лейтенант Леонардс все рассказал верно. Только, по-моему, туземец был не так уж свиреп, хоть и грозился копьем. Я-то подумал, оба раза он, когда нападал, просто хотел взять на испуг, я немного удивился, когда лейтенант Леонардс его застрелил. Это все, сэр.

Полковник нахмурился.

— Говорит Диволл. Записывались показания касательно того, что сегодня лейтенантом Леонардсом убит маркинец.

Он выключит аппарат, поднялся и, наклонясь над столом, сурово посмотрел в лица трех молодых ботаников.

— Сержант Родригес, поскольку вы не были очевидцем, вы не несете никакой ответственности за случившееся и показаний от вас не требуется. Явитесь к майору Дадли и получите новое задание на остаток недели.

— Спасибо, сэр! — Родригес отдал честь, расплылся в благодарной улыбке и исчез.

— Что до вас двоих, придется вам оставаться на базе впредь до окончательного решения по этому делу. Вряд ли надо вам объяснять, насколько серьезно это может обернуться независимо от того, совершено ли убийство при самозащите или нет. Очень многие народы не знают понятия самозащиты.— Он провел языком по внезапно пересохшим губам.— Я не предвижу чересчур больших осложнений. Но мы на чужой планете, жители ее нам чужды, и трудно сказать, как они себя поведут.

Он бросил беглый взгляд на Леонардса.

— Лейтенант, ради вашей же безопасности я вынужден просить вас впредь до нового распоряжения никуда не отлучаться.

— Слушаю, сэр. Надо считать, что я под арестом?

— Пока нет,— сказал Диволл.— Мейер, до конца дня присоединяйтесь к ремонтникам. Возможно, прежде чем с этим делом будет покончено, нам опять понадобятся ваши показания. Оба свободны.

Когда они вышли, Диволл бессильно откинулся в кресле и уставился на кончики собственных пальцев. Руки его дрожали, словно зажили своей отдельной жизнью.

«Джон Диволл, доктор философии, антрополог, получивший ученую степень в Колумбии в 82-м и звание офицера Космической службы в 87-м, впервые вы попали в скверную историю. Как-то ты с этим справишься, Джек? — спросил он себя.— Сумеешь ли доказать,что серебряный орел на плече — знак твоего достоинства — принадлежит тебе по праву?»

Его бросило в пот. Одолела безмерная усталость. На минуту он закрыл глаза, вновь открыл и приказал по внутренней связи:

— Пришлите ко мне маркинцев.


Вошли пятеро, церемонно поклонились и с плохо скрываемым беспокойством стали в ряд у дальней стены, будто новобранцы, снаряженные для расстрела. С ними явился Стебер, лингвист, спешно вызванный из города, чтобы служить Диволлу переводчиком. Познания полковника в маркинском языке, достаточные для повседневного обихода, были все же поверхностны; Стебер пусть будет под рукой, если какие-либо тонкости потребуют уточнения.

По строению тела маркинцы — гуманоиды, происходят от обезьян и потому, казалось бы, физиологически должны быть сродни людям Земли. Но это не так. Кожа у них грубая, жесткая, шероховато-зернистая, как песок, обычно темная, буро-коричневая, а бывает и густо-фиолетовая. Челюсти в ходе эволюции приобрели подвижность, свойственную рептилиям, подбородка почти нет, но рот раскрывается так широко, что они заглатывают пишу огромными кусками, землянин от такого бы задохнулся; глаза как расплавленное золото, расставлены очень широко, и у них превосходное боковое зрение; нос плоский, пуговкой, в иных случаях этот крохотный бугорок над ноздрями почти неразличим.

Перед Диволлом стояли двое помоложе, очевидно воины; оружие они оставили за дверью, но челюсти их угрожающе выпятились, а один, с более темной кожей, от ярости челюсть чуть не вывихнул. Женщина, как все женщины на планете, облаченная в потрепанный меховой балахон, казалась усталой, бесформенной. И еще двое — жрецы, один старик, другой уж вовсе древний старец. К нему-то Диволл и обратился с первыми своими словами:

— Я очень сожалею, что наша сегодняшняя встреча окрашена скорбью. Ранее я надеялся на приятную беседу. Но не всегда возможно предвидеть, что ждет впереди.

— Смерть ждала того, кто убит. — Голос старшего жреца прозвучал сухо, пронзительно, Диволл знал, что это знак гнева и презрения.

Женщина вдруг дико взвыла, с полдюжины слов слились в одно рыдание, Диволл не понял да и не успел ничего разобрать.

— Что она сказала? — спросил он Стебера.

Тот прижал ладонь к ладони, чуть подумал.

— Она жена убитого,— перевел он.— Она... требует отмщения.

Молодые воины, по-видимому, были друзьями убитого. Диволл пытливо всматривался в чужие, враждебные лица всех пятерых.

— То, что произошло, весьма прискорбно,— сказал он на языке маркинцев.— Но я верю, что это не повредит добрым отношениям, какие до сих пор существовали между землянами и жителями Маркина. Это недоразумение...

— Пролитую кровь надо искупить,— сказал жрец поменьше ростом и в не столь внушительном одеянии, как старец. Наверно, местный священнослужитель, подумал Диволл, и, наверно, он рад и счастлив, что тут с ним старейшина, который его поддержит.

И полковник смахнул пот со лба.

— Молодой человек, виновный в случившемся, безусловно, понесет наказание. Вы, конечно, понимаете, что убийство при самозащите нельзя считать предумышленным и злонамеренным, но я признаю, что молодой человек поступил неразумно, и он за это ответит.

Диволл и сам чувствовал, что слова его не слишком убедительны, и на маркинцев они явно не произвели впечатления.

С губ верховного жреца слетели два резких, отрывистых слога. Диволл не понял и вопросительно посмотрел на Стебера.

— Он сказал, Леонардс вторгся в священное место. Он сказал, они возмущены не убийством, а святотатством.

Несмотря на жару, Диволла охватил озноб. Не убийством?

«Тогда все очень осложнится»,— мрачно подумал он.

Жрецу он сказал:

— Разве это меняет суть дела? Мы все равно покараем виновника, его поступок непростителен.

— Вы можете покарать его за убийство, если хотите.— Верховный жрец говорил очень медленно, чтобы Диволл разобрал каждое слово.

У вдовы вырвались горькие рыдания, совсем также плакала бы земная женщина; молодые воины смотрели угрюмо и злобно.

— Убийство нас не касается,— продолжал верховный жрец.— Убийца отнял жизнь. Жизнь принадлежит Им, и Они забирают ее обратно, когда сочтут нужным и теми средствами, какими Они пожелают. Но он еще и вторгся в священное место и осквернил священный цветок. Вот его тяжкие преступления. И вдобавок он пролил в священном месте кровь Стража. Выдайте нам его, и суд жрецов будет судить его за двойное святотатство. Быть может, потом вы станете судить его по вашим законам, если он преступил какой-то из них.

Не сразу Диволл сумел отвести взгляд, прикованный к неумолимому жесткому лицу верховного жреца; потом обернулся и заметил, как побледнел Стебер — воплощенное изумление и отчаяние.

Лишь через несколько секунд слова жреца проникли в его сознание, и еще секунды прошли, прежде чем потрясенный Диволл понял, чем это чревато.

«Они хотят судить землянина,— ошеломленно подумал он.— Судить по своим законам. В своем судилище. И определить кару по своему' усмотрению».

Все это разом перестало быть просто случаем местного значения, который можно уладить, занести в вахтенный журнал и забыть. Дело уже не в том, чтобы как-то возместить нечаянное убийство инопланетянина.

Теперь, тупо думал Диволл, это вопрос всегалактической важности. И принимать все решения придется ему, Диволлу.


В тот вечер после ужина он зашел к Леонардсу. На базе все уже знали о случившемся, но о требовании маркинцев выдать им Леонардса для суда по здешним законам Диволл приказал Стеберу молчать.

Когда полковник вошел, юноша поднял глаза, собрался с духом и не слишком бодро вытянулся.

— Вольно, лейтенант.— Диволл присел на край койки и, прищурясь, посмотрел снизу вверх на Леонардса.— Ты влип в скверную историю, сынок.

— Сэр, я...

— Знаю. Ты не замышлял рвать листья священного растения и не мог не выстрелить в туземца, когда он на тебя напал. Будь все так просто, я отчитал бы тебя за опрометчивость, на том бы и кончилось. Но...

— Но что, сэр?

Диволл нахмурился и, сделав над собой усилие, посмотрел на юношу в упор.

— Но здешний народ хочет сам тебя судить. Их не так уж возмутило убийство, но ты совершил двойное святотатство. Верховный жрец требует, чтобы ты предстал перед судом маркинских священнослужителей.

— Ну, этого-то вы, конечно, не допустите, полковник?

Леонардс явно не сомневался, что такое просто немыслимо.

— Я не так уж в этом уверен, Пол,— негромко возразил Диволл, нарочно называя Леонарда просто по имени.

— Что вы говорите, сэр?!

— Совершенно ясно, что проступок твой очень серьезен. Верховный жрец созывает для суда над тобой целый маркинский синод. Он сказал, что за тобой придут завтра в полдень.

— Но вы же не отдадите им меня, сэр! В конце концов, я только исполнял свои обязанности; я понятия не имел, что нарушаю какие-то там законы. Да с какой стати им меня судить!

— Попробуй-ка им это доказать,— отрезал Диволл.— Они — жители другой планеты. Земные правила и порядки им непонятны. Они и слышать не желают о наших законах. По их законам ты совершил святотатство, а за святотатство полагается кара. Народ Маркина неуклонно соблюдает свои законы. Технология у них не развита, но в этическом отношении это высокоразвитое общество. В смысле этическом они ничуть не ниже нас.

В лице Леонардса не осталось ни кровинки.

— Вы отдадите меня им?

Диволл пожал плечами.

— Пока я этого не сказал. Но попробуй стать на мое место. Я возглавляю научную и военную экспедицию. Наша задача — жить среди маркинцев, изучить их нравы и обычаи и, насколько позволяет отпущенный нам недолгий срок, как можно большему их научить. Понимаешь, нам нужно хотя бы попытаться вести себя так, как будто мы уважаем их права — права отдельной личности и всего вида.

Так вот, сейчас суть именно в этом. Кто мы — друзья, которые живут среди них и им помогают, или владыки, чья тяжелая рука их придавила?

— Мне кажется, это все слишком упрощенно, сэр,— неуверенно заметил Леонардс.

— Может быть. Но суть ясна. Если мы сейчас им откажем, между Землей и жителями этой планеты разверзнется пропасть: выйдет, что мы только разглагольствуем о братстве, а по существу считаем себя господами. Весть разнесется и по другим планетам. Мы прикидываемся друзьями, но своим поведением в знаменитом деле Леонардса разоблачили свое истинное лицо. Мы — надменные завоеватели, империалисты, смотрим на всех свысока, и... видишь, что получается?

— Значит, вы отдадите меня им на суд,— тихо сказал Леонардс.

Диволл покачал головой.

— Не знаю. Я еще не решил. Конечно, это означало бы создать опасный прецедент. Но если не отдать... уж не знаю, что тогда будет.— Он пожал плечами.— Я доложу обо всем на Землю. Тут решать не мне.


Но нет, решать надо самому, думал Диволл, пока, выйдя от Леонардса, на деревянных, негнущихся ногах шагал к домику, где размещался Отдел связи. Он — здесь, на месте, и только он может оценить все переплетение обстоятельств, определяющих исход этого дела. Земля почти наверняка на него и взвалит всю ответственность.

Одно хорошо: Леонардс по крайней мере не воззвал к его родственным чувствам. Диволл ощутил и гордость, и некоторое облегчение. Пока со всей этой историей не покончено, он обязан попросту забыть, что кашу заварил его племянник.

Связист хлопотал над пультом в глубине домика. Диволл выждал минуту и негромко откашлялся.

— Мистер Рори?

Рори обернулся.

— Слушаю, полковник?

— Немедленно соедините меня с Землей. С директором Департамента внеземных дел Торнтоном. Как только установите связь, кликните меня.

Двадцать минут понадобилось посланному через подпространство импульсу, чтобы одолеть измеряемое световыми годами расстояние до приемника на Земле, еще десять минут ушло, покатам он был переключен на Рио-де-Жанейро. Когда Диволл вернулся в Отдел связи, его уже ждало, переливаясь зеленоватым светом, поле настроенного стереопередатчика. Он шагнул внутрь и очутился в трех шагах перед столом главы Департамента внеземных дел. Изображение Торнтона было четким, но края стола словно расплывались. Плотные неодушевленные предметы при передаче всегда получались неважно.

Диволл кратко обрисовал положение. Торнтон терпеливо, не шелохнувшись, дослушал до конца; пальцы рук переплетены и крепко сжаты, худощавое лицо застыло — не человек, а статуя.

— Неприятная история,— сказал он, когда Диволл умолк.

— Вот именно.

— Так вы говорите, маркинец вернется завтра? Боюсь, полковник Диволл, на то, чтобы созвать совещание и всесторонне исследовать этот вопрос, времени у нас маловато.

— Пожалуй, я мог бы уговорить его несколько дней подождать.

Тонкие губы Торнтона сжались в бескровную полоску. Он ответил не сразу:

— Нет. Действуйте, как сочтете нужным, полковник. Если психология этого племени такова, что отказ предоставить им для суда вашего лейтенанта повлечет нежелательные осложнения, вам, безусловно, придется его им выдать. Если этого возможно избежать, разумеется, постарайтесь избежать. В любом случае виновник должен быть наказан.— Директор невесело улыбнулся.— Вы — один из лучших наших людей, полковник. Я уверен, что в конечном счете вы найдете самый правильный выход из создавшегося положения.

— Благодарю вас, сэр,— нетвердым голосом произнес Диволл.

Он кивнул и отступил за пределы поля. Изображение Торнтона пошло рябью. Диволл уловил сказанное на прощание: «Когда все уладите, доложите мне»,— и поле связи погасло.

Он постоял один в жалком домишке, поморгал, привыкая к внезапной темноте, нахлынувшей на него после яркого света стереополя, потом ощупью стал пробираться в тесноте среди всяческого оборудования к дверям.

Все получилось, как он и предвидел. Торнтон неплохой человек, но он штатский и над ним стоят правительственные чиновники. Ему совсем не по вкусу принимать решения величайшей важности, да еще когда можно заставить некоего полковника на расстоянии сотен световых лет сделать это вместо него.

На другое утро в девять пятнадцать Диволл созвал совещание командного состава. Работы на базе почти прекратились; группе лингвистов велено было никуда не отлучаться, у всех выходов по приказу Диволла поставили часовых. Внезапный взрыв жестокости возможен даже среди самых миролюбивых инопланетян; нельзя предсказать, когда сдерживающие центры откажут и расовая несовместимость разрешится взрывом ненависти.

Собравшиеся молча выслушали запись показаний Леонардса, пояснений Мейера и недолгой встречи Диволла с пятью маркинцами. Диволл нажал клавишу выключателя и обвел быстрым взглядом сидящих за столом: его штаб составляли два майора, капитан и четверка лейтенантов, из которых один находился под домашним арестом.

— Вот такая картина. Около полудня верховный жрец явится ко мне за ответом. Я решил сначала обсудить это с вами.

Слова попросил майор Дадли.

Плотный, приземистый, с темными сверкающими глазами, Дадли в прошлом не раз ожесточенно оспаривал стиль отношений Диволла с инопланетянами. Несмотря на это, Диволл четыре раза кряду выбирал его в спутники для дальних полетов: разногласия бывают полезны, полагал он, притом Дадли еще и великолепный организатор.

— Да, майор?

— Я считаю, сэр, тут не может быть двух мнений. Не отдавать же Леонардса им на суд! Это... не по-человечески и... и не поземному!

Диволл сдвинул брови.

— Пожалуйста, уточните, майор.

— Очень просто. Не кто-нибудь, а мы вышли в космос, стало быть, мы — наиболее передовая и развитая раса во всей Галактике. Я считаю, это ясней ясного.

— Отнюдь,— заметил Диволл.— Но продолжайте.

Дадли зло скривился.

— Что ни говорите, сэр (обращение прозвучало почти как вызов), а все инопланетяне, с которыми мы до сих пор сталкивались, никогда не сомневались в нашем превосходстве. Я считаю, это бесспорно, и этому есть одно-единственное объяснение: мы и в самом деле высшая раса. А выдать Леонардса им на суд — значит ослабить наши позиции. Показать себя слабыми, бесхарактерными. Мы...

— Так вы полагаете,— перебил Диволл,— что мы владыки всей Галактики и в чем-то уступить нашим рабам — значит потерять над ними власть? Так вы полагаете, майор? — Он гневно, в упор смотрел на Дадли.

Тот невозмутимо встретил грозный взгляд полковника.

— По сути — так. Черт возьми, сэр, я пытаюсь втолковать вам это еще со времен экспедиции на Хигет. Не для того же мы вышли к звездам, чтобы собирать коллекции мотыльков да белок! Мы...

— К порядку! — сухо перебил Диволл.— Наша экспедиция не только военная, но и научная, майор, и, покуда командую я, она останется прежде всего научной.— Он почувствовал, что ют-ют потеряет самообладание. Отвел глаза от Дадли. — Майор Грей, что скажете вы?

Грей, пилот их корабля, в месяцы между полетами руководил строительством базы и составлял карты местности. Он был невысокий, жилистый, торчали острые скулы; никто не видывал на его докрасна загорелом лице улыбки.

— По-моему, нам надо быть поосторожнее, сэр,— сказал он.— Если выдать им Леонардса, это нанесет непоправимый ущерб престижу Земли.

— Ущерб?! — взорвался Дадли,— Да нам после такого удара не оправиться. Да мы обесчестим себя на всю Галактику, мы больше не сможем высоко держать голову, если...

— Майор Дадли, я уже один раз призвал вас к порядку,— спокойно сказал Диволл.— Покиньте совещание, майор. Позже мы поговорим о понижении вас в чине.— И, не взглянув больше на Дадли, опять обратился к Грею: — Недумаетели вы, майор, что такой поступок, напротив, возвысил бы нас в глазах жителей тех миров, где к Земле относятся с опаской?

— Это очень и очень трудно предсказать заранее, сэр.

— Что ж, хорошо.— Диволл поднялся.— Согласно уставу, я доложил о положении дел властям на Земле и вынес вопрос на обсуждение моих офицеров. Благодарю за внимание, джентльмены.

— А разве насчет наших дальнейших действий не будет никакого голосования, сэр? — неуверенно заговорил капитан Маршал.

Диволл холодно усмехнулся.

— В качестве командующего базой ответственность за решение по данному вопросу я полностью беру на себя. Так будет проще для всех нас, если отвечать придется перед военным судом.


Да, это единственный путь, думал он, сидя у себя в кабинете в напряженном ожидании верховного жреца. Видно, ради престижа Земли его офицеры настроены против каких-либо шагов к примирению. Едва ли справедливо было бы взвалить на них часть ответственности за решение, которое они всем своим существом отвергают.

Скверно получилось с Дадли, размышлял далее полковник. Но подобное неподчинение недопустимо; придется в следующем полете обойтись без него. Если сам я еще когда-нибудь полечу, мысленно прибавит Диволл.

Мягко засветилась лампочка внутренней связи.

— Да?

— Пришла делегация туземцев, сэр,— послышался голос дежурного.

— Не посылайте их ко мне, пока я не скажу.

Диволл подошел к окну и посмотрел во двор. В первую минуту показалось, будто там полно маркинцев. Потом он понял — их всего с десяток, но они облачились в парадные одеяния, ярко-красные и ядовито-зеленые, в руках копья и мечи — последние скорее не оружие, а украшение для торжественных случаев. Издали за ними беспокойно наблюдают человек шесть солдат экспедиции, явно готовые, чуть что, мигом выхватить пистолеты.

В последний раз Диволл взвесил «за» и «против».

Если выдать маркинцам Леонардса, на сегодня гнев их утихнет — но, быть может, на будущее это нанесет урон престижу Земли. Диволл давно считал, что по природе своей он человек слабый и лишь особое чутье помогает ему превосходно маскировать свою слабость... но не будет ли его уступка инопланетянам означать в глазах Вселенной, что слаба Земля?

С другой стороны, предположим, он откажется отдать Леонардса на их суд. Тогда, в сущности, он придавит их рукой владыки и вся Вселенная узнает, что люди Земли отвечают за свои действия только перед собой и ничуть не считаются с народами тех миров, куда прилетели.

Так ли, эдак ли по всей Галактике пойдет о землянах дурная слава. Либо они выставят себя слишком покладистыми, просто тряпками, либо тиранами. Вспомнилось прочитанное когда-то определение: «мелодрама — это столкновение правоты и неправоты, трагедия — столкновение правоты с правотой». Здесь, сейчас правы обе стороны. И какое решение ни примешь, осложнений не избежать.

И еще одно: Пол Леонардс. Вдруг они казнят мальчика? Родственные соображения сейчас кажутся до нелепости мелкими, а все же отдать родного племянника инопланетянам, быть может, на казнь...

Диволл перевел дух, расправил плечи, придал взгляду жесткость. Мельком посмотрел в зеркало над книжной полкой и удостоверился: вид самый что ни на есть командирский, ни намека на душевный разлад.

Он нажал клавишу внутренней связи.

— Впустите верховного жреца. Остальные пускай подождут во дворе.


Верховный жрец был неправдоподобно крохотный и сморщенный — не человек, а гном, преклонный возраст изрыл, иссек его лицо невообразимым, загадочным лабиринтом морщин. На безволосом черепе — зеленый тюрбан, Диволл знал: это знак глубокого траура.

Старец низко поклонился, почтительно отвел за спину под острым углом иссохшие тощенькие ручки. Потом выпрямился, резко вскинул голову и маленькими круглыми глазками впился в глаза Диволлу.

— Судьи уже избраны, мы готовы начать. Где виновный?

Диволл мимолетно пожалел, что не прибегнул для этой последней беседы к услугам переводчика. Но иначе нельзя, тут надо справляться одному, без чьей-либо помощи.

— Обвиняемый у себя в комнате,— медленно произнес он.— Сначала я хотел бы кое о чем тебя спросить, старик.

— Спрашивай.

— Если я отдам этого молодого человека вам на суд, может ли случиться, что его ждет смертная казнь?

— Все может быть.

Диволл помрачнел.

— Нельзя ли сказать точнее?

— Как можем мы знать при говор, прежде чем состоялся суд?

— Ладно, оставим это.— Диволл понял, что определенного ответа не получит.— Где вы будете его судить?

— Недалеко отсюда.

— Можно ли мне присутствовать на суде?

— Нет.

Диволл успел уже достаточно изучить маркинскую грамматику, и сейчас он понял — форма отрицания, которую употребил жрец, дословно звучала так: «Я-сказал-нет-и-это-значит-нет». Он провел языком по пересохшим губам.

— Что, если я откажусь передать лейтенанта Леонардса вашему суду? Как бы отнесся к этому ваш народ?

Наступило долгое молчание. Потом старый жрец спросил:

— Ты так поступишь?

— Я говорю предположительно. (Буквально ответ Диволла звучал так: «Мои-слова-в-облаках».)

— Это будет очень плохо. Мы долгие месяцы не сможем очистить священный сад. И притом...

Он прибавил еще несколько незнакомых землянину слов. Долгую минуту Диволл безуспешно пытался разгадать смысл услышанного. Наконец спросил:

— Что это значит? Выскажи другими словами.

— Это название обряда. Вместо человека Земли судить будут меня — и я умру,— просто сказал жрец.— И тогда тот, кто станет верховным жрецом после меня, велит вам уйти из нашего мира.

В кабинете стало очень тихо; Диволл слышал только хриплое дыхание старого жреца, да нестройно стрекотали за окном, в густой траве, несчетные насекомые — подобие земных кузнечиков.

Искать примирения? — спрашивал он себя. Или действовать рукою владыки?

И вдруг стало совершенно ясно, как надо поступить; непостижимо, как мог он столько времени колебаться.

— Я выслушал твои пожелания, старик, и чту их,— произнес он формулу отречения от притязаний, которой научил его

Стебер.— Этот молодой человек — ваш. Но могу я обратиться к тебе с просьбой?

— Проси.

— Он не знал, что нарушает ваши законы. У него не было недоброго умысла; он глубоко сожалеет о содеянном. Теперь он в ваших руках, но я прошу, будьте милосердны. Он не мог знать, что совершает преступление.

— Это решит суд,— холодно сказал старый жрец.— Если тут есть место милосердию, его помилуют. Я ничего не обещаю.

— Очень хорошо,— сказал Диволл. Достал бумагу, набросал приказ о передаче лейтенанта Пола Леонардса маркинскому суду, поставил свою подпись — полностью имя, фамилия и звание.— Вот, возьми. Отдай это землянину, который тебя впустил. Он позаботится, чтобы виноватого привели к вам.

— Ты мудр,— сказал жрец. Церемонно поклонился и направился к выходу.

— Еще минуту,— в отчаянии окликнул Диволл, когда старик уже отворил дверь.— Еще один вопрос.

— Спрашивай.

— Ты сказал, что, если я откажусь отдать вам юношу, ты предстанешь перед судом вместо него. А нельзя ли заменить его кем-нибудь другим? Что, если...

— Ты нам не подходишь,— сказал жрец, будто прочитав его мысли, и скрылся за дверью.

Пять минут спустя полковник Диволл выглянул из окна и увидал торжественное шествие маркинцев, они миновали стражу у выхода и покинули базу. Окруженный ими, невозмутимо шел Леонардс. К облегчению Диволла, он не обернулся.

Долго смотрел полковник Диволл невидящим взглядом на книжную полку, на катушки потрепанных пленок, что кочевали с ним от планеты к планете: от сумрачного Дейнелона до планеты бурь Ларрина, и на мертвенный, лишенный влаги Корвел, и дальше, на Хигет и М’Куолт, и еще на другие миры, и, наконец, сюда, под жаркое синее небо Маркина. Потом покачал головой, повернулся и тяжело опустился в уютное поролоновое кресло за столом.

Он свирепо ткнул в клавишу записывающего аппарата, продиктовал полный, подробный отчет о своих действиях с самого начала вплоть до рокового решения и горько усмехнулся; на передачу требуется некоторое время, но очень скоро защелкает воспроизводящий аппарат в подвале Департамента внеземных дел в далеком Рио — и Торнтон узнает, как поступил Диволл.

И Торнтон вынужден будет отныне держаться той же политики, и департамент — тоже.

По микрофону внутренней связи он сказал:

— Не беспокоить меня ни при каких обстоятельствах. Если будет что-нибудь срочное, известите майора Грея; пока я не отменю этого распоряжения, командует базой он. И если придут какие-либо сообщения с Земли, их тоже передайте Грею.

Любопытно, отстранят его от командования немедленно или подождут, пока он вернется на Землю. Вероятно, второе; хотя Торнтон не слишком искусный дипломат, на это его хватит. Но безусловно, будет расследование и кому-то не сносить головы.

Диволл пожал плечами и откинулся на спинку кресла.

«Я поступил по справедливости,— твердо сказал он себе.— В этом-то я уверен. Только бы мне никогда больше не пришлось смотреть в глаза сестре».

Немного погодя он задремал, полуприкрытые веки тяжело опустились. Сон одолел его, и он от души обрадовался сну, потому что устал смертельно.

Внезапно его разбудил многоголосый крик. Расколов послеполуденную тишину, из доброй дюжины глоток разом вырвался ликующий вопль. На мгновение Диволл растерялся, но тотчас очнулся и бросился к окну.

В распахнутых воротах показался одинокий пешеход. Военная форма на нем была порвана в нескольких местах и с нее текло ручьями. Светлые волосы облепили голову, словно он только-только вынырнул из воды; он казался очень утомленным.

Леонардс.

Полковник Диволл кинулся было во двор, да уже на пороге спохватился, что форменная одежда на нем не в надлежащем порядке. Он заставил себя вернуться, одернул куртку и снова, олицетворяя собою неколебимое достоинство, чеканным шагом вышел во двор.

Леонардса окружали сияющие улыбками люди, солдаты и офицеры вперемешку. Юноша устало улыбался в ответ.

— Смирно! — гаркнул Диволл.

Мигом все стихло. Полковник подошел ближе.

Леонарде через силу вскинул руку, отдавая честь. Диволл заметил на его лице и руках изрядные кровоподтеки.

— Я вернулся, полковник!

— Вижу. А вам понятно, что я должен буду все равно вернуть вас маркинцам, от суда которых вы, проявив, без сомнения, немалую храбрость, сбежали?

Юноша улыбнулся и покачал головой.

— Нет, сэр. Вы не поняли, сэр. Суд окончен. Меня уже судили и оправдали.

— Как так?

— Они осудили меня на испытание, полковник. С полчаса молились, а потом бросили меня в озеро, там, у дороги. Два брата убитого кинулись за мной и старались меня утопить, но я плаваю лучше и добрался до другого берега.

Он отряхнулся , точно попавшая под дождь кошка, с мокрых волос на несколько шагов разлетелись брызги.

— Была минута, когда они меня едва не одолели. Но раз я переплыл озеро и остался жив, это доказывает, что у меня не было злого умысла. Вот судьи и объявили, что я невиновен, извинились и отпустили меня. Когда я уходил, они еще молились.

В том, как он говорил и держался, не чувствовалось ни малейшей горечи. Видно, понял, чем вызвано было решение выдать его на этот суд, и не затаит на меня обиды, подумал Диволл. Это отрадно.

— Пойдите к себе, лейтенант, и обсушитесь. А потом зайдете ко мне в кабинет. Я хотел бы с вами поговорить.

— Есть, сэр.

Диволл круто повернулся и зашагал через площадку. Захлопнул за собой дверь кабинета и включил печатающий аппарат. В доклад Земле надо внести кое-какие изменения.

Едва он кончил, засветился сигнал вызова. Диволл включил внутреннюю связь и услышал голос Стебера:

— Сэр, пришел тот старый жрец. Он хочет перед вами извиниться. Он одет по-праздничному и принес нам искупительные дары.

— Передайте, что я сейчас же к нему выйду,— распорядился Диволл.— И созовите всех. Включая Дадли. Главное — Дадли. Я хочу, чтобы он это видел.

Диволл снял потемневшую от пота форменную куртку и достал свежую. Посмотрелся в зеркало, одобрительно кивнул.

«Так, так,— думал он.— Стало быть, мальчик остался цел и невредим. Отлично».

Но он знал, что судьба Пола Леонардса во всей этой истории существенна разве только для семьи. Последствия случившегося куда значительнее.

Впервые Земля на деле доказала свою верность принципу, который издавна провозглашала: что все разумные существа равноправны. Он, Диволл, проявил уважение к законам Маркина в той форме, какая принята у жителей этой планеты, и тем самым завоевал их расположение. А что они вернули юношу живым и невредимым — это выигрыш, о котором и мечтать не приходилось.

Но создан прецедент. И возможно, на какой-нибудь другой планете дело кончится не столь благополучно. Есть миры, где преступников предают смертной казни весьма неприятными способами.

Да, бремя, возложенное на земные исследовательские экспедиции, станет отныне во много раз тяжелей... Теперь земляне будут подчиняться законам каждого мира, который посетят, и никто не потерпит легкомысленных ботанических экскурсий по священным садам. Но в конечном счете это на благо, думал Диволл. Мы показали народу чужой планеты, что мы над ними не владыки и большинство из нас такой власти не хочет. И теперь вся тяжесть ложится на нас.

Он распахнул дверь и вышел. Во дворе собрались все люди базы, а перед крыльцом смиренно преклонил колена старый жрец; в руках у него было нечто вроде эмалевой шкатулки — примирительный дар. Диволл улыбнулся, ответно поклонился и осторожно помог старику встать.

«Отныне мы должны будем вести себя безупречно,— подумал он.— Строго следить за каждым своим шагом. Но будем за это вознаграждены».


Точка отсчета
© Перевод А. Орлова

Если при первом взгляде на Меллидан-VII посланник Федерации Ходис Борк и ощутил некоторое беспокойство, то не потому, что сомневался в своих силах. И не потому, что находил авторитет Федерации недостаточным.

Значение Федерации как двигателя цивилизации неоспоримо. Холиса Борка беспокоило что-то другое. Но что именно?

Пока боевой корабль маневрировал и готовился к посадке, офицеры штаба, видя мрачную сосредоточенность посланника, избегали обращаться к Борку. Он понимал, что это было естественной данью уважения его миссии: присоединить еще одну планету к необъятным просторам Федерации.

С обзорной палубы открывался вид на желто-зеленый шар, окутанный непроницаемым туманом. Офицеры, стоявшие неподалеку, разговаривали. Борк прислушался.

— Вы только посмотрите! — сказал Вин Кумагон.— Это суп, а не атмосфера...

— Интересно, каково это — вдыхать хлор? — отозвался Ху Сдрин.— И выдыхать четыреххлористый углерод вместо углекислого газа?

— Им-то что? Им без разницы,— буркнул Кумагон.

Посланник Борк отвел взгляд. Он понял, что не давало ему

покоя столько времени.

Все народы Федерации, в том числе обитателей четырех миров Солнечной системы, не входящих в Федерацию, объединяла одна общая черта: они дышали кислородом. В отличие от аборигенов Меллидана, чья жизнь была основана на химическом цикле «хлор — четыреххлористый углерод». Что естественно для туземцев, то дико для остальных. Видимо, на подсознательном уровне принять это было трудно даже ему, Борку.

Холис Борк вернулся к текущим делам и нажал клавишу на браслете интеркома.

— Сколько осталось до посадки?

— Последний виток начинается через тридцать девять минут,— ответили с мостика.— Меллидан обеспечивает снижение.

Холис Борк устроился в противоперегрузочном коконе и расслабился, переплетя двенадцать тонких пальцев. О чем беспокоиться? Как бы ни был чужд Меллидан, все будет в порядке. До посадки осталось несколько минут, и уже скоро Федерация пополнится четыреста восемьдесят шестым миром. Опыт посланника говорил об этом ясно и недвусмысленно.


Незадолго до приземления, когда перегрузки закончились, Борк подошел к обзорным экранам. Ему хотелось разглядеть сверху планету, тонувшую в зеленом сумраке. «Наша миссия — нести цивилизацию. Предлагать гарантии, демонстрировать преимущество...»

Впервые исследовательский корабль Федерации побывал на Меллидане-VII четыре галактических года назад — по чистой случайности. Заниматься планетой на орбите вокруг белого карлика, с атмосферой из хлора, нет особого смысла, в чем специалисты легко соглашались с разведкой. Кислородная жизнь там немыслима.

Непросто было предположить, что возможен некислородный метаболизм. В четырехстах восьмидесяти пяти мирах Федерации атмосфера состоит из кислорода и азота; кислород выделяется при фотосинтезе, двуокись углерода — при дыхании. Таковы же четыре населенных мира Солнечной системы, не входящие в Федерацию. Исключений из правила неизвестно.

Положение изменилось, когда корабль первичной разведки под командованием Доса Ноллибара, следовавший от Вроника-XII, нырнул в хлорную атмосферу Меллидана и совершил вынужденную посадку из-за аварии гиперпространственного привода: три ультрона расплавились и не подлежали ремонту. Спасательному кораблю потребовалось шесть недель, чтобы обнаружить и принять на борт одиннадцать разведчиков Федерации. К тому времени старший разведчик Дос Ноллибар и его люди вступили в контакт с меллиданцами.

Пока корабль в грохоте двигателей погружался в плотный саван атмосферы Меллидана, Холис Борк глядел на экраны, ослепшие от зеленой мути, и припоминал отрывки из рапорта Ноллибара.

«Аборигены отдаленно напоминают гуманоидов, но, по-видимому, в гораздо меньшей степени состоят из мягких тканей. Это можно будет уточнить, когда появится образец для вскрытия.

Атмосфера состоит из водорода, хлора, азота и гелия с незначительной примесью других газов. Кислород отсутствует...

Средняя температура составляет двести шестьдесят градусов по Кельвину. Животные выдыхают четыреххлористый углерод, который разлагается растениями на хлор и сложные углеводороды. Аборигены питаются растениями и мелкими животными; пьют соляную кислоту...

Столица, где работает планетарное правительство, расположена неподалеку от места посадки, если туземцы не ввели нас в заблуждение намеренно и если мы правильно их поняли. Должен повторить, что наши данные это по большей части предположения, которые предстоит проверить, когда Меллидан войдет в состав Федерации и будет доступен для дальнейших исследований».

В этом последнем как раз и состояла задача посланника Борка.

Все четыре года, прошедшие с тех пор, как Ноллибар подал свой рапорт, Холис Борк готовился присоединить Меллидан-VII к Федерации. Ноллибар записал образчики туземной речи, подходящие для фонемного анализа. Нескольких месяцев работы хватило, чтобы сопоставить язык Меллидана с языком Федерации. Не во всех подробностях, но достаточно, чтобы Борк научился говорить по-меллидански.

В случае успеха, несомненно, его ожидало продвижение по служебной лестнице. Суперинтендант галактического сектора, или третий хранитель,— звучит неплохо. Из десяти посланников, в чьи обязанности входит присоединение вновь открытых планет к Федерации, первый хранитель выбрал именно Борка. Это имело особое значение: во всех других мирах посланники могли устанавливать личные контакты с местными лидерами. С другой стороны...

Додумать Борк не успел, ощутив чье-то присутствие за спиной.

Это оказался Вин Кумагон, старший офицер связи. Борк почувствовал прилив желчи. Как давно он здесь стоял? Нарушить уединение посланника — это граничит с дерзостью.

Кроме того, характерный разрез глаз указывал на присутствие гиралинской крови в родословной Кумагона. Как чистокровный венгол — представитель расы Первой планеты Федерации — Борк смотрел на помощника свысока.

— Что такое? — спросил он негромко, с нотой презрения в голосе.

— Сэр,— сказал Кумагон, твердо глядя узкими глазами в глаза Борка,— меллиданцы передают запрос...

— Какой?

— Они хотят знать, насколько близко к куполу земной станции мы желаем сесть, сэр.

— Земной станции?

Совладав с собой, Борк перевел дыхание.

— Да. По их словам, земляне построили базу несколько месяцев назад... Сэр? С вами все в порядке?

— Скажи, что мы хотим сесть не ближе пяти и не дальше десяти миль от земного купола,— сказал Борк, веско роняя слова.— Можешь объяснить им, что такое миля?

— Так точно, сэр.

— Исполняйте!

Борк чуть не взвыл от ярости. Департамент напутал? Иначе как объяснить то, что землянам позволили появиться в этом мире, намеченном для присоединения к Федерации?

Немыслимо.


Такой унылой планеты Борк за всю свою жизнь опытного посланника еще не видел. Стоя внутри панорамного экрана в головной части корабля, он как будто находился снаружи: безрадостный Меллидан-VII лежал под ногами.

Голая серо-коричневая равнина простиралась во все стороны до самого горизонта, где виднелись низенькие холмики. Убогая почва подразумевала наличие бактерий — анаэробных, разумеется, не нуждающихся в кислороде.

В неглубоких низинах стояли мелкие лужи четыреххлористого углерода — местные «моря». Они не были безжизненными: по поверхности дрейфовали растения, похожие на толстые волосатые веревки, увешанные гроздьями серых пузырей. На глазах Борка крепкий туземец собирал эти растения, укладывая веревки на плечи. Фермер, вне всякого сомнения.

На таком расстоянии можно было разглядеть, что абориген напоминает человека, но покровы его сегментированы: плотный кожистый панцирь, немного похоже на рака. Панцирь блестел, как навощенный паркет. Согласно рапорту Ноллибара, меллиданская протоплазма базировалась на углеводородах парафинового ряда, что походило на правду.

Хлорные облака закрывали небо плотным желто-зеленым одеялом. Прямо над головой пылало свирепое солнце Меллидана: белый карлик, от безжалостных лучей которого спасало только расстояние и непроницаемая облачная завеса.

Пейзаж перед глазами Борка дополняла крупная, хорошо заметная деталь: фиолетовый пластиковый купол примерно в восьми милях к западу. Борку довелось увидеть такие купола более сорока лет назад, когда он служил в составе последней миссии на Терру.

В те далекие времена Борк был всего лишь пятым атташе, а теперь дослужился до высокого звания посланника Федерации. Тогдашний посланник Морвил Брек на протяжении своей выдающейся карьеры присоединил к Федерации дюжину планет. Ему предстояло в пятый раз попытаться пригласить в Федерацию землян.

Миссия закончилась полным провалом: правительство Терры ответило решительным отказом. Посланник Брек объявил Солнечную систему обособленной от Федерации на вечные времена и произнес краткую речь с оттенком горечи, рассчитанную на то, что земляне передумают. Эти последние слова не подействовали, и миссия покинула Терру. Тогда, на обратном пути, Борку и случилось увидеть фиолетовые купола на заснеженных равнинах Девятой планеты.

И вот теперь они же — на Меллидане-VII. Как такое могло произойти?..

— Связь с лидерами Меллидана установлена,— негромко доложил Кумагон.

Сделав над собой усилие, Борк отвел от купола глаза. Ему уже казалось, что он различает внутри землян, волосатых до омерзения, с десятью пальцами и хитрыми бледными лицами.

Вот наваждение.

— Переключи сюда,— вздохнул Борк.— Буду говорить, сидя в кресле.


Раскрытый кокон паутинного кресла принял усталое тело Борка. Достаточно тронуть клавишу, и кресло оживет, помассирует усталые мышцы и прогонит токсины, накопившиеся от напряжения.

Экран коммуникатора засветился, давая панорамное изображение унылого пейзажа. Трое меллиданцев смотрели прямо в лицо Борку, белые как мел и безволосые: круглые черепа; глубокие глазницы окружены толстыми валиками; глаза время от времени застилаются на миг мигательными перепонками; рот (если это рот, конечно) безгубый и узкий; три ноздри образуют приплюснутый треугольник между глазами и ртом, а выступы в форме кофейных чашек по бокам головы, по-видимому, соответствуют ушам. Общее сходство с человеком Борка не удивило: прямоходящие гуманоиды повсюду устроены примерно одинаково.

— Приветствую вас от имени Федерации миров. Меня зовут Борк, я посланник.

Безгубый рот стоявшего в центре меллиданца приоткрылся, и послышались слова. Речь также была типичной для гуманоида.

— Я лидер этого месяца. Мое имя не имеет значения. Чего Федерация хочет от нас?

Вполне ожидаемый формальный вызов. Опыт двадцати лет посланнической деятельности со временем превратился для Борка в цепь условных рефлексов: на стимул А следует реакция Б, после чего остается применить методику В, только и всего.

— Федерация включает в себя четыреста восемьдесят пять миров,— объяснил Борк.— Расстояние между самыми дальними из них достигает тридцати тысяч световых лет. Столица и первая планета — Венго в системе Даркира. Народы Федерации живут в мире и единстве; общая численность населения — двадцать семь миллиардов. Членство в Федерации гарантирует Меллидану свободу, равные права, полноценное представительство и все блага галактической цивилизации, накопленные за одиннадцать тысяч лет.

Борк торжественно замолчал, давая прозвучать воображаемым фанфарам. Статистика всегда производит впечатление и дает нужное направление. За тысячелетия психометристы Федерации довели методы воздействия словом до совершенства.

Однако лидер ответил не так, как предполагалось.

— Почему Терра не входит в Федерацию? — спросил он.

Борка, готового плавно перейти к следующей фазе переговоров, такой поворот выбил из колеи. Пережив краткий момент головокружения, он складно объяснил:

— Отказавшись от вступления в Федерацию, земляне продемонстрировали недостаток мудрости и зрелости. Им еще предстоит научиться мыслить категориями Галактики,

По неподвижным лицам меллиданцев определить эффект его слов было совершенно невозможно. Борк почувствовал, что его начинает трясти. По возвращении на Венго необходимо пройти полное психическое кондиционирование, решил он.

— Из ваших слов следует, что миры Федерации превосходят миры, находящиеся в сфере влияния Терры. В каком отношении?

Нервы Борка вновь натянулись до предела. Черт бы побрал эту Терру! И службу безопасности, позволившую землянам закрепиться на Меллидане — как раз накануне визита посланника!

По оливково-зеленому лицу Борка сбегали струйки пота. Наверное, стоячий воротник мундира раскис, но проверить на ощупь было нельзя... Потратив целую вечность на лихорадочный поиск аргументов, Борк начал:

— Преимущество миров Федерации в единстве менталитета, чувств и целей. Интеллектуальные начинания и коммерческая деятельность подчиняются установившимся обычаям. У нас общие законы; мы разделяем эстетические вкусы и образ мыслей друг друга. Земляне умышленно исключили себя из нашего братства — отрезали от всех цивилизованных миров Галактики...

— Они не отрезали себя от нас. Они пришли сюда по своей воле и живут здесь в течение трех лидерских сроков.

«Черт бы побрал этих землян!»

— Вас хотят обмануть,— возразил Борк, скрывая отчаяние.— Отвратить от правильного пути. Они завистливы и злонамеренны. Собственные грехи мешают землянам вступить в галактическое сообщество — так им надо утянуть ничем не запятнанный мир за собой...

Борк замолчал. Руки его тряслись, белье размокло от пота. Впервые на протяжении долгой карьеры он решительно не знал, что говорить дальше.

Что же это? Былые свершения, слава, продвижение по службе — все насмарку из-за идиотского провала здесь и сейчас? Борк сглотнул.

— Продолжим наши переговоры завтра,— сказал он хрипло.— Не хочу нарушать течение ваших дел...

— Не возражаю. С завтрашнего дня обязанности лидера будет выполнять тот, кто стоит слева от меня. Обращайтесь к нему.

Разбитый и подавленный, Борк торопливо отключил связь: ему было не до протокола. Погрузившись в податливую паутину кресла, посланник нашарил в кармане кителя три золотисто-зеленые капсулы. Хорошо, что есть хотя бы метаболические компенсаторы. Пока лекарство делало свое дело, приводя расстроенный организм в порядок, Борк мрачно размышлял о бесславном начале своей миссии.


Процесс переговоров записывался и подлежал мониторингу. Иными словами, провал Борка на первом раунде переговоров уже наблюдал Вин Кумагон и кое-кто из персонала рангом пониже, всего шесть или семь человек. Поскольку запись делается навечно, с ней ознакомится масса народу — длинная, длинная цепь отсюда до Венго. До первого хранителя.

Надо искупить вину, решительно и бесповоротно.

Кто мог представить, что Терра ведет контрпропаганду на Меллидане? Борку оказали высокое доверие, а он не оправдал...

Необходимо изменить подход. Думай, Борк!

Земляне пришли сюда раньше нас, это факт. Несомненно, они что-то пообещали меллиданцам. Но что именно? Не зная этого, нельзя двигаться дальше. Нет основы для рассуждений: неизвестно, чего хотят пришельцы с Терры.

Далеко идущие стратегические планы? Маловероятно. Меллидан-VII непригоден для жизни, землянам всегда будут нужны защитные купола. Если только они не собираются превратить Меллидан в еще одну Терру. Как они это сделали со второй и четвертой планетами своей системы и с одной из лун шестой. Аборигенов Меллидана придется уничтожить или выселить, но смутит ли это землян?

С другой стороны, для чего им возиться с населенным миром, когда в их собственной системе есть безжизненная планета? Борк неохотно выбросил из головы идею колонизации.

Может статься, у Терры на Меллидане неизвестный пока экономический интерес. Или...

У Борка разболелась голова. Даже праздные размышления сейчас давались нелегко. Он встал и отправится вниз, в свою каюту. Разумнее всего будет выспаться.


Принимать новые миры в состав Федерации разрешено только при соблюдении определенного порядка, сложившегося на протяжении тысячелетий. История Федерации восходит к тому дню, когда мир Венго распространился на три соседние планеты. Это случилось одиннадцать тысяч галактических лет тому назад. Процесс присоединения, как правило, проходил безболезненно.

Поначалу Федерация росла очень медленно: две новых системы за первую тысячу лет, итого пять населенных миров. Три системы на протяжении второй тысячи — еще четыре планеты. Следующие два тысячелетия принесли одиннадцать и семнадцать планет соответственно... И так вплоть до настоящего времени, когда в материнских объятиях Федерации собралось четыреста восемьдесят пять миров, из них девятнадцать — при жизни Борка. За всю историю отказались присоединиться только четыре планеты: четыре мира Терры. За последние двести лет Федерация начинала переговоры с ними пять раз, и каждая попытка заканчивалась провалом. А теперь упорство начал проявлять Меллидан-VII. Что ж, на стороне Борка — методы убеждения, которые гораздо старше его самого.

Насилие, разумеется, вышло из употребления тысячелетия назад — но есть и другие средства.

На следующий день посланник Борк встретил меллиданскую делегацию во всеоружии: отдохнувший и готовый к любым непредвиденным обстоятельствам.

И действительно, обстоятельства со вчерашнего дня изменились: в центре тройки стоял другой абориген. Ежемесячная смена планетарного лидера произошла.

— Вчера мы обсуждали преимущества, которые получит ваша планета при вступлении в Федерацию,— сказал Борк.— У меня сложилось впечатление, что Меллидан склоняется на сторону Терры. Не могли бы вы рассказать, какого рода гарантии готовы предоставить вам земляне?

— Никаких.

— В смысле?..

— Терра не рекомендует нам вступать в Федерацию. Нас предупреждают, что ваши обещания неискренни. Вы обманете нас, проглотите и переварите. Федерация достаточно велика для этого.

— Предлагала ли вам Терра подписать с ней какой-нибудь договор? — спросил Борк осторожно.

— Нет. Никакого.

— Можно тогда поинтересоваться, что они здесь делают все это время, со дня высадки?

— Изучают нашу планету. Земляне рассказали нам кое-что о Федерации. Объяснили, почему вам не следует доверять.

— У них нет никакого права сеять предубеждение против Федерации! Мы пришли с миссией доброй воли. Наша единственная цель — показать, насколько выиграет Меллидан, если вступит в Федерацию.

— Земляне тоже пришли с миссией доброй воли, чтобы показать противоположное,— возразил абориген с ледяным безразличием.

Борк внезапно ощутил, насколько чужд ему этот абориген с его углеводородной биохимией и легкими, спокойно фильтрующими хлор. Неподвижное лицо чужака казалось маской, за которой скрываются другие маски.

— Кому нам верить, Федерации или Терре? — прозвучал бесстрастный вопрос.

— Земляне лгут, это очевидно.— Борк облизнул сухие губы.— Мы привезли вам фильмы и другие материалы, наглядно демонстрирующие движение Галактики по пути прогресса. Трудно усомниться в том, что Федерация предпочтительнее одиночества, на которое обрекла себя Терра. Будьте благоразумны, друзья мои! Стоит ли отвергать прямой фарватер галактической жизни, отказываясь от вхождения в Федерацию? С первого взгляда я оценил ваш острый ум — так зачем упорствовать? Вы не сможете участвовать в культурной и деловой жизни Федерации, пока не присоединитесь. Вам...

— Мы хотели бы услышать ответ,— перебил меллиданец, не повышая голоса.— Для чего нужна ваша Федерация?

— Как?..

— Почему культурные и экономические связи невозможны без присоединения к ней?

— Ну... потому что...

Борк задохнулся, как рыба, вырванная из родной стихии. Вопрос прошел между натянутых нервов, как нож между ребер.

Опять он не мог найти ни одного подходящего довода. Второй день подряд — это слишком. Чтобы не потерять лицо окончательно, Борк применил вчерашнюю тактику.

— Содержательный ответ требует специальной подготовки. Я буду говорить завтра, в это же время.

Изображение потускнело и пропало. Посланник нажал на клавишу. Как только на экране поя вилось изображение адъютанта Кумагона, Борк приказал:

— Свяжитесь с базой землян. Мне необходима немедленная встреча с их командованием.

— Слушаюсь!

Кумагон не выглядел обеспокоенным. Борк нахмурился. Не тень ли улыбки мелькнула на губах адъютанта?


Ближе к вечеру в борту корабля Федерации, у самых торпедных аппаратов, открылся люк, выпуская блестящий, похожий на жука, гусеничный транспортер. Внутри находились посланник Холис Борк и два адъютанта: пятый атташе Ху Сдрин и третий атташе Брюл Дирриб.

Бесплодная почва Меллидана стремительно наматывалась на гусеницы, лужи четыреххлористого углерода разлетались брызгами. Через несколько минут транспортер остановился у сиреневого купола под мутно-зеленым небом.

Люк шлюзовой камеры открылся, пропуская транспортер, и с шипением закрылся вновь. Тут же разошлась внутренняя диафрагма, и оттуда пошел воздух — настоящий воздух из кислорода и азота. Несколько землян стояли, ожидая, пока Борк с адъютантами покинут транспортер.

Посланника внешность чужаков не успокоила: подтянутые, решительные люди, одетые примерно одинаково. Тот, что постарше, шагнул вперед, приветствуя Борка формальным салютом Федерации. Он машинально ответил.

— Генерал-майор Гэмбрелл,— представился землянин на языке Федерации.

Говорил он чисто: вторая миссия на Терру принесла землянам галактический язык, и те его не забывали.

— В настоящее время базой командую я,— продолжал Гэмбрелл.— Почему бы нам не подняться в мой кабинет, чтобы обсудить имеющиеся вопросы?

Борк и генерал вместе прошли по аккуратной улочке, образованной одноэтажными металлическими домиками. Апартаменты Гэмбрелла располагались в здании повыше.

Устроившись за обшарпанным деревянным столом, Гэмбрелл извлек из кармана пачку сигарет.

— Не желаете? — предложил он.

— Увы,— Посланник с трудом подавил отвращение,— Мы не курим.

— Конечно... Простите, я забыл.— Генерал улыбнулся.— А я закурю, не возражаете?

— Нисколько.— Борк пожал плечами.

Приложив воспламеняющую капсулу к кончику сигареты, Гэмбрелл секунду подождал, потом вдохнул дым. Генерала явно ничто не беспокоило — в отличие от Борка, чьи нервы были натянуты с самого утра.

— Итак,— начал землянин.— Встреча происходит по вашей инициативе, посланник Борк. Чего вы хотите?

— Терре известно, зачем мы прибыли на Меллидан-семь?

— Разумеется. Ваша миссия — склонить Меллидан к вступлению в Федерацию.

— Стало быть, наша цель вам понятна,— кивнул Борк.—Тогда встречный вопрос. Что вы здесь делаете, генерал-майор Гэмбрелл? Терра построила на Меллидане базу — для чего?

Землянин провел рукой по ежику седых волос, покрывавших большую часть черепа. Борк подумал о небольшой пряди волос на своем темени — собственном наследии далекого прошлого — и улыбнулся не без самодовольства.

— Мы здесь для того, чтобы помешать Меллидану присоединиться к Федерации,— объяснил Гэмбрелл, помолчав немного.— Ясно и понятно?

— Вне всякого сомнения,— желчно ответил Борк.— Могу я спросить, что вы надеетесь выгадать, вмешиваясь в чужие дела? Хотите установить здесь свое военное присутствие?

— Нет.

— Тогда коммерческий интерес? — немедленно предположил Борк. Уроки последних дней приучили его мыслить нестандартно.— Какой?

— У меня нет нужды лгать вам.— Землянин покачал головой.— Поверьте, нам от Меллидана-семь нет никакого проку. Кислородные формы жизни не могут использовать его без преобразования.

— Никакого проку от Меллидана,— Борк нахмурился.— Экспедиция, купол, база — и только для того, чтобы...

— Совершенно верно, посланник. Чтобы Меллидан не достался Федерации.


Высокомерие землянина оглушило Борка. Возможно ли, чтобы Терра вмешалась в дела Федерации просто так? Добиваться провала миссии без причины?..

— Это очень серьезный разговор, генерал.

— Знаю. Даже серьезнее, чем вы думаете, посланник Борк. Вот, к примеру: могли бы вы объяснить, зачем Федерации Меллидан-семь?

— Ну, прежде всего...— Борк запнулся, свирепо глядя на отвратительно безмятежного землянина.

Тот же вопрос задавал вчера лидер. Это самый главный, основной вопрос. И на него почему-то нет ни одного ответа.

— Не так просто ответить? — вкрадчиво осведомился Гэмбрелл.— Я помогу: «Меллидан просто еще не съеден». Этого достаточно. В течение одиннадцати тысяч лет Федерация проглатывала каждую планету, до которой могла дотянуться. Проглатывала и переваривала, заключая в материнские объятия. Культура поглощенного мира исчезала, растворяясь в сером океане. Так было всегда, и вы не видите причин останавливаться сейчас. Вам ведь тоже эта планета ни к чему. Не будете торговать, не сможете ни колонизировать, ни курорт устроить. Впервые за долгую историю на пути Федерации оказался населенный мир, совершенно бесполезный для нее. Но вас это не останавливает.

— Мы...

— Помолчите,— резко оборвал Борка генерал.— Не умеете вы спорить, потому что разучились. И думать разучились. С Вен-го никто не спорил так давно, что ваши мыслительные процессы деградировали, сделались цепочками условных рефлексов. И вот теперь, встретив исключение из правил, вы не смущаетесь, а идете напролом. Попалась планета — надо проглотить заживо. А польза от Федерации — в чем?

На этот вопрос готовый ответ у Борка был.

— Федерация служит объединяющей силой. Она дает общую меру для всех вещей и создает порядок из хаоса.

— Хорошо. Принимаю как аргумент, пусть и отрепетированный заранее,— Землянин наклонился вперед, глядя в глаза Борку холодно и испытующе,— Федерация настолько велика и сложна, что не замечает главного: ее больше нет. Она испустила дух три тысячи лет назад. Ее функции исчерпаны. Торговые пути проложены, культурные контакты установлены на века, война забыта. Если ли нужда в просвещенной тирании? Так ли необходимы усилия ее столицы, Венго, направленные на сохранение целостности и порядка? К чему задавать себе глупые вопросы? Надо нести счастье и процветание от планеты к планете, будто еще не прошли времена ваших предков, баронов-разбойников. Тогда они отправились покорять вселенную, пользуясь варварской дикостью и хаосом. А сейчас?

Землянин сошел с ума, подумал Борк. Федерация умерла? В этих словах нет и тени смысла.

— Я всегда знал, что земляне дураки, но не думал, что они еще и безумцы,— покачал головой Борк, не в силах даже обидеться.— Федерация жива, Федерация здорова, и ей ничто не грозит ближайшую вечность.

— Федерации не живут так дол го. Даже половина вечности слишком большой срок. Ваша давно не живет. У крупных чудовищ нервные импульсы распространяются так медленно, что на осознание смерти им нужно несколько часов. Вашей Федерации понадобится пару тысяч лет, настолько велика инерция, но она уже мертва.

— У меня нет больше времени на глупости,— вздохнул Борк устало и встал.— Пора возвращаться на корабль,— Коснувшись платинового шитья на кителе со стоячим воротничком, он объявил: — Моя миссия продолжается, как бы вы не пытались меня остановить.

— Да пожалуйста! — Смех Гэмбрелла прозвучал очень обидно,— Рассказывайте меллиданцам ваши прописные истины, пробуйте спорить. Только не удивляйтесь, если ваши пустые доводы рассыплются от первого возражения. Мы уже предупредили аборигенов. Они, впрочем, и сами умеют думать, их не так-то легко обмануть гладкой речью и красивыми словами. Нет, вам здесь придется нелегко.

Борк долго смотрел в серые холодные глаза Гэмбрелла, пытаясь разглядеть ускользающую суть.

— Что это, генерал? — спросил он наконец.— Бессильная злоба? Мелкая гадость? Зачем вы это делаете? Можете не любить Федерацию сами, но склонять других?.. Держались бы в стороне, никго не неволит.

— Тут другое, посланник. В нашей Галактике Меллидан — единственный в своем роде. Мы понимаем его уникальную ценность, даже если вы не понимаете. Знаете, что будет, если Меллидан примут в Федерацию? Лет через сто вы их либо уничтожите, либо исключите из союза. Они чужаки, Борк. С этим ничего нельзя поделать. Они не дышат вашим воздухом, не едят вашу еду. Мозг у них тоже работает иначе...

— Какое отношение это имеет...

— Они — космическая случайность, Борк,— перебил Гэмбрелл.— Некислородная жизнь, другой такой в Галактике, возможно, и нет. Позволить Федерации уничтожить их — это было бы преступлением. А вы их уничтожите, поскольку различий, которых нельзя сгладить идеологией, депортацией или генной инженерией, Федерация не потерпит.

— Я бы поспорил, но не хочу тратить впустую свое и ваше время,— огрызнулся Борк.— Прошу меня простить...

— Вы просто не в состоянии услышать меня,— вздохнул Гэмбрелл.

— Почему же? Я слушал внимательно. И не понял, что особенного в этом народе. Их самобытность бесценна?

— Ладно, Борк. Если вы настаиваете... Закройте правый глаз. Вы ведь правша?

— Да, но...

— Закройте правый глаз. Хорошо. Мир стал плоским. Зрение должно быть стереоскопическим, иначе теряется пространственное восприятие. Так вот, Борк: мы видим мир плоским, вся Галактика. Мы смотрим глазами существ, которые дышат кислородом и пьют воду. Мы не видим мир таким, как он есть: в наших глазах он искажается в соответствии с особенностями нашего зрения. Меллиданцы же могут быть нашим вторым глазом, поскольку они глядят на мир со своей уникальной точки зрения. Стереоскопия — вот что они могут нам дать. Поэтому мы, земляне, решили их сохранить. Если мы позволим Федерации раздавить Меллидан, бросив его в плавильную печь, мы навсегда потеряем возможность когда-либо найти столь же чуждую расу — как не можем восстановить выколотый глаз. Вот зачем мы восстановили аборигенов против вас. Вот почему мы решили построить меллиданскую базу до вашего появления. Нет, Меллидан-семь не присоединится к Федерации.

— Ерунда! — сердито возразил Борк.— Они войдут в нашу семью!

— Ладно.— Гэмбрелл пожал плечами.— Обещайте туземцам все, что хотите, и посмотрим, что получится. Видите ли, это особенный народ... Да, нынешний лидер слышал наш разговор по особой линии.

Окончательно униженный, Борк поспешно выскочил за дверь. Стереоскопия! Мертвая Федерация!.. Как бы не так.

— Возвращаемся на корабль! — приказал Борк, разыскав адъютантов,— Я буду говорить с меллиданцами. Еще не все потеряно...

Рассекая липкий зеленый туман, транспортер подкатился к острой игле корабля Федерации. По дороге Борк не смог придумать ничего нового, и стоит ли этому удивляться?

В груди Борка билась о ребра и вскипала паника. В сверкающей броне самоуверенности появлялись первые темные трещины. Может быть, это тускнел престиж несокрушимой Федерации?

Слова землянина отдавались эхом, грубо и настойчиво. «Меллидан-VII вы не получите. Федерация мертва. Стереоскопия. Точка зрения чужаков. Необходимость. Перспектива».

В конце концов одиннадцать тысяч лет галактического господства взяли свое. Борк успокоился. Речь землянина — пустое сотрясение воздуха, как бы он ни старался. Нет, Меллидан-VII не потерян. Еще не потерян.

Мы им покажем, подумал Борк свирепо. Мы им покажем!.. Сердце, однако, не спешило отзываться уверенностью.


Главная заповедь
© Перевод Б. Жужунавы

Возможно, если бы чужеземцы выбрали для прибытия в Мир любую другую, а не безлунную ночь, трагедии удалось бы избежать. Возможно, если бы они прибыли именно этой ночью, но оставили свой корабль на промежуточной орбите и высадились на небольшой шлюпке, ничего бы не случилось.

Однако чужеземцы прилетели в безлунную ночь и на собственном корабле — прекрасном, в тысячу футов длиной, с отливающими золотом боками. Поскольку они были гордыми и заносчивыми, а люди Мира — такими, какие есть, и поскольку бог чужеземцев не был богом Мира — безлунная ночь стала прелюдией к кровавой бойне.

Внизу, около Корабля, должен был вот-вот начаться молебен, когда появились чужеземцы. Корабль лежал, глубоко погрузившись в склон холма, в том самом месте, где он когда-то приземлился. На его боку был открыт люк, через который вышли первые люди Мира.

Пылал костер, отбрасывая резкие тени на проржавевший, изъеденный временем бок Корабля. Лиль из рода Квитни стоял на коленях, почти касаясь лбом теплой плодородной земли Мира, хрипло и монотонно читал Книгу Корабля. Рядом с ним стояла жрица Джин из рода Маккейга — она откинула назад голову, широко развела руки и по памяти произносила литанию Кораблю. Все это сопровождалось восторженными песнопениями.

— В начале был Корабль...

— Квитни был капитаном, Маккейг пилотом,— загудела в ответ паства — все пятьсот обитателей Мира, при павших к земле в молельной яме вокруг Корабля.

— Квитни и Маккейг по небу привезли людей в Мир...

— И они оглянулись вокруг и увидели, что Мир хорош,— последовал ответ.

— Через все небо пролетели люди...

— Преодолев немыслимое расстояние, они опустились в Мир.

— И вышли из Корабля!

— Вышли из Корабля!

Так и продолжалось — долгий витиеватый пересказ ранних дней Мира, когда Квитни и Маккейг, ведомые самим Кораблем, привели на эту землю первых тридцать восемь человек. Дальнейшая история Мира развивалась на протяжении трехсот лет. Шесть дней в году, когда не было луны, происходила церемония пересказа. В ту безлунную ночь, когда приземлились чужеземцы, в церемонии принимали участие пятьсот тринадцать человек.

Джин из рода Маккейга первой увидела их, поскольку стояла перед Кораблем в ожидании, когда ее подхватит волна экстаза, чтобы начать танец поклонения. Совсем молодая — это был лишь четвертый ее молебен,— она испытывала некоторое нетерпение, поскольку состояние дикого восторга никак не наступало.

Внезапно в темном небе возникла вспышка света. Джин не могла оторвать от нее взгляда. За свои двадцать лет она ни разу не видела свет в небе безлунной ночью.

Своим острым зрением она различала, что свет приближается и с неба что-то падает. Дрожь пробежала по ее спине, и всем едва прикрытым одеждой телом Джин ощутила холод ночного ветра. Позади беспокойно зашевелились люди.

«Может, это чудо? — подумала она.— Может, еще одно проявление божественной природы Корабля?»

Сердце бешено заколотилось, по телу заструился пот. Молебен достиг высшей точки. Джин почувствовала, как ею овладевает лихорадка танца, нарастающая все сильнее по мере приближения странного света к земле.

Чувственно вращая животом и ягодицами, она начала танец поклонения, завершавший церемонию. За спиной послышались радостные крики — остальные тоже поклонялись Кораблю, каждый на свой лад. Одна из заповедей, которые оставил им старый Лорессон, гласила: «Будьте счастливы, дети мои». И пока чудо-свет приближался к земле, люди Мира радовались жизни, как могли.


В одиннадцати милях от холма Корабля странный свет коснулся земли. Не свет, конечно, а космический корабль с золотистым корпусом в тысячу футов длиной, с восемьюстами мужчинами и женщинами церкви Нового Воскрешения на борту. Они пролетели целую пропасть световых лет в поисках мира, где могли бы беспрепятственно исповедовать свою веру, вдали от миллиардов неверующих.

Блаженный Мирон Браун был вождем этих людей и капитаном их корабля «Новая Галилея». Пятый по прямой линии потомок самого блаженного Лероя Брауна, Мирон Браун имел величественную осанку и громоподобный голос. Его слова колоколом зазвенели из всех громкоговорителей корабля:

— Здесь мы найдем покой, здесь будем жить.

И все восемьсот прихожан церкви Нового Воскрешения сдержанно возликовали в свойственной им суровой манере и начали готовиться к высадке.

Они были непокорными людьми. Их вера основывалась на двух доктринах: во-первых, мессия снова пришел на Землю, снова умер, воскрес и провозгласил, что Золотой век близок. Во-вторых, он избрал тех, кому предстояло построить Новый Иерусалим.

И говорил он устами блаженного Лероя Брауна, в две тысячи девятьсот семидесятом году со дня своего первого рождества, а Лерой Браун назвал имена тех, кто избран для святого дела и потому спасется. Многие избранные отказались от этой чести — одни со словами благодарности, другие с презрением. Блаженный Лерой Браун умер рано, первый мученик своей церкви; но его дело жило.

И прошло сто лет, и к этому времени прихожан в его церкви стало восемьсот — восемьсот осененных благодатью мужчин и женщин, отвергнувших греховную мирскую жизнь и признавших, что божий суд близок. Были и другие мученики, так что блаженному приходилось нелегко. Однако община упорно добивалась своего и собирала деньги (некоторые прихожане в прежней греховной жизни нажили немалое богатство). Когда стало ясно, что Земля так погрязла в позоре и бесстыдстве, что невозможно больше мириться с этим, они построили свой собственный ковчег «Новая Галилея» и улетели в неведомую даль к новому миру, где могли бы жить спокойно и счастливо, не страдая от гонений и насмешек.

Это были гордые упрямые люди, следовавшие тем путем веры, который считали правильным. Они одевались в серое, поскольку яркие цвета греховны, полностью, не считая лица и рук, скрывали тела под одеждой и допускали близость между мужчинами и женщинами исключительно ради рождения детей. Они не поклонялись идолам и изваяниям, соблюдали субботу как день отдохновения и все надежды возлагали на то, что обретут мир на Бета-Андромеде-XII.

Однако через пятнадцать минут после приземления они поняли, что это не так. Дело в том, что, пока женщины разбивали лагерь, а мужчины добывали пропитание, блаженный Енох Браун, сын Мирона, отправился в полет на вертолете, чтобы посмотреть, какая планета им досталась.

Когда он вернулся, его суровое лицо больше обычного выражало страдание. Заговорил он поистине погребальным тоном:

— Господь посылает нам новое несчастье, даже здесь, в этой дикой местности.

— Что такое? — спросил блаженный Мирон.

— Этот мир населен людьми!

— Немыслимо! Мы получили гарантии, что это девственная планета, что тут нет ни колонистов, ни туземцев.

— Тем не менее,— с горечью сказал блаженный Енох,— здесь есть люди. Я видел их. Обнаженные дикари, по виду похожи на землян. Они танцуют и резвятся в свете огромного костра вокруг гниющего корпуса покинутого космолета, наполовину погрузившегося в склон холма,— Он нахмурился. — Я низко пролетел над ними. Почти голые, тела смазаны жиром, дико скачут и в открытую совокупляются, как животные.

На мгновенье Мирон Браун утратил дар речи и просто стоял, мрачно глядя на сына. Кровь отхлынула от его худого лица. Потом он заговорил хриплым от гнева голосом:

— Даже здесь дьявол преследует нас.

— Что это могут быть за люди?

Блаженный Мирон пожал плечами.

— Какая разница? Может, потомки колонистов с Земли... Какой-нибудь корабль, направлявшийся вдаль, разбился здесь и не послал сообщения на Землю,— Он поднял взгляд к темному безлунному небу и пробормотал короткую молитву.— Завтра мы посетим этих людей и побеседуем с ними. А пока займемся лагерем.


Утро выдалось свежее и ясное. Солнце встало рано, стало тепло, и сразу после утренней молитвы группа из одиннадцати мужчин, прихожан церкви Нового Воскрешения, двинулась в путь через труднопроходимую лесистую местность, отделявшую их лагерь от дикарей. Коленопреклоненные женщины предались очищающим душу молитвам, а оставшиеся в лагере мужчины занялись повседневными делами.

Отряд возглавлял блаженный Мирон Браун, с ним были его сын Енох и еще девять человек. Не разговаривая, они шагали по лесу. По мере того как огромное желтое солнце поднималось в небе и в лесу становилось жарче, блаженный Мирон чувствовал все больший дискомфорт и обильно потел под толстой шерстяной и, конечно же, серой одеждой. Однако это был всего лишь физический дискомфорт, переносить его было нетрудно.

Но то, что они обнаружили в новом мире людей,— вот настоящая мука. Он рвался увидеть их собственными глазами, убедиться, что это правда.

Около полудня показалась деревня туземцев. Блаженный Мирон первым заметил ее. Деревня представляла собой кучку грубо сколоченных низких хибар вокруг средних размеров холма, из верхушки которого торчал нос ржавого космического корабля, врезавшегося в землю годы или столетия назад. По указанию блаженного Мирона все направились к селению.

Навстречу им выступили двое туземцев — девушка, юная и красивая, и мужчина в узкой набедренной повязке. Такая же повязка и еще одна на груди прикрывали наготу девушки. Остальные части стройных и загорелых тел были обнажены. Мирон пробормотал молитву, чтобы уберечься от греха.

Девушка выступила вперед.

— Я жрица Джин из рода Маккейга,— сказала она,— а это Лиль из рода Квитни, он тут главный. Кто вы?

— Вы... вы говорите по-английски? — удивился блаженный Мирон.

— Да. Кто вы и что делаете в Мире? Откуда прибыли? Что вам здесь нужно?

Девушка явно не знала стыда; при виде ее гладких бедер на скулах блаженного Мирона заиграли желваки.

— Мы с Земли,— холодно ответил он.— Хотим поселиться здесь.

— С Земли? Где это?

Блаженный Мирон улыбнулся с оттенком высокомерия и бросил взгляд на сына и остальных, с неодобрением отметив, что Енох с излишним интересом разглядывает стройную гибкую девушку.

— Земля это планета далеко-далеко в небе, откуда первоначально прилетели и вы,— сказал он.— Задолго до того, как впали в дикость.

— Вы прилетели оттуда же, откуда и мы? — Девушка нахмурилась.— И мы вовсе не дикари.

— Вы ходите обнаженными, а по ночам совершаете странные церемонии. Это и есть дикость. Все это необходимо изменить. Мы поможем вам снова стать настоящими землянами. Покажем, как строить дома, а не жалкие хибары. И вы должны научиться носить одежду.

— Не нужна нам никакая одежда, кроме той, что у нас есть,— удивленно сказала Джин, двумя пальцами захватила складку серого шерстяного одеяния блаженного Мирона и пощупала ткань.— Твоя одежда промокла от пота. Как можно ходить в таком по жаре? Это же глупо!

— Нагота — грех! — прогремел блаженный Мирон.

Внезапно в разговор вмешался мужчина по имени Лиль.

— Кто ты такой, чтобы учить нас? Зачем вы пришли в Мир?

— Чтобы свободно служить Богу.

Туземцы обменялись взглядами. Джин кивнула на мерцающий в полуденном солнце, наполовину погрузившийся в склон холма космический корабль.

— Вместе с нами?

— Конечно нет! Вы поклоняетесь кораблю, куску металла. Ваша религия деградировала.

— Мы поклоняемся тому, что привело нас в Мир, и, значит, оно свято,— горячо возразила Джин.— А вы?

— Мы тоже поклоняемся тому, кто привел нас в мир. Ничего, мы научим вас. Мы...

Блаженный Мирон смолк — распинаться ему было уже не перед кем. Джин и Лиль внезапно развернулись и бросились обратно в деревню.

Верующие выжидали более получаса. В конце концов блаженный Мирон сказал:

— Они не придут. Они испугались нас. Давайте возвращаться и решать, что делать.

Наверху послышался смех. Блаженный Мирон резко вскинул голову.

Деревья были усеяны обнаженными людьми, незаметно окружившими их со всех сторон. Среди них блаженный Мирон заметил насмешливое личико той девушки, Джин.

— Возвращайтесь к своему богу и оставьте нас в покое, глупые люди! — крикнула она.— Покиньте Мир к завтрашнему утру, не то мы убьем вас!

Блаженный Мирон яростно потряс кулаком в сторону деревьев.

— Вы просто болтливые обезьяны! Но ничего, мы снова сделаем из вас людей!

— Заставите носить эту безобразную одежду и поклоняться ложному богу? Тогда вам придется сначала убить нас — если сумеете!

— Уходим,— сказал блаженный Мирон,— Возвращаемся в лагерь. Больше нам тут нечего делать.


Тем же вечером в грубо сколоченном здании церкви Нового Воскрешения старейшины собрались на совещание, чтобы обсудить проблему лесных жителей.

— Очевидно, они потомки колонистов, потерпевших крушение на том корабле,— заявил блаженный Мирон.— Однако они возвели грех в добродетель, опустились до уровня животных. Со временем их тлетворное влияние может оказать пагубное воздействие и на нас.

Слова потребовал старейшина Соломон Кейн — аскетический суровый человек с холодным строгим разумом математика и теолога.

— Насколько я понимаю, брат, перед нами три пути: можно вернуться на Землю и подать прошение о новой планете; можно попытаться переделать этих людей по нашему образу и подобию; и можно уничтожить их до последнего мужчины, женщины и ребенка.

— Возращение на Землю невозможно,— возразил блаженный Доминик Агнелло.— У нас не хватит топлива.

— И я свидетельствую,— сказал блаженный Мирон,— что эти создания неисправимы. Им ничто не поможет. Не обращать же их в рабство? А жить на равных с нами они недостойны.

— Значит, остается один путь,— отозвался блаженный Соломон Кейн.— Уничтожить их под корень, как вредоносное поветрие. Сколько их там?

— Триста или четыреста. Может, пятьсот, но не больше. Мы определенно превосходим их числом.

— И у нас есть оружие. Мы скосим их, как сорную траву.

В глазах блаженного Мирона Брауна вспыхнул свет.

— Это будет акт очищения. Мы сотрем этих дикарей с лица нашего нового мира. Он должен быть чистым, ведь здесь мы построим Новый Иерусалим!

Блаженный Леонид Маркелл, худощавый мистик с длинными золотистыми волосами, мягко улыбнулся.

— Было сказано, брат Мирон: «Не убий».

Блаженный Мирон резко повернулся к нему.

— Нам даны заповеди, да, но они требуют интерпретации. Скажешь ли ты «Не убий» мяснику, занесшему нож над коровой? Скажешь ли ты...

— Эта доктрина относится только к человеческой жизни,— кротко сказал блаженный Леонид.— Но...

— Я считаю нужным толковать ее иначе,— заявил блаженный Мирон. В его глубоком голосе зазвучали командные нотки; это был голос не законодателя, а пророка.— Только те, кто поклоняется Богу, могут считаться людьми. Мы сбежали сюда от насмешек и презрения своих соседей, чтобы построить Новый Иерусалим,— и посему просто обязаны смести все препятствия со своего пути. Сам дьявол послал эти создания, чтобы они искушали нас своей наготой, смехом и греховным образом жизни.

Он обвел их взглядом. Теперь за столом сидели не равные ему — теперь это были его ученики, как и на всем долгом пути сквозь космос.

— Завтра по нашему календарю суббота, день отдохновения, и мы будем отдыхать. Однако через день мы возьмем оружие, пойдем в деревню, где живут идолопоклонники, и уничтожим их. Надеюсь, всем понятно?

— «Мне отмщение, и аз воздам», говорит Господь,— кротко процитировал блаженный Леонид.

Однако когда пришло время голосовать, он не пошел против остальных. Таким образом, было записано, что решение принято единогласно. Когда пройдет суббота, жизнерадостные лесные жители будут стерты с лица земли.


Однако у обитателей Мира были свои законы и своя религия. Тем вечером они тоже собрались у костра на совет, где спорили долго и страстно. Жрица Джин, разрисованная красной краской смерти — никакого другого одеяния на ней не было,— танцевала перед ними, и когда Лиль из рода Квитни провозгласил решение, все согласились с ним.

Долгая ночь закончилась, в Мире наступило новое утро — и из лагеря чужеземцев вернулись лазутчики. Они доложили, что странный бог по-прежнему стоит на поляне, а его приверженцы не проявляют никаких признаков того, что вняли приказу отбыть на рассвете.

— Значит, смерть! — воскликнула жрица.

В танце она повела людей вокруг божественного Корабля, и все, следуя за ней, точили ножи. Когда позже они двинулись через лес, Лиль вооружился мечом, висевшим в каюте капитана Маккейга, а Джин взяла второй клинок.

Чужеземцы спали, когда пятьсот обитателей Мира ворвались в их лагерь. Постепенно они просыпались, не сразу осознавая, что происходит. Тем временем лесные убийцы стремительно перебегали от одного человека к другому, перерезая глотки. Несколько десятков умерли еще до того, как кто-либо понял, что творится вокруг.

Любопытно, что чужеземцы не пытались защитить себя. Джин видела, как огромный бородатый человек — это он говорил, что нужно носить одежду, а сам так странно скользил взглядом по ее телу — громовым голосом обращался к своим сотоварищам:

— Сегодня суббота! Не поднимайте оружия в субботу! Молитесь, братья, молитесь!

И чужеземцы падали под ударами ножей с молитвой на устах, но поскольку молились они ложному богу, он не защитил их. Еще не наступил полдень, когда все восемьсот прихожан церкви Нового Воскрешения погибли и лежали, утопая в крови.

— Они не сопротивлялись,— удивленно сказала жрица Джин.— Позволили убить себя.

— Только твердили, что сегодня суббота,— заметил Лиль из рода Квитни.— Хотя до субботы еще три дня.

Джин пожала плечами.

— Мы избавились от них, это главное. Больше они не будут богохульствовать.

Тела отнесли в море, но впереди было еще много дел. Срубили пятьдесят больших деревьев, очистили их от ветвей и оттащили в сторону. Мужчины племени забрались на утес и совместными усилиями свалили на землю огромный корабль, в котором прибыли чужеземцы.

Потом из пятидесяти бревен сделали настил, и все мужчины и женщины Мира принялись толкать огромный корабль чужеземцев. В конце концов он, ломая под собой бревна, с треском покатился по склону холма и с фонтаном брызг рухнул в море.

Теперь не осталось никого — ни восьмисот захватчиков, ни их корабля, ложного бога. Обитатели Мира вернулись к себе в деревню и, несмотря на усталость, плясали во славу Корабля, истинного бога.

Они не были кровожадны и с радостью приняли бы чужеземцев в свою среду. Однако чужеземцы богохульствовали, и потому пришлось их убить, а их бога уничтожить.

Джин была счастлива — ее вера получила новое подкрепление — и радостно танцевала вокруг изъеденного ржавчиной Корабля. Поскольку ее бог истинный, а бог чужеземцев ложный, повеление истинного бога было исполнено. В Книге Корабля, которую старый священник Лорессон читал людям Мира столетия назад, еще во времена первого Маккейга и первого Квитни, было записано, по каким заповедям людям следует жить.

Одна из этих заповедей была «Не убий», а другая «Свято соблюдай субботу, день отдохновения». Обе заповеди люди Мира нарушили.

Но они были набожны, и Слою было для них свято. Убивая чужеземцев и уничтожая их корабль, они действовали в полном согласии с предписаниями Лорессона, Маккейга, Квитни и самого Корабля, истинного бога. Поскольку главная и первая заповедь гласила: «Не сотвори себе других богов, кроме Меня».


На дальних мирах
© Перевод В. Вебера

Полковник Дин Вартон крепко зажал фотографию между большим и указательным пальцами и пристально вглядывался в ее блестящую поверхность. Лицо его медленно багровело. Космический корабль, по внешним очертаниям принадлежащий внеземной цивилизации, заходил на посадку, чтобы сесть на необитаемой планете, значившейся в звездных каталогах как Барлетт-V. На Барлетте-V располагался наблюдательный пост Земли. Посадка инопланетного корабля нарушала суверенитет Земного сектора. Вартон нахмурился.

— Когда получен этот снимок? — спросил он, переведя взгляд на лейтенанта Кросли.

— Около часа назад, сэр. Но вы находились в капсуле глубокого сна, и мы не думали...

— Конечно, вы не думали,— язвительно повторил Вартон.— Что же, договаривайте до конца. Надеюсь, вы послали предупреждение?

Кросли кивнул.

— Сразу же, по всему диапазону, на земном, галактическом, дормиранийском, лисорском и фаудийском. На каждом языке мы повторили, что на Барлетте-пять — наблюдательный пост Земли, посадка здесь без специального разрешения запрещена и они должны немедленно покинуть окрестности планеты. Но к тому времени корабль уже сел. Мы полагаем, он опустился на плато Крестона, в ста двадцати милях к северо-востоку от вас.

— Вы получили ответ?

— Несколько минут назад. Брикенридж считает, что их язык представляет собой разновидность фаудийского. Они заявили, что, во-первых, не признают права Земли на эту планету, а во-вторых, прибыли сюда для проведения научных экспериментов. После их завершения, через неделю или две, они обещают покинуть Барлетт-пять.

— И как вы отреагировали?

Кросли опустил глаза.

— Пока никак, сэр. Мне доложили, что вы вот-вот выйдете из капсулы и...

— И вы решили подождать. Все правильно, лейтенант. На вашем месте я поступил бы точно также. Брикенриджа ко мне.

— Есть, сэр.

Лейтенант Кросли отдал честь, повернулся и вышел из кабинета. Оставшись один, Вартон печально покачал головой с всклокоченной шевелюрой. Вот к чему приводит столетний галактический мир. Молодежь, вроде Кросли, уже не знает, что такое война. А кучка инопланетян может позволить себе появиться на принадлежащей Земле планете в полной уверенности, что им все сойдет с рук. Вартон вздохнул. Он-то надеялся спокойно дослужить оставшиеся несколько лет. Ему уже сто двадцать пять, в сто тридцать он мог выйти в отставку. Лишь полтора часа глубокого сна ежесуточно позволяли ему поддерживать форму. Ну что же, хотел он того или нет, ЧП произошло. Нежданно-негаданно. Вартон расправил плечи.

В кабинет заглянул лингвист, капитан Брикенридж, невысокий, ширококостный, с живым энергичным лицом под шапкой рыжих волос.

— Сэр?

— Брикенридж, вы сказали, что звездолет ответил вам на фаудийском языке?

— Фаудийском диалекте, сэр.

— Именно это я и имел в виду. Откуда прибыл звездолет? Фаудийская конфедерация не решилась бы посылать корабль на планету, контролируемую Землей. Если только в ее намерения не входит спровоцировать войну.

— О, это не фаудийцы, сэр,— ответил Брикенридж.— Они просто говорят на фаудийском диалекте. В фаудийском секторе на многих планетах, не входящих в Конфедерацию, говорят на диалектах основного языка.

— Этоитакясно.— Вартон раздраженно жестом остановил Брикенриджа.— Я хочу знать, откуда этот звездолет.

— Могу лишь высказать предположение.

— Говорите.

— Они прилетели из западной части фаудийского сектора. Об этом свидетельствует сдвиг гласных в их разговорной речи. Там есть три обитаемые планеты, где говорят на разных диалектах фаудийского языка. Это Сиросс, Халивану и Дортмуни.— Брикенридж загнул три пальца.— На Сироссе спад технологии. Уже несколько столетий никто не видел их звездолетов. Дортмунийцы исповедуют непротивление насилию в случае конфликта и никогда не станут его зачинщиками. Они тоже не могли послать звездолет на Барлетт-пять. Значит, остается Халивану. Скорее всего, на Барлетт-пять сел корабль с этой планеты. Вам ведь, конечно, известны легенды о халива...

— Это только легенды. И не более.

— Они подтверждены множеством свидетельств. Документально доказано...

— Ничего не доказано, Брикенридж! Слышите? В отношении Халивану ничего не доказано! — Вартон встал, упершись руками в стол и чувствуя, как дрожат ноги,— Меня не интересуют разговоры о сверхъестественных способностях, которыми якобы наделены обитатели Халивану. Мой долг — заставить их покинуть Барлетт. И как можно скорее! Следуйте за мной. Сейчас я вышвырну их отсюда.

О Халивану действительно ходит много легенд, думал Вартон, направляясь к коммуникационному центру. Космонавты, побывавшие в фаудийском секторе, привозили оттуда самые невероятные россказни о вампирах, высасывавших из человека душу, и прочие небылицы. Но доказательств не было. Обитатели Халивану держались обособленно и избегали контактов. Об отшельниках всегда распространяют нелепые слухи, успокаивал себя Вартон. Он отбросил все опасения. Его задача — защищать границы земного сектора Галактики, которые нарушил звездолет с Халивану, если, разумеется, он прилетел именно с этой планеты.

— Установи контакт с кораблем,— приказал Вартон сержанту Маршаллу.

Тот кивнул и начал вращать цилиндрические ручки передатчика. Через минуту он повернулся к Вартону.

— Я вышел на их волну, но они не отвечают, сэр.

— Ничего. Будь уверен, они нас услышат. Брикенридж, ты лучше разбираешься в этих диалектах. Возьми микрофон и скажи им, что они незаконно находятся на земной территории и ровно — дадим им три часа — и ровно через три часа должны взлететь с Барлетта-пять. В противном случае мы будем рассматривать их посадку как военное вторжение.

Кивнув, Брикенридж начал говорить. Вартон обнаружил, что понимает почти все. Он отчасти знал фаудийский язык, один из пяти основных языков Галактики, а язык Халивану отличался лишь более растянутыми гласными и некоторыми грамматическими упрощениями.

Брикенридж замолчал, некоторое время стояла полная тишина.

— Повтори,— приказал Вартон.

Брикенридж еще раз прочитал ультиматум. И вновь им ответила тишина. Вартон уже собирался просить Брикенриджа вновь передать требование покинуть планету, как в динамике что-то затрещало и хрипловатый голос произнес:

— Эритомор...

На фаудийском языке это означало «земляне». Затем последовало еще много фаудийских слов, с каждым из которых лицо Вартона вытягивалось все больше и больше. Ему вежливо объясняли, что Свободный Мир Халивану не признает права Земли на необитаемую планету, так что капитан звездолета не видит оснований для немедленного взлета. Однако Мир Халивану не намерен предъявлять собственные права на Барлетт-V, и звездолет прибыл сюда лишь для наблюдений за Солнцем. По их завершении, через девять или десять стандартных галактических дней, они сразу же улетят.

— Они сказали, что не признают...— начал Брикенридж, как только голос стих и из динамика донесся треск помех.

Нетерпеливым жестом Вартон остановил его.

— Я все понял, капитан.— Он схватил микрофон и начал говорить на ломаном фаудийском.— Говорит полковник Дин Вартон. Если вы хотите проводить наблюдения за Солнцем, вам необходимо получить разрешение по соответствующим дипломатическим каналам. Я не имею права разрешить вам посадку. Поэтому я требую...

Его прервал голос из динамика.

— Эритомор... вор хелд д’чауки кон деринилак...

Они услышали то же самое, сказанное тем же ровным голосом, будто в разговоре с капризным ребенком. Вартон подождал, пока голос смолкнет, и попытался заговорить вновь. Но едва он произнес несколько слов, как из динамика в третий раз полилась размеренная фаудийская речь.

— Это запись,— пробормотал Маршалл.— Они соединили концы пленки, и она будет крутиться до бесконечности.

— Давайте послушаем,—буркнул Вартон.

После десятого повтора он приказал Маршаллу выключить передатчик. Стало ясно, что радиоультиматумами ничего не добьешься. На звездолете их просто не будут слушать. Оставалось только одно: послать парламентера, чтобы тот лично передал капитану звездолета требование покинуть Барлетт-V. Если это не поможет...

Тогда придется принять другие меры.

— Объявить тревогу,— распорядился Вартон.— Подготовить базу к боевым действиям. На всякий случай.— Помолчав, он повторил: — На всякий случай.

Тридцать семь военнослужащих наблюдательного поста на Барлетте-V с энтузиазмом заняли боевые позиции. Большинству вторжение инопланетян, даже если все силы неприятеля состояли из одного звездолета, казалось развлечением. Каково провести три года на пустой планете в тысяче световых лет от дома! А тут — отступление от рутины дежурств и заполнения никому не нужных бланков.

Полковник Вартон не разделял их радости. Он помнил, что такое война. В 2716, еще новобранцем, он участвовал в сражениях последней галактической войны между Землей и Дермираном. С тех пор, уже почти сто лет, в Галактике царил мир. А так как самому старшему из тех, кто служил под его началом, не исполнилось и девяноста, никто из них не представлял, что такое настоящая война. Звездолеты, корпуса которых лопались в открытом космосе, как воздушные шарики, континенты, стертые в пыль, целое поколение молодых мужчин, таки оставшихся молодыми. Нет, с какой стороны ни посмотри, в войне не было ничего хорошего. Но возможно, долгий мир чересчур успокаивающе действовал на другие цивилизации. Сто лет назад ни один инопланетный корабль не решился бы на такую посадку, думал Вартон. И кто осмелился бы дать подобный ответ на ультиматум офицера Земли?

Ситуацию усложняло и то, что ответственность за все целиком ложилась на него. Гиперграмма могла дойти до Земли лишь за месяц. Столько же времени понадобилось бы для получения ответа. За такой срок территориальная неприкосновенность земного сектора может быть нарушена добрый десяток раз. Поэтому он должен принять решение. Если нарушители будут упорствовать, у него остаются лишь два пути. Либо уничтожить инопланетный звездолет и таким образом начать войну, либо разрешить им остаться, тем самым пригласив всю Галактику безнаказанно нарушать земные границы. Не слишком приятный выбор. А за советом он мог обратиться лишь к командирам соседних наблюдательных постов, таким же полковникам, как и он. Вряд ли они скажут ему что-нибудь, заслуживающее внимания. Нет, полагаться он мог только на себя.

Пока Вартон наблюдал, как мирный лагерь превращается в боевую крепость, к нему подошел Брикенридж.

— Сэр?

— В чем дело, Брикенридж?

— Я готов пойти к звездолету с Халивану. Мне кажется, я лучше других справлюсь с этой миссией.

Вартон кивнул. Он и сам собирался послать Брикенриджа. Капитан облегчил ему задачу.

— Не возражаю, капитан. Прикажите Смитсону подготовить вездеход. Отправляйтесь немедленно.

— Особые инструкции, сэр?

— Для начала повторите им наш ультиматум. Объясните, что мы обязаны уничтожить их, если они не взлетят отсюда в отведенное нами время. Постарайтесь, чтобы до них дошло, что суть нашей службы здесь состоит именно в том, чтобы уничтожать инопланетные звездолеты, оказавшиеся на Барлетте-пять без соответствующего разрешения. Таким образом, ответственность за развязывание возможной войны ложится на них.

— Я понял, сэр.

— Хорошо. Не кипятись, не угрожай, просто постарайся убедить их, что у нас нет другого выхода. Черт побери, я вовсе не хочу в них стрелять, но отдам приказ открыть огонь, как этого требует мой долг! Мне не остается ничего другого, если они не улетят! Скажи, что они могут наблюдать за здешним солнцем сколько угодно, но только после того, как свяжутся с Землей.

Брикенридж кивнул. На его лбу выступили капельки пота. Он явно нервничал.

— Вы не обязаны ехать туда, капитан,— сказал Вартон.— Я могу послать кого-нибудь другого.

— Это моя работа,— ответил Брикенридж.— Я не отказываюсь от своего слова.

— Вас волнуют те безумные истории, которые доводилось слышать, капитан? Я читаю ваши мысли.

— Истории... Всего лишь истории, сэр,— твердо ответил Брикенридж.— Разрешите идти, сэр?

Вартон улыбнулся.

— Ты отличный парень, Брикенридж. Вперед.


Дорога до звездолета займет у Брикенриджа чуть больше часа, рассуждал Вартон. Положим полчаса на переговоры и час на обратный путь. Всего часа три. Значит, если миссия Брикенриджа окажется удачной, звездолет взлетит одновременно с возвращением капитана на базу. Если... Он долго стоял перед экраном радара, глядя на светлое пятнышко звездолета, который находился в ста двадцати милях от них, и на крошечного белого жучка, вездеход Брикенриджа, перемещавшегося на северо-восток.

Потом он прошел в кабинет и попытался заняться обычными делами, но мысли постоянно возвращались к инопланетному кораблю. Накатила невероятная усталость. Больше всего на свете хотелось забраться в капсулу глубокого сна и забыться.

Но Вартон напомнил себе, что сегодня уже провел там полтора часа. Больше одного сеанса в сутки не полагалось. Ну ничего, он выдержит и так.

Полуденные тени начали удлиняться. У Барлетта-V не было луны, и ночь наступала очень быстро. Маленький диск солнца скатывался к горизонту, отбрасывая оранжевый свет на пустую голую равнину. Судя по экрану радара, вездеход Брикенриджа приближался к базе.

Прошло четыре часа. Звездолет с Халивану по-прежнему стоял на плато. Лингвист сразу же направился в кабинет полковника Вартона.

— Ну что? — спросил тот.

Брикенридж широко улыбнулся.

— Все в порядке, сэр. Они улетают на следующей неделе, как только закончат свои наблюдения.

Вартон так и сел от неожиданности.

— Что ты сказал?

— Я счел возможным разрешить им остаться, сэр.

От негодования у Вартона перехватило дыхание.

— Ты счел возможным разрешить им остаться? Как это любезно с твоей стороны! Но я уполномочил тебя передать ультиматум, а не вести переговоры!

— Разумеется, сэр. Однако я обсудил с ними возникшую ситуацию, и мы пришли к общему мнению, что неразумно требовать их отлета до завершения экспериментов. Они не хотят причинить нам вред. На их звездолете даже нет оружия, сэр.

— Брикенридж, ты в своем уме? — спросил Вартон.

— Сэр?

— Как ты смеешь, стоя здесь, нести такую чушь?! Твое мнение об их безобидности не имеет никакого значения, и тебе это хорошо известно! Тебя послали передать ультиматум, и ничего больше. Мне нужен их ответ.

— Мы обсудили это, сэр. От нас не убудет, если мы позволим им задержаться на несколько дней.

— Брикенридж, что там с тобой сделали? Ты говоришь, как сумасшедший. Какое ты имел право...

— Но вы сами сказали, что лучше разрешить им остаться, чем начинать новую войну, сэр. А так как они хотели довести эксперименты до конца, я последовал вашим инструкциям и дал добро при уело...

— Последовал моим инструкциям?! — проревел Вартон. Его пальцы угрожающе забарабанили по столу,— Когда же я говорил об этом?

— Непосредственно перед моим отъездом,— удивленно ответил Брикенридж.

— Теперь мне совершенно ясно, что ты спятил. Я не говорил ни слова о том, чтобы разрешить им остаться. Я просил передать, что буду вынужден уничтожить их, если они не покинут Барлетг-пять к указанному сроку. Ни о каком разрешении не было сказано ни слова. И...

— Позвольте возразить вам, сэр...

Вздохнув, Вартон нажал кнопку, чтобы вызвать дежурного. Мгновение спустя тот сунул голову в дверь.

— Роджерс,— сказал Вартон,— отведи Брикенриджа в изолятор и запри там до психиатрического обследования. Пришли ко мне Симпсона.

Симпсон появился через несколько минут и застыл у двери.

— Расскажи мне, что произошло между Брикенриджем и инопланетянами.

Симпсон покачал головой.

— Мне нечего рассказать, сэр. Я не заходил в звездолет. Капитан Брикенридж приказал мне оставаться возле вездехода.

— Понятно,— кивнул Вартон.— Можешь идти.

— Есть, сэр.

Когда за Симпсоном закрылась дверь, Вартон обхватил голову руками.

Он не давал Брикенриджу никаких инструкций насчет ведения переговоров. Однако лингвист клялся, что получил их. Что заставило сорваться такого испытанного военнослужащего, как Брикенридж?

Вартон печально вздохнул. Чего только не рассказывали о Халивану! Эти странные истории об их еще более странных па-рапсихических способностях... Но Брикенридж сам назвал все эти вздорные слухи галиматьей. И Вартон придерживался того же мнения. В свое время он слышал о множестве чудес, которые на поверку оказывались пустыми россказнями. Богатое воображение некоторых космонавтов нередко наделяло представителей малоизвестных цивилизаций сверхъестественными силами, а потом, по мере налаживания контактов, все становилось на свои места.

Вартон вновь нажал на кнопку.

— Лейтенанта Кросли ко мне. И поскорее,— приказал он появившемуся дежурному.

Пять минут спустя лейтенант вошел в кабинет. Уже наступили сумерки. Лицо Кросли было бледнее обычного и выражало тревогу. Недавний выпускник академии, он только-только разменял третий десяток.

— У нас возникли некоторые осложнения, лейтенант,— сказал Вартон, наклонившись вперед.— Кстати, я записываю наш разговор на пленку.

Кросли кивнул.

— Сегодня днем я послал Брикенриджа к инопланетному звездолету, чтобы передать наш ультиматум. Я просил подчеркнуть, что они должны улететь не позднее чем через три часа после этого, иначе я открою огонь. Вместо того он разрешил им остаться до завершения их экспериментов. А теперь заявляет, что действовал согласно моим инструкциям.

— А я удивился, почему его заперли в изоляторе.

— Теперь тебе известно, в чем дело. Я не притворяюсь, будто понимаю, отчего он свихнулся, но знаю, что мы должны послать к звездолету с Халивану другого парламентера, чтобы отменить разрешение Брикенриджа и сказать, что они должны незамедлительно покинуть Барлетт-пять.

— Разумеется, сэр.

— Яхочу, чтобы туда поехал ты, Кросли. И немедленно. Возьми с собой еще кого-нибудь и позаботься, чтобы вы оба вошли в звездолет. Скажи им, что предыдущий посланец не имел права вести переговоры, что ты облечен всей полнотой власти и, если они не улетят до рассвета, нам придется ликвидировать их.

Кросли побледнел еще больше, но решительно ответил:

— Я сейчас же выезжаю, сэр.

— Прежде чем ты уйдешь, повтори, что ты там скажешь.

Кросли повторил.

— И никаких переговоров, лейтенант! Это ясно?

— Да, сэр.

— Ты передашь им ультиматум и уедешь. Ответа ждать не надо. Если до утра они не взлетят, мы их уничтожим.

— Да, сэр.

— Тебе все понятно? Потом не станешь утверждать, будто я поручил тебе вести переговоры?

Кросли улыбнулся.

— Разумеется нет, сэр.

— Тогда иди.


Медленно тянулись часы. Прозвучал сигнал отбоя, но Вартон не ложился, меряя кабинет тяжелыми шагами. Звездный свет, достаточно яркий в безлунной темноте, сочился в окна. Сжав кулаки, Вартон вглядывался в ночь.

Он жалел Брикенриджа. Что может быть хуже, чем потеря связи с реальностью? Утверждать, что черное — это белое, а белое — черное? Результаты психоанализа ничего не дали: Брикенридж твердо верил в то, что получил указание вступить в переговоры. Шизофрения, признал врач. Но ведь шизофрения не возникает внезапно. Это не то что подвернуть ногу. Она заявляет о себе нарастающей неадекватностью поведения. Но ведь ни у кого никогда не возникало сомнений в психической устойчивости Брикенриджа!

Оставалось тол ько предположить, что внезапная болезнь Брикенриджа — следствие его контакта с инопланетянами, однако Брикенридж утверждал, что с ним ничего не делали, а данные обследования исключали прием наркотиков или гипноз. Конечно, врач мог и ошибиться...

Вартон вглядывался в свое отражение в стекле. У обитателей Халивану наверняка нет никаких сверхъестественных способностей. Просто эта цивилизация по каким-то только ей понятным причинам сторонится контактов с разумной жизнью других миров. И нет оснований приписывать им колдовские штучки.

Вдали показались яркие огни. Послышался рев двигателя. Кросли возвращался.

В нетерпении Вартон выскочил навстречу. Ночной воздух холодил разгоряченное лицо. Кросли и его водитель, Родригес, вылезли из кабины.

Увидев Вартона, они отдали честь. Дрожащей рукой Вартон приветствовал их обоих.

— У вас возникли какие-нибудь трудности?

— Нет, сэр. Но мы не смогли его найти,— ответил Кросли.— Мы осмотрели все окрестности...

— Что ты мелешь? — оборвал его Вартон срывающимся голосом.— Кого вы не нашли?

— Разумеется, Брикенриджа,— ответил Кросли и недоумевающе взглянул на Родригеса.— Как вы и приказали, мы объезжали базу расширяющимися кругами до тех пор, пока...

У Вартона потемнело в глазах.

— Зачем вы искали Брикенриджа?

— Разве вы не послали нас на розыски? Он заблудился, возвращаясь от инопланетного корабля, и вы приказали нам найти его. Сэр? Сэр, вам нехорошо?

Сердце Вартона, казалось, сжали ледяные пальцы.

— Пошли со мной, лейтенант. И ты, Родригес.

Он привел их в кабинет и включил пленку, на которой записал разговор с Кросли перед отъездом. Лейтенант в замешательстве поглядывал то на полковника, то на Родригеса.

— Вы по-прежнему настаиваете на том, что я послал вас на поиски Брикенриджа? — спросил Вартон, когда пленка кончилась.

— Но... да...

— Брикенридж спит в изоляторе. Он никогда не терялся. Он вернулся давным-давно. Вас я послал передать ультиматум. Кросли, разве ты не узнаешь собственный голос?

— Голос похож на мой, это точно. Но... я не помню... это...

Дальнейшие расспросы ни к чему не привели. Разговор, воспроизведенный на пленке, только смутил Кросли. Он бледнел и бледнел, продолжая упорствовать в том, что они ездили кругами в поисках Брикенриджа. Родригес целиком поддерживал его. Даже когда Ватон сказал, что проследил по радару их путь к звездолету и обратно, они лишь качали головами.

— Мы не приближались к их звездолету, сэр. Вы приказали...

— Достаточно, лейтенант. Оба можете идти спать. Возможно, завтра вы что-нибудь вспомните.


Вартон не мог уснуть. Сначала Брикенридж, потом Кросли и Родригес — все они вернулись от звездолета с какими-то идиотскими баснями. Уверенность Вартона начала улетучиваться. Может, легенды о Халивану вовсе не плоды досужего вымысла?

Нет. Это невозможно.

Но как иначе объяснить то, что произошло с его людьми? Шизофрения не заразная болезнь. Но как трудно смириться с тем, что все трое, встретившись с инопланетянами, вернулись... другими людьми. В них что-то изменилось, это несомненно. Изменилось их восприятие прошлого. Кросли даже пленка не убедила.

К утру Вартон понял, что остался лишь один выход. Он уже не думал о том, что должен сохранить в неприкосновенности границы Земного сектора. Не снимая с себя ответственности, он полагал, что сейчас более важно узнать, каким образом обитатели звездолета воздействуют на людей. И выяснить это он мог только сам. Больше посылать к звездолету некого, иначе наблюдательный пост останется без офицеров.

И потом, все они, в сущности, зеленые юнцы. Только настоящий мужчина, ветеран дормиранской войны, мог разобраться в происходящем.

Однако сначала необходимо принять меры предосторожности.

Утром он послал за капитаном Лоуэллом, последним из старших офицеров, так как ни Брикенриджу, ни Кросли доверять он уже не мог.

— Лоуэлл, я сам отправлюсь к звездолету. До моего возвращения командование базой возлагаю на тебя. Слушай внимательно. Я собираюсь дать им ровно четыре часа, чтобы убраться отсюда. По истечении этого срока я хочу, чтобы ты расстрелял их из тяжелых тепловых орудий, даже если я прикажу тебе не делать этого. Понятно? Если придется, действуй против моего прямого приказа. Но дай команду открыть огонь, как только кончится отведенное им время.

Лицо Лоуэлла выражало полное замешательство.

— Сэр, я не понимаю...

— И не пытайся понять. Только слушай. Я записываю наш разговор на пленку. Держи ее у себя. Когда я вернусь, прокрути ее мне.

Оставив в кабинете совершенно сбитого с толку Лоуэлла, Вартон направился к вездеходу. За рулем сидел Смитсон, ездивший к звездолету с Брикенриджем.

Они ехали молча, тишина нарушалась лишь ревом реактивных двигателей, быстро несущих вездеход по бесконечной равнине. Солнце поднималось все выше. Вартон мечтал о капсуле глубокого сна. Еще несколько часов, думал он. Еще несколько часов — и вопрос будет решен. Так или иначе. Только бы Лоуэллу хватило духу не повиноваться ему в случае, если он вернется другим человеком. Вартон улыбнулся. Он не сомневался, что и по возвращении будет полностью владеть собой.

Вскоре они поднялись на плато, где разбил лагерь экипаж инопланетного корабля. Вартон видел палатки, окружающие звездолет с Халивану; несколько инопланетян, гуманоидов с серовато-зеленой кожей, расставляли какое-то оборудование. Как только вездеход остановился, один из них направился к визитерам.

— Вам, земляне, нравится ездить к нам в гости,— сказал он на фаудийском диалекте.— Кажется, вы уже третьи.

— И последние,— ответил Вартон.

Ему было не по себе. От высокого, ростом не менее семи футов инопланетянина исходил сладковатый, дурманящий запах. Вартону приходилось задирать голову, чтобы видеть его лицо.

— И что вы хотите нам передать? — спросил инопланетянин, и тут же Вартон почувствовал, будто мягкая кисточка коснулась его затылка.

— Я... что вы делаете? — Кисточка все еще щекотала его.

И тут же все подозрения пропали.

— Говорите,—поощрил его инопланетянин.

Вартон улыбнулся.

— Я — командир наблюдательного поста на Барлетте-пять и прибыл сказать вам, что все нормально, что вы можете оставаться, пока не закончите свои дела.

— Благодарю,— с достоинством ответил инопланетянин и улыбнулся, обнажив черные десны.— Это все?

— Да, все.— Вартон взглянул на Смитсона.— Нам нечего добавить, не так ли, Смитсон?

Тот пожал плечами.

— Думаю, что нет, сэр.

— Отлично. Тогда мы можем возвращаться.

Лоуэлл подбежал к вездеходу, как только он остановился.

— Все в порядке, сэр?

— Конечно. Пусть Бейли приготовит мне капсулу глубокого сна. О боже, давно я так не уставал.

— Звездолет улетает?

— Улетает? — Вартон нахмурился.— А почему он должен улетать? Они только начали исследования.

— Но... полковник...

— Что еще? — сердито ответил Вартон.

— Вы оставили приказ... Вы сказали, что через четыре часа мы должны открыть огонь по звездолету, если он к тому времени не взлетит.

Вартон нахмурился и направился к капсуле глубокого сна.

— Должно быть ошибка, Лоуэлл. Приказ отменяется. Бейли! Бейли, готовь капсулу.

Лоуэлл забежал вперед и преградил полковнику путь.

— Извините сэр! Вы велели мне открыть огонь, даже если лично отмените приказ.

— Ерунда!

— Наш разговор записан на пленку в вашем кабинете...

— И что из этого? Звездолету с Халивану разрешено провести исследования на Барлетте-пять. И давайте оставим разговоры о неподчинении моим приказам. Понятно?

Лицо Лоуэлла пошло красными пятнами.

— Полковник, я понимаю, что говорю странные вещи, но вы сами настаивали...

— Я сам и отменил приказ! Я выразился достаточно ясно, капитан? Пожалуйста, дайте мне пройти. Я говорю «пожалуйста», потому что обращаюсь к офицеру, но...

Лоуэлл не двинулся с места. Его лоб покрылся каплями пота.

— Но пленка...

— Я могу пройти?

— Нет, сэр. Вы приказали мне не подчиняться никаким приказам, кроме полученного от вас перед отъездом. И следовательно...

— Командир, не способный отменить собственный приказ, может быть только сумасшедшим! — рявкнул Вартон и знаком подозвал двух солдат,— Отведите капитана Лоуэлла на гауптвахту. Я — добрый человек, но не потерплю неповиновения.

Протестующего Лоуэлла увели. Вартон прошел в кабинет. И. подумав, включил диктофон.

— ...Я собираюсь дать им ровно четыре часа, чтобы убраться отсюда. По истечении этого срока я хочу, чтобы ты расстрелял их из тяжелых тепловых орудий, даже если я прикажу не делать этого. Понятно? Если придется, действуй вопреки моему прямому приказу.

Брови Вартона поползли вверх. Несомненно, это его голос. Но как он мог сказать нечто подобное? Звездолет имел полное право на посадку. Ну как же, у него на столе лежало сообщение с Земли, разрешающее им провести необходимые солнечные наблюдения. Он просмотрел лежащие перед ним бумаги, но не нашел разрешения. Вартон пожал плечами. Наверно, заложил его куда-то. Но он твердо знал, что оно есть. Видел же его своими глазами.

Тогда откуда взялась пленка? Вартон покачал головой и решил, что просто стареет, раз способен отдавать Лоуэллу такие приказы. Где-то в подсознании поднялся тихий голос протеста, но тут же смолк. Потянувшись, Вартон стер запись, выключил диктофон и направился к капсуле глубокого сна. Его ожидали девяносто минут блаженства.


Тень крыльев
© Перевод А. Орлова

От берега озера дети бежали, смеясь, вверх по травянистому склону холма, туда, где доктор Джон Дональдсен лежал на расстеленном одеяле и читал книгу. Увидев, что зажато в кулачке младшего сына, Дональдсен невольно вздрогнул от омерзения.

— Смотри, Джон, что поймал Пол! — крикнула старшая, Джоанна.

За девятилетней брюнеткой, чье личико с каждым днем становилось все темнее от загара, поспевал восьмилетний Дэвид, белобрысый и красный как рак. Шестилетний Пол задыхался на бегу позади остальных, сжимая в пухлом кулачке маленькую зеленую лягушку.

Отложив книгу в сторону («Морфологическая лингвистика» Хейли), Дональдсен поднялся на ноги.

— Джон, она прыгала! — Торжествуя, Пол едва не ткнул доктору лягушкой в лицо.— Я поймал ее!

Свободной рукой Пол продемонстрировал, как.

— Так и было,— подтвердил Дэвид.

Г олова лягушки высовывалась между большим и указательным пальцами, перепончатые задние лапки беспомощно свисали, не помещаясь в крепко сжатом мокром кулачке. Тщедушному земноводному явно было несладко. Дональдсену льстило, что его шестилетний сын не по годам ловок, но он хотел, чтобы мальчишка поскорее вернул несчастное создание в озеро.

— Пол, ты бы лучше...

На дальнем конце одеяла запищал радиотелефон. Звонила Марта, оставшаяся в бунгало.

— Это мамочка! — объявила Джоанна. Так сложилось, что Марту дети никогда не называли по имени, в отличие от отца.— Джон, что ей от нас надо?

Протянув руку, Дональдсен активировал телефон.

— Марта?

— Джон, тебе из Вашингтона звонят. Я сказала, что ты на озере, но они говорят, срочно. Не вешают трубку.

— Из Вашингтона... Кто? — Дональдсен нахмурился.

— Колдуэлл. Управление внеземных дел. Не терпит отлагательства, по его словам.

— Хорошо, сейчас буду,— вздохнул Дональдсен.

Глядя Джоанне в глаза, он объяснил, будто та не слышала разговора:

— Мне надо к телефону в котгедже. Смотри, чтобы твои братья не лезли в воду, пока меня не будет. И еще проследи, чтобы Пол выпустил лягушку обратно.

Прихватив книгу, Дональдсен скорым шагом направился в сторону бунгало, где ждал телефон.

— Сожалею, что вынужден прервать ваш отпуск, доктор Дональдсен.— В решительном голосе Колдуэлла не слышалось никакого сожаления.— Но дело срочное. Мне сказали, именно вы можете нам помочь.

— Допустим. Что именно вам нужно?

— Сейчас... Поправьте, если я ошибаюсь: вы профессор лингвистики в Колумбийском университете, специалист по кетланской группе языков и автор классической монографии, изданной в две тысячи восемьдесят седьмом году.

— Все так, но...

— Доктор Дональдсен, мы захватили живого кетланина. Он проник в Солнечную систему на небольшом корабле. Патрульный крейсер взял его вместе с посудиной, в целости и сохранности. В данный момент он у нас, в Вашингтоне. Необходимо, чтобы вы с ним поговорили.

Потрясенный Дональдсен на время потерял дар речи. Живой кетланин! Это все равно что найти живого шумера или этруска.

Кетланские языки отличались красотой, логической стройностью — и были мертвее мертвого. Когда-то, невообразимо давно, кетлане побывали в Солнечной системе. О визите на Марс и Венеру остались их собственные записи на двух языках. Один из языков удалось расшифровать благодаря тому, что марсиане когда-то перевели часть записей на свой. На марсианском же языке говорят и сегодня, как сто тысяч лет назад.

Степень доктора наук Дональдсен получил за расшифровку кетланского языка, используя древние тексты, как Шампольон использовал Розеттский камень. Блестящая работа принесла ему славу. Но живой кетланин? Откуда?..

Дональдсен осознал, что давно тупо смотрит на собственное отражение в зеркале над телефонной тумбочкой, а Колдуэлл на другом конце провода требует ответа.

— Думаю, смогу быть в Вашингтоне после обеда,— проговорил Дональдсен.— Дайте мне немного времени на сборы. Надеюсь, я вам нужен не слишком надолго?

— Пока мы не разберемся с кетланином,— твердо ответил Колдуэлл.

— Замечательно. В конце концов, я могу взять отпуск в любое время. Кетлане к нам не каждый день прилетают.

Повесив трубку, Дональдсен снова уставился в зеркало. За пятнадцать лет академической карьеры его рыжие кудри заметно отступили назад и больше не спадали на лоб. Невыразительные глаза, небольшой нос, губы тонкие и бледные. Ученый, а не герой — как, собственно, и должно быть.

— Что там? — спросила Марта.

— Захватили корабль с живым инопланетянином на борту,— пожал плечами Дональдсен.— Выходит, что, кроме меня, языка никто не знает. Требуют прибыть немедленно.

— И ты летишь?

— Разумеется. Это вряд ли займет больше нескольких дней. Ты ведь справишься с детьми? То есть...

— Спорить бессмысленно,— улыбнулась Марта уголками губ. Зайдя Дональдсену за спину, она нежно коснулась его покрасневшей от солнца кожи,— В следующем году отдохнем как следует.

Заведя руку назад, Дональдсен мягко поймал ладонь Марты. Ну конечно, она не будет возражать. Его счастье всегда было ее счастьем, а Дональдсен был счастлив на любимой работе. Само собой, за этим телефонным звонком последует обременительное и ненужное внимание прессы, но и научный успех. А еще Дональдсену предоставляется фантастическая возможность узнать, насколько верно он сумел угадать кетланское произношение.

— Сходи, пожалуйста, к озеру и приведи детей,— попросил Дональдсен.— Хочу с ними попрощаться.


Корабль располагался в подвале управления внеземных дел, в здании на Конститьюшн-авеню, напротив Национальной академии наук, подвешенный в стасис-поле. Настоящий склеп, подумал Дональдсен. Золотые лучи генераторов, смонтированных вдоль стен, сходились на парящей в силовом поле торпеде длиной около сорока футов и диаметром десять футов. У Дональд-сена мурашки побежали по спине, когда он разглядел голубые завитки кетланской вязи на борту. «Посланец дружбы», прочитал Дональдсен, не веря своим глазам.

— По этой надписи мы и поняли, что это кетланский корабль,— сказал Колдуэлл, перехватив взгляд Дональдсена.

Энергичный коротышка Колдуэлл едва доставал Дональд-сену до плеча; будучи заместителем, он распоряжался делами управления в отсутствие его главы.

— Для чего такие сложности? — Дональдсен указал на генераторы.— Отчего просто не опустить корабль на пол?

— Тяжеловат он для этого. Бетон может треснуть. К тому же, так проще манипулировать: поднять, опустить, вывести через ворота...

— Согласен. И вы говорите, что внутри — живой кетланин?

Колдуэлл кивнул и указал на пост связи в дальнем углу подвала.

— Мы на связи. Он может вызвать нас, мы — его. Только мы ничего не понимаем, как и следовало ожидать. Попробуете сами?

После энергичного кивка Дональдсена Колдуэлл провел его к радиостанции, где что-то настраивал подтянутый молодой человек в военной форме.

— Доктор Дональдсен из Колумбийского университета, специалист по кетланскому языку,— представил его Колдуэлл.— Ему необходимо поговорить с нашим другом внутри.

Дональдсен растерянно глянул на микрофон, который ему сунули в руки, на розовое лицо молодого человека, на чужой корабль. Надпись на борту сделана на кетлани-А, что уже хорошо.

Кетланских языков два, совершенно не похожих один на другой: кетлани-А и кетлани-Б. Если кетлани-А изучен достаточно хорошо, то кетлани-Б — почти полная загадка.

— Как этой штукой пользоваться?

— На микрофоне кнопка, нажимаете и говорите, больше ничего не надо. Ответы кетланина будут записаны.— Молодойчело-век кивнул в сторону магнитофона и громкоговорителя на столе.

Не очень хорошо соображая, Дональдсен придавил кнопку и произнес два слова — приветствие на кетлани-А.

Изучая мертвый язык, Дональдсен разработал для него стройную фонетическую систему. Сейчас предстояло убедиться, имеет ли она что-либо общее с действительностью.

После небольшой заминки громкоговоритель ответил серией грубых и неожиданных звуков. Одна секунда, две — и Дональдсен выхватил из незнакомой речи несколько знакомых слов, как археолог находит драгоценности в раскопе.

— Говори медленно,— сказал Дональдсен на кетлани-А.— Я знаю... мало слов.

Секунд через десять кетланин ответил очень медленно, с расстановкой:

— Откуда — ты — знаешь — наш — язык?

Дональдсен тщетно пытался найти нужные слова, чтобы объяснить, как он изучал кетланские тексты, найденные на Марсе, и сравнивал их со сделанными в древности переводами на марсианский язык.

Краем глаза Дональдсен замечал бледные, мокрые от пота лица служащих управления, теснившихся рядом. Им очень хотелось знать, о чем профессор говорит с пришельцем, но перебивать никто не решался. Дональдсену стало их жалко. До сегодняшнего дня управление занималось пустяками: импорт марсианских древностей, образовательные визы на Венеру и тому подобное. Теперь на них свалился корабль из-за пределов Солнечной системы, а вместе с ним огромные проблемы, о которых пока можно лишь догадываться.

— Узнай, для чего он прибыл в Солнечную систему,— шепнул Колдуэлл.

— Стараюсь,— пробормотал Дональдсен не без раздражения.— Ты проделал немалый путь,— продолжал он на кетлани.

— Да... в одиночку.

— Зачем ты прилетел?

Нервы Дональдсена натянулись до предела, пока тянулась бесконечная пауза. Ситуация казалась потусторонней, нереальной. Давняя и блаженная уверенность в том, что ему никогда не придется всерьез говорить на кетлани, рассыпалась навсегда.

— Я — прилетел — зачем?

Правильная грамматическая инверсия свидетельствовала, что вопрос понят.

— Да,—сказал Дональдсен,—Зачем?

После еще одной длинной паузы пришел невразумительный ответ. Дональдсен спросил вновь. Что поделать: и словарь беден, и гласные кетланского языка, оказывается, интерпретированы не совсем верно.

Ответ прозвучал отчетливо и недвусмысленно:

— Я не хочу разговаривать... так. Пройди внутрь моего корабля, будем говорить здесь.

— Чего он хочет? — забеспокоился Колдуэлл.

Потрясенный Дональдсен едва удерживал микрофон непослушными пальцами.

— Он... он говорит, я должен зайти внутрь корабля. Он не любит разговоров по радио.

Отвернувшись, Колдуэлл сказал кому-то из своих:

— Пусть Мэтьюз опустит корабль и выключит стасис. Кетланину надоело сидеть одному.

— Тоесть... выходите меня туда послать? — растерянно моргнул Дональдсен.

— А как же? Кетланин сказал, что иначе говорить не будет. Вы здесь именно для того, чтобы говорить с ним. Почему бы вам не воспользоваться приглашением?

— Э-э-э... скажите, Колдуэлл, а если это небезопасно?

— Все будетхорошо,— успокоил Колдуэлл, безмятежно глядя в глаза Дональдсену.— Никакого риска.

— Мне не хотелось бы показаться трусом,— покачал головой Дональдсен,— но я обязан думать о своих детях. Перспектива остаться один на один с пришельцем на борту его собственного корабля не радует, понимаете?

— Отлично понимаю,— вздохнул Колдуэлл.— Очень хорошо. Хотите домой? Хотите оставить все как есть?

— Разумеется, нет! Просто...

— Просто надо идти туда. Внутрь.

— А чем я буду дышать?

— Воздухом. Состав их воздуха почти как у нас: чуть больше двуокиси углерода, чуть меньше кислорода... Но при необходимости наш воздух ему сгодится. Никаких проблем, никакой опасности. Вчера, когда кетланин открыл шлюзовую камеру, на корабле побывал один человек. Посланец не опасен, вы ничем не рискуете.

— Очень надеюсь,— отозвался Дональдсен.

Идти не хотелось. О походе внутрь корабля, прилетевшего неизвестно откуда, его не предупреждали. Тем не менее ему не оставили выбора. На некоторых лицах уже показалась тень презрения. Дональдсен решил не ронять себя в глазах окружающих.

— Вы идете? — спросил Колдуэлл.

— Да, да! Конечно. Иду.

Нашарив микрофон, Дональдсен нажал непослушным пальцем на кнопку.

— Открой дверь,— сказал Дональдсен пришельцу.— Я иду внутрь.

Сработали генераторы стасис-поля, и корабль мягко опустился на пол. В золотом борту плавно открылся внешний люк; показалась внутренняя дверь шлюзовой камеры.

Вручив микрофон Колдуэллу, Дональдсен нерешительно двинулся вперед, облизывая сухие губы. Вошел в камеру, переступив через комингс. Крышка люка немедленно вернулась на место, запирая Дональдсена в мышеловке высотой семь футов и шириной четыре.

Хорошо, что у него нет клаустрофобии: можно было бы сойти с ума уже сейчас. Впрочем, тогда бы он не пошел...

Прошла бесконечная минута, и глухая дверь откатилась в сторону. Можно входить.

На первый взгляд, внутри было совершенно темно. Когда глаза немного привыкли, где-то в конце узкой трубы корпуса замерцал тусклый огонек. Выплыли из темноты шпангоуты, идущие через равные интервалы от носа до кормы; показалось что-то вроде приборной доски с явно инопланетными приборами. Довольно обширная камера — продовольственный склад?..

«Но где же хозяин?» — подумал Дональдсен.

Он осторожно развернулся на триста шестьдесят градусов, щурясь в темноту. Перед глазами колыхалась какая-то дымка: дыхание кетланина? Ноздри щекотал сладкий мускусный аромат, не особенно приятный, но терпимый.

— Все в порядке? — прозвучал голос Колдуэлла в наушниках.

— Пока да. Только не вижу пришельца. И темнота, будь она неладна.

— Гляньте вверх,— посоветовал Колдуэлл,— Вчера наш человек тоже долго не мог найти.

Озадаченный Дональдсен посмотрел в темноту над головой. И что ему полагается там увидеть?

— Где ты? — громко спросил он по-кетлански.— Я тебя не вижу.

— Здесь,— раздался сверху хриплый голос.

Дональдсен моргнул, отступил, глянул еще раз.

Мохнатая тварь свисала с потолка вниз головой. Приглядевшись, Дональдсен различил свиное рыльце и огромные стоячие уши. В ярко-желтых крошечных глазах, несомненно, блестел свет разума. Тело размером с человеческое, одетое в густой темный мех, цеплялось крепкими короткими ногами за перекладину где-то наверху. Выждав пару секунд, кетланин встряхнулся и распахнул кожистые крылья. За передней кромкой крыла сильные руки с рельефной мускулатурой оканчивались вполне человеческими пальцами.

Со дна души поднялись детские истории о вампирах, и Дональдсена едва не вырвало. К тому же он не любил животных. Пришлось напомнить себе, что перед ним официальный посланник другой цивилизации и слабость может иметь катастрофические последствия не только для самого Дональдсена, но и для всей Земли. Кетланин не должен ничего заметить.

Господи, подумал Дональдсен. Разумная летучая мышь.

Непослушными губами он произнес слова приветствия и услышал ответ. Отведя глаза, увидел необъятную тень крыльев от слабого источника света в стороне. Ноги Дональдсена подгибались, нестерпимо захотелось убежать, выломать закрытую дверь шлюзовой камеры. Душевное равновесие удалось восстановить с большим трудом, но работа есть работа. Отказаться от нее нельзя.

— Я не ожидал, что ты знаешь кетлани,— сказал пришелец.— Теперь мне гораздо проще выполнить свою задачу.

— Что есть твоя задача?

— Принести дружбу моего народа твоему народу. Объединить наши миры узами братства.

Понимание последней концепции далось нелегко: буквально землянам предложили стать «детьми одной пещеры». Дональд-сену пришлось задать несколько вопросов, прежде чем ему стал ясен смысл сказанного.

Тем временем глаза привыкли к темноте, и Дональдсен смог разглядеть кетланина как следует. Красивее пришелец от этого не сделался. Впрочем, сам Дональдсен в глазах чужака выглядел, наверное, не лучше. А размах крыльев мощный — семь, даже восемь футов... Дональдсену представился час пик в чужом небе, когда крылатые аборигены спешат на работу.

Видно было, что эволюция поработала над летучей мышью очень основательно. Кроме мозга развились дополнительные пальцы помимо тех, что определяли форму кожистого крыла. Маленькие глаза, типичные для летучей мыши, не предполагали острого зрения, но острый слух наверняка компенсировал подслеповатость.

— Где находится твой мир? — спросил Дональдсен.

— Далеко отсюда. Я...

Дальнейших разъяснений Дональдсен не понял. Он горько пожалел, что не работал усерднее с кетланскими документами, найденными на Большом Сырте, чтобы накопить хороший словарь.

— Ну, как вы там? — раздался в наушниках голос Колдуэлла.— Мы тут слушаем, слушаем. Хотелось бы знать, о чем разговор.

— Не можете подождать, пока я закончу? — огрызнулся Дональдсен. Тут же пожалел о вспышке гнева и извинился: — Мне очень жаль, я не хотел грубить... Нервничаю. Кетланин, как посланец своего народа, хочет установить с нами дружественные отношения. Мне так показалось, во всяком случае. Когда узнаю больше, скажу увереннее.

С многочисленными остановками, то и дело возвращаясь назад, наконец сложилась целостная картина. Прерывая и переспрашивая кетланина, Дональдсен старался запомнить каждое новое слово, так как записывать было негде. Впрочем, на память он никогда не жаловался.

Кетлане проникли в Солнечную систему очень давно. Дональдсену не удалось сопоставить даты, но с тех пор явно прошли тысячелетия, В то время марсианская цивилизация достигла расцвета, а Землю населяли приматы, понятия не имевшие об одежде. Кетланин не стал скрывать, что Землю тогда не относили к числу планет, где может зародиться цивилизация, поскольку местные летучие мыши не внушали никаких надежд. От приматов же никто ничего не ждал.

Но к сегодняшнему дню ситуация изменилась: Марс в упадке, зато цивилизация третьей планеты совершенно неожиданно достигла весьма высокого уровня. Миры Кетлана готовы принять землян с распростертыми объятиями.

— Сколько планет вы населяете?

— Пятнадцать.— Кетланин для верности пересчитал их по одному.— Еще больше миров, с которыми мы поддерживаем дружественные отношения, но не живем в них. Надеемся на такие же отношения с вашей планетой.

Разговор исчерпал себя. У Дональдсена кончились вопросы, к тому же он смертельно устал. Ничего удивительного: чужой язык, теснота, темнота и собеседник, чей вид никак не вдохновляет.

В голове пульсировала тупая боль, крутило живот, мокрая одежда прилипла к телу. Что бы сказать на прощание? Просто так, неожиданно для самого себя, Дональдсен прочитал по памяти отрывок документа, написанного на кетлани-Б.

Повисла неловкая тишина.

— Откуда ты знаешь этот язык? — спросил кетланин с явным подозрением.

— Вообще-то я его не знаю. Несколько слов, и только.

Дональдсен рассказал про найденные тексты, кетлани-А, кетлани-Б и марсианские переводы; объяснил, что всерьез изучен только кетлани-А.

— Второй язык это не кетлани,— сказал посланник.

— Тогда что это...— пробормотал Дональдсен по-английски.

— Язык наших злейших врагов, наших соперников. Тигнорский язык.

— Но почему? Как вышло, что мы нашли те и другие документы рядом?

— Когда-то Тигнор и Кетлан были союзниками,— ответил кетланин, выдержав паузу,— В свое время мы отправили совместную экспедицию в ваш сектор вселенной. Очень давно, до того, как возникло соперничество. Но сегодня — сегодня мы враги.

Последние слова кетланин произнес, употребляя скорбное наклонение.

Действительно, так многое становится понятным. Для одной и той же расы разница между кетлани-А и кетлани-Б слишком велика. Но совместная экспедиция естественным образом все объясняет.

— Возможно, когда-нибудь тигнорцы нанесут вам визит. Но уже не застанут вас врасплох.

— А как они выглядят, эти тигнорцы?

Кетланин старательно описал своих врагов. Выходило, что тигнорцы это гигантские разумные жабы. Прямоходящие теплокровные амфибии, омерзительные и вонючие.

Жабы, летучие мыши, марсианские ящерицы — по всей видимости, монополия приматов на разум ограничивается пределами Земли. Поводов для гордости негусто. Дональдсен скривился, припомнив лягушку, пойманную Полом у озера.

— Он желает заключить братский союз,— перейдя на английский, Дональдсен объяснил ситуацию Колдуэллу.— Он также говорит, что техника межзвездных перелетов доступна еще одной расе. Это жабы, представляешь? И они запросто могут прилететь к нам в один прекрасный день. Что ему ответить?

— Заключай братский союз,— посоветовал Колдуэлл, почти без заминки.— Хуже не будет. Его никогда не поздно разорвать. Или объявить недействительным. Скажем, держали пальцы крестиком, принося присягу. А когда прилетят лягушки, мы определимся, кого лучше иметь в союзниках.

Дональдсена покоробило от такого цинизма, но в его положении возражать не приходилось.

— Я готов заключить братский союз между Землей и мирами Кетлана,— объявил Доназьдсен.

Внезапно отцепившись от перекладины, кетланин слетел вниз, шурша огромными крыльями, и оказался лицом к лицу с Дональдсеном, который невольно отступил на шаг.

— По нашему обычаю, при заключении союза полагается обнять друг друга.— Тон кетланина был спокойным, ободряющим.— Прямой физический контакт обязателен. Он символизирует гармонию и дружбу на всем пространстве космоса. Подойди ближе!

Кетланин распахнул крылья.

От омерзения у Дональдсена закружилась голова, но он заставил себя охватить руками бочкообразное тело кетланина и замереть неподвижно. На мгновение кожаные крылья плотно спеленали его с ног до головы, потом разошлись.

— Теперь мы друзья. И это лишь начало долгих и плодотворных отношений между нашими народами. Надеюсь, мы встретимся, и очень скоро.

Дональдсена наконец отпустили. На непослушных ногах землянин двинулся к шлюзовой камере. На пороге задержался, чтобы произнести слова прощания. Выйдя из корабля, рухнул на подставленные руки.

— Ну что? — потребовал отчета Колдуэлл.— Заключил братский союз?

— Да,— просипел Дональдсен.— Присягнул, как положено.

Терпкий сладковатый запах не хотел выветриваться. Дональдсену казалось, что крылья, пульсирующие теплой кровью, не желают его отпускать.

— Я улетаю прямо сейчас,— сказал он,— У меня есть остаток отпуска, и я хочу им воспользоваться.

В руку ему вложили стакан, и Дональдсен осушил его одним глотком. Лицо его порозовело, нервная дрожь отпустила. Последствия невообразимого объятия отступали. А чего тут бояться? Иррациональный страх, не более того, мысленно поставил себе диагноз Дональдсен.

Пережитый шок уже проходил, когда Дональдсена посетила новая мысль. Настолько ужасная, что утешительный диагноз сразу вылетел из головы.

На Земле существует только один знаток кетлани-Б, или тигнорского языка. Это Джон Дональдсен. В один прекрасный день — не столь далекий, быть может,— на Землю прилетят тигнорцы. И Колдуэлл снова мобилизует его в качестве переводчика.

Интересно, каков ритуал заключения братского союза у прямоходящих жаб?


Мухи
© Перевод С. Монахова.

Вот Кэссиди: пригвожденный к столу

Немного от него осталось. Черепная коробка, несколько ниточек-нервов, палец. Неожиданное схлопывание позаботилось об остальном. Тем не менее этого было достаточно, чтобы начать. Золотистым было довольно и этого. Они нашли его в обломках корабля, проплывавшего через их зону на обратной стороне Япе-та. Он был жив. Он мог быть починен. Для прочих на корабле такой надежды не было.

Починить его? Конечно. Разве обязательно быть гуманоидом, чтобы быть гуманным? Конечно, починить. Всеми доступными средствами. И переделать. Золотистые были творцами. То, что осталось от Кэссиди, лежало в углублении чего-то вроде стола внутри золотистого шара энергии. Здесь не было смены времен года, лишь сияние стенда неизменное тепло. Здесь не существовало ни дня, ни ночи, ни сегодня, ни завтра. Нечеткие формы придвигались к нему и уплывали прочь. Его регенерировали — медленно, шаг за шагом,— а он лежал, погруженный в лишенное мыслей спокойствие. Мозг не был поврежден, но не работал. К нему наращивалось все остальное: сухожилия и связки, кости и кровь, сердце и локти. Продолговатые холмики материи выпускали крохотные росточки, вырастающие в комочки плоти. Клеить клетку к клетке, восстанавливать человека из обломков для Золотистых это не было ни трудно, ни скучно. У них были свои приемы. Но им многое надо было узнать, и Кэссиди мог им в этом помочь.

День за днем Кэссиди достигал завершенности. Его не будили. Он лежал в теплой колыбели, не тревожимый ни единой мыслью, покачиваясь, словно на волнах. Его новая плоть была гладкой и розовой, как у младенца. Эпителий огрубеет позднее. Кэссиди появлялся подобно синьке чертежа. Золотистые воссоздавали его по оставшимся клочкам, отстраивали по сохранившимся полинуклеиновым цепочкам, расшифровывали белковый код и собирали его, пользуясь этим шаблоном. Для них это было просто. Почему нет? Любой комочек протоплазмы способен на это... для себя. Золотистые, которые не были протоплазмой, делали это для других.

Они сделали некоторые изменения в шаблоне. Они были большими умельцами. К тому же им так много хотелось узнать.


Взгляните на Кэссиди: досье

РОДИЛСЯ: 1 августа 2316 года.

МЕСТО РОЖДЕНИЯ: Найак, штат Нью-Йорк.

РОДИТЕЛИ: Разные.

УРОВЕНЬ ДОХОДА: Низкий.

ОБРАЗОВАНИЕ: Среднее.

ПРОФЕССИЯ: Специалист по топливным системам космических кораблей.

СЕМЕЙНОЕ ПОЛОЖЕНИЕ: Три официальные связи длительностью 8 месяцев, 16 месяцев и 2 месяца.

РОСТ: Два метра.

ВЕС: 96 килограмм.

ЦВЕТ ВОЛОС: Рыжий.

ЦВЕТ ГЛАЗ: Голубой.

ТИП КРОВИ: А+.

УРОВЕНЬ ИНТЕЛЛЕКТА: Высокий.

СЕКСУАЛЬНЫЕ НАКЛОННОСТИ: Нормальные.


  Взгляните на него теперь: его переделывают

Перед ними лежал человек, только что законченный, готовый к возрождению. Теперь пришло время для заключительных действий. Они отыскали серое вещество мозга и вошли в него.

Они пустились в плавание по его заливам и бухточкам, задержались вон в той тихой гавани, бросили якорь у того отвесного утеса. Они оперировали мозг, но делали это чисто. Не было ни резекции коры, ни блестящих лезвий, рассекающих хрящи и кость, ни шипящих лазерных лучей, ни надоедливого гудения вспомогательной аппаратуры. Холодная сталь не кромсала синапсы. Золотистые были искусней; они настраивали схему, именуемую Кэссиди, повышали коэффициент усиления, убирали помехи и делали это очень осторожно.

Когда они кончили возиться с ним, он стал более чувствителен. Он должен был испытывать тягу к некоторым новым вещам. Ему даровали определенные способности.

Теперь его разбудили.

— Ты жив, Кэссиди,— произнес нежный голос.— Твой корабль был разрушен. Твои товарищи погибли. Ты один остался в живых.

— Что это за больница?

— Это не Земля. Скоро ты сможешь вернуться. Встань, Кэссиди. Пошевели правой рукой. Теперь левой. Присядь немного. Выпрямись. Вдохни. Открой и закрой несколько раз глаза. Скажи свое имя, Кэссиди.

— Ричард Генри Кэссиди.

— Возраст?

— Сорок один год.

— Взгляни на это отражение. Кого ты видишь?

— Себя.

— У тебя есть вопросы?

— Что вы сделали со мной?

— Починили, Кэссиди. Ты был почти полностью разрушен.

— Вы что-нибудь переделали?

— Мы сделали тебя более восприимчивым к чувствам людей.

— О,— сказал Кэссиди.


Отправимся вместе с Кэссиди назад, к Земле

Он прибыл в день, на который был запрограммирован снег. Легкий, быстро тающий снежок, скорее эстетическое развлечение, нежели подлитое проявление сил природы. Было очень хорошо снова ступать по родной планете. Золотистые умело организовали возвращение, поместив его в разрушенный корабль и сообщив ему толчок, достаточный, чтобы он оказался в зоне действия локаторов спасательных станций. Мониторы обнаружили его и вывели на него катер. Как получилось, что вы уцелели в катастрофе, космонавт Кэссиди? Очень просто, сэр, я был снаружи, когда это случилось. Раздался хлопок, и все погибли. Мне одному удалось спастись, чтобы рассказать вам об этом.

Его отправили на Марс для проверки, а потом некоторое время продержали в карантине на Луне и в конце концов разрешили вернуться на Землю. Он шагал сквозь снегопад, крупный человек с валкой походкой и аккуратными мозолями везде, где нужно. У него было мало друзей, никого из родственников, чтобы погостить понемногу у каждого, зато были три жены, бывшие жены, к которым он мог отправиться. Согласно законодательству, ему, как попавшему в аварию, полагался годичный отпуск с сохранением жалованья. Он собирался им воспользоваться.

Он пока не использовал свои новые способности. Золотистые сделали так, что его возможности не могли проявиться, пока он не вернется домой. Теперь он был на Земле, и пришло время использовать их. Бесконечно любопытные существа, живущие на Япете, терпеливо ждали, когда Кэссиди найдет тех, кто когда-то любил его.

Он начал поиск в городском округе Чикаго, поскольку тот находился рядом с космопортом Рокфорда. Движущаяся дорожка быстро доставила его к башне, сложенной из известкового туфа, травертина, разукрашенной сияющей мозаикой из металлов эбенового и фиолетового оттенков. Здесь, в местном центре телевектора, Кэссиди взялся за поиски адресов своих бывших жен. Он был терпелив — высоченная живая башня со спокойным лицом и кроткими глазами,— нажимая нужные кнопки и спокойно ожидая, пока где-то в глубине земли не сомкнутся волоски контактов. Кэссиди не был напористым. Он был смирным. Он умел ждать.

Машина сообщила, что Берил Фрейзер Кэссиди Мелон живет в городском округе Бостон. Машина сообщила, что Ларин Холстин Кэссиди живет в городском округе Нью-Йорк. Машина сообщила, что Мирабель Гунрик Кэссиди Милман Роз живет в городском округе Сан-Франциско.

Имена разбудили воспоминания: тепло тела, запах волос, касания рук, звучание голоса. Шепот страсти. Презрительное ворчание. Стоны любви.

Кэссиди, возвращенный к жизни, отправился повидать своих бывших жен.


Вот одна из них: в целости и сохранности

Глаза Берил были молочного цвета вокруг зрачков и зеленоватыми там, где им полагалось быть белыми. За последние десять лет она здорово сбросила вес, и теперь ее лицо было пергаментом, натянутым на кости, изрытым, словно после оспы. Скулы ее разрывали кожу, готовые в любой момент выйти наружу. Кэссиди женился на ней в двадцать четыре года. Они прожили вместе восемь месяцев. Они разошлись после того, как она решила подписать Обязательство о Стерильности. Он не особенно жаждал детей, однако оскорбился, узнав о ее решении. Теперь она лежала в мягкой пенной колыбели и пыталась улыбнуться ему растрескавшимися губами.

— Говорили, что ты погиб,—сказала она.

— Я вывернулся. Ну, как ты, Берил?

— Сам видишь. Лечусь.

— Лечишься?

— Я пристрастилась к трилину. Разве не видишь? Глаза, лицо. Трилин разъедает организм, но дает успокоение. Словно отсоединяется душа. Но еще год — и он убил бы меня. Теперь я лечусь. С того месяца мне уже начали уменьшать дозу. Мой организм подновился. Я теперь вся нашпигована протезами. Но я живу.

— Ты выходила замуж? — спросил Кэссиди.

— Трилин разъел его организм. Это было очень давно. Пять лет я была одна. Только я и трилин. Но теперь с этим покончено,— Берил с трудом моргнула.— Ты выгладишь таким отдохнувшим, Дик. Ты всегда был таким. Такой спокойный, уверенный в себе. Ты бы никогда не попался на эту удочку с трилином. Возьми мою руку.

Он дотронулся до ее высохшей клешни. Он почувствовал исходящее от нее тепло, потребность в любви. В нем забушевали яростно бьющиеся волны, низкочастотные колебания тоски, проходящие сквозь него и с гулом устремляющиеся к далеким наблюдателям.

— Когда-то ты любил меня,— сказала Берил.— Мы оба тогда были глупыми. Люби меня снова. Помоги мне встать на ноги. Мне нужна твоя сила.

— Конечно, я помогу тебе,— сказал Кэссиди.

Он вышел из ее квартиры и купил три кубика трилина. Вернувшись, он решительно развернул один из них и вложил его в ладонь Берил. Молочно-зеленые глаза ее испуганно заметались.

— Нет,—захныкала она.

Боль, хлестнувшая из ее разбитой души, была невыносимо острой. Кэссиди принял на себя весь удар. Потом она сжала ладонь. Наркотик вошел в ее организм, и она снова успокоилась.


Поглядите на следующую: вдвоем с лучшим другом 

Механический голос сказал:

— Пришел мистер Кэссиди.

— Пусть войдет,— ответила Мирабель Гунрик Кэссиди Милман Роз.

Створки двери-сфинкгера разошлись, и Кэссиди ступил в мраморно-ониксовое великолепие. Темно-каштановые палисандровые рейки образовывали решетчатую конструкцию, на которой возлежала Мирабель, прямо-таки упиваясь прикосновением твердого дерева к пухлому телу. На ее плечи спадал водопад хрустальных волос. Кэссиди познакомился с ней в 2346 году, и она была с ним шестнадцать месяцев. Тогда она была стройной и робкой девушкой, но теперь облик той девушки угадывался в этой горе изнеженного мяса с огромным трудом.

— Ты нашла себе хорошего мужа,— произнес он.

— Да, на третий раз мне повезло,— согласилась Мирабель.— Сядешь? Выпьешь? Изменишь климат?

— Нет, все отлично.— Он продолжал стоять.— Тебе всегда хотелось иметь особняк, Мирабель. Ты была самой умной моей женой, но ты всегда любила удобства. Сейчас тебе очень удобно.

— Очень.

— Ты счастлива?

— Мне удобно,— ответила Мирабель.— Я не слишком много теперь читаю, зато мне удобно.

Кэссиди заметил у нее на коленях нечто похожее на небрежно брошенное одеяло — пурпурное с золотистыми нитями, мягкое, с лениво спадающими складками, плотно облегающее ее колени. У него было множество глаз. Мирабель не снимала с него рук.

— С Ганимеда? — спросил он.

— Да. Муж купил мне его в прошлом году. Он очень дорог мне.

— Все они дороги. В обоих смыслах.

— Но я его так люблю! — воскликнула Мирабель,— Он почти человек. Такой преданный! Я знаю, ты сочтешь меня глупой, но он в моей жизни — самое главное. Пожалуй, даже главнее мужа. Я люблю его, понимаешь? Я привыкла к тому, что любят меня, но вряд ли найдется много вещей, которые люблю я.

— Можно мне посмотреть? — спросил Кэссиди мягким голосом.

— Только осторожней.

— Конечно,— Он взял в руки существо с Ганимеда. Его тело было необычайно мягким: его пальцы никогда не касались ничего более мягкого. В плоском теле животного что-то опасливо забилось. Кэссиди заметил схожую тревогу на лице Мирабель, появившуюся, когда он брал ее любимца. Он погладил странное существо. Оно свернулось в его ладонях и вспыхнуло золотистыми нитями.

Она спросила:

— Чем ты занят сейчас, Дик? Все работаешь на космических линиях?

Он пропустил ее вопрос мимо ушей.

— Прочти мне строчку из Шекспира, Мирабель. Про мух и шалунов-мальчишек.

Над ее светлыми бровями собрались морщинки.

— Это из «Короля Лира»,— ответила она.— Погоди. Вот. «Что мухи для мальчишек-шалунов, мы для богов. Они нас убивают для забавы».

— То самое,— сказал Кэссиди. Его большие руки стремительно скрутили одеялоподобное существо с Ганимеда. Оно окрасилось в серый цвет, и из его разорванного тела появились похожие на стебли травы жилы. Кэссиди бросил мертвое существо на пол. Волна ужаса и боли утраты, рванувшаяся от Мирабель, оглушила его, но он принял ее и отправил к Япету.

— Мухи,— пояснил он.— Шалуны-мальчишки. Мои забавы, Мирабель. Я теперь, видишь ли, бог.— Его голос был спокоен и очень приветлив.— До свидания. Всего хорошего. Спасибо тебе.


Еще одна ожидает встречи: набухшая новой жизнью

Лерин Холстин Кэссиди, тридцати одного года, темноволосая, большеглазая и на седьмом месяце беременности, единственная из его жен не выходила больше замуж. Ее комната в Нью-Йорке была маленькой и строгой. Лерин была полной и пять лет назад, когда стала на два месяца женой Кэссиди. Сейчас она располнела еще больше, но сказать, что было полнотой, а что — результатом беременности, Кэссиди не мог.

— Ты вышла замуж? — спросил он.

Лерин, улыбнувшись, покачала головой.

— У меня есть деньги, и я ценю свою независимость. Я не могу позволить себе вновь связать себя с кем-то, как когда-то с тобой. Хватит.

— А ребенок? Ты ведь ждешь ребенка?

Она кивнула.

— Он нелегко мне достался! Думаешь, это просто? Два года осеменения! За счастье деньги и еще раз деньги! Машины, копошащиеся во мне... все эти ускорители зарождения... нет, у тебя сложится неверное представление. Это не случайный ребенок. Это ребенок, о котором я мечтала, ради которого мне пришлось попотеть.

— Интересно,— сказал Кэссиди,— Я побывал у Мирабель и Берилл, и у каждой из них тоже по ребенку. Своего рода. У Мирабель — зверье Ганимеда. У Берилл — тяга к трилину, которую она с гордостью превозмогает. А у тебя — ребенок, зачатый без посредства мужчины. Все вы что-то нашли. Интересно.

— Ты в порядке, Дик?

— В полном.

— У тебя совершенно бесстрастный голос. Ты просто произносишь слова. Это пугает.

— Гм... Да. Ты знаешь, что я сделал для Берил? Купил ей несколько кубиков трилина. Я взял у Мирабель ее любимца и свернул ему... ну, во всяком случае, не шею. Я проделал это совершенно спокойно. Я ведь никогда не был порывистым человеком.

— Я думаю, ты сумасшедший, Дик.

— Я чувствую твой страх. Ты боишься, что я сделаю что-нибудь твоему ребенку. Страх не представляет интереса, Лерин. Вот горе — да. Это годится для анализа. Отчаяние. Я хочу изучить его. Я хочу помочь им изучить его. Я думаю, что это то, о чем они захотят узнать. Не беги от меня, Лерин. Я не собираюсь причинять тебе зло, по крайней мере то, которого ты боишься.

Она была невелика ростом и не слишком сильная, да к тому же еще и беременная. Кэссиди мягко, но крепко схватил ее за запястья и притянул к себе. Он уже чувствовал появляющиеся в ней новые эмоции — жалость к себе, перебивающую страх, а ведь он ничего еще ей не сделал.

Как можно добиться выкидыша на седьмом месяце?

Тут мог помочь резкий удар в живот. Слишком грубо, слишком грубо. Впрочем, у Кэссиди не было под руками никаких препаратов, чтобы заставить ее скинуть,— ни вытяжки спорыньи, ни чего-то другого, вызывающего спазмы. Поэтому он резко согнул колено, сожалея о грубости принимаемых мер. Лерин осела. Кэссиди ударил ее еще раз. Все это время он оставался совершенно спокойным, ибо вряд ли можно находить радость в насилии. Третий удар оказал желаемое воздействие. Кэссиди отпустил Лерин.

Она была в сознании и корчилась от боли. Кэссиди настроился на восприятие. Ребенок, как он понял, не был мертв. Не умрет он и потом. Но он, несомненно, был искалечен. Все, что он уловил от Лерин, это сожаление, что она родит урода. От ребенка придется избавиться. И начинать все сначала. Это было очень, очень грустно.

— Зачем,— выдавила она,— зачем?


Среди наблюдателей: нечто вроде смущения

Почему-то все пошло не так, как ожидали Золотистые. Оказалось, что даже они способны просчитаться, и причиной тому была дарованная Кэссиди сила. С ним надо было что-то делать.

Они дали ему необычные способности. Он мог воспринимать и транслировать эмоции людей в чистом виде. Золотистым это и было нужно, поскольку они могли теперь выстроить модели поведения человеческих существ. Но, даруя ему нервный центр, включающий эмоции других, они неизбежно должны были отключить его собственные чувства. А это искажало данные.

Он сделался слишком большим разрушителем, идя своим безрадостным путем. Необходимо было ввести коррекцию. Ибо он слишком много перенял от самих Золотистых. Они могли забавляться Кэссиди, поскольку его жизнь принадлежала им. Но он не должен был забавляться другими.

Они связались с ним и передали приказ.

— Нет,— ответил Кэссиди.— Вы достаточно повозились со мной. Мне нет нужды возвращаться.

— Необходима дальнейшая настройка.

— Я отказываюсь.

— Ты не сможешь отказываться долго.

Все еще противясь, Кэссиди сел на корабль до Марса, способный слышать их приказы. На Марсе он зафрахтовал ракетку, совершающую регулярные рейсы на Сатурн, и убедил экипаж свернуть к Япету. Золотистые завладели Кэссиди сразу же, как только он попал в зону их досягаемости.

— Что вы будете делать со мной? — спросил он.

— Реверсируем поток. Ты не будешь больше чувствовать эмоции других. Ты будешь сообщать нам о своих чувствах. Мы возвратим тебе совесть, Кэссиди.

Он протестовал. Это было бесполезно.

Они сделали необходимые приготовления внутри золотистой сферы. Они проникли в него и перестроили его и повернули все его органы чувств внутрь, чтобы он мог питаться собственными переживаниями, подобно стервятнику, рвущему свои внутренности. Вот эта информация должна была быть ценной. Кэссиди сопротивлялся, пока на сопротивление хватало сил и пока не почувствовал, что сопротивляться уже поздно.

— Нет,— пробормотал он. В желтом сиянии он увидел лица Верил, Мирабель, Лерин.— Вы не должны этого делать... Вы мучаете меня... словно муху...

Сопротивляться не имело смысла. Его отослали обратно, на Землю. Его вернули к травентиновым башням и бегущим дорожкам-тротуарам, к дому удовольствия на 485-й улице, к островам света, сверкающим в темном небе, к одиннадцати миллионам людей. Его вернули назад, бродить среди них и страдать. А потом докладывать о своих страданиях. Придет время, и его отпустят, но это будет не скоро.


Вот Кэссиди: несущий свой крест.


Клыки деревьев
© Перевод С. Монахова

Из домика, в котором на вершине серого, острого, словно игла, холма Долана Зену жил Холбрук, была видна вся округа: рощи джутовых деревьев в широкой долине, стремительно несущийся ручей, в котором любила купаться его племянница Наоми, большое неподвижное озеро поодаль. Видно было и зону предполагаемого заражения в северном конце долины в секторе С, где — или это была всего лишь игра воображения? — глянцевитые синие листья джутовых деревьев начинали слегка отливать оранжевым — верный признак ржавения.

Если этот мир должен погибнуть, то начало гибели — здесь.

Он стоял наверху, у прозрачного, слегка вогнутого окна инфоцентра. Было раннее утро. Две бледные луны все еще висели на исполосованном зарей небе, но солнце уже поднималось из-за холмов. Наоми была уже на ногах и плескалась в ручье далеко от дома. До того как выйти из дома, Холбрук всегда исследовал свою плантацию. Сканеры и сенсоры приносили ему сведения о состоянии дел во всех ключевых точках участка. Хобрук, сгорбившись, пробежался толстыми пальцами по клавишам управления, заставив зажечься экраны сбоку от окна. Он владел сорока тысячами акров джутовых деревьев — повезло ему с урожайностью, хотя акций у него было маловато, а расписок — хоть отбавляй. Его королевство. Его империя. Он осматривал сектор Д, свой любимый. Так. Экран показывал длинные ряды деревьев футов пятидесяти высотой, беспрестанно шевелящие своими похожими на веревки конечностями. Это была опасная зона, сектор, от которого исходила угроза. Холбрук внимательно всмотрелся в листья. Уже ржавеют? Анализы из лаборатории поступят позднее. Он осматривал деревья, обращая внимание на блеск их глаз, чистоту клыков. Хорошие у него здесь деревья. Живые, сильные, производительные.

Его любимцы. Ему нравилось играть с самим собой в маленькую игру, притворяясь, что у деревьев есть индивидуальности, имена, личности. Не такая уж, впрочем, это была и игра.

Холбрук включил звук.

— Приветствую тебя, Цезарь,— сказал он.— Алкивиад, Гектор. С добрым утром, Платон.

Деревья знали свои имена. В ответ на его приветствие ветви закачались сильнее, словно по роще пронесся шквал. Холбрук посмотрел на фрукты — почти зрелые, длинные, раздувшиеся и тяжелые от галлюциногенного сока. Глаза деревьев — поблескивающие шелушащиеся пятна, которыми были испещрены стволы,— стали вспыхивать и вращаться, ища его.

— Я не в роще, Платон,— сказал Холбрук,— Я пока дома. Но скоро спущусь. Прекрасное утро.

Из кучки сброшенных листьев вдруг вынырнуло длинное розовое рыльце похитителя сока. Холбрук с досадой смотрел, как дерзкий маленький грызун в четыре стремительных прыжка пересек расстояние до ближайшего дерева, прыгнул на массивный ствол Цезаря и принялся карабкаться, тщательно огибая глаза. Ветки Цезаря яростно затрепетали, но ему не было видно маленького злодея. Похититель сока исчез в кроне и снова появился тридцатью футами выше, там, где висели фрукты. Зверек повел мордочкой, потом уселся на четыре задние лапки и приготовился высосать на восемь долларов грез из почти зрелого плода.

Из кроны Алкивиада рванулась тонкая извивающаяся змея хватательного усика. С быстротой хлыста он покрыл расстояние до Цезаря и обвился вокруг похитителя сока. Зверек успел лишь всхлипнуть перед смертью, поняв, что попался. Описав широкую дугу, усик втянулся в крону Алкивиада; листья разошлись, и в поле зрения оказался разинутый рот дерева. Клыки раздвинулись, усик разжался, тельце зверька полетело в распахнутый зев. Алкивиад изогнулся от удовольствия; частая дрожь листьев, чуть заметная и застенчивая, похвала самому себе за быстрые рефлексы, принесшие такой лакомый кусочек. Он был умным деревом, красивым и очень довольным собой. Простительное тщеславие, подумал Холбрук. Ты хорошее дерево, Алкивиад. И все деревья в секторе Д хорошие. Что, если у тебя ржав-ка, Алкивиад? Что останется от твоих сверкающих листьев и гладких конечностей, если я буду вынужден сжечь тебя?

— Неплохо,— сказал он вслух.— Я люблю, когда ты показываешь свое внимание.

Алкивиад продолжал изгибаться. Сократ, растущий через четыре дерева от Алкивиада, плотно сжал конечности, что, как знал Холбрук, было знаком неудовольствия, брюзгливого ворчания. Не всем деревьям были по нраву тщеславие, самолюбование и ловкость Алкивиада.

Вдруг Холбрук почувствовал, что не может больше смотреть на сектор Д. Он нажал на клавишу, переключая экран на сектор Ц, новую рощу в южном конце долины. Эти деревья не имели, да никогда и не будут иметь имен. Холбрук давно уже решил, что это детская забава — обходиться с деревьями так, словно они твои друзья или домашние животные. Они — только средство получения прибыли. Это было ошибкой — позволить себе привязаться к ним. Теперь он почти точно знал, что некоторые из старейших его друзей несут в себе ржавую заразу, прыгающую с планеты на планету и охватывающую плантации джутовых деревьев, словно лесной пожар.

Сектор Ц он осмотрел еще тщательнее.

Думай о них как о деревьях, сказал он себе. Не животные. Не люди. Деревья. С длинными корнями, уходящими на шестьдесят футов в известняковую почву и выкачивающими из нее питательные вещества. Они не могут перемещаться с места на место. Основа их жизнедеятельности — фотосинтез. Они цветут, и опыляются, и приносят крупные фаллосообразные плоды, налитые дикими алкалоидами, которые затуманивают мозг человека. Деревья. Деревья. Деревья.

Но у них есть глаза, зубы и рты. У них есть ветки — конечности, которыми они весьма ловко владеют. Они способны мыслить. Они способны реагировать на внешние воздействия. Ударь дерево — закричит. Они приспособились охотиться на мелких животных. Они знают вкус мяса. Некоторые из них предпочитают ягненка говядине. Некоторые из них задумчивы и важны; некоторые подвижны и стремительны; некоторые медлительны, почти тяжеловесны. Хотя каждое дерево двуполо, некоторые из них в большей степени мужчины, некоторые — женщины, некоторые амбиваленты. Души. Индивидуальности.

Деревья.

Безымянные деревья сектора Ц искушали его привязаться к ним. Это толстое будет Буддой, то — Эйбом Линкольном, а ты, ты — Вильгельмом Завоевателем, а...

Деревья.

Он сделал над собой усилие и продолжил осмотр рощи, чтобы удостовериться, что за ночь бродящие вокруг животные не нанесли большого ущерба фруктам. Он просматривал информацию, поступающую с сенсоров внутри деревьев, взглянул на мониторы, показывающие уровень сахара, степень ферментации, процент поступающего марганца — все тщательно сбалансированные жизненные процессы, на которых покоились прибыли плантации. Холбрук сдавал фрукты на приемный пункт около прибрежного космопорта, где они перерабатывались в сок, который затем отправлялся на Землю. Холбрук не принимал в этом никакого участия; он был поставщиком фруктов, и все. Он прожил здесь десять лет и не собирался заниматься ничем другим. Это была спокойная жизнь, одинокая жизнь, но жизнь, которую он выбрал сам.

Он переключал сканеры с сектора на сектор, пока не уверился, что на плантациях все в порядке. На прощание он включил ручей и поймал Наоми как раз в тот момент, когда она выходила из воды. Она взобралась на каменный выступ, нависающий над пенистым потоком, и тряхнула длинными, прямыми, шелковистыми с золотистым отливом волосами. Она сидела спиной к сканеру. Холбрук с удовольствием глядел, как подрагивают ее мускулы. На спину ей падала тень. Солнечный зайчик плясал на тонкой талии, вдруг вспыхивал на бедрах, на тугих холмиках ягодиц. Ей было пятнадцать лет. Ее послали провести месяц летних каникул с дядей Зеном; она проводила все время с джутовыми деревьями. Ее отцом был старший брат Холбрука. До этого Холбрук видел Наоми лишь дважды. Один раз — когда она была еще совсем маленькой, другой раз — когда ей было шесть лет. Ему было нелегко согласиться на ее приезд, поскольку он совершенно не знал, как обходиться с детьми, да и не особенно жаждал компании. Но он не мог отклонить просьбу старшего брата. И она уже не была ребенком. Теперь она повернулась, и экран показал ему круглые яблочки ее грудей, плоский живот, глубоко посаженный пупок и сильные гладкие бедра. Пятнадцать. Не ребенок. Женщина. Она не смущалась своей наготы, купаясь так каждое утро. Она знала про сканеры. Холбруку было нелегко смотреть на нее. Могу ли я на нее глядеть? Не уверен. Ее вид вызывал в нем смутные мысли. Что за черт, я же ее дядя. По его лицу заходили желваки. Он твердил себе, что единственное чувство, испытываемое им при ее виде, было лишь удовольствием и гордостью, что его брат создал нечто настолько прекрасное. Только восторг. Это все, что он мог себе позволить чувствовать. Она была загорелой, с медового цвета юл осами, с островками розового и золотого. Она, казалось, излучала сияние, которое было ярче света раннего солнца. Холбрук вцепился в тумблер. Я слишком долго жил один. Моя племянница. Племянница. Совсем ребенок. Ей всего пятнадцать лет. Прекрасная. Он закрыл глаза, приоткрыл их чуть-чуть и закусил губу. Ну давай, Наоми, одевайся же!

Когда она натянула шортики и рубашку, это было словно солнечное затмение. Холбрук отключил инфоцентр, сошел вниз, прихватив по дороге пару капсул с завтраком, и вышел из дому. Из гаража выкатился небольшой блестящий жук. Холбрук вскочил на него и поехал пожелать племяннице доброго утра. Она все еще была у ручья, забавляясь с многоногим пушистым зверьком размером с кошку, извивающимся в невысоком корявом кустарнике.

— Погляди только на него, дядя Зен,— закричала она,— Это кот или гусеница?

— Ну-ка, отойди сейчас же! — рявкнул он с такой неистовостью, что она тотчас же отпрянула в сторону. Игольное ружье было уже у него в руке, и палец его лежал на спусковой кнопке. Зверек продолжал резвиться в кустарнике.

Наоми взяла Холбрука за руку и хрипло сказала:

— Не убивай его, дядя Зен. Он опасный?

— Не знаю.

— Пожалуйста, не убивай его.

— Неписаное правило этой планеты,— сказал он,— Все, что имеет хребет и более дюжины ног, скорее всего, опасно.

— Скорее всего,— насмешливо произнесла она.

— Мы здесь знаем еще не всех животных. Этого вот мне раньше видеть не приходилось, Наоми.

— Он слишком хорошенький, чтобы быть опасным. Ну же, убери свое ружье.

Он спрятал ружье в кобуру и подошел к зверьку. Когтей нет, зубы маленькие, тельце хилое. Плохо: никаких видимых средств защиты, так что, скорее всего, он прячет в своем пушистом хвосте ядовитое жало. Это свойственно большинству местных многоножек. Холбрук сломал длинный прут и ткнул им зверька.

Молниеносный ответ. Шипение, рычание, задний конец туловища изогнулся — ш-ш-а! — и похожее на фитиль жало вонзилось в прут. Когда хвост возвратился на место, по пруту скатывались капли красноватой жидкости. Холбрук шагнул назад; глаза животного со злобой следили за ним и, казалось, молили об одном: чтобы он оказался в зоне досягаемости.

— Пушистый,— произнес Холбрук.—Хорошенький. Наоми, ты хочешь дожить до своего шестнадцатилетия?

Она стояла бледная, потрясенная той яростью, с которой зверек набросился на прут.

— Он казался таким ласковым,— проговорила она.— Почти ручным.

Он на полную мощность повернул регулятор лучевого ружья и прожег зверьку голову. Тот вывалился из кустарника, выпрямился и больше не шевелился. Наоми стояла с опущенной головой. Холбрук позволил своей руке опуститься ей на плечи.

— Мне очень жаль, золотко,— сказал он,— Я не хотел убивать твоего маленького друга. Но глядишь, через минуту он убил бы тебя. Считай ноги, когда играешь с дикими животными. Я уже говорил тебе об этом. Считай ноги.

Она кивнула. Это будет ей хорошим уроком. Не доверяй внешнему виду. Зло есть зло. Холбрук чертил ногой по медно-зеленому дерну и раздумывал, что значит в пятнадцать лет прикоснуться к грязным реальностям Вселенной. Наконец он поднял голову и очень мягко сказал:

— Пойдем-ка, навестим Платона.

Наоми моментально просветлела. Другая сторона молодости: быстрая отходчивость.

Они остановили жука рядом с рощей сектора Д и дальше пошли пешком. Деревьям не нравилось, когда между ними разъезжали моторизованные устройства. На глубине всего в несколько дюймов все они соединялись запутанной сетью тонких волоконец, игравших роль нервов. Вес человека не причинял деревьям никакого беспокойства, въезжающий в рощу жук всегда вызывал хор возмущенных голосов. Наоми шла босой. Следующий за ней Холбрук был обут в высокие шнурованные ботинки. Он чувствовал себя неимоверно большим и неуклюжим всякий раз, когда бывал рядом с ней. Он был довольно грузен, а ее легкость подчеркивала его размеры еще больше.

Она играла с деревьями в свою игру. Он представил ее всем им, и сейчас она шла по роще, приветствуя Алкивиада, Гектора, Сенеку, Генриха VIII, Томаса Джефферсона и Короля Тута. Наоми знала деревья не хуже его самого, а может быть, и лучше. Они тоже ее знали. Она шла меж деревьями, и они слегка дрожали, словно от ветерка, и щебетали, и прихорашивались, вытягивая свои конечности на особый лад, стараясь казаться выше и миловиднее. Даже суровый Сократ, этот старый пень, и тот, казалось, старался приглянуться. Наоми подошла к большому серому ящику посредине рощи, куда роботы каждую ночь складывали нарубленные куски мяса, и вытащила несколько кусков для своих любимцев. Кубики красной сырой плоти. Она взяла, сколько поместилось в руках, и вихрем помчалась по роще, бросая их своим друзьям. «Нимфа в саду твоем»,— подумал Холбрук. Она бросала куски высоко, сильно, энергично. Когда они взлетали, от того или иного дерева протягивался усик, чтобы схватить лакомство на полпути и отправить его в разинутый рот. Мясо не было необходимо деревьям, но они любили его, а всем фермерам было известно, что чем лучше дерево кормить, тем лучший сок оно дает. Холбрук давал деревьям мясо трижды в неделю, только сектор Д был у него на ежедневном довольствии.

— Не пропусти кого-нибудь,— напомнил Холбрук.

— Ты же знаешь, что не пропущу.

Ни один кусок не упал на землю. Когда за один и тот же кусок мяса хватались сразу два дерева, разворачивалась небольшая схватка. Не все деревья были дружны между собой. Так, черная кошка пробежала между Цезарем и Генрихом VIII, а Катон открыто не любил Сократа и Алкивиада, хотя и по разным причинам. До сих пор Холбрук и его помощники находили иногда по утрам на земле оторванные конечности. Обычно же конфликтующие деревья довольно терпеливо переносили соседство друг друга. Иначе они и не могли, приговоренные вечно быть рядом. Холбрук попытался как-то рассадить два дерева сектора Ф, находящихся в состоянии смертельной вражды, и теперь знал, что выкопать взрослое дерево — это убить его и повредить нервные окончания тридцати его ближайших соседей.

Пока Наоми кормила деревья, разговаривала с ними и поглаживала их чешуйчатые стволы, лаская их так, как можно ласкать ручного носорога, Холбрук потихоньку разложил телескопический пробник, чтобы взять листья для анализа на ржавку. Конечно, в этом было мало толку. Ржавку на листьях не заметишь, пока она не поразит корневую систему дерева. Те оранжевые пятнышки, которые, как он думал, он видел, скорее всего, были просто игрой его воображения. Через час-другой придет ответ из лаборатории, и он будет знать все, что нужно,— либо плохое, либо хорошее. Все же Холбрук не мог удержаться. Он, извинившись, срезал пучок листьев с нижних ветвей Платона и принялся вертеть их в руках, царапая ногтем глянцевитую внутреннюю поверхность. Что это за крохотные красноватые включения? Он всячески старался отмести возможность появления ржавки. Чтобы чума, скачущая с планеты на планету, ударила по нему, выбросила его за борт? Рычаг поддерживал его плантацию: немножко своих денег, но большая часть — из банка. Этот же рычаг мог обернуться против него. Стоит только позволить ржавке пройтись по плантации и убить определенное количество деревьев, как его акции упадут ниже залоговой стоимости и банк лишит его поддержки. В этом случае его могут нанять, и он останется здесь управляющим. Он слыхал, что такие вещи иногда случаются.

Платон тяжело прошелестел листьями.

— Что с тобой, старина? — ласково спросил Холбрук.— Заразился? Что-то чудное кувыркается в кишках? Знаю, знаю. У меня у самого такое же чувство. Нам остается теперь лишь быть философами. И мне, и тебе.— Он бросил срезанные листья на землю и потянулся пробником к Алкивиаду.— Ну-ка, красавчик, ну-ка. Дай-ка взглянуть. Я не буду срезать твоих листьев,— Он представил, как закричало и затряслось бы гордое дерево.— Слегка щекочет здесь, а? И ты заразился. Верно?

Ветви дерева были плотно сомкнуты, словно Алкивиад сжался от сильной боли. Холбрук побрел дальше. Пятна ржавки были более заметны, чем вчера. Итак, это не игра воображения. В секторе Д зараза. Можно не ждать ответа из лаборатории. Он почувствовал странное спокойствие при этой мысли, хотя она означала его крах.

— Дядя Зен!

Он оглянулся. Наоми стояла рядом с пробником, сжимая в руке почти спелый плод. Было в этом нечто противоестественное. Фрукты были ботанической шуткой, форма их была явно фаллической, поэтому дерево с сотней или около того торчащих во все стороны созревающих плодов выглядело словно толпа голых мужчин, и все гости находили это весьма забавным. Но вид руки пятнадцатилетней девочки, так основательно сжимающей подобный предмет, был попросту неприличен и нисколько не забавен. Наоми никогда не обращала внимания на форму фруктов, вот и сейчас она была нимало не смущена. Сперва он объяснил это ее наивностью и застенчивостью, но потом, когда узнал ее лучше, начал подозревать, что она просто делает вид, что не замечает этой похожести, щадя его чувства. Пока он думал о ней, как о ребенке, она и вела себя, как ребенок, понял он. Чарующая сложность своих собственных мыслей по поводу ее позиции несколько дней занимала его воображение.

— Где ты его нашла? — спросил он.

— Здесь. Это Алкивиад уронил.

Грязный шутник, подумал Холбрук. Вслух он спросил:

— Ну и что ты скажешь?

— Он спелый. Пора обирать эту рощу,— Наоми сжала плод рукой, и Холбрук почувствовал, как вспыхнуло его лицо.— Погляди,— сказала она и бросила ему плод.

Она была права: дней через пять в секторе Д можно было собирать урожай. Это не доставило ему радости: налицо был еще один признак болезни, про которую он и так уже знал.

— Что случилось? — спросила Наоми.

Он прыжком преодолел разделяющее их расстояние и подобрал пучок листьев, срезанных с Платона.

— Видишь эти пятнышки? Это ржавка. Бич джутовых деревьев.

— Нет!

— Последние пятьдесят лет она поражает систему за системой. Вот она дошла и сюда вопреки всем карантинам.

— Что происходит с деревьями?

— Ускоряется обмен веществ,— ответил Холбрук.— Поэтому фрукты и стали падать. Деревья ускоряют все свои процессы, пока не начинает проходить год за пару недель. Они становятся стерильными. Они сбрасывают листву. Шесть месяцев спустя они умирают.— У Холбрука опустились плечи.— Я начал подозревать это уже два или три дня назад. Теперь знаю наверняка.

Она выглядела заинтересованной, но не более.

— Что ее вызывает, дядя Зен?

— Начинается все с вируса, который меняет столько хозяев, что я даже не назову тебе всю цепочку. Тут существуют очень сложные взаимосвязанные отношения. Вирус поселяется в растениях и попадает в их семена, съедается грызунами, попадает в их кровь, дальше его переносят кровососущие насекомые, от которых он попадает к млекопитающим... а, черт, на что нужны эти подробности? Восемьдесят лет уйдет только на то, чтобы проследить всю эту последовательность. Главная беда в том, что не удается изолировать ни одну планету от этой чумы. Она вдруг где-то проскальзывает, приживается на какой-то форме жизни. Теперь она добралась и сюда.

— Я полагаю, ты будешь опрыскивать плантацию...

— Нет.

— ... чтобы убить ржавку. А как от нее лечат?

— Никак,— ответил Холбрук.

— Но...

— Знаешь, мне надо вернуться домой. Ты сможешь заняться чем-нибудь без меня?

— Ну, конечно.— Она показала на мясо.— Я еще не кончила их кормить. Сегодня они что-то особенно голодны.

Он хотел было сказать ей, что теперь-то уж нет никакого смысла кормить деревья, что все они к вечеру будут мертвы. Но инстинкт предостерег его от этого: слишком сложно было бы объяснить все сейчас. Он выдавил быструю безрадостную улыбку и побрел к жуку. Когда он оглянулся, она бросала здоровенный кусок мяса Генриху VIII, стремительно схватившему его и отправившему в рот.

Ответ лаборатории выскользнул из прорези в стене примерно часа через два и только подтвердил страшную догадку Холбрука: ржавка. Весть разнеслась по всей планете, и очень скоро у Холбрука собралось с дюжину гостей. Для планеты с населением менее четырех сотен человек это многочисленная компания. Губернатор округа, Фред Лейтфрид, не поленился прийти первым. Следом за ним явился земельный комиссар, которого тоже звали Фред Лейтфрид. Появилась делегация Союза производителей сока в количестве двух человек. Пришел Мортенсен, человек с резиновым лицом, владеющий перерабатывающим заводом, Химскерк с экспертной линии, представитель банка и страховой агент. Немного позже появились двое соседей. Они сочувственно улыбались, дружески похлопывали его по плечу, но под их сочувствием, если копнуть поглубже, пряталась скрытая враждебность. Конечно, они никогда не сказали бы этого вслух, но Холбруку не надо было быть телепатом, чтобы прочитать их мысли: «Избавляйся от этих деревьев, пока они не заразили всю эту чертову планету».

На их месте и он думал бы точно так же. Хотя зараза и достигла планеты, дела обстояли не так уж и плохо. Все еще можно было поправить; соседние плантации можно было спасти, да и его собственные деревья, не тронутые заразой, тоже... Если только он не будет сидеть сложа руки. Если бы у его соседа появилась ржавка, вряд ли он вел бы себя терпеливее этих двоих.

Фред Лейтфрид, высокий бледнолицый мужчина с голубыми глазами, имеющий подавленный вид, даже если происходило что-то радостное, теперь вообще, казалось, был готов удариться в слезы. Он сказал:

— Зен, я объявил общепланетную тревогу. Минут через тридцать биологи будут готовы начать обрыв цепи переносчиков. Мы начнем с твоей плантации и пойдем по все увеличивающемуся радиусу, пока не изолируем весь квадрат. После этого можно будет надеяться на лучшее.

— Кого же вы собираетесь уничтожать в первую очередь? — спросил Мортенсен, покусывая нижнюю губу.

— Прыгунов,— ответил Лейтфрид.— Они туг самые большие, за ними легче всего охотиться, и мы знаем, что они — потенциальные переносчики ржавки. Если они еще не подцепили вирус, мы сможем оборвать цепь и, возможно, чума нас минует.

Холбрук произнес лишенным выражения голосом:

— Речь идет об уничтожении примерно миллиона особей.

— Я знаю, Зен.

— Вы думаете, что вам удастся это сделать?

— Мы должны будем это сделать. Кроме того,— добавил Лейтфрид,— планы на этот случай давным-давно разработаны, так что все готово. Еще до вечера мы накроем полпланеты смертельным для прыгунов облаком.

— Этот чертов стыд,— пробормотал представитель банка.— Они ведь такие миролюбивые существа.

— Но теперь они опасны,— возразил один из фермеров.— Поэтому лучше от них избавиться.

Холбрук нахмурился. Он любил прыгунов. Это были крупные кроликоподобные животные размером почти с медведя, пасущиеся в никому не нужном кустарнике и не причиняющие никакого вреда человеку. Считалось, что они могут переносить вирус, а из опыта других планет было известно, что уничтожение одного из основных звеньев цепи, по которой шло продвижение вируса, могло остановить распространение ржавки. Вирус погибал, если не мог найти подходящего хозяина для очередной ступени своего жизненного цикла. Наоми без ума от прыгунов, подумал он. Она сочтет нас подонками, если мы их уничтожим. Но мы должны спасти деревья. Будь мы настоящими сволочами, мы выбили бы прыгунов еще до того, как здесь появилась ржавка, просто для того, чтобы на всякий случай обезопасить себя.

Лейтфрид повернулся к нему.

— Ты знаешь, что тебе надо делать, Зен?

— Да.

— Тебе нужна помощь?

— Лучше я сделаю все сам.

— Я могу дать тебе человек десять.

— Когда ты начнешь? — спросил Борден, фермер, чья плантация граничила с землями Холбрука на востоке. Их владения разделяло пятьдесят мил ь кустарника. И нетрудно было догадаться, почему сосед так беспокоится о защитных мерах.

Холбрук ответил:

— Ну, я думаю через час начать. Я сделаю все сам. Я должен это сделать. Это мои деревья. Но я должен сперва немного посчитать. Фред, ты не поднимешься со мной помочь мне определить зараженную зону?

— Конечно.

Вперед выступил представитель страховой компании.

— Пока вы не ушли, мистер Холбрук...

— Да?

— Я только хотел сказать, что мы полностью вас поддерживаем. Мы всегда с вами.

«Идите вы к черту! — мысленно выругался Холбрук.— Для чего же существуют страховые компании, как не для поддержки?» Но вслух он пробормотал слова благодарности и изобразил на лице дружескую улыбку.

Представитель банка не произнес ни слова. Холбрук был благодарен ему за это. Позднее придет время поговорить об обеспечении, новых векселях и тому подобных вещах. Сперва надо будет посмотреть, что уцелеет от плантации после принятия требуемых мер безопасности.

Они зажгли все экраны инфоцентра. Холбрук отметил сектор Д и вывел результаты моделирования на компьютере. Ввел в машину ответ из лаборатории.

— Вот зараженные деревья,— сказал он, рисуя на экране круг световым карандашом.— Их около пятидесяти.— Он начертил больший круг.— Это зона возможного заражения: еще восемьдесят — сто деревьев. Что ты на это скажешь, Фред?

Губернатор округа взял у Холбрука световой карандаш и коснулся им экрана. Он очертил третий круг, захвативший почти весь сектор.

— Эти тоже, Зен.

— Здесь четыре сотни деревьев.

Холбрук пожал плечами.

— Тысяч семь-восемь. Ты хочешь потерять и все остальные?

— О’кей,— согласился Холбрук.— Тебе нужна полоса безопасности вокруг зараженной зоны. Стерильный пояс.

— Да.

— Что толку? Если вирус может падать с неба, стоит ли беспокоиться...

— Не говори так,— перебил его Лейтфрид. Его лицо все более вытягивалось, воплощая печаль и отчаяние всей Вселенной, крушение всех надежд вообще. Его вид соответствовал глубоко удрученному состоянию души. Но когда он заговорил, голос его прозвучал твердо.

— Зен, у тебя два пути. Либо ты пойдешь в рощу и сожжешь ее, либо ты сдашься, и пусть ржавка жрет все подряд. Если ты выберешь первое, ты спасешь большую часть того, что имеешь. Если ты сдашься, будем жечь мы, чтобы спасти себя. Мы ведь не остановимся на четырехстах деревьях.

— Я иду,— проговорил Холбрук.— Не беспокойся за меня.

— Я и не беспокоюсь. Совершенно.

Пока Холбрук отдавал приказания роботам и готовил необходимое оборудование, Лейтфрид нажимал клавиши пульта, осматривая всю плантацию. Через десять минут Холбрук был готов.

— Там, в зараженном секторе, девушка,— сказал Лейтфрид.— Твоя племянница.

— Да, Наоми.

— Хорошенькая. Сколько ей лет, восемнадцать, девятнадцать?

— Пятнадцать.

— Ну и фигурка у нее, Зен.

— Что она делает? — спросил Холбрук.— Все еще кормит деревья?

— Нет, она лежит под одним из них. Похоже, разговаривает. Может, рассказывает им сказочку? Я включу звук?

— Ненадо. Она любит играть с деревьями. Знаешь, она дает им имена и воображает, что у них есть индивидуальности. Чепуха всякая.

— Конечно,— согласно кивнул Лейтфрид. Глаза их на мгновение встретились. Холбрук уставился в пол. Деревья обладали индивидуальностями, и каждый, кто имел дело с соком, знал это. Наверное, было не так уж мало фермеров, которые относились к деревьям лучше, чем к людям. Чепуха? Просто о некоторых вещах не говорят вслух.

Бедная Наоми, подумал он.

Он оставил Лейтфрида в инфоцентре и вышел через задний ход. Роботы сделали все так, как он велел: в кузове грузовика, с которого он обычно опрыскивал деревья, вместо бака с химикатами стоял огнемет. Пара блестящих маленьких аппаратов шныряла рядом, ожидая, что он позволит им запрыгнуть в кузов. Он отогнал их прочь и сел за пульт управления. Холбрук включил приборы, и на щитке зажегся небольшой экран; сидящий в инфоцентре Лейтфрид помахал ему рукой и переключил экран на изображение рощи с тремя концентрическими окружностями, показывая ему зараженные деревья, те, у которых мог сейчас быть инкубационный период, и те, которые надлежало выжечь, чтобы создать зону безопасности.

Грузовик покатил к роще.

Была середина дня, который, казалось, тянулся уже вечность. Солнце, большее по размерам и слегка более оранжевое, чем то, под которым он родился, неподвижно висело над головой и, похоже, совсем не собиралось заглядывать за горизонт. День был жарким, но чем ближе к роще, где сплошной покров смыкающихся ветвей укрывал почву от яростного жара, тем в кабине становилось прохладнее. Во рту у него пересохло. Левый глаз нервно дергался, и он ничего не мог с этим поделать. Холбрук вел грузовик вручную, объезжая рощи секторов А, Б и Г. Деревья, видя его, тихо шевелили конечностями. Они приглашали его выйти из кабины, походить среди них, похлопать по их стволам, приговаривая, что все они отличные ребята. Но сейчас у него просто не было на это времени.

Пятнадцатью минутами позднее он во второй раз сегодня был на северной стороне сектора Д. Он остановил грузовику края рощи; оттуда его не было видно, не было видно и огнемет. Совершенно не видно.

Он въехал в обреченную рощу.

Наоми куда-то пропала. Он хотел поговорить с ней до того, как приступит к делу. Еще он собирался сказать прощальную речь. Холбрук вылез из кабины и медленно пошел по центральной аллее.

Как прохладно было здесь, несмотря на полуденный зной! Как сладко пах здешний воздух! Почва под ногами была густо покрыта плодами. За последнюю пару часов их нападало огромное количество. Он подобрал один. Зрелый. Холбрук профессиональным движением разломил его пополам и поднес к губам спелую мякоть. В рот брызнул сок, густой и сладкий. Он перепробовал за свою жизнь достаточно плодов, чтобы сразу же определить: продукция первого класса. То, что он выпил, было гораздо меньше галлюциногенной дозы, однако дало ему состояние слабой эйфории, достаточное, чтобы пройти через предстоящий кошмар.

Он взглянул на кроны деревьев. Все они были туго сжаты. Деревья выглядели встревоженными.

— У нас беда, ребята,— сказал Холбрук.— Ты, Гектор, уже знаешь. В рощу пришла болезнь. Вы и сами, наверное, это чувствуете. Помочь вам нельзя. Все, на что я надеюсь, это спасти остальные деревья, те, которые еще не подхватили ржавку. О’кей? Вы все поняли? Платон? Цезарь? Я вынужден это сделать. Я отниму у вас всего лишь несколько недель жизни, но это может спасти тысячи других деревьев.

Яростный шелест ветвей. Алкивиад презрительно растопырил конечности. Верный и честный Гектор выпрямился, готовясь принять удар. Сократ, приземистый и корявый, казалось, тоже был готов к неизбежному концу. Цикута или огонь, какая разница? Крито, я должен петуха Асклепию. Цезарь, похоже, был в ярости. Платон словно собирался пасть в ноги. Они все поняли. Он ходил по роще, похлопывая их по стволам, поглаживая их шершавую кору. Он начинал с этой рощи. Он надеялся, что эти деревья переживут его.

Наконец он сказал:

— Я не буду говорить долго. Все, что мне остается сказать, это: «Прощайте». Вы были отличными ребятами и принесли много пользы. Теперь пришло ваше время, и мне чертовски вас жаль. Вот и все. Хотел бы я, чтобы этой необходимости не было.— Он обвел рощу взглядом,— Конец речи. Прощайте.

Он повернулся и медленно побрел к грузовику. Залез в кабину, соединился с инфоцентром и спросил Лейтфрида:

— Где сейчас Наоми?

— К югу от тебя, в соседнем секторе. Она кормит деревья.— Он переключил изображение на экран Холбрука.

— Выключи звук.

Когда это было сделано, Холбрук обратился к племяннице:

— Наоми, это я, дядя Зен.

Она оглянулась, остановившись в тот самый момент, когда собиралась бросать кусок мяса.

— Подожди чуть-чуть,— сказала она.— Екатерина-два голодна, а она не простит, если я забуду про нее.— Мясо взмыло вверх, было схвачено и отправлено в рот.— О’кей,— сказала Наоми.— Что там такое?

— Я думаю, тебе лучше было бы вернуться домой.

— Я еще не покормила столько деревьев!

— Покормишь потом.

— Дядя Зен, а что случилось?

— Мне надо сделать кое-какую работу, и лучше бы тебе на это время уйти.

— А ты где сейчас?

— В секторе Д.

— Может, я помогу тебе? Я ведь сейчас совсем рядом и быстро приду.

— Нет. Отправляйся домой.

Вылетевшие слова прозвучали резким приказом. Он никогда раньше так с ней не разговаривал. Она была удивлена, однако послушно села в своего жука и поехала к домику. Холбрук следил за ней, пока она не исчезла с экрана.

— Где она? — спросил он Лейтфрида.

— Едет домой. Вон она на дороге.

— О’кей,— отозвался Холбрук.— Займи ее, пока все не кончится. Я начинаю.

Он повел огнеметом, направляя его куцый ствол в середину посадки. В его приземистом корпусе в магнитной ловушке висел кусочек вещества солнца, энергия которого могла сжечь сотни таких рощ. Огнемет вообще не имел ничего общего с оружием, поскольку он не конструировался как таковое. Пора, впрочем, было начинать. Ему нужна была крупная цель. Он выбрал Сократа, стоящего на опушке, навел огнемет, немного поколебался, соображая, как бы лучше сделать то, что ему предстояло, и положил палец на спусковую кнопку. Нервный центр дерева находился в кроне, за ртом. Один выстрел...

В воздухе зашипела дуга белого пламени. На мгновение уродливая крона Сократа вспыхнула ярчайшим светом. Быстрая смерть, легкая смерть, лучше, чем гнить от ржавки. Теперь Холбрук повел огненную линию вдоль ствола мертвого дерева. Древесина оказалась прочнее, чем он думал. Он водил и водил излучателем, а конечности, ветви и листья скручивались и падали наземь, пока не остался один лишь ствол. Над рощей поднялись маслянистые клубы дыма. Блеск луча перечеркивал черноту обнаженного ствола, и Холбрук удивился тому, насколько мощным оказался ствол старого философа, лишенный ветвей. Теперь он был лишь головешкой, вот он сжался, и только пепел закружился по роще.

Деревья отозвались страшным стоном.

Они знали, что среди них появилась смерть, и они почувствовали боль Сократа своими корнями-нервами. Они кричали в страхе, муке и ярости.

Холбрук навел огнемет на Гектора.

Гектор был большим деревом, бесстрастным, стойким, не нытиком и не жалобщиком. Холбруку хотелось, чтобы смерть его была легка, он заслужил это, но желанию его не было суждено сбыться. Первый луч прошел в футах восьми выше мозгового центра, и страшный вопль соседних деревьев возвестил о том, что должен был чувствовать Гектор. Холбрук увидел бешено колотящие воздух конечности, открывающийся и закрывающийся в невыносимой муке рот. Второй выстрел положил конец мучениям Гектора. Холбрук был почти спокоен, завершая уничтожение этого благородного дерева.

Он был снова готов открыть огонь, когда в его грузовик чуть не врезался жук, из которого выскочила Наоми — с раскрасневшимися щеками, широко раскрытыми глазами, близкая к истерике.

— Не надо! — закричала она,— Не надо, дядя Зен! Не убивай их!

Она прыгнула в кабину, с неожиданной силой схватила его за руки и крепко прижалась к нему. Она задыхалась, ее грудь тяжело вздымалась, ноздри раздувались.

— Я велел тебе отправляться домой! — рявкнул он.

— Я и поехала. Но я увидела пламя.

— Сейчас же возвращайся.

— Зачем ты сжигаешь деревья?

— Потому что они заражены ржавкой,— ответил он.— Их надо сжечь, пока зараза не пошла дальше.

— Это убийство.

— Наоми, пойми, тебе надо вернуться.

— Ты убил Сократа,— прошептала она, оглядев рощу.— И... Цезаря? Нет. Гектора. Гектора тоже больше нет. Ты убил их!

— Это не люди. Это деревья. Больные деревья, которые все равно скоро умрут. Я хочу спасти остальные.

— Но зачем убивать их? Ведь есть же какое-нибудь лекарство, которое их вылечит, дядя Зен? Опрыскай их чем-нибудь. Ведь сейчас же от всего есть лекарства.

— Только не от ржавки.

— Должно же быть что-нибудь.

— Только огонь,—ответил Холбрук.

Холодные капли стекали по его груди, и он только сейчас почувствовал дрожь в ногах. Тяжело делать такие вещи в одиночку. Он сказал спокойно, как только мог:

— Наоми, это надо сделать, и как можно быстрее. У меня нет выбора. Я люблю эти деревья не меньше твоего, но их надо сжечь.

Это как та многоножка с жалом в хвосте. Я не мог сентиментальничать с ней только потому, что она такая хорошенькая. Она была опасной. Теперь Платон, Цезарь и остальные грозят всему, что я имею. Они чумные. Возвращайся домой и сиди там, пока я не вернусь.

— Я не позволю убить их! — вызывающе воскликнула она со слезами в голосе.

Он раздраженно схватил ее за плечи, тряхнул как следует пару раз и вышвырнул из кабины. Она упала на спину, но, похоже, не ушиблась. Холбрук выпрыгнул следом и остановился над ней.

— Черт тебя подери, Наоми,— сказал он жестко,— не заставляй меня бить тебя. Не лезь не в свое дело. Я должен сжечь эти деревья, и если ты не перестанешь мешать мне...

— Должен же быть другой способ. Ты просто позволил этим людям запугать тебя, дядя Зен. Они боятся заразы и поэтому говорят, что деревья надо поскорее сжечь, а ты, вместо того, чтобы подумать, идешь сюда и убиваешь эти умные, чувствительные, хорошие...

— Деревья,— оборвал он.— Это невыносимо, Наоми. В последнее время...

Вместо ответа она прыгнула в кузов и прижалась грудью к стволу огнемета, к металлу.

— Если ты собираешься стрелять, начинай с меня!

Все его слова были как об стенку горох. Она решила сыграть романтическую роль Жанны д’Арк джутовых деревьев, призванной спасти рощу от нападения варваров. Он снова попытался убедить ее. Она снова ответила, что не видит необходимости в уничтожении рощи. Он, призвав на помощь все самообладание, принялся объяснять ей, почему деревья спасти невозможно. Она с неистовым упрямством возражала, что должен же быть какой-нибудь другой выход. Он ругался. Он называл ее истеричной дурой. Он просил. Он улещал. Он приказывал. Она только теснее прижималась к огнемету.

— Я не могу больше терять времени,— сказал он наконец.— В моем распоряжении считаные часы, иначе я лишусь всей плантации.— Вытащив из кобуры игольный пистолет, он снял его с предохранителя и навел на Наоми.— Слезай,— холодно приказал он.

Она рассмеялась.

— Неужели ты думаешь, я поверю, что ты выстрелишь?

Она была права. Он стоял, шипя от злости, с побагровевшим лицом, растерянный, чувствуя, что еще немного — и он станет абсолютно невменяемым. Его угрозы были пустыми словами, и она это понимала. Неожиданно Холбрук одним махом взлетел на грузовик, схватил Наоми за плечи и попытался оттащить ее от огнемета.

Она оказалась довольно сильной, и его попытка сорвалась.

Наконец он все-таки оторвал Наоми от огнемета, но сбросить ее на землю оказалось удивительно трудным делом. Он не собирался бить ее всерьез и поэтому никак не мог одержать верх. Ею двигала сила истерики; казалось, вся она состояла из локтей и нацеленных в глаза пальцев. Ему на мгновение удалось схватить ее. Почувствовав с испугом, что он сжимает в ладонях ее грудь, он тут же выпустил ее, смущенный и растерянный. Она отпрыгнула в сторону. Он бросился следом, снова схватил ее и понял, что на этот раз ему удастся перебросить ее через борт грузовика. Наоми прыгнула сама, легко приземлилась и бросилась в рощу.

Итак, она перехитрила его. Он бросился за ней, замешкавшись на мгновение, потому что потерял ее из виду. Он обнаружил ее рядом с Цезарем, к стволу которого она прижималась, не в силах оторвать глаз от куч пепла на месте Гектора и Сократа.

— Ну давай,— сказала она.— Жги рощу! Только заодно тебе придется сжечь и меня!

Холбрук бросился на нее. Она отпрянула в сторону и метнулась мимо него к Алкивиаду. Он поднажал и почти схватил ее, но потерял равновесие и замахал руками, чтобы не упасть, все равно продолжая падать.

Что-то похожее на длинную жесткую проволоку обвилось вокруг его плеч.

— Дядя Зен! — закричала Наоми,— Это дерево... Алкивиад...

Он почувствовал себя парящим над землей. Алкивиад обвил его хватательным усиком и поднимал наверх, к кроне. Дерево едва справлялось с непривычной тяжестью, но на помощь пришел второй усик и Алкивиаду стало легче. Холбрук висел теперь в дюжине футов над землей.

Случаи нападения деревьев на людей чрезвычайно редки. Их известно не более пяти за все то время, что человек выращивает джутовые деревья. В каждом случае пострадавший делал что-то такое, что воспринималось рощей как враждебные действия. Например, кто-то пытался отсадить больное дерево.

Человек, конечно, великоват для дерева, но не слишком...

Наоми кричала, а Алкивиад поднимал Холбрука все выше и выше. Холбрук уже слышал над собой клацанье клыков. Дерево готовилось расправиться с ним. Алкивиад тщеславный, Алкивиад непостоянный, Алкивиад непредсказуемый... Нечего сказать, подходящее имечко. Но можно ли назвать предательством акт самозащиты? Алкивиаду страшно хотелось жить. Он видел судьбу Гектора и Сократа. Холбрук взглянул вверх, на приближающиеся клыки. Так вот что меня ждет, подумал он. Быть съеденным собственными деревьями. Своими любимцами. Своими друзьями. Стоило ли их так жалеть? Они же хищники. Тигры с корнями.

Алкивиад вскрикнул.

В то же мгновение один из усиков, обвившихся вокруг Холбрука, разжал свою схватку. Он слетел вниз футов на двадцать, прежде чем второй усик, успев напрячься, удержал его в нескольких ярдах от земли. Когда к нему вернулось дыхание, Холбрук посмотрел вниз и понял, что случилось. Наоми подобрала игольный пистолет, выроненный им, когда дерево схватило его, и пережгла усик. Она снова прицелилась. Снова закричал Алкивиад, смятенно задвигал конечностями в кроне. Холбрук пролетел оставшиеся ярды и тяжело ухнул на кучу полусгнивших листьев. В то же мгновение он перевернулся и сел. Похоже, переломов нет. Наоми стояла рядом, и руки ее свисали вдоль туловища. В правой руке у нее был пистолет.

— Ты в порядке? — спросила она ровным голосом.

— Похоже, отделался ушибами.— Он начал подниматься.— Я твой должник,— сказал он.— Еще минута, и я был бы во рту Алкивиада.

— Я совсем было позволила ему съесть тебя, дядя Зен. Он просто защищался. Но я не смогла. Мне пришлось отстрелить ему усики.

— Да, да. Я твой должник.— Он поднялся и сделал несколько неуверенных шагов в ее сторону.— Слушай,— сказал он,— отдай-ка мне пистолет, пока ты не сделала себе дыру в ноге.— И он протянул руку.

— Минутку,— сказала она с ледяным спокойствием и шагнула назад, едва он приблизился к ней.

— Ну что еще?

— Деловое предложение, дядя Зен. Я спасла тебя. Мне не надо было этого делать. Но раз уж так получилось, оставь деревья в покое. По крайней мере, посмотри, что даст опрыскивание. Деловое предложение.

— Но...

— Ты сам сказал, что ты мой должник. Плати. Все, что мне надо, это обещание, дядя Зен. Если бы я не выстрелила, ты был бы мертв. Пусть и деревья живут.

Он подумал, не использует ли она пистолет против него.

Он долго молчал, взвешивая все «за» и «против», а потом произнес:

— Хорошо, Наоми. Ты спасла меня, и я не могу отказать тебе в этой просьбе. Я не трону деревья. Я поищу, нельзя ли их чем-нибудь опрыснуть, чтобы убить ржавку.

— В самом деле, дядя Зен?

— Я клянусь. Всем, что есть святого. Ну а теперь отдашь мне пистолет?

— Конечно,— всхлипнула она, и слезы потекли по ее пылающему лицу,— Конечно! Возьми! О господи, дядя Зен, как же все это ужасно!

Он взял оружие и поставил его на предохранитель. Она стояла совершенно безвольная, вся ее решимость вдруг куда-то улетучилась. Она шагнула, почти упала ему на руки, и он крепко сжал ее, ощущая дрожь ее тела. Он тоже задрожал, крепко прижимая ее к себе, чувствуя, как вонзаются в его тело острия ее молодых грудей. Мощная волна того, что он подсознательно определил как желание, захлестнула его с головой. Как мерзко, подумал он. И вздрогнул. Перед глазами закружились утренние видения: обнаженная Наоми и сияние ее влажных после купания, крепких, словно яблочки, грудей, упругих бедер. Моя племянница. Пятнадцать лет. Господи, помоги мне. Рука его скользнула по ее спине, остановилась на талии. Одежда ее была легка, и тело чувствовалось под ней чрезвычайно отчетливо.

Он грубо бросил ее наземь.

Она упала в кучу листьев, перевернулась и прижала руки к губам, когда он рухнул на нее. Она закричала, пронзительно и резко, когда его тело вдавило ее в листья. Во взгляде был страх, что он станет насиловать ее. Но он решился на другое. Он быстро перевернул ее на живот, схватил правую руку и завел ее за спину. Потом заставил ее сесть.

— Вставай,— приказал он и слегка завернул ей руку назад.

Наоми поднялась.

— Теперь иди. К грузовику. Если понадобится, я сломаю тебе руку.

— Что ты делаешь? — чуть слышно прошептала она.

— К грузовику,— повторил он и еще больше заломил ей руку.

Она зашипела от боли, но пошла.

В грузовике он вызвал Лейтфрида, не отпуская ее руки.

— Что случилось, Зен? Мы все видели, но...

— Слишком сложно объяснять. Девочка очень привязана к деревьям, вот и все. Пошли роботов, чтобы увести ее, о’кей?

— Ты же клялся,— с трудом, задыхаясь от гнева, выговорила Наоми.

Роботы появились очень быстро. Исполнительные машины со стальными пальцами схватили Наоми за руки, посадили ее в жука и, не выпуская из своих лап, повезли ее к дому. Когда они скрылись из виду, Холбрук опустился на землю рядом с грузовиком, чтобы расслабиться и привести в порядок мысли. Потом он снова забрался в кабину.

Первый, на кого он направил огнемет, был Алкивиад.


Все заняло чуть больше трех часов. Когда он закончил, сектор Д представлял собой огромное пространство, заваленное пеплом, и широкая полоса пустоты отделяла ближайшую рощу здоровых деревьев от границы с зараженной зоной. Он пока не знал, удалось ли ему спасти плантацию. Но он сделал все, что мог.

Когда он возвращался домой, мозг его был уже не так занят воспоминаниями о теле Наоми, прижатом к его телу, и обо всем том, о чем он думал, когда швырнул ее на землю. Да, у нее было тело женщины. Но сама она ребенок. Все еще ребенок, быстро привязывающийся к домашним животным. Не способный понять, почему в этом мире необходимость может перевешивать привязанность. Чему научилась она сегодня в секторе Д? Тому ли, что Вселенная частенько предоставляет лишь жесточайший выбор? Или только тому, что дядюшка, которого она так любила, оказался способным на предательство и убийство?

Ей дали успокоительное, но она не заснула и, когда он вошел в ее комнату, до подбородка укрылась простыней, закрывая пижаму. Взгляд ее был холоден и угрюм.

— Ты поклялся,— произнесла она с горечью,— А потом обманул меня.

— Я должен был спасти остальные деревья. Потом ты поймешь.

— Я понимаю только то, что ты солгал, дядя Зен.

— Прошу прощения. Ты простишь меня?

— Убирайся к черту,— ответила она, и его пробрал мороз от этих взрослых слов, слетевших с детских губ.

Он не мог больше с ней оставаться. Он вышел, поднялся наверх, где сидел Фред Лейтфрид.

— Все сделано,— тихо произнес он.

— Ты поступил как мужчина, Зен.

— Да, да.

Экран показывал пепел сектора Д. Он почувствовал тепло прижавшейся к нему Наоми. Увидел ее угрюмые глаза. Придет ночь, закружатся в темноте луны, засверкают созвездия, к виду которых он так и не смог привыкнуть. Может быть, он поговорит с ней снова. Постарается, чтобы она поняла. Пора отправлять ее обратно, пока она не закончила свое превращение в женщину.

— Дождь собирается,— сказал Лейтфрид.— Значит, и фрукты скоро созреют.

— Чего уж лучше.

— Чувствуешь себя убийцей, Зен?

— О чем ты?

— Я знаю, знаю.

Холбрук принялся выключать сканеры. Он сделал сегодня все, что было нужно. Он тихо проговорил:

— Фред, они были деревьями. Всего лишь деревьями. Деревьями, Фред, деревьями...


К черной звезде
© Перевод С. Монахова

Мы подошли к черной звезде — микроцефал, приспособленная и я,— и началась наша вражда. Хотя нас было не так много, чтобы ссориться. Микроцефал родился на Квендаре-IV. У тамошних жителей была серая сальная кожа, ненормально развитые плечи и почти начисто отсутствовала голова. Он... оно... было, по крайней мере, абсолютно чужим. Девушка же — нет, поэтому я ненавидел ее.

Она родилась на планете системы Проциона, где воздух был более или менее земного ти