Чечен (fb2)

Чечен   (скачать) - Иван Алексеевич Алексеев

Иван Алексеев
Чечен

© И. Алексеев, 2014

© ООО «Написано пером», 2014


Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.


©Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

«Спи, младенец мой прекрасный,
Баюшки-баю.
Тихо смотрит месяц ясный
В колыбель твою.
Стану сказывать я сказки,
Песенку спою;
Ты ж дремли, закрывши глазки,
Баюшки-баю.
По камням струится Терек,
Плещет мутный вал;
Злой чечен ползет на берег,
Точит свой кинжал…»

М. Ю. Лермонтов

«34 Так вводит в заблуждение Аллах, кого хочет, и ведет прямым путем, кого хочет, и никто не знает воинств Господа твоего, кроме Него, а это – лишь напоминание людям»

Коран 74


1

Проснувшись, Марина долго валялась в постели, разглядывая игру солнечных зайчиков на потолке. Хотя ее веки больше не хотели смыкаться, и она давно должна была вскочить и бегать по комнате, пробудившийся вместе с телом холодный огонь разочарования в жизни и даже отчаянья удерживал девушку от привычной радости.

Все-таки лежать у нее больше не получалось, и она села, опустив босые ноги на тапочки. Пружины старой кровати от резкого движения громко скрипнули и недовольно заурчали, затихая.

На гладильной доске у стены лежало короткое красное платье с застежкой на спине, в котором Марина накануне выплясывала на свадьбе подруги, комочками на стуле – белье, убрать которое в шкаф ночью ей не хватило сил.

Увидев платье, Марина чуть повеселела, вспомнив, как упруго и соблазнительно оно обтягивает ее фигуру. Это платье ей очень нравилось, а представлять себя в нем – еще больше. Хорошо, что она была не в нем, когда Руслан ее ударил. Иначе она не смогла бы это платье больше одеть.

Три года назад, – теперь она думала, что это было очень давно и в другой жизни, когда мир вокруг представлялся теплым и радостным, и казалось, что так будет всегда, – Марина решила, что любит Руслана, и поверила в то, что он ее тоже любит. Познакомилась она с ним в компании пятикурсников, озабоченных не шкурными интересами, а жизнью и свободой других людей. Широко раскрытыми глазами худенькой второкурсницы медицинской академии она всмотрелась в плечистого кудрявого парня, просто и убедительно говорившего правильные слова: о свободе и справедливости, о бедных и богатых, о чести и предательстве, – и утонула в его глубоких карих глазах, подчинилась мягкому властному говору, доверилась, не раздумывая.

В словах Руслана она услышала не только озвученные собственные неясные мысли о том, что нельзя жить так, как все устроилось, и что появились возможности, которыми обязательно нужно воспользоваться. В завораживающих интонациях его голоса чудились ей еще скорые признания, которые она обязательно от него услышит. Острое чувство близкого счастья сладко сдавливало девичье сердце и отнимало ее волю.

Перемены, о которых говорили пятикурсники, витали в воздухе. Что-то ломалось у заправил геополитической игры. Униженная Россия, в очередной раз доведенная до запретной черты, собиралась подниматься с колен, подпитываемая мистическими силами. Новый президент страны, наверняка обремененный не озвучиваемыми обязательствами, даже предпринял некоторые попытки подняться побыстрее, вроде предложения национализировать центральный банк или продавать российское сырье за рубли. И хотя его попытки не стали успешными, они показали редкие для государственного лидера последних поколений высокую степень обучаемости, разумную смелость и намерение бороться за общие интересы. Все это привлекло к нему сильных харизматичных лидеров, в том числе, национальных, и помогло тихой сапой выстроить вертикаль власти, остановившую распад общественных и государственных связей.

Удался России и перелом в иссушающей народные соки войне с гордыми кавказскими горцами. Боевые действия переросли в бандитские разборки и террористические акты, в которых честные и здравомыслящие люди не захотели участвовать. Навоевавшаяся Чечня примирялась и, крепко объединяясь вокруг тридцатилетнего лидера, получившего все положенные мужу права управления, начала развиваться вместе Россией и даже быстрее других российских регионов.

Общее улучшение жизни в стране и демократические свободы неизбежно активизировали разные общественные силы, порожденные разными концепциями жизнеустройства, каждая из которых считала себя позитивной и правильной. Самыми громкими оставались пока силы, имеющие поддержку западной цивилизации.

За три года, которые Марина была с Русланом, ее избранник, начинавший с левацких лозунгов, перешел на националистическую риторику. Впрочем, если не вдумываться в смысл его слов, то все, что он говорил, можно было посчитать справедливым. Марине было с ним интересно, вдумываться ей не хотелось, она и не вдумывалась.

Хотя Руслан родился в знойных астраханских степях и по отцовской линии имел толику татарской крови, в его роду были крепкие украинские корни, олицетворяемые тетушками, жившими подо Львовом, у которых он проводил летние каникулы в школьную пору.

После периода любовных признаний, когда Руслан, «страстью сгорая», «так говорил» ей, как Марина хотела слышать и предвидела с первых минут их знакомства, они съездили к его тетушкам в путешествие, которое можно было бы назвать свадебным, если бы они расписались. Очень ей понравились экскурсии по старинным улочкам Львова, которые устроил Руслан, понравилась спокойная и добротная жизнь в тетушкиных селах, и сами тетушки ей понравились, и певучая их украинская речь, и она почти согласилась с Русланом в том, что «западенская» жизнь чище, краше и культурнее поволжской «азиатчины». Она бы и совсем с ним согласилась, если бы ее позвали жить в ту красивую сказку, которую нарисовали Руслан и его тетушки. Но пока ее туда не звали, и надо было жить, учиться и искать свое место под знойным астраханским солнцем, где ей в принципе тоже нравилось, где она не чувствовала себя чужой и где надеялась пригодиться.

Марина не была астраханкой. Астраханкой была ее бабушка, к которой Марина приехала из Казахстана, чтобы получить медицинское образование. Шансов поступить в институт в Алма-Ате у девушки не было. Жили они вдвоем с мамой в пригороде старой столицы, в старой пятиэтажке; лишних денег у них не водилось, к тому же школу она заканчивала в период сильного ослабления России, когда с русскими не считались всюду, и в Казахстане тоже.

Марина росла активной девочкой, любила участвовать в мальчишеских играх и не любила сидеть дома. Детство и юность, проведенные в южных краях, подарили ей смуглую кожу, тон которой выделялся даже на фоне загорелых волжанок, и восточные черты лица, но не степных луноподобных красавиц, а заостренные, как у горянки. Вслед за оценивающими ее людьми Марина сомневалась в чистоте своей родословной, разглядывая в зеркало нос, губы и подбородок, но мама всегда твердо отказывала ей в наличии восточных кровей, – как степных, так и горных, – называя отца, которого девушка не знала, русским.

Уже два года Марина жила в студенческом общежитии, убежав от нотаций стареющей на глазах бабушки. Бытовая простота ее не сильно удручала. К тому же у нее почти не было свободного времени, так как приходилось много трудиться. К учебе, которая всегда ей нравилась, и в которой она шла на красный диплом, добавилось много практических занятий, чуть ли не во всех городских больницах. А еще были ночные дежурства, которые давали ей немного денег и относительную независимость от мамы, бабушки и Руслана.

Последнее время они хоть и часто встречались с Русланом, но как-то наскоро. Причиной она считала нехватку времени. Целыми днями она думала о нем, мечтала увидеть, и эти думы и мечты давали ей силы успевать во всех делах. Но когда наступало условленное время, ее силы заканчивались, и только привычная нежность и воспоминания поддерживали их любовь. Могло быть и иначе, если бы они, наконец, съехались, или если ей хотя бы не приходилось после занятий и дежурств ехать к Руслану в другую часть города или на клубные посиделки в центре, куда он зачастил.

Все чаще она встречала Руслана в клубе с новыми ребятами, все чаще чувствовала, что отвлекает его от важных политических дел, читала неудовольствие на любимом лице и с грустью откладывала надежды на счастливую совместную жизнь.

Вот и месяц назад, когда он ее побил, она ему нечаянно помешала. В отдельном кабинете клуба кроме парнишки из какого-то русского националистического кружка, который второй месяц тенью следовал за ее мужчиной как за учителем, и к бычьей физиономии которого она уже привыкла, у Руслана оказался гость из Грузии, очень недовольный ее внезапным появлением.

Марина честно призналась им, что забыла про условленный стук, и зачем-то прибавила, что устала за день так, что не может думать.

«А ты когда-нибудь думала?» – огорошил ее Руслан.

Его слова были сказаны так обыденно, а прозвучали так страшно, что внутри девушки все оборвалось, и она даже не сказала, а прошептала в ответ, что всегда обо всем думает.

«Если бы ты думала, то не одевалась бы так, чтобы твоему мужчине было за тебя стыдно, – продолжал он ее обижать. – Что за вызывающее мини в мужской компании? Что подумают о тебе мои друзья?»

Марина опешила. Никогда Руслан не позволял себе ее учить. Может быть, она послушалась бы его раньше, когда боялась всего на свете. Может быть, извинилась или убежала, чтобы поплакать. Раньше. Но только не теперь. Теперь она не была тонкой тростинкой, как три года назад. Ее тело округлилось, приобрело соблазнительные формы. У нее появился животик, который она специально обтягивала, привлекая мужские взгляды. И вместе с животиком у нее появился женский взгляд на многие вещи и собственное мнение, которому в сфере женских интересов она полностью доверяла.

Да, сегодня утром у нее были некоторые сомнения, когда она разглядывала свой наряд. Она даже решила, что пора подумать о диете и осмотрела себя особенно придирчиво. Повторный осмотр показал, что платьице, пожалуй, становилось маловато. Но уж очень ей шел его цвет. Особенно терракотовый оттенок, который поблескивал на солнце, как сочный персик. На фоне ровного коричневого загара это было очень красиво. И ноги в коротком платье не казались в зеркало толстыми. Она решила, что у нее все хорошо, и вышла на улицу с легким сердцем. И никаких очень уж нескромных взглядов в свой адрес не чувствовала, хотя где только не была за день и на каком только транспорте не ездила.

Марина захотела объяснить Руслану, что у нее вполне подходящий для лета наряд, учитывая, сколько ей приходиться бегать, и как невыносимо жарко теперь на улице днем. И еще она хотела сказать, что никогда не слыла вертихвосткой, и что у нее есть вкус, о чем сам Руслан ей говорил много раз. Но воспоминание, как он это говорил, вдруг сбило весь настрой, перепутало слова и оставило внутри одну только обиду и желание защититься. Она знала себя, знала свое тело. И никто, даже любимый человек, не должен указывать, как ей одеваться.

Марина подошла к Руслану и, позабыв слова, зачем-то стала его заклинать: «Ты, ты, ты…»

«Не тычь мне, – устало процедил Руслан. – Я просто прошу тебя посмотреть на себя мужскими глазами. Посмотри, и ты увидишь, что выставила свои прелести напоказ. Твое платье ничего не закрывает. В нем ни сесть, ни поднять ногу, чтобы не показать трусов. Ты позоришь меня перед людьми. Мне это не нравится. Неужели тебе не понятно?»

Руслан был не прав. Чудовищно не прав. Вот тут у Марины прорезался голос. И с этого момента она действительно перестала думать о том, что делает и что говорит.

«Знаешь, что, – отрезала она, – не я тебя, а ты меня позоришь своими словами. Какие трусы и кому я показываю? Что за глупость ты говоришь? Какое право ты имеешь меня учить?»

«Право? – усмехнулся Руслан. – Вот мы заговорили и о правах».

«Когда полукровки говорят о своих правах, это все меняет», – обратился он к своим друзьям.

Здесь Марине надо было сдержаться и не говорить то, что она сказала. Она должна была остановиться, но не смогла:

«А вот тут ты опять соврал! И уж если хочешь обзываться, то это ты полукровка, а не я. Я русская и по матери, и по отцу, и ты это хорошо знаешь. А ты полукровка!»

Руслан нехотя поднялся и встал перед ней, как противник, хотя из-за согнутой в коленке ноги и мягких кошачьих движений казался, в отличие от натянувшейся струной девушки, полностью расслабленным. Марину не насторожил его нервно кривившийся рот и колющий взгляд сузившихся глаз. Она продолжала обзываться, пока неожиданный резкий и сильный удар кулаком в пах не заставил ее согнуться пополам и проглотить недосказанные слова. Она задохнулась. И не смогла сопротивляться крепкой руке, цепко обхватившей ее за согнутые плечи, нагнувшей еще больше и поворачивающей по сторонам, чтобы чужие мужчины разглядели ее позор.

«Ну что, девочка, не видно твоих трусов?» – издалека, как из-под воды, услышала она противный голос с грузинским акцентом и довольным причмокиванием.

Потом она услышала, и тоже сзади, щелчки, – как поняла позже, ее фотографировал ученик Руслана, только у него был телефон нового поколения с редкой еще камерой. И только когда прошла целая вечность, и она решила уже, что умирает, ей удалось вздохнуть, освободиться от рук Руслана и выпрямиться.

Почему-то она не заплакала, и, перед тем, как уйти, даже выслушала глупости, которыми Руслан решил ее напугать.

«Женщина должна знать свое место и не мешать делу мужчины, – сказал он. – Особенно сейчас, когда в нашей борьбе решается многое, если не все. Обиду забудь. Сама виновата. Надо отвечать за слова. Но урок и предупреждение запомни. Я завтра уезжаю на пару месяцев, так что у тебя будет время спокойно поразмышлять о нашем будущем. Веди себя подобающе. Паша за тобой присмотрит. Запомни, что без меня у тебя жизни нет и не будет. Позволить тебе от меня уйти я не могу. Поэтому ты должна слушаться и приспосабливаться. Если будешь слушаться, все у нас будет хорошо. Я обещаю».

Марина не помнила, как пришла к себе в общежитие и как уснула. Что-то соображать она смогла только утром, когда очнулась от ночных кошмаров. Тело ломило, как будто не восстановилось после тяжелой физической работы. А голова была ясной, и головой она сразу вспомнила кулак Руслана в своем животе. Вчерашняя боль как будто повторилась и так и осталась с ней, как она решила, навсегда. Разумных объяснений поступку Руслана она не находила. С какой стороны она не пыталась посмотреть на его поступок, он казался девушке таким жутким и несправедливым актом, что временами ей не хотелось жить.

Она придумала даже, что может пойти и утопиться в Волге, и один раз ей приснилось, как она утонула и лежит на дне. Она видела, как ее тело постепенно заносит илом, и слышала монотонный гул входящих в нее пустоты и покоя…

Боль внутри не ослабевала, каждый день она чувствовала ее, когда просыпалась.

Страдания Марины умножались еще оттого, что она давно уже посчитала Руслана своим защитником, которого ей так не хватало в детстве. Среди мальчишек, к которым она тянулась в силу живости характера, часто попадались злые и хитрые обидчики. Особенно они привязывались к ней в летних лагерях. Каждый год после четвертого класса мама отправляла ее оздоравливаться к бабушке, а бабушка устраивала ее на две смены в один из загородных оздоровительных лагерей. И каждый год в каждом лагере находились уроды, поднимавшие палками юбку, чтобы выставить на показ ее трусы, или больно хватавшиеся за грудь, когда она играла с ними в догонялки. Везде и всегда ей не хватало защитника, что было дополнительным подсознательным мотивом прислониться к высокому и сильному Руслану. А теперь получалось, что этот защитник опозорил ее хуже гадкого мальчишки в детстве.

Несколько раз Марина пыталась плакать и жалеть себя, представляя, что хранила себя для единственного мужчины, отдала ему все, что у нее было, и все оказалось для нее напрасным. Но странным образом все чаще ловила себя на мысли, что жалость не захватывает ее целиком. Кроме жалости она чувствовала внутри себя какой-то стержень, заставляющий не склонять голову и жить, несмотря ни на что. Стержень был рядом с болью в груди.

Если бы она всегда могла называть словами то, что чувствовала, она бы сказала, что с болью в ней укрепилась женщина. Потому что хотя она давно уже жила с мужчиной и узнала свое тело, и округлилась, в ее душе оставалось много девичьего. Узнав счастье, она думала, что всю жизнь у нее будет одно большое счастье. А теперь она узнала боль, и внутри нее счастье и боль стали вместе. И вместе с ними появилась и с каждым новым днем душевных страданий крепла уверенность в своих женских силах, которые превозмогут любую боль, если только она не отступит от себя и будет прислушиваться к тому, что есть в ней с самого детства.

И слова, которые не рождались в ней сразу, чтобы объяснить все происходящее, все равно приходили, только немного позже. Как три года назад появилось объяснившее ее чувства слово «счастье», и как теперь появилось определение Руслану – «нацист». Она пока не смогла бы объяснить толком, что это значит, но родовой памятью знала, что это плохо, и что хотя она продолжает любить Руслана до круженья головы, мир с ним ей больше не нужен.

К тому же люди понимали ее боль и ей сочувствовали. Первые дни ей было стыдно говорить, а потом она нечаянно проговорилась бабушке, которая ее пожалела и поплакала вместе с ней, и дяде Саше, отцу выходившей замуж подружки. Марина только намекнула ему об обиде, посмеиваясь и делая вид, что не очень переживает, но он понял ее без многих слов, обеспокоился и поговорил с ней так, как смог бы поговорить только заботливый отец. Дядя Саша не только поддержал родившееся в ее голове решение перевестись учиться в Алма-Ату, но и подсказал, как говорить с местным педагогическим начальством, чтобы ее отпустили.

Руслан ее побил в конце сессии. После этого у нее было время посоветоваться с мамой. У мамы она пожила недолго, но этого хватило, чтобы оценить и правдивость маминых слов о поменявшемся среди казахов в лучшую сторону отношении к русским, и возможность вернуться, чтобы жить, как давно хотела мама, вместе.

В Казахстане Марина виделась с несколькими одноклассницами, у одной из которых понянчила хорошенькую дочку-куколку, бегала знакомыми улочками и через заброшенный сад, с которым были связаны разные детские истории, и так осмелела, что сходила на прием к проректору местной академии, благообразному моложавому казаху с исключительно правильной русской речью. Проректор принял ее благосклонно и сказал, что с понижением на курс девушку примут без разговора, а если она найдет общий язык с преподавателями на кафедре, то возьмут и без понижения.

Но вот из альма-матер ее отпускать не захотели и даже нагрубили в ректорате. С известных пор грубость оказывала на Марину эффект, противоположный ожиданию грубияна. У нее только добавилось решимости и уверенности, что она на правильном пути. Марина решила идти со своим заявлением к ректору, который пока был в отъезде, но через месяц должен был появиться на рабочем месте. Девушка была уверена, что убедит ректора теми словами, которые она нашла с помощью дяди Саши.

Необходимость ждать ректора была не обременительной, потому что на это время у нее как раз было дело, от которого она не могла отказаться. Прошлым летом соседка по комнате привлекла Марину к воспитательной деятельности в школьных лагерях, и у Марины все хорошо получилось. На это лето девушки загадали ту же работу, а опытной соседке в студенческом комитете предложили даже отдельную особую и хорошо оплачиваемую работу. Но у соседки неожиданно заболел папа и очень серьезно, так что сразу после экзаменов она уехала его выхаживать, а вместо себя на эту ответственную работу предложила Марину, взяв с нее слово, что Марина не подведет. Работа начиналась с понедельника. Поэтому сегодня Марина еще может позволить себе пострадать, вспоминая вышедшую замуж счастливую дочку дяди Саши и представляя себя в ее красивом белом платье под руку с Русланом, который давно мог повести ее за собой, если бы захотел.

Один еще день ей можно пострадать и поплакать, а завтра уже надо собраться, взять себя в кулак и постараться отдать свою любовь детям, раз она больше не нужна Руслану.


2

В пять минут восьмого Марина вскочила в автобус с детьми, который ждал ее на спуске около Кремля. Стоило ей запрыгнуть на подножку, как машина сразу поехала, так что знакомиться получилось на ходу и не очень удобно.

В автобусе был сопровождающий от комитета по делам молодежи, которого Марина видела несколько раз в студенческом совете. В креслах полулежали не выспавшиеся чеченские ребятишки, почти одни мальчишки, а на задних сидениях широко устроились два здоровых заросших мужика в затянутом ремнями камуфляже, обутые в высокие армейские «берцы» на шнурках. Новенькие ремни на них поскрипывали от движений, одежда таинственно надувалась, точно они были вооружены с головы до пят, как с перепугу подумала Марина, которую старший чеченец почти насильно усадил рядом с собой.

Недовольно пробурчав, что она на пять минут опоздала, чеченец представился Баширом, своего помощника назвал Керимом и сказал, что с ребятами она будет знакомиться в их присутствии, когда они приедут на место, и что всю свою работу она будет делать на их глазах и с их согласия.

Башир хорошо говорил по-русски. Сказав все, что хотел сказать, он потерял к Марине интерес и стал смотреть в окно.

Керим был помоложе и пошустрее. Он посматривал на Марину и даже как будто ей подмигнул. Потом засмеялся и что-то весело спросил у Башира на своем гортанном языке. Башир ответил, не поворачиваясь и как-то нехотя, сквозь зубы. После его слов Керим осекся, сник и тоже уставился в окно.

Трое мальчишек всю дорогу залезали коленками на свои кресла, высовывая головы, и, посмотрев на Марину, с шумом плюхались задами на сидения, оживленно пересказывая друзьям свои впечатления о девушке. Один из них, самый маленький, как показалось Марине, и с самыми озорными черными глазками, выглядывал чаще других и, не выдержав, спросил, как ее зовут и сколько ей лет. И ответил, в свою очередь, не обращая внимания на смех соседей, что его зовут Иса, что ему десять, и что с ним в автобусе его сестра Зухра. И что у него есть еще одна сестра, которая осталась в Чечне.

У Марины были с собой фотооткрытки с видами местного заповедника. Она дала их посмотреть Исе, а Иса отдал их сестре, которой они очень понравились. Марина попросила Зухру принять открытки в подарок. Зухра засмущалась, но подарок взяла и поблагодарила.

Короткое общение с Исой и его сестрой успокоило Марину, не придумавшую пока, как себя вести с молчавшими бородачами; она устроилась поудобнее и стала смотреть, где они едут.

Автобус бодро гудел в сторону Камызяка. Этой трассой в детстве девушку возили в летние лагеря.

Район детских лагерей, куда она ездила, располагался вдоль реки Кизань за селом Яксатово, в нескольких километрах вниз по реке. В том районе было не меньше пяти лагерей. Первый раз в лагерь она ездила в последний год советской власти, и запомнила, что они носили имена героев-пионеров, а самый дальний и новый из них, с собственным большим открытым бассейном, – космонавта Юрия Гагарина. Как она слышала, теперь на Кизани один этот лагерь и функционировал. Еще два лагеря стояли законсервированными, а самые ближние к городу поломали, и на их месте построили базу отдыха, куда направлялся автобус. И получалось, что Марина едет в старые знакомые места, где старый лагерь преобразился в современное место отдыха, словно отвечая ее преображению из ребенка в современную молодую женщину.

Марина сосчитала, сколько лет здесь не была, – у нее получилось семь лет. За это время вдоль пригородной трассы выросли новые незнакомые строения, а села, раньше четко разделявшиеся между собой, соединились в пригороды. Несмотря на изменения, все-таки она узнала Карагали, Яксатово и поворот дороги вслед повороту реки. За поворотом начинались степи с мелиоративными канавами – слева от дороги – и прибрежные рощицы из редких ив, тутовника и тополей, полузатапливаемых в паводок, – справа.

Почти сразу за поворотом, переехав канаву и небольшое поле, автобус свернул к реке и подъехал к огороженной забором территории базы.

Рощицы вдоль реки, которые запомнила Марина, начинались теперь отсюда. По первой из них, облагороженной посаженными вдоль подъездной дороги туей и молодыми тополями, минуя круглый «пятачок», который в памяти Марины связался с клумбой на въезде в бывший когда-то здесь лагерь, автобус подъехал к трехэтажному кирпичному зданию, выкрашенному в насыщенный синий цвет, и остановился в его тени.

Автобус встречали женщина-администратор, мужчина в сером костюме и три милиционера с короткими автоматами, служебная машина которых стояла у подъезда. Башир и Керим по очереди обнялись с мужчиной и стали о чем-то договариваться с милиционерами. Их разговор затянулся. Башир недовольно взмахивал рукой и качал головой.

Дети в автобусе зашумели, прильнули к окнам, забегали по салону. Дожидавшаяся вместе с Мариной администратор сказала, что для них накрыт завтрак. Марина покраснела, почувствовав себя старшей, и подошла к мужчинам.

– Башир, можно кормить детей? – спросила девушка, превозмогая несвойственную ей робость.

Бородач повернул к ней голову, посмотрел прямо в глаза, осторожно кивнул и приказал Кериму идти с ними.

Марина пошла к автобусу. Сердце у нее колотилось, она мысленно заклинала ребят послушаться и пойти за ней.

Ребята ее послушались и пошли.

Пока дети кушали, Марина их еще раз сосчитала. Тринадцать мальчиков и шесть девочек. Мальчишки обычные, озорные, в брюках, шортах, футболках. У двоих – Аки и Тагира – усы, но лица нежные, им не больше четырнадцати. Два мальчика были младше Исы, лет восьми.

Маленьких девочек не было. Все девочки в платьях и, кроме одной – Нафисы – в платках, а у трех, вроде бы старших, платья чуть не до пят. Нафиса назвала Марине, как девочек зовут и сколько кому лет. Нафиса оказалась самой старшей. Ей уже исполнилось четырнадцать, а Зухре и двум другим девочкам в длинных платьях, на которых подумала Марина, что они старшие, еще нет. У двух девочек были косы, у остальных волосы были пострижены, короче всех – у Нафисы.

Мальчики и девочки расселись за разными столами. Марине с мужчинами, как она уже поняла со слов Керима, тоже придется сидеть порознь.

Помещение, где им предстояло питаться в течение трех недель, называлось здесь рестораном и – тяжеловесной полированной мебелью, дорогой посудой, приглушенным светом, фотопейзажами на стенах и ценами – отвечало своему названию. Просмотрев меню, Марина порадовалась, что вычет за питание из ее зарплаты не предусмотрен, а то получать денег за работу ей бы не пришлось.

Наскоро перекусив, Марина успела пообщаться с любопытствующими женщинами – официанткой и администратором. Она рассказала им про себя и то немногое, что ей рассказали самой и о чем по возможности просили не распространяться: приехали дети погибших чеченских милиционеров, которых пригласила отдохнуть и опекает местная власть. Женщины, в свою очередь, рассказали, что на первом этаже у них ресторан, служебные помещения, бассейн и тренажерный зал, на втором и третьем – гостиничные номера. Что Марина и чеченцы будут жить на втором этаже, что на их этаже других постояльцев не будет, что двери с лестницы на их этаж будут закрываться на замок, и что вежливый мужчина в костюме тоже предупредил женщин не говорить посторонним ничего лишнего.

Поевшие дети начали хулиганить: залазить под столы, двигать тяжелые стулья. Марина скомандовала им забрать в автобусе свои вещи и размещаться по комнатам, которые она им укажет. Но поруководить не получилось. В дверях нарисовался Башир.

– Не ты здесь командир, Марина, – сказал он укоризненно. – Мы с тобой договаривались – все через меня.

– Но мальчишки балуются. Их надо устроить по комнатам. И администратор ждет… Башир, можно я займусь детьми?

– Хорошо. Устраивай ребят. Ты спросила, – я разрешил. Всегда спрашивай, Марина, я тебя очень прошу.

«Да знаю я свое место, не переживайте. Спасибо, хоть имя запомнил», – подумала в сердцах девушка.

Когда все устроились, Марина решила осмотреть, что интересного есть на территории базы.

Дверь на их этаж уже закрыли, и на развернутом стуле перед выходом, облокотившись на спинку, сидел Керим. Встретившись с ним взглядом, девушка поняла, что ей надо стучать к Баширу.

– Кто?

– Это Марина. Я хочу выйти на улицу. Мне надо отпрашиваться, если я хочу выйти?

– Надо отпрашиваться. Зачем тебе выходить?

– Хочу посмотреть, что там есть, где играть детям. К речке хочу выйти. Не будем же мы целыми днями сидеть в четырех стенах!

– Хорошо. За забор не ходи. Туда нам нельзя.

Марина начала жалеть, что согласилась на эту работу. Теперь и чеченцам надо кланяться. Мало ей Руслана.

Осмотр территории базы радости не прибавил. За корпусом до самой речки простиралась открытая ровная площадка с выжженной солнцем травой, без деревьев. Сухая потрескавшаяся глина под ногами казалась каменной. Выложенные тротуарной плиткой тропинки косыми лучами вели от здания к теннисному корту с искусственным зеленым покрытием, песчаной волейбольной площадке и к реке. Вдоль тропинок были разбиты цветочные клумбы. Садовник-казах с морщинистым лицом, затененным старой широкополой фетровой шляпой, заканчивал поливать цветы, заливая до краев последнюю канавку.

Было около одиннадцати утра, а солнце пекло так, что ноги сами искали тень, которая была только у корпуса, под редкими деревьями вдоль кирпичного забора и железной ограды, отделяющей базу от реки, и под крышей одинокой беседки, на песке около которой лежал опрокинутый мангал, и стояла открытая печь, выложенная из кирпича.

В жару на этой площадке делать нечего. Утром надо попробовать организовать ребят на зарядку. Вечером на корте мальчишки могли бы поиграть в мяч. После ужина можно посидеть с ребятами в беседке, если другие отдыхающие не придумают жарить здесь шашлыки.

Калитка в береговой ограде была закрыта на замок. Посмотрев сквозь прутья, Марина убедилась, что искупаться в речке не получится, хотя ей очень хотелось. Берег был каменистый, пляжа поблизости не было, дно, скорее всего, илистое, в воде у берега торчали ржавые остатки железных канатов, валялись пустые бутылки и разный мусор.

Она медленно прошла вдоль ограды в тени тополей, думая, что место, куда их привезли, совсем не походит на живое пространство ее лагерей. Там было много деревьев, кустарники, камыш и лебеда, были полузакрытые веранды в летних домиках, деревянные беседки, увитые плющом и диким виноградником, качели, скамейки. Хоть не так прилизанно и аккуратно, что-то поломано, но всюду интересно. В голове мельтешили воспоминания о тенистых закутках, которые были на каждом шагу, о цеплявших шорты кустах на берегу, куда им тоже не разрешали выходить, но куда они пробирались подсмотреть, как мальчишки плавили пустые целлофановые кульки, собирая капающую массу в железные ложки. Из кульков у них получались красивые овальные черно-зеленые кулоны, на которых ножичком и зубной пастой можно было нарисовать имя или цветочек. У Марины было два таких кулона, один из которых ей подарили, а другой она выменяла на значок.

В тех лагерях только в самое пекло, в обед и «мертвый» час, прятались от солнца в домиках, в другое время всегда можно было найти, где поиграть. Куда все делось? Неужели вырубили и поломали?

Марина вернулась к зданию и обошла его кругом. Кроме дорожной аллеи, с этой стороны были клумба с цветами и ряды привязанных к палкам саженцев, которым еще расти и расти. За саженцами – забор из сетки-раубицы и, через поле, трасса с ползущими мимо машинками.

Марина попросила администратора показать бассейн и тренажерный зал.

Зал с железом им с детьми вряд ли пригодится, зато бассейн ей понравился. Внутри не жарко. Дневного света из высоких узких окон вдоль длинной стены достаточно. Прозрачная голубая вода, притягивающая взгляд. Длинная ванна, дно с уклоном. Есть мелкое место, где можно учить детей плавать.

Пока Марина ходила, дети уснули. Впустивший ее Керим закрыл дверь на ключ и тоже пошел спать.

Марина закрылась в своем номере и под монотонный гул кондиционера стала думать, что ей делать.

Она попыталась написать на листочке план занятий с детьми. План получился куцый, неинтересный.

Все детские игры, в которые она играла в летних лагерях, разные догонялки, которые ей особенно нравились, тут не организуешь. Чем еще увлекали детей в ее время? Чтением интересных книжек, которых было не достать, и рассказом необычных историй. Но теперь доступны любые книжки, а дети не очень любят читать. И что читать чеченцам? Что им рассказывать? К тому же мальчишкам? Откуда она знает, что им интересно?

Что же еще можно придумать?

Однажды воспитательница водила их в недалекий поход на соседнюю речку Царев, на Осыпной бугор, рассказывала про маленькие яблони-китайки, которые там раньше росли, и показывала оставшиеся от обширных садов деревья с жесткими красными плодами, которые можно было спрятать в кулак.

Одно лето они играли в «зарницу» ниже Осыпного бугра, в районе Кирпичного завода. До сих пор ей обидно вспоминать, что их отряд проиграл из-за мальчишки, который устал лежать на земле и встал, выдав хитрую засаду.

На такую игру ее черноглазые подопечные могли клюнуть, но ведь за территорию выходить нельзя, а на территории не поиграешь.

В общем, ничего толкового не придумывалось, и Марина уже хотела опустить руки, но тут в ней проявились упрямство и воля, которые она узнала в себе, борясь с чувством к Руслану. Воля не хотела отступать, спрашивая, зачем тогда она собиралась с силами, зачем переламывала себя, зачем давала слово людям? Набежавшие вопросы в полуденной тишине так усилились и придавили голову, что Марине еле хватило мочи сделать шаг до кровати и упасть на нее. В солнечных отблесках под потолком она разглядела пылинки, которые дрожали на месте, точно танцевали. Воздух над ней был густ и недвижен, но из-за пылинок ей показалось, что он задрожал. В его дрожании постепенно вырисовалась альтернатива: либо склонить голову, забыть страдания, подчиниться Руслану и всем обстоятельствам, образуемым вокруг нее другими людьми, либо слушать себя и бороться изо всех сил, какие у нее есть.

Сначала ей опять показалось, что проще сдаться и плыть по течению, а потом сердце сжала тоска, и она подумала, что умрет, если сдастся.

Дрожавший воздух прислушался к ней и остановился, образовав в себе нечто прозрачное, похожее чертами на лицо матери. Мамино лицо гримасничало, пытаясь подсказать, что делать, потом передернулось от резкого движения, спуталось и обратилось в другое и уже мужское, столь же прозрачное и полузнакомое. Марина подумала было на Руслана, но тот, кто был в ней, возмутился и с его помощью внутри сложилось «па-па». А когда она поняла, какое слово сложилось, то передернулось и спуталось и это лицо. И так вдруг жалко ей стало, что все у нее путается, что она плюнула на себя и стала думать про осиротевших ребятишек, которых привезли в чужие им степи, чтобы отвлечь от тоски по родителям. И она загадала думать об этих детях столько, сколько будет нужно, чтобы войти к ним в доверие и попробовать отвлечь от сиротских чувств. И поняла, что если у нее получится то, что загадала, то она и беду с Русланом переживет и дальше сможет жить по своему, а не чужому велению.

С этими мыслями ей сразу стало легко. Она вскочила с кровати и побежала поднимать сонную компанию на обед.


3

Всю следующую неделю Марина хваталась то за одно, то за другое, но без большого успеха, словно подтверждала известную истину: загадать легко, сделать трудно.

От утренней зарядки она отступилась на третий день. Девчонок ей трогать Башир запретил, а мальчишки ленились. Она, как дура, бегала утром по всему этажу, стучала в двери, – для того, чтобы к ней вышли сначала пять пацанов, потом четверо, а потом один Иса. Она знала, что мальчишек подговорил против нее Керим, который считал ниже своего достоинства махать руками вместе с ребятами и стоял, зевая, в сторонке.

Футбол организовался без нее. Охранники сами разделили мальчишек на две команды, гоняли мяч вместе с ними и спорили хуже детей. Чаще выигрывала команда Керима, отчего все мальчишки хотели играть с ним, а Башир расстраивался. Чеченским девочкам футбол не нравился, Марина тоже никогда не понимала эту забаву, но они каждый вечер добросовестно ходили смотреть игру и болели.

Попробовав заинтересовать детей чтением, Марина чуть не поссорилась с Баширом. Недовольный чеченец вызвал ее в коридор, сунул в руки «Хаджи-Мурата» и спросил, зачем она заставляет мальчишек читать эту книгу.

– Я не заставляю, я думала, чем мальчишек заинтересовать, чтобы они начали читать. Я думала, что книга великого писателя про кавказскую войну, про героев, про мужскую честь, – самая подходящая.

– Им про войну не надо читать, они ее видели, – сказал Башир. – Убери эту книгу. Я ее читал. Мне она не нравится. Толстой не так написал про моих предков, как надо. Он написал взгляд русского, которому все понятно. Чеченцу не все понятно. Зачем нам вспоминать то, что можно назвать предательством? Я не хочу объяснять детям, почему мы то воюем с русскими, то дружим с ними. Я не хочу, чтобы они сомневались в мудрости отцов. Если бы ты не была женщиной, я бы подумал, что ты враг.

– Да, я дура, я женщина, – вспыхнула Марина. – И поэтому мне твои обиды не интересны, а вот ребят жалко. Кем они вырастут, если не будут читать? Дети должны быть умнее родителей, идти дальше. Откройте им мир! Пусть развиваются! Пусть напишут лучше Толстого!

Башир махнул на нее рукой и правильно решил дальше не спорить с женщиной.

А после ужина к Марине неожиданно постучал Иса:

– Зухра просила твою книжку. Дай ей.

– Это плохая идея, – ответила ему Марина. – Башир сказал, что книга не для чеченцев.

– Сестра слышала, как Башир тебя ругал. Она все равно хочет прочитать эту книгу. Она любит читать. Пусть читает. Башир разрешил. Можешь у него спросить.

– Дай ей, – подтвердил Башир слова Исы и даже каким-то доверительно смягченным голосом попытался объяснить Марине, почему разрешил.

– Отец Исы был моим командиром. Он погиб вместе с матерью. Пошел ее спасать и попал в засаду. Как Хаджи-Мурат… Иса похож на отца. А Зухра похожа на мать.

– Иса сказал, что ты обиделась. Ты обиделась? – Башир смотрел ей в глаза.

– Нет, – выдержала она его взгляд.

– Хорошо, – сказал Башир, и Марина во второй раз осторожно подумала, что чеченские мужчины не самые упертые, и их можно заставить считаться со слабой женщиной.

Первый раз она подумала так после приключения в бассейне.

Ее придумкой поучить детей плавать Башир тоже сначала не очень был доволен. Подумав, он разрешил ей заниматься с ребятами, а девчонок брать запретил. Он сказал, что чеченским девочкам незачем показываться голыми, а на предложение Марины купать их отдельно от пацанов ответил, что умение плавать девочкам в жизни не пригодится.

Решив повоевать за слабый пол позже, Марина повела в бассейн мальчишек, и там они ее осмеяли, когда увидели в купальнике. Построенные Керимом в шеренгу вдоль бортика, смешные, – кто в плавках, кто в трусах, худые и нескладные, – они хихикали над ее видом и только пальцем, наверное, не показывали. Ей казалось, пока она шла мимо них к лесенке в бассейн, что легче было пройти через строй похотливых мужиков. Обиднее всего было, что она отметила слова Башира про голых девчонок, и специально выбрала поэтому не самый любимый, но тоже красивый, купальник с закрытыми трусами и придирчиво осмотрела себя в нем перед зеркалом. Марина была уверена, что у нее ничего не видно, а эти дикари и взрослый вроде бы Керим посмеивались над ней, как над диковинкой.

Марине очень хотелось спрятаться от них побыстрее в воде, но, взявшись уже за поручень лесенки, она пересилила себя и повернулась лицом к сбившимся кучей ребятам.

– Что за идиотские смешки? – спросила она их. – Ведете себя, как дикари. Я не голая. Я себя не позорю. Может быть, это не по вашим обычаям, но у нас все женщины купаются в купальниках, и наши мужчины к этому привыкли. У нас так принято. Уважайте наши правила. Не я приехала к вам в гости, а вы ко мне.

– И еще. Зачем вы меня обижаете? Разве настоящие мужчины обижают женщин? Я ничего не сделала такого, чтобы надо мной смеяться. Подумайте лучше о себе. Для мужчины сегодня смешно и стыдно не уметь плавать. Я хочу, чтобы над вами не смеялись из-за этого. А вы чего хотите?

Ей показалось, что она устыдила ребят. Во всяком случае, Керим поскучнел и уселся на стул на дальнем бортике, а многие мальчики стали смотреть не на нее, а в пол.

В воде глупости из мальчишеских голов вылетели, потому что оказалось, что только трое из них умели плавать, еще трое или четверо кое-как держались на воде, а с остальными была просто беда. И если маленькие к концу первого занятия хотя бы перестали бояться ложиться на воду, держась за дощечки, то с великовозрастными неумехами девушке было, похоже, не справиться…

Вечерами, когда Марина закрывалась в номере, собираясь отдыхать, она долго не могла заснуть, вспоминая, что делала за день, и что у нее получалось. И казалось ей, что у нее ничего не получается, что она никчемная. Что любая другая девушка на ее месте делала бы то же самое, что Марина, потому что ничего другого тут не приходило в голову, – и чеченцы бы даже не заметили подмены.

Так грустно было думать в одиночестве, что она никому не нужна: ни Руслану, которого долго считала своим, ни этим горцам, с которыми она связалась, – что сердце окутывала злая тоска, и хотелось выть на растущую луну, которая, как на грех, глядела в окно ее номера.

Особенно одиноко ей было вечером после стресса в бассейне. Так тоскливо было лежать и вспоминать глупые ухмылки и свою невольную реакцию оглядеть себя при мальчишках, что она не выдержала добровольного заточения в номере и пошла, куда глаза глядят.

Глаза привели ее к Баширу, воевать за девчонок.

– Не хотят они плавать, – в десятый раз терпеливо повторил он ей, и в десятый раз она с ним не согласилась.

– Пойдем спросим у них. Чего ты боишься?

Девчонки, собравшиеся в номере Нафисы и Зухры, настороженно молчали, и Марина уже подумала, что и тут не права, пока не догадалась попросить выйти Башира.

Когда он вышел, Нафиса сказала, что ездила с родителями на море, где папа научил ее плавать, и показала плавки, которые взяла с собой. У других девчонок и купальных принадлежностей не было, и плавать они не умели, и не хотели учиться, кроме двух, горячими глазками следивших за объяснениями Марины и осторожно согласившихся попробовать, если в бассейне не будет мужчин и мальчишек, и если у них будут купальники. Одной из этих девчонок была Зухра, которую Марина уже посчитала своей союзницей, невольно отмечая при каждой встрече, что девочка тянется к ней и готова помогать. Вот и войдя с Баширом в девчачий номер, Марина сразу увидела открытки с видами местного заповедника, которые подарила ей в автобусе. Открытки специально лежали на подушке, не увидеть их было невозможно.

Марина пообещала, что купальники у девочек будут. Сняв с них мерки, она пригласила в номер Башира и сказала, что завтра днем проведет в бассейне отдельное занятие с тремя девочками, а потом, когда девочки уйдут, запустит в бассейн мальчишек с Керимом. Когда Башир увидел смутившихся девочек, ему осталось выполнить уговор и согласиться. И тогда Марина первый раз подумала, что он не такой суровый, каким кажется, и что в нем есть уважение к женщине.

К себе Марина вернулась повеселевшей. Она пересчитала свои деньги. Денег было мало, на билет в Алма-Ату все равно не хватало.

Утром она поговорила с мужем официантки, привозившим на базу отдыха свежие овощи, и он отвез ее на пригородный вещевой рынок.

С сожалением посмотрев на разнообразие китайских и турецких тряпочек, которые почти ничего не стоили, ничего не закрывали и были, на ее взгляд, самыми подходящими для девчонок, девушка выбрала два пуританских купальника: один закрытый, с юбочкой, и один открытый, но с широким лифом и длинными плавками, похожими на панталоны, которые ей показывала Нафиса.

Девочки подарки приняли. Марина подбадривала девчонок, старательно учившихся лежать на воде и работать ногами, и вместе с ними смеялась, когда чьи-нибудь ноги и руки начинали отчаянно бить по воде, поднимая тучи брызг, или кто-то вскакивал на ноги и выпячивал глаза от испуга…

После того, как Марина начала учить девочек плавать, у нее появился защитник, как он сам ей объявил.

Это сказал Иса. Он подошел к ней, когда она стояла перед оградой и смотрела через речку и ивы на другом берегу на краснеющееся вечернее солнце, готовящееся закатываться в ту сторону, куда уехал Руслан. Эта пора была одной из самых ее любимых. Сильный дневной ветер затихал, жара спадала, а комары пока побаивались занимать открытые места, – ничто не мешало бездумному созерцанию зелени, воды и желтого солнечного света.

– Как же ты будешь меня защищать? – спросила Марина. – Ты маленький. Вот когда вырастишь и станешь сильным, тогда ты будешь защитником, а теперь вряд ли.

Как оказалось, мальчуган ждал вопроса и приготовился к ответу. Он приподнял футболку, показал пристегнутый к поясу чехол с торчащей из него рукояткой ножа, а, чтобы снять последние сомнения, обнажил короткое кривое лезвие и сделал ножом два резких косых движения, заставив девушку вздрогнуть.

– Я знаю, что маленький, – согласился Иса, спрятав нож. – Но я все равно мужчина и должен защищать женщин.

– Зухра просила сказать тебе спасибо за то, что ты учишь ее плавать. Ей нравится. А книжку твою она завтра дочитает. Когда дочитает, я тебе ее сразу принесу.

– Пусть она сама мне отдаст, – предложила Марина.

– Нет. Она не может. Я у тебя брал книгу, я тебе верну.

– Разве Зухра тебя слушается? – спросила девушка. – Ведь она старше тебя, выше ростом и, наверное, сильнее.

– Зухра еще умная, – ответил мальчик, – учится в школе на пятерки. Она просто со мной советуется, потому что у нас такой обычай. Я в семье теперь старший мужчина и должен знать, что делают мои женщины, чтобы их защищать.

Как не смешно было Марине слушать Ису, но она честно должна была признаться себе, что слова пацана ее тронули. Вот Руслан никогда не обещал быть ее защитником.

И с чего она взяла, что Руслан должен был ее защищать? Он не обещал, она это сама придумала…

Иса был столь бесхитростен и открыт, с самой первой их встречи в автобусе, что Марина еле сдержала острое желание прижать его к себе и погладить по голове. Почему-то она вспомнила его острые лопатки, на которые обратила внимание в бассейне. Эти лопатки были, как у приехавшего в Америку мальчика Вито Корлеоне. А потом посмотрела в грустные глаза Исы, открытые миру, как у маленького Лапши из другого знаменитого голливудского фильма, и в эту минуту ей пришла мысль о том, что Иса специально послан ей, чтобы помочь найти общий язык с детьми.

Марина стала лихорадочно соображать, как ей добиться доверия мальчика. В голову не приходило ничего другого, кроме как вместе с ним нарушить явный запрет, как поступила в советском уже кино молоденькая учительница французского, игравшая с гордым и голодным деревенским учеником на деньги.

– Иса, ты видел проход за сторожкой? – спросила она, зная, что мальчик не мог видеть. – Хочешь посмотреть?

Они прошли шагов тридцать вдоль берега к деревянной будочке, куда садовник складывал свой инвентарь. Дальше за будкой был вкопан пожарный щит, и лежала неровная куча песка, то ли приготовленная для противопожарного применения, то ли оставшаяся после выкладывания плиточных тропинок. А за будкой был лаз в решетке, образованный изогнутыми соседними прутьями, через который можно было выбраться к реке. Будка и щит надежно закрывали лаз со стороны здания.

– Давай похулиганим? – предложила Марина. – Мне очень хочется погулять вдоль реки. Здесь были лагеря, в которых я отдыхала, когда училась в школе. Все так изменилось вокруг. Хочется посмотреть, что осталось, и что я узнаю.

– Но одна я идти боюсь. Мне нужен товарищ. Пойдешь со мной? Башир накажет, конечно, если узнает. Но нас отсюда не видно. И они с Керимом сейчас только начали таскать железо в зале. Если мы не уйдем далеко и быстро вернемся, никто не заметит, что мы убегали.

План Марины был почти беспроигрышный. Она это знала и без хулиганских огоньков, проявившихся в глазах Исы.

– Нас тоже в детстве не пускали на речку, – призналась девушка мальчику, когда они пролезли через ограду, спустились с полутораметрового обрыва к реке и пошли рыбацкой тропинкой.

– Боялись, наверное, что мы полезем в воду или попадем в руки лихих людей, – продолжала она. – Но мы с подружкой не слушались, ходили подглядывать, что там делают мальчишки… Ты знаешь, я сейчас почувствовала, как у меня заколотилось сердце, – оно так колотилось у меня давным-давно от страха, когда мы прятались с подружкой в кустах на берегу.

– Ты знаешь, Иса, кажется, я узнала. Видишь вверху поломанный деревянный заборчик? За ним должны быть домики… Ну да, так и есть. Видишь два домика поперек? Вот в таких мы и жили. Все удобства на улице, не как у вас. Человек по восемь в палате… За этими домиками должны быть дорожки и другие домики уже вдоль дорожек.

– Это соседний лагерь. Мой лагерь был перед ним. Значит, его разломали, как я и думала. Да и тут все очень заросло. Явно сюда годами уже никто не ездит. Давай спускаться на берег. Не хочу карябаться о кусты.

– Знаешь, я что хочу тебе показать? – спросила девушка. – Верблюжью колючку. Ты точно не видел, как она цветет. Я видела два раза. Сейчас как раз подходящая пора. Ты не представляешь, какая она обычно неказистая, и как неожиданно красиво цветет. Какие у нее раскрытые колючие бутоны, и как радуются жизни ее розово-красные мохнатые цветки!

– Я знаю местечко, где было много этой колючки. Сейчас будет за лагерем высокий берег с травой. Там надо идти осторожно, могут быть змеи. Потом спуститься вниз, на песчаный берег. Если от песка повернуть налево и пройти узкую рощицу, то выйдешь на узкое сухое поле, отделяющее этот лагерь от следующего. А колючка росла на этом поле как раз у рощи.

Но пройти им не удалось.

Только они ступили на высокий берег, как в траве перед Мариной проползла полуметровая гадюка. Испугавшись, они с Исой невольно взялись за руки, сделали по инерции еще два или три шага вперед, и оказались перед целым змеиным семейством. Невесть откуда выползавшие гадюки стали стремительно пересекать их путь, выползать на обрыв и прыгать с него в воду. Казалось, вся невысокая трава на берегу кишит змеями.

Не сговариваясь, девушка с мальчиком припустились бежать оттуда, и уже только выбравшись на знакомый берег, схватившись за прутья ограды со стороны базы отдыха, выдохнули страх и несколько минут смеялись друг над другом до слез, закатываясь от каждой попытки что-то сказать.

После этого приключения Иса почти каждый вечер приходил к Марине на берег, и они разговаривали, неторопливо прогуливаясь вдоль ограды.

Иса не любил рассказывать, он любил больше слушать. Марина рассказала ему о всех своих поездках в здешние места. Она сама удивилась, сколько всего вспомнила давно позабытого. Между прочим пришлось ей немного рассказать пацану, допытывающемуся, есть ли у нее парень, о своей жизни. Наврала она только немножко, сказав, что у нее все хорошо и только временная размолвка с Русланом, за которого она собирается замуж.

А еще Марина вспомнила про одну свою воспитательницу, студентку пединститута, заинтересовавшую весь отряд разговорами на необычные темы, очень начитанную и беседовавшую с детьми, как с равными. На ее вечерние беседы в дальней беседке собирались все ребята из отряда, точно им было намазано. Марина хорошо помнила, как ждала этих бесед и что ни одной не пропустила и ни с одной не ушла, даже с тех, на которых шли непонятные ей разговоры.

Из непонятных ей была беседа о роли личности в истории. Она не понимала, почему важно выяснять, кто для истории важнее – массы или вожди? Не понимала, почему Наполеон – великий человек, если он хотел завоевать ее родину? Зачем обсуждать Ленина, Маркса, Вашингтона или Линкольна, если почти все ребята в лучшем случае знали только, кто это, а об их делах узнали из слов воспитательницы? Ей казалось, что и взрослые мальчишки мало, что знали, только выделывались перед девчонками. Никто из них на следующий день не ответил ни на один Маринин вопрос. Все только пренебрежительно отмахивались от нее, как от тупицы.

Зато, когда воспитательница пересказывала интересную книгу, ее слушали, раскрыв рот, все. Это после ее рассказов Марина приняла фантастику за литературу. Ей особенно понравились истории про далекие космические путешествия и планету Торманс, на которую сбежала часть землян, не представлявших себе демократии без рабов. Всю неинтересную физическую работу на этой планете делали короткоживущие люди, которые считали себя счастливыми, потому что среди них не было стариков, и им не надо было думать о будущем.

Марине тогда приснился сон, в котором она была на планете Торманс среди короткоживущих и раздавала друзьям свои вещи, потому что ей уже исполнилось двадцать пять лет, и надо было собираться в Храм Нежной Смерти…

Марина даже расстроилась, что не вспомнила об этом раньше, и спросила, хотел бы Иса ее слушать, и будут ли ее слушать другие ребята, если она придумывает и расскажет им интересную историю. Иса сказал «да».

Она попросила Ису помочь ей выбрать интересный сюжет. Он был не против. В их прогулках появился новый смысл.

Дня три она крутила так и эдак, пока, наконец, не придумала, а Иса не одобрил ее придумку. Марина вспомнила прошлогоднюю историю про студента-чеченца, знакомого Руслана. Чеченец узнал про разбогатевшего украинца, убившего на войне его брата, решил отомстить, уехал на Украину и пропал. Руслан ей говорил, что чеченца предали, и что он его отговаривал, предупреждая, что продадут.

Фантазировать Марина умела, и сюжет был подходящий для фантазии, и в горах она была, – правда, давно, в Казахстане, и ниже ледников. Поэтому еще несколько вечеров она вытягивала из Исы, как клещами, его детские впечатления о Кавказских горах, о быстрых холодных речках, о тамошних обычаях, – нужны были знакомые ребятам детали, чтобы ее сказка превратилась в правдоподобную историю.

С осенившей ее придумкой вечерне-ночная хандра прошла. Каждую свободную минуту Марина теперь сочиняла рассказ. Вот только голова пухла от возможных хитросплетений и отказывалась долго соображать. Марина продумала основную сюжетную линию и проговорила в уме довольно складное начало истории, но дальше ее мысли разбегались, и дело останавливалось. Наконец, она поняла, что надо решаться, – рассказать то, что уже сложила, и освободить голову для следующего кусочка. Раз сложилось начало, сложится и продолжение.

Эта мысль пришла ей в голову в конце второй недели работы на базе отдыха. Начинать проект было боязно, к тому же внутренний голос подсказывал, что в субботу приедет агитбригада из академии давать обещанный ребятам концерт. Им и так вечером будет интересно, так что ее выступление можно отложить.

Но был в ней еще один голос, упрямый и последовательный, который не хотел откладывать. Второй голос был сильнее, и девушка решилась. В пятницу, после занятия в бассейне, она объявила ребятам, что вечером все собираются в беседке, где она начнет рассказывать им захватывающую историю с продолжением, которая называется «Чечен».


4

Решение начать в пятницу оказалось складным. На выходные пустую, – если не считать чеченцев на втором этаже и пожилую пару на третьем, – базу отдыха наполняли горожане. И в эту пятницу к вечеру на автостоянке добавилось четыре машины, а третий этаж заселили больше, чем наполовину. Среди приезжих были любители тенниса, попросившиеся на корт. Поэтому футбол, не такой азартный из-за чужих глаз, как обычно, закончили пораньше.

Солнечный шар еще не опустился на другой берег реки, и вечер только начал входить в свои права, а мальчишки уже потянулись в беседку.

Башир пошел качаться в зал, назначив дежурить Керима. Керим сел на ступеньки у входа в беседку. Ребята расселись по скамейкам вдоль стен.

Хотя на улице было еще светло, внутри беседки из-за низкой крыши и переплетенных вокруг поддерживающих ее опор стеблей дикого винограда с широкими листьями света не хватало, и было довольно сумеречно. Электричество в беседке было, но Марина решила его не включать. И так не очень уверенная в себе, она не хотела, чтобы ребята видели ее волнение.

Вокруг лавочек и в центре беседки Марина расставила спиральки от комаров и зажгла их, отгоняя насекомых, которых на территории базы было немного, но которые были и мешали, особенно вечером. Из спиралек курился пахучий дымок и в сумраке казалось, что струйки дыма с боков, поднимаясь вверх, огибают незримый купол и сплетаются под крышей беседки с центральным дымком, образуя магический знак. Ребята притихли. В наступившей тишине стали отчетливо слышны хлопки теннисного мяча.

Марина устроилась в центре беседки на табуретке. Тридцать восемь детских глаз смотрели на девушку со всех сторон. Она вздохнула и начала свой рассказ.

* * *

«Больше двадцати лет тому назад, когда никого из вас и меня тоже еще не было на этом свете, в далекой горной долине с бьющимся о серые валуны шумным потоком, белым от пены и голубым от высоты, жили два брата, старший Ваха и младший Гизи.

Ясных погожих дней в долине было немного. Обычно небо там мучили облака и клочки туч, чередуясь с солнцем. Без солнца в долине казалось прохладно и ветрено, но только не коричневым босоногим мальчишкам в рубахах поверх грязных и рваных штанов, целыми днями гоняющихся друг за другом по колючкам, камням и кизякам.

Младший брат был совсем мал, лет трех или четырех, и мать не разрешала ему далеко отходить от дома, но он все равно убегал за старшими ребятами, упрямо сопя и перелезая через высокие валуны. «Ай, молодец, настоящий чечен!» – призывно кричали ему ребята, которых он никак не мог догнать, а мать на него громко ругалась.

Вверх по ручью за аулом была ровная площадка, где большие ребята часто боролись, показывая свою силу. Если они начинали бороться, малыш их догонял, и тогда раскрасневшийся после схватки старший брат хватал младшего под мышки, высоко поднимал и громко трубил, как охотник, поймавший добычу…

Гизи немногое запомнил из своего раннего детства, но то, как убегал в ауле от матери, а потом взлетал в руках старшего брата к самому небу так высоко, что внутри все обрывалось от восторга, – запомнил хорошо и часто вспоминал в трудные минуты.

В ауле Гизи воспитывала бабушка, потому что она знала больше всех, и потому что была старая и ничем больше не занималась. Она не только Гизи воспитывала, – всех внуков и правнуков, которые у нее жили и к ней приезжали. Дед и бабушка Гизи, – деда и денана, если мне правильно перевел Иса, – были самые мудрые в семье. Деда был очень уважаемый человек. Гизи очень уважал деду, но воспитывала его денана.

Отец и мать Гизи объяснили ребенку, что он мусульманин, и что нет бога, кроме аллаха, а Магомед – пророк его. Бабушка рассказала внуку, что это значит. С ее слов он знал, что бог милостивый и милосердный, и что он один для всех народов, даже если чужие этого не знают и думают, что молятся какому-то другому богу.

Самым главным для Гизи был всевышний, а потом отец. Гизи делал все, что говорил отец. Для него было счастьем угодить отцу, добиться, чтобы отец назвал его хорошим мальчиком. Гизи очень уважал отца. Все, что Гизи хотел сказать отцу, он передавал через маму. С мамой у Гизи были особые отношения, хотя мама больше всех ругала Гизи за шалости. Маму Гизи любил, потому что мама любила папу.

Однажды, когда Гизи исполнилось шесть лет, случилась беда. Все мужчины аула заходили к ним во двор, обнимались с дедом и гладили Гизи по голове. Гизи не пускали на половину матери, а Ваха, который не убежал по обыкновению на улицу, а стоял рядом с дедом, одетый в белую рубаху и обутый в новенькие черные туфли, сказал ему, что не надо искать нану, все равно она больше ничего не сможет передать даде.

После гибели отца мать увезла Ваху с Гизи и маленькой сестренкой, которую она кормила грудью, к данана – своим родителям, которые жили в селе в малой Чечне, ниже высоких гор и за лесом.

Осенью Гизи пошел в школу. Он хотел хорошо учиться, потому что этому его учил отец. Хотя в селе он был новичком, в школе его не обижали, потому что нельзя обижать ребенка йисан зуда, – так Иса назвал мне статус вдовы, воспитывающей детей. Еще Гизи не обижали потому, что в той же школе в восьмом классе учился его старший брат Ваха, любивший бороться и осиливающий девятиклассников. Одноклассники Вахи разрешали и Гизи шутливо бороться с ними и хвалили его за то, что он сильный – настоящий чечен. Еще много раз в школе Гизи называли чеченом, и он стал думать про себя, что он не просто Гизи, а чечен, и эти думы ему нравились.

После школы Ваха хотел учиться на милиционера или прокурора. Дядя сказал, что надо платить много денег, чтобы Ваху взяли учиться в институт, и что можно заплатить меньше денег, если Ваха поедет жить в Грозный и там окончит школу. Вахе исполнилось пятнадцать, он стал совершеннолетним и поехал жить к дяде в Грозный.

Гизи без брата стало очень грустно. Он очень ждал школьных каникул, когда они с мамой ездили к Вахе в гости. В Грозном он целый день ходил со старшим братом по улицам. Ваха показывал ему красивые дома, стадион, институт, в котором будет учиться. В городе Гизи узнал про мороженое и очень его полюбил. Ваха всегда покупал ему мороженое, и это было самое вкусное мороженое, которое Гизи ел в своей жизни.

В Грозном жило много русских. Мальчику казалось, что их даже больше, чем чеченцев. Ваха в этом не видел ничего необычного. Он к ним привык, русские были среди его друзей. Ваха рассказывал, что русские хорошие рабочие, инженеры, врачи и учителя, зато чеченцев больше среди милиционеров и во многих других уважаемых профессиях тоже.

Старший брат рассказывал Гизи очень много о том, что сам узнал в городе. Мир Гизи, ограниченный селом и аулом, с помощью брата очень расширился, стал интересней и загадочней. Гизи очень ждал поездок к брату и разговоров с ним, чтобы понять непонятное и ответить на разные вопросы, которые все чаще рождались в его голове. Старший брат стал для Гизи главным после всевышнего.

Когда Ваха поступил в институт, в Грозном на площади стало собираться много людей. Люди говорили, что русские обижают чеченцев, не дают жить по обычаям предков. Старики ходили кругом в военном танце, грозя палками неверным собакам. Чеченцам надоело жить мирно. Они захотели отомстить обидчикам.

Гизи спрашивал Ваху, почему надо презирать неверующих и говорить неверным, что они молятся неправильному богу, которого сами придумали? Ведь он помнил, что бабушка учила их веротерпимости, и что отец учил делать добро всем людям, кроме врагов. Гизи не понимал, почему русские так быстро стали врагами, и что брат будет делать со своими русскими друзьями.

Ваха хмурился на его слова. Он тоже помнил, чему их учили бабушка и отец. Но он добавил, что они еще учили их всегда быть со своим народом. Все люди разом не могут ошибаться. Надо слушать людей. А люди решили, что русские навязывают им свои обычаи. Русские продолжают командовать, хотя стали слабые. Русские пьют водку и выбрали себе главным начальником пьяницу. Новой русской власти не нужен чеченский народ. Ей нужны только деньги и чеченская земля. Пусть поэтому проваливает. Чеченцам лучше жить в своем государстве и по своим законам. К тому же главный русский пьяница сам это разрешил всем народам.

У многих чеченцев теперь было оружие. Ваха показал брату пистолет, который купил в институте. Гизи тоже хотел носить пистолет, и брат обещал достать ему, когда Гизи исполнится пятнадцать лет.

Это была последняя поездка Гизи с матерью к брату. Больше они к нему в Грозный не ездили. Люди там начали прогонять русских, драться с милицией и забирать оружие у солдат. Брат ушел из института. Мать не знала, где он был, и огорчалась, когда Гизи спрашивал».

* * *

– На сегодня все, – сказала Марина.

Она не надеялась, что у нее получится так гладко сочинять. Ее уши горели. Ей хотелось вскочить, прыгать, бегать, делать что-нибудь, – радость переполняла девушку. Она чувствовала невидимую помощь. Кто-то ей помогал. Одной ей было не найти нужных слов, – таких, что сами вставали в нужное место. Она точно плыла по волнам, подгоняемая попутным ветром. Теперь она знала: у нее получится то, что загадала.

А ребята не хотели расходиться и требовали от Марины продолжения.

– Ваха будет воевать?

– Что будет с Гизи?

– Они умрут или нет?

– Как погиб их отец?

– У Гизи будет девушка, которую он полюбит? – это спросила Нафиса. Остальные девчонки сидели смирно и молчали как мышки, одна Зухра смущенно кивала, поддерживая Марину.

– У Гизи не будет девушки. Он вырастет на войне. А война, Нафиса, это самое плохое время для любви. И это одна из причин того, что чеченскому народу теперь надоело воевать, и он хочет жить мирно.

– Все-таки давайте, ребята, расходиться. Хватит нам кормить комаров. Пусть каждый сам подумает, что может случиться с Гизи. Мне тоже надо подумать. Завтра суббота. К нам приедут мои друзья из академии. Будет шефский концерт. Поэтому завтра мы здесь собираться не будем. Продолжение про чечена будет послезавтра, в это же время после ужина.

Крылья, которые понесли Марину, незаметно доставили ее до кровати. Лежа, она еще недолго помечтала обо всем сразу и, в том числе, о завтрашнем дне, когда можно будет расслабиться, и легко заснула, как провалилась, без снов и мучительных сумеречных переживаний, – так, как засыпала уже несколько дней, точно забыв о своих несчастьях…

Субботний распорядок дня пошел кувырком после двенадцати часов. Хорошо, что хоть в бассейн удалось сходить до того, как ее начала искать приехавшая с артистами Виктория.

– Я тебя уже три раза спрашивала, – обрадовалась темнокожая и кудрявая мулатка, встретив Марину с мокрыми волосами, шлепающую по первому этажу с пакетом в руках. – Представляешь, твои абреки не пустили меня на этаж. Я им говорю, что только постучу в твой номер, хотя бы и при них, а они говорят, что нечего стучать, раз тебя нет. Откуда я знаю, есть ты или нет?

– Ты мне скажи: тот, кто помоложе, женатый? Ему лет двадцать пять, наверное? Как ты не знаешь? Это первое, что должна узнавать добропорядочная девушка! Мне показалось, он интересный парень. Что скажешь?.. Заросший? А по мне это, наоборот, хорошо. Мне нравятся такие мужики. Настоящие самцы. И улыбка у него приятная, согласись. Ну, хоть как зовут, скажи. Имя-то знаешь?

Виктория сама звала себя «негрой» и с детства не обижалась на дразнилки, отчего подшучивать над ней было не интересно. Ее мама наполовину была татаркой, поэтому Виктория понимала и могла общаться на татарском. Еще она учила английский и арабский, но говорила и думала по-русски, и по-русски же была отчаянной и ленивой. Она хорошо пела. Даже очень хорошо. Была звездой местного «Клуба веселых и находчивых». Марина знала ее с первого курса, потому что вечно энергичную и хватающуюся за все дела Викторию трудно было не знать. Ее папа когда-то учился вместе с ее мамой. После института мама осталась с Викой в Астрахани, а папа вернулся в Ливию. Хотя там у него была семья, он почти каждый год приезжал к своим астраханским женщинам в гости и привозил им кучу подарков: дорогую европейскую одежду, белье, сладкие апельсины и целую коробку оливкового масла.

– Ладно, Марина. У нас к тебе дело на сто рублей. Наташа заболела, не приехала. Арабский номер срывается. Надо помочь. Придется тебе станцевать с Валентиной. Весь реквизит есть, тот же, в котором ты всегда выступала.

– Нет. Виктория, нет! – рассмеялась Марина. – Я больше года не танцевала. Хочешь моего позора?

– Сама виновата, что не танцевала. Нечего было своего придурка слушать. Жениться не хочет, а распоряжаться тобой готов… Знаю, что вы с ним поругались. Я тебе хочу сказать: плюнь. Лучше сейчас, чем потом. Этот его ординарец, Пашка, раза три ко мне подходил: где да где Марина, скажи, а то хуже будет. Нашел, кого пугать. Но ты имей в виду, сегодня нас человек двадцать приехало, так что завтра Пашке подскажут, где ты есть. Желающие найдутся.

– Почему? – не поняла Марина.

– Потому что даже среди праведников, если их двенадцать, найдется Иуда, а мы не праведники и нас больше двенадцати.

– Ладно, чего дураков бояться, не до этого теперь, решайся. Сейчас угол на балконе загородим покрывалами, будет вам с Валькой место для репетиции. Она тебя уже давно ждет.

– Нет, Виктория. Я тут создаю добропорядочный женский образ, добиваюсь уважения. Дети меня засмеют, нет!

– У тебя кого больше, пацанов?

– Конечно.

– Ну вот и славно. Твои джигиты тебя еще больше зауважают. Представляешь, их воспитательница умеет еще и танец живота танцевать? И не держи их за дебилов. У вас красивый номер. А красота пошлой не бывает. Дети в этом лучше нас разбираются.

Все-таки Марина сразу не согласилась. Зато, когда дети после обеда угомонились, шум и голоса на веранде заставили девушку передумать. Слишком камерная обстановка окружала ее последнее время. Хотелось уже повеселиться, развлечься, побаловаться. И даже назло Руслану хорошо было бы станцевать. Ведь это из-за него она перестала выступать на сцене. Решила не спорить с тем, что некрасиво дергать голым животом, вызывая здоровую мужскую реакцию.

Вот уж извините. Она лучше него знает, что ей красиво. И чем ей дергать. Чем захочет, тем и будет дергать. Не ему это решать!

– А ты хорошо выглядишь, посвежела, – похвалила Виктория влезшую в арабскую кисею Марина. – Не то, что я.

– Не лицемерь. Толстею потихоньку. Юбка вот жмет. Пора на диету садиться.

– На что же мне тогда сесть? – загоготала мулатка. – Если ты толстая, то я какая?

Виктория за последний год обабилась. То ли смешанная кровь была виновата, то ли арабо-африканские гены, то ли ежедневные посиделки до полуночи и за полночь, – ее перло, как на дрожжах. Глаза бы не смотрели на ее толстые бедра и зад, – как у доброй хозяйки многочисленного семейства, проводящей все свой время на кухне. Впрочем, Виктория не унывала, посмеиваясь, что количество охотников до ее тела не уменьшается, а увеличивается вместе с его весом.

– Я тебе не говорила, что пробиваюсь в «Дом-2»? – поделилась Виктория. – Хочу, чтобы столичные снобы узнали, что такое настоящая татарская «негра»! Да не переживай ты за меня! Я все твои возражения знаю. Доучусь потом, если придется вернуться. Сама посуди, чего ловить в нашей нищете? Известность, деньги, интересные мужчины – все там, в столице. Надо попробовать.

Концерт студенты организовали на открытой веранде второго этажа, которую администратор базы называла большим балконом. Второй этаж здания был короче первого и продолжался этой открытой верандой, полукруглой, с белыми столбиками, шарами и перилами ограждения. Третий этаж был короче второго, и тоже продолжался открытой верандой, но значительно меньшей по площади. Из-за широких перил веранды походили на открытые носовые палубы прогулочного корабля. Не исключено, что эти веранды-палубы были архитектурной задумкой, благодаря которой здание должно было выглядеть плывущим в степи кораблем.

На балкон вел ход из коридора и отдельная лестница с первого этажа, по которой поднимали концертный реквизит. Часть балкона возле лестницы огородили от любопытных глаз тряпками, как занавеской, и оставили артистам. Импровизированную сцену организовали ближе к закруглению. Перед ней от перил до занавески расставили рядами легкие пластиковые стульчики для зрителей. К пяти часам подключили и проверили аппаратуру. Через полчаса все ребятишки уже сидели на стульях. Башир и Керим с кобурами на поясах и в ремнях поверх маек, открывших волосатые руки и плечи, отчего ремни на мужчинах выглядели еще суровее, сели ближе к выходу в коридор, в полутени стены, развалившись и демонстративно вытянув ноги.

Отдыхающие на третьем этаже выглядывали со своей веранды, как с балкона в театре.

Официальным лицом на мероприятии был помощник губернатора по молодежной политике. Он коротко поприветствовал детей братского кавказского народа на гостеприимной волжской земле, отдав должное мужеству их погибших родителей, и уступил микрофон Виктории, взявшейся вести концерт и с первых же минут привычно нашедшей контакт с аудиторией. Она была в темной тунике, свободно спадающей ниже колен. Порывистые движения девушки на сцене заставляли тунику переливаться волнами вдоль тела, смягчая его крупные формы.

Вместе с агитбригадой студенческого театра приехали два вокалиста из местного музыкального училища и самодеятельный танцевальный ансамбль.

Концерт получился. Виктория пела неподражаемо. Зрелище для тех, кто никогда не слышал русских, украинских и татарских песен из уст мулатки, должно было запомниться.

Парень и девушка из училища профессионально, насколько могла судить Марина, исполнили несколько арий и веселый дуэт из оперетты. А парень в конце концерта еще и зажег, лихо спев недавно появившуюся и стремительно разлетевшуюся по ресторанам и неформальным площадкам песню адыгейского парнишки про черные глаза.

Виктория за его спиной начала выплясывать и приглашать ребят в круг.

Мальчишки встали, дружно хлопали в ладоши под барабанный перестук, а человек пять сорвались танцевать лезгинку. Двое малышей очень старались, а лучше всех получалось у старшего Тагира. Даже Башир, презрительно поглядывавший на сцену чуть ли не все действие, не выдержал и на последнем куплете присоединился к пацанам, лихо падая на колени и вскакивая перед Викторией, завораживающе водящей перед ним руками. Ремни, кобура и руки Башира вертелись перед глазами зрителей, Виктория плыла по сцене толстой лебедушкой, мальчишки притопывали и хлопали без устали, – чтобы разгрузить собравшуюся энергетику, солисту пришлось несколько раз повторить припев после последнего куплета.

Арабский танец тоже был к месту. Марина танцевала с удовольствием. Тело не забыло движений, спина гнулась. Один раз только она сбилась с ритма, не выдержав паузы и опередив партнершу, но быстро подстроилась и больше не ошибалась. Все ей нравилось: и весело было, и незаметно летело время, – но весь концерт она все равно думала про чечена и про Викины слова о Пашке.

О Пашке думала меньше, потому что представлять его было неприятно. Зато чечен крепко засел в голове и был с ней и во время танца, и в чувстве радости от других номеров, и когда она вроде бы бездумно переговаривалась со студенческими друзьями о житейских проблемах.

Ночью она опять заснула очень легко. Сила, которую она почувствовала в себе, была с ней. Она кружила ей голову, она звала вперед. Руслан и горе из-за его предательства отступали все дальше и мучили ее все меньше.


5

Вечером в понедельник внутри беседки снова закурился пахучий дымок, отгоняющий комаров. На Марину смотрело сорок ждущих глаз – к детям присоединился Керим. Пора продолжать рассказ.

* * *

«Люди в России разделились на богатых и бедных. Власть разделилась на президентскую и законодательную. Законодательную власть выбрал народ, и эта власть немного думала о бедных, но мало, что могла для них сделать, потому что Россия проиграла своим врагам и стала зависеть от их помощи.

Президентскую власть народ не выбирал, и поэтому она не обращала на него внимание. Президентская власть была самая сильная, потому что ее поддерживали и ей помогали враги, у которых была сила.

Скоро в стране стало много недовольных президентской властью. В Москве недовольные взбунтовались и решили сместить президента, но власть купила солдат и милиционеров зелеными деньгами, и они расстреляли безоружных бунтовщиков из автоматов, пулеметов и танков.

После этого президент и его генералы стали пить еще больше и, напившись, хвалились друг другу, что они всех могут расстрелять, если захотят, и никто не сможет дать им отпор.

Взявшиеся ниоткуда русские богачи обворовывали свой народ повсюду. Они воровали деньги из столичных банков и нефть. Денег и нефти было много, как воды в реке, поэтому чеченцам тоже разрешали их брать и покупать оружие.

Скоро много вооружившихся людей в Чечне вспомнило старые порядки, когда можно было жить разбоем и иметь в своем хозяйстве рабов. Многие чеченцы стали богатыми. В Чечне стало много денег, много оружия и рабов, а хитрые враги России обещали чеченцам, что так будет всегда, что русские больше не смогут объединиться, и у них не хватит сил усмирить горцев, как раньше. А еще они хвалили чеченцев за смелость и говорили, что чеченский народ самый сильный и мужественный на Кавказе и должен заставить другие народы уважать его силу.

Когда вся Чечня наслушалась этих сказок и вооружилась, она сказала, что уходит из России, хотя фактически уже ушла, прогнав со своей земли русских и разрешив людям иметь рабов.

Но русский президент-пьяница обиделся, что от него уходят, хотя раньше не обижался, и велел генералам наказать чеченцев.

Однажды генералы напились сильнее обычного и послали в Грозный танки. В некоторых танках были продажные командиры, которые стреляли по народу в Москве и надеялись с таким же успехом пострелять в Грозном. Танки поехали как на прогулку. Чеченцы заманили танки в центр города, окружили и сожгли. Много без вины виноватых русских солдат погибло и попало в плен. Но уже ничего нельзя было изменить, потому что у войны свои жестокие законы.

Ваха тоже воевал в Грозном. Он не мог не воевать, потому что муфтий объявил джихад, и воевали все мужчины.

Сначала Вахе нравилось воевать. Он научился стрелять из всех видов оружия, ползать как кошка и нападать как орел. Он чувствовал врагов на расстоянии, умел, когда надо, спрятаться, убежать, обойти и напугать, чтобы победить. За смелость и предусмотрительность его оценил командир отряда: назначил своим охранником и посылал на трудные дела.

Русских солдат в столице становилось все больше, чеченцам приходилось все труднее, было много погибших, и многие люди начали вымещать свою злость на всех русских без разбора, пытая и убивая, как собак, пленных, раненых и больных на фронте и мучая и наказывая непослушных рабов в аулах и селах. Вахе это не нравилось, он хотел побеждать врагов в открытом бою, а не убивать безоружных, но он должен был молчать, потому что был молод и не мог указывать старшим.

В отряде Вахи, кроме чеченцев, воевали арабы, украинцы и грузины. Один украинец, Дорошенко, называл Ваху другом и тоже хвалил за смелость и разумность, как командир. Вахе было приятно слышать похвалу, но он не мог назвать Дорошенко другом. Дорошенко был очень хитрый, он тоже чувствовал врагов, не видя их, как Ваха, но был убийца и лгун. Ваха видел, как он однажды убил русского пленного, которого можно было отправить работать в аул. Он сказал Вахе, что русский хотел убежать, хотя Ваха знал, что он не убегал.

– Почему ты воюешь за нас, и почему так ненавидишь русских? – спросил его Ваха, пытаясь понять, какой Дорошенко человек.

– Я воюю за вашу и нашу свободу, – ответил Дорошенко. – Русских свиней надо убивать всегда и всюду, если только есть такая возможность.

– Но что русские тебе сделали? Разве они лишили твой народ свободы? – не понял Ваха.

– Они триста лет угнетают мой народ, – сказал Дорошенко. – Украинцы триста лет хотят иметь свое государство, и не могут этого добиться.

– Но ведь у вас есть государство? – опять не понял Ваха.

– Ты не знаешь, какое это государство! Это продажное государство! Оно ничего не делает, чтобы поставить быдло на место, и чтобы дать возможность единственной культурной нации в стране по праву воссоединиться с культурными европейскими народами.

– В Украине жил великий человек Бандера, который нас научил, что самостийной Украины не будет, пока есть Россия. Поэтому надо разрушить Россию, надо загнать русских свиней в леса и болота, чтобы они там одичали и стали безопасны для культурных наций.

Ваха все равно не понимал Дорошенко. Даже чеченцы, которых русские много раз усмиряли и сгоняли с земли предков, не имели такой ненависти. Он и грузин не понимал, рассуждавших похожим образом. Зачем воевать на чужой земле, если у вас есть своя? Стройте на ней, что хотите, если согласен ваш народ, зачем кого-то бояться? А главное, – и украинцев, и грузин в глубине души он не считал воинственными народами. Таким народам, как он думал, себя бы защитить, а не пытаться побороть других. Вот чеченцы – воины. Чечены воюют, не щадя себя, думая о смерти врага. Арабы поэтому ему понятней. Арабы тоже воины. И воюют против неверных. За это тем их них, кто сохраняет людское обличие, можно простить войну на чужой земле за чужие деньги.

Когда федеральные войска выбили отряды из Грозного, прижали их к горам, и война переросла в очаговую оборону и партизанские налеты, один очень уважаемый и очень мудрый старик в ауле, читающий книги на арабском, рассказал Вахе о предстоящих чеченцам испытаниях. В конце беседы он разрешил ему задать вопрос, и Ваха спросил, почему у него были русские друзья, а украинца Дорошенко, с которым воюет бок о бок, он не хочет назвать другом.

Старик сказал Вахе, что на такие вопросы он должен отвечать сам, если слышит всевышнего и слушает свое сердце, а потом открыл Коран и прочитал ему: «14. Разве не знал он, что Аллах видит? 15. Так нет! Если он не удержится, Мы схватим его за хохол – 16. хохол лживый, грешный. 17. И пусть он зовет свое сборище – 18. Мы позовем стражей! 19. Так нет! Не подчиняйся ему, и поклонись, и приблизься!»[1]

Ваха увидел, что старику был неприятен его вопрос. Он пожалел, что спросил и ругал себя, недостойного, готовый провалиться со стыда под землю…

Пришло время выборов российского президента. Новым русским буржуинам было хорошо под властью пьяницы. Они хвалили его за государственную мудрость и делали вид, что боятся и слушаются. За это они могли делать со страной, что хотели, и продолжать богатеть.

Так как буржуины не могли ослушаться победивший русских Запад, они должны были играть в любимую западную игру про гражданское общество и демократический выбор. Чтобы странный русский народ сыграл по чужим для себя правилам и выбрал того, кого не хотел, пришлось оборачивать горькую конфетку разными нарядными фантиками. Одним из фантиков стал мир с Чечней, который буржуины заключили на чеченских условиях.

Уже победившие русские ушли, и Ваха засомневался в мудрости старика, предсказавшего тяжелые испытания.

Командир его отряда стал после войны уважаемым человеком, комендантом. Ваха остался его помощником и охранником.

У Вахи были деньги, хорошая машина и оружие, он мог содержать жену. Мать гордилась сыном и выбрала ему в жены хорошую девушку. Перед свадьбой Ваха часто приезжал в село, где жил Гизи, и учил младшего брата военному ремеслу.

Гизи был хороший ученик. Он очень старался заслужить похвалу, почти как в детстве, когда мечтал о похвале отца.

Гизи научился хорошо стрелять и бросать гранату, но лучше всего ему удавалось обращаться с ножами. В голенищах сапог у него теперь было два кинжала с узкими лезвиями, которые он в один миг мог выхватить в любом положении, хоть стоя, хоть лежа, и не только драться ими в ближнем бою, но и сильно и точно метать их в цель. Показывая свое мастерство, он падал на землю, как раненый, и по очереди метал кинжалы в метку на дереве, которую ему рисовал Ваха на уровне шеи. Гизи не промахивался. Ваха восхищенно цокал языком, называя брата настоящим чеченом, и это было для подростка самым большим счастьем.

Когда Ваха приезжал в село, братья вместе спали во дворе. Гизи никогда не засыпал раньше брата и запомнил все, что брат рассказывал о войне и о русских, которых можно победить с помощью жадных до денег предателей. Брат рассказал о хитром украинце, набивающемся к нему в друзья, и о его странной войне за свою независимость у них в горах. Рассказал о единоверцах-арабах, потерявших людской облик и режущих неверных как баранов. Ваха называл этих арабов шайтанами и очень сомневался, что чеченам нужна помощь хохлов и арабов.

Иногда во сне Ваха кричал кому-то, что не успеет, и бормотал про старика, который был не прав. Гизи боялся за брата, когда тот кричал во сне, и молился за его здоровье, как мог.

Однажды Ваха проснулся, весь потный после крика, увидел страх Гизи и пожалел брата. В эту ночь Ваха говорил с ним, как с равным. Ваха рассказал, почему много раз бегал в Грузию, сопровождая раненых и транспорты с оружием. Брат узнал, что отца убили из-за баранов, которые паслись на чеченских пастбищах, и которых отец за это угнал. Подкараулить отца могли только подлые грузины, ловко убегающие за горы. Ваха хотел отомстить убийце отца и, хотя пока не нашел его, сказал, что будет продолжать искать, пока не убьет.

Слова брата запали в сердце подростка. Когда Ваха уснул, он еще долго смотрел в небо на низкие звезды, чувствуя в себе силу воина, беспощадного к врагам семьи. Восторг и благоговейный ужас заворожили его, и перед тем, как забыться, среди россыпи готовящихся улететь предрассветных звезд он увидел рога и голову благородного оленя, которого денана называла тотемом их рода. Олень поворачивал к нему высоко поднятую голову и звал за собой».

* * *

Марина выдохнула и словно очнулась в том мире, в котором жила, и где на нее привычно смотрели такие знакомые уже глаза. Странным образом ей показалось само собой разумеющимся, что время рассказа она проживает в другом мире, созданном ее воображением. В созданном мире была своя жизнь и свои герои, очень похожие на людей, которых Марина знала. Рассказывая про Ваху, она видела перед собой Башира. Чечен в детстве был вылитый Иса, ее бескорыстный подсказчик и защитник, которому она всей душой желала удачи, которой не хватило Гизи. Дорошенко был в чем-то похож на Руслана. В нем было много холода, так девушке захотелось. Кроме героев, жизнь в воображаемый мир вдыхали разные воспоминания и мысли, всплывающие из подсознания, многие из которых она слышала от Руслана и его активных товарищей, думала, что позабыла, а вот и вспомнила, когда понадобилось.

Девочки после рассказа по обыкновению сидели смирно. Мальчишки ерзали по скамейкам, хлопали себя по голым ногам и щекам, убивая комаров, переставших бояться дыма спиралек. Они шумели и не хотели расходиться, надеясь, что Марина расскажет что-нибудь еще. Кто-то хвалился соседу, что может точно кидать ножик, кто-то рассказывал, с какого расстояния попадал в бутылку из ружья.

Тагиру и Аки не понравились слова Марины о рабах, и они возмущенно говорили, что чеченцам не нужны рабы, что сейчас чеченцы живут без них и очень хорошо.

– Тагир, я не говорила, что чеченцы не могут жить без рабов, – решила ответить Марина. – И не одних чеченцев я имела в виду, когда говорила про рабов. Это все долгая история, касающаяся почти всех народов на земле. Я верю в то, что всегда были и народы, которые жили за счет рабов, и те, у которых рабов не было. Это допотопная еще история, не мне и не здесь ее рассказывать. Но знаете, мальчишки, я очень рада, что мои слова про рабство вас задели. Я верю, что богу не угодно рабство, что всем людям он дал свободу, и что когда мы это, наконец, поймем, на земле установится царство справедливости, как на небе.

– Наверное, вы любите фантастику? – продолжала девушка. – Наверняка, вы смотрите американскую фантастику, – она самая продвинутая, красочная, захватывающая и жуткая, как все американское. Но могу поспорить, что она вас ничему не научила. Американцы пугают нас захватчиками-инопланетянами и звездными войнами, думают, что космос – продолжение земли, и что им, высокомерным торгашам, туристам и трусам, позволят вести себя там, как на земле. Вся их жизнь – один большой страх. Только страху за свою жизнь они и могут научить.

– А есть и другая фантастика, которую вы не знаете. Я и спорить не буду, что не знаете. Даже я в вашем возрасте не знала, а ведь мое поколение еще не только кино смотрело, но и книжки читало.

– Раз уж вы не хотите расходиться, – продолжала Марина, – я расскажу вам сказку о фантастическом мире Ивана Ефремова, о котором когда-то давно я узнала от воспитательницы моего отряда примерно в этом же месте, где мы с вами сейчас находимся.

– В этом мире земляне смогли стать друг другу братьями и построили общество справедливости. Трудом всех людей земля стала райским садом. Связь и транспорт стали доступны всем. У людей пропала необходимость собираться в большие города. Все жили в отдельных домах в гармонии с природой и наслаждались жизнью и саморазвитием. Появилась возможность совершать межзвездные путешествия. Землян приняли в сообщество цивилизаций галактики – наступила Эра Встретившихся Рук.

– По земной теории общество в своем развитии должно было либо достичь справедливости, либо самоуничтожиться. Все известные людям обитаемые планеты были на прямом пути развития, кроме одной. Была в звездных пространствах планета, за которую землянам было стыдно перед сообществом цивилизаций. Когда-то давно эту планету колонизовали беглецы с Земли, которые считали, что общество без рабского труда построить нельзя. И теперь планета оказалась в круге Инферно, а природа на ней стала адом, средоточием зла для мыслящих, чувствующих людей. По законам эволюции там преуспевали подхалимы, приспособленцы, послушные исполнители, а власть была всегда коррумпированная и некомпетентная, и самые ее благие действия только ухудшали общую ситуацию на планете, порождая неизбежное зло – Стрелу Аримана.

– Люди на далекой планете жили в гигантских городах, говорили на одном языке, у которого была сложная письменность и фонетика, а смысл слов менялся от изменения интонации, так что правду и ложь нельзя было различить словами. По результатам тестирования в детстве жители делились на коротко и долго живущих – «кжи» и «джи». «Кжи» не получали образования, работали только физически и обязаны были умереть молодыми и здоровыми в Храме Нежной Смерти. «Джи» – учёные, инженеры, люди искусства, представляющие ценность своими знаниями и талантами. «Джи» и «кжи» не понимали, презирали и ненавидели друг друга. Антагонизм между ними искусственно поддерживали правители. Абсолютная власть на планете принадлежала Совету во главе с Председателем, который был волен делать что хочет, – например, назвать планету именем своей жены. Руководство обществом осуществляли сановники, имеющие максимальные материальные блага. Власть поддерживалась террором по отношению ко всем – «кжи», «джи» и сановникам. Считалось, что под пытками любого человека можно превратить в безвольное животное, послушно выполняющее приказы, а то, что рассказывают легенды о несгибаемых людях, – ложь или свидетельство неумения палачей. Конечно, некоторые люди сбегали от такой жизни. Они селились в заброшенных вследствие недостатка ресурсов городах и образовывали банды. Этих людей правительство называло оскорбителями двух благ – долгой жизни «джи» и легкой смерти «кжи» – и вело с ними безуспешную борьбу. Забывшее бога общество крутилось в адском колесе, проедало невосполнимые ресурсы планеты и не способно было перейти межзвездный барьер, поскольку звездам не нужны люди, способные истребить себя.

– Землянам было очень стыдно за своих неразумных сыновей, свернувших с прямого пути. Они построили космический корабль по новой технологии Прямого луча, позволяющий перемещаться в любую точку галактики через нуль-пространство. На далекую планету полетела спасательная экспедиция землян. Ценой своей жизни им было суждено раскрыть блудным детям глаза и зародить в их душах стремление выбраться из ловушки. Они стали героями, о них на Земле сложили песни и легенды, каждому земному ребенку рассказывали об их подвиге, и каждый ребенок мечтал стать одним из героев.

– Вот и подумайте, ребятки, перед сном, – закончила Марина. – Не к такому ли бессмысленному обществу далекой планеты ведут нас те, кто руководит американцами, и угодно ли это движение богу? И не стоит ли всем нам, – и русским, и чеченцам, и украинцам, и американцам, – идти вместе прямым путем, угодным богу, чтобы никому из народов не было стыдно за другой народ, как бывает стыдно отцам за отбившихся от рода блудных детей?


6

На следующий день Башир поинтересовался, откуда Марина знает Коран и не боится ли божьей кары, если прочитает неправильно и наврет детям. Он сказал, что только на арабском Коран можно прочитать и истолковать правильно, и что люди для этого долгие годы учатся в специальных местах.

– Ты, конечно, Коран не прочитал? – спросила Марина, зная ответ.

– Я тоже не умею читать по-арабски, – продолжала девушка. – Я читаю русский перевод. И я не толкую Коран, упаси бог, я только читаю то, что отвечает моим мыслям.

– У меня книга с собой, я тебе могу ее показать. Это подарок одного русского парня. Он мне сказал, что люди до сих пор не поняли назидания, но уже подошли к его пониманию. Этого очень боится запад, всячески провоцирует фундаменталистов, а потом объясняет их воинственность чтением святых книг, чтобы навсегда закрыть Коран для людей… Мой томик необычно составлен. Последовательность сур в ней соответствует времени откровения Мухаммада. Но суры те же самые, можешь проверить.

– Башир, приходи вечером на продолжение рассказа, – предложила девушка, решив перехватить инициативу. – Послушаешь своими ушами. Детям интересно. Керим тоже вчера слушал. Может, и тебе понравится. Если один день не потаскаешь железо, ничего не случится, и так вон какой здоровый. Придешь?

Ответить ей Башир счел ниже своего достоинства. Марина решила пока на него не обижаться, хотя и отметила, что не очень выросла в его глазах и находится в общей куче женщин, недостойных внимания высокомерного горца.

Договорить они не успели. С улицы позвали на помощь. Два их мелких пацана придумали залазить на остаток старого кирпичного забора и прыгать с него в песок. На заборе оказался кусок ржавой колючей проволоки. Один из мальчишек порезался о нее и теперь стоял перед Мариной со стиснутыми зубами, хлещущей из запястья кровью и весь белый от испуга. А другой пацан, такой же белый, орал и помогал ему поддерживать раненую руку.

Пока Марина обработала рану, пока вызвали машину, пока она съездила с пацаном в больницу, пока там рану зашили, пока они вернулись обратно, наступил вечер, и от навалившейся усталости девушке было не до рассказа. Она даже не смогла толком поужинать, поднялась к себе в номер и упала на кровать, не раздеваясь.

Ночью ее разбудили. Толстого Аки выворачивало наизнанку. Глаза у него округлились больше, чем у порезавшего руку малыша. Марина вызвала скорую помощь, а пока ждали машину, выяснила, что произошло. Аки на спор съел все шоколадные батончики, которые давали детям на ужин. Конечно, его замучила жажда, и за вечер он выпил все, что было у ребят, все остатки минералки, сока и кока-колы. Не мудрено, что отравился.

В больнице Аки прочистили, уложили спать, и он спал, как король, до обеда, а Марина все это время дремала в коридоре на банкетке, то сидя, то полулежа, заработав головную боль и отекшие ноги. Вдобавок, когда Аки проснулся, его долго не хотели отпускать. Оставить его одного она не могла, пришлось много раз звонить, подключить комитет молодежи, дойти до главврача.

На базу девушка опять вернулась только к ужину. Правда, голова у нее прошла, и аппетит прорезался, но после сытного ужина ее сморило, и она снова еле добралась до своей кровати.

Без Марины ребята два дня слонялись без дела.

– Хотя бы мальчишек водил заниматься в бассейн! – на утреннем подъеме своих сил укорила она Керима.

– Зачем им бассейн? – стал отбиваться Керим. – Мы в зале были, в футбол играли, всюду были.

– Ай, женщина! – отмахнулся он, сообразив, что оправдывается.

Мальчишки в бассейне спросили, будет ли сегодня продолжение про чечена и обрадовались, что будет. Девочки не спрашивали. Башир вообще с ней не разговаривал.

Время послеобеденного сна ушло у Марины на продумывание деталей рассказа. Думалось тяжелее, чем она ожидала. Два беспокойных дня нарушили настрой. Не все гладко складывалось. Она еле дотерпела до конца мертвого часа и сразу после него вцепилась в Ису, чтобы успеть выпытать из него до футбола некоторые штрихи, которых явно не хватало ее рассказу.

Все-таки к ужину Марина почти определилась и повеселела. Она уже предчувствовала, что вот-вот ее должны понести вперед, как раньше, крылья невидимой птицы, и поздно обратила внимание на трех парней, занявших столик в ресторане. Правда, она отметила, что ребята не бедные, – краем уха услышала, что двое из них завтра летят погулять на недельку в Москву.

Когда последние ее мальчишки поднялись из-за столов, а она мечтательно продолжала ждать птицу удачи, один из парней подошел к ней. Это был Пашка. Она не узнала его сразу из-за бородки, которую тот отпустил. В кружке Руслана стало модным отпускать бороду. Руслан тоже полгода как ходил с бородой. Но его лицо борода не портила, хоть она и не нравилась девушке. А вот бородка Пашки плохо вязалась с его крупным широким лицом.

Пашка по-хозяйски подсел к ней и, поворачивая толстыми пальцами стакан сока, который она не допила и уже после его грязных рук не будет допивать, спросил:

– Что же ты, милочка, делаешь? Ты забыла, что Руслан тебе велел? Он тебе велел ждать его в общежитии. А мне велел за тобой присматривать. А ты махнула хвостом и сбежала. И не сказала никому, куда. Еле нашел тебя. Полгорода поднял. Что же ты делаешь? Под нож меня хочешь подставить? Так я тебя, сучку, сам первый поставлю, поняла?

Марина сначала почувствовала, а потом, когда опустила вниз глаза, увидела нож, который Пашка приставил ей к боку. Капелька липкого пота медленно сползла по ее спине до трусов.

Пашка заглянул ей в глаза и, видимо, довольный произведенным впечатлением, спрятал нож.

– Смотри сюда, – сказал он, достав из кармана две фотографии.

На фотографиях была голая девушка, вид сзади. Не совсем голая, но даже хуже, чем голая. Девушка наклонилась, подол ее короткого платья задрался, узкие трусы некрасиво съежились между половинками. На одной фотографии было видно лицо девушки, на другой ее голова уткнулась в мужские брюки, удовлетворяя, как могло показаться со стороны, мужскую прихоть.

– Ты не понимаешь еще, как должна быть благодарна, – противно зашептал Пашка ей в ухо, – что я держу слово, и никому эти фотографии не показываю. Так что ты со мной дружи. И не дай тебе бог обмануть Руслана.

Неправильно все складывалось. Абсолютное, инфернальное зло, о котором она рассказывала детям, надеясь защитить и защититься от него, точно насмехалось над ее усилиями. Марине надо было говорить, кричать, что это неправильно и несправедливо по отношению к ней, но она вся отяжелела и ничего не могла – ни говорить, ни вскочить на ноги, ни ударить, ни убежать. Всех ее сил осталось на короткую мысль: «За что?», – и на странное чувство бренности жизни, которая может кончиться вдруг, в один миг, от удара ножа в бок или живот. И даже пусть лучше кончится и побыстрее, чем продолжать мучиться от всяких гадов и от их гадостей!

– Марина, дети ждут, почему сидишь? – в ушах стоял гул, как будто девушка нырнула и спряталась под водой. Она еле разобрала голос Башира. Разобрав, приободрилась, разогнала гул в ушах, и хотя сил пока было недостаточно, чтобы встать, слышала и видела она опять хорошо.

Башир подошел к ней, скрипя ремнями, и встал сбоку, контролируя и ее столик, и дальний столик с Пашкиными приятелями.

Один из них поднялся и тоже подошел, резко остановившись метрах в двух, точно наткнувшись на предупреждающий взгляд чеченца.

– Извини, дорогой, мы не хотели ничего плохого, – сказал он примиряющим тоном, показав Баширу свои ладони.

Это был широкоскулый казах с цепким взглядом узких глаз, старше Пашки, для казаха довольно рослый и статный, если не обращать внимания на его кривые ноги.

– Один наш товарищ попросил опекать эту девушку, а она уехала, не сказала, куда. Мы узнали, проверили. Все хорошо, слава аллаху, все здоровы, все довольны.

Башир внимательно всмотрелся в казаха:

– Разве у Марины есть опекун? – спросил чеченец.

– У нее есть друг, с которым она живет, – сказал казах. – По нашим обычаям это все равно, что муж. Ее муж уехал и просил друзей за ней посмотреть. Вот и вся история.

– Не слушай его, Башир, – у Марины прорезался голос. – Наши обычаи не сильно отличаются от ваших. У меня есть друг, но он не муж. Пусть станет мужем и тогда заявляет о своих правах. Только он сильно меня обидел, и вряд ли я за него выйду.

– Ты видишь, – Башир сделал жест левой ладонью, – она говорит, что у нее нет мужа. Вы неправильно поступили. Сейчас я за нее отвечаю. Почему вы не подошли ко мне, чтобы я разрешил с ней поговорить?

– А! – поднял руку казах, извиняясь, и неожиданно дал Пашке сильный подзатыльник. – Ты прав, мужик. Мы должны были тебя спросить. Я говорил не лезть! Но разве русский дурак послушается?

– Что случилось, Башир? – поздоровался с чеченцем один из двух вошедших в зал вооруженных милиционеров-казахов.

– Ребята к девушке пристают. Кто такие, чего хотят?!

Милиционеры подняли из-за стола Пашу и увели его вместе с другом за их дальний столик. Через пару минут разговора, в основном на казахском, они вернулись.

– Двое местных, – доложил старший Баширу. – Один русский из города. Наших я знаю, из хороших семей. Немножко играют в националистов и исламистов. Пока за ними ничего нет, но, похоже, их кружок скоро запретят. Они чистые, я проверил. Завтра у них самолет в Москву. Говорят, родители дали денег погулять на каникулах. Пусть гуляют, если девушка не против… У русского нож, документов нет, можно задержать до выяснения. Что скажешь?

Чеченец посмотрел на Марину.

– Башир, Пашка пугал меня ножом. У него фотографии, которые нужно уничтожить. Забери их, пожалуйста.

– Хорошо, – согласился с милиционерами чеченец. – Местные пускай катятся. Русского закройте.

Когда Пашку подвели, Башир заломил ему руку за спину, вытащил из кармана брюк фотографии и отдал их Марине.

У выхода из здания девушку ждал Иса.

– Это я позвал Башира, – услышала она от мальчика. – С тремя я бы не справился.

– Я не просила меня провожать, – взяв Ису за руку, сказала Марина идущему следом Баширу. – Второй охранник мне не нужен.

Башир не ответил, но затылком она чувствовала его весь путь до беседки.

Заждавшиеся девушку ребята уже сами нашли, зажгли и расставили спиральки от комаров примерно в тех же местах, где их ставила Марина, забыв только поставить одну из них в центре. Слабый ветерок, редкий для позднего вечера в здешних местах, выдувал сладковатый дымок, и он никак не собирался в привычный купол. Сорок глаз девятнадцати детей и одного мужчины смотрели на девушку. Еще один мужчина сидел или стоял за беседкой и тоже мог ее слушать.

– Гизи хотел бы всю жизнь жить вместе с братом в родовом селе матери, – тихо начала Марина, – так, как они жили перед его свадьбой. Он мечтал стать ему верной опорой, помощником и защитником. Но наши мечты не всегда исполняются. Не исполнились и мечты Гизи.

* * *

«Следующие два года Гизи редко виделся с женившимся братом. Его жена была из соседнего села, там брат и стал жить.

Через год женатой жизни у Вахи родилась дочка, еще через год – сын.

Друзья Вахи решили отметить рождение его сына. Гуляли и в селе, где жил Ваха, и в родовом селе матери, и в ауле отца. Стреляли, боролись, ели шашлык. Приезжал командир Вахи и еще три больших командира. Хороший получился праздник. Люди как будто знали, что скоро их спокойная жизнь закончится, и следующий праздник будет не скоро. Через месяц после праздника ваххабиты убедили командиров идти в Дагестан, и начался бессмысленный и бесславный поход объединенной чеченской армии.

Когда остатки разбитых отрядов начали отступать к родным горам, Гизи убежал из села в аул, уверенный, что встретится там с братом.

Ваха пришел в аул через неделю. С ним был его командир и еще восемь злых, усталых и пропахших потом и гарью воинов. Ваха рассказал, что последние два джипа у них подбили два дня назад, и что вчера им удалось оторваться от федералов, но командир говорит, не больше, чем на день. У русских в проводниках два кровника командира. Они не успокоятся, пока его не убьют. Но шансы уйти у них есть. Грузия рядом.

Ночью братья опять спали вместе. Гизи, прощаясь, смотрел на яркие звезды, заснул позже Вахи, а проснулся раньше, когда предрассветный молочный туман еще только начал заполнять ущелье.

Когда Ваха встал, Гизи уже был готов к походу. За поясом у него был кинжал и пистолет, который Гизи давно уже достал сам, без помощи брата. Еще два узких стилета в чехлах, с которыми Гизи не расставался, были приторочены кожаными ремешками к высоким альпийским ботинкам.

Гизи возмужал, ему шел семнадцатый год, его подбородок зарос щетиной, он знал, что брат не сможет ему отказать и возьмет с собой.

После утренней молитвы и завтрака бойцы не казались такими злыми, как вечером. Они дали Гизи рюкзак и помогли его собрать. Его рюкзак весил почти тридцать килограммов. Рюкзак Вахи – больше. Гизи попросил, чтобы ему добавили вес, но должен был послушаться приказа.

Среди всех один командир был суров и зол. Гизи старался не попадаться ему на глаза. Командир молился отдельно, в другой комнате, и дольше других. Гизи казалось, что командир зря переживает. До перевала был день пути. Идти им предстояло знакомым ущельем по знакомой тропе. Кто их догонит?

Вверх по ущелью они не побежали, конечно, но пошли ходко. Гизи не привык ходить с тяжелым рюкзаком и, чтобы не отстать, тянулся, как мог, до крови в глазах. Только привалы его и спасали. Через час ходьбы делали десятиминутные привалы. На первых привалах Гизи не снимал рюкзак, лежал на нем.

Узкое место ущелья прошли к десяти часам утра. Когда горы раздвинулись, открыв широкие поляны и заросшие террасы по обе стороны реки, выглянуло солнце, и сразу стало веселее и легче идти. На очередном привале Гизи освободился от рюкзака и подержал уставшие ноги в холодном ручье. После водной процедуры он смог ответить на несколько вопросов. Он рассказал, что в детстве и в школе старшие ребята были им довольны и звали чеченом. Еще он пообещал бойцам показать, когда придут в Грузию, как метко умеет кидать ножи. Над ним немного посмеялись, сказали, чтобы не хвалился раньше времени, и что тоже могут звать его чеченом, если Гизи себя покажет в деле.

До следующего привала шли через дикую облепиху, которая здесь росла почти на всю ширину ущелья. Деревьев было много, они были человеческого роста и тянулись вдоль тропы больше километра. Была середина октября – хорошее время, когда вся облепиха поспела и с удовольствием раскрывала еще не холодному солнцу свои ветки, обильно усыпанные желтыми ягодами и острыми зелеными шипами. Гизи не удержался, отломил несколько веток к чаю, зная, что потом те, кто посмеивается над ним, будут его благодарить, и шел с колючим букетом.

После чая с облепихой прошли карьеры и поднялись к хвойному лесу. Были уже довольно высоко от аула и даже от облепихового раздолья. С высотой пришло похолодание.

С каждым новым переходом Гизи все больше привыкал к ходьбе с тяжелой ношой. На очередном привале ему хватило сил слазить на террасу с барбарисом и набрать ягод, которые здесь никто не собирал.

Перешли «красную» поляну с огромными валунами железняка. Сосновый лес поредел. Пошел снег. Подошли к открытому месту с невысокой горой, которую широко огибали ставшая ручьем река и стелящаяся вдоль него тропа.

Перед тем, как останавливались пить чай, им встретился паренек-пастух из аула, который сказал, что видел на горе людей. Гора была идеальным местом для засады, если их ждали, верить во что очень не хотелось. На горе, метрах в пятидесяти вверх по склону, шла полоса редких сосен и кусты можжевельника, в которых можно было спрятаться. Со склона горы тропа по другую сторону ручья была как на ладони. И даже если пробираться берегом вдоль подножия, пытаясь прикрываться камнями и отдельными кустами на открытом склоне, все равно для стрельбы оставался большой открытый сектор.

Командир и Ваха долго осматривали в бинокли склон горы и подходы к ней. Увиденное им не нравилось.

Гизи тоже почуял неладное. Его сердце сжималось неровно, словно запиналось, как бывало с ним в минуту опасности.

Другая сторона горы до половины склона была в кустах. По ней шла тропинка, спрямляющая путь к кошу охотников, до которого оставался час пути, и от которого шел подъем на перевал. Тропинка поднималась почти до границы кустов и вершинной поляны, а потом спускалась к подножию. Она была узкой, в некоторых местах шла по осыпи. Гиви бегал этой тропинкой. Идти по ней с ношей было тяжело.

Собрав бойцов, командир сказал, что их ждут и, зная, что они нагружены, ждут на основной тропе. По тропе не пройти. Назад дороги нет. Остается тропинка в гору. Чтобы противник не смог переориентироваться и их перехватить, необходимо показать, что они пытаются прорываться с той стороны, где тропа. Четыре человека двумя парами подойдут за камнями до открытого склона, откроют огонь, когда их обнаружат, и будут имитировать прорыв к отдельно стоящим кустам. Основная группа побежит тропинкой. Чтобы группа прошла, бой надо вести не меньше получаса. Ни в коем случае не пытаться прорываться за гору. Только отстреливаться и имитировать прорыв. Через полчаса боя отходить вниз к аулу и пытаться уйти лесом в другое ущелье. Если засады не окажется, то основная и отвлекающая группы встретятся в коше.

Поклажу переложили. Четверых охотников разгрузили от вещей и нагрузили почти всеми оставшимися боеприпасами. Прощались с ними, как с идущими на смерть. Гизи последним прижимался щекой к их щекам, и они обнимали его, как брата. Его грудь разрывалась от чувств. Его приняли в воинское братство, как равного.

Снегопад не прекращался, а только усилился, обильно засыпав белыми шариками зеленую траву. Пробежав по тропинке до верхней точки подъема, группа услышала эхо от коротких автоматных и пулеметных очередей, одиночных винтовочных выстрелов и хлопков гранатомета. Ваха засек время. Стрельба продолжалась двадцать пять минут. За это время основная группа спустилась с горы и отошла от нее не меньше, чем на километр.

Через пару минут после конца стрельбы Гизи услышал три глухих хлопка. Он упал на землю, среагировав на молниеносное движение брата, хотя сначала не понял, что это звуки попавших в цель выстрелов. Понял через несколько секунд, когда Ваха крикнул, что снайпер подстрелил командира.

Снайпер стрелял со стороны горы, на таком расстоянии его было не достать, и они на полусогнутых ногах, прикрываясь камнями, подхватив под руки обмякшего командира, как могли быстро побежали, выходя из зоны огня. Больше выстрелов по ним не было.

Через триста метров Ваха приказал остановиться. У них был один раненый в плечо и тяжелый командир. В командира попали две пули. Одна зашла в бедро, вторая – в бок, под бронежилет. Пока бежали, командир потерял много крови. Его перевязали, уложили на плащ-палатку и снова почти побежали к видному уже кошу, справа от которого поднимался крутой травяной склон, слева – высокая скалистая гора, а сзади – отчетливо видная тропа на перевал в отходящем от ущелья вверх сужающемся каменистом проходе.

В коше наскоро перекусили, запивая тушенку ледяной прозрачной водой из ручья. Вечерело. По-хорошему надо было растопить печь и заночевать, но командир почти бредил, надо было спешить.

Кош запирал проход наверх. Все подходы из него простреливались. На всякий случай Ваха оставил в коше одного бойца с пулеметом, велев ждать до утра, а потом догонять основную группу.

С собой взяли палатку, сухари с тушенкой, воду и личное оружие. Остальной вес сбросили в коше. Две длинные жердины перевязали плащ-палаткой, соорудив носилки для командира. Идущих вверх осталось шестеро вместе с командиром и легкораненым. Гизи пришлось быть одним из четверых носильщиков.

Сброшенная с плеч ноша вроде бы добавила группе ходу. Или его добавило общее желание спасти раненого. Во всяком случае, на перевал отрога главного хребта они влетели как на крыльях, и должны были успеть засветло пройти и три километра горного плато до перевала через главный хребет, и взять последние триста метров высоты, и спуститься с перевала на хорошую знакомую тропу, ведущую в теплые долины Грузии. Должны были успеть, но не успели. Подъем на отрог закрывал группу от ветра, а когда люди вышли на плато, разыгравшаяся вьюга ударила им прямо в лицо. Ветер буквально валил с ног, мокрый снег лез в глаза и за шиворот.

Стемнело, а группа еле осилила половину пути по плато, дойдя до озера. Ваха скомандовал ставить палатку и пытаться согревать командира.

Такой ночи в горах у Гизи еще не было. Шесть здоровых мужиков разместились в одной палатке в два яруса. Остывающего командира положили в середине. Ваха сделал ему обезболивающий укол и вместе с еще двумя мужиками разделся до кальсон, пытаясь греть командира теплом тел. Сверху их забросали всем тряпьем, которое у них было.

Гизи полулежал в одном из углов палатки, принимая потерявшим чувствительность левым боком удары ветра. Он то забывался от холода, то очухивался, пытаясь понять, что с ним, и где он. Когда забывался, он точно продолжал идти по тропе, начиная с того места, где остановился в момент предыдущего прояснения сознания.

Он уже прошел сыпучий спуск с перевала главного хребта, миновал отвесную скалистую стену, под которой был источник нарзана, и шел вниз по ручью. С каждым шагом горные вершины сзади и по бокам становились все выше. В одном месте на голых пока горных склонах два козла осторожно перебирались через расщелину.

Начались леса. Ручей превратился в полноводный поток. Наконец, группа встретила первых людей – грузинских охотников. Они привели к домику, помогли с лекарствами командиру. У домика передохнули, развели костер. Один из охотников голыми руками выхватил из реки форель и, обжарив рыбу на костре, отдал ее Гизи. Наскоро поев, двинулись дальше вниз, к теплу и жизни.

Ущелье влилось в широкую долину. Начался канал, пошли поля кукурузы. Вот-вот будет деревня, дорогу в которую закрывает старый бронетранспортер…

Гизи очнулся, когда Вахи сказал, что командир умер.

Кое-как одевшись и обувшись, бойцы вылезли из палатки. Вьюга стихла, как будто ждала смерти человека. Было четыре часа утра. Темно. Ни луны, ни звезд на небе. На плато, закрытое невысокими острыми вершинами, рассвет придет еще не скоро.

Ваха решил возвращаться.

Командиру закрыли глаза, укутали его в накидку, как в саван, и положили тело на самодельные носилки. Не спеша, чтобы не споткнуться в темноте, пошли знакомой дорогой к отрогу. Медленно поднялись на перевал, набрав сто метров высоты.

Над перевалом уже раскрылись рассветные сполохи и бодро побежали по небу вперед, указывая путь. Мрачное темное плато осталось за спиной».

* * *

– Ребята, пожалейте меня, – жалобно сказала девушка. – Я устала. Я сегодня несобранная. Должна была рассказать про поход и смерть командира покороче, тогда бы мы уже подошли к тому времени, когда Ваха и Гизи воспользовались объявленной боевикам амнистией и вышли из леса.

– Марина, но ведь ты и про поход не все рассказала, – рассудительно заметил Тагир.

– Остальное про поход неинтересно. Ну, хорошо, давайте коротко доскажу.

– Ваха решил доставить тело командира в его родное село. Обратный путь прошел без засад и перестрелок. У горы, где накануне был бой, нашли только пустые гильзы. Тела убитых бойцов забрали федералы. Но двое из четверых смертников выжили. Раненых, их случайно подобрали в лесу рядом с аулом, куда группа добралась к пяти часам вечера. В ауле они взяли грузовик. Отвезли командира и раненых боевиков к их родным. Остальные ушли зимовать в лес.

– Гизи тоже ушел в лес?

– Гизи тоже ушел.

– Когда они с братом сдались?

– Они не сдались. Они вышли из леса по амнистии.

– Почему они вышли?

– Потому что не хотели становиться бандитами. Потому что Ваха понял, что ваххабиты толкают их против своего народа, который устал воевать. И воевать стало не за что. Русская политика изменилась. У русских вместо пьяницы появился вменяемый президент. Русские признали, что тоже были во многом не правы, и стали помогать восстанавливать то, что разрушили. А ваххабиты все громче пели под западную и арабскую дудки. Требовали убивать и разрушать, чтобы досадить русским. Умным чеченцам с непримиримыми стало не по пути.

Марина оценила задумавшиеся физиономии и с легким сердцем скомандовала расходиться, заинтриговав ребят на прощание тем, что завтра начнет рассказывать самое интересное, к чему они, наконец, подошли.


7

Марина заснула быстро, но спала плохо. Ей снился Руслан, Пашка с ножом, Иса с Баширом, и даже выдуманные ею чечены обрели форму и хотели ей что-то рассказать. Под утро она очнулась от пугающих обрывков сна, сходила в туалет и после этого уже лежала в спокойной полудреме, будто бы продолжая вчерашний разговор с детьми.

Дети спрашивали ее про Хаджи-Мурата и про Ваху с Гизи: изменили ли они народу, когда сложили оружие, можно ли их посчитать предателями дела чеченской борьбы за освобождение?

«Как можно считать их предателями, – отвечала девушка, – если для них главное – бог, а после него – почитание предков? Такие люди не могут предать, они часть народа, они всегда с ним. Чеченский народ – воинственный народ, но ни один народ не может воевать до полного своего истребления. Богу не угодно убийство даже одного человека. Смерть целого народа неугодна многократно больше, чем всех сосчитанных в народе людей.

На планете больше нет свободной земли. Все народы живут вместе. Свобода каждого народа зависит не только от него, но и от других. И не получается быть свободным за счет других. Все народы – это единый организм, органы которого не могут жить друг без друга. Много раз чеченцы пытались обособиться, и никогда у них это не получалось. Раньше им приходилось выбирать между турками и русскими. Теперь, если уйдут русские, придут американцы. Разве американцы лучше? Стратегические интересы, демократические ценности, геополитика – это американцы придумали игру с народами и играют в нее, как дети. Для них нет страданий и крови – это только игра. Они играют и думают, что все происходящее их никак не касается и никогда не коснется».

Вдруг девушка вспомнила об инфернальном мире далекой планеты, про который рассказывала детям, и ей показалось, что этот мир здесь, на Земле, что она живет в нем. Заколдованное огненное колесо инфернального общества катилось по планете, и неспособные выбраться из него народы полагали, что кручение в этом колесе и есть вся жизнь.

Адское колесо укатилось, и девушка проснулась.

Минут пять она лежала в возвышенных чувствах приобщения к тайне, потом потянулась и открыла глаза. Реальность встретила ее потолком, стенами и всякими другими преградами. Она подумала тоскливо, что пора что-то решать и с Русланом, и с Пашкиными угрозами, и со своим переводом в Алма-Ату, но очень уж не хотелось сейчас этим заниматься. Она еще полежала, еще раз потянулась и с удовольствием отложила решение своих проблем на потом, когда закончит с чеченом.

Вечером в беседке ее ждал привычный аншлаг во главе с Баширом.

– Вчера мы все-таки недоговорили, почему Ваха решил выйти из леса, – сказала Марина. – Конечно, я этого точно не могу знать, но вот, что думаю по этому поводу.

– Во-первых, маленький сын Вахи рос без отца. Ваха иногда встречался с супругой и детьми, но все это было наскоро, всегда надо было быть готовым уйти из теплой семейной обстановки в неуютную и часто холодную и голодную ночь, – это не жизнь.

– Во-вторых, мама переживала и плакала за своих сыновей, маму было жалко.

– В-третьих, арабы все настойчивей стали требовать за свои грязные деньги решительных вылазок, от которых Ваха уклонялся, как мог. Убивать людей без причины он не собирался. Слова про джихад его не трогали. Джихад был в первую войну. А теперь он видел много жадных до денег бандитов, которые прикрывались аллахом. Они стали готовить смертников. Смертники-чеченцы подрывали не только русских, но и милиционеров, и мирных горцев. Появилось много кровников. Русские тоже научились отвечать за бандитские нападения. С какой стороны ни смотри на арабскую политику, чеченцам от нее был один вред. Ваха не собирался марать руки кровью. Предки его проклянут, если он станет убивать без вины.

– В-четвертых, народ не хотел воевать. Люди устали. Хотели мирной жизни. Они говорили: пусть повоюют другие, чеченцы уже воевали достаточно.

– В-пятых, на жизнь Вахе все равно были нужны деньги. Зарабатывать трудом надо было учиться, а он умел хорошо воевать. За его умения деньги платили в милиции. И это были не такие грязные деньги, как у арабов. За них он должен был убивать не мирных людей, а бандитов и шайтанов, мешающих народу жить.

– В-шестых, брат. Брату шел девятнадцатый год. Воевать Ваха его научил. Теперь его надо было женить и заставить учиться. У Вахи не получилось выучиться на хорошего следователя или прокурора. Теперь он очень хотел, чтобы учился брат.

Марина осмотрела собравшихся. Вроде бы ее доводы были убедительны. Пора переходить к действию.

* * *

«Ваху амнистировали и взяли работать в милицию. Он стал командиром взвода. Гизи почти год служил под его началом, потом уехал учиться в Ростов.

Время, проведенное в милиции, было хорошим для Гизи. Он был с братом. Им не надо было прятаться. Мама ими гордилась. В ауле их не осуждали. В роду жены Вахи тоже были довольны, что у детей теперь есть отец, а у жены – муж.

Гизи много раз приезжал к племянникам. Его встречали как дорогого гостя.

Служба тоже шла хорошо. За один год он стал одним из лучших и чеченом его стали называть по заслугам. Гизи чуял опасность задолго до того, как она становилась смертельной. Две последних операции по нейтрализации шайтанов прошли без жертв только благодаря ему. Даже Ваха высоко оценил его решительность и точность и тоже назвал чеченом, как когда-то давно в ауле. Гизи очень гордился похвалой брата. Для него она была как похвала отца.

Все же Ваха не хотел, чтобы Гизи оставался простым милиционером и отправлял его учиться. Он говорил, что Гизи должен добиться в жизни большого уважения, соответствующего их роду. Мама Гизи тоже хотела, чтобы он учился. Гизи решил их послушаться.

Потом он жалел о своем решении. Он твердо знал, что если бы был с Вахой, то смог бы его защитить.

Ваху убили через год после того, как Гизи уехал в Ростов.

Похороны Вахи прошли для Гизи, как во сне. Он запомнил только почерневшее мамино лицо, ребятишек Вахи, его жену без чувств, и плач денаны, которая пережила и сына, и внука.

Ваху убил Дорошенко. Так Гизи сказали друзья. Он говорил со всеми, кто мог что-то слышать и знать, но добился немногого.

Перед смертью Ваха участвовал в блокировании путей из Грузии. Друзья удивлялись, сколько он уделял этому времени. У Вахи была целая сеть знакомых пастухов с обеих сторон гор, и он часто ходил в горы Грузии на специальные операции, часто в одиночку или с небольшим прикрытием на расстоянии. Никто не мог сказать, что Ваха делал за хребтом. Главным было то, что он надежно закрыл свой участок гор. Если ему надо для этого продолжать туда бегать, пусть бегает.

Гизи догадывался, кого искал брат в Грузии. Он только не мог понять, почему Дорошенко убил Вахи, и как это ему удалось.

Про Дорошенко он снова услышал от старшего брата за полгода до его смерти. Ваха не боялся Дорошенко. Они договорились встретиться один на один. С Вахой было два бойца, которых он, опасаясь осторожного хохла, оставил слишком далеко, чтобы они могли его прикрыть огнем.

Гизи прочел рапорт бойцов, наблюдавших за встречей в бинокль.

Ваха разговаривал с Дорошенко почти 15-ть минут. Они сидели рядом на корточках и разговаривали как старые друзья. Два раза Дорошенко вставал, хотел уйти или делал вид, что уходит, и снова садился рядом. В третий раз он встал и быстро ушел, а Ваха упал.

Из бумаг, которые прочитал Гизи, – рапорта бойцов и заключения медэксперта, – он не понял, как Ваху убили. До самого момента падения Ваха сидел к Дорошенко лицом, как он мог позволить хохлу убить себя? А еще было сомнение в дистанции выстрела. Эксперт приписал, что выстрел мог быть сделан не с близкого расстояния.

Если бы Дорошенко прикрывал снайпер, Гизи бы все понял. Но бойцы клялись, что и в бинокль никого не заметили, и потом облазили все в районе встречи. Следственная группа, работавшая в том месте, тоже ничего не нашла.

Как ни крути, получалось, что брата убил Дорошенко. Но в таком случае Ваха недооценил в нем воина.

Ваха говорил, что Дорошенко стал шакалом. Кто-то дал хохлу денег, он вложил деньги в их войну, разбогател на их войне и продолжает делать деньги на горцах. Это ему Ваха закрыл путь через горы.

Брат говорил, что Дорошенко много раз предлагал встретиться и передавал через посыльных слова о дружбе и большом уважении.

Брат не хотел его видеть. Он его понял, как человека, и презирал.

Он говорил, что Дорошенко делает своему народу хуже, чем сделали ваххабитские шайтаны чеченам. Он говорил, что Дорошенко жадный и продаст все и всех за деньги, а оправдывается борьбой за свободу. Он говорил, что у всех хохлов, которых видел, то же помешательство против русских и за свою свободу, которое было у чеченцев до первой войны. Но из-за того, что их народ больше чеченского и не такой верующий, понять то, что поняли чеченцы: как лучше жить и что надо для этого делать, – украинцам будет намного труднее. Особенно если их оседлают такие Дорошенки, которые убивают, думая, что за ними всегда будет стоять сила.

Что сделает Дорошенко, если останется с русскими один на один? Подожмет хвост и уползет в нору, как шакал. И что тогда делать людям, которые ему поверили и за ним пошли?..

После смерти брата жизнь для Гизи потеряла много красок. Если бы еще из Грузии не пропал Дорошенко. Но хохол исчез. Говорили, что его нет и на Украине.

Гизи стали нужны деньги, чтобы жить. Друзья брата звали Гизи работать домой, а учебу заканчивать заочно, в отстраивающемся Грозном. Мама тоже звала домой. Она показывала Гизи девушку, которую ему присмотрела. Девушка была из хорошей фамилии и должна была родить Гизи хороших детей.

Гизи было все равно. Одно желание сжигало его – убить Дорошенко. В остальном он соглашался почти со всеми. В последний момент его уговорила закончить в Ростове четвертый курс, а потом перебираться домой, женщина, у которой он жил. Это была разведенная, чистая женщина, которая его полюбила. Он с ней только недавно сошелся и жалел ее. К тому же друг Вахи сказал, что нужно время для подготовки хорошего места работы. А другой друг брата обещал подключить службу безопасности, чтобы узнать, где прячется Дорошенко.

Многие друзья Вахи стали большими людьми. Они сделали Гизи документы сотрудника охраны и разрешение на нарезное оружие, чтобы он мог серьезно работать. В Ростове Гизи подружился с русскими парнями, которые охраняли частный заказник, – «держали», как они ему сказали. Парни были спортсменами, здоровыми от природы, но не здоровее Гизи. Они «качались» на тренажерах в зале и очень удивлялись, как не занимавшийся специально спортом чечен мог выжимать тяжелую штангу. Они говорили, что не каждый профессиональный борец выжмет штангу больше 150-ти килограмм, что делал Гизи через месяц тренировок.

«Качаться» в зале, объезжать с русскими друзьями заказник, любить добрую русскую женщину, умеющую вкусно готовить, периодически наведываться к маме, денане и племянникам – все это отвлекало Гизи от чувства мести, хотя оно продолжало давить и додавливало его.

Учиться же ему стало неинтересно. Было глупо терять время на учебу, которая не давала полезных знаний, если можно было за деньги найти людей, которые сделают нужные задания, и договориться с преподавателями о сдаче практических работ, зачетов и экзаменов.

В день его рождения «качки» торжественно выстроились перед Гизи в зале.

– Держи, чечен! – они подарили ему сумку с советским «калашом». На автомате был выбит 1973-го год, – он был ровесник Вахи, – и нарисована красная армейская звезда. Подарок тронул Гизи до слез – он обнялся с каждым, как с другом.

Автомат ему переделали под одиночную стрельбу, сделали глушитель и нарезали под него резьбу на стволе. Это было серьезное оружие, не чета модным короткостволам, с которыми воевать только в подъездах. Со ста метров из него Гизи выбивал не меньше «девятки».

Автомат теперь всегда был в багажнике Гизи. Три раза из-за него пришлось драться на трассе, пока его не запомнили. «Гаишники», которые к нему привязывались, были второсортными русскими. Брат говорил Гизи, что когда русских второго сорта станет больше, чем первого, новое поколение молодежи опять решит жить без русских.

Гизи честно показывал им все, что положено, все документы и разрешение на оружие, говорил про автомат в багажнике, но как только милиционеры видели «калаша» своими глазами, будто дурели. Наверное, в их глазах начинали сверкать новые звезды на погонах и дырки на кителе под ордена. К нему подскакивали с трех сторон, кричали выйти из машины, лечь на землю и другие глупости. Три раза пришлось раскидывать этих идиотов, пока на трассе успокоились и поняли, что у него не только документы в порядке, но и чечен он правильный.

А первый раз по-глупому его остановили в Ростове. Автомата тогда у него не было. Он только начал «качаться» с парнями и ехал после соревнований, кто больше выжмет и присядет. Он выжал 180-ть, но все равно проиграл и был жутко зол. Когда Гизи стал вылезать из машины, его мышцы ног и спины скрутило такой жуткой судорогой, что он повалился на дорогу и стал кататься по асфальту. «Гаишники» решили, что он пьяница или обкуренный. Жадность до денег замутила им глаза, и они навалились на груду катающихся перед ними мышц. Он их предупреждал, что поубивает, но только насмешил. Они сильно ошиблись, заломив чечену руки и решив надеть на него наручники. Почувствовав на руке металл, Гизи впал в бешенство и стал изворачиваться, рыча от боли. Втроем они катались кучей по асфальту несколько минут, пока уставшие милиционеры не поняли, что не с тем связались.

Это тогда Гизи вспомнил про второй сорт и пожалел русских. Среди них много хороших людей. Есть такие, каких нет ни у одного народа. Но и слишком много таких, которые все усилия хороших людей могут свести в ничто.

С приходом весны Гизи начал жалеть, что послушал женщину. Ни долгие тренировки с железом, ни уважение многих русских не могли заглушить острую боль, от которой он плохо засыпал. Стоило Гизи закрыть глаза, как ему казалось, что он слышит ропот мертвых предков. Род укорял их семью за то, что Ваха не смог отомстить за отца, а он не может наказать убийцу брата. Часто, когда ему удавалось заснуть, он вдруг просыпался в поту от страшного сна, которого не помнил, но в котором были одни и те же картины: обрубленная высокая скала; шоссе под скалой; телеграфные столбы, точно спички; стремительная и бестолковая река; каменный хаос и осыпи; дом, похожий на бетонный дот; корявая дорога вверх к аулу; освещенный тусклым лунным светом мост, опор которого не видно; беспокойная дозвездная пора и звездная ночь, готовая украсть его душу…

После убийства президента Ахмада Кадырова время для Гизи начало стремительно ускоряться. В июне он два последних раза съездил в Ростов: подписывал учебные бумаги и прощался с русской женщиной. Перед рейдом боевиков в Ингушетию друзья брата взяли Гизи в «кадыровский» полк и не пожалели об этом: он отличился и в июне, и, особенно, в августе, когда его штурмовая группа сбила гранатометчиков перед блок-постом в Октябрьском районе Грозного, а потом окружила четверых бежавших после налета боевиков в Чечен-Ауле, сумев взять одного живым. У Гизи оказался нюх на беглецов, – аллах помогал ему угадывать путь шайтанов.

А в конце сентября через русские спецслужбы пришла информация о Дорошенко: он появился из ниоткуда в одной из областей Западной Украины готовым активным пропагандистом и организатором избирательной компании проамериканского кандидата в президенты Украины.

Гизи думал три дня. Все складывалось так, будто аллах вел его. Когда в мае он уезжал в Чечню, один из ростовских «качков» поехал «крышевать» в тот же город, где был Дорошенко. «Качок» и в мае звал его с собой заработать денег на свадьбу, а потом позвонил в июле и, когда Гизи ничего не сказал о своей работе, повторил предложение.

Прямой путь до этого города был через Крым и Одессу, где уже несколько лет, как устроились жить родственники матери. Так что путь на Украину и отступление из нее у Гизи были, слава аллаху. Но были у него еще неясные предчувствия, которые заставляли думать.

Гизи знал, что на своей земле его не убьют. Родина укрывала его, он ее чувствовал, как мать. Если он хочет продолжать свой род и жениться, если он хочет помочь вдове брата, которая не очень счастлива и заслуживает лучшей доли, он должен влезть корнями в землю и забыть про чужбину. Но кто тогда накажет убийцу брата? Что скажут Гизи предки, когда он предстанет на их суд?

Гизи помнил, как плохо ему было ночами, когда снилось, что род осуждает его. Он все равно не сможет жить с этим, даже если женится на девушке, которая родит ему хорошего сына, а потом уговорит вдову брата войти в его семью. Но если его убьют после этого, ему отвечать еще и перед несчастными женщинами, и перед их детьми, которых он не сможет воспитать. Он видел, как убивалась вдова Вахи на его похоронах, и как она живет теперь. Он не хотел быть виновником женского горя. Нет, если исполнить долг, то только сейчас, когда бог ему помогает.

На третий день таких дум сердце Гизи стало биться спокойней. Он понял, что на правильном пути, и после каждой молитвы отдельно и искренно благодарил за это милостивого и милосердного аллаха.

Три жарких месяца Гизи был в полку, отказываясь от выходных. Теперь стало полегче, можно было взять несколько дней отпуска и попробовать обернуться, не докладываясь командиру, взявшему его в полк.

Все-таки Гизи решил признаться. Его командиром был один из выживших четыре года назад в бою на горе. Это Гизи нашел его в лесу у аула без сознания и, хотя Гизи был на десять лет моложе, с тех пор у них были особые отношения.

Гизи стало легче, когда он сказал о своем решении. Грустные глаза взрослого мужчины были ему ответом. Они все понимали, и они с ним прощались.

Через два дня чечен был на Западной Украине. У него были документы недоучившегося студента и сумка с вещами, в которых были спрятаны детали разобранного «калаша» и пистолет Стечкина.

В одесском поезде Гизи познакомился с наглым грузином, расхваливавшим свою революцию «роз» и говорившим, что приехал сюда ее повторить и утереть нос русским свиньям.

В городе, куда он приехал, к чечену относились настороженно, но не так, как к русским. Столько презрения к «москалям», «коммунякам» и «свиньям» Гизи давно уже не слышал и не чувствовал. В Крыму и Одессе такого не было. А здесь почти шабаш, сродни помутнению рассудка, как в Грозном в девяносто первом. Но чечены тогда не хотели издеваться над русскими. Они просто заставляли их убираться из города. Западные хохлы, особенно те, кто из горных районов, только внешне похожи на чеченцев. Их души гнилые. Они знают, что всегда успеют убить, а пока хотят не убивать, а вдоволь поиздеваться, как дети издеваются над навозной мухой, ухватив ее за крылышки.

Назваться русским врагом значило стать тут другом. Немного рассказав грузину, как они с братом бегали по лесу от русских, Гизи получил и хлеб-соль, и ночлег, и уважение, сродни родственному. Это было кстати. Перед тем, как объявляться Сергею – «качку», который его звал на заработки, – надо было присмотреться и к нему, и к Дорошенко, который на глазах становился чуть ли не всеукраинской знаменитостью».

* * *

– Подожди пять минут, – Башир поймал Марину за руку, когда она объявила очередной перерыв до завтра. – Пусть дети уйдут.

– Тебе кто рассказал, что я взял вдову брата? – спросил он. – Иса?

«Еще один!» – подумала девушка. Сегодня утром к ней уже подходил Иса с другим глупым вопросом и сказал, что не будет с ней вечером разговаривать. Ее маленький защитник обиделся за Гизи, который уехал учиться в Ростов. Иса сказал, что он бы никогда не уехал, пока шла война. Когда Марина сказала, что она не про Ису рассказывала, мальчик обиделся еще больше. Тогда и сказал, что не будет с ней разговаривать.

– Хорошо, – понял Башир. – Буду считать, что ты все сама придумала.

– Я еще хотел сказать про твоих друзей. Хотя они похожи на шавок, но шавки тоже кусаются. Тебе лучше поостеречься. Отсюда мы едем на Черное море. Если хочешь, можем взять тебя с нами. Потом еще куда-нибудь съездишь. Потом что-нибудь придумаешь.

Сочувствие чеченца было трогательно неожиданным.

– Спасибо, – поблагодарила она от всей души. – Я уже все придумала. Но все равно спасибо.


8

– Сегодня постараюсь закончить, – объявила девушка детям, закончив зажигать спиральки. Вечер был тихий, дымки ползли вверх и сплетались, окружая незримый купол.

– Марина, можно вопрос? – спросил Тагир. – Ты говоришь, в мире много довольных, что Россия стала слабой. Нас не очень уважают, и много шакалов хочет нас кушать. Ты говоришь, что туда, откуда уходит Россия, приходит Америка. Вопрос. Россия может победить Америку, если будет война?

– Нет, Тагир, войны быть не должно. Народы должны стремиться стать сильными. Если они это сделают своим усилием, не за счет других, то все станут сильными, и войны не будет. Нас в школе учили, что война в атомный век приведет к гибели цивилизации. Зачем же нам война? Правда, если на земле ничего не изменится, то может не оказаться другого выхода, как в сказке, которую я недавно прочитала.

– Это сказка о предыдущей цивилизации на земле, – решила продолжить девушка. – Про затонувшую Атлантиду знают многие, а про две другие страны, которые существовали вместе с ней, – почти никто не слышал. Как вы думаете, почему? Потому что сильный нынче запад – наследник Атлантиды. А вот мы происходим с другого пропавшего континента, который был на месте теперешнего севера, – из страны гипербореев.

– В сказке, которую я прочитала, говорится, что атланты научились изменять природу человека и решили, что стали подобны богам. Они делали из людей потомственных рабов, и эти рабы уже не знали, что они рабы людей, а думали, что они рабы божьи, и поэтому всей душой были преданы своим господам. А гиперборейцы были свободными людьми, верящими богу, и мешали атлантам установить на всей земле рабские порядки.

– Когда остатки разума покинули головы атлантов, они решили уничтожить Гиперборею своим новым страшным оружием. Нашим предкам пришлось предупредить их удар, сдвинув землю под Атлантидой. Материк господ начал погружаться в воду, но и остальные страны не спаслись. Планета повернулась, климат изменился, а скорый по историческим меркам всемирный потоп довершил уничтожение очагов цивилизации, сумевших оставить часть своих знаний будущим потомкам, которые неизбежно начнут строить новое общество после периода дикости. Так началась эра нашей цивилизации, которая тоже может погибнуть, если не свернет с атлантических принципов.

– Не знаю, байка это или нет, – добавила девушка, – но говорят, что американцы пока не нападают на Россию потому, что у нас есть система возмездия, которая называется «невидимая рука». Эта система автоматически проверяет наличие связи с носителями термоядерного оружия, и если поймет, что страна атакована, а управление из центра утеряно, самостоятельно нанесет удар возмездия.

– Но мы с вами, ребятки, ушли в другую степь. Пора вернуться к чечену.

* * *

«Дорошенко ездил с постоянной охраной из трех человек. В будние дни он уезжал из города по делам, – говорили, что не только в соседние регионы и Киев, но и в Польшу, – а в выходные регулярно выступал на городской площади, собирая на свои митинги все больше «западенцев», кричащих о настоящей «незалежности», где украинцы будут гражданами, а «москали», не хотящие убираться с украинской земли, – холопами.

У Гизи было два дня до субботы. Достаточно, чтобы разработать план нападения и подготовиться.

«Качок» Сережа прижился у разведенной женщины – у одноклассницы, как он сказал Гизи при встрече, признавшись, что когда-то пять лет ходил в местную школу, пока его отца не перевели служить в Ростовскую область.

Сережа его не ждал, конечно, но обрадовался. Он сказал, что тут его недооценивают как охранника, и что на пару с чеченом они поднимут свой статус и начнут «рубить» настоящие деньги. Гизи «ходил» за ним сутки и без объяснений знал, чем он занимается. «Качок» был задействован в периферийной охране Дорошенко. Несколько таких, как он, крепких ребят освобождали охране проход в толпе, могли поставить первый физический барьер при провокации и сопровождать подъезжающую и отъезжающую машину шефа. В будни они сидели частными охранниками на загородной вилле или в городе, где у Дорошенко было два ресторана, офис и центр релаксации в здании проектного института, кондитерское предприятие и база оптовой торговли.

Гизи договорился с «качком», что в понедельник они пойдут к его шефу с новыми предложениями своих услуг, а пока чечен покажет свою стать на митингах в выходные, побегает и потолкается вместе Сережей.

Бог продолжал вести чечена. Ничего лучшего придумать было нельзя. Сергей сам подведет Гизи в ближний круг Дорошенко, не навлекая на чечена внимание основной охраны. Гизи не будет ждать долго, он выстрелит сразу, как только охранник закроет за Дорошенко дверцу машины, и будет стрелять, пока не убьет шакала. Даже если оба охранника профессионалы, и попытаются прикрыть шефа, у них против Гизи не будет шансов. Просто вместо одного выстрела ему придется сделать четыре или пять и положить их рядом с Дорошенко.

До выходных у «качка» были ночные дежурства, и он озабоченно поглядывал на одноклассницу, пока разговаривал с чеченом. Гизи тоже заметил томно оценивающий взгляд русской женщины. Хотя она обиделась, когда, знакомясь, он назвал ее русской, и специально говорила с ним на украинской «мове», она мало чем отличалась от ласковой ростовской знакомой чечена. Тот же взгляд и напрасная надежда найти то, что всю жизнь не находит. Он давно понял, что ей надо, и давно ее пожалел. Пора сказать, что он не собирается у нее ночевать. А то Сережа, которому скоро уходить, вон как елозит ногами по полу.

Гизи осторожно сказал, что сегодня не может обидеть родственников, у которых остановился, и что предлагает собраться после выходных, отпраздновать знакомство. Расстроившаяся было женщина от его последних слов повеселела, и, пока мужчины одевались, нашла момент провести рукой по вечерней щетине чечена и по-русски шепнуть ему на ухо, чтобы он опасался Сергея, который за деньги мать родную продаст.

Всю пятницу чечен продумывал пути своего отхода. Основной путь казался ему невероятно простым, а с запасными было туго. Он еще и еще раз видел, как быстро стреляет и, опустив ствол, уходит к машине Сергея, которая должна стоять рядом, так как машины периферийной охраны блокируют место для остановки шефа. Через несколько кварталов меняет машину Сергея на машину грузина, которую тот, поехав в Киев, оставил попользоваться новому чеченскому другу. На ней Гизи уходит в Одесскую область, где начинается коридор его родственников… Слишком красиво и просто, но другого плана нет. Может, и лучше, что просто и красиво. Слава аллаху, милостивому и милосердному…

Суббота началась с крушения его плана.

Сергей не приехал за Гизи на условленный перекресток. Чечен зря прождал его тридцать минут. Телефон «качка» молчал. Значит, у Гизи может не быть помощи в подходе к объекту, размене машин, и красивого отхода может не получиться.

Машины Сергея не оказалось и на площади, постепенно заполнявшейся людьми. Там вообще не было машин пехоты, как будто их шеф не собирался приезжать на митинг.

Хотя первая пришедшая в голову чечена мысль оказалась правильной, Гизи прождал в кафе на площади начала митинга и даже посмотрел из окна на машущих руками первых ораторов и на кучку людей на трибуне, среди которых не было Дорошенко.

Сергей не отвечал на звонки, но его обязательно надо было послушать.

После обеда Гизи походил в районе его одноклассницы и очень внимательно – около ее дома. Подруга Сергея была дома. Опасности чечен не почувствовал.

Стало смеркаться.

Гизи решил дожидаться «качка» в доме. В том, что он сюда придет, чечен не сомневался. Гизи купил цветы и конфеты и пошел к женщине.

– Я не знаю, что он о тебе подумал, – в третий раз устало повторил Сергей ему за столом. – Ты не представляешь, как тяжело с ним разговаривать. Я сам уже пожалел, что заговорил о тебе. Показалось, что удобный момент.

– Это не человек – дьявол. Он подозревает всех. Никто не знает, сколько человек он убил. Говорят, отличился и в вашей войне.

Уже два часа они сидели вместе с хохлушкой за столом. Сергей рассказывал Гизи про одного из своих начальников, отменившего субботний выезд на митинг. Начальник приехал ночью проверять объект, похвалил Сергея за бдительность, и тот решил по-дурости, что это удобный момент предложить человека.

Чем теперь охрана будет заниматься в воскресенье, и поедет ли шеф на митинг, Сергей не знал. Сказал, что ему начальник написал сутки дежурства на объекте, поэтому митинг теперь не его забота. Да и Гизи пока лучше не появляться у них на глазах. Пусть проверяют.

Делать на этом митинге нечего, – неужели чечену интересно слушать, как одни хохлы вешают лапшу на уши другим? Это он ответил на слова о том, что Гизи хотел просто прийти и послушать выступление Дорошенко. И, вообще, сказал Сергей, ему не понравилась резкая реакция начальника. Лучше бы Гизи вернуться на родину и поискать работу там. Может, и Сергея пригласит, когда найдет. А то эти хохлы ему уже надоели.

Сергей был напуган. Чечен не исключал, что «качок» сболтнул своему начальнику лишнее, – чего и сам не понял. Но все равно ничего конкретного про него они пока знать не могли. Просто страхуются, как настоящие профессионалы. Все-таки они профессионалы. Под ложечкой у Гизи засосало – уйти от них будет тяжело.

А вот Сергея теперь никак нельзя было отпускать. Теперь у чечена оставался единственный день, чтобы отомстить, – завтра. Завтра Дорошенко на митинг поедет, потому что до завтра охрана успеет изменить схему прикрытия, – Гизи был в этом уверен.

За тот час, пока не было Сергея, Гизи уже договорился с хохлушкой о ночлеге. Женщина сама предложила ему комнату, озаботившись после комплиментов, которые он ей сделал, опасностями ночного путешествия чечена через весь город. Сергею пришлось с этим примириться.

Ночью Гизи опять приснилась обрубленная высокая скала, под которой было шоссе. Теперь он смог увидеть то, что раньше видел рваными кусками.

Чуть выше шоссе были телеграфные столбы, точно спички, чуть ниже – каменный хаос, нагромождение валунов разной формы, причудливых очертаний, выглаженных и выброшенных рекой, всяких цветов и интенсивного серого тона. Река, стремительная и бестолковая, рождала окрест камней водяных дракончиков.

После камней, сухих и белых, – осыпной берег. Над берегом дом, похожий на бетонный дот, корявая дорога от него вверх к аулу, потом низкая каменная стенка, а за ней – большие горы. Перед стенкой, за дорогой в аул, большой камень, кусок горы, вокруг него камни поменьше, между ними тонкие струйки бесцветных ручейков, ложбинки мха, – горная страна Лилипутия с долинками и ущелинками, где малышне удобно справлять нужду.

Скала за рекой кажется выше, ближе и грознее. Она в тени весь день и только утром улыбается на солнце прожилками кирпичного цвета.

Утром ущелье долго спит и пробуждается разом, когда все краски солнцем уже созданы. Зато вечером камни вокруг медленно-медленно покрывает тончайшая желтая кисея, ублажая усталого путника.

Выше аула горы стыдливо краснеют, а черные ступени великанов ведут к открывающейся за поворотом гряды террасе висячей долины.

С каждым взмахом улетающих солнечных крыльев терраса точно поворачивается, преодолевая стыд первозданной наготы, и уже готова сдаться и допустить к себе, но тут небо быстро меркнет, и вслед пропавшему солнцу улетают краски и радости, оставляя на душе легкую волшебную грусть. В глазах стоят еще отблески пламени на красном граните, и дымка прохладной синевы, словно шлейф красавицы, тает в небе над горами. Где-то далеко, где еле угадываемый главный хребет, пространство грузнеет и съеживается, и постепенно весь мир умещается в четырех грядах, которые прочно соединяет ночь. Нет больше вершин, нет пути к перевалу, нет дороги назад. И аула не видно и не слышно – затих в гуле реки.

Река – неразумное дитя ледников, опившись за день, мучается и стонет, низвергаясь с проклятиями в круговерти самой же устроенных каменных ловушек. Невзрачный днем мост освещен тусклым лунным светом. Его опор не видно, он парит над рекой.

От беспокойной дозвездной поры, когда весь мир – окрестный круг с размытыми границами, в которых и мост, и лилипутская гора, и кусок реки, и причудливые ночные камни, – колотит, захлебываясь, сердце.

Наконец, восторженно задышала ночь, рванула свои одежды, насыпала на голое тело звезды и задрожала от сознания красоты.

Сердце успокоилось и вдруг замерло, почуяв обман.

Это не его аул, не его дорога и не его горы. Это чужая ночь. И чужие звезды. От их близости болят глаза.

Душа чечена заплакала и рванула ввысь, все еще надеясь выбраться из западни…

– Поехали, друг, куда скажу, – упер Гизи ствол в затылок «качку», когда тот рано утром завел свою машину, думая, что ему удалось уйти, пока гость спит.

Они доехали почти до центральной площади и пересели в машину грузина. По дороге Гизи объяснил, как должен себя вести Сергей, если хочет жить и найти хорошую работу на родине, о чем сам говорил чечену за столом.

Машина с Дорошенко проехала перекресток с проселком, где ждали Гизи и Сергей, на пятнадцать минут позже обычного. Самым неприятным оказалось то, что она шла за передней машиной прикрытия, набитой охраной. Это значило, что на площади чечена в ближний круг не подпустят, и надо решать дело на трассе.

Через три километра начиналась череда крутых поворотов. Кортеж там сбавит скорость, и они его нагонят. Медленно расползающийся утренний туман им поможет в деле.

Они догнали Дорошенко за третьим поворотом.

По встречной полосе к следующему, четвертому, повороту медленно тянулись фары грузовика. На этом повороте он должен был оказаться одновременно с машиной охраны. Гизи утопил педаль газа в пол и пошел на обгон кортежа, предупредив Сергея, что будет бить машину и надо быть готовым прыгать на ходу.

На повороте он завилял и отчаянно загудел, показывая, что увидел помеху и пытается уйти от столкновения, и стал подруливать вправо, прижимаясь к машине охраны и толкая ее в канаву. Когда она слетела с трассы, встав набок, Гизи выбросился из своей, и, проехав боком по асфальту и траве на обочине, поднялся в канаве на ноги. Падение прошло не гладко: левая нога горела от боли. Сергей не вылезал, – наверное, в машине заклинило дверь.

Времени не было. Нагнувшись, с автоматом в руке, чечен заковылял к машине, которая лежала на боку. Из опрокинутой машины выбрались двое. Он стрелял по ним, как только они пытались подняться. Глушитель схлопывал выстрелы. После четвертого выстрела вылезшие перестали подниматься.

Прикрываясь остановившимся грузовиком и остатками тумана, Гизи перекатился через шоссе на другую обочину дороги и заковылял по канаве в сторону машины Дорошенко, отъехавшей после аварии метров на сто назад и остановившейся на обочине.

Преодолев почти половину нужного расстояния, Гизи увидел, как из машины Дорошенко вылезли два вооруженных человека и побежали к перевернутой машине охраны.

Аллах помогал Гизи. Кроме Дорошенко в машине остался только водитель. Охотничий азарт захватил чечена: все нутро его напряглось, ноздри шумно дышали, уши ловили все звуки, горло готово было кричать, – врагу от него не уйти.

Последние пятьдесят метров смысла прятаться не было: придется бежать, не обращая внимания на ногу.

Чечен вскочил и, молча призывая аллаха, рванул к машине.

Остановивших его выстрелов он не слышал. Горячие пчелы ожгли правое плечо и преплечье чечена и обе его ноги. Гизи выронил свой автомат с красной звездой и упал на обочину. Инстинкт самосохранения заставил его перевернуться и сползти ногами в канаву. Еще несколько железных пчел щелкнули перед его головой, но уже не достали.

Душа Гизи заплакала, чувствуя смерть, но сквозь плач в нем пролетела мысль, что его идут добивать. Левая рука, выполняя бессознательные приказы мозга, скользнула за отворот высокого ботинка и вытащила тонкий стилет, приготовившись к броску.

В голове Гизи гудело, но сквозь гулкий шум он четко слышал звуки надвигающегося врага. Когда враг подошел к невидимому рубежу, чечен, как мог высоко, поднял голову. Его глазу хватило доли секунды, чтобы обнаружить цель. Бросок стилета совпал с двумя выстрелами. В этот миг время чечена совсем остановилось, – две пули, друг за другом ввинтившиеся ему в лоб, не помешали Гизи увидеть, как стилет зашел в шею врага и повернулся, разрезав артерию, из которой брызнула черная кровь. Душа услышала торжествующий рык воина, испущенный из последних сил, и вылетела из чечена, стремясь к возникшему в небе вихрю, в котором она узнала невидимого людям благородного оленя.

Через миг рядом с оленем образовался незримый волк и принял в себя душу врага чечена.

Несколько мгновений два вихря кружили друг против друга, а потом разлетелись и пропали, унесенные свежим ветром. А на место, где остались лежать два бездыханных тела, упали две одинокие прозрачные капли, две слезы отца, горюющего по неразумным детям».

* * *

– Чечен убил Дорошенко? – мальчишки вскочили с мест и требовали немедленного ответа.

– Нет. Чечен убил не Дорошенко. Он убил его водителя.

Большего гула разочарования Марине трудно было себе представить.

Кто-то замахал на девушку руками, кто-то закричал, что она рассказывает неправильно, и лучше бы вообще ничего не рассказывала. У девчонок слезились глаза.

– Стоп, стоп! – подняла руки Марина, пытаясь перекричать детский гвалт. – Рассказ еще не закончен! Вы еще не все знаете!

Кто-то ее услышал, а кто-то не хотел слышать, продолжая доказывать, что она должна оживить чечена и помочь ему убить Дорошенко.

– Когда машина охраны перевернулась, – продолжала девушка, – во второй машине все, кроме водителя Дорошенко, были уверены, что произошла авария из-за безголового лихача. Водитель же запер двери и попятился задним ходом от ребят, которых надо было вытаскивать из перевернувшейся машины. Между ним и сидящем на заднем сидении рядом с шефом начальником охраны случилась пикировка с обвинениями в маниакальном страхе перед покушениями, которых не было еще не одного, но страх перед которыми уже достал всю охранную команду. Дорошенко поддержал начальника охраны. Водитель, криво усмехнувшись, остановился и открыл двери, но подъезжать ближе отказался.

Все дети постепенно замолчали, – кто сам, кто благодаря тумакам соседей, – и опять слушали девушку, не перебивая.

* * *

«Водитель был личным телохранителем Дорошенко и не подчинялся начальнику охраны, который его ненавидел не только по этой причине, но и за отсутствие досье. Он о нем не знал ничего, кроме подлинных имени – Виктор – и происхождения – больше русский, чем хохол, что только дополнительно нервировало начальника.

Семьи и своего дома у Виктора как будто не было. Когда Дорошенко был с супругой и детьми, водитель располагался у него на вилле в отдельном гостевом домике. Все остальное время Виктор всегда был вместе с шефом. Почти никто не помнил, с какого времени так повелось, потому что мало осталось в движении тех, кто начинал со студенческих кружков в годы «перестройки».

Это Виктор решил пропустить субботний выезд и прощупать чечена. Теперь он требовал возвращаться домой. Второй раз подряд соглашаться с ним Дорошенко не хотел. Последнее время он тоже стал уставать от вечной подозрительности. Жизнь уходила, утекала сквозь пальцы, а ведь так хотелось успеть пожить по-человечески, по-царски, как он мечтал. Птица удачи уже была с ним. Оставалось сделать последний шаг и войти во власть. На такой высоте, с таким богатством и при власти уже не убивают.

В тот момент, когда начальник охраны с бойцом побежали к перевернутой машине, Дорошенко думал, что у всего в жизни есть начало и всему приходит конец, и что пора как-то определяться с Виктором. То, что потом случилось, он посчитал делом провидения, услышавшего его мысли и помогающего ему. Как в замедленной съемке, он видел выскакивающего из машины Виктора со «Стечкиным» в руке и слышал его приказ занимать водительское место и уезжать. Он видел, как Виктор принял боевую стойку, как он стрелял в направлении движущегося по противоположной обочине неясного пятна, как поднимался после выстрелов и опускался его пистолет, как пятно, в которое стрелял Виктор, выпрямилось, приобретя контуры человеческой фигуры, и как человек сделал еще пару шагов, упал на дорогу и съехал в канаву. Он видел, как Виктор пошел в сторону упавшего человека, и как, подойдя к нему, тоже упал, – сначала на колени, потом на живот. Его ноги пару раз дернулись, поднимая дорожную пыль, и выпрямились, как у мертвого. Дорошенко даже показалось, что он увидел поднявшуюся на миг голову врага и услышал знакомый ему по кавказской войне крик, но это было совсем как видение, и он решил все же, что ему показалось.

Прибежавший назад к Дорошенко начальник охраны нес ерунду и осмеливался кричать на своего шефа. Дорошенко несколько минут пытался узнать от него нужную информацию. Наконец, он понял, что и Виктор, и нападавший убиты. Но чтобы узнать то, что ему было нужно, пришлось выслушать от запаниковавшего идиота еще многое. Что это наверняка российский след, потому что в ударившей машине нашли Сергея. Что шефа предупреждали: нельзя принимать на работу москалей. Что это был последний у них москаль, потому что он лично его расстрелял, и ни одного больше не возьмет на работу. Что побили его «гарных» ребят. И что надо троих переломанных хлопцев быстро везти до больнички в машине Дорошенко.

Дорошенко приказал ему вызвать другую машину, оставить человека решать проблемы, а к нему загрузить убитого Виктора и ехать домой. Но этот хохол, которого Дорошенко раньше считал человеком, оказался кретином. Он не слушал приказы и требовал, чтобы шеф вылезал из машины.

Дорошенко защелкнул двери и нажал на газ. Он уже знал, куда направляется. Он ехал в Польшу. Поляки давно смеялись над его гопниками и предлагали им замену из ребят, подготовленных в специальных лагерях на своей территории, и суперпрофессиональных инструкторов, работавших в спецслужбах. Пришло время с ними согласиться.

По дороге Дорошенко несколько раз набирал номера супруги и своего надежного помощника, на пару с которым дружил с американцами. Среди разных поручений Дорошенко попросил помощника организовать похороны Виктора, дал подробные инструкции, что надо сделать и кого на них пригласить, назвав адреса матери Виктора и его сына, которым приказал еще выделить денег.

Хотя Дорошенко уже посчитал, что служба Виктора стала ему не нужна и что провидение вовремя избавило его от необходимости тяжелых объяснений со старым солдатом, легкая грусть по нему оставалась. Дорошенко и не стремился прогнать ее от себя. Все равно чем-то надо занимать себя в пути, почему бы не вспомнить о былом, чтобы еще раз удивиться, с каких низов и до каких высот вознесла его судьба?

Дорошенко вспомнил голодные студенческие годы, когда вместе с Виктором и другими друзьями распространял антисоветскую самиздатовскую пропаганду и бегал по кухням и лесам, проникаясь бандеровскими идеями. Он вспомнил, как первый из бегунов усомнился в справедливости националистической риторики и понял, что все это развод для дураков, но что если к этому относиться как к игре, то она может дать ему власть над доверчивыми слабаками и деньги, – то, от чего сладко ныла душа. Он вспомнил, как удобно прицепил к себе Виктора, и как тот верно служил ему почти пятнадцать лет. Он вспомнил, как Виктор вытаскивал его из развалин в Грозном и как подставлял себя за него под пули, когда они водили караваны из Грузии.

Для Дорошенко было неоспоримым фактом, что в умственном отношении он стоит выше Виктора. Уже то, что Виктор посчитал игру в национализм борьбой за справедливость и целью своей жизни, говорило о его аналитических способностях. Но он был честен, предан ему и силен духовно и физически. Люди нижнего уровня с такими качествами очень редки. У Дорошенко он такой был один. А ведь они иногда очень нужны лидерам, чтобы помочь ускользнуть от противника, который мыслит не игровыми мерками и в силу своего примитивизма может загубить не только выигранную партию, но и игрока.

Кровь и убийство игрока были не по правилам. Игрок же мог делать с человеческими фигурами в партии, что хотел.

Этот свой тезис Дорошенко проверил на практике. Он убил несколько человек, когда воевал в Чечне, просто так, из игрового любопытства и проверяя вероятность раскаяния, о котором читал в детстве. Как он и думал, книги лгали. Раскаяние соответствовало цене фигуры на игровой доске. Поскольку он убивал фигуры ничтожной цены, то и раскаяние за убийство задевало его ничтожным образом.

Был в жизни Дорошенко еще один человек нижнего уровня, которого он искренно хотел прицепить к себе, – Ваха. То, что Ваха – чечен, а не хохол, Дорошенко не заботило. Но судьба убрала Ваху, да еще руками Виктора, что было вдвойне обидно. За больше чем десять лет добросовестной службы у Дорошенко было крайне мало поводов ругать Виктора. Убийство Вахи было одним из них.

Виктор был зол на Ваху, из-за добросовестной работы которого три отряда сидели в землянках без боеприпасов и денег, несли большие потери и не помогали в борьбе с проклятыми «москалями». Виктор считал, что с Вахой уже нельзя договориться. Это еще один признак низших: они спешат махать кулаками после неудач вместо того, чтобы отряхнуться и договариваться дальше.

Дорошенко тоже не ожидал, что Ваха, согласившись на встречу, откажется от зеленого миллиона и от трудно доставшейся информации об убийце его отца просто за то, чтобы пропустить два каравана. Никогда не знаешь, чего ждать от примитива. Но в любом случае Ваху нельзя было убивать, а надо было работать с ним дальше и договариваться. Игра не заканчивается с гибелью каких-то там трех отрядов. И даже с потерей территории. Пока в массах живут сумасшедшие идеи, найдутся и другие отряды, и другая территория, и возможность реванша. И для настоящего игрока в любом случае найдутся деньги. Вот чего Виктор никогда не понимал. Вот почему его борьба – это смерть, а игра в его борьбу – деньги и власть.

А Виктор тогда схитрил, когда убивал Ваху. Дорошенко мог поклясться, что Ваха не напрягал ногу и не дергал рукой. Значит, Виктору это привиделось. Или он захотел так увидеть, и ему привиделось. Или он просто схитрил, не понимая, что перехитрить Дорошенко ему не дано.

Дорошенко пересек границу с Польшей. Совесть его успокоилась, и Виктор с Вахой ушли в глубины памяти к другому отработанному им материалу.

А, впрочем, Дорошенко уже давно забыл, что такое совесть и многие другие понятия, дающие душе связь с богом.

Дорошенко любил говорить высокие слова с трибуны. У него хорошо получалось говорить, и многие люди любили его за это.

Смыслы высоких слов Дорошенко забыл и не хотел вспоминать. Его бог помогал ему и без высоких смыслов».

* * *

– Теперь все, – облегченно выдохнула Марина. – Как говорится: «Вот и сказке конец, а кто слушал – молодец».

Переварив присказку, ребята стали приставать к девушке: так быль она им рассказывала или сказку?

– Это и быль, и сказка. Но разве это важно? – спросила она самого активного приставалу, Тагира.

– Конечно, важно, если так было, – удивился ее непониманию Тагир. – А если не так было, зачем рассказывать?

– Но подумайте, ребята, разве человек может знать, как было? А тем более рассказать, как было? Один бог это знает, а человек всегда знает только часть правды. И все равно мы рассказываем. Мы рассказываем не для того, чтобы учить, а чтобы самим понять малую частичку правды. Потому что если сами не поймем, то и учиться нечему. Зато, когда сложим много таких частичек, то и всю правду откроем. «Сказка ложь, да в ней намек! Добрым молодцам урок».

Душа Марины пела. Такой тяжелый труд она взвалила себе на плечи, и у нее получилось его закончить. А еще получилось расшевелить ребят. Они думали. Они сомневались. Они рассуждали. Они молодцы. И она молодец.

Ночь она спала как убитая, а утром проснулась в прекрасном настроении, и начала собирать свои вещи. Хотя отъезд был намечен на завтра, на воскресенье, Марина любила собираться заранее, чтобы ничего не забыть.

Перед тем, как положить в сумку томик с переводом Корана, она вспомнила первокурсника, который ей подарил книгу. Как хорошо было бы думать сейчас о нем, а не о Руслане.

Марина открыла книгу и прочитала: «30. Отвернись же от тех, кто отвращается от Нашего напоминания и желает только ближайшей жизни. 31. Таково же количество их знания; поистине, Господь твой – Он лучше знает тех, кто сбился с Его пути, и Он лучше знает тех, кто пошел по прямому пути. 32. Аллаху принадлежит то, что на небесах и что на земле, дабы Он воздал тем, которые сделали дурно, за их поступки и воздал тем, которые совершили добро, благом, – 33. тем, которые сторонятся великих прегрешений и мерзостей, кроме мелких проступков: ведь Господь твой объемлющ прощением! Он лучше знал вас, когда Он извел вас из земли и когда вы были зародышами в утробах ваших матерей. Не очищайте же самих себя: Он лучше знает тех, кто богобоязнен! 34. Видел ли ты того, кто отвернулся, 35. и дал мало, и поскупился? 36. Разве у него знание о сокровенном, и он видит? 37. Разве ему не сообщено то, что в свитках Муссы 38. и Ибрахима, который был верен: 39. что не понесет носящая ношу за другую, 40. что человеку – лишь то, в чем он усердствовал, 41. что усердие его будет усмотрено, 42. затем оно будет вознаграждено наградой полнейшей, 43. и что у Господа твоего – конечный предел, 44. и что это – Он, который заставил плакать и смеяться, 45. и что это – Он, который умертвил и оживил, 46. и что Он создал супругов – мужа и жену – 47. из капли, когда она извергается, 48. и что на нем лежит второе создание, 49. и что это – Он, который обогатил и наделил, 50. и что это – Он, господь Сириуса, 51. и что это Он погубил первых адитов 52. и самудян, и не пощадил, 53. и народ Нуха еще раньше, – ведь они были еще неправеднее и беззаконнее, – 54. и опрокинутые ниспроверг, 55. и покрыло их то, что покрыло».[2]

Девушка вспомнила огоньки в глазах ребятишек, которые увидела вчера вечером. Дети были довольны, хоть и не признались ей в этом. Чувство полного блаженства охватило ее, и она подумала, что сделала большое дело и, в том числе, для самой себя. Она верила в защиту от сглаза и колдовства, – в прозрачный купол, который создавала, окружая себя руками и заговором. Тут же она без рук воздвигла незримую защиту, которую не дано пробить ни Руслану, ни его холуям, ни другим глупцам, угрожающим бренной жизни, чтобы подчинить бессмертную душу.

Так светло стало на душе, что девушке захотелось помолиться. Она не знала молитв, но это ее не остановило. Сейчас, сию минуту, не откладывая ни на миг, она должна была признаться в том, что поняла и во что поверила.

«Милостивый и милосердный, я верю тебе. Услышь меня. Прости меня, если я согрешила. Я очень старалась. Я люблю тебя. Я люблю этих мальчишек и девчонок. Я люблю Башира и Керима. Я даже люблю глупых Руслана и Пашку, считающих себя великими и бегущими в пропасть за шакалами. Я люблю все живое и неживое. Я люблю все, сотворенное тобой».

После признания у Марины осталось последнее дело, которое ей обязательно надо было успеть сделать до отъезда, – добиться прощения славного и обидчивого человечка, объявившего себя ее защитником. Мальчишки и девчонки договорились с ней посидеть на прощание во время мертвого часа. Как-то после этого надо поговорить с Исой.

Ребята набились в комнату Марины, заняв все свободное место. Почти каждый мальчишка принес с собой сладкий подарок, и у них получилось веселое и трогательное прощание за импровизированным столом на кровати: с газировкой, соком, печеньем, вафлями, шоколадом и джемом, – полным ассортиментом ресторанного буфета.

Улучив момент, Марина заговорщицки пошептала Исе на ухо, что хочет дойти туда, куда им с ним помешали дойти змеи.

Иса выдержал паузу, как подобает мужчине, и назначил ей встречу за будкой на берегу в пять часов вечера.

В назначенное время он встретил ее с двумя здоровыми палками в руках, очищенными от коры, – оружием от змей.

Но гадюк на высоком берегу с травой они не увидели. Правда, Марине показалось, что она услышала одиночный всплеск воды, похожий на те, которые раздавались, когда гадюки прыгали с берега, да Исе что-то померещилось, и он несколько раз ударил палкой по траве с воинственным кличем.

Пройдя траву, они спустились на песок и на одной из развилок тропы повернули налево, к узкой рощице, за которой просматривалось близкое поле. Рощица была составлена редкими прибрежными деревьями: ивой, топольками, вязами и шелковицей. Неухоженные кроны деревьев казались бедны листьями и богаты ветками. Нижнюю часть их стволов окружал сухой мох, растительность, отдельные свежие побеги, высохшие остатки ила, паутина, – точно запущенная небритость на мужском подбородке. Земля под деревьями – высохшая добела сухая глина с отпечатками коровьих следов, вязкий ил. На земле – отломанные ветки, сухой кизяк и свежие следы навоза.

Марина с Исой пробежали скучную рощу, выскочили на вольное поле и замерли, как вкопанные.

Прямо перед ними, и слева, и справа, – всюду вокруг, сколько охватывал взгляд, стояли солдатами плотные зеленые стебли верблюжьей колючки, не меньше метра высотой, с большими розово-красными мохнатыми шариками цветов, раскрывшихся солнцу. А над цветами зависали и барражировали тучи стрекоз. Стрекоз было так много, что невидимые глазу колебания их больших прозрачных крылышек создавали сухой треск, который Марина расслышала еще в рощице.

Девушка посмотрела на Ису.

Как бы она хотела узнать, что разглядели его черные глазки в розово-зеленом ковре, украсившем неказистую степь. Увидели ли они что-то, чего не увидела она? Как бы она хотела, чтобы они обязательно увидели больше!

Сзади послышался гул самолета. Очередной московский борт заходил на посадку низко над землей, пролетая ерики, речушки и реки, в светло-коричневой воде которых можно было разглядеть с высоты загорелые тела купальщиков, позанимавших вблизи города все удобные пляжи. Марина помнила, как в прошлом году летала на самолете, как видела копошащихся в воде людей и как мечтала тогда искупаться.

Иса взял руку девушки и благодарно сжал ее. Она тоже пожала руку мальчика, и, запрокинув голову, устремила взгляд в высокое синее небо.

За ее спиной, там, куда склонялось солнце, взревели двигатели приземлившегося самолета. Перед ней и вокруг нее продолжали стрекотать стрекозы.

Голова Марины кружилась. Она чувствовала себя счастливой и верила, что в жизни есть смысл.


Иван Алексеевич Алексеев

9 апреля 2014 г.


Примечания


1

Коран 96.

(обратно)


2

Коран 53.

(обратно)

Оглавление

  • 1
  • 2
  • 3
  • 4
  • 5
  • 6
  • 7
  • 8