Елизавета. Завидная невеста (fb2)

Елизавета. Завидная невеста   (скачать) - Наталья Павловна Павлищева

Наталья Павлищева
Елизавета. Завидная невеста

Посвящаю тем, кто помогал и поддерживал: маме Ольге Михайловне, брату Алексею, дочери Екатерине, а также Сергею.

Отдельная благодарность моим редакторам Лине Незвинской и Александру Кошелеву.


Рождение

– Эй, куда прешь?!

– Это ты куда прешь?! Смотри под ноги!

Двое слуг только что не уткнулись друг в дружку лбами, как глупые козлики на узкой жердочке через ручей, не желая уступать дорогу, хотя места вокруг было предостаточно. Заслышав перебранку, их тут же окружили любопытствующие. Всегда интересней поглазеть на ссору, чем таскать тяжести.

Но бездельников и самих упрямцев быстро разогнал кто-то из старших, щедро раздавая тумаки налево и направо. Не время прохлаждаться, работа не ждет!

Вокруг суетилась масса народа, ругань стояла такая, словно это не королевский дворец в Гринвиче, а рыночная площадь в час перед открытием ярмарки.

Неудивительно, число гостей Его Величества, вознамерившихся присутствовать в Гринвиче во время рождения наследника престола, превышало все мыслимые размеры. Их предстояло не только разместить, накормить, напоить, развлечь, нужно предусмотреть любую прихоть дорогих королю Генриху родственников и просто важных персон. Потому и ругались между собой слуги, спешно завершая подготовку к прибытию королевского кортежа. Генрих Английский не любил, если что-то оказывалось не так.

Особенно сейчас, когда его молодая супруга Анна Болейн вот-вот произведет на свет долгожданного сына! Король приготовил такой праздник, какого не видела не только Англия, но и вся Европа. Пусть каждый знает, как рад появлению наследника Генрих Тюдор. И пусть все паписты заткнутся, как только раздастся первый крик мальчика! Ради этого еще не родившегося малыша король поссорился с половиной мира, порвал отношения с римской церковью, отказался от родственных связей с теми, кто осудил его развод с Екатериной Арагонской и женитьбу на никому не известной простушке Анне Болейн.

Вернее, не совсем так, Анну Болейн прекрасно знали, дочь английского посла сначала в Нидерландах, а потом в Париже выросла на виду у Европы (может, именно поэтому не слишком радовались замене королем Англии своей супруги?) и простушкой вовсе не была, скорее напротив. Но дело сделано, когда Анна объявила, что беременна, а всевозможные провидцы, гадалки и просто повитухи заверили, что в ее чреве, несомненно, сын, Генрих бросил под ноги этому будущему наследнику все, что имел: бывшую семью (супругу Екатерину Арагонскую и дочь Марию), лояльное отношение всевозможных родственников обиженной им королевы не только в Испании, но и по всему миру, спокойствие собственной страны… Но он был твердо уверен, что Англия полюбит мальчика, его плоть от плоти, кровь от крови. Будущее представлялось Генриху просто великолепным. Анна молода и сильна, она родит еще не одного мальчика, можно, конечно, и девочек, но это потом, когда уже трое или четверо сорванцов будут бегать по аллеям парка, ездить с ним на охоту, учиться владеть оружием. Сначала мальчики, мальчики и только мальчики, пусть Тюдоров будет как можно больше, чтобы его крепкое семя расплодилось широко! Анна Болейн должна родить сына, то есть сделать то, чего не смогла за много лет совершить Екатерина Арагонская и из-за чего он развелся с этой первой королевой.

Молодая королева уже удалилась в свои покои в сопровождении множества женщин, лекарей, астрологов, готовых по первым мгновениям жизни будущего наследника вычислить его судьбу. Генрих хохотал: какой может быть судьба его сына, его последователя?! Только счастливой! Были заготовлены десятки грамот с сообщением о благополучном рождении у короля Англии наследника, десятки гонцов ждали лишь команды, чтобы нести радостную новость, эта весть немедленно облетит всю Европу, и над ним перестанут смеяться из-за неспособности Екатерины родить живучего отпрыска. Молодость Анны все поставит на свое место, в отсутствие сыновей в первом браке виноват не король, а его престарелая супруга! И на Генрихе Тюдоре нет Божьего проклятия в виде нежизнеспособных детей!


В Лондоне сентябрь часто бывает лучше лета, жары уже нет, но природа еще не начала увядать на зиму, тепло, сухо и очень красиво…

Потому огромные столы для праздника выставлены под такими же огромными навесами, защищающими не столько от дождя, сколько от яркого солнца. Всех приглашенных во дворце не разместить, вот и задействовали двор, старательно все вычистив и устлав свежесрезанным тростником.

7 сентября 1533 года в ожидании замер не только гринвичский дворец, ждала вся Европа.

Лорд Пемброк с тревогой кивнул Томасу Райотсли в сторону спешащего от покоев королевы к Генриху придворного астролога сэра Томаса. Все, кто заметил это, пытались по его виду угадать, какую весть и почему именно он несет королю. О рождении сына не преминул бы доложить любой из придворных, при чем здесь астролог? Но для дочери вид у размахивающего руками старичка был слишком довольным… Может, просто вычислил нечто очень приятное заранее?

Почуявшие новости придворные потянулись следом, не желая пропустить что-то важное, правда, нашлись и такие, кто поспешил скрыться…

– Ваше Величество, позвольте поздравить Вас с рождением… – договорить не успел, Генрих заорал во все свое могучее горло, потрясая поднятыми кулаками, он кричал непонятно что, но что-то очень восторженное, – с рождением дочери!

Вмиг стало совершенно тихо, даже король замолчал, оставшись с открытым ртом.

– Ваше Величество, королева родила чудесную маленькую принцессу, которой звезды предсказали невиданное будущее! Она будет править Англией долгие годы…

Старому Томасу замолчать бы, но он был в восторге от расположения звезд, которое увидел для только что родившейся принцессы, хотелось поведать счастливому (а как же иначе?!) отцу о том, что его дочь выдержит все перипетии судьбы и прославит имя Тюдоров в веках!

Но королю было наплевать на будущие успехи принцессы, он не просто покраснел, Генрих стал багровым, глаза налились кровью, как у разъяренного быка, а ноздри раздувались, предвещая страшную бурю. Вот теперь окружающие поняли, почему никто из придворных королевы не рискнул сообщать новость ее супругу, это слишком опасно для жизни. Действительно, в следующее мгновение астролог с изумлением увидел, что в его голову летит огромный кубок, который Генрих только что держал в руке. С трудом увернувшись, бедолага попробовал повторить королю о счастливой, хотя и очень трудной судьбе его родившейся дочери. Рык короля потряс Гринвич, в стены и на пол полетели не только кубок, но и множество другой посуды!

Король бушевал целых три дня, он крушил мебель, бил посуду, швырял все, что попадало под руку, рвал дорогущие гобелены, готов был задушить любого, подвернувшегося под руку, казалось, от ярости у Генриха лопнут вены на шее или случится удар. Затаились все, стараясь не попадаться на глаза, но и не рискуя уехать без разрешения монарха.

Только спустя три дня – 10 сентября – Генрих немного пришел в себя и, чуть поразмыслив, все же устроил праздник по поводу крещения дочери. Главным доводом разумных советников было не давать повода для насмешек ненавистным папистам. Первая дочь? Ну и что? Анна Болейн молода и сильна, она родила красивую, крепкую девочку, которую можно будет удачно выдать замуж, и еще родит сколько угодно сыновей. В конце концов, Генрих немного успокоился и все же закатил праздник.

Этот день был объявлен праздничным, дома в Лондоне разукрашены флагами и гобеленами, люди разряжены, звучала музыка… Крестными родителями девочки выбраны епископ Лондонский Томас Крайнмер, позже назначенный архиепископом Кентерберийским, герцогиня Норфолкская и маркиза Дорсет. Только вот родителей при обряде крещения не было, король все же не нашел в себе силы появиться рядом с новорожденной дочерью, которую так желал видеть сыном.

Девочку крестили Елизаветой. Конечно, малышка не подозревала, что ее рождение не вызвало радости ни у отца, ни у матери, словно она виновата, что родилась не мальчишкой. Это проклятие – женский облик – будет преследовать Елизавету всю ее жизнь. Словно искупая несуществующую вину, она останется незамужней и будет всячески равняться на мужчин, одновременно подчеркивая свою женскую сущность. Это даст невиданные результаты, долгие годы на троне Англии будет личность, поражающая двойственным характером, с успехом использующая то женскую хитрость, то мужской хваткий ум. Англии это пойдет только на пользу. Астролог был прав, предсказывая новорожденной Елизавете удивительную, трудную, но славную судьбу, только кто его тогда слушал…


Детство

Король отдал дочери имение Хэтфилд в Гертфордширском захолустье, малышка видела отца редко, но еще реже она видела мать. Отец казался крохе Елизавете человеком-праздником, он был большим, веселым, шумным, стоило королю появиться в Хэтфилде, как там все приходило в бурное движение. Крупная фигура Генриха, обычно одетого в роскошную укороченную мантию, из-под которой виднелись безупречные лодыжки ног – особой гордости Его Величества, множество богатейших украшений на толстой шее и пальцах, неизменная шляпа с белым пером, но, главное, энергия, исходившая от властного неугомонного короля, приводили маленькую Бесс в восторг и казались лучшим, что есть в мире. Она любила отца, потому что чувствовала, что отец любит ее. Детское сердечко не обманешь, Бесс знала, что этот громкоголосый, вкусно пахнущий человек дорожит ею куда больше, чем красивая женщина, которую она должна называть матерью, любит, несмотря на то что родилась девочкой, а не мальчиком.

Королева Анна действительно редко приезжала к дочери в Хэтфилд, король появлялся там чаще. Для Анны Болейн наступили нелегкие времена. Добиваясь ее целых семь лет, Генрих откровенно изменял первой супруге Екатерине Арагонской с любовницей, но, разведясь и женившись на Анне, он остался верен себе, то есть немного погодя так же откровенно стал изменять и новой королеве! Не сумев и во второй, и в третий раз родить мужу наследника (все закончилось выкидышем), Анна поняла, что ее положение крайне шатко. Если на защиту первой королевы Екатерины Арагонской встала половина Европы, то любовницу короля, скандально ставшую королевой, Анну Болейн не собирался защищать никто. Прошло немногим больше года, а трон под красоткой уже закачался…

До дочери ли ей было?


– Ваше Величество, полагая, что я шучу, вы ошибаетесь! Если вы не откажетесь от своих обвинений, я сделаю это! – голос королевы дрожал от злости и ужаса.

Но не звуки ее голоса привлекли внимание проходивших по дорожке под окнами дворца, а само появление Анны Болейн в окне, вернее, то, что было в ее руках. Королева высоко подняла свою двухлетнюю девочку, явно намереваясь бросить ребенка вниз!

– О боже! – прижала руки к груди одна из дам. Двое мужчин оказались проворней, они метнулись под окно с явным намерением подхватить принцессу, если та все же вывалится. Вмиг были сорваны застежки плаща одного из спасителей, и сам плащ растянут, чтобы смягчить удар.

Но королева не спешила бросать дочь. Сама девочка в этом страшном положении не проронила ни звука, она лишь смотрела вниз, в ужасе раскрыв голубые глазенки, и судорожно цеплялась за руки матери. До стоявших внизу донесся голос короля:

– Я знаю, что вы не шутите, Анна, но подумайте о дочери, в чем она перед вами виновата?

– Так же как я перед вами – ни в чем! И погибнем мы вместе!

Генрих усмехнулся:

– Вы-то погибнете обязательно, а вот Елизавета после падения может выжить и остаться калекой. Отправляясь на плаху сами, вы желаете превратить жизнь своей дочери в ад?

Руки Анны уже заметно устали, как бы ни была мала Елизавета, держать ее высоко все же тяжело. Королева притянула девочку к себе, обливаясь слезами, сквозь рыдания ее супруг смог разобрать:

– Это… вы… ее отец… превратите жизнь дочери… в ад…

Взгляд Генриха стал недобрым, маленькие губы презрительно изогнулись:

– Я вообще не уверен, миледи, что это моя дочь! Моя, а не презренного музыкантишки.

Маленькая Бесс уже стояла на полу, она немного перевела дух и стала дышать ровнее, но Анна Болейн все еще прижимала ребенка к себе.

– Генрих, клянусь чем угодно, самой своей жизнью, это ваша дочь! Елизавета ваша дочь!

Девочке надоело непонятное поведение матери, она освободилась от судорожных объятий и, подбежав к отцу, прижалась к его ноге и вцепилась в руку, словно ища защиты от обезумевшей королевы. Возможно, это решило ее судьбу, король подхватил ребенка на руки и крикнул, чтобы принцессу забрали.

Когда девочку унесли, он скорбно произнес:

– Елизавета не виновата в вашем распутстве, Анна. Я сделаю все, чтобы она выросла настоящей принцессой и ни в чем не знала отказа. Ни в чем, кроме вольного поведения с мужчинами.

– Это ваша дочь, Генрих. Ваша…

Королева поднялась с колен и, опустив голову, направилась к двери, уже у самого выхода тихо добавив:

– А я перед вами не виновна…

Обвинения против королевы Анны были столь тяжелы, что грозили не просто Тауэром, а плахой. Это королю можно иметь любовниц и детей от них, для королевы такое поведение считалось государственной изменой. Всем, кто мог быть в этом замешан, тоже грозила плаха. Что и произошло. И хотя ни тогда, ни позже нельзя было безоговорочно утверждать, что Анна Болейн действительно изменяла супругу, тем более так часто и много, как ей вменяли в вину, за одни только подозрения надоевшая королева поплатилась жизнью.

Елизавета не помнила эту сцену, но долго не могла избавиться от неприятного ощущения страха, когда оказывалась у открытого окна. Она никому не жаловалась, стараясь справиться самостоятельно, даже когда к горлу подступала легкая тошнота, начинала немного кружиться голова и сосало под ложечкой.


Первые десять лет жизни Елизаветы оказались очень бурными для королевского двора и самого короля. Генрих менял одну жену за другой. За эти годы он успел развестись с Екатериной Арагонской, жениться на Анне Болейн и казнить ее, жениться на Джейн Сеймур, которая родила ему сына и умерла от послеродовой горячки, жениться на Анне Клевской, развестись с ней, взять в жены Катарину Говард, казнить ее за измену и еще раз жениться на дважды вдове Екатерине Парр.

Все это было где-то далеко в Лондоне, хотя весьма сказывалось на жизни в Хэтфилде, особенно сначала, когда малышка Елизавета училась не только многим и многим наукам и языкам под руководством преподавателей Оксфорда, но и потихоньку постигала житейскую мудрость. Время от времени принцессу вывозили на показ иностранным послам, чтобы убедить, что у короля Генриха есть чем торговать – подвижная и обаятельная Елизавета действительно была дорогим товаром для заморских женихов, в семимесячном возрасте ее даже едва не сосватали за младшего сына Франциска I. Едва научившись ходить, Бесс привыкла, что по праздникам у ее ног выстраивается очередь из представителей лучших фамилий Англии, дабы засвидетельствовать свое почтение.

Чем выше человек поднимается (или его поднимают), тем больнее потом падать. Хорошо что Елизавета была еще ребенком, чтобы в полной мере осознать глубину постигшей ее мать и ее саму катастрофы…


– Ваше Высочество… леди Елизавета…

Девочка слишком мала, чтобы понять, что второе обращение не соответствует первому. Как объяснить, что в Тауэре казнена ее мать королева Анна Болейн? Вернее, бывшая королева Анна, потому как за день до казни Генрих развелся со своей скандально известной супругой, обвинив в прелюбодеянии. В одночасье малышка из принцессы Елизаветы превратилась в дочь короля леди Елизавету, но главное, она стала «дочерью шлюхи Анны Болейн»! Это пятно со своей биографии Елизавета будет пытаться стереть всю свою жизнь. Но как это можно сделать, если мать лишили головы в Тауэре за измену супругу (никого не волновало, что сам супруг изменял ей ежечасно)?!

Все Болейны сразу оказались в опале, а уже через пару дней после эшафота своей бывшей горячо любимой супруги Генрих женился на новой избраннице – Джейн Сеймур, особе с остреньким носиком и вечно поджатыми губками, твердо следовавшей своему девизу «Обязана служить и покоряться». Мачеху Елизавета толком даже не разглядела, та была королевой очень недолго, пока не родила Генриху столь желанного сына, названного Эдуардом. К этому времени (еще до казни Анны Болейн) умерла первая королева Екатерина Арагонская, поэтому никаких сомнений в легитимности наследника престола не возникало. Генрих радовался безмерно, короля не слишком опечалила даже смерть матери наследника от послеродовой горячки, она свое дело сделала!

Далекие перипетии королевских двора и спальни мало трогали Елизавету, девочка купалась в любви воспитывавших ее людей, вокруг бывшей принцессы собрались те, кто останется рядом долгие годы, – Кэтрин Эшли, брат и сестра Парри, ее учителя Гриндел и Роджер Эшем.

В жизни Елизаветы было немало Екатерин, три из которых оказались первой, пятой и шестой женами ее отца короля Генриха. Первую – Екатерину Арагонскую, с которой Генрих развелся ради женитьбы на Анне Болейн, – она никогда не видела, но не любила заочно, эта ненависть была взаимной. На Екатерине Говард король женился после смерти Джейн Сеймур и следующей неудачной попытки сочетаться браком с девушкой знатных кровей с континента. Таковая – Анна Клевская – с первой же минуты не понравилась Генриху, и он поторопился расстаться с четвертой женой по-хорошему. Анна Клевская, прозванная мужем «Фландрской кобылой», единственная, кому удалось развестись с королем Англии без тяжелых для себя последствий, умереть не в Тауэре и не в изгнании, побывав супругой Генриха, что само по себе было удачей.

Пятая супруга Кэтрин Говард была осчастливлена вниманием короля, пожелавшего сделать ее спутницей жизни и ни в малейшей степени не интересовавшегося ее собственным мнением на сей счет. Надо отдать должное Генриху, он холил и лелеял молодую жену, однако все золото Англии было не в состоянии вернуть ему собственную молодость, бурная жизнь короля уже сказалась на его здоровье и облике. Это или что другое сказалось, но Кэтрин Говард не сочла нужным хранить верность царственному супругу, не побоявшись участи Анны Болейн! То ли новая королева была слишком горяча, то ли у нее попросту не хватило ума остеречься, но Кэтрин столь откровенно наставила потрепанному жизнью королю рога, что не спасло даже пресмыкание перед ним в надежде спастись. Кузина Анны Болейн последовала за второй женой короля Генриха, ей отрубили голову за прелюбодеяния.

После двух разводов, одной смерти и двух казней жен очередь из желающих стать шестой королевой при Генрихе VIII не стояла. И все же он нашел себе еще одну Екатерину – Парр. Очень богатая дважды вдова стала его последней супругой, слишком уж потрепанным к тому времени оказался король.

Для повзрослевшей Елизаветы именно эта Екатерина сыграла одновременно и добрую, и зловещую роль. Сердце Катарины Парр ни в коей мере не принадлежало королю, как не принадлежало и первым двум супругам, оно было безвозвратно отдано лорду адмиралу Томасу Сеймуру, брату умершей королевы Джейн Сеймур. Убрать мешавшего его счастью Томаса для Генриха не составило труда, Сеймур был спешно отправлен с поручением в Нидерланды, а Катарина Парр поведена к алтарю. Для троих детей короля этот брак оказался весьма полезным, новая королева нашла с ними общий язык и немало способствовала появлению и Марии, и Елизаветы при дворе.

Так для леди Елизаветы началась новая полоса жизни, после захолустья Хэтфилда она снова окунулась в роскошь и суету королевского двора. Екатерина же подвигла Генриха на признание Елизаветы своей законной дочерью, она снова стала принцессой и третьей в очереди на трон после своего брата Эдуарда и старшей сестры Марии. Все прекрасно понимали, что третья – это очень далеко, но лучше быть третьей, чем вообще никем. Никто больше не смел назвать Елизавету дочерью шлюхи Болейн, она принцесса Бесс! Пока король воевал с Францией, королева наводила порядок (весьма успешно!) в дворцовых и семейных делах. При Катарине Парр огромное хозяйство под названием «королевский двор» стало функционировать без сбоев и не слишком разорительно для казны, двоих детей короля – Елизавету и наследника Эдуарда – обучали лучшие учителя – профессора Чик, Гриндел, Роджер Эшем, за их здоровьем следили лучшие лекари, их общество составляли дети лучших фамилий… Со старшей дочерью от самого первого королевского брака Марией дружила сама Катарина, потому что та была слишком взрослой для младшей королевской поросли.

Можно ли сыскать более достойную королеву? Генрих был счастлив, твердя, что Катарина дана ему в качестве утешения в старости. Это недалеко от истины. И все же наступил момент, когда и над ней нависла угроза Тауэра! Как такое возможно? Нет, виной оказался не красавец Томас Сеймур, тот прекрасно понимал, чем грозит роман с королевой и не желал быть укороченным на голову. Препоной стала… вера королевы! Поссорившись с Римом и разогнав католические монастыри, Генрих все же остался католиком, хотя слышать о папистах без зубовного скрежета не мог. А вот Екатерина Парр оказалась убежденной лютеранкой и едва не поплатилась за свои убеждения головой. Только помощь друзей, предупредивших о подготовленной опале, и присутствие духа помогли королеве превратить идейный спор с супругом из последней беседы в «триумф» его логических рассуждений.

Несомненно, проживи король дольше, Екатерина все же познакомилась бы с эшафотом, но на ее счастье здоровье Генриха было уже основательно подорвано, тот скончался, не успев отправить жену на тот свет. Следующим королем стал маленький Эдуард, однако регентшей при нем Катарина не стала. Но вдова к этому явно не стремилась, ее снедали совсем другие заботы: теперь ничто не мешало Екатерине соединить свою судьбу с горячо любимым Томасом Сеймуром.

И вот тут-то вдовствующая королева столкнулась с неприятным открытием – вернувшийся в Лондон и прибывший к ее двору в Челси красавец Томас заинтересовался младшей падчерицей королевы Елизаветой! Девушке шел четырнадцатый год, она вполне оформилась и могла выйти замуж.

Екатерина была в ужасе, раньше между ней и Томасом стоял король Генрих, а теперь встанет его дочь?! В женщине боролись два чувства – она прекрасно относилась к Бесс, жалея девушку, выросшую без материнской ласки, но и допустить увлечение возлюбленного рыжеволосой Елизаветой не могла, хотелось отправить ее куда-нибудь с глаз долой. Но королева брала себя в руки и вымученно улыбалась. Эта девчонка ей не соперница, пока Эдуард мал и не женат, она, Екатерина Парр, первая леди Англии, она имеет титул королевы, и никто не может даже глазом повести в сторону падчерицы без ее на то позволения!

А если Томас Сеймур посмеет нарушить этот запрет, то снова отправится с поручением, на сей раз куда дальше и дольше. Не ей, так никому!

Томас Сеймур оказался не глуп, он уловил угрозу, исходившую от вдовствующей королевы, и стал ее супругом. Женщину, имеющую власть, лучше не злить…

Что происходило между ним и Елизаветой, ним и Екатериной, Екатериной и Елизаветой – тайна за семью замками, только поведение Томаса Сеймура и Екатерины Парр было весьма и весьма странным. Елизавета же вела себя как любая или почти любая молоденькая девушка на ее месте, неважно, королевских ли она кровей…


Юность

Ах, как же он хорош! Но даже не внешняя привлекательность главное, Елизавета попросту влюбилась. Влюбилась в того, кто стал мужем ее мачехи… Большую глупость придумать трудно, но справиться с собой не получалось, сердце не спрашивало, можно или нельзя… Оно бешено колотилось от каждого взгляда Сеймура, просто от понимания, что он рядом, что он есть. Кровь забыла, что должна течь ровно, стала передвигаться по венам толчками и немилосердно биться в висках.

А еще хотелось совершенно глупо улыбаться по поводу и без, потому что счастье захлестывало от одного его присутствия.

Замечал ли это Сеймур? Конечно! Он совершенно сознательно втягивал юную принцессу в это состояние влюбленности, потому что такой женщиной управлять куда легче. Зачем управлять, если у него была супруга, причем совсем недавно обретенная? Об этом знал только он сам, но продолжал обхаживать Елизавету с немыслимым напором и изобретательностью. Супруг королевы принялся появляться в покоях своей падчерицы по утрам!

Когда Сеймур впервые вошел в спальню к Елизавете рано утром, та в ужасе забилась в угол кровати, закрываясь простыней:

– Сэр… я…

– Чего вы так испугались? Я не намерен причинить вам вреда, просто хочу пожелать доброго утра, как ваш добрый отец.

Добрый отец… не существовало приятней и ужасней слов одновременно… Влюбленная девушка была в панике. Тот, о ком она тайно мечтала, появился в ее спальне, но вовсе не для того, чтобы заключить в объятия, а чтобы просто пожелать доброго утра! Жестокая игра!

Кэтрин Эшли, почти неотлучно находившаяся при принцессе, была не просто недовольна таким визитом, она потребовала, чтобы Елизавета все рассказала Екатерине. Девушка этого не сделала, она не могла признаться даже преданной Кэт в том, что находится в состоянии, близком к обмороку. Ноздри, казалось, все еще вдыхали его запах, тело чувствовало прикосновение его рук и уши слышали его голос… А грудь в месте якобы нечаянного прикосновения отчима (его пальцы «случайно» задержались вокруг ее соска, чуть ущипнув его) еще долго горела. Конечно, тайным желанием Елизаветы было, чтобы Сеймур появился и завтра тоже, причем оказался более настойчив, например, коснулся груди не через тонкую ткань простыни, а обнаженной. Даже мелькнула мысль, что не стоило так уж сильно укутываться, можно позволить краю ткани слегка сползти с плеча и груди…

Девушка осаживала сама себя: она не может… не должна… не имеет права даже думать о таком… Но мысли упорно возвращались к Сеймуру и его таким горячим рукам.

Сеймур появился и продолжал делать это каждое утро. Настойчивые требования и увещевания Кэт дали свои результаты, как бы ни была влюблена Елизавета, у нее хватило ума сообразить, что, узнай Екатерина правду, падчерице не поздоровится. Правда, ничего рассказывать королеве она не собиралась, только намекнула самому Сеймуру, что едва ли его супруга обрадуется, узнав об утренних визитах. На следующее утро они явились… вдвоем! Екатерина с непонятной усмешкой смотрела, как муж целует ручку полуобнаженной Елизавете. Девушка не знала, как ей быть, она вообще пришла в себя не скоро. Зачем Сеймур делал это? Кэтрин твердила, что старается обезопасить себя и принцессу. Раньше она очень симпатизировала Сеймуру, даже надеялась, что лорд женится на Елизавете, и была весьма расстроена, когда тот вдруг осчастливил браком Екатерину.

Все оказалось немного не так, и это «не так» едва не стоило Елизавете жизни…

Сеймур приходил почти каждое утро, избавиться от его визитов не получалось, да и не слишком хотелось. А руки отчима становились все более настойчивыми… Девушка боролась с собой как могла, она пыталась просыпаться и одеваться как можно раньше, чтобы Сеймур не мог застать ее в постели полуобнаженной, держалась с ним церемонно… Тогда Сеймур придумал новый трюк, он снова стал приходить по вечерам с королевой и уже при ней ласкать падчерицу!

– Ваше Величество, вы только посмотрите, сколь дика ваша падчерица! Она бесчувственна, словно деревенская девка! Что будет, когда это создание обретет супруга? При французском дворе такое поведение, – Сеймур указывал на забившуюся в угол и закутанную в простыню Елизавету, – сродни дикости. В принцессе Елизавете непременно нужно разбудить чувственность!

Королева чуть смущенно пожимала плечами:

– Разбудите, милорд…

Никто не знал причины смущения королевы, видно и в ней Томасу пришлось будить эту самую чувственность… Сеймур получил от супруги разрешение общаться с падчерицей более тесно, а также ключи от ее комнаты! Позже Елизавета не раз задумывалась: неужели Екатерина не понимала, к чему может привести такое «обучение чувственности»?! Наверное, понимала, но она училась страсти сама, практически принеся Елизавету в жертву.

Не единожды Кэт с изумлением наблюдала, как загорается желанием взгляд самой королевы, когда Сеймур у нее на виду ласкает (пусть и через простыню) бедра, ягодицы, грудь своей падчерицы. Его пальцы пробегали по телу юной девушки, вызывая дрожь, обводили все выпуклости, задерживались на самых чувствительных местах… Когда Кэт поняла, что Сеймур делает это скорее не для Елизаветы, а для Екатерины, она почти успокоилась. Королева приказала падчерице не сопротивляться, а лорд становился все изобретательней. Наступил момент, когда простыня показалась лишней, и Екатерина сама обнажила плечи и грудь девушки. При этом она не спускала глаз с рук мужа, и ее взгляд становился иным. Кого из двух женщин Сеймур старался возбудить больше? Во всяком случае, удалялась королевская пара быстрым шагом и почти в обнимку… Обращать внимание Елизаветы на это не хотелось, Кэт прекрасно понимала, что чувствует девушка после такого ощупывания. Оставалось только следить, чтобы лорд не переступил границу обольщения, и надеяться, что у него хватит ума не делать этого.

Кэт знала, что вечером Сеймур является только с супругой, которая стерегла его весьма строго, а рано поутру в спальне принцессы уже бывала сама ее наставница. Кто бы еще знал, когда и чем это закончится…

Постепенно Елизавета привыкла к его настойчивым рукам, к его ласкам, к заливавшей все тело горячей волне… И все ближе и ближе становился миг, когда ей будет уже все равно, переступит ли Томас Сеймур последнюю границу.

Так и произошло. Однажды он явился поздно ночью без Екатерины, был заметно пьян и очень настойчив. В тот вечер Кэт отправилась домой к своему мужу, а выпроводить горничную не составило никакого труда. Елизавета справиться с напором Сеймура не могла, да и не очень хотела. Его настойчивость смела последние разумные преграды, девушка стала женщиной…

Она ничего не рассказала Кэт и от этого чувствовала себя перед ней виноватой.

Утром Сеймура не было, что Елизавету даже обрадовало. Но на следующий вечер он появился вместе с супругой, а целуя ручку падчерице, прошептал:

– Отправьте прочь свою Кэт. Я приду сегодня ночью.

Ей бы возмутиться, отказаться, но Елизавета уже была не в состоянии сопротивляться. У Кэт болел сынишка и разрешение удалиться на ночь домой женщина восприняла с радостью, правда, обещав вернуться еще до рассвета, чтобы не оставлять Елизавету одну с этим… милордом…

Оставлять не пришлось, милорд успел покинуть покои падчерицы до рассвета и со следующего дня у нее не появлялся. Девушка была рада и обижена одновременно. Она вкусила запретных ласк и в душе желала продолжения, одновременно прекрасно понимая, что связь с любимым может принести не только плотскую радость, но и неожиданные осложнения. Сеймур перестал приходить вовсе, потому что Екатерина оказалась беременна, переносила свое состояние плохо и принялась немыслимо капризничать, требуя постоянного присутствия супруга рядом.

Кэт, видимо, все же что-то пронюхала, потому что не раз подолгу подозрительно вглядывалась в лицо Елизаветы, но подопечная молчала, молчала и наставница. До поры…


За окнами едва брезжил рассвет, бояться прихода лорда Сеймура уже не стоило, тот давно не появлялся в спальне падчерицы, потому Елизавета могла понежиться в постели чуть подольше. Но не получилось.

Кэт довольно грубо стянула с Елизаветы простыню!

– Что это?! Что ты себе позволяешь?!

Спросонья Елизавета даже не могла понять, что происходит. Перекатив свою подопечную по кровати в сторону, Кэт угрюмо вздохнула:

– Конечно, чисто. Я так и думала!

Елизавета, вытаращив глаза, смотрела, как Кэт взгромоздилась на ее постель сама и принялась елозить по ней задницей.

– Что ты делаешь?!

– Тише! Пачкаю ваши простыни.

– Ты что, с ума сошла?!

– Нет, это вы сошли с ума! Еще пару дней, и прачки разнесут по всему дворцу, что у вас уже второй месяц нет женских дел. Вы этого желаете?

Елизавета обомлела, она совершенно не задумывалась, что о каждом ее шаге знают не только Кэтрин и Парри, но и прачки, готовые выболтать тайну любому, кто хорошо заплатит.

Убедившись, что посадила достаточно внушительное пятно, Кэт фыркнула:

– Пока у меня эти дела есть, я буду пачкать ваши простыни, а вы думайте, что делать дальше.

– Но… может быть… это просто нерегулярность?

– И давно она у вас? С тех пор, как стал заглядывать лорд Сеймур? Вы хоть сами понимаете, что произошло?!

Елизавета в ужасе замерла. Да, женских дел не было уже второй месяц, но она обманывала себя надеждой, что ничего страшного не произошло, что это просто задержка из-за перевозбуждения. Кэтрин все расставила на свои места, задержка в два месяца возможна только по одной причине!

Елизавета сидела, зажав ладони между колен и слегка покачиваясь из стороны в сторону. Неужели это конец?! Для женщины не может быть большего позора, чем родить вне брака. Будь она хотя бы замужем, можно попытаться скрыть, но теперь…

Спешно выйти замуж? Но за кого? Кроме того, она не просто леди, с тех пор, как отец восстановил ее в правах и назвал принцессой, ее замужество – государственное дело. Любое сватовство растянется на месяцы, да и как объявить будущему мужу, что она ждет ребенка?! Ужас сковал все тело Елизаветы, только разум пытался пробиться сквозь наступивший мрак к свету.

Кэт заботливо заглянула в лицо:

– Вам дурно?

– Нет.

– Я принесу снадобье, чтобы произошел выкидыш. Но это опасно…

– Нет! – испугалась Елизавета.

– Леди, если вы не примете меры сейчас, в следующем месяце может оказаться поздно.

С трудом сглотнув, сквозь туман она кивнула:

– Принеси.

Перед глазами плыло, в висках стучало, к горлу подступил такой комок, что становилось трудно дышать.

Но средство не помогло, Елизавета пыталась подолгу сидеть в горячей ванне, якобы борясь с простудой, тайно пила какую-то гадость, но женские дела не возобновились, и никакого выкидыша не случилось… На ее счастье король был постоянно при супруге, поскольку та чувствовала себя неважно. На принцессу никто не обращал внимания. Недуг королевы позволил и ей, отговариваясь нездоровьем, не появляться на людях. Но нездоровье королевы однозначно говорило о ее беременности!

Елизавета не могла спать, ночи напролет размышляя о своем незавидном положении. Ее тетка Мария Болейн родила от короля, ее собственная мать стала королевой, уже будучи беременной. Но Мария Болейн была замужем, и хотя ни для кого не секрет, чью дочь она выносила, у нее был муж, и все считалось вполне прилично. Анна Болейн, узнав, что беременна, настояла на женитьбе на ней короля Генриха, чтобы ребенок родился в законном браке. И хотя потом саму Елизавету назвали незаконной, но родилась-то она в браке!

У Елизаветы и такой защиты не было. Если она беременна от короля, то это грозит не просто изгнанием от двора и забвением, это угроза самой жизни! Анна Болейн была королевой при короле, Сеймур наоборот – супруг при вдовствующей королеве. И Екатерина никогда не простит падчерице этой беременности. А король Эдуард? При одной мысли о брате Елизавете становилось дурно. Ей не видеть не только блеска двора, но и вообще ничего, кроме разве убогой лачуги в деревне!

Один раз, всего один раз она неосмотрительно уступила мужчине, забылась в любовном экстазе лишь на миг, но этот миг будет стоить ей жизни!

Как у всякой женщины, у нее теплилась робкая надежда, что все как-то обойдется, беременность окажется обманной, что вот еще немного, и с женскими делами все наладится. Эту надежду подпитывало ее прекрасное физическое самочувствие. Не тошнило, не кружилась голова, не испортился вкус или характер. Если не считать ужасных размышлений о беременности, все было как прежде.

Вернее, не все. После того случая Сеймур не рисковал появляться в ее спальне по утрам. Это успокаивало и огорчало одновременно. Елизавета то радовалась, что больше не приходится отбиваться от его настойчивых объятий, то возмущалась, что он, сделав ей ребенка, тут же оставил наедине с этой бедой. Хотя, что он мог теперь поделать?

Так прошел томительный месяц, но ничего не изменилось. Кэт заглядывала в лицо каждое утро, Елизавета сокрушенно отрицательно качала головой – ничего. Но не было и тошноты, каких-то странных желаний, не было ничего, что выдавало бы ее беременность.

Однажды Елизавете надоело бояться, она объявила:

– Нет у меня никакой беременности! Ее Величество тошнит по утрам, она бледная, как мел, она капризничает, а у меня всего лишь пропали женские дела! Возможно, это по другой причине.

Кэт вздохнула:

– Как бы я хотела, чтобы это оказалось так…

А Елизавета вернулась к придворной жизни, она лихо выплясывала по вечерам, ела за двоих, много смеялась и кокетничала. Никому не могло прийти в голову, что принцесса носит под сердцем ребенка. Даже ей самой уже казалось, что все так и есть. Но вдруг…

Она испуганно замерла, от ужаса кровь отхлынула от лица, вызвав головокружение. Даже не заметив, кто из кавалеров, оказавшихся рядом, подхватил ее под руку, Елизавета посиневшими губами попросила:

– Душно… Выведите меня на воздух…

За ней последовала Кэт. Обмахивая Елизавету веером, она шепотом поинтересовалась:

– Что?

– Он… шевелится!

Принцесса чувствовала, как ужас сковывает руки и ноги, сбивает дыхание…

– Леди Елизавета, вам нужно прилечь. Нельзя так много танцевать и прыгать… – довольно громко произнесла Кэт. – Вы совсем недавно были больны, я предупреждала, что вам нужно вылежать, прежде чем снова проводить все вечера за танцами…

Кэтрин нарочито громко выговаривала Елизавете, чтобы все слышали, что принцесса не выздоровела и теперь снова сляжет надолго. Королева внимательно посмотрела на падчерицу:

– Вам плохо?

– Если Ваше Величество позволит, я удалюсь. Кэт права, я не выздоровела окончательно, и теперь мой недуг снова дал о себе знать…

– Чем вы больны?

– Легкое недомогание. Я слишком переохладилась, не помогли даже многочисленные горячие ванны и горячее питье. Кажется, у меня снова жар… Боюсь, как бы Ваше Величество не заболело из-за меня…

Это был прекрасный повод – уберечь беременную королеву от близости с больной. Та быстро согласилась:

– Да, да, конечно. Ступайте к себе и отлежитесь столько, сколько будет нужно!

Удаляясь под пристальными взглядами придворных, Елизавета благодарила господа, что у нее нет никаких рвотных позывов или других неприятностей.

Прошло еще два месяца, живот королевы был уже хорошо заметен из-под ее платьев, а у Елизаветы, напротив, он оказался маленьким и вовсе не торчал вперед, как у Екатерины. Королева отекала, капризничала, тяжело передвигалась и не могла нормально есть. Любые резкие запахи вызывали у нее рвоту, под глазами повисли мешки, а с лица исчезли все собственные краски. Сеймур суетился вокруг, точно клуша над цыпленком. Елизавете было обидно, и она решила, что должна сообщить любовнику о своем собственном состоянии!

– Леди Елизавета, вам не стоит этого делать!

– Пусть знает, что я тоже беременна!

– Вы сможете доказать, что это его ребенок?

Елизавета вытаращила глаза на Кэт:

– А чей же еще?!

– Миледи, вы не встречались с ним открыто и не сможете доказать, что он единственный ваш мужчина…

– Что?!

За такие слова Кэтрин Эшли хотелось просто убить, но ведь она была права! Тысячу раз права! Незамужняя девушка забеременела… где доказательства, что от Сеймура, а не от кого-то еще?!

– О, Господи! – Елизавета в ужасе обхватила голову руками. Но тут же вскинулась: нет, Сеймур обязательно ей поможет, он знает, что у нее никого, кроме него самого, не было! Кэт пожала плечами:

– Как может вам помочь сэр Томас?

– Но ведь он даже хотел на мне жениться…

– У Сеймура есть супруга, к тому же беременная…

– Позови его! – заупрямилась Елизавета.

– Не советую…

– Мне плевать на твои советы! Позови!

Услышанное от Сеймура повергло Елизавету в ступор. Тот лишь пожал плечами:

– Вы беременны, леди Елизавета? А при чем здесь я?

– Но… но ведь вы…

Бровь красавца приподнялась, выражая крайнее изумление:

– Вы хотите сказать, что я отец вашего будущего ребенка?

– А кто же?..

– Ну… вам лучше знать, миледи…

Елизавета задохнулась от ужаса и возмущения:

– Милорд, в моей постели побывали только вы!

– Я в этом не уверен… Кроме того, я не бывал, леди, в вашей постели, я лишь приходил пожелать вам доброго утра или доброй ночи, как добрый отец… Этому есть свидетели – королева и ваши собственные фрейлины.

Елизавета пыталась проглотить вставший поперек горла ком и не могла. Сеймур не только не собирался ей помогать, но и вовсе отказывался от своего ребенка?!

Воспользовавшись ступором, охватившим Елизавету, Сеймур поспешил удалиться. А та еще долго сидела без движения, не в состоянии не только двинуться, но и просто вдохнуть. Лишь подсунутое под нос резко пахнущее средство чуть привело принцессу в чувство. Вернее, чувством это назвать было нельзя, она лишь стала дышать.

– Я вам твердила, что милорду лучше вообще ничего не говорить. Хорошо, если обойдется просто его отказом от своего участия в этом деле.

– А что он еще может? – хрипло выдохнула Елизавета.

– Многое…

Кэтрин не стала выдавать свои мысли, а они были весьма невеселыми.

Ее подозрения оказались небеспочвенны.

Дверь распахнулась рывком. Не спавшая Елизавета чуть приподнялась навстречу вошедшей быстрым шагом королеве:

– Ваше Величество…

Ноздри Екатерины раздувались, глаза горели, а губы дрожали. Подойдя к постели, она резко откинула простыню и уставилась на уже большой живот Елизаветы:

– Вот что вы скрывали под легким недомоганием?!

– Ваше Величество, я…

– Не желаю ничего слушать! Так опозорить семью! Принцесса, наследница престола беременна от кого попало!

И тут у Елизаветы взыграло ретивое. Рывком выдернув конец простыни из рук мачехи, она завернулась в ткань и насмешливо фыркнула:

– Мы с вами беременны от одного мужчины!

– Что-о-о?! – казалось, Екатерина вот-вот задохнется от возмущения. – Вы смеете еще и обвинять в своем неприглядном поведении моего мужа?! Вы, дочь шлюхи, оказавшаяся не лучше своей матери, смеете утверждать, что беременны от супруга королевы?!

Глядя вслед взметнувшимся юбкам королевы, Кэтрин сокрушенно покачала головой:

– Я вам говорила, что ничего хорошего из этого не выйдет… Неужели вы ожидали, что лорд Сеймур признает свое отцовство?

Елизавета упала ничком на постель, залившись слезами. Теперь скрывать невозможно, теперь она погибла окончательно! Она дочь шлюхи и сама шлюха! Она беременна непонятно от кого, ведь единственный, кто мог признаться в своем с ней прелюбодеянии – лорд Сеймур, – ее предал! От кого еще королева могла узнать о беременности своей падчерицы?

Почти весь день она лежала, не смея поднять даже голову. К вечеру в комнату вдруг пришла служанка Екатерины:

– Королева срочно требует вас к себе, леди Елизавета. Она знает о вашем недомогании, но требует поспешить.

Кэт бросилась одевать хозяйку. Той было все равно, самое лучшее умереть, вот немедленно лечь и умереть. Еще лучше на виду у королевы, в ее покоях. Она так и сказала верной Кэт:

– Я сейчас умру прямо перед ней. Только сначала все же скажу, что меня обрюхатил ее муж…

– Глупости! – объявила Кэт. – Вы молча выслушаете все, что вам скажет Ее Величество! Помните, леди Елизавета, что любое ваше дурное слово может стоить вам жизни.

Но Елизавете было все равно, она решила действительно снова все высказать королеве о недостойном поведении ее супруга, напомнить, что та сама была свидетельницей его недвусмысленных приставаний и даже попустительствовала этому, а потом будь что будет!

Ей ничего не удалось, королева не стала слушать. Лорда Сеймура в опочивальне не было, а ведь Елизавете очень хотелось потребовать и его к ответу. Пусть поклянется перед Богом, что не имел с ней ничего! Пусть! А Екатерина была холодна, как лед, не позволив падчерице произнести и слова, она не допускающим возражений тоном объявила, как только за вошедшей Елизаветой плотно закрылась дверь:

– Я не собираюсь выслушивать ваши объяснения, они ни к чему. Кого бы вы ни назвали отцом своего будущего ребенка, вашей вины это не умаляет.

Елизавета с ужасом подумала, что королева права! А та продолжила, даже не глядя на саму виновницу:

– Сегодня же, сейчас вы не просто покинете двор, вы уедете туда, куда я прикажу! И будете жить там столько, сколько велю! С этой минуты двор забудет о вашем существовании! Но в память о вашем отце, не матери, заметьте, я не сообщу о вашем крайне предосудительном поведении вашему брату. Король останется в неведении, пусть думает, что вы просто опасно больны. Идите, остальное вам скажут на месте!

Королева не протянула руку для поцелуя, не глянула, когда Елизавета кланялась, лишь покосилась ей вслед. Принцесса шла в свою комнату, не глядя по сторонам. Вдруг ей показалось, что за одной из колонн прячется лорд Сеймур. Но обернуться не успела, виновник ее бед скрылся. Елизавета усмехнулась: точно нашкодивший кот, сделал дело и в кусты! Но тут же вспомнила слова королевы: «Кого бы вы ни назвали отцом своего ребенка, вашей вины это не умаляет». Екатерина права, к чему винить кого-то? Дочь шлюхи и сама оказалась таковой! Кто усомнится в правоте этого утверждения, доведись двору узнать причину недомоганий принцессы Елизаветы?

Ей не оставалось ничего, как подчиниться приказу королевы и исчезнуть с глаз двора, а там будь что будет…

В комнате Кэт уже держала наготове дорожное платье:

– Сказано ехать прямо сейчас…

– Но впереди ночь?!

– Это приказ.


Трогая поводья лошади, Елизавета оглянулась на окна королевской спальни. Ей показалось, что штора слегка колыхнулась, за ней угадывался женский силуэт.

– Куда мы едем?

– Куда приказано Ее Величеством.

Сопровождавший не был особенно любезен. Елизавета чуть усмехнулась: ему не велено особенно носиться с опальной принцессой. Мелькнула мысль, знает ли он, чем вызвана эта опала? Вряд ли, Екатерина постарается скрыть от всех, иначе может всплыть обвинение в отцовстве Сеймура. Конечно, лорд отвергнет такое обвинение, но даже простое перемывание косточек его и Елизаветы в одной сплетне подорвет престиж самой королевы, ведь все видели, что лорд ухаживал и за ее падчерицей тоже.

– А куда приказано Ее Величеством?

Сопровождавший сделал вид, что не расслышал вопроса.

Они не свернули к Тауэру, Елизавета облегченно вздохнула: хорошо хоть не туда. Значит, Екатерина решила просто удалить ее в какую-нибудь глушь, чтобы все забыли о самом существовании Елизаветы. Но она младшая сестра короля, когда у Эдуарда появится супруга, Елизавете придется вернуться ко двору, что тогда?

Она тут же осадила сама себя: нечего загадывать так далеко. Ей еще предстоит доносить и родить ребенка, а это далеко не у всех проходит благополучно, и то, что она пока переносила беременность прекрасно, ни о чем не говорит. Вдруг юную женщину охватил ужас, все это время она совершенно не задумывалась, куда денется после своего рождения ребенок! Это не котенок, которого можно утопить в реке, и не собачонка, чтобы быть выгнанной на улицу, это ее дочь или сын! Но предъявить двору новорожденную или новорожденного без того, чтобы не быть названной шлюхой, она не может.

Пронизывающий зимний ветер показался куда более холодным и неуютным, а местность вокруг совсем темной и мрачной. Рядом только Кэт и совершенно чужие люди, даже Парри осталась пока в Челси, чтобы назавтра привезти вещи Елизаветы. Королева так спешила выпроводить беременную падчерицу, что не могла дождаться утра и не дала времени на сборы.

В темноте непонятно, куда они едут. Елизавете даже пришло на ум, что ее просто заманят в место поглуше и убьют. Но она так настрадалась, что даже такой выход обрадовал! Пусть смерть, только бы избавиться от ежедневных страхов, что все станет известно.


Уже поздно ночью путники остановились в небольшой, но вполне уютной таверне. Хозяева, суетясь, предложили самую лучшую комнату и вдоволь горячей воды, чтобы вымыться после дороги. Неожиданно это пригодилось…

Стоило подняться наверх в комнату, как невыносимая боль, казалось, разрывающая все внутри, опоясала низ живота. Резко присев, Елизавета вдруг почувствовала, что из нее… ручьем льется вода!

– Кэт, что это?!

– У вас начались роды, миледи. Быстро в постель!

– Но…

– Никаких «но»!

Кэтрин сорвала с ложа простыни и бросила туда свою юбку, потом добавила вторую.

– Живо ложитесь на них!

– Почему? – едва переводя дыхание, поинтересовалась Елизавета.

– Потому что если вы умудритесь перепачкать кровью все постельное белье, то мы не сможем это никак объяснить. Дайте-ка, я добавлю еще.

Помогая Елизавете стянуть платье, она одновременно освобождала от шпилек ее волосы. Все происходило так быстро, что Елизавета толком не успела испугаться.

– Кэт, мне же еще рано?

– Сейчас рассуждать некогда. Леди, послушайте меня внимательно: рожать вы будете молча. Если хотите жить, то не произнесете ни звука, как бы вам ни было больно!

Елизавета кивала, тяжело дыша. Пока она не чувствовала ничего, кроме испуга, ровным счетом ничего. Но в комнату уже вошла старуха, та самая, что ехала с ними от самого Челси, видимо, повитуха. Припав к животу Елизаветы и старательно помяв его руками, она объявила:

– Родит быстро! Приготовь воды.

Почти сразу после этого низ живота скрутило снова, и Елизавета, не успев сосредоточиться, застонала. Кэт тут же сунула ей в рот край прикроватного полога:

– Молчите!

Когда схватка закончилась и роженица чуть перевела дух, Кэт протянула какой-то кусок кожи, не то ремень, не то обрывок сбруи:

– Зажмите зубами и молчите!

– Ну, милая, давай! – почти сразу скомандовала старуха. И довольно добавила: – Хорошо идет!

Ребенок действительно шел на удивление хорошо, Елизавета, помнившая, что роженицы мучаются по несколько суток, ожидала долгих страданий, но все произошло едва ли ни за минуту. Нутро, казалось, рванулось наружу, резко натужившись, Елизавета почувствовала, что освобождается от чего-то очень большого… И почти сразу услышала детский писк, который мгновенно прекратился.

– Слава богу!

– Что? Кто? Жив?

– Все в порядке, миледи, все хорошо… – Кэтрин уже поила ее чем-то. В голове почти сразу помутилось, и Елизавета почувствовала, что проваливается в сон. Почему сон? Ей нельзя спать, она должна родить ребенка! Или уже родила? Неужели уже родила?! Но так быстро не бывает! Что с ней? Что с ребенком? Где…

Додумать Елизавета не успела…


Легкие пылинки кружились в луче света… Шторы в комнате задернуты, и лишь этот луч показывал, что снаружи день и светит солнце. От камина тянуло теплом и немного дымом.

Елизавета огляделась. Она лежала на постели в ночной рубашке, волосы собраны в узел, край полога приспущен… В кресле дремала верная Кэт. И вдруг принцесса вспомнила: роды! Она начала рожать! С трудом глотнув, Елизавета осторожно потрогала свой живот. Его не было! Вместо довольно большого холмика, как у всех, почти ровное место. Она родила?! Неужели она родила?! Кого и почему не слышно голоса ребенка?

– Кэт? – хриплым от страха голосом позвала принцесса.

Та вскинула голову, быстро подошла:

– Да, Ваше Высочество. Как вы себя чувствуете, миледи?

– Я родила? Кого я родила?

Лицо Кэт стало каменным:

– В этой комнате родился крепкий мальчик, но вы, – она сделала упор на этом «вы», – вы никого не рожали!

Елизавета растерянно смотрела на свою верную помощницу, она еще не успела сообразить, что произошло:

– Как никого? Я же родила! Я родила мальчика? Где он?

– Вы никого не рожали, миледи.

– Кэт, – взмолилась Елизавета, – скажи, он живой? Он красивый?

– Миледи, если хотите жить, то забудете все, что происходило в последние месяцы, и особенно то, что было здесь, и начнете жизнь заново.

Елизавета, рыдая, откинулась на подушки. Кэт присела рядом, гладя волосы:

– Так будет лучше всем, леди Елизавета, и вам в первую очередь. Выпейте настой, пожалуйста.

Конечно, Елизавета понимала, что Кэт права. Она подчинилась и глотнула какое-то средство, после чего снова провалилась в сон.

Когда очнулась, была ночь. Огонь в камине едва горел, а Кэт все так же спала в кресле. Елизавета осторожно откинула покрывало, повернулась. Боли почти не было, только состояние, словно ее долго чем-то колотили. Грудь крепко перетянута, чтобы не разнесло от молока.

Елизавета прислушалась к себе, ничего особенного, только чуть побаливало между ногами, но вполне сносно. Роды, которых она так боялась, прошли быстро и легко. Вдруг Елизавету обожгла мысль: она родила мальчика! Мальчика, когда у всех остальных девчонки! Захотелось крикнуть на весь белый свет: «Я родила мальчика!» Только где он?

Бесшумно спустив ноги с кровати, она поднялась, голова кружилась, но не так сильно, чтобы упасть. Если держаться за что-нибудь, то вполне можно ходить.

Куда собиралась идти – не знала и сама. Казалось, стоит только выйти из комнаты, и она обязательно найдет своего мальчика. Ноги приятно коснулись чего-то мягкого: на полу поверх тростника лежала шкура какого-то большого зверя, судя по всему, медведя. От меха стало щекотно и чуть смешно. Ей наплевать, что будет думать королева Екатерина и все остальные! Она родила сына и теперь обязана найти его!

Не оглядываясь на Кэт в кресле, чтобы невольно не разбудить, Елизавета сделала шаг к двери. И тут услышала сзади ее тихий голос:

– Куда вы собрались, леди Бесс?

Резко обернувшись, она едва не потеряла равновесие.

– Кэт, где мой сын?

Та молча подошла, подхватив за талию, осторожно подвела, но не к постели, а к креслу, усадила и сама опустилась перед Елизаветой на колени:

– Леди Бесс, заклинаю всем, что имею, своим собственным сыном: забудьте обо всем! Иначе вы навлечете беду не только на себя, но и на всех вокруг. Вы никого не рожали, вы вообще не были беременны! А мальчик, что родился в этой комнате… У него будет все, что нужно… И чтобы вы не думали, что из жестокости не желаю вам говорить, где он и что с ним, запомните: я тоже о нем ничего не знаю, но вполне могу доверять тем, кто его забрал.

Елизавета зарыдала, она понимала, что Кэт права, что должна забыть сына, забыть саму беременность, насколько это возможно.

Уже на следующий день они отправились дальше, останавливаться надолго нельзя, чтобы не вызвать подозрений. Как выяснилось, путь их лежал в Чешант, где супружеская пара Денни готовилась принять принцессу. С принцессой уже не было одного из сопровождавших и той самой старухи, зато, к большой радости, присоединилась Парри со всем скарбом. Это порадовало Кэт, вынужденную сжечь в камине свои перепачканные кровью роженицы юбки и теперь не снимавшей одну-единственную. Кроме того, она порвала для новорожденного свою рубашку.

От Елизаветы не укрылось то, как они переглянулись с Парри, та словно спрашивала: «Что это?» Кэт чуть развела руками, мол, все в порядке.

Елизавета нахмурилась, спросить ничего нельзя, вокруг множество чужих ушей, которым ни к чему знать, почему выслана прочь из Челси принцесса и уж тем более что она кого-то родила!

Оставалось спешить в Чешант. Сердце обливалось слезами, она приехала совсем больной, но на сей раз это не было физическим недугом, страдала душа. Уже перестало сочиться из груди молоко, грудь опала, приняв нормальную форму, ничто не говорило о том, что Елизавета недавно родила. От любых разговоров об этом Кэт попросту уходила. Постепенно и сама принцесса перестала заговаривать о произошедшем. Действительно, сделанного не вернешь, надо продолжать жить.

Лекари, суетившиеся вокруг принцессы, только разводили руками: все в порядке, чем миледи больна – непонятно. Наконец, пришли к выводу, что с наступлением весны все встанет на свое место, вокруг зазеленеет, зацветут сады, миледи сможет снова выезжать на прогулки и охоту, и ее здоровье наладится.

Так и случилось, тяжело перенесшая зиму Елизавета с весной быстро пришла в себя. Она долго была еще слаба, чтобы ездить на охоту, но на прогулки уже отправлялась, хотя не скакала галопом и не проводила в седле по несколько часов.

Елизавета возвращалась с прогулки. Сады уже отцвели, пришло время летнего разнотравья, над каждым цветком трудились большие шмели, порхали изящные бабочки, ползали самые разные жучки… Всюду ликовала жизнь.

Принцесса заставила себя не думать ни о рождении сына, ни о своем нынешнем положении вообще. Кэт права, так гораздо легче. Она загнала боль глубоко-глубоко в сердце, туда, где ее не видел никто из окружающих. Даже Кэт уже перестала без конца заглядывать в лицо, поверив, что Елизавета пришла в себя. Ее фигура уже вернулась в нормальное состояние, став снова тонкой и изящной, хотя никто этого не заметил. Платья перешивать не пришлось, чему была рада Парри.

Сегодняшняя прогулка оказалась весьма приятной, отличная погода, легкий ветерок, прекрасная природа… Было чему радоваться. Елизавета чувствовала, что возрождается к жизни по-настоящему. Но, подъехав к дому, сразу поняла, что что-то произошло, в нем царило непривычное оживление, и это оживление не было радостным.

Что случилось?

Оказалось, что из Челси принесли нерадостные вести – королева Екатерина не перенесла роды, промучившись трое суток, она родила вместо здорового сына слабенькую дочь, которая не прожила и следующих суток. За дочерью последовала мать.

Как ни приглядывалась Кэт, она не сумела заметить у Елизаветы ни злорадства, ни даже тайной гордости. Принцесса уже достаточно научилась владеть собой, не выдала ни одной из мелькнувших мыслей. Хотя те были не совсем такими, каких ждала верная помощница. Елизавета не злорадствовала ни по поводу рождения дочери, а не сына, ни по поводу смерти самой ее обидчицы. Напротив, принцесса искренне пожалела неудачницу мачеху. И она даже не вспомнила о том, что барон Сеймур теперь оставался вдовцом, а значит, снова мог на ком-то жениться.

Зато ей пришло в голову попросить у короля, нет, не Сеймура, а у Эдуарда, разрешения вернуться. Пусть не ко двору, но хотя бы в свое поместье, в свой любимый Хэтфилд.

Король разрешил, и Елизавета немедленно покинула гостеприимный Чешант, поспешив туда, где была сама себе хозяйкой. Королева Екатерина, выславшая ее к семейству Денни в Чешант, умерла, и над Елизаветой больше не довлел страх снова оказаться в опале. Она извлекла прекрасный урок из своей ошибки, едва не стоившей жизни, и теперь твердо знала, что второй такой не допустит никогда в жизни! И вообще, будет предусмотрительна во всем, в каждом шаге, в каждом слове!

Мысль о том, что сам Сеймур снова может вытащить ее давний позор на свет, даже не приходила Елизавете в голову, казалось, барон должен бы молчать тверже ее самой, ведь ее беременность грозила гибелью не только ей.

Жизнь твердо вошла в нормальное русло, и ничто не предвещало новых бед. Но, как обычно, именно в самые беспечные минуты жизни человеку наносится самый болезненный удар.


– Леди Елизавета, властью, возложенной на меня нашим королем Эдуардом и советом, вы арестованы по обвинению в государственной измене.

Все просто и буднично, словно каждый день приходится арестовывать принцесс, обвиняемых в государственной измене и препровождать их в Тауэр, откуда те вряд ли возвращаются. Но Елизавету поразил не спокойный тон человека, а то, кто именно это произносил. Перед ней стоял тот самый Денни, хозяин Чешанта, который совсем недавно казался самым милым и гостеприимным во всей Англии.

– Что?! Я совершила государственную измену?! Что за бред вы несете?!

– Сейчас вы скажете, что ни в чем не виноваты…

– Конечно, скажу.

Было видно, как ему хочется не просто облить Елизавету грязью, а уничтожить! Будь это возможно, Энтони Денни, пожалуй, собственноручно закопал бы ее где-нибудь в помойной куче живьем. Его губы презрительно скривились:

– Вы подло обманули нас с миссис Денни! Мы приняли вас, как дорогую гостью, не подозревая, что вы…

– Что я? – внутри у Елизаветы все оборвалось. Неужели Денни стало известно, почему ее отправили в Чешант?! Тогда он имел все основания не просто обижаться, а ненавидеть принцессу.

Но тот не стал отвечать, лишь махнул рукой: «Ваши горничные уже арестованы и дают показания», – и вышел вон.


Елизавета без сил рухнула в кресло, по спине от ужаса тек липкий холодный пот. Но кто выдал?! Как они с Кэтрин могли надеяться, что все останется тайной?! Всегда найдется хотя бы одна служанка, которая из любви к деньгам или просто из-за болтливости скажет пару слов другой служанке…

Принцесса пыталась собраться с мыслями и не могла этого сделать. В висках билось одно: «Что делать?!» Кэт Эшли, как и ей самой за то, что произошло, грозила казнь. Получалось, что своей неосмотрительностью, своей роковой и мимолетной уступкой Сеймуру она привела на эшафот не одну себя, но и всех, кто был рядом?! Умирать не хотелось совсем, но выхода не виделось.

Елизавета ожидала, что ее немедля отвезут в Тауэр или вообще отрубят голову прямо в Хэтфилде, но ничего не происходило. Возможно, те, кто намеревался мучить ее, нарочно тянули время, прекрасно понимая, что само по себе ожидание ужасно. Но на сей раз они ошиблись. Просидев несколько часов в полутьме, Елизавета вдруг осознала, что должна бороться до конца!

Нет, Кэт не такая дура, чтобы выдать свою госпожу с головой. Ей самой это грозило плахой. А больше никто не видел, как она рожала. Нет ребенка, нет и обвинений!


Утром ее, даже не дав позавтракать, пригласили на первый допрос. Елизавета постаралась держаться стойко:

– Прежде всего я желаю знать, в чем меня обвиняют! Нелепое заявление Денни о моей государственной измене оскорбительно. Итак?! – она постаралась смотреть на сидевшего перед ней человека, сменившего Денни, как можно тверже. Но это его не проняло, не слишком приятно усмехнувшись, тот поднялся и сделал несколько шагов по комнате.

– Миледи… – голос звучал почти вкрадчиво, – вас действительно обвиняют в государственной измене, в намерении без согласия на то Тайного Совета и короля выйти замуж за лорда Сеймура и рождении от него ребенка!

При этих словах человек резко повернулся так, чтобы его лицо оказалось почти у лица самой Елизаветы, от его взгляда не укрылось бы ни малейшее изменение выражения ее глаз. Но не зря Кэт столько раз твердила, что она должна забыть все, что произошло в таверне и до того, Елизавета действительно смогла это сделать, у нее просто не было другого выхода. Жесткие серые глаза допрашивающего встретились с яростными голубыми.

– Где мои люди?!

Похоже, человек опешил.

– В Тауэре. Их допрашивают.

– Это они вам сказали о моем преступлении?

Пока она еще могла играть, но прекрасно понимала, что надолго сил не хватит. Зато у мучителей в запасе очень много времени.

– Они? – насмешливо сверкнул глазами допрашивающий. – О вашей беременности сообщил сам барон Сеймур, прося разрешения жениться на вас, миледи. Но он ошибся в одном – сначала надо было попросить разрешение на брак, а потом тащить вас в постель…

Если барон Сеймур и ошибся в последовательности своих действий, то произносивший эти слова ошибся в том, что дал Елизавете несколько лишних секунд, чтобы прийти в себя, и к тому же отвернулся от нее на это время. Вот теперь она не смогла бы сдержать себя.

Но время со стороны мучителя было упущено, а гнев принцессы вылился в ее крик:

– Что?!

Елизавета вскочила от возмущения. И хотя порождено оно было не самим обвинением, а тем, что ее так подло предал Сеймур, гнев оказался очень убедителен.

– Вы?! Смеете?! Обвинять меня?.. – она задохнулась от ужаса, но человек этого не понял, в его глазах даже мелькнула растерянность. Елизавета осознала, что единственный выход у нее – все отрицать! Все, что бы ни говорили! Если проверят, то казнят, но если не рискнут проверять, то она может выиграть время, а там попросить, умолить брата или сделать еще что-то… – Вы забываете, что я принцесса и сестра короля Эдуарда!

Ее лицо передернула гримаса непередаваемого презрения, казалось, даже необходимость просто находиться в одном помещении с мерзавцем, посмевшим произнести такое, ужасала Елизавету. Никогда в жизни ее игра не будет такой впечатляющей и такой правдивой, хотя она еще не раз станет разыгрывать целые спектакли.

Передернув плечами, Елизавета потребовала:

– Немедленно пошлите за какой-нибудь повивальной бабкой или лекарем! Я готова даже мужчине позволить освидетельствовать себя! Но никто, слышите, никто не посмеет обвинить меня в потере девственности!

Господи, что я говорю?! – ужаснулась она мысленно, но губы уже произносили звуки, сливавшиеся в слова, независимо от ее души и даже сознания.

Человек не просто растерялся, он отступил, и все же попробовал снять с себя часть вины:

– Но… это утверждал сам барон Сеймур…

– А если он завтра скажет, что, – Елизавета перекрестилась, как бы призывая в свидетели Господа, – имел сношения с самим королем, вы тоже поверите?!

Допрашивающий невольно перекрестился следом, зашептав что-то вроде «Господи, спаси!». Ноздри Елизаветы раздувались, грудь вздымалась от перенесенного ужаса, она чувствовала, что готова просто рухнуть на пол. Не стоило так затягивать опасную игру.

– Так вы позовете повитуху или извинитесь за оскорбительные обвинения?!

Он склонил голову:

– Простите, миледи, что по долгу службы вынужден произносить оскорбительные для вас слова. Но не советую вам все отрицать, есть много свидетелей, что милорд не раз появлялся в вашей спальне и даже позволял себе вольности.

Елизавета отреагировала мгновенно:

– В присутствии своей супруги королевы Екатерины!

Решив, что на сей раз с нее хватит, Елизавета встала и направилась к двери, не спрашивая разрешения. Возражений не последовало. Уже у двери она вдруг оглянулась:

– Кстати, как ваше имя, сэр?

– Роберт Тиррит к вашим услугам, миледи.

– Моим услугам? – чуть приподняла бровь Елизавета. – Полагаю, я еще не свободна? Пока двор или Совет еще не решил, кому верить – барону Сеймуру или мне, или не получил подтверждение от какой-нибудь старой карги, преуспевающей в своем ремесле, я вынуждена терпеть в своем поместье вас и ваших, – ей очень хотелось сказать «вонючек», но вовремя сдержалась, не стоило зря дразнить Тиррита, не то еще действительно притащит повитуху или лекаря, – помощников?

Тот лишь развел руками, словно говоря: «Я маленький и подневольный человек…» Как разительна была перемена, произошедшая с ним в течение такого короткого времени!

Елизавета гордо удалилась, демонстративно стуча каблуками. Ей немедленно принесли завтрак, а потом и обед, но охрану от двери не убрали. Конечно, Тиррит не мог самовольно сделать это, пока он отправит отчет в Уайт-холл, пока оттуда придет ответ… Елизавета готова потерпеть до завтра.

И снова она получила впечатляющий урок – никогда нельзя расслабляться, если у тебя есть первый успех!

Утром не успела еще принцесса сладко потянуться в своей постели после сна, как в комнату безо всякого предупреждения вошла новая горничная. Непривыкшая к таким вольностям, Елизавета даже взвизгнула:

– Как ты смеешь?!

Но толстая, грубая девка из соседней деревни не собиралась любезничать с той, кого так охраняют. Она недаром провела ночь в объятиях одного из рослых пришлых, а потому хорошо знала, что охранники присланы, чтобы преступница не смогла бежать или кто-то не смог ее освободить. Так и сказано, что стеречь надо пуще своего глаза. Девка усмехнулась:

– Да чего ее так-то стеречь? Разрешили бы мне, я бы привязала ее к своей ноге, пусть попробовала сбежать!

– Нельзя, она же королевская дочь…

Вошедшая девка мотнула головой в сторону двери:

– К вам милорд…

– Кто?! – подскочила Елизавета, укрываясь простыней до самых глаз. Она слишком хорошо помнила внезапные появления милорда Сеймура и то, к чему они привели.

В комнату вошел Тиррит:

– Извините, миледи, но я вынужден продолжить свое дело. Вчера вы просили освидетельствование повитухой или лекарем… – Он честно смотрел в сторону, чтобы не смущать Елизавету, и именно это ее спасло. – Повитуха нашлась. Может ли она сделать свое дело?

Елизавета задохнулась от ужаса, это означало не просто конец, а позорный конец! Через четверть часа какая-то старая ведьма объявит, что принцесса не только не девственна, но еще и рожала. Тогда Елизавету ждет даже не просто Тауэр и казнь, а вечное проклятие имени! И рядом нет верной Кэт, чтобы можно было посулить повитухе хорошее вознаграждение за ложь… Елизавета осадила сама себя: какая повитуха согласится солгать в такой ответственный момент?!

Тиррит по-прежнему старательно не смотрел на Елизавету, а потому принял ее ошарашенное молчание за согласие и уже кланялся со словами:

– Я знал, миледи, что вы не станете возражать, и готов принести тысячу извинений за беспокойство…

Она слышала, как он сказал кому-то: «Пусть войдет…» Вот и все. А если бы вчера она не произнесла опрометчиво этих слов? Может, все как-то обошлось?..

В комнату действительно вошла старая карга, она фыркнула на девку: «Пошла вон!» – и та подчинилась безоговорочно. Что-то во внешности и голосе старухи показалось Елизавете смутно знакомым, но сейчас не до того. Вся сжавшись и укутавшись простыней до подбородка, она готова была кусаться и царапаться, если старуха начнет эту простыню срывать, хотя прекрасно понимала, что тогда ничто не помешает Тирриту применить силу. Господи, в каком ужасном положении она оказалась! Во власти грубых людей, безо всякой защиты и поддержки!..

Дождавшись, когда за девкой закроется дверь, и заложив ее на большой крюк, повитуха обернулась к Елизавете. Та все еще в ужасе смотрела на свою мучительницу. И вдруг в глазах старухи появились смешинки, подойдя к постели вплотную, она тихо проговорила:

– Не прикрывайтесь простынкой, миледи. Той, что принимала у вас ребенка, ни к чему осматривать, я и так знаю, что там творится. Хотя, позвольте, посмотрю, чисто ли я сработала.

– Что?! – прошептала Елизавета.

– Вы не узнали меня? Конечно, вам было не до того. Но рожали вы прекрасно, всем бы так!

Принцесса схватила старуху за руку:

– Где мой сын?! Я ведь родила сына? Где он, ты знаешь?

Та внимательно посмотрела ей в глаза и вдруг покачала головой:

– Что вы, миледи, какой сын? Вы девственница! Девственница! – Чуть помолчала и вдруг спросила: – Или нет?

И Елизавета поняла, что если хочет вообще выжить, то никогда больше не поинтересуется, где ее сын. Обессиленно кивнула:

– Да.

– Вот и прекрасно, – похлопала принцессу по руке старуха. – Я так всем и скажу. И вы стойте на этом. И все же, позвольте, посмотрю.

Сделав свое дело, она покачала головой:

– Я так крепко вас заштопала, что можете не бояться никакого осмотра…

Елизавете было не до ее слов, она обессилела от сознания, что смертельная угроза миновала. Принцесса не знала, что это не последняя угроза, но следующая с девственностью связана не будет.


Елизавету пригласили к завтраку. После пережитого не хотелось не только есть, но жить вообще, но Тиррит не позволил уклониться, он сам явился с глубочайшими извинениями.

Принцесса только махнула рукой:

– Подите прочь! Кого вы еще приведете для моего осмотра? Или в следующий раз это сделают на площади при большом количестве наблюдателей?

Она больше не желала бояться или перед кем-то унижаться! Требование было одно: вернуть всех ее людей и самим убраться вон из имения! Кэтрин и Парри вернулись, охрана из Хэтфилда исчезла. Но Елизавета поняла, что не в состоянии жить там, где перенесла столько ужасных минут, и стала просить у брата разрешения вернуться ко двору. Кто теперь сможет ее в чем-то обвинить?

Барона Сеймура казнили. Кэт рассказала за что. Он был виновен отнюдь не только в клевете на принцессу, это оказалось самым малым из его преступлений. Сеймур дошел до того, что чеканил фальшивые монеты и даже попытался захватить короля, чтобы силой навязать стране свою власть! И в этого человека она была влюблена?! От него родила сына?! В того, кто так подло обманул, предал, продолжал предавать, даже понимая, что тащит вместе с собой в Тауэр и на плаху?! Сеймуру уже ничто не могло помочь, когда он, походя, зацепил с собой и Елизавету, погибая сам, решил увлечь за собой и ту, которую обесчестил.

Выздоровление было долгим, очень долгим. Король Эдуард уже успел прийти в себя после попытки Сеймура захватить власть и последовавших за этим перестановок (даже брату лорда не простили такого родства, и он лишился поста лорда-протектора), а Елизавета все еще была вне себя.

Чем больше она размышляла над произошедшим, тем больше убеждалась, что побывала на волосок от гибели и во многом виновата сама. В конце концов принцесса поклялась, что никогда больше ни один мужчина не заставит ее даже на миг потерять голову! Если нельзя жить без предательства и унижений, значит, она будет жить девственницей. И пусть это не так, отныне девственность не в ее теле, а в ее душе! Можно быть нетронутой и развратной одновременно, а можно родить дитя и остаться при этом чистой. Елизавета оступилась всего лишь раз, и этот раз едва не стоил ей жизни, второго не будет, что бы ни случилось. Лучше умереть, чем позволить мужчине овладеть ее телом!

Сколько раз в своей жизни Елизавета пожалела о той клятве? Это знала только она, но навсегда для всех она осталась королевой-девственницей.


Новая опала

И снова она вдали от двора. Сестра Мария тоже. Эдуард взрослел, и слухи, доходившие о нем, не всегда радовали. Юный король не просто попал под влияние герцога Нортумберлендского, он, как послушная игрушка, выполнял волю Джеймса Дадли, как звали герцога.

Елизавета герцога помнила смутно, гораздо лучше его сыновей – мало примечательного Гилберта и красавчика Роберта. Роберт был дружен с принцем Эдуардом и часто занимался вместе с детьми короля в классной комнате. Не сказать, что блистал талантами, но способностями обладал недюжинными. Елизавета частенько презрительно фыркала, если успевала сообразить что-то раньше красивого мальчика. Почему-то ей казалось, что его пригожесть наносит ей оскорбление.

Однажды глупышка Джейн, кивнув на Роберта Дадли, сказала, что тот будет красивым мужчиной, достойным, чтобы за него вышла замуж королева. Елизавета возразила:

– Королевы не женятся на ком попало!

– Королевы, леди, вообще не женятся! – возразил виновник спора. – Они выходят замуж.

Елизавета густо покраснела от своей оплошности, но фыркнула еще громче:

– Умные не выходят! Я вот никогда не выйду замуж!

– Но вы и не королева…

Так хотелось запустить чем-нибудь в самоуверенного красавчика!..


Прошли годы, многое изменилось в жизни, Елизавета давно забыла тот спор и свои слова. Дадли теперь ближе к трону, чем она сама.

И вдруг это письмо!.. Король писал, словно извиняясь:

«Я не могу делать различия между двумя сестрами, если называть незаконнорожденной Марию, то нужно сделать это и в отношении Вас также. Понимаю, что это неприятно и даже оскорбительно, но Вы должны меня понять».

Разум понимал, что это не его придумка, что все правильно, но сердце отказывалось принимать новое унижение. Она снова незаконнорожденная и просто леди Елизавета! Елизавета прекрасно знала, что сам трон ей практически недоступен, перед ней есть Эдуард и Мария, но в сердце всколыхнулась старая обида на всех – на мать, так легко превратившую ее судьбу в ад, на отца, не думавшего о дочери ради своих желаний, на младшего брата, который в угоду королевскому спокойствию снова приносил ее в жертву… Наконец, на саму судьбу, то и дело бросавшую ее на колени!

Кроме того, было очень обидно, что их с Марией место займет мало кому известная Джейн. Никчемная девица станет наследницей?! Конечно, Эдуард еще молод и у него будут свои дети, но все же… Теперь при дворе они с Марией должны будут кланяться дурнушке Джейн?! Елизавета вдруг вспомнила, как радовался Эдуард, когда сообщал о решении отца признать ее законной наследницей, пусть третьей по счету, но не незаконнорожденной, а просто принцессой! Кто тогда мог подумать, что Эдуард способен все ввергнуть в прах?

Интересно, а как Мария? Неужели не переживает из-за смены своего статуса?

Конечно, переживала, возможно, даже больше Елизаветы, ведь она была следующей в завещании отца после весьма слабого здоровьем Эдуарда. Юный король страдал болезнью легких, он все время кашлял, и было понятно, что долго не протянет.

Католики Англии сплотились вокруг Марии, ожидая лишь часа, чтобы выступить за нее. Понимая это, герцог Нортумберлендский предпринимал все более решительные и опасные шаги. Он спешно женил своего сына Гилберта на Джейн Грей, невзирая на несогласие девушки, словно предчувствовавшей, что такое замужество и все, что вокруг нее замышлялось, ни к чему хорошему не приведет.

Джеймс Дадли герцог Нортумберлендский действительно почувствовал, что настал его час, он поставил на карту все – не просто честь и свободу, но даже саму жизнь. Он рискнул!

Как и следовало ожидать, король Эдуард долго не прожил, туберкулез лечить врачи не умели. Бедный мальчик страдал в одиночестве, но умирал в полной уверенности, что выполнил главную свою задачу – не допустил воцарения католички Марии!

В Хэтфилд примчался гонец из Уайт-холла со срочным известием. У Елизаветы все оборвалось внутри: неужели?! Но молодой, забрызганный грязью, страшно уставший от бешеной скачки человек выдохнул:

– Вам письмо…

И она чуть успокоилась. Будь это сообщение о смерти короля, посланец вел бы себя иначе.

Гонец подал ей письмо, приблизившись при этом чуть больше, чем позволяли правила приличия. Хотя замечать эту ошибку, кроме самой Елизаветы, было некому, в комнате находилась только верная Кэтрин Эшли.

– Есть еще послание…

Голос гонца тих настолько, чтобы его смогла услышать Елизавета, но никто больше. Она едва заметно кивнула, сломала печать герцога Нортумберлендского и, широким жестом развернув письмо, прочла:

«Его Величество тяжело болен. Вашему Высочеству надлежит прибыть со всей поспешностью».

На мгновение, всего на мгновение Елизавета замерла. Почему пишет не сам Эдуард, а герцог, доверять которому у нее нет никаких оснований? Но что еще хочет сообщить ей посланец?

– Пойдемте, я напишу ответ…

Это способ поговорить с гонцом наедине. Тот понял, согласно кивнул:

– Да, Ваше Высочество…

Только теперь Елизавета вдруг сообразила, что и герцог назвал ее в письме Высочеством. И это Нортумберлендский, который очень постарался, чтобы Эдуард признал их с Марией незаконнорожденными и отдал право первенства вслед за собой тощей Джейн Грей, невесте Гилберта, младшего сына самого герцога! Гилберта Дадли Елизавета знала плохо, но откровенно недолюбливала. Какой разительный контраст с его братом Робертом! Насколько младший недотепа и увалень, настолько Роберт Дадли красавчик и умница. Вспоминая о Роберте – приятеле Эдуарда по детским играм – Елизавета всегда жалела, что он уже женат.

Но сейчас даже об этом сыне герцога Нортумберлендского она не вспомнила, не до красавчика Роберта, свою шкуру спасти бы. Елизавета нутром почуяла опасность! В ней все насторожилось словно у кошки, готовой либо к прыжку на мышь, либо к бегству, если вместо мыши окажется здоровенный пес.

Едва переступив порог ее комнаты для занятий и прикрыв дверь, гонец достал из-за пазухи еще один свиток:

– Это Вам, миледи…

Вместо печати просто оттиск чего-то невразумительного. Автор осторожен… Взламывая сургуч, Елизавета внимательно смотрела не на письмо, а на его подателя. Гонец стоял, как ни в чем не бывало. Хотелось спросить, от кого, но пока промолчала.

«Король умер. Не спешите…»

И вензель – замысловато переплетенные буквы W и S. Никто при дворе не пользовался таким вензелем, потому что Елизавета придумала его сама, это были инициалы Уильяма Сесила, секретаря герцога. Однажды, забавляясь, девочка Бесс переплела две буквы именно так, и Сесил забрал себе образец, сказав, что когда-нибудь обязательно воспользуется рисунком в качестве монограммы. Пока не воспользовался…

И снова Елизавета внимательно разглядывала гонца. От кого он? А что если Сесил заодно с герцогом? Но ей больше не на кого положиться.

– Миледи, сожгите…

Она еще раз пригляделась к письму и вдруг чуть улыбнулась: сомневаться не стоило, Сесил просто дописал свое послание на том самом листе, что она давным-давно разрисовала! Гонец прав, как ни жаль, а рисунок полетел в огонь камина.

– Передайте герцогу, что я очень больна… Но как только смогу, непременно поспешу в Уайт-холл. Я даже писать не в состоянии, вы же видите?

– Да, миледи, я так и передам. Желаю Вам выздоровления, миледи…

Он уже развернулся к двери, когда Елизавета все же не выдержала:

– Когда?..

Не оборачиваясь, гонец произнес: «Вчера», – и вышел вон.

Прислушиваясь к его удаляющимся шагам, Елизавета разрыдалась. Умер ее любимый братик Эдуард, а она даже не может съездить проститься без риска снова оказаться в Тауэре! Так в слезах свою подопечную и застала Кэт Эшли.

– Что случилось?! Почему Вы плачете?!

Прошептав: «Эдуард умер», – Елизавета громко объявила:

– Я больна! Кэт, я так больна, что не смогу встать с постели в ближайшие несколько недель! Помоги мне добраться до спальни.

Эшли не из тех, кого можно так легко обмануть, тем более свою дорогую Бесс она знала прекрасно, а потому действительно обхватила за талию и завопила на весь дворец:

– Помогите, Ее Высочество плохо себя чувствует!

Пока не успели подбежать служанки, Кэт предупредила:

– Никому не говорите о полученном письме…

– Что я, дура?! Кэт, придумай мне болезнь на пару недель. Эдуард… – Елизавета залилась слезами, как бы ни была она зла на брата, принцесса все же любила его.


Елизавета действительно провалялась в постели, где ее и застало известие о смене власти в Лондоне. Сестра Мария, также предупрежденная Уильямом Сесилом, смогла избежать ловушки герцога Нортумберлендского и даже сбросить с трона просидевшую на нем всего девять дней Джейн Грей с ее супругом Гилбертом Дадли. Вместе с незадачливой девятидневной королевой в Тауэре оказались и все Дадли: сам герцог Нортумберлендский и его сыновья – не успевший вкусить королевской власти Гилберт и красавчик Роберт.

Лежа в постели без дела, Елизавета поневоле вспомнила о семействе Дадли. Дед нынешнего герцога (хотя он уже не герцог!) Джеймс Дадли был обвинен во взяточничестве еще при восшествии на престол ее отца Генриха VIII. У Дадли не было ни малейшей капли королевской крови, и все же они умудрились не только вернуться ко двору, но и встать очень близко к престолу. Но время все расставило по своим местам, теперь Дадли уже Уайт-холла не видать! Мария, говорят, скрипела зубами, услышав, что их с Елизаветой снова назвали незаконнорожденными, поэтому попытки посадить на трон дурнушку Джейн никому не простит!

Саму Елизавету это трогало мало, кто бы ни оказался на престоле, она все равно оставалась в тени. Хорошо бы им вообще забыть о существовании Елизаветы Тюдор…

Неожиданно девушка почувствовала, как внутри поднимается протест. Если на трон могла сесть эта бесцветная никчемная Джейн (в глубине души Елизавета знала, что неправа, бесцветной и никчемной Джейн отнюдь не была, разве что излишне послушной родительской воле), то почему должна оставаться в тени она сама?! А Мария чем лучше?! С ее матерью отец тоже развелся! Хотя против Марии Елизавета не возражала, та все же была старшей из дочерей. Но Джейн!..

Теперь этой дурехе отрубят голову… Поделом, не садись на чужое место! И все же ей жаль кузину… Елизавета так и сказала Кэт, коротавшей время с ней рядом.

– Ваше Высочество, если бы не сэр Уильям, они бы Вас не пожалели!

– Про сэра Уильяма забудь! Мало ли что еще случится в нашей жизни. Если он сам не пожелал подписываться, значит, чего-то опасается.

– Уже забыла, – согласилась Кэт. – Если мне кого и жаль во всей этой заварухе, так это вас и еще красавчика Роберта Дадли…

– Ты думаешь, он не виноват? – в глазах Елизаветы мелькнула надежда.

– Конечно, виноват! Не мог же он стоять в стороне, когда брат садился на трон! Но все равно жаль… Отрубят такую красивую голову…

– Ты думаешь, отрубят?

– Ну не сожгут же!

– Господь с тобой! – перекрестилась Елизавета.

Они не подозревали, что довольно скоро Елизавете придется встретиться с Робертом Дадли при весьма неприятных обстоятельствах…

Королевой Англии стала Мария Тюдор, ярая католичка, мечтающая вернуть страну в лоно римской церкви. Ей досталось весьма незавидное наследство – разоренная смутами и неурожаями страна, недовольный народ, надежды которого следовало немедленно оправдать, полный Тауэр преступников очень высокого ранга, казни которых ожидали ее сторонники, и отсутствие мужа, на которого новая королева могла опереться. Мария Тюдор была немолода, если не сказать больше, не слишком красива и неискушенна в искусстве нравиться мужчинам. Жениться на такой можно было только ради короны.

Но как раз этого – вручения кому-либо власти над страной – Мария желала меньше всего. Нет, она очень хотела замуж, хотела родить сына – будущего короля Англии, но для этого муж должен быть равным по статусу, а не как у глупышки Джейн сын герцога! Равные по положению были только на континенте, но среди них ни единого равного по возрасту! А ведь время не терпело, Мария подходила к сорокалетнему рубежу, и затянувшееся девичество грозило оставить Англию вообще без наследника.

Едва вступив на престол, королева сразу озаботилась собственным замужеством.

Это на некоторое время отвлекло внимание королевы от сестры, и Елизавета получила передышку. Но ко двору ее все равно позвали, причем без возможности отказаться.

Вот уж чего Елизавете хотелось меньше всего, так это становиться первой леди при дворе своей сестрицы Марии! Она была таковой у брата, пока тот вдруг не решил отказаться от чести родства с ней, и уже тогда с тоской наблюдала, как блестящий двор короля Генриха превращается в свое жалкое подобие. А что будет у Марии? Эта святоша, пожалуй, запретит и танцы, с нее станется. Мария сама не любит предаваться веселью и других не станет поощрять.

Но ехать пришлось, а перед тем пришлось и пересмотреть свой гардероб. Со вздохом Елизавета откладывала в сторону самые яркие и необычные наряды, слишком открытые и вольные. Кэт и Парри прикидывали, что можно изменить, чтобы они стали чуть скромнее.

– Когда стану королевой, у меня не будет ни унылых нарядов, ни запретов на веселье!

Прислушавшись к ворчанию Бесс, Кэт и Парри переглянулись, неужели она до сих пор мечтает стать королевой?! Уж конечно, Мария Тюдор поспешит выйти замуж и родить ребенка, может, не одного. Даже если этого не случится, то все равно королева обладает довольно крепким здоровьем, это не король Эдуард, которого с детства мучили кашель и боли в груди…

– Мечтаете стать королевой, Ваше Высочество?

Елизавета, разглядывая на вытянутых руках бледно-зеленое, почти белое платье, богато расшитое маленькими жемчужинками, вздохнула:

– Да нет… нет!

Платье полетело в сторону, и было непонятно, к чему относилось это «нет», к мечтам или к наряду.


Если у Елизаветы и были мечты о престоле, то при дворе Марии Тюдор они напрочь рассеялись.

Ехавшая короноваться Мария пожелала, чтобы Елизавета была в ее свите. Ничего удивительного, так полагалось по дворцовому этикету, если бы старшая сестра всячески не подчеркивала ущербность младшей. При любой возможности Мария норовила напомнить, что Анна Болейн, скорее всего, родила дочь от придворного музыкантишки, а не от короля Генриха. Елизавета злилась: к чему тогда приближать ее ко двору?! Это было особым способом унижения – держать при себе и постоянно напоминать об ущербности происхождения. Одного взгляда на младшую из сестер было достаточно, чтобы понять, что она дочь Генриха: те же мочки ушей, почти сросшиеся со щеками, тот же чуть с горбинкой нос, губы, нижняя более пухлая, чем верхняя… но, главное, нрав! Елизавета куда больше походила характером на отца, чем Мария, повторившая свою мать.

Но какое все это имело значение, если она всего лишь леди Елизавета и ехала позади вступающей на престол Марии в ее свите?

Мария очень постаралась, чтобы въезд в Лондон выглядел весьма эффектно. Любившая, как все испанцы, яркие красные цвета, она и теперь была одета в пурпурный бархатный костюм с немыслимым количеством жемчужин и драгоценных камней на обшлагах, лифе, головном уборе и особенно длиннющем шлейфе, который, перекинув через плечо, вез за новой королевой сэр Энтони Броун.

У Елизаветы в тот августовский день свело скулы от вынужденной улыбки, но своих мыслей она никому не выдала. Не скажешь же герцогине Норфолк или маркизе Эксетер, ехавшим рядом, что такое обилие драгоценностей лишь подчеркивает отнюдь не юный возраст королевы… Завидовала ли младшая сестра старшей? Об этом никто не знал, Елизавета своих чувств не показывала. Возможно, назови Мария в первый же день своего нового положения Елизавету сестрой, между ними сложились бы прекрасные отношения. Но Мария Тюдор пожелала полного триумфа, а потому дочь «шлюхи Анны Болейн» должна сопровождать ее лишь как досадное недоразумение, оставленное любвеобильным отцом.

Елизавета смотрела на сияющую, раскрасневшуюся от возбуждения Марию и пыталась понять, что не так. Нет, королева, безусловно, хороша, но она не была краше всех! Платье Марии старательно прятало все ее женские прелести. Почему? Хочет казаться скромницей? Нет, пожалуй, просто нечего показывать! – вдруг осознала Елизавета. Оглянувшись на близких к королеве дам, девушка мысленно злорадно ухмыльнулась, этим страдали и они тоже. Значит, чтобы вечером выглядеть более эффектно, чем Мария, достаточно просто продемонстрировать свою нежную кожу на шее вместо дряблой у сестры, и оттенить цвет лица, чего королева себе позволить не может, чтобы не подчеркнуть появившиеся морщинки. Это не так уж сложно, Елизавете есть что показать. И пусть остальные святоши вырядятся в блеклое и скучное, чтобы не затмить королеву, Елизавета Тюдор, дочь короля Генриха, позволит себе что-нибудь потрясающее!


– Ну-ка, покажите платье, приготовленное для вечернего приема!

– Ваше Высочество, одеваться еще рано, вы успеете отдохнуть. Потом Джейн вас причешет, и мы оденемся. Все дамы пока отдыхают.

– Кэт, мне плевать на то, что делают дамы. Покажи платье.

– Вот оно, – Кэтрин с удовольствием продемонстрировала нежно-зеленый наряд, который прекрасно подходил к ослепительно белой коже и мягкому румянцу принцессы. Высокий воротник, охватывая красивую линию скул принцессы, упирался в мочки ушек, куда намечено надеть жемчужные сережки. Широкие отвороты рукавов тоже богато унизаны жемчугом.

Но Елизавета отреагировала как-то странно. Некоторое время она задумчиво разглядывала платье, чуть склоняя голову то влево, то вправо, потом махнула рукой:

– Достаньте весь жемчуг, какой у нас есть! А еще тонкий шарф похожего цвета.

– Что вы собираетесь делать?

– Дай ножницы, – Елизавета протянула руку.

– Но, миледи…

Принцесса, не обращая внимания на ужас, написанный на лице своей верной Кэт, приложила платье к себе, покрутилась с ним перед большим зеркалом и снова потребовала:

– Ножницы!

На пол полетели куски ткани, вырезанной из лифа. Оставлять так было категорически нельзя, Елизавета просто вывалилась бы из своего наряда, но принцесса уже прикладывала тонкий, полупрозрачный шарф к вырезу. Поняв ее задумку, Кэт и Парри бросились помогать. Они прекрасно знали, что спорить с Елизаветой бесполезно, тем более теперь, когда ножницы уже сделали свое дело.

Прошло время отдыха, данного перед вечерним приемом. Кэтрин Эшли не просто нервничала, она была едва жива. Прием вот-вот начнется, а они с Парри и девушками до сих пор переделывали наряд Елизаветы! Сама принцесса тоже торопливо подшивала последние жемчужинки к отвороту рукава.

– Все! Остальное дошьете прямо на мне!

Кэт ахнула:

– А если отвалится?!

Влезая в платье, Елизавета распорядилась:

– Возьмешь с собой иголку и нитки, если что-то будет не так, пришьешь там.

Парри всплеснула руками:

– Ах нет, Ваше Высочество, это дурная примета – шить на человеке!

– Чем дурная? Затягивай туже, я не собираюсь что-то кушать! – приказала виновница переполоха горничной, занимавшейся шнуровкой.

– Но Вы не сможете не только кушать, но и двигаться!

Елизавета вдохнула полной грудью, явно втянула живот, чтобы стать еще тоньше, расправила плечи и кивнула:

– Все в порядке! Кэт, зашивайте быстрее, не то я могу оказаться в последних рядах! Не пробиваться же с боем сквозь эту толпу фальшивых улыбок! Так чем плоха примета, Парри?

– Возьмите нитку в зубы, иначе мы зашьем и вашу память тоже.

– Память? Только ее? Оставьте мне память об отце и все, чему учили на занятиях, остальное можете спокойно зашивать!

Наконец, все было готово. Елизавета выглядела великолепно.

– Ваше Высочество, у меня ощущение, что это вас короновали сегодня!

Девушка дернула плечом:

– Глупости! На своей коронации я буду выглядеть в тысячу раз эффектней! Подбей еще волосы слева, они немного опали. И подай другой веер, этот слишком скромен. К черту скромность! Не смотри на меня так, давай, давай!


Конечно, королева сияла и сверкала, но нашлось немало дам, особенно молодых, которые оделись ярче и выглядели привлекательней Марии. Однако всех превзошла ее ненавистная сводная сестра. Елизавета посмела вырядиться так, словно была на этом празднике жизни главной.

Когда она подошла к королеве и присела в самом изящном из виденных при этом дворе реверансов, взгляды присутствующих мужчин оставили Марию и сосредоточились на ее младшей сестре.

– Ваше Величество, позвольте поздравить вас и пожелать счастья!

Совершенно неважно, что именно говорила сестра, главное, как она выглядела. На Марии куда больше драгоценностей, даже цвет ее наряда много ярче, но темно-красный только подчеркивал дряблость кожи тридцатисемилетней девушки, ее неровный румянец, темные круги под глазами от нервного напряжения последних дней. А на Елизавете нежно-зеленое платье с большим количеством крохотных жемчужин, прекрасно оттенявшее изумительную белизну кожи и яркие сочные губы. Волосы старшей сестры забраны под богатый чепец, а у младшей распущены по плечам, словно нарочно демонстрируя великолепие и цвет. А еще руки… У Марии они хороши, вернее, были хороши, но теперь приходилось считаться с возрастом и не слишком выставлять. Елизавета же красоту своих рук подчеркнула богатыми отворотами рукавов и удивительно эффектным веером, по сравнению с которым отступали на задний план дорогие четки королевы.

И обвинить ее не в чем, большой вырез на груди целомудренно прикрыт, но ткань почти прозрачна и любого просто манит заглянуть чуть глубже дозволенного. Перстней немного, но длинные, изящные пальцы с ногтями красивой формы столь искусно вертят великолепный веер, что отвести взгляд от этих рук невозможно. Знала чем взять! Елизавета сумела подчеркнуть то, что норовила спрятать Мария, и большинство присутствующих невольно отметили эти различия. Неудивительно, старшей тридцать восьмой год, а младшей двадцать два. Мария королева и ей непозволительно напропалую кокетничать или вертеться в танце, а сестре можно. Елизавета не просто оттянула на себя внимание мужчин, она его беззастенчиво отобрала у сестры, основательно подпортив той веселье! Весь вечер в зале раздавался ее счастливый смех и веселый голос. Мужчины увивались за принцессой, забыв о королеве, насколько позволяли приличия. И было совершенно непонятно, кто же из двоих виновница торжества.

Но как можно обвинить Елизавету хоть в чем-то? Она просто радовалась коронации старшей сестры… А уж что там себе думала при этом… Это ее дело.

Мария почувствовала, что очень хочет отправить Елизавету обратно в ее Хэтфилд. Но младшая сестра решила пока не уезжать, и при дворе есть чем заняться. Отравлять жизнь королеве оказалось вполне занятным делом.

Помогая Елизавете раздеваться перед сном, Кэт качала головой:

– Вы, конечно, великолепны, но как бы не пострадать из-за излишнего внимания к вам, а не к королеве…

Елизавета фыркнула:

– Мария будет дурой, если позволит мне остаться при дворе, я перебью у нее всех женихов.

– Каких женихов?!

– Ну-у… будут же… При дворе не должно быть ни одной женщины красивей и ярче королевы! Это надо запомнить.

И снова Кэтрин и Парри переглянулись между собой. Неужели Елизавета надеется когда-нибудь стать королевой? Хотя… королевских дворов в Европе множество, совсем необязательно это должен быть Лондон.

– Да, Ваше Высочество, когда вы выйдете замуж…

Договорить Кэт не успела, принцесса фыркнула, как рассерженная кошка:

– Замуж?! Я не собираюсь замуж!

Кэтрин подумала, что с таким нравом найти мужа действительно будет непросто.

Коронация прошла с немыслимым размахом, казалось, Мария норовит затмить все предыдущее, виденное лондонцами, чтобы выкорчевать из их памяти прежних королев.

Но для Елизаветы самым страшным явилось не это намерение старшей сестры, хочет блистать, пусть себе… Хуже, что Мария стала требовать от нее присутствия на католических мессах. Нельзя сказать, что тогда Елизавета была столь же твердой протестанткой, сколь Мария паписткой, но нажима на себя она уж, конечно, не потерпела, потому чем больше давила старшая сестра, тем сильнее внутренне склонялась к вере своей матери младшая. Но жертвовать своей головой не спешила, поэтому сделала вид, что подчиняется и одновременно горячо умоляла отпустить ее в любимый Хэтфилд, подальше от королевского двора.

Конечно, о желании держаться подальше речи не шло, но это явно подразумевалось. Поскольку такая просьба отвечала и желаниям Марии, которой было уже не под силу ежедневно видеть молодую и полную жизни младшую сестру как напоминание о собственных немалых летах, Елизавету отпустили в ее имение. Мария сумела удержаться от того, чтобы последовать совету противников Елизаветы и вообще заключить ее в Тауэр или выдать замуж за кого-нибудь уж очень далекого. Для Тауэра вины у младшей сестры не находилось, подвергать ее опале было опасно для собственного положения на троне, протестантская Англия этого не простила бы, а выдать замуж прежде собственной свадьбы означало унизить саму себя. Пусть поживет в захолустье, – решила Мария. – Пройдет время, и вина найдется.

Она оказалась права, при желании вину всегда можно найти, даже если ее нет в помине. Елизавета была виновата перед королевой уже самим фактом своего существования, тем, что ради ее матери король Генрих когда-то развелся с матерью Марии! Этой вины вполне хватало, а найти ту, за которую последует плаха, дело времени.


Нет, даже отъезд в Хэтфилд ее не спас. Елизавета могла уехать в любую глушь, зарыться с головой в хэтвилдские сугробы, залезть в мышиные норы старого замка, ее все равно вытащили бы на свет!

Ее именем был организован новый заговор, и никого не волновало, желает ли она сама быть заговорщицей. Елизавета могла стать королевой, следовательно, нашлись те, кто пожелал таковой ее сделать, но при этом став королем. Согласие самой принцессы мало волновало заговорщиков, они были убеждены, что, почувствовав вкус власти, вчерашняя незаконнорожденная согласится на все. Пока не согласна? Это только пока… Тем послушнее будет потом.

Потом были мрачные закрытые покои Уайт-холла, где ее допрашивали час за часом, день за днем, пытаясь выдавить (хорошо хоть не выбить!) признание, что знала о заговоре и действительно была его центром. Это было время на самом острие ножа, скажи она лишнее даже не слово, а один звук, и участь решена. Мать Елизаветы Анну Болейн запросто казнили за подозрение в измене королю, дочь обвиняли в организации заговора против законной королевы.

– Томас Уайт сознался в Вашем участии в заговоре…

– Нет! Я ни в чем не виновна, это оговор!

– Зачем ему Вас оговаривать?

– Это вы у него и спросите!

Через несколько дней мучений:

– По приказу королевы Вас препровождают в Тауэр!

Елизавета от таких слов едва не потеряла сознание. Сквозь туман почти беспамятства она потребовала встречи с сестрой или хотя бы возможности ей написать…

– Я не виновата перед королевой. Она не примет на себя грех казни безвинной!

Ответом был насмешливый взгляд:

– Подчинитесь, леди, это все, что Вы сейчас можете сделать. Леди Джейн казнена вместе со своим скороспелым супругом.

И снова стены плыли перед глазами, а потолок рушился. Джейн, просидевшая совсем не по своей воле на троне всего девять дней и не успевшая насладиться ни единым мигом власти, поплатилась за чужие амбиции своей головой!

Господи, неужели в следующий раз топор со свистом опустится на ее шею?! Елизавета была готова броситься на колени перед Марией, умоляя сестру поверить, что она не виновна в заговоре, ведь использовать ее имя можно и без согласия. Но королева слушать не желала, в ней взыграла давняя ненависть – Елизавета, отродье шлюхи, жить не должна! Но разве ее вина, что родилась не долгожданным сыном, а дочерью?! За что ей это проклятие?! Казненная мать тащила за собой и дочь…

И вот в дождливое хмурое Вербное воскресенье за ней с грохотом захлопнулась дверь камеры…


Можно сколько угодно кричать о своей невиновности, стучать в дверь, рвать на себе волосы… Она узница Тауэра, отсюда не выходят на волю. Тем более те, кто мешает королевам властвовать, те, чье имя является угрозой возникновения бунта самим своим наличием.

Елизавета бессильно опустилась на жесткое сиденье. Но не отсутствие привычных удобств убивало ее, а невозможность оправдаться. Неужели ей суждено погибнуть вот так бесславно, изменницей, потерять голову просто из-за того, что кому-то вздумалось ее именем попытаться свергнуть королеву и не допустить в Англию испанцев!

Елизавете мало нравилось присутствие множества ярых католиков в Лондоне и то, что начало твориться в стране, но больше всего она желала спрятаться в свою норку и пересидеть весь этот кошмар. А уж платить собственной головой за чьи-то амбиции она не собиралась! Но сейчас ее желаниями не интересовались вовсе.

Лондон готовился к встрече будущего супруга английской королевы Марии Тюдор испанского инфанта Филиппа. Мария, казалось, забыла обо всем, кроме своего предстоящего замужества. Столько лет и столько раз она уже бывала обещана кому-то, но столько раз обещания отменялись… Даже за отца своего нынешнего жениха испанского короля Марию сватали еще ребенком. Теперь вот его сын… И ничего, что Филипп моложе своей супруги на целых одиннадцать лет, что у него физически уродливый сын, что он едва ли будет жить в Лондоне, ведь имеет и собственные земли в качестве наследника. Мария вознамерилась сделать Филиппа самым счастливым мужем на свете, она тоже добрая католичка и готова сложить к стопам супруга вместе со своим сердцем и Англию. Если тот окажется достоин…

Сама Англия была в ужасе. Их королем станет ненавистный испанец?! Зато ревностный католик – говорили одни. К тому же ревностный католик! – хватались за голову другие. Одна часть радовалась предстоящим мессам, другая ужасалась их проведению в Вестминстерском аббатстве. Англия поделилась надвое, но на стороне католической ее части теперь стояла королева, да еще и намеревалась выйти замуж за короля-католика!

Марии было не до Елизаветы, это принцесса понимала отлично.

Ее камера не мала, но рядом с леди Елизаветой, как ее теперь снова звали, не было Кэтрин Эшли, зато целыми днями находились шесть преданных Марии ревностных католичек, изводивших узницу своими мольбами о разумности и разговорами об адовых муках в случае неразумности.

К тому же за окном изо дня в день стучали молотки – строился эшафот. Зачем? Для нее?! Конечно, для нее, сомнений не оставалось. Что чувствовала мать, когда узнала, что ее ждет? Но она была виновата. Или нет?! – однажды обожгло сознание Елизаветы. Раньше, слыша о казни Анны Болейн, она не сомневалась, что в Тауэр не попадают невиновные, теперь прекрасно знала, что попадают, еще как попадают! Может, и Анна Болейн также металась, пытаясь доказать мужу свою невиновность, а потом просто умолить отпустить ее куда-нибудь далеко, чтобы ни словом, ни взглядом не напоминать королю о своем существовании? Король развелся со своей супругой и все же казнил ее. Тот, кто самим существованием на свете мешает королю (или королеве), должен быть казнен.

Она не знала, что испанский король Карл едва ли не главным условием брака Марии с его сыном Филиппом назвал казнь всех, кто может помешать наследовать трон их будущим детям. А таковой, несомненно, являлась Елизавета, ведь у Марии могли родиться и дочери (если вообще кто-то, учитывая, что королева Англии вот-вот разменяет пятый десяток). Над Елизаветой нависла смертельная угроза, от решения отправить ее в Тауэр до решения казнить оставался один шаг, даже не шаг, а маленький шажок. Осталось уговорить Тайный Совет признать ее участие в заговоре. За возможность стать супругой Филиппа Мария была готова заплатить головой своей соперницы, ненавистной ей с малых лет Елизаветы, к тому же упорной протестантки.

Тауэр не выпускал своих узников, здесь казнили Анну Болейн и всех, в связи с кем ее обвинили, здесь потеряла свою голову Екатерина Говард, ее любовники и пособники, казнили Кромвеля, Джейн Грей и ее супруга… Но те хоть имели власть или добивались таковой, а за что должна лишиться жизни она, Елизавета Тюдор? Сестрица Мария и ее сторонники считают Елизавету дочерью придворного музыканта Марка Смитона, с которым у Анны Болейн якобы была любовная связь. Чего же бояться дочери музыканта?

Елизавета вспомнила, что в Тауэре сидят и все Дадли, включая товарища по детским играм ее брата Эдуарда Роберта Дадли. Именно его Елизавета несколько раз видела в узком зарешеченном окне башни Бошапм. Пригожий мальчик Роберт вырос в первого красавца Англии. Как жаль, что и такую голову снесет с плеч топор. Дадли поддержали бедолагу Джейн Грей, быстренько женив на ней Гилберта Дадли. Это все проделки Дадли-старшего, но пострадала вся семья. Дадли пребывали в Тауэре уже давно, видно у Марии пока не поднималась рука подписать им смертный приговор, но это только пока. Королева поддержки своей соперницы не простит даже могущественным Дадли.

Елизавета усмехнулась: Мария никому ничего не прощает, иначе почему в Тауэре одновременно ждут своей казни Дадли, поддерживавшие Джейн Грей, и она, Елизавета, которую вместе с самой Марией от уничтожения сторонниками Джейн Грей спасло только чье-то предупреждение? Она догадывалась, кто предупредил о предстоящем захвате, скорее всего, это был разумный Уильям Сесил. Но почему же сейчас этот спаситель молчит? Как бы не опоздал… С каждым днем надежда на чью-то помощь таяла, как снег под лучами весеннего солнца.


– Леди Елизавета, казнен сэр Томас Уайт, перед смертью он сказал, что Вы не виновны и ничего не знали о заговоре.

Ей бы вскрикнуть, но на это даже сил не было. Медленно проползла мысль: какая теперь разница? Знала… не знала… сидеть в Тауэре, ожидая и своей казни, можно без таких подробностей. Главное для королевы – этот заговор был под ее именем.

А во внутреннем дворе Тауэра все стучали молотки…

– Вам разрешено гулять… – в голосе коменданта Тауэра сэра Джона Бриджеса сквозило сочувствие.

И снова хотелось усмехнуться: перед казнью дают подышать свежим воздухом, чтобы не упала без чувств после вони камеры? Но от прогулки не отказалась, это было бы глупо, камера столь загажена, что внутри дыхание спирает от вони. Говорят, Кэтрин Говард к эшафоту пришлось почти нести на руках, от страха та потеряла способность двигаться. А вот ее собственная мать Анна Болейн картинно положила голову на плаху и перед этим произнесла фразу: «Моя дочь будет королевой!» Было бы смешно, не будь столь грустно – королевой без головы! Таких в Англии еще не бывало.

Молотки смолкли. Эшафот уже готов, осталось только выстелить все вокруг срезанным тростником и соломой, чтобы кровь не залила землю. Ее кровь… та, что вытечет из ее шеи… после того, как ее голова покатится с плахи… Елизавета вдруг представила себе (она никогда не видела этого, но слышала рассказы): вот ее ставят на колени перед плахой, вот забрасывают вперед роскошные волосы, которые блестят на солнце, как начищенная медь, открывая белую шею, вот палач заносит топор… Пыталась увидеть и остальное: как острие топора отделит голову от туловища, как эта голова упадет в корзину, как палач вытащит ее за волосы и покажет присутствующим, чтобы не сомневались, что сделал свое дело мастерски…

Но представить это никак не удавалось, мало того, почему-то казалось, что и женщина, преклоняющая колени перед плахой и откидывающая волосы с шеи, тоже не она. Тогда кто же? Ее мать Анна Болейн? Но у матери не такие волосы! Кто это? Почему, глядя на эшафот или думая о нем, Елизавета представляла себе другую?

Знать бы, что через много лет другая женщина именно так встанет на колени перед плахой и откинет отливающие медью волосы, подставляя голову под топор…

Но тогда вечером она долго молилась, прося Господа только о том, чтобы достойно встретить смерть. Молилась уже в одиночестве, так надоедавших своими глупыми уговорами женщин удалили. Это убедило Елизавету в мысли, что вечер последний.

Легла спать она уже под утро спокойно, уверенная, что Господь не оставит ее и поможет перенести страшную минуту с честью. Снилось что-то невообразимое. Во сне Елизавета взбиралась по отвесной скале, прекрасно понимая, что там, наверху, свет, жизнь, счастье. Она цеплялась за малейшие выступы, ломала ногти, до крови царапала руки, а снизу ее упорно тянул кто-то черный и страшный… Елизавета не видела, кто это, но почему-то точно знала – это мужчина, может, и не один. Мужчины тянули ее в пропасть… И она была уверена, что если сумеет отцепиться от этих страшных рук, то сумеет, обязательно сумеет выбраться наверх…

Проснулась в холодном поту, хотя там во сне все же увидела свет наверху. За окном едва брезжил хмурый рассвет. Последний в ее жизни? Нет, об этом нельзя думать, иначе она потеряет вернувшееся после вечерней молитвы спокойствие. Теперь ей хотелось только одного – не впасть в жестокие мысли по поводу сестры из-за ее несправедливости. Елизавета не желала в последний миг проклинать Марию, понимая, что ту могли ввести в заблуждение или просто обмануть. Но и осуждать сестру из-за нежелания просто выслушать, тоже не хотелось, Господь ей судья…

Вместо этого Елизавета стала вспоминать события последних лет. Действительно, все ее неприятности были исключительно из-за мужчин. Или все же из-за нее самой, а мужчины только явились поводом? Кто мешал ей официально объявить, что ни в коем случае не претендует на место Марии, что отказывается от престола? Надежда когда-нибудь все же стать королевой? Вот и поплатилась за такую надежду…

А кто мешал сознаться королеве Екатерине в настойчивых притязаниях ее супруга? А уж не уступать самому Сеймуру?.. И вдруг обожгла страшная мысль: она так и не узнала, где ее сын! Это было самым непоправимым. Нынче казнь, и Елизавета уже ничего не сможет сделать. Даже если на эшафоте она станет кричать, умоляя разыскать своего мальчика, никто не поможет. Может, нельзя было слушать Кэт и отказываться от ребенка? Она бросилась бы к ногам Екатерины, умоляя отпустить ее с малышом и верными слугами, и жила бы в глуши, даже за пределами Англии, зато не подвергаясь таким перепадам…

В ту минуту Елизавета искренне считала, что это был бы лучший выход. Но немного погодя она очнулась, Кэт и та старуха были правы, никто не позволил бы ей родить и жить незаметно, ее противники сколько угодно могут твердить, что она дочь шлюхи и придворного музыканта, всё равно все прекрасно понимают, что она дочь короля. А если дочь короля, то всю жизнь должна об этом помнить и всю жизнь будет привлекать множество взглядов, в том числе мужских, которые будут ее именем пытаться добраться до престола.

Елизавета усмехнулась: уже недолго осталось! Едва ли кто захотел бы сейчас жениться на узнице Тауэра, которую завтра казнят!

От такой мысли почему-то стало почти весело. Интересно, если сейчас предложить свою руку любому из жаждущих породниться с королевским домом? Нет, нельзя, даже перед смертью она может сделать это только с разрешения Совета и королевы. Но Совет признал ее незаконнорожденной, тогда какое им дело, замужем она или нет?

Интересно, кто будет наблюдать за ее казнью? Понятно, что ни сама Мария, ни ее дражайший Филипп не придут, но ведь пришлет же она кого-нибудь, чтобы удостовериться, что голова ненавистной Елизаветы, дочери шлюхи Анны Болейн, больше не соединена с телом?

Говорят, у Анны Болейн на шее была родинка в виде клубники – знак ведьмы. Елизавета невольно потрогала свою собственную шею – никакой родинки не было.

Прикосновение к шее вернуло мысли к самой казни… Что обычно говорят перед смертью? Елизавета твердо решила, что ее последними словами станут такие: «Бог свидетель, я не виновата перед сестрой. Прощаю ей невинное прегрешение против меня. Господь не оставит королеву Марию». Только бы хватило духа произнести все это, а не разреветься из-за нежелания умирать.

Какая будет погода? Наверное, легче умирать в пасмурный день под моросящим противным дождичком и на пронизывающем ветру. Глупости, умирать никогда не легче! И так не хочется! Когда-то старая карга сказала, что она станет королевой, если перенесет «все». Что все? И казнь тоже? Интересно, как можно стать королевой, если тебя казнят? Посмертных королев не бывает, во всяком случае, пока не было.

Теперь Елизавета прекрасно понимала, что самое ценное – это жизнь, ради нее можно отказаться от любых притязаний, от трона, от власти, принять любые условия, если они не бесчестны и не унизительны. Хотя, что такое унижение? С одной стороны, страшно унизительно следовать за королевой не в первом ряду, а, положим, в третьем, или в самом конце процессии. Но неужели лучше не следовать вообще? Можно удалиться в глубинку и жить, забыв о Лондоне и троне.

Господи, неужели она так боится смерти, что готова отказаться от всего, только бы выжить?! Нет, не от всего, но безоговорочно признать власть Марии готова. Если честно, то именно сестра имеет первое право на трон, Елизавета никогда этого не оспаривала, после Эдуарда править должна Мария. И если кто-то думает иначе, почему она вынуждена за это отвечать?! Снова накатило отчаяние, она гибнет из-за чужого преступного умысла! Даже Уайт сознался, что Елизавета не причастна к заговору, почему же Мария не прислушалась?!

Нет, не нужно укорять королеву, возможно, ей не доложили… Тем более глупо! Немедленно следует требовать встречи с сестрой, пусть ей передадут слова Уайта! Или по-другому: она погибнет, но последней просьбой (ведь у осужденных выполняют последнюю просьбу?) будет передать слова Уайта королеве. Узнав о том, что казнила сестру напрасно, Мария зальется слезами на ее могиле и будет долго горевать, сознавая, как жестоко поступила, не пожелав даже поговорить с оболганной Елизаветой. Мелькнула подлая мыслишка, что свадебные торжества королевы будут омрачены таким вот сознанием!

До самого рассвета Елизавета мысленно шарахалась от желания кричать во весь голос, требуя встречи с королевой, кричать о своей невиновности и проклинать всех и вся, до скорбного смирения с оттенком злорадства о будущих душевных муках королевы Марии… Утро застало ее без сна, с мешками под глазами и гудящей от невозможных мыслей головой.

Одевалась Елизавета с особой тщательностью. Когда одна из прислуживающих женщин, покачав головой, посоветовала сменить светлое, почти белое платье на более темное, принцесса вскинула голову:

– Мне решать, в чем выходить из Тауэра!

Женщины только пожали плечами и, сделав свое дело, вышли вон. Крошечное зеркало не могло показать ее не то что во весь рост, но даже все лицо, но Елизавета решила, что и так хороша. Волосы темной меди она нарочно распустила по плечам, с грустью подумав, что они обязательно испачкаются в крови. Да и светлое платье тоже, но тут никаких уступок, пусть все видят, что на казнь идет невиновная!

В дверь постучали. Понятно, что это комендант Тауэра, раз эшафот готов, простаивать ему ни к чему… Неужели все?!

Она не сразу ответила на стук, несколько раз глубоко вздохнула и мысленно быстро повторила придуманные фразы о прегрешении королевы Марии. Кажется, ее голос чуть дрогнул, когда разрешила войти (надо же, как вежливо обращаются с ней в последний день, всегда бы так!). Чтобы достойно встретить сообщение о своей казни, Елизавета встала у окна, отвернувшись, пусть в первый миг никто не увидит ее лица.

Вошел действительно Джон Бриджес, низко поклонился:

– Леди Елизавета, Вас приказано препроводить в Вудсток. Все готово.

– К-куда?! – она все же плюхнулась на ложе, на котором спала.

– В Вудсток, миледи. Вы будете там жить.

Он сказал «жить»?! Она будет жить?! А… как же эшафот?!

– А…

Джон Бриджес понял, о чем она думает. Губы чуть тронула улыбка:

– Это не для Вас, миледи. С самого начала не для Вас.

Хотелось наброситься с кулаками, закричать: «Что ж вы сразу не сказали?!» – но она лишь кивнула. Вот почему прислуживающие женщины посоветовали сменить платье на более темное, в дороге светлое действительно ни к чему. Они все знали еще вчера, но заставили ее всю ночь терзаться страхом!

И все-таки Елизавета впала в какое-то полусонное состояние, села в поданные носилки с тщательно задернутыми шторками, куда-то ехала, не вполне понимая, что делает, потом плыла на барже, потом снова и снова ехала.

Путешествие отнюдь не было ни увлекательным, ни даже простым. Мария явно в насмешку выделила младшей сестре потрепанную повозку и целую сотню до зубов вооруженных охранников. Елизавета с куда большим удовольствием проехала бы верхом, но этому воспротивился сэр Генри Бедингфилд – ее новый тюремщик.

– Чего вы боитесь, что я сбегу? Куда? Вокруг лес и болота!

Бедингфилд только развел руками:

– Это приказ королевы, леди Елизавета.

Но самой принцессе показалось, что ее мучения доставляют удовольствие и сэру Генри тоже. Каждый его взгляд кричал: так бывает со всеми, кто не желает отказываться от своих заблуждений! Елизавета и рада бы отказаться, только каких? На трон впереди Марии она не претендовала, а вера – ее личное дело! Сэр Генри снова и снова морщился: ничего, посмотрим, как протестантка, дочь шлюхи Анны Болейн, запоет, посидев под замком в Вудстоке…

По дороге ее встречали по-прежнему как королевскую особу, что очень не нравилось сопровождающим. Самой Елизавете было все равно, она никак не могла прийти в себя от потрясения, испытанного в Тауэре, а вот ее тюремщик Генри Бедингфилд бесился, когда увидел, что в Итоне мальчики из колледжа выстроились вдоль дороги, чтобы поклониться дочери короля. В здешней глуши крайне редко появлялись особы королевской крови, потому со всей округи сбегались сельчане посмотреть на госпожу Елизавету. Повозка всегда была полна даров – пирогов, меда, цветов, свежего хлеба… Это страшно злило Бедингфилда, но тот ничего не мог поделать.

В особенно дурацком положении они оказались в Вобурне под Букингемпширом, поскольку никто не знал, как оттуда добраться до Вудстока! Елизавета фыркнула: хорошо королевство, до одного из королевских замков не просто не проехать, но, похоже, дороги нет вовсе! Дорог не было не только в Вудсток, их не было вообще. Кое-где наезжены колеи, которые при малейшем дожде раскисали и превращались в болота. Интересно, подозревает ли об этом Мария? Конечно, нет. А отец знал? Наверняка тоже нет.

Наконец, нашелся человек, который отправился с ними дальше. Фермеру очень понравилась эта общительная щедрая дама, совсем не такая, как ее неблагодарная сестра. Елизавета порадовалась, что занятый чем-то другим Бедингфилд не слышит слов их спасителя, она приложила палец к губам и глазами показала разговорчивому фермеру на своего тюремщика. Тот кивнул, мол, понял, но по дороге еще не раз заводил разговор о том, насколько леди Елизавета лучше своей сестры. Бедингфилд делал вид, что не слышит, потому как принимать меры против фермера нельзя, можно остаться посреди болот вообще без помощи.

Наконец, они услышали долгожданное:

– Вудсток, леди Елизавета.

Вудсток… Где-то здесь лабиринт Розамунды… Но думать о любовных страстях своих предков не хотелось совсем, не до них. Мне бы их проблемы, – мысленно вздохнула Елизавета. Хотя если задуматься, то проблемы были схожими: король Генрих III спрятал свою любовницу от гнева супруги, но та нашла Розамунду и в лабиринте Вудстока. Те же страсть и ревность, и снова гибель женщины из-за любви. Неужели и правда страсть приносит Евиным дочерям только погибель?! Тогда она лично ни за что больше не позволит ни одному мужчине взять над ней власть!

Совершенно не к месту снова мелькнуло воспоминание о детском друге брата Эдуарда Роберте Дадли, которого видела в Тауэре. Вся семья Дадли сидела в тюрьме в ожидании приговора, потому что младший брат Роберта Гилберт на свое несчастье женился на бедолаге Джейн. А красавчик Роберт мог бы привести женщину к гибели? Хотя, что рассуждать, ее саму из Тауэра выпустили, а Дадли оставили…

Кстати, Роберт уже давно был женат, его супруга Эми Робсарт даже появлялась в Тауэре в утешение бедолаге, об этом болтали между собой старые, дурно пахнущие крысы, охранявшие Елизавету в тюремной камере… Они еще болтали, что сам Роберт не слишком радовался визитам юной супруги, видно, не любил… Зачем тогда женился? – мысленно удивлялась Елизавета.

Бедингфилд не позволил долго предаваться размышлениям, потребовав, чтобы опальная леди не маячила на виду у окрестных жителей и ушла в свои покои. Покоями это назвать можно было только в насмешку, но за неимением иных пришлось приводить в порядок эти. Елизавете надолго стало не до Дадли и его взаимоотношений с женщинами.

Английский двор теперь больше похож на испанский. Чопорные, надменные испанцы, прибывшие в Лондон вместе с Филиппом II, сначала были встречены английской знатью неприязненно, а их наряды казались нелепыми. Но совсем скоро с той стороны Ла-Манша начали приходить сведения, что именно такой костюм, как у приближенных нового короля, моден в Европе! Пришлось приглядеться внимательней с целью найти и для себя что-то привлекательное, смириться и одеться так же. Не отставать же от остального мира.

Женщины подобно королеве закрыли свои декольте гофрированными тканями, спрятали подбородки в высокие воротники-рафы, водрузили на тщательно убранные наверх волосы небольшие чепцы… На виду оставались только лицо и кисти рук.

Но куда более разительно изменился вид мужчин. Объемные, широкие мантии времен короля Генриха, придававшие им основательность, исчезли, зато многочисленные разрезы покрыли не только рукава, но и все остальное. Теперь рубахи торчали и на животах, а из штанов вовсю топорщилась подбивка. Первое время такие фасоны вызывали откровенные насмешки, но если двор так носит, куда деваться остальным? Мужчины принялись щеголять в дублетах, изрезанных столь щедро, что уследить за всеми разрезами стало проблемой, слуги не всегда вовремя замечали нарушения в одежде, но, главное, кавалеры обрели пышные, также сплошь дырявые штаны, отчего стали похожи на ходячие тыквы на тонких, кривых ножках…

Если в Уайт-холле Филиппа и его соотечественников всячески обхаживали, а королева просто не спускала со своего супруга влюбленных глаз, то на улицах Лондона им далеко не всегда были рады. «Убирайтесь туда, откуда приехали!» – кричали вслед мальчишки. Разговаривать по-испански не желал ни один человек. Да и при дворе улыбались, рассыпались в комплиментах и… давали понять, что корону Филипп попросту не получит.

Испанцы решили остаться в Лондоне, только пока не станет известно, что королева забеременела. Временами Филипп с ужасом размышлял, что будет, если это случится очень не скоро или не произойдет вообще. С каждой ночью ему все тяжелее становилось выполнять супружеские обязанности, а днем мило улыбаться и шутить, не зная ни слова по-английски. Особенно испанцу досаждало обожание со стороны супруги. Мария любила мужа со всей неистовостью первой и последней любви, готова была смотреть в его глаза ежеминутно, слушать его голос и держать его за руку. Это становилось слишком тяжелой обязанностью. Что если сорокалетняя королева попросту вообще не способна родить?!

Подкупленные королевские прачки в свое время успокоили отца Филиппа, мол, все в порядке, простыни ежемесячно бывают исправно испачканы. Но сколько же придется ждать?

Устав от лондонской сырости и холода, свита потихоньку начала покидать своего короля, под любым предлогом возвращаясь на родину. Филипп мрачнел с каждым днем, играть счастливого супруга становилось все труднее.

Единственной отрадой для него было возвращение Англии в лоно римской церкви. Ради этого он готов нести свой крест в виде влюбленной нелюбимой супруги, но не всю же жизнь!

А Мария была счастлива, произошло то, о чем она и мечтать не могла – Англия снова под благословенной рукой папы римского, а у нее молодой муж-красавец, который ждет не дождется рождения желанного наследника.


Модные веяния до Вудстока не доходили вовсе, а если бы и доходили, то уж одевать узницу в модные наряды в обязанности Бедингфилда не входило вовсе.

Конечно, Вудсток не Тауэр, но все равно тюрьма. Старый дворец готов развалиться от сильного ветра, его пришлось срочно латать. Всюду сквозняки, рамы окон от сырости повело, в щели немилосердно дуло, везде паутина и старый тростник, покрытый плесенью… Но Елизавета радовалась и этому.

Сначала Бедингфилд воспротивился ее командному тону, но девушка так глянула на своего мучителя, что он замолчал:

– Я не собираюсь жить среди крыс и улиток! Здесь нужно навести порядок, даже если вы привезли меня сюда уморить!

Несколько дней согнанные со всей округи селяне мыли, скребли, чистили. Наконец, дом приобрел мало-мальски жилой вид, но Елизавета поняла, что зимой в нем будет очень сыро и холодно. Печи немилосердно дымили, да и было их всего две. Располагаться рядом с ненавистным Бедингфилдом не хотелось, и она попросилась жить в двух маленьких не отапливаемых комнатках, из окон которых, однако, открывался прекрасный вид на окрестности. Бедингфилд фыркнул:

– Надеетесь бежать? Под вашими окнами постоянно будут находиться охранники.

Не выдержав, Елизавета огрызнулась:

– Когда я стану королевой, первым, кого прикажу казнить, будете вы, Бедингфилд!

Она тут же пожалела об отсутствии выдержки, потому что глаза сэра Генри зло блеснули. Ну разве можно дразнить того, от кого зависишь? Мало ли что он завтра напишет королеве?! Но и просить извинения у противного мучителя Елизавета тоже не собиралась, разве что стала осторожней, а вернее, попросту молчаливей. Именно в Вудстоке у нее развилось умение держать язык за зубами, когда нужно.

Правила содержания разработала сама Мария, они были строгими и предусматривали полный запрет на связь с внешним миром. Никаких писем, читать только то, что сочтет нужным прислать сама королева, на прогулку выходить под надзором ненавистного Бедингфилда. Даже присланного по ее просьбе Цицерона тот не просто пролистал, а только что не понюхал каждую страницу и переплет, чтобы ненароком не пропустить чего запрещенного. У Елизаветы мелькнула лукавая мысль поинтересоваться, читает ли он на латыни, а то ведь и труды римского философа, и Псалмы Давида на латыни, мало ли что в них… Но потом решила не рисковать.

Шли месяц за месяцем, Елизавета переносила эту ссылку очень тяжело. Вудсток не лучшее место, сыро, прохладно, в ее покоях часто даже холодно. От постоянных сквозняков и сырости, а также невозможности часто мыться у нее по телу и лицу пошли нарывы, волосы потускнели, а лицо слегка опухло. Еще несколько месяцев – и она превратится в безобразную старуху. Может, Мария этого добивалась?

Елизавета с тоской смотрела на туман за окном. Ей не с кем разговаривать, нельзя писать… Как долго продлится этот кошмар? Даже надоедливые дамы в камере Тауэра стали казаться не такими уж противными, все же людские голоса и возможность перекинуться парой слов. За окном который день дождь, вернее, даже не дождь, а противная морось. Пользуясь этим, Бедингфилд отказывался выходить из замка, а сидеть без дела в четырех стенах уже невыносимо… И как он сам не сходит с ума?

Она подышала на стекло и попробовала что-нибудь написать на туманном пятне. Хоть так… а то скоро и буквы забудет. И вдруг, глянув на свой перстень, принялась выцарапывать алмазом пришедшие в голову строчки:

Меня винят во многом,
Но доказать не могут.
Узница Елизавета.

Пусть попробует Бедингфилд стереть такое послание! Только кому оно? Прислуга неграмотна, больше здесь никого не бывает.

Мысли Елизаветы все чаще возвращались к товарищу по несчастью Роберту Дадли. Товарищем он был с детства, дружа с Эдуардом, Роберт поневоле общался и с его любимой сестрой Елизаветой. Но в последний раз Елизавета видела Дадли недавно и при весьма печальных обстоятельствах – в Тауэре в окне его башни Бошамп и во время единственной прогулки. Вместе со своими родственниками в тюрьму оказался заключен и Роберт, хотя всем было ясно, что вина этого Дадли не столь велика, чтобы привести его на плаху. Но королеве не до справедливости. Если уж собственную сестру упекла в тюрьму, то что делать с сыном главного заговорщика? В Тауэр его!

Тогда мысли Елизаветы занимал строившийся эшафот, но девушка все же заметила красавца. Роберта, как и ее, не сломило пребывание в узилище, он держался молодцом, был гладко выбрит и имел прекрасный цвет лица. Едва раскланявшись с гулявшим неподалеку узником (поговорить, конечно, не позволили, но это и к лучшему, любезничать Елизавета была просто не в состоянии), она почти сразу забыла об этой встрече, правда, мысленно отметив, сколь хорош давний друг Эдуарда по детским играм.

А вот теперь в одиночестве Вудстока вдруг вспомнила. Тонкое, умное лицо, пронзительный, почти веселый взгляд, несмотря на мрачность места… Вдруг обожгла страшная мысль: неужели его казнили?! Неужели эшафот строили для Роберта?!

Елизавета долго не решалась спросить о судьбе Дадли у Бедингфилда, боясь услышать страшный ответ. Зато образ молодого человека становился в ее мыслях все привлекательней. Сначала это было просто сожаление о гибели, безвинной, в этом Елизавета убеждена, молодого человека. Постепенно девушке стало казаться, что красивей, элегантней и умней Роберта в Англии просто не найти. О ком еще ей было думать, не о Бедингфилде же! И не о женихе сестры Филиппе Испанском!

Оторванность от людей сыграла с Елизаветой злую шутку, не имея других занятий, она теперь все время посвящала мыслям о Роберте Дадли. Наконец, девушка решилась задать Бедингфилду страшный вопрос. Тот недовольно передернул плечами:

– Помилован и выпущен из Тауэра.

Сначала Елизавета почувствовала, как сердце подпрыгнуло в груди – Роберт на свободе! До самого вечера у нее блестели глаза от счастья, даже хотелось расцеловать противного сэра Генри, но потом вдруг задумалась. Красивый молодой человек на воле, он же запросто может кем-нибудь увлечься, пока она тут торчит в Вудстоке! Елизавету охватила настоящая паника, словно в ту минуту Роберт уже делал кому-то предложение! О супруге Роберта Эми Дадли почему-то вообще не вспоминалось, будто ее и вовсе не существовало. Потом на смену панике пришла злость. Как Мария, которая совсем недавно и сама звалась незаконнорожденной, могла вот так поступать с ней?! Запереть молодую, полную сил и желания жить девушку в проклятом Вудстоке в обществе мерзкого Бедингфилда безо всякой связи с миром!.. Верх кощунства! Хотелось крикнуть: «Господи, покарай Марию!»

Елизавета злилась, часто срывалась к большому удовольствию Бедингфилда, кричала, но поделать ничего не могла. Неизвестно, чем бы все закончилось, если бы однажды из Лондона не пришли вести. Сразу и не поймешь – хорошие или нет.

Редкие известия с воли ее тюремщик приносил с удовлетворением, хотя Елизавета подозревала, что он говорит не все, но была рада и малому. Конечно, о Роберте Дадли Бедингфилд не знал ничего, кроме того, что тот на свободе.

В Англию прибыл жених королевы Марии инфант Филипп. Состоялась их богатейшая свадьба.

Елизавета пыталась понять, завидует или нет, и вдруг осознала, что нет. Слишком дорогую цену платит Мария за счастье быть замужем. Филипп не из тех, кого можно просто держать у трона под рукой, если он не станет королем, то не будет и мужем. А за Филиппом стоит его отец король Испании Карл. От нечего делать она принялась думать о том, как поступила бы в таком случае сама. Отказалась от брака? Но Марии почти сорок, еще немного, и вообще никто не возьмет! И так ведь не брали. Но как справиться с тем, от кого должна родить наследника?

Сам того не желая, Бедингфилд однажды сказал, что Филипп будет в Лондоне только, пока королева Мария не зачнет наследника. Елизавета усмехнулась:

– А если наследницу или если не зачнет?

– Вам не следует так неуместно шутить, леди! – Глаза Бедингфилда недобро блеснули. Но он тут же усмехнулся: – В таком случае Вы будете жить в Вудстоке вечно.

– Вместе с Вами, сэр? – не удержалась от возможности пнуть его Елизавета.

Того передернуло, сидеть в этой глуши и Бедингфилду становилось невыносимо.

– Просто никто не может ни на что рассчитывать. Все во власти Божьей, я это прекрасно знаю по себе. Потому и королева не может быть ни в чем уверенной… – Елизавета поняла, что зря дразнит Бедингфилда.

– Спешу Вас разочаровать, леди Елизавета, королева уже понесла! И все предсказания твердят, что это наследник.

Елизавета подумала, что по ее собственному поводу тоже много что предсказывали, но вслух ничего говорить не стала, только широко перекрестилась:

– Слава Богу! Я искренне рада за сестру.

И мысленно добавила: «Может, тогда меня оставят в покое?»

Вечером, размышляя над тем, сколь капризны Фортуна и судьба, она вдруг принялась писать прямо на стене:

Фортуна, жестоких ударов тьма
Отчаяньем полнит разум.
И снова мой страшный удел – тюрьма,
Миллион обвинений сразу.
Кто казнь заслужил, тот ее не боится,
Беззлобный в оковах страдает в темнице.
Невинный в опале, преступник на воле,
И лишь переменчивость ныне в фаворе.
Бог даст, и враги на себе испытают,
Все то, что сейчас для меня замышляют!

Сполна вкусив прелести заключения сначала в Тауэре, потом в Вудстоке, Елизавета мечтала только об одном, чтобы ей позволили вернуться в свое любимое имение в Хэтфилде и оставили в покое. И еще она поняла, что совсем не желает замуж. На свете был только один человек, которого она могла представить своим мужем, – Роберт Дадли. Но Елизавета даже не знала, где он теперь. Она боялась спрашивать у Бедингфилда, не желая навредить Роберту даже нечаянно. Опальная родственница королевы была опасна для прежних друзей и родственников. Недаром никто не вспоминал о Елизавете.

Она надеялась, что вспоминают, но Бедингфилд никого не допускает и письма тоже не передает. Так и было, упорно пытались писать Кэтрин и Парри, но, не получая ответа, быстро поняли, что леди в опасности и лучше ей не вредить. Изоляция была полной, а оттого очень тяжелой.

Оставалось только размышлять. О чем? Обо всем, о вопросах власти и взаимоотношений людей, о том, за что и чем можно жертвовать, а когда не стоит, как поступила бы в том или ином случае она сама. Эти размышления повлияли на характер Елизаветы в немалой степени. Она не просто повзрослела, она стала не в пример мудрее, осознав цену жизни и смерти.

А еще Елизавета невольно сравнивала себя с Марией, но не из-за разницы в их положении, а пытаясь понять, как она сама поступила бы в том или ином случае. Вышла бы замуж за Филиппа? Он испанский принц, делать мужа еще и королем Англии, значит, попросту отдавать свою страну в руки испанцев. Те только и ждут такого подарка! Жена должна подчиняться мужу во всем, значит, английская королева должна подчиняться испанцу даже в ущерб интересам собственной страны? Получалось так.

Не поэтому ли твердят, что женщина на троне – это катастрофа? Она обязательно посадит на шею себе и своему народу чужака. Тогда как же быть королеве, неужели оставаться незамужней? Основательно поразмыслив, она решила, что если не выходить замуж за своего подданного, то остается лишь девичество…

Хотя, к чему все эти размышления? Ей трон не светит, а Мария безо всяких раздумий вышла за Филиппа Испанского, не побоявшись, что супруг вместе со своим папашей приберут Англию к рукам. От такой мысли становилось тошно и внутри взыгрывало чувство протеста. Она бы никогда так не поступила! Скажи Елизавета кому-нибудь о своих размышлениях, посмеялись бы, но говорить было некому, потому приходилось размышлять молча.


С того дня, когда ей объявили: «Вудсток, леди Елизавета!» – прошел почти год.

В комнату, страшно топая (и почему она никак не научится ходить тихо?!), вбежала служанка, взятая из местных девушек. Грязные башмаки оставили следы на и без того не слишком свежем тростнике. Но по ее виду было ясно, что случилось нечто важное.

– Их Светлость сказал, чтобы Вы шли вниз!

Светлость! – мысленно фыркнула Елизавета, но подчинилась.

Бедингфилд явно был чем-то взволнован. Неужели королева родила?!

– Леди Елизавета, Вам приказано вернуться ко двору.

– Это еще зачем?

– Вы должны быть рядом с королевой, когда ей придет время рожать. Это скоро, потому мы выезжаем завтра.

Елизавете бы кричать от радости, а она вдруг заупрямилась:

– Почему так спешно?

Ее тюремщик ничего не стал отвечать. Эта протестантка страшно действовала на нервы уже много месяцев. Он никак не понимал слабохарактерности королевы Марии, на ее месте Бедингфилд давным-давно отправил бы противную Елизавету вслед за ее матерью! Но королева почему-то не только отпустила опальную леди из Тауэра, но и возвращала в Лондон.

Но Бедингфилд все же был рад, потому что отъезд Елизаветы означал и его собственное возвращение, когда опальная красавица посмеивалась над бедолагой, то была права, он сидел вместе с ней, разве что получал вести и сам мог писать.

Давненько Елизавета не испытывала такого потрясения… Сколько она пробыла в тюрьме и ссылке? Немногим больше года, но казалось, что половину жизни! Испанцы не просто наводнили Лондон, они превратили весь двор в нечто совсем не похожее на то, что было при короле Генрихе.

Вытаращив глаза, Елизавета смотрела на нелепо разодетых мужчин. Куда девались богатые мантии с пышными рукавами, какие носил отец? Дублеты стали короче, теперь они не только не прикрывали колени, но и вообще заканчивались чуть ниже талии. Из-под них во все стороны топорщились набитые короткие штаны с торчащими из прорезей яркими тканями. Высокие воротники-рафы подпирали шеи до самых ушей. Но слишком много нашлось тех, у кого уши росли очень близко к плечам, таким приходилось старательно тянуть подбородок вверх, чтобы не быть зарытым в воротник с носом. Смешней всего выглядели втиснутые в тесные джеркины объемные животы любителей пива. На них трещали застежки, а сами джеркины топорщились совершенно неприглядно.

Королеве рожать в мае. Самая прекрасная пора, еще не жарко, но уже много цветов, все радуется жизни.

Во дворце невообразимый переполох, у их величества, кажется, гораздо раньше срока начались схватки! Елизавета пыталась вспомнить свои собственные и не смогла. Но и забыть рождение ребенка тоже не удавалось. Это ее пугало, можно ненароком выдать свою тайну. Бедингфилд страшно переживал, что Елизавета сумеет улизнуть, пока он хоть что-то пытается разузнать в дворцовом бедламе. Сначала девушка смеялась над своим мучителем, чувствуя себя чуть отомщенной, но потом поняла, что если сэру Генри не удастся ничего толком сделать, она рискует ночевать прямо во дворе или еще где попало.

– Сэр Генри, успокойтесь, я не собираюсь бежать. Хочу сначала посмотреть на своего племянника.

Наконец, ее пристроили в отведенные покои, приставили не то служанок, не то охранниц и хотя бы до следующего утра оставили в покое. Лежа полночи без сна, Елизавета снова и снова мысленно перебирала свои последующие возможные действия. Чтобы выжить, нужно подчиниться или хотя бы сделать вид, что подчинилась. Еще раз испытывать судьбу рискованно, Тауэр недалеко. А если Мария потребует пойти к мессе?! Нет, она же должна считаться с верой сестры, не может королева вот так просто потребовать от Елизаветы переступить через свои чувства! И вдруг прекрасно поняла, что вполне может. Если посадила в Тауэр и не пожелала хотя бы выслушать, то сможет.

Что же делать? Устав от тяжелых мыслей, Елизавета решила, что думать об этом рано, кто знает, что произойдет завтра? Жизнь научила девушку так далеко не загадывать. Тем более, у королевы схватки…

Но схватки закончились ничем, видимо, рожать все-таки рано. Все решили, что к лучшему, преждевременно родившийся ребенок мог и не выжить. Марию даже поздравляли с тем, что роды не произошли, она растерянно кивала, явно чувствуя себя не слишком хорошо и уверенно.

Наряды дам хотя и изменились, но не столь сильно, здесь задавала тон сама королева, а Мария давно одевалась очень закрыто, никаких вольностей. И все же Елизавета испытала легкий шок, когда поняла, что ее рукава с богатыми отворотами теперь выглядят полной деревенщиной, а чепцы придется срочно менять! Но как раз по поводу чепцов она не расстроилась, носить большое сооружение, скрывающее роскошные волосы, ей всегда было в тягость. Зато маленькие чепчики, едва видные на расчесанных на прямой пробор волосах с пышными дугами по бокам, подходили Елизавете куда больше. Что ж, во всем есть своя прелесть, в том числе и в новой моде. Пусть у мужчин смешно топорщатся джеркины на пышных штанишках и пивных животах, ей самой очень шли и новые прически, и двойные рукава – верхние короткие с пышной сборкой, а нижние узкие безо всяких отворотов, лишь с небольшими оборками у запястья. Чепцы позволяли показать роскошные волосы, а рукава продемонстрировать красивые кисти рук – как раз то, чем Елизавета так гордилась. Талию можно утянуть, спину выпрямить, а вот пальцы длиннее или ровнее не сделаешь!

Но даже вполне подходящая новая мода не примирила ее с новым положением. Ни принцесса, ни узница, непонятно кто.

Елизавета попросилась на прием к королеве сама. Она решила, что не станет жаловаться ни на судьбу, ни на своего тюремщика, ни на что другое. Жалость унизительна, и младшей сестре вовсе не хотелось, чтобы старшая ее жалела, тем более Мария сама явно нуждалась в жалости. Елизавета поняла это, едва взглянув на Филиппа. Дело не в том, что супруг королевы много моложе ее и выглядел едва ли не сыном Марии. Главное – его взгляд, в котором не было никакой надежды! Он не желал рождения наследника от этой женщины!

От младшей сестры не укрылся и другой взгляд, которым Филипп окинул ее саму – оценивающий и даже вполне довольный. Сомнений не оставалось – если Мария не переживет роды, то ее супруг долго горевать не станет, предложив свою руку Елизавете. Это страшно испугало девушку, Мария могла простить ей попытку выскочить без спроса замуж за кого-то другого, но симпатию мужа не простит никогда. Запахло не просто Тауэром, а тем самым эшафотом, даже если его уже разобрали!

Самым большим желанием Елизаветы было уехать в Хэтфилд и больше в Лондоне не показываться. Пусть себе рожают наследников, правят, милуются или ссорятся, только без нее. Но Мария не собиралась отпускать сестру от себя. Почему? Этого не мог понять никто, сначала спрятала в самую глушь, а теперь требовала к себе каждый день. Началось хождение по жердочке над пропастью. Нельзя обидеть ни королеву, ни ее супруга, но и дать повод для сплетен тоже нельзя. Хоть бы уж Мария скорее родила! – мысленно молилась Елизавета. Тогда ей будет не до сестры и можно уехать.

Она вышивала для будущего племянника набор одежды, потому что всегда славилась способностью к рукоделию. Рубашечка и чепчик действительно получились на загляденье. Тяжелее всего заставить себя не думать, что такие же вещицы можно было вышивать для собственного ребенка. Наконец, ее набор, как и множество других, готовы… Готова и роскошная родильная комната, и еще более богатая детская с изумительной колыбелькой… Который месяц во дворце жила кормилица с тремя младенцами, чтобы молоко было в первый же миг, как только понадобится… Все готово для будущего наследника английского и испанского престолов…

Только вот не пригодилось!


Тащившая полную корзину белья прачка подняла голову, прислушиваясь. На нее почти налетел рослый конюх, спешивший по своим делам, ругнулся, но замер, повинуясь жесту женщины. Следом за ней насторожились и двое увлеченно беседовавших мужчин. Нет, не показалось, над Лондоном слышался колокольный звон! Первыми зазвучали колокола в храме Святого Стефана, что в Вальбруке. Один за другим им отозвались почти все остальные. Лондон приветствовал рождение у королевы сына, над городом поплыл перезвон в честь наследника двух престолов – английского и испанского. Жители перекрикивались:

– Родился?!

– А то, не слышишь, что ли?

– Сын?

Дурацкий вопрос, кто еще мог родиться у королевы, как не долгожданный сын!

Но радость была преждевременной, сама королева в роскошных покоях Хэмптонского дворца все еще мучилась от боли, окруженная немыслимым количеством придворных, всевозможных лекарей, повитух и просто любопытных из числа хоть чуть приближенных к Ее Величеству. Конечно, королеве не до них, но противиться не имела права. Когда рождается первенец, тем более мальчик, не должно быть никаких подозрений в подмене, потому множество людей окружили бедолагу.

За Елизаветой прибежала Кэт:

– Ваше Высочество, вам тоже надо поспешить в покои королевы…

– Кэт, уволь! Смотреть на эти мучения нет никакого желания.

– Но вы обязаны, леди.

Вздохнув, Елизавета принялась одеваться соответствующим образом. Она вовсе не торопилась, но все равно пришла в роскошно украшенную комнату, когда у королевы еще шли схватки.

Принцесса приблизилась к постели сестры и мягко проговорила:

– Ваше Величество, желаю скорейшего рождения первенца…

Мария, которую только что отпустил очередной приступ боли, едва переводя дыхание, вдруг прохрипела:

– Да, я рожу наследника! Рожу! И он станет следующим королем Англии, он, а не вы!

Не одна Елизавета недоуменно вытаращила глаза на мучавшуюся королеву. При чем здесь она? Младшая сестра присела в поклоне:

– Ваше Величество, конечно, родите и, конечно, он. Вам не стоит волноваться, это вредно для ребенка…

Мария хотела крикнуть, что Елизавете не должно быть дела до ребенка, пусть убирается в свой Хэтфилд! Но ее снова скрутила боль, королева отвлеклась от сестры, что позволило Елизавете незаметно покинуть королевские покои. Уходя, она встретилась глазами с королем. Во взгляде Филиппа было что-то такое, что заставило Елизавету чуть задержаться. Присев перед монархом, она сочувствующе произнесла:

– Ваше Величество, у королевы все будет хорошо, она родит здорового, крепкого сына. И красивого, как вы и королева Мария.

Филипп невесело усмехнулся:

– Вы уверены, что вообще родит?

Хорошо что короля отвлекли, сами по себе слова были слишком необычными. Елизавета беспокойно оглянулась, почувствовав, что снова запахло Тауэром… Рядом оказался Уильям Сесил, он коротко кивнул и жестом пригласил Елизавету отойти в сторону. Та с удовольствием подчинилась. После того письма, предупредившего об опасности, у нее не было возможности поговорить с Сесилом, который стал секретарем и при Марии.

Отойдя к окну, они остановились.

– Ваше Высочество, вам лучше покинуть Лондон…

– Как, Сесил? Я и сама рада бы, но королева вон рожает, а без ее согласия уехать нельзя.

– Никого она не рожает.

Елизавета не успела ничего больше спросить, Сесила позвали по делам, откланявшись, он удалился.

Повивальные бабки как-то странно переглянулись меж собой, госпожа Кларенсье, особо приближенная к Марии, наклонилась к королеве:

– Ваше Величество, вам нужно отдохнуть. Срок еще не подошел…

– Как… не подошел?.. – растерянно прошептала измученная болями королева. – Я же чувствую схватки, эта невыносимая боль внутри…

– Ваше Величество, схватки не всегда означают немедленные роды… Наберитесь терпения и немного отдохните. Иначе вы измучаете и себя, и свое дитя…

– Я могу повредить сыну?

– О, да, безусловно. Постарайтесь отдохнуть…

Мария бессильно откинулась на подушки. Остальные поспешили покинуть королевские покои. Находиться несколько часов в пусть и просторной, но старательно закрытой от любых сквозняков комнате большому количеству людей тяжело, хотелось выйти на воздух, заняться, наконец, собственными делами, если уж у королевы схватки снова закончились ничем, даже просто обсудить это происшествие. У дам чесались языки посудачить о странностях в родах Марии, они осторожничали, боясь сказать лишнее, но поахать-то можно!

Оставшись только с самыми близкими, Мария лежала, кусая губы, по ее щекам катились горькие слезы. Она выносила дитя, очень радовалась тому, что живот увеличивался с размерах, как и положено, что в сосках дряблой груди стала выступать жидкость, похожая на молозиво, что временами ее сильно тошнило, почему же теперь дитя никак не может родиться? Уже второй раз у нее начинались схватки и заканчивались ничем. Первый раз повитухи даже обрадовались, рожать было попросту рано. Но теперь-то пора?

– Кларенсье, – королева схватила за руку верную даму, – вы рожали, скажите. Почему у меня так?

– Так бывает, Ваше Величество. Бывает…

– Но ведь уже пора…

– Ваше Величество, наберитесь терпения, возможно, мы ошиблись в сроках. Кроме того, иные дети не торопятся появиться на свет, потому что им хорошо под защитой матери.

– Бывает? – с надеждой вгляделась в ее лицо королева.

– Постарайтесь отдохнуть, Ваше Величество…

В тот день схватки закончились ничем, но звонари храмов не были наказаны, даже разбираться, кто первым ввел лондонцев в заблуждение, не стали. Это бросило бы тень на Ее Величество, кроме того, королеве не до разборок, а король вообще постарался не показываться никому, слишком унизительно встречаться глазами с придворными и слышать сочувственные вздохи, прекрасно понимая, что настоящего сочувствия в них ни капли, напротив, многих переполняло злорадство. Ничто не радует так, как чужая неприятность…

Тянулись неделя за неделей, у королевы то и дело шли схватки, но родов все не было. Мало того, в один из дней Елизавете с ужасом показалось, что сам живот явно стал меньше, и походка Марии тоже изменилась. Мелькнула шальная мысль, что она все же тайно родила, спрятав неугодную девочку, но, приглядевшись к старательно упакованной в ткань груди сестры, девушка вдруг поняла, что в ней нет и не было молока! Можно безмолвно родить и спрятать ребенка, но грудь не перетянуть нельзя, выдаст. И вообще, грудь беременной женщины не может быть пустой и обвислой, а у Марии именно такой и была! Елизавета вдруг ужаснулась своему пониманию: грудь Марии была такой же и месяц назад, когда они только вернулись из Вудстока! А как же беременность? Неужели остальные, видевшие королеву ежедневно, этого не заметили?! Или заметили, но старательно скрывали свое понимание? И что дальше?

Елизавета с трудом поборола желание бежать в свое имение даже без разрешения Марии. Хотелось быть как можно дальше от кошмара, творившегося в Уайт-холле.

Мария действительно никого не родила. Это осталось загадкой для всех, в том числе и для нее самой (если, конечно, королева не скрыла роды из-за появления на свет уродливого ребенка) – растущий из месяца в месяц живот, множественные признаки беременности, даже схватки… Европа, ожидавшая появления на свет наследника английской королевы и испанского инфанта, то ликовала после получения ложных известий о благополучных родах, то потрясенно разводила руками: как долго женщина может носить свое дитя? Но нашлось немало злорадствовавших, это точно. Елизавета к числу таких не относилась, ее главной задачей было без потерь пережить этот кошмар и как можно скорее бежать из такого опасного Лондона.

Сторонники Марии были довольны уже хотя бы тому, что королева не умерла при родах, как часто случалось с женщинами.

Бедингфилд сказал Елизавете правду – Роберта Дадли, невзирая на его причастность к делам отца и брата, помиловали. На королеву огромное впечатление произвела красота молодого Дадли, она пощадила эту красоту, не только не казнив, но и вообще выпустив Роберта из Тауэра. Тот счел за лучшее немедленно унести ноги из Англии, отправившись воевать против французов.

Англии была совершенно ни к чему эта война, но она нужна Испании, и Мария пошла на поводу у мужа. Роберт не задавался вопросами зачем и почему, он старался завоевать ратную славу, которая, он твердо верил, откроет снова путь ко двору. Получалось неплохо.

Дадли особенно не дружил и даже ни с кем много не общался, но однажды ему случайно рассказали о французской старухе, способной предсказывать будущее совершенно точно. Поговаривали, что она словно видит все, что с человеком случится. Роберт, хорошо помнивший, что случиться может что угодно, подумал о пользе встречи с такой старухой. Встреча состоялась и многое изменила в жизни Роберта. Нельзя сказать, чтобы он до того стремился посвятить себя военной карьере, но тут стал рваться обратно в Англию.

Из троих пришедших к старухе, она сразу выделила Дадли, поманив крючковатым тощим пальцем:

– Иди, милок, тебе о тебе есть что сказать. Если хочешь, скажу. У тебя может быть очень необычная жизнь…

Хотелось огрызнуться, что у него уже она и так необычная, мало кому удается выйти из Тауэра, будучи приговоренным к смерти. Но пошел, не подавать же вида, что стало не по себе…

– Чтобы ты понял, что правду говорю, сначала скажу, что с тобой было… У тебя жена молодая дома осталась…

Эка невидаль, сказать молодому офицеру, что у него дома молодая жена! Старуха усмехнулась, заметив его чуть презрительный взгляд:

– Послушай, дорогой, послушай и сам реши, как тебе дальше быть. Ты в башне высокой сидел в заточенье. А неподалеку дева одна из тех, кому там вовсе не место… Можешь домой вернуться и с женой всю жизнь в добре и радости прожить, детишек вырастить, уважение снискать…

А можешь… та, что в неволе была… ее власть будет, надолго… Но путь рядом с ней, хотя и сулит богатство и возвышение, ни покоя не даст, ни уверенности. Она больше всего на свете власть любит, хотя сердце горячее имеет. Какой путь выбрать – сам думай, можешь к жене вернуться, можешь удачи с другой попытать. Только помни: любовь при власти счастливой не бывает. Она эту цену готова платить, а ты?

Роберт вышел из покосившейся избушки старухи сам не свой. Сколько товарищи ни пытали, молчал. В конце концов от него отстали. А сам Дадли в ту ночь заснуть так и не смог. Он вдруг отчетливо увидел отцовскую ошибку, за которую все так жестоко поплатились. Отец сделал ставку на Джейн Грей, а нужно было на Елизавету! Достаточно было просто найти способ поскорее убрать Марию, а права на трон у Елизаветы есть! Вот на кого надо было ставить! Эта рыжая способна стать королевой. А при ней должен быть король…

Уже через день Роберт Дадли добился своего возвращения в Англию.


Елизавета могла радоваться – сестра позволила ей вернуться в Хэтфилд. Это уже очень хорошо, по крайней мере, далеко от дворца.

Филипп уехал в свою Испанию, где его отец Карл из-за обострившейся подагры был не в состоянии даже поднять руку, чтобы поставить подпись на документе, а потом в Нидерланды, где тетушка вознамерилась передать племяннику бразды правления. Тетушка не спешила, но еще меньше спешил обратно к супруге сам Филипп, несмотря на все ее письма с мольбой о скорейшем возвращении. Мария прекрасно понимала, что время идет и немного погодя она вообще не сможет кого-либо родить, а супруг находил все новые и новые причины, чтобы оставаться на континенте…

Пожалуй, Елизавета даже жалела бы несчастную сестру, из-за которой перенесла немало тяжелых минут, но ее саму в это время увлекло совсем другое…

Хэтфилд благословенное место – в этом Елизавета не сомневалась никогда, а потому не очень удивилась, когда однажды увидела у своих ног… Роберта Дадли! О-о-о… если рядом будет тот, о ком столько мечталось в Вудстоке, то Мария с ее двором вообще могут не существовать! При этом запросто забывалось, что Роберт женат, его супруга Эми даже посещала бедолагу в Тауэре… Эми где-то там далеко, а Роберт рядом, его умное тонкое лицо, пронзительные глаза, его мягкие усы и тихий, ласковый смех… все это для Елизаветы, а не для Эми Робсарт!

Рядом не было Кэт Эшли, которая могла бы предупредить, но теперь Елизавета и сама достаточно осторожна, пребывание в Тауэре хоть кого научит осторожности. А если еще вспомнить о лорде Сеймуре и последующем обвинении в намерении выйти за него замуж… Ни за кого она замуж не пойдет! Вообще ни за кого! Поэтому то, что Роберт женат, даже к лучшему, не будет соблазна выйти за него и еще раз отправиться в Тауэр на пару. Глупо все же, законной принцессой не признают, а замуж выходить по собственному желанию не позволяют. Уж были бы последовательны.

Где-то там, в Хэптон Корте, маялась без мужа королева Мария, не сумевшая не только родить долгожданного наследника, но и вообще забеременеть. По Европе разъезжал ее несчастный супруг, изыскивая поводы, чтобы не торопиться к нежеланной жене. По всей Англии уже пылали костры, возносившие на небеса души протестантов. А в Хэтфилде младшая дочь давно почившего короля Генриха словно забыла обо всем остальном на свете. Она жила той жизнью, о которой мечтала долгие тяжелые месяцы в Вудстоке и потом в Хэптон Корте.

Могло ли быть большее счастье – просыпаться по утрам, зная, что тебя никто не охраняет, что после завтрака придет учитель, что после любимых занятий можно поехать покататься верхом, просто погулять в парке, не спрашивая разрешения у противного Бедингфилда, что вечером будут долгие посиделки у камина, вдоволь музицирования, но главное – может приехать Роберт Дадли! Умница, великолепный собеседник, очаровательный льстец, всецело преданный ей душой.

Душой, но не телом. Елизавета слишком хорошо знала цену даже мимолетной страсти, а потому с ужасом думала о том, что будет, если Роберт станет претендовать на физическую близость. Но у Дадли хватало ума не настаивать. Пока не настаивать.

Их сближало столь многое в жизненных перипетиях и в образе мыслей, что пока было достаточно простого общения и понимания, что они рядом. Старались не вспоминать детство, слишком болезненными были мысли об Эдуарде и событиях, последовавших за его смертью. У Елизаветы сердце обливалось кровью при воспоминании о том, что любимый брат признал ее незаконнорожденной, назвав своей преемницей Джейн, а Роберт не мог спокойно вспоминать, что за компанию с этой же Джейн сложили головы его брат и отец, хотя они-то были виноваты в преступных замыслах сами.

Не вспоминая об Эдуарде, не говорили и о самих детских годах, и о пребывании в Тауэре, достаточно встречи в Хэтфилде. Словно жизнь начиналась с чистого листа, супруга Роберта Эми тоже осталась в той, старой жизни… Но и новая жизнь существовала только в сиюминутном варианте, оба не знали, что с ними случится завтра. Королева сохранила и Роберту, и Елизавете жизнь, только обрадовавшись своей беременности. Кто знает, не передумает ли она однажды поутру из-за плохого настроения?

Но пока о них не вспоминали, жизнь была прекрасна, и молодость брала свое – страдать и плакать вовсе не хотелось.

– Роберт, почему Вы не представите королеве свою супругу? Возможно, Эми понравилась бы Ее Величеству.

Дадли поморщился:

– Или Его Величеству?

Ответ больно уколол сердечко Елизаветы. Значит, Роберт ревнует жену и просто боится возможной измены? Она получила еще один урок – если не хочешь получить неприятный ответ, лучше не спрашивай. Либо спрашивай так, чтобы человек не посмел ответить неприятно. И все-таки ее понесло дальше, чисто по-женски Елизавета не могла не довести разговор либо до конца, либо до нужного ей ответа.

– Вы ревнуете Эми к возможным поклонникам? Так неуверены в себе?

– Леди Елизавета, если бы я ревновал супругу, то жил бы вместе с ней в деревне…

– Или привезли бы в Лондон и держали взаперти! – натянуто рассмеялась Елизавета.

Куда больше непонятного ответа ее задело обращение «леди Елизавета». И этот туда же, не зовет «Ваше Высочество», даже для Дадли она просто леди, а не принцесса! Взяло зло, тонкие пальцы невольно сжались в кулачки: ну, погодите, я вам всем еще покажу! Кому вам – не знала и сама.

Несколько дней душила обида. Но сказался характер, полученный и от отца, и от матери, любые неприятности делали Елизавету только сильнее. Ее нельзя ослабить больше, чем создав тепличные условия жизни. Дело не в неудобствах, просто встречающиеся препятствия заставляли на время отступать, но никогда – сдаваться!

А еще почему-то появилась твердая уверенность, что Хэтфилд хоть и хорош, но ненадолго, она будет в Лондоне и на сей раз уже королевой! К такому появлению следовало основательно подготовиться, и Елизавета не жалела ни времени, ни сил. История сменяла философию, один язык другим, потом следовали музицирование, танцы, которые ей очень нравились… Партнером почти везде был Роберт Дадли, но теперь Елизавета помнила, что он женат и ревнует супругу к супругу королевы Филиппу. Что ж, это даже к лучшему, держит ее на расстоянии от красивого молодого человека, не позволяя забыться, но не мешает ему быть прекрасным помощником и товарищем на прогулках, охоте, в танцах, игре в шахматы или философских спорах.

Они не подозревали, что такое положение останется на всю жизнь. Много лет именно Роберт Дадли, надеясь на свой брак с Елизаветой, будет ей непременным и достойным товарищем во всех делах, прежде всего придворных.

А жизнь в Лондоне шла своим чередом.

Король все пребывал на континенте, королева ждала его, раньше времени превращаясь в сварливую старуху, болела и мечтала родить наследника. И стремясь доказать мужу и свекру свою преданность, рьяно выкорчевывала «ересь» в Англии, снова и снова пылали на кострах протестанты. Недаром англичане прозвали Марию Кровавой!

Король вернулся, правда, не скоро и не один, он привез с собой любовницу! Но Мария проглотила и это унижение, ей был нужен сын! Кроме того, она чувствовала себя в Лондоне страшно одинокой, остальные правители-католики жили на континенте. Отношения с теткой-католичкой, вдовствующей королевой Шотландии Марией де Гиз, которая правила за свою юную еще дочь, тоже Марию Стюарт, пребывавшую пока в Париже, почему-то не складывались. Видимо, из-за Франции, Мария де Гиз, естественно, тянулась к Парижу и не слишком радовалась замужеству своей племянницы с наследником испанского престола. Ее собственная дочь шестнадцатилетняя Мария Стюарт готовилась выйти замуж за французского дофина – болезненного Франциска. Такие браки не способствовали близкой дружбе двух королев соседних стран, хотя обе были католичками в протестантских странах.

Снова убедившись, что Мария не способна родить ему сына и к тому же серьезно больна, Филипп отбыл «по делам» обратно, а королева заболела окончательно. Протестантская Англия уже открыто распевала баллады, называвшие королевой Елизавету. От этого было и радостно, и страшно одновременно. Елизавета слишком хорошо помнила, что даже использование ее имени может привести в Тауэр, но не проникнуться благодарностью к людям, не испугавшимся даже костров, она не могла. Всегда Елизавета будет говорить «мой добрый народ» и твердить, что больше всего любит Англию и англичан.

Возможно, дело и закончилось бы для нее бедой, но королева Мария Тюдор все же умерла, так и не оставив наследника. Следующей, согласно завещаниям короля Генриха и самой Марии, была Елизавета. А по мнению католической Европы, та самая Мария Стюарт, что только что вышла замуж за наследника французского престола Франциска. Римская Европа не желала признавать законность рождения дочери у Анны Болейн и тем более ее права на престол! И дело, конечно, было не столько в ее родословной, сколько в ее вере. Католичку Марию на троне сменяла протестантка Елизавета.

Королева умерла! Да здравствует королева!


Королева

17 ноября 1558 года скончалась королева Англии Мария Тюдор, а через двенадцать часов после нее – самый ярый католик в Англии кардинал Поул. Больше серьезно противостоять молодой Елизавете было некому.

За три года и девять месяцев царствования королевы Марии на кострах было сожжено двести семьдесят восемь человек – в три раза больше, чем за целых сто предшествующих лет. И хотя это неизмеримо меньше, чем в той же Испании, англичане больше всего боялись, как бы новая королева не продолжила религиозную политику предыдущей. Недаром в памяти народа Марию прозвали Кровавой!

Но единства в Англии в вопросах веры не было, страна практически раскололась надвое. Чью сторону займет Елизавета – католиков или протестантов?

И тут молодая королева показала себя на удивление мудрым политиком. Она немедленно опубликовала обращение, в котором, выразив глубокое сожаление по поводу кончины своей сестры королевы Марии, приказала англичанам не предпринимать никаких шагов к переменам положения религии. Облегченно вздохнули обе стороны, каждая поняв это обращение в свою пользу. На редкость мудрый шаг, обеспечивший стабильность хотя бы для начала, а последующее было делом времени…

20 ноября она уже принимала клятву верности от своих министров.

Елизавета выслушала Уильяма Сесила, стоявшего перед ней, преклонив колено, и обратилась к нему:

– Я знаю вас как человека неподкупного, знаю, что вы будете верны нашему государству. Я знаю, что при всем вашем уважении ко мне вы будете давать мне советы, которые будете считать полезными, и если вы узнаете что-либо, что необходимо сообщить мне тайно, вы сделаете это, не предавая гласности, а я заверяю вас, что сохраню это в тайне.

Слышавший такие слова лорд Пемброк поразился разумности молодой королевы. Хорошо бы так во всем!

Уильям Сесил будет служить Англии и своей королеве до самой смерти еще сорок лет, и все годы будет поступать именно так, хотя рядом со своевольной и не всегда последовательной Елизаветой ему придется весьма не просто. Причем служить не за богатство, а из любви к Англии, потому что денег получит от прижимистой королевы куда меньше, чем получил всего за четыре года правления ее брата, малолетнего Эдуарда.

Министры принесли клятву верности, были изданы первые обращения королевы, началось сорокапятилетнее весьма примечательное правление Елизаветы I Английской, названное позже золотым веком, за время которого Англия из третьеразрядной, разоренной внутренними распрями и невзгодами и войной страны превратилась в сильную державу, владычицу морей и владелицу колоний в Новом Свете. В этом немалая заслуга по-женски непредсказуемой, но разумной королевы-девственницы. И хотя министрам пришлось в пору ее правления нелегко, они всегда были уверены, что главная ценность для их королевы – ее любимая Англия, ради которой Елизавета готова пожертвовать всем.


Утром 28 ноября 1558 года если кто и спал в районах Криплгейт и Барбикан, то непременно проснулся от шума и приветственных криков множества людей, вышедших на улицы, чтобы увидеть проезд новой королевы Англии Елизаветы. Окна, двери, стены, крыши были обильно украшены флагами, знаменами, гобеленами, просто яркими тканями, развевавшимися на ветру. Лондонцы приветствовали свою самую английскую королеву. Казалось, после полуиспанки Марии, приведшей в Англию множество испанцев, с воцарением Елизаветы наступит мир и покой.

Во главе процессии ехали лорд-мэр и герольдмейстер ордена Подвязки. За ними ярким пятном в камзолах из красной парчи гордо вышагивали лейб-гвардейцы, солнечные лучи, отражаясь от их позолоченных секир, разбрасывали во все стороны солнечные зайчики, усиливавшие ощущение праздника. Людские крики приветствий и восторга перекрывали звуки труб глашатаев, наряженных в малиновые с серебром костюмы.

Немилосердно вытягивая шеи, чтобы хоть что-то увидеть, лондонцы передавали другу сообщения:

– Вон лорд Пемброк несет государственный меч…

– А королева-то, королева где?

– Вон она!

– Едет!

– Господи, храни королеву!

– Боже, храни королеву Елизавету!

Сама Елизавета изо всех сил сдерживалась, чтобы ее сведенные от напряжения губы не перекосило и лицо от волнения не изуродовало. Горло перехватило таким спазмом, что трудно дышать. Сначала она не видела вообще ничего, перед глазами плыл туман, сквозь который прорывались обрывки фраз, отдельные звуки, непонятный шум. Но в какой-то момент королева все же перевела глаза на толпу у ног ее коня и вдруг в этой толпе разглядела восторженные глазенки рыжеволосой голубоглазой девочки. Встретившись с этим взглядом, Елизавета как-то сразу пришла в себя, в мир вернулись нормальные звуки, запахи, яркое солнце и восторг, буквально окутавший ее со всех сторон.

Мышцы лица отпустило, и королева широко улыбнулась ребенку, вызвав бурю эмоций окружающих. Красавица в пурпурном бархатном одеянии с распущенными по плечам рыжими волосами казалась англичанам спасением от всех бед последних лет, они готовы были на руках отнести новую королеву, правда, пока только в… Тауэр, где ей полагалось дожидаться коронации.

Елизавета сама назначила коронацию на окончание рождественских праздников, справедливо полагая, что к этому времени народ будет уже весьма милостив ко всему. А до тех пор ей действительно полагалось жить в Тауэре.

За Елизаветой следовал Роберт Дадли, назначенный королевским конюшим, она пожелала видеть собрата по несчастью подле себя постоянно. У самых ворот Тауэра Елизавета живо вспомнила тот дождливый день Вербного воскресенья, когда ее привезли в тюрьму по приказу собственной сестры. Обернувшись к сопровождающим, она усмехнулась:

– Некоторым пришлось низвергнуться от правителей до заключенных этого места. Я же поднялась от пленницы до правителя. Первое было следствием божественной справедливости, второе – Божьей милости…

Под орудийный залп, приветствовавший новую правительницу, она успела тихо поинтересоваться у Дадли:

– Не боитесь, Роберт?

Ответа Дадли не услышала, его перекрыл звук канонады, но по губам прочитала:

– С вами, Ваше Величество?

Роберт был прав, рядом с Елизаветой, ставшей королевой, ему можно было не бояться ничего.

Два человека сделали совершенно верную ставку на младшую дочь короля Генриха – Роберт Дадли и Уильям Сесил. Оба остались рядом с ней до самой их смерти, оба немало повлияли на политику своей дамы, взаимно ненавидели друг дружку и не представляли себе жизни без королевы Бесс. Но какие разные роли играли эти два мужчины при Елизавете!.. Сесил раз и навсегда стал главным ее советчиком в политических делах, Дадли – в альковных. Сесила она уважала, Дадли любила. Оба сносили все выходки и терпели все недостатки королевы, но каждый по своей причине, Уильям не желая терять возможность управлять Англией, направляя бурную энергию королевы Елизаветы в нужное русло, Роберт не оставляя надежды стать королем. Первому удалось, век Елизаветы назвали золотым веком Англии, второму нет, хотя «штатным» возлюбленным он остался навсегда.


Придворный астролог высчитал самый благоприятный день коронации – 15 января. У Елизаветы было время подготовиться. Ей самой казалось, что она давным-давно, еще прозябая в Вудстоке, до мелочей продумала всю процедуру, но, когда пришло время, от опасений сделать что-то не так и чего-то не додумать ей едва не стало плохо. Кэтрин Эшли качала головой:

– Ваше Величество, даже если вы совершите оплошность, эта оплошность немедленно станет модной! Теперь вы законодательница всех правил, вам и только вам подчиняются вкусы придворных дам.

Елизавета задумалась, а ведь Кэт права, кто посмеет наморщить нос при виде не по ее вкусу одетой королевы? При Марии, пожалуй, могли, но теперь все почувствовали, кто главный в Англии. И все же она возразила:

– Кэт, я не о нарядах думаю. Как вести себя с окружающими, с народом на улицах?

– Как сердце велит. Вы и так поступили прекрасно, когда в ответ на восторженные крики отвечали благожелательно. Служанки твердят, что народ в восторге от своей молодой королевы.

Елизавете хотелось сказать, что вести себя, как сердце велит, она уже никогда не сможет. Закончатся коронационные празднества, и она станет правительницей, с которой спрос прежде всего как с той, что обеспечивает повседневное благополучие, а не красивые выезды. Конечно, демонстрации своих нарядов избегать тоже не следует, но сначала повседневные дела. А еще сердце велело ей привечать Роберта Дадли, что категорически невозможно, помня о том, что тот женат.

Но пока Елизавете было не до друга детства и товарища по пребыванию в Тауэре. Она назначила Роберта главным конюшим, хватит с него. Главным советником стал, конечно, Уильям Сесил, Большую печать доверено хранить Николасу Бэкему, казначеем стал брат ее преданной Парри. В остальном Елизавета решила оставить как можно меньше всех, кто состоял в Тайном Совете Марии, ни к чему те, кто едва не отправил ее на плаху.

– Сесил, пока не прошли коронационные торжества, я едва ли смогу толком думать о чем-то другом. Если возможно, возьмите все на себя, меня беспокойте лишь в случае большой необходимости.

Сесил кивнул, в его больших, немного странных глазах мелькнула тень улыбки. Елизавета прекрасно поняла, о чем подумал советник, и не смогла промолчать.

– Как только я освобожусь от всех этих маскарадов и гуляний, вы немедленно начнете учить меня управлению государством! Зря радуетесь, это будет не так легко, но я упряма и пока не усвою все правила и не пойму сложности, вы будете работать за двоих!

– Всегда рад, Ваше Величество. Если позволите, я буду работать так рядом с вами всю жизнь. Для меня самое ценное – Англия и вы.

Елизавета замерла. Как он верно сказал: «Англия и вы»! Англия на первом месте. А для нее? Внимательный взгляд глубоко посаженных глаз королевы на мгновение озадачил Сесила. Что она там еще надумала?

– Для меня тоже главное Англия. Так будет всегда.

Ой ли? Хорошо, если такие слова не разойдутся с делом, – вздохнул Уильям Сесил. Иначе ему предстоит тайная война с красавчиком Робертом Дадли, на которого королева бросает слишком пылкие взгляды.

В тот же день Сесил осторожно поговорил с Кэтрин Эшли.

– Что вас беспокоит, сэр? Королева весьма сдержанна.

– Кэтрин, вы умная женщина, не делайте вид, что не понимаете, в чем дело. Осторожно скажите королеве, что слишком глазеть на некоего женатого молодого человека неприлично и ей. Слухи, которые немедленно поползут по двору, только навредят. Даже королева, устанавливающая многие правила, еще бо́льшим вынуждена подчиняться. Я мужчина, и мне не престало напоминать об этом Ее Величеству.

Кэтрин вздохнула и благодарно посмотрела на Сесила:

– Милорд, как я счастлива, что рядом с моей хозяйкой такой надежный советчик и друг!

Тот лишь усмехнулся в ответ.


И вот наступил день коронации.

Елизавета проснулась рано. Нельзя сказать, чтобы от волнения перехватывало дыхание, она уже привыкла к своему положению королевы, но одно дело таковой зваться и несколько другое действительно быть коронованной.

Красное бархатное богато расшитое платье очень шло королеве, она выглядела много моложе своих лет, и всем казалась девочкой, которую не тронули перипетии прежних королей.

Немыслимо богатое убранство Лондона, разодетые придворные, блеск от украшений которых даже расцветил пасмурный день, множество празднично наряженного народа на улицах, самые разные живые картины, арки, флаги, крики восторга и приветствия – все слилось для Елизаветы в единый вал, поглотивший ее. Коронация в богато украшенном Вестминстерском аббатстве, где сама служба шла на латыни, а королева и ее приближенные произносили слова по-английски (почти сразу Елизавета распорядится проводить службы на английском – Божьи слова должны быть понятны всем!).

И вот на ее голове корона Тюдоров, сначала отцовская – великоватая, норовившая сползти, но почти тут же замененная на изготовленную специально для нее.

Королева! Королева Елизавета!

Значит, недаром были все тягостные дни в Тауэре, мучения в холодном, сыром замке Вудстока, терпение, терпение и терпение?.. Не зря она принесла в жертву своего родившегося (или не родившегося?) сына? Не зря столько училась и читала? Все было не зря!

Елизавета дождалась своего часа и теперь готова стать для Англии лучшей королевой в ее истории! Народ должен это знать!

– Пока вы просите меня, чтобы я оставалась вашей доброй госпожой и королевой, вы можете быть уверены, что я буду так стараться для вас, как никакая королева не старалась. У меня хватит воли и, я думаю, хватит власти. И верьте мне, что ради безопасности и спокойствия вас всех я не пожалею, если надо, пролить свою кровь. Да отблагодарит Господь вас всех!

Так не говорил ни один король, ни одна королева до нее! Люди слушали и не могли поверить своим ушам: королева объявляла себя чуть ли не защитницей бедных, называла свой народ добрым и обещала пролить собственную кровь на его благо, если понадобится! Она принимала все подарки, которые ей дарили, даже от самых нищих. Она не боялась к этим нищим и больным прикасаться, не брезговала золотушными или оборванными, разговаривала со своим народом запросто, улыбалась, приветственно махала руками…

Мой добрый народ… Из уст королевы это было высшей похвалой! И народ обожал ее, такую молодую и доброжелательную, такую свою…

Все сорокапятилетнее правление Елизавета внушала англичанам, что они добрый народ, а правит ими исключительно добрая королева. Когда к королевским усилиям подключился министерский аппарат, по стране стали распространяться в виде листовок баллады, возвеличивающие королеву, копии ее портретов, сочиняться множество песен в ее честь. Патриотизм в елизаветинской Англии был на высоте.

Королева Елизавета часто разъезжала по стране, беспрестанно твердя в каждом городе, что это ее любимый город в Англии, в каждой усадьбе, что она прекрасна, в каждом селении, что там самые добрые люди… Она оказывала мелкие знаки внимания и дарила мелкие подарки тем, у кого гостила подолгу или всего день, и эта мелочь становилась самой ценной вещицей в доме, хотя хозяева усадеб выкладывали огромные средства, чтобы содержать королевский кортеж во время пребывания. Елизавета умела так подчеркнуть свое благоволение, что человек чувствовал себя счастливым от самого ее прикосновения или подаренной улыбки. Разве можно забыть слезы, которые Ее Величество проливала, уезжая из города, потому что их город ей так понравился?! Горожане были готовы в следующий раз выстелить улицы лепестками роз или вообще золотыми монетами.

Королевская служба по раздаче милостыни ежедневно раздавала по 5 пенсов тридцати беднякам, множество денег и мелких даров делались на Пасху и Страстной неделе, и более 240 фунтов в год раздавала в своих поездках сама королева, собирая толпы бедняков и нищих вокруг своей кареты. И это при известной скупости Елизаветы, откровенно недоплачивающей своим близким помощникам, тот же Сесил, бывший у нее канцлером, получил за сорокалетнее беззаветное служение в несколько раз меньше, чем получил от брата королевы короля Эдуарда всего за четыре года. Правда, она платила советникам другим – привилегиями, возможностью торговать беспошлинно ходовым товаром. Кто желал, тот зарабатывал.

Королева славилась скупостью, несдержанностью, любовью к лести… Министры и помощники ворчали, но своих мест при королеве не покидали. Видно, не так уж плохо им было…

Елизавета просыпалась рано, даже если не требовалось вставать, просто лежала, размышляя над делами, которые предстояло сделать за день. Она не ожидала, что править будет легко, но груз проблем оказался слишком велик для хрупких женских плеч, хорошо что рядом всегда был разумный Уильям Сесил!

День обещал быть хорошим, наступала весна, и сердце радовалось всему – солнышку, молодости, возможности без устали скакать на лошади, красиво одеваться и выплясывать по вечерам, загоняя до седьмого пота одного партнера по танцам за другим. Она с удовольствием потянулась, предвкушая еще один счастливый день своей жизни.

Из-за приоткрытой двери слышались приглушенные голоса, там разговаривали Кэтрин и Парри. Думая, что королева спит, они не слишком осторожничали, но все же не шумели.

Елизавета прислушалась.

– Помните, как наша Бесс заявила, что на своей коронации будет выглядеть в тысячу раз роскошней королевы Марии?

– Да, – рассмеялась в ответ Парри. – А еще, что при ее дворе не будет ни одной женщины красивей и нарядней. Берегитесь, любительницы наряжаться!

Сон слетел окончательно. Елизавета вспомнила свои тогдашние слова. Она действительно считала, что королева должна быть самой яркой и заметной среди дам, остальным непозволительно одеваться более броско. Но пока она молода, этого легко добиться, а потом? Думать о потом в такое хорошее утро не хотелось совсем, и королева снова прислушалась к разговору верных наперсниц.

– Так и сказал?

– Да, и думаю, он прав. Сэр Сесил вообще очень умен, он способен углядеть многое, что не видно нам.

Сесил? О чем Сесил мог говорить с Кэтрин? Елизавета прислушалась внимательней.

Парри в ответ вздохнула:

– Конечно, прав. Внимание королевы к Роберту Дадли слишком бросается в глаза, скоро это станет поводом для сплетен.

У Елизаветы от возмущения перехватило дыхание. Сесил смеет обсуждать с Кэтрин ее внимание к Роберту?! Она королева и вольна оказывать его кому угодно, хоть последнему пажу, хоть человеку выгребной ямы, если соблаговолит!

Видно, она пошевелилась, потому что дамы за дверью мгновенно замолчали, прислушиваясь. Королева замерла, не желая выдавать то, что слышала их разговор. Этих нескольких минут затишья ей хватило, чтобы понять, что и Сесил, и Кэтрин правы. Ее излишнее внимание к Роберту Дадли обязательно вызовет волну сплетен и слухов. Внутри росло возмущение, что же, теперь она обязана каждый свой шаг сверять с мнением двора?! Чуть поразмыслив, поняла, что да. Более невольного человека, чем королева, при дворе нет.

Это только пока! – решила Елизавета. Пока она не стала настоящей хозяйкой не только Уайт-холла, но и всей Англии. Постепенно она установит новый порядок – королева вольна делать все, что не наносит ущерба самой Англии, в остальном это ее дело, кого привечать и как благодарить! Внутренний голос подсказывал, что Роберт все же женат и откровенно выказывать свое расположение к женатому мужчине не слишком красиво…

Ой-ой… не только не красиво, но и смешно! Елизавета вдруг отчетливо увидела себя со стороны – тает, стоит Роберту Дадли глянуть в ее сторону, стреляет глазками и слишком часто обращается к нему по мелочам. Так не годится, иначе действительно станут насмехаться над королевой, которая столь откровенно влюблена в чужого мужа.

А если бы он не был женат? Пожалуй, Роберт Дадли столь хорош, что вполне мог бы стать ее супругом. Мелькнула ехидная мысль объявить это Сесилу, который откровенно недолюбливал Дадли, и посмотреть на его реакцию!

Как истинная Евина дочь, Елизавета даже в день своей коронации не удержалась, чтобы не съехидничать. Она чуть наклонилась к Сесилу и, показав глазами на Роберта, прошептала:

– Милорд, вам не кажется, что такой красавец достоин того, чтобы сделать его…

Сесил чуть приподнял бровь:

– Королем, Ваше Величество?

– Почему королем? Просто супругом… – чуть растерялась Елизавета, но растерялась не столько от самого вопроса, сколько от того, что не растерялся Сесил. Ничем его не проймешь! – Был же супругом королевы Марии Филипп.

– У него была собственная корона, даже не одна. А Роберту Дадли едва ли достаточно только места на вашем ложе, он желает место на троне.

Она едва сдержалась, чтобы не крикнуть, что много на себя берет! Видно Сесил понял, слегка поклонился:

– Впрочем, возможно, я ошибаюсь. Возможно, Роберт Дадли и отказался бы от короны. Но сначала он должен развестись, а сделать это будет весьма сложно, супруга любит его и просто так не отпустит.

И все же Сесил плохо знал женщин! Именно такое замечание вместо предостережения заставило Елизавету начать думать о возможном замужестве с Робертом Дадли серьезно и весьма активно. Поняв это, Уильям Сесил едва не схватился за голову. Женщина в Елизавете взяла верх над королевой! Если так будет каждый раз, то к чему такая королева? Но видеть королем Роберта Дадли Сесил желал еще меньше. Для него наступили трудные дни.

А Елизавета задавалась этим вопросом все чаще, тем более сам Роберт Дадли с каждым днем вел себя уверенней, он уже едва ли не по-хозяйски обращался с королевой, всем своим видом давая понять, что он будет править не только этой женщиной, но и всей Англией. На пути Дадли оставалась только Эми Робсарт.

Не один Сесил с тоской отмечал, насколько сильно попала под влияние Роберта Елизавета, Кэт тоже все меньше нравилась эта зависимость. Никто и никогда не вел себя с Елизаветой так запросто, Дадли звал ее Бесс, входил без разрешения, позволял себе фамильярно прижимать королеву в танце… Хотелось крикнуть:

– Ваше Величество, не позволяйте сэру Дадли слишком много, этим вы роняете свое достоинство!

Но влюбленная Елизавета закусила удила, ей было наплевать на то, что думают вокруг, стоило увидеть красавца, и она теряла над собой контроль, полностью попадая под его влияние.


В Сесиле боролись противоположные чувства, с одной стороны, хотелось все бросить и уйти. Он понимал, что если к власти придет Дадли, то так и будет, служить этому хлыщу, если тот станет королем, Уильям не собирался. С другой – уж очень не хотелось терять то, чего добился он сам. Конечно, Елизавета столь прижимиста, что на обогащение рассчитывать не стоило, но Сесилу было важно другое: он умел управлять и желал это делать, а доходов пока хватало и с имений. Вот это перевешивало, но надолго ли…

И все же однажды он поставил Елизавете условие:

– Или я, или он!

Королева откровенно растерялась:

– Но почему, Сесил? Вы бы прекрасно смогли править Англией вместе.

– Вместе? Если Роберт Дадли станет королем, он не потерпит рядом с собой никого разумного, Ваше Величество!

– Вы зря так думаете, Уильям.

Он с усмешкой добавил:

– Даже Вас. Впрочем, если Вам нравится быть просто королевой при короле и править только на балах и приемах, то это Ваше дело…

Елизавете хотелось крикнуть: но я и так правлю только на балах и приемах, потому как в остальном правите вы, сэр! Но она вспомнила, как сама же попросила Сесила пока взять все в свои руки. Нет, она не должна быть неблагодарной, Сесил не заслужил такого.

Королева чуть натянуто рассмеялась:

– Я не собираюсь замуж вообще! Тем более Роберт Дадли женат.

«Это тебя и спасает от такого супруга на свою голову», – подумал Сесил, но счел за лучшее промолчать.

После разговора они разошлись, размышляя каждый о своем. Елизавета думала о словах Сесила, конечно, он прав, Роберт никогда не станет сидеть в ее тени, он не Филипп, став супругом, станет и королем, а став королем, запросто отодвинет ее саму в сторону. И она чувствовала, что желания раздваиваются. С одной стороны, вкусив бремя власти, Елизавета успела понять, что помимо приятных в ней есть и весьма трудные стороны. И как только Сесил может практически день и ночь быть в заботах обо всей Англии? Но у него прекрасная семья, когда Уильям успевает ухаживать за своей супругой? Если она сама останется правящей королевой, то ее ждет такая же жизнь, она не будет принадлежать себе, она будет принадлежать Англии.

Появлялось простое женское желание спрятаться за спиной супруга и действительно только царствовать, не правя. Пусть мужчины разбираются с делами, ей хватит и балов с приемами.

Но Елизавета не была бы дочерью Генриха и Анны Болейн, если бы такие мысли надолго задерживались в ее голове. Нет, она будет править! Будет, несмотря на то что она женщина! Вернее, потому что она необыкновенная женщина! Разве другую смог бы полюбить такой красавец, как Роберт Дадли?

Елизавета совершенно не замечала собственной непоследовательности в мыслях. Ведь Роберт Дадли уже был женат и объяснялся в любви вовсе не такой сильной Эми Робсарт. Во-вторых, королева упорно не желала замечать то, что видели все вокруг: для Дадли она ценна именно как королева. Елизавета без памяти влюбилась, а потому была просто не в состоянии трезво оценивать ситуацию и смотреть на Роберта без розовой пелены перед глазами. Должно было случиться что-то очень серьезное, чтобы эта пелена спала или хотя бы поредела.

Сесил же размышлял, что предпринять, чтобы если не удалить от королевы Роберта Дадли, то хотя бы ослабить его влияние. Ведь стоило появиться рядом Дадли, и королева забывала все свои благие мысли, становясь неуправляемой, вернее, управляемой единственным человеком – своим любовником.

Правда, Роберт не стал любовником Елизаветы, об этом Сесил знал от подкупленных горничных королевы, даже удаляясь вдвоем в ее опочивальню, они не шли дальше поцелуев ручек и жарких взглядов. Но это пока, влюбленная Елизавета уже не соблюдала правила приличия на людях, скоро переступит все мыслимые границы и наедине.

– Уолсингем, мне нужна встреча с Эми Робсарт, – потребовал он у верного помощника. Фрэнсиса Уолсингема стоило ценить уже за способность организовать что угодно, вплоть до наблюдения за происходящим в спальне короля Франции. Дай ему возможность, и он будет знать о Европе все. Пожалуй, такую возможность стоило дать. Но для этого нужно если не искоренить, то ослабить влияние на королеву Роберта Дадли, потому что работать на красавчика у Сесила не было никакого желания. У Уолсингема тоже.

– Сэр, это крайне опасно, едва ли супруга Дадли способна не проболтаться о такой встрече, она неискушенна в дворцовых интригах.


Но и Сесила, и Елизавету от решения вопроса с Эми Робсарт отвлекли другие дела.

Не успела весть о восшествии на престол дочери Генриха VIII облететь Европу, как ее советник принес неутешительную новость. Шотландская королева Мария Стюарт заявила свои права на английский престол!

– Ваше Величество, – с явной натяжкой усмехнулся Сесил, – кажется, у Вас появилась соперница.

– Появилась?! Вы хотите сказать, что раньше у меня их не было? Разве может не быть соперников у человека, который чего-то стоит?

Видя замешательство Сесила, она протянула руку:

– Что вы там держите? Давайте сюда.

Граф протянул донесение. По мере того, как королева разглядывала изображение, выражение ее лица менялось. Елизавета пока не научилась полностью владеть собой, придет время, и она сумеет подчинить разуму каждое чувство, каждую мышцу, тогда никто не сможет наверняка сказать, о чем королева думает. Наконец, Елизавета фыркнула:

– Чего она ждет? Что я, испугавшись, сниму корону и смиренно преклоню перед ней колени, еще и признав над Англией власть этого французского полутрупа с его папистами?! Не для того я столько лет ломала комедию перед сестрицей, чтобы предать свою веру, уже будучи на троне!

На большом листе – новый герб Марии Стюарт, юной королевы Шотландии и супруги наследника французского престола Франциска. Но теперь он включал в себя и герб Англии! Семнадцатилетней кузине Елизаветы мало шотландской короны, которую она получила пяти дней от роду, мало быть замужем за французским дофином, захотелось еще и Англии?! Рука Бесс сжалась в кулачок так, что ногти врезались в ладонь.

– Это война?

Господи, да что же это?! Не лучше ли родиться в простой, не слишком приближенной ко двору семье и жить, вволю кокетничая с любезными кавалерами? А что потом? Выйти замуж за одного из них и во всем подчиняться супругу, который станет изменять при любой возможности? Нет, это не для нее! Она дочь короля, и если уж сумела выжить до сих пор и стать королевой, то свою корону никому не отдаст! Но Мария…

– Это война?

– Все будет зависеть от позиции французского короля Генриха II. Если он поддержит притязания невестки не только словесно, но и делом…

– Мария Стюарт уже отписала свою собственную страну Франции, теперь желает проделать это же с Англией?! Сесил, ну почему на английском престоле после моего отца такие бездарные правители?! Сестрица Мария была готова не только сама подстелиться под Филиппа Испанского, но и подложить нашу страну, эта норовит все отдать Франции!

– На английском престоле ныне Вы, Ваше Величество.

Сесил решил, что пора вернуть мысли Елизаветы в нужное русло. Она резко повернулась, взметнулись юбки и распущенные по плечам роскошные волосы цвета меди, его обдало запахом духов. Сесил невольно отметил, что ни потом, ни кислятиной от молодой королевы не пахнет, Ее Величество любит чистоту. У нее надушено все – от платьев до веера в руках. Обмахивание веером распространяло мускусный запах по всей комнате. Хотя Сесил подозревал, что веер нужен не столько для прохлады, защиты от назойливых мух и для запаха, сколько для демонстрации красивых рук королевы.

– Да! И я никому, никакой Марии, никакому заморскому претенденту не отдам своей Англии! Даже если для этого придется остаться одинокой! – Веер с легким хлопком закрылся и тут же раскрылся снова. Она любила веера на ручках, богато отделанных драгоценностями. Совершенно не к месту Сесил подумал, что стоит подарить королеве один из виденных им у ювелира шедевров.

Мысли Елизаветы снова уходили в ненужную сейчас сторону. Но Сесил не успел открыть рот, чтобы поправить, спросила сама, причем спросила как истинная женщина, еще не как королева, чуть растерянно:

– Что делать?

– Я думаю, подождать, Ваше Величество.

– Чего?

– Того, как поведет себя король Франции. Вывесить герб еще не значит овладеть государством. С таким же успехом вы можете претендовать на корону Шотландии…

Сказал и замер, ужаснувшись, глаза Елизаветы сверкнули. Только бы не приняла эти слова как руководство к действию! А то с нее станется… Свою бы корону удержать.

Но взор Елизаветы уже погас.

– Мне не нужна корона ее нищей страны! А если Генрих решит силой посадить свою невестку на английский трон?

Она намеренно не сказала «на мой трон», словно подчеркивая, что заботится не столько о себе, сколько об Англии, но сейчас Сесилу было неважно.

– Это не делается за один день. У нас достаточно осведомителей во Франции, чтобы предупредить вовремя.

Сесил оказался прав.

После смерти Марии Тюдор Европа в отношении английского престола разделилась надвое. Законная ли королева Елизавета?

Безусловно! – твердили ее сторонники в Англии. Брак Генриха VIII и Анны Болейн признан епископом, сама Елизавета является дочерью умершего короля, но, главное, все в соответствии с завещанием короля Генриха. Елизавета никого не устраняла и не опережала, именно в такой последовательности Генрих VIII расставил своих наследников – сын Эдуард, старшая дочь Мария и младшая Елизавета. Не вина Елизаветы, что брат скончался молодым, а у старшей сестры не было детей.

Нет! – возражали во Франции. Брак Анны Болейн с королем Генрихом признан ошибкой и расторгнут, а сама Елизавета названа незаконнорожденной. У короля Генриха после смерти Марии Тюдор в Англии не осталось законных наследников, значит, корона должна перейти к шотландской ветви Тюдоров, то есть к Марии Стюарт.

Но их, конечно, заботило не столько признание или непризнание Елизаветы дочерью Генриха (достаточно взглянуть на молодую королеву, чтобы понять, чья она дочь!), сколько вера самой королевы. После ревностной католички Марии Тюдор (пусть англичане сколько угодно зовут ее Кровавой, Франции это на руку) снова отдать английский трон протестантке?! Париж семимильными шагами шел к Варфоломеевской ночи, когда несогласным будет уже не просто предъявлен ультиматум, а отказано в самом праве на жизнь, и королева-реформистка на английском троне это уже не просто бельмо на глазу, это заноза в самом сердце!

И все же думать и делать – это разные вещи. Посоветовав дофину Франциску и его юной супруге Марии Стюарт включить в свой герб еще и английский, отец Франциска король Франции Генрих II не пошевелил пальцем, чтобы подкрепить слова делом. Зато эти хвастливые заявления навсегда превратили Марию Стюарт во врага Елизаветы. До самой своей гибели Мария оставалась тенью за ее троном, угрозой не только власти, но и самому существованию, и немыслимое количество сил Елизавета была вынуждена отдать борьбе с этой эфемерной угрозой.

Так нелепая выходка семнадцатилетней королевы Шотландии навсегда отколола Англию от Франции, между ними пролегло нечто неизмеримо большее, чем бурный в непогоду Ла-Манш.

Елизавета резко выпрямилась:

– Я не отдам ей английскую корону! Мою корону можно снять только вместе с моей головой!

Сесил поспешно перекрестился:

– Господь с Вами, Ваше Величество!

– Милорд, ей не нужна сама Шотландия, только шотландская корона. Ей будет не нужна и Англия, в стране станут хозяйничать паписты, а на улицах снова гореть костры, но королеве будет наплевать! Я не допущу Марию на трон, даже если для этого придется самой взять меч в руки и возглавить свою армию!

Елизавета не подозревала, что в свое время ей придется сделать нечто подобное, только по отношению к другой державе – Испании. Но тогда до этого еще было очень далеко, сорокапятилетнее правление Елизаветы только начиналось.

– Пока подождем, Ваше Величество.

Действительно, дальше пустых заявлений у Генриха Французского не пошло. Одно дело добавить картинку в герб и совсем другое начать за это настоящую войну.

Об одном мог пожалеть Сесил – ожидание вошло у королевы в привычку, часто, не желая ничего предпринимать или попросту не зная, как лучше поступить, она выжидала. Поразительно, что в таких случаях судьба словно сама решала за нее все задачи, и все устраивалось как нельзя лучше. Но сколько же нервов это стоило Сесилу!..

Но бывали и приобретения.

– Сэр Уильям, Томасу Грешему можно доверять?

– Нужно, – спокойно откликнулся Сесил, проглядывая свои бумаги.

– Он предлагает заменить все имеющиеся в ходу деньги…

– Значит, надо заменить.

– Но это опасно!

– Если Грешем говорит, что нет, значит, нет.

– Но это обойдется безумно дорого!

Сесил поднял на королеву свои большие чуть странноватые глаза – казалось, он всегда что-то спрашивает у собеседника, причем спрашивает так, что не ответить невозможно, этот взгляд поощрял к откровенному ответу. И человек поневоле начинал выискивать, что бы такое сказать Сесилу. Над Уильямом посмеивались, говоря, что если бы он проводил расследования, то преступники каялись сами на третий день.

– Я никогда не слышал, чтобы Грешем терял хоть цент, даже если сначала казалось, что он потеряет все.

– Вы советуете согласиться?

– Я не советую соглашаться, я уже это сделал.

Елизавета взъярилась:

– Но королева, кажется, я!

– Ваше Величество, не так давно вы сами просили меня принять на себя всю тяжесть управления Англией, пока вы будете учиться. Учитесь спокойно, время есть. А Грешем не тот человек, чтобы давать глупые советы. Если бы ваша сестра королева Мария не отправила его в отставку, Англия была бы гораздо более богатой страной…

Деньги действительно было необходимо заменить, они настолько потеряли в весе и девальвировались, что доверять им перестали совсем. Это основательно подрывало торговлю. Как и сказал Сесил, Грешем не ошибся, его финансовый гений в очередной раз проявился сполна. Удалось изъять все недоброкачественные монеты, восстановить доверие к фунту и… немало на этом заработать! Но Томас Грешем не попросил за свой совет никакой награды, он и сам умел недурно зарабатывать…


Мария

В последний день июня 1559 года, казалось, весь Париж сошел с ума, несмотря на жару устремившись на узкую улицу Сент-Антуан. Предстояло давно невиданное действо – король Генрих затеял рыцарский турнир! Сам турнир был в честь заключенного с Испанией мира, хотя никто не понимал, чему радоваться, ведь пришлось уступить немало весьма стоящих земель…

Но в любом случае поглазеть на зрелище собралось множество народа. Для знатных зрителей устроены трибуны, а те, что попроще, расположились за простым ограждением. Любопытно, не всякий день рыцари в полном облачении несутся друг на дружку с копьями наперевес. Прошли те времена, когда рыцарские турниры были привычным делом, теперь воюют все больше с пищалями и рыцарские доспехи скоро станут ржавым воспоминанием.

Мужчины разглядывали оружие, доспехи, лошадей, сравнивая их и временами бросая не самые лицеприятные замечания. По словам умудренных годами, даже если они сами не держали в руках ничего больше кухонного ножа, выходило, что во времена их молодости рыцари были как минимум на голову выше, на столько же шире в плечах и лошади у них тоже отличались гигантизмом. А уж как ловки и сильны… и вообще, раньше все было куда лучше!

– Ага, и голуби были другими, и ворковали по-другому! – расхохоталась крепкая молодка, кого-то выглядывая в толпе. – Вон он, вон!

Пришедшая с ней юная девушка от одного взгляда на того, кого ей показала старшая подруга, зарделась.

– Ты чего краснеешь? Он будет драться в твою честь?

– Вот еще! – снова смутилась младшая. – Он сам за себя!

– Нет, каждый рыцарь бьется во славу своей прекрасной дамы! Так всегда бывает. Твой платок у него?

– Да.

– На нем есть твои инициалы?

– Да.

– Я не сомневаюсь, что, победив, Габриэль обязательно вытащит его и покажет всем. Дай-ка я тебе чуть поправлю волосы, а то растрепа, что подумают вокруг, когда твой рыцарь преклонит перед тобой колено, посвящая победу? Когда он будет биться?

– Не знаю, пока не знаю.

Их разговор прервали взревевшие трубы. Гарольды объявляли о начале турнира.

Король Генрих выделялся не только своей статью, но и подбором цветов, он носил черный и белый – цвета своей давней возлюбленной Дианы де Пуатье. Это никого не смущало, за двадцать лет все привыкли, что подле короля всегда две дамы – собственная супруга королева Екатерина Медичи и многолетняя любовница Диана де Пуатье. О самой Диане ходили самые невероятные слухи, поговаривали, что она с годами не старится, а становится лишь красивей, потому что принимает ванны из крови младенцев, что занимается колдовством… Но доказать ничего не могли, а сама красавица словно смеялась и над болтунами, и над временем тоже, в свои шестьдесят с небольшим она выглядела куда моложе сорокалетней королевы.

Еще одним поводом для нескончаемых сплетен были взаимоотношения супруги и любовницы короля. Дамы… дружили! Что уж там себе думала Екатерина Медичи, не знал никто, но она исправно рожала от короля детей, притом что самого Генриха направляла в постель законной жены… любовница Диана де Пуатье! Где еще такое увидишь?!

Потому взгляды зрительниц были, конечно, прикованы к двум трибунам, где сидели на одной королева, на другой фаворитка. Когда еще любопытным женщинам удастся вдоволь поглазеть на этих двух дам и обсудить, сравнивая меж собой их наряды? Хороший подарок сделал парижанам король Генрих!

От любопытных глаз не укрылось сильное беспокойство королевы. С чего бы Екатерине Медичи волноваться? Копья участников турнира затуплены, чтобы избежать серьезных ранений, добивать упавшего соперника запрещено, все соблюдали правила боя.

Королева с возрастом потеряла былую красоту, ее лицо несколько оплыло, высокий воротник-раф только подчеркивал двойной подбородок, большие навыкате глаза смотрели слишком пристально, чтобы взгляд можно было назвать приятным. Всегда сдержанная, она в этот раз действительно волновалась. Астролог Горик предсказал королю гибель от раны в голову на сорок первом году жизни, а ведь Генриху три месяца назад исполнилось сорок. Сам король не желал ничего слушать ни о предсказаниях, ни о простой осторожности. Два первых поединка с герцогами Савойским и де Гизом не выявили победителя, а уйти после ничьей Генрих не мог. По правилам турнир должен быть закончен, но на короля напало упрямство, он приказал занять боевую позицию против себя шотландскому капитану Габриэлю Монтгомери.

Не выдержав напряжения момента, Екатерина отправила к мужу посланца с просьбой ради любви к ней прекратить опасную игру. Король расхохотался:

– Передайте королеве, что ради любви к ней я выиграю этот поединок!

Забрало Генриха громыхнуло, опускаясь, этот звук отозвался в сердце Екатерины Медичи резкой болью. Ее сердце упало, словно предчувствуя беду. Король приветствовал прекрасных дам. Чуть скосив глаза, Екатерина заметила, что на трибуне Дианы де Пуатье появилась супруга дофина Франциска Мария Стюарт. Губы королевы дрогнули, юная нахалка намерена искать покровительства ее соперницы?! Это была нечестная игра со стороны невестки. Совсем недавно она откровенно оскорбила свекровь, назвав Екатерину Медичи купчихой, которой далеко до ее собственной голубой крови. Конечно, Мария намекала на род деятельности клана Медичи в течение последних столетий. И это девочка, практически выросшая под крылышком французской королевы, получавшая от нее роскошные подарки, та, которой уделялось (пусть и с подачи ее родственников де Гизов) столько внимания! Поистине неблагодарность не имеет пределов…

В ответ на откровенное оскорбление Екатерине очень хотелось просто запустить чем-нибудь в зазнайку, не представляющую собой пока ничего! И только многолетняя привычка держать себя в руках, ни взглядом, ни словом не выдавая истинных мыслей, позволила ей сдержаться.

И все же многие заметили оплошность супруги французского дофина. Такая глупость Марии Стюарт могла стоить Франциску престола, чувствующий себя перед супругой виноватым король Генрих вполне мог по ее подсказке назвать наследником не болезненного Франциска, а следующего сына Карла. Сам король проживет еще долго, но оказаться вместо супруги дофина просто супругой принца для юной Марии весьма чувствительно. При дворе ожидали, что Екатерина Медичи немедленно расквитается с наглой невесткой, но та сумела сдержаться, ничего, стоит чуть повременить, чтобы унижение зазнайки из Эдинбурга было более чувствительным. Королева решила подготовить эффектный провал Марии Стюарт. Да, она Медичи и гордилась этим! Медичи практически правили Италией много десятков лет, нищая Шотландия не стоила и десятой части богатств семейства, кроме того, сама Екатерина была родственницей папы римского. Все достоинство Марии в том, что ей пяти дней от роду досталась корона Шотландии. Было бы чему радоваться, это не Англия и уж тем более не Франция! Для себя королева решила, что Франция никогда не достанется унизившей ее дурочке! Тот, кто обидит Екатерину Медичи, не будет сидеть на престоле Франции, даже если для этого придется пожертвовать собственным сыном (правда, в пользу другого сына).

Екатерина решила вплотную заняться этим делом после турнира, когда король будет в особенно хорошем расположении духа.

Присутствие юной принцессы на трибуне Дианы де Пуатье означало ее попытку искать поддержку любовницы короля в противостоянии с королевой. Глупая девчонка, ей невдомек, что давным-давно Екатерина и Диана заключили негласный договор не мешать друг дружке и не поддерживать никого из других соперниц. Едва ли Диана ради безмозглой девчонки станет портить отношения с королевой. При всей любви к прекрасной Пуатье Генрих не посмеет противиться женщине, родившей ему десять детей, матери своих сыновей-наследников. Существовала опасность, что сама Мария Стюарт постарается стать любовницей короля, но Екатерина хорошо знала, как этого избежать. Шотландская выскочка зря радовалась, полагая, что Генрих, посоветовав ей включить в свой герб еще и герб Англии, хоть пальцем пошевелит, чтобы подкрепить притязания делом. Называть сноху дважды королевой и отправить французских солдат ради нее на смерть – это разные вещи. Дурочка, ослепленная блеском двух корон, этого не понимает? Не поссорься невестка с ней, Екатерина посоветовала бы, как внушить королю мысль о необходимости такого похода, но Мария сама выбрала линию поведения и теперь, чувствуя опасность, пыталась как-то свою глупость исправить.

Екатерина Медичи усмехнулась: пусть старается, ничего у нее не получится. У Генриха достаточно куда более здоровых физически сыновей, чтобы не ограничиваться одним Франциском!

Но пока продолжался турнир, и король уже изготовился к следующему поединку. Королеве стало не до глупой невестки.

Испуганно замерла и девушка, чей платок был под латами на груди у капитана Габриэля Монтгомери. Какая уж тут победа? Хорошо бы свести к ничьей. Но в глазах тридцатилетнего капитана его возлюбленная увидела решимость биться до конца. И передать просьбу, чтобы уступил, уже некогда. Всадники стали сближаться, из-под копыт обоих коней полетели комья земли, воздух огласили восторженные крики зрителей.

Не выдержав, Екатерина Медичи поднялась со своего места, Диана де Пуатье осталась сидеть, правда, судорожно сжимая в руках платок, который собиралась бросить выигравшему поединок Генриху. Замерла и Мария.


– Не-е-ет!!..

Если королева и закричала это, то только мысленно. Или все же закричала?

Обломком своего древка Монтгомери так неловко хватил по шлему короля, что забрало приподнялось, и копье угодило под него, Генрих замертво упал с лошади! Из его правого глаза торчало непонятно что. Бросившиеся на помощь со всех сторон люди быстро сообщили, что Его Величество жив, хотя пострадал весьма сильно.

Услышав весть, Екатерина Медичи упала без чувств, сбывалось пророчество астролога Горика!

За следующие несколько жутких дней, пока могучий организм Генриха Валуа боролся с раной, Екатерина, казалось, почернела. Король не приходил в себя… Так и не пришел.

Выходя из комнаты, Екатерина у самого порога чуть отступила в сторону, пропуская вперед невестку – супругу нового короля Франции Франциска I Марию Стюарт. Теперь она, а не Екатерина Медичи, первая дама королевства. Вдове оставалось вместе с Дианой де Пуатье только сожалеть о приходе к власти юной особы. И снова Екатерина Медичи осталась сама собой, ни единым взглядом или словом она не выдала истинных чувств. Она снова ждала своего часа.

Он действительно наступил, только позже. А тогда королевские дворы Европы получили сначала сообщение о ранении французского короля Генриха, а потом и о его смерти. И, конечно, о коронации в Реймском соборе новых короля и королевы – Франциска и Марии.

Неприятным оказалось для вдовствующей королевы и то, что многолетняя любовница ее супруга все же взяла под свое крылышко ненавистную теперь Екатерине Марию Стюарт! Неужели эта шестидесятилетняя нестареющая красотка станет любовницей еще и ее сына?! Вдовствующая королева почувствовала, что готова сделать все, чтобы этого не допустить. Еще когда Генрих был жив, но его судьба уже отсчитывала последние часы, разозлившись на соперницу, поддерживающую противную шотландскую девчонку, Екатерина потребовала от Дианы вернуть все полученные драгоценности и освободить дворец Шенонси… Пуатье отказалась, объявив, что пока король жив, такие приказы может отдавать только он.

Екатерина и здесь осталась верна себе, пока глупышка Мария мысленно примеряла на себя роль королевы, мать успела настроить против Дианы сына, и новый король Франциск подтвердил требование вдовствующей королевы. Диана де Пуатье сошла с политической сцены Франции, покинула двор и замок… Изумительная женщина поняла, что ее время прошло и спокойно удалилась, не вступая в пререкания.

Кто знает, как повернуло бы дальше, не окажись новый король столь слаб здоровьем…

Это все было немыслимо далеко от Лондона и тревог английской королевы Елизаветы, если бы только не касалось ее напрямую из-за притязаний новой королевы Франции Марии Стюарт на корону Тюдоров.


Жарко… Лето в разгаре, самое время уклониться от королевских обязанностей и немного отдохнуть. Править Англией даже при помощи такого умницы, как Сесил, оказалось нелегко. Одно дело королевские парадные выходы и совсем другое ежедневные скучные дела, корпение над бумагами, многочасовые советы. Но Елизавета дала себе слово стать именно правительницей, а не просто царствующей особой. У нее нет (и не скоро будет!) супруга, на которого можно переложить часть обязанностей, все приходится самой. Роберт Дадли подставлять плечо в делах не спешил, ему куда больше нравилось блистать. Елизавета радовалась, хорошо что есть такие помощники, как Уильям Сесил!

Но правила же Шотландией за свою дочь, живущую в Париже, королева-мать Мария де Гиз, неужели Елизавета не сможет делать этого в Англии? У самой молодой королевы это сомнений не вызывало, беспокоило только одно – она должна успеть! Успеть стать настоящей королевой для своего народа, пока у Генриха Французского не возникло желания силой посадить на английский трон свою шотландскую невестку Марию Стюарт.

Эти беспокойные мысли даже в жару не оставляли Елизавету. Ей некогда отдыхать, каждый подаренный судьбой день, каждый час молодая королева норовила использовать в своих целях.

Увидев взмыленного гонца, королева побледнела, а при словах «Ваше Величество, вести из Франции…» кровь и вовсе отхлынула от головы, а сердце, словно оторвавшись, ухнуло вниз. Неужели?! Едва удержавшись на ногах, кивнула: «Пусть войдет», – и опустилась в кресло – коленки подкашивались. Неужели Генрих все же решил вступиться за свою невестку? Но к Франции присоединится Испания, там еще не забыли, что совсем недавно на английском престоле была королева-католичка. Елизавету охватило отчаяние, казалось, вся Европа встала против.

Вошедший гонец действительно был весь в пыли, но весть слишком важная, чтобы соблюдать дворцовый этикет даже перед королевой.

– Ваше Величество, король Франции Генрих II…

Хотелось крикнуть самой: «Объявил мне войну?!» Но услышала такое, что заставило вскочить.

– …получил смертельную рану в поединке на рыцарском турнире.

– Что?!

– Вряд ли выживет…

Он рассказывал, что капитан шотландских гвардейцев Монтгомери во время рыцарского поединка, до которых Генрих весьма охоч, так неловко хватил короля своим копьем с уже сломанным древком, что оно пробило королевский шлем, а обломки вонзились Генриху в глаз.

Елизавета слышала и не слышала. Мысли метались в голове, как мыши, застигнутые котом на кухне. С одной стороны, это означало, что французскому королю да и двору в целом будет какое-то время не до Англии и у нее есть передышка. С другой… Если Генрих умрет, то королем Франции станет Франциск, а королевой… ненавистная Мария Стюарт!

Елизавета с трудом очнулась, махнула рукой:

– Идите.

И снова оставалось только ждать. Правда, недолго. Даже могучий организм Генриха не в силах существовать с обломком в голове. Через несколько дней принесли весть, что король Франции Генрих II отошел в мир иной, и состоялась коронация нового короля Франциска и королевы Марии.

Елизавета выслушала сообщение молча, так же молча кивнула и пошла прочь по аллее парка, где прогуливалась. Сесил жестом остановил даже придворных дам, призывая держаться чуть в стороне. Королева должна побыть одна, ей нужно осознать произошедшее.

Елизавете бы радоваться гибели того, кто мог угрожать безопасности ее страны, но смерть Генриха делала королевой Марию Стюарт, а значит, давало ей возможность угрожать уже самой. Кулачки Бесс сжались так, что на ладонях еще долго были видны красные полоски от ногтей. Ну почему судьба дает одним все и сразу, а другим за каждый день существования приходится бороться?! Нет, Елизавета не роптала, даже не завидовала сестре-сопернице, это будет позже, тогда она пыталась понять, почему Провидение щедро к Марии и столь строго к ней самой.

Ведь почему-то же им изначально дано так неодинаково! Там, где Елизавете приходилось добиваться чем-то жертвуя, Мария получала как подарок. Ей было пять дней, когда после внезапной смерти отца судьба сделала кроху королевой Шотландии. Пусть не слишком богатой, раздираемой противоречиями страны, но королевой сразу и безо всяких оговорок, сомнений в законности и прочих глупостей. А потом с двенадцати лет Париж и в шестнадцать замужество за дофином французской короны. Конечно, наследник Франциск не из самых завидных мужчин, он младше своей супруги, болен и очень слаб, но он наследник. Хотя теперь уже король.

И Марии достаточно просто блистать в качестве королевы, обожаемой мужем и двором. У Елизаветы, хотя она значительно старше, нет мужа и обожания двора пока не наблюдается. Вдруг ее взяло зло. Судьбе не угодно дать ей все, как дано Марии? Возьмет сама! Первый шаг сделан, корона у нее есть, любовь своего народа завоюет, двор будет поклоняться ей, королеве Англии, а что до мужа… то без него можно прожить! Если Елизавете не выйти замуж так, как Марии, за наследника престола, или другой Марии, сестре, за короля Испании, то не стоит выходить вовсе. Заглянув в свою душу, Елизавета честно созналась, что связывать себя узами брака с тем же Филиппом Испанским ей вовсе не хочется. Но главное – ее сердце безвозвратно и надолго отдано Роберту Дадли.

И она постаралась выбросить из головы мысли о замужестве, постаравшись думать о возможной угрозе со стороны Марии Стюарт. Угроза есть и нешуточная, потому расслабляться не стоило. Что ж, пусть новая королева Франции попробует отнять у нее английскую корону, если ей мало двух других! Еще посмотрим, как получится!

Сесил был куда практичней в своих замыслах:

– Ваше Величество, в Шотландии не слишком любят Стюартов, и там много наших людей… В Эдинбурге готовы подписать от имени королевы отказ от претензий на английский трон…


Шотландией предстояло заняться вплотную, ее королева Мария Стюарт хоть и объявила о своих претензиях на английскую корону тоже, не делала ни единого движения, чтобы эти претензии поддержать делом. Тем временем сам Сесил не дремал. Мария Стюарт далеко во Франции, ее мать, тоже Мария, только де Гиз, слишком нелюбима в собственной стране, чтобы этим не воспользоваться. А еще в Шотландии есть бастард, на помощь которого стоило рассчитывать – сводный брат королевы граф Меррей.

Король Шотландии Яков V был весьма любвеобилен и плодовит, помимо законных детей от Марии де Гиз он оставил и несколько бастардов, однако дав им свое имя и вполне приличное положение. На одного из таких – Джеймса Стюарта графа Меррея, рожденного королю Маргаритой Дуглас, и рассчитывал Сесил. Оснований любить Марию де Гиз и ее пребывавшую во Франции дочь у Джеймса не было никаких, зато его самого весьма почитали шотландские лорды. Если помочь Меррею попасть на шотландский трон, он никогда не покусится на английский.

Лорды Шотландии откликнулись быстро, они согласились подписать от имени своей отсутствующей королевы договор, в котором отказывались от дурацких претензий на английскую корону. Они куда лучше Марии Стюарт, витавшей в заоблачных высях мечтаний, понимали, что герб еще не все, Лондон никогда не допустит появления на своем троне католички-француженки вместо англичанки-протестантки, особенно после костров, полыхавших при католичке-испанке Марии Тюдор.

Однако Мария Стюарт и ее юный вечно больной супруг Франциск категорически отказались подписать такой договор. Если честно, то Меррею и остальным лордам было наплевать на строптивую королеву, пусть танцует и музицирует себе во Франции, это не мешало им править Шотландией по своему усмотрению. Единственным препятствием для Меррея оставалась королева-мать Мария де Гиз, да и то недолго.


Прошло полгода после трагической гибели короля Генриха, французский двор снял траур и вернулся к увеселениям, в трауре осталась только вдовствующая королева. Но вопреки всем правилам она надела не белые, как полагалось королеве, а черные одежды, этот цвет лучше подчеркивал ее чувство горечи от утраты. Надела и уже не сняла, Екатерина Медичи носила траур по супругу всю оставшуюся жизнь, за что получила прозвище Черной королевы.

Но и Мария недолго наряжалась во что-то яркое…

Франциск вечно болен, его испорченная кровь не справлялась, и король едва мог передвигаться. Какие уж тут дети или увеселения! Лекари советовали беречься и беречься, но юному королю не хотелось отставать от своей супруги, он старался также ездить на охоту, скакать во весь опор, кричать от восторга и не знать покоя сутками. Здоровой Марии все было нипочем, а вот для хилого Франциска такая жизнь губительна. Понимала ли это Мария Стюарт? Едва ли, а если и понимала, она была слишком юна, чтобы ограничивать, по крайней мере себя. Все чаще королева уезжала на охоту одна, оставляя больного супруга маяться в ожидании в душных покоях дворца.

Вот и теперь она возвращалась после удачной охоты возбужденная, свежая, как яркий цветок, собирая восхищенные взгляды. Ей всего семнадцать, ярко светило солнце, щебетали птицы, можно было, наконец, скакать во весь опор, крича от восторга!.. И даже не хотелось снова ступать под своды дворцовых покоев, где вечно пахло притираниями, настойками и испражнениями больного короля. При одном воспоминании об этом у Марии портилось настроение, и она стремилась при любой возможности покинуть дворцовые покои.

На сей раз придворные встречали юную королеву чуть странно, сердце Марии ухнуло – определенно что-то случилось. Услышав «соболезную, Ваше Величество», Мария едва не лишилась чувств. Бросив поводья конюху, она поспешила к Франциску. С утра муж чувствовал себя неплохо, правда, лекари категорически запретили ему садиться на коня, поэтому Франциск остался дома. Неужели королю стало хуже?!

Перед самыми королевскими покоями навстречу Марии метнулась ее наперсница, тоже Мария, Флеминг:

– Ваше Величество, соболезную, королева-мать…

Договорить не успела, внутри у юной королевы взметнулась буря чувств. Что-то произошло с ненавистной Екатериной Медичи! Но почти ворвавшись в покои мужа, первой, кого она увидела, была… свекровь! А сзади доносилось окончание фразы Марии Флеминг:

– … Мария де Гиз…

Ноги у королевы подкосились. Не выдержав такого перепада, она упала на пол и разрыдалась. Умерла мать, пусть и далекая, которую девочка Мария почти не знала, но это все равно была мать. Теперь на свете у нее никого, кроме вот этого беспомощно топчущегося вокруг мальчика-короля, не осталось. И вся ее жизнь отныне зависит от его слабой, едва теплящейся жизни. Пока дышит и движется это слабое тельце, она чего-то стоит, а потом?.. Об этом потом было страшно даже задумываться.

Мария Стюарт не успела создать при французском дворе свой собственный, придуманный ею прекрасный двор, ей снова пришлось надеть траур и отменить все увеселительные мероприятия. Скорбела ли она по умершей матери? Конечно, ведь Мария де Гиз всегда была очень добра к дочери, хотя и жившей далеко. Де Гизы сплотились вокруг своей родственницы, но это дальняя родня. Кроме того, Шотландию раздирали жестокие распри, ни предусмотреть, ни остановить которые Мария де Гиз не могла, оставив в наследство своей дочери. Конечно, регентом немедленно был объявлен сводный брат Джеймс Стюарт, граф Меррей.

Но проблемы далекой родины мало волновали Марию Стюарт, ей бы с домашними французскими справиться… Франциск уже совсем редко выходил из своих покоев. Супруга страшно мучилась в душных, немилосердно пахнущих лекарствами покоях мужа, потому старалась сама сказываться больной. Жизнь цветущей молодой девушки превратилась в ад.

– Посиди со мной… Расскажи что-нибудь новенькое, – глаза супруга умоляли, а ей было так трудно и согласиться, и отказать.

– Ваше Величество, вы сегодня выглядите утомленным, не лучше вам отдохнуть?

– Я плохо спал, болит ухо…

Франциск уже понял, что Мария не станет тратить драгоценное время на вздохи у постели больного супруга. Зачем он ей, такая развалина? Но тут взыграла обида, мать права, именно он принес этой красавице корону, пусть будет добра подчиняться желаниям мужа-короля!

Видя, что Мария намерена уйти, Франциск требовательно похлопал по ложу рядом с собой:

– Сядьте, Ваше Величество, и расскажите своему супругу обо всем, чем занимались в последние дни!

Мария с изумлением посмотрела на мальчика-мужа. Ого, как заговорил! Наверняка, его настроила королева-мать. Но что она могла возразить? Послушно присела, принялась рассказывать, Франциск оживился, слушая и следя за ее губами. Все же красивая у него жена. Жаль только, что болезни не позволяют насладиться этой красотой в полной мере.

Через некоторое время королеве показалось, что супруг заснул, но стоило ей замолчать, как бледные губы шевельнулись:

– Нет, нет, говори, я слушаю. Я устал, но слышать еще могу…

С того дня это стало любимым развлечением больного Франциска, Мария приходила и подолгу сидела прямо на его постели, рассказывая и рассказывая обо всем. Очень радовалась, застав такую картину, королева-мать. Екатерина Медичи почти умилилась:

– А я все ломаю голову, куда это девалось Ваше Величество? Приятно сознавать, что королева, наконец, вспомнила о своем супруге. Думаю, ваши многочисленные поклонники простят ваше отсутствие.

Замечание матери больно задело Франциска, он и без того мучился невозможностью бывать рядом с женой повсюду. Но куда ему с перевязанной головой (ухо все не проходило)!

– Ваше Величество, лекарь сказал, что воспаление в Вашем ухе слишком затянулось, это становится опасно.

Королева-мать не упустила случая продемонстрировать свою особую заботу о сыне, не то что его ветреная жена, только и знает, что болтать. Франциску совсем не хотелось разговаривать о своих болячках в присутствии красавицы Марии, он отмахнулся:

– Ах, оставьте, ничего страшного.

Екатерина Медичи сокрушенно покачала головой:

– Мария, вы должны заставить короля подчиниться требованиям врачей и позволить осмотреть себя более внимательно. Воспаление действительно затянулось.

Марии тоже не терпелось выпроводить вон королеву-мать, она поморщилась:

– Я думаю, Его Величество способен сам принимать такие решения без нашего с вами давления.

Франциск горделиво посмотрел на мать, как бы ни любил ее, Марию он любил больше. Пожав плечами и пожелав скорейшего выздоровления, Екатерина Медичи удалилась. Она, как и все, прекрасно понимала, что жить Франциску осталось недолго, ничего, у нее есть следующий сын. Если Господу будет угодно забрать этого, королем станет маленький Карл, ее любимец, а регентшей при нем снова будет мать Екатерина Медичи, теперь уже безо всяких Диан де Пуатье! Она умела ждать и даже жертвовать.

И все же Франциску пришлось призвать лекарей. Екатерина Медичи была права, воспаление в ухе обернулось бедой.

– Ваше Величество, – непонятно к кому из двух королев обращается врач, – избавить короля от этого воспаления можно только при помощи трепанации черепа. Это не гарантирует излечения, – тут же испуганно добавил он, – но все же можно попробовать… Ждем ваших распоряжений.

– Да! – сказала в ответ Мария. Если есть хоть малейший шанс, пусть попробуют избавить короля от невыносимой боли, лишающей его последних жизненных сил.

– Нет! – громко объявила Екатерина Медичи. – Я не допущу, чтобы моего сына долбили, как колоду, причем безо всякой надежды на излечение!

Она мысленно ужаснулась, что будет, если после трепанации Франциск останется калекой?!

Лекарь внимательно посмотрел на королеву-мать и поклонился:

– Как угодно Вашему Величеству.

Долбить не стали, 6 декабря 1560 года Франциск умер. Едва успев снять траур по матери, Мария Стюарт надела его по мужу. И снова при выходе из покоев они поменялись ролями – молодая вдовствующая королева Мария пропустила вперед старшую вдову Екатерину, став второй дамой королевства после свекрови.

Согласно обычаю, все первые сорок дней траура она провела взаперти. Только новый король Карл и королева-мать могли посещать вдовствующую королеву. Все прекрасно понимали, что Екатерина не потерпит рядом оскорбившую ее невестку, Марии придется возвращаться в свою Шотландию.


Правительница

А в Англии жизнь шла своим чередом. Уильям Сесил сумел справиться с волнениями в северных графствах и шотландской проблемой (поддержка шотландских лордов, прежде всего графа Меррея, обошлась немалыми деньгами из казны, но оно того стоило). Правда, он едва не поссорился всерьез с Елизаветой, но та вовремя опомнилась. Умение признать правоту другого ради дела добавила Сесилу уважения к этой рыжеволосой красавице, и он решил не отдавать королеву Роберту Дадли.

Сама Елизавета вела себя с фаворитом весьма странно, с одной стороны, она позволяла драгоценному Роберту слишком многое, с другой – постоянно твердила, что не намерена выходить замуж, потому что считает себя замужем за Англией, а всех англичан своими детьми. Сесил, радуясь, что Дадли пока женат, постарался поднять вопрос о замужестве Елизаветы даже на заседаниях Совета. К ней действительно то и дело сватались. Началось все с бывшего родственника королевы супруга ее сестры Марии Филиппа Испанского. Все прекрасно понимали, что сама Елизавета не нужна королю Испании ни в малейшей степени, как и он ей, но этот династический брак был бы очень выгоден обоим, и монархам, и странам. Женившись и произведя на свет наследника, супруги могли дальше жить каждый сам по себе, лишь время от времени обмениваясь посланиями.

Такое положение в значительной степени развязало бы руки Елизавете в ее любви к Роберту, если бы не требование Филиппа – вернуть Англию в лоно римской церкви со всеми вытекающими последствиями. Это для Елизаветы, прекрасно помнившей костры инквизиции, было совершенно неприемлемо! И все же она вела переговоры!

Почему?! – ужасались одни. Ай да Елизавета! – восхищались другие. Пока у ее противников есть надежда связать королеву узами брака, они не сделают и шага против Англии. Искусная игра Елизаветы и раздумья по поводу будущего супруга заставляла Европу жить в напряжении, прикидывая или отвергая всевозможные союзы против ее страны. Это понимали далеко не все и не сразу. Кто не понимал, считал Елизавету просто ветреной глупой кокеткой, а кто сознавал, как Сесил, искренне восхищались.

– Но как долго вы сможете играть в эту игру, Ваше Величество? Женихи не станут вечно стоять у подножия вашего трона…

– Я не собираюсь вечно, Сесил. Лет… десяти вполне достаточно! – насмешливо блеснула глазами Елизавета.

Однако особой радости в глазах канцлера не увидела, ведь это ему, а не ей предстояло выслушивать все претензии многочисленных послов и посланников.

Королева похлопала по рукаву своего верного советчика:

– Ничего, Сесил, мы еще поморочим им головы…

– Не стоит уж слишком стараться, Ваше Величество. Может, лучше действительно выйти замуж за подходящего претендента?

– Вы знаете подходящих? Зануду Филиппа мне можно не представлять, и без вас помню. Его сын Карлос и того хуже. Эрик Шведский, говорят, не блещет умом… Кто там еще? Может, мне выйти замуж за младшего сына Екатерины Медичи? Сколько ему лет? Возраст вполне подходящий, чтобы водить его в тронный зал за ручку, подсаживать на трон и гладить по головке, если расхнычется.

Королеве весело, а Сесилу грустно. Женщина на престоле – это всегда проблемы. Нужен король, хорошо бы англичанин, но только не Дадли! Вильям Сесил думал и не мог придумать…


Филипп Испанский вышагивал из угла в угол комнаты, слегка покусывая губу в раздумье. Его действительно мало волновала смерть английской супруги, просто жалел, но не более. Да и жалеть ту, из-за которой стал посмешищем всей Европы, постепенно надоело. Любое христианское терпение способно иссякнуть от многомесячных тщетных ожиданий и игры в обожание той, которую всего лишь жалеешь. А он не ангел и не глубокий старик. Королю Испании хотелось настоящей страсти, а не сморщенных телес немолодой супруги. Как ни совестил себя Филипп, но в душе он был рад ее смерти.

Однако оставался вопрос, что делать с Англией дальше.

На престол взошла Елизавета, и это со многих точек зрения осложняло дело. Во-первых, она еретичка, никакие демонстрации тогда еще не королевы, а просто леди Елизаветы терпимости к католической вере не могли обмануть Филиппа, он слишком хорошо помнил саму младшую сестру Марии.

Кокетлива, временами даже слишком, словно единственным желанием ее было завоевать внимание и сердца всех мужчин вокруг. А то вдруг из-за записного кокетства, словно истинное лицо из-за раззолоченного веера, выглядывала совсем другая Елизавета – расчетливый и очень опытный политик, которого не обмануть никакими льстивыми словами! Из такой невозможно вытянуть никакие обещания, не удавалось получить никакой откровенный ответ, слышались только ничего не значившие витиеватые слова. А если припереть к стенке прямым вопросом, то ответ снова звучал так, что при необходимости от него всегда можно было отказаться. Иногда Филипп восхищался подобным умением уходить от ответственности, но куда чаще это умение его бесило!

Граф Фериа, отправленный в Лондон налаживать контакт между Филиппом и новой королевой, жаловался на то же. Она из тех, у кого на языке мед, а под ним лед. Королеву Елизавету невозможно заставить обсуждать хоть что-то, налагающее на нее малейшие обязательства. Немедленно следуют заверения в дружбе и понимании, что, по сути, означает вежливый отказ обсуждать неугодную ей суть дела. Граф попытался напомнить, что королева Мария назвала младшую сестру своей преемницей во многом благодаря Филиппу, об этом не мешало бы помнить. Недоговоренным осталось, что, собственно, и жизнь Елизавете была сохранена тоже ходатайством супруга королевы.

Елизавета прекрасно поняла все намеки, но что же она ответила? «Я не вижу причин быть благодарной королеве Марии за доставшуюся мне корону, потому что являюсь законной наследницей и без ее благоволения! Я имела все права на трон, и никто не мог лишить меня их!» Прочитав эти строчки, Филипп смял письмо от злости. Не будь его, эта дрянь давно была бы погребена без головы! Как он мог надеяться, что кокетливая девчонка будет благодарной?! Но это не просто неблагодарность за оставленную жизнь, ее поведение граничило с откровенным вызовом. Елизавета словно говорила: вы спасли мне жизнь и подарили возможность наследовать корону? Отнюдь, Мария просто не рискнула казнить свою неповинную сестру, не опасаясь восстания в собственной стране, с которым справиться у нее едва ли хватило бы сил. А корона мне досталась бы и без вас, я законная наследница! Казалось, эти слова витали в воздухе.

В воздухе витало еще одно – чтобы сохранить Англию под рукой римской церкви, Филипп должен жениться на молодой королеве. Ну уж нет! Жениться на этой фурии даже при том, что она не в пример моложе и привлекательней своей почившей сестры?! Но и это Филипп готов сделать ради торжества истинной веры. Заглянув в себя поглубже, испанский король был вынужден признаться, что не только забота об успехах папы римского двигала им. Где-то глубоко таилось желание подчинить себе Елизавету-женщину, познать, какова она в постели, увидеть восторг в этих голубых глазах, разметавшиеся по подушке рыжие волосы, услышать ее стон в ночи… Но Филипп загнал такое понимание поглубже, он не мог позволить себе любить эту женщину, как не должен был позволять жалеть ее сестру. Все Евины дочери даны мужчинам для их погибели и ни одна не достойна, чтобы из-за них страдать! Женщин можно брать на ложе только ради продолжения рода и ради физического здоровья, но не больше.

А уже вести с ними дела?.. Глупость!

Испанский король сделал над собой усилие и предложил свою руку младшей сестре своей бывшей супруги Марии Елизавете. Это означало признание ее прав на английский престол! Уже одним таким признанием Филипп основательно унижался и давал Елизавете надежду быть признанной всеми остальными странами римской церкви. Казалось, английская самозванка должна быть счастлива, вместе со всемогущим супругом она получала признание законности своего пребывания на троне, чего же еще?!

Немного погодя не один Фериа, но и сменивший его посол Испании в Лондоне Ди Куадро скрипел зубами – английская кокетка отказала испанскому королю, вежливо, с улыбкой, но отказала! Якобы она даже не мечтала о замужестве и не надеялась так скоро пойти к венцу! И это женщина, которой впору зваться старой девой! Она не мечтала… Каждому ясно, о чем она мечтает – быть заваленной на ложе ее драгоценным Робертом Дадли! Держит этого хлыща рядом словно комнатную собачку, не позволяя ему и глаз скосить на кого-либо другого. И это при том, что Дадли женат. Поистине, Елизавета дочь Анны Болейн и удалась в мать!

Но как бы ни злился испанский король, он вынужден был признать, что Елизавета Тюдор довольно ловко пользуется своим статусом королевы-девственницы, став самой желанной невестой Европы. К ней немедленно выстроилась очередь из желающих предложить руку. И кокетка принялась водить за нос самых знатных женихов, ловко играя в свою собственную игру.

И тут к английской невесте на выданье добавилась шотландская. Юная вдова Франциска была явно неугодна вдовствующей королеве и в отличие от своей английской кузины вышла бы замуж с удовольствием, как только позволят приличия. А пока ей пришлось возвращаться в родные пенаты. Между двумя кузинами состоялась первая стычка.

– Ваше Величество, – Сесил был заметно задумчив. К чему бы это? – Шотландская королева желает вернуться в Эдинбург через английские воды.

– Она уведомляет меня или просит разрешения проехать? – мгновенно сообразила Елизавета.

Канцлер даже улыбнулся такой скорости мышления, ученица явно демонстрировала успехи.

– Уведомляет, но в вопросительном тоне.

– Ни за что! Пусть сначала подпишет Эдинбургский договор! Не хватает присутствия на моей земле претендентки на мою корону! Ишь ты, она уведомляет… Давно ли объявляла себя хозяйкой Англии, а как прижали хвост в Париже, стала просить? Шиш ей!

Сесил едва сдержал улыбку, но не из-за ругательства королевы, а из-за того, что Елизавета интуитивно делала то, что он считал нужным. Едва ли сама Мария торопится в родную Шотландию, агенты Уолсингема докладывали, что молодая вдова всячески затягивает свое возвращение, изыскивая предлоги для этого. Таким предлогом могло быть и требование королевы Елизаветы. Почему?

– Сесил, чем дольше дела шотландской короны останутся неустроенными, тем лучше для нас.

– Думаю, и для нее тоже, Ваше Величество.

– Чего она ждет? Не хочется уезжать из Парижа? Боится, что двор и многочисленные льстивые поклонники быстро забудут, как только исчезнет с глаз? Интересно, поедет ли кто-то из ее бардов в Эдинбург или они предпочтут восхищаться издали и по памяти?

Сесила поразил сарказм в голосе и словах королевы. Но, по сути, Елизавета была права.

– Думаю, королева Мария просто ждет предложений руки.

Ответом был изумленный взгляд.

– Кому нужна ее Шотландия с долгами?

Хотелось возразить, что долги не у одной Шотландии, но сказал другое:

– Шотландия нужна только по двум причинам: она граничит с Англией, и ее королева претендует на английский престол…

Сказал и сам ужаснулся. Бледное лицо Елизаветы пошло красными пятнами, скулы сжались так, что выступили желваки, ногти красивых пальцев впились в ладони.

– Ваше Величество, вы зря так переживаете, претендовать можно хоть на царствие небесное, это вовсе не значит, что его можно достичь из одного желания.

Елизавета рассмеялась злым нервным смехом:

– Пусть претендует! Кто может посватать шотландскую королеву?

Сесил поразился быстрому изменению тона своей королевы, ай да Елизавета, несдержанна, но как быстро умеет брать себя в руки! Пожал плечами:

– Тот же Филипп Испанский… Его сын Карлос, Эрих Шведский, все, кому вы уже успели отказать…

Эти слова можно было воспринять как лесть, но это была правда.

Елизавета чуть подумала, походив по комнате, Сесил уже знал, что в такие моменты ей лучше не мешать. Изящный веер, который она держала в тонкой, красивой руке, тоже ходил ходуном, это означало серьезные раздумья. Наконец королева произнесла:

– Сесил… а что если обещать назвать ее своей наследницей?

– Зачем?!

– При условии, что она будет во всем со мной советоваться…

– Едва ли Мария Стюарт согласится на это.

– А я объявлю, что любой, кто посватается к ней без моего на то согласия, станет моим врагом!

Первой мыслью Сесила было, что это глупость, но позже, подумав, он решил, что столь хитрый ход против женщины могла придумать только другая женщина. Предстояла интересная борьба кузин. Канцлер почувствовал, что если только Мария Стюарт не выйдет срочно за кого-нибудь замуж, полностью подчинив супругу свою волю, то им с Уолсингемом придется изрядно попотеть, обеспечивая нешуточное противостояние королев. Ну что ж, они готовы. А в самой Шотландии поможет сводный брат Марии граф Меррей.

Если бы только Уильям Сесил подозревал, как надолго растянется это противостояние, в какие нешуточные коллизии выльется и, главное, чем закончится, может, он и отсоветовал бы королеве обращать серьезное внимание на свою шотландскую кузину? Но никто не знает будущего, а если бы знали, то большинство провело жизнь на диване, не занимаясь ничем. Правда, Уильям Сесил был не из таких, канцлер из породы людей, кто сам делает и свою жизнь, и жизнь окружающих, и даже жизнь государств, Елизавете очень повезло встретить такого человека на своем пути, едва ли молодая королева так блестяще справилась бы со своей задачей без его помощи.

А тогда договорить им не дали, принесли срочное известие. Как и следовало ожидать, королева Шотландии Мария Стюарт категорически отказалась подчиниться требованию английской королевы, что и высказала в весьма резких выражениях английскому посланнику. Трокмортон передал слова Марии Стюарт: «Я в крайней на себя досаде, надо же было мне так забыться – просить вашу повелительницу об услуге, в которой я, в сущности, не нуждаюсь… Когда б мои приготовления не подвинулись так далеко, быть может, недружественное поведение вашей августейшей госпожи и помешало б моей поездке. Однако теперь я полна решимости отважиться на задуманное, к чему бы это ни привело…» Посол увиливал от ответа, объясняя все исключительно недоразумениями и старательно напоминая о ситуации с гербом.

Марии пришлось объяснять свое поведение нажимом почившего свекра и опровергать намерение захватить английский престол. Но когда английский посланник Трокмортон, чтобы снять все вопросы, настоятельно попросил ее просто подписать Эдинбургский договор, уже Мария начала увиливать от ответа, мотивируя тысячу отсрочек желанием посоветоваться со своим парламентом, с шотландскими лордами… О чем советоваться, ведь именно парламент и лорды этот договор заключили, значит, их мнение не вызывает вопросов? Снова начались увертки и ложь. В ответ и английский посланник умело избежал любых обещаний от имени своей королевы.

– Сесил, она выдала себя с головой! Ей мало Шотландии, ей нужна Англия! Англия нужна шотландской королеве-католичке! И все же мы дадим ей разрешение, теперь, когда она явственно показала свое ко мне отношение, она может плыть в свою Шотландию. – Королева фыркнула. – Как только ее попросту вытурят из Франции!

Елизавета была права. Как ни оттягивала свой отъезд Мария Стюарт, ее нервные метания окончательно надоели бывшей свекрови, и та вежливо, но твердо потребовала отбыть восвояси. Екатерине Медичи хватало и своих проблем, чтобы вникать в неприятности ненавистной бывшей невестки. Любимый поэт Марии Ронсар только стенал в своих стихах, но за музой на туманный остров не последовал. Как не последовали и все те, кто неизменно восхищался ее талантами и красотой, ее обаянием. Дворяне клялись в вечной преданности, но только на расстоянии, а королева прекрасно понимала, что, как только паруса ее кораблей скроются из вида, большинство забудет все эти клятвы. Мария Стюарт осталась со своими проблемами в одиночестве.

Послы доносили своим монархам, сколь непривычно ведет себя молодая королева. Нет, в отношении танцев или развлечений она, как и любая другая женщина, весьма активна. Но активна и во всем другом! Королева Елизавета вставала рано, так рано, что в восемь утра ее можно было застать уже в парке на прогулке, а ведь до того она успевала помолиться, уделить некоторое внимание срочным государственным делам и позавтракать. Это не считая немалой траты времени на одевание и прическу.

Щедро подкупленные послами повара и горничные не делали секрета из рациона королевы и ее мелких привычек. Знать бы им еще, что Елизавета сама по совету того же Сесила разрешила рассказывать определенные сведения. Лучше пусть ее горничные получают доплату от испанского посла за то, что она скрывать не намерена, чем клянчат повышение платы у нее. Так интерес других держав к ее персоне и мелким привычкам помогал меньше тратить на содержание собственного двора!

Повара сообщали, что королева питается трижды в день, на завтрак у нее обычно белый хлеб, эль, пиво, вино и хорошая похлебка, сваренная из баранины на косточке. Позже эти сведения, распространившись и в народе, вызвали волну умиления – королева ест, как простая женщина! Она наша!

Сама Елизавета была весьма умеренна в еде и питье, предпочитая эль и пиво вину, мало ела и мало пила. Но для своих многочисленных фрейлин ежедневно накрывала богатый стол. Агенты доносили Филиппу Испанскому, что королевский обед обычно состоит из двух блюд. На первое предлагались на выбор говядина, баранина, телятина, лебеди, гуси, каплуны, кролики, фрукты, сладкий крем из яиц и молока, оладьи, хлеб. На второе – мясо ягненка или козленка, фазанов, петухов, цыплят, голубей, жаворонков, фруктовые пироги, оладьи, масло. На ужин, тоже из двух блюд, снова подавалось мясо в самых разных вариантах, морская рыба и множество напитков. И снова королева весьма умеренно пила и ела, предпочитая больше развлекаться…

Елизавета очень любила музыку и танцы. Возможность «попрыгать» для нее была часто важнее серьезных дел, но со временем королева умудрилась объединить то и другое, и во время придворных развлечений часто решались очень серьезные дела. Ее советники были и ее придворными, умение танцевать, играть на музыкальном инструменте или слагать стихи ценились наравне с государственным мышлением. Елизавета справедливо полагала, что одно другому не мешает.

За картами или партией в шахматы можно решить серьезный вопрос не хуже, чем на заседании, а в танце между делом вполне позволительно посоветоваться по важному государственному вопросу, если таковой не составляет государственную тайну. Удивительно, но рыжеволосой королеве это удавалось, зато придворные чувствовали себя причастными к большой политике, так же как народ к королевской жизни из-за ее многочисленных поездок. Сознание, что Ее Величество посоветовалась с ним пусть и по пустяковому вопросу, поднимало придворного на невиданную высоту и добавляло ему веса в собственных глазах, таким образом крепче привязывая к собственной монархине.

Так маленькие женские хитрости королева вносила в «мужское дело» правления страной. И все же у нее имелся один, как считали все, недостаток, сводящий на нет многие усилия ее пропаганды. Елизавета была влюблена со всей страстью недюжинной натуры, и это сильно осложняло жизнь ее советникам.

Первые годы правления Елизаветы были для Сесила невыносимо тяжелыми, не раз он обдумывал мысль оставить свой пост и удалиться в имение. Влюбленная королева это прежде всего влюбленная женщина, какой бы она ни была умницей, ведет себя не лучше большинства глупышек. И Елизавета тоже.

Сесил с досадой наблюдал, как одно лишь появление Роберта Дадли превращало королеву в послушную игрушку возлюбленного. Она ревновала его к каждому взгляду, брошенному на другую, к каждому взгляду, брошенному на него самого. И невыносимо глупела…

Елизавета и сама чувствовала зависимость от Дадли, но поделать с собой ничего не могла. В глубине души она страстно желала, чтобы однажды Роберт переступил ту незримую черту, которая была проведена между ними. Он самый лучший, самый красивый, самый… все эпитеты со словом «самый» подходили Роберту Дадли! К тому же Дадли умел пользоваться своей привлекательностью.

Первое время удавалось справляться… Сам Роберт Дадли был столь же разумен, как и молодая королева, он строго соблюдал границы дозволенного. Но как долго двое молодых влюбленных, ежедневно находясь рядом по много часов, могли сдерживаться?

Лорд Дадли задержался в королевских покоях позже приличного… Елизавета уже отправила спать даже всех камеристок, оставалась только верная Кэтрин Эшли, стоящая на страже своей хозяйки.

У Елизаветы очень красивые руки с тонкими прямыми пальцами, прекрасной формы ногти и узкое запястье. Роберт взял ее руку в свою, принялся поглаживать пальчик за пальчиком, потом целовать… сначала мизинчик… безымянный… добрался до ладошки, прижал руку к щеке… У королевы по спине давно бежали мурашки, хотелось забыть все, броситься в его объятия, и только остатки сознания удерживали ее от этого шага. А губы Роберта продолжили путешествие вверх по руке…

– Бесс…

Елизавета почувствовала, как все внутри заливает горячая волна желания. Ей достаточно произнести в ответ: «Роберт», – и он сломал бы любые преграды! Она хотела его, безумно хотела этого мужчину, даже зная о его супруге! Елизавета была готова на все, не задумываясь о возможных последствиях. И вдруг… где-то кашлянула Кэтрин, и королева словно очнулась. Она вспомнила о другой такой же волне, едва не сломавшей однажды ей жизнь!

Дадли остановил вскочившую Елизавету. Его руки крепко сжимали ее плечи, а усы мягко щекотали шею.

– Бесс, чего вы боитесь? Я люблю вас!

А она действительно испугалась, испугалась того, что не сможет остановиться и снова повторит роковую ошибку, которая едва не стоила ей жизни. Это у короля могут рождаться незаконные дети, королевам такое не позволено!

Он все понял, отпустил ее и направился к двери. Пока за Робертом не закрылась дверь, Елизавета стояла, вцепившись зубами в собственную руку, чтобы не разрыдаться. Но стоило его шагам раздаться по коридору прочь от королевских покоев, как королева вдруг бросилась следом! И натолкнулась на Кэтрин, загородившую собой дверь:

– Нет, Ваше Величество!

– Пусти, как ты смеешь?!

– Смею! Потому я уже однажды…

Елизавета разрыдалась, уткнувшись ей в плечо. Конечно, Кэтрин права, нельзя так рисковать всем из-за мимолетной страсти. Только страсть эта не мимолетная, она останется с королевой на всю жизнь. И Роберт Дадли останется рядом с ней на всю жизнь. Старая гадалка была права, королеве всю жизнь нужно будет делать выбор между любовью и властью, и всю жизнь она будет выбирать власть…

Кэтрин гладила волосы своей хозяйки, которая лежала, положив голову ей на колени, и уговаривала:

– Ваше Величество, не рискуйте. Потерпите немного, лорд Дадли разведется со своей супругой, и вы сможете пожениться. Тогда обнимайтесь сколько угодно… – Рыдания Елизаветы стали тише. – Лорд сильный мужчина, у вас будет много резвых детишек…

– Но это значит, я много раз буду беременной?

– А что поделаешь? Чтобы рожать детей, приходится быть беременной, другого не дано, – рассмеялась Кэтрин. – Все королевы бывали в таком положении.

– И умирали при родах!

– Господь с вами, голубка моя! Вас минет эта участь! К тому же у вас будет надежный защитник, который на время возьмет все заботы на себя…

Елизавета вдруг задумалась:

– Кэт… как тебе кажется, Роберт действительно любит меня или ему нужна корона? Ведь он действительно любит меня саму?

Кэтрин не могла в этом поклясться, но согласилась:

– Конечно, Ваше Величество.

Кэт права, им с Робертом нужно подождать, пока он разведется. Но Елизавета грустно покачала головой:

– Кэт, они никогда не согласятся на мой брак с Робертом! Никогда! Сесилу, Норфолку, Пемброку… всем им нужно, чтобы я вышла за короля или наследника престола.

– Ничего, Ваше Величество, вода камень точит. И лорды поймут вашу любовь, поверьте, они тоже люди… Только нужно, чтобы лорд Дадли развелся без скандала.

Как в воду глядела! Как раз этого и не получилось, вернее, получилось, но совсем не так, как нужно.

– Роберт, почему вы не представите свою супругу? Я никогда ее не видела. Почему вы держите красивую женщину вдали от двора и моих взглядов? Я не кусаюсь…

«Едва ли», – подумал Дадли, а вслух ответил:

– Эми Робсарт серьезно больна, но вы ее видели, Ваше Величество. Моя супруга присутствовала, когда вы изволили объявить меня рыцарем ордена Подвязки.

– Да? – делано пожала плечами королева. – В таком случае, она весьма непримечательная особа, потому что я ее не заметила. А ведь я примечаю каждую красивую женщину.

«Что есть, то есть», – снова мысленно согласился Дадли.

– Чем больна ваша супруга?

Роберт сказал о болезни Эми просто так, но нечаянно оказался прав, бедолага действительно умирала от рака груди, но еще больше от тоски по своему неверному красавцу мужу. Пока Дадли развлекался и развлекал королеву, Эми Робсарт таяла на глазах от всего сразу – болезни, тоски, одиночества…

Никто так и не узнал правду о том, что произошло 8 сентября 1560 года в Камнор-Плейс. Эми Дадли почему-то отправила всех слуг на ярмарку, оставшись только с верной ей горничной, но и ту отослала по делу. Утром Эми нашли упавшей с лестницы со свернутой шеей. Что это было – убийство, самоубийство или просто его величество случай?

Когда известие об этом пришло в Гринвич, где развлекалась королева в обществе, конечно же, Роберта Дадли в том числе, Елизавета в ужасе замерла. Ее любимый Роберт всячески рвался к власти, на пути стояла только несчастная Эми. Если верно то, что он недавно сказал о болезни супруги, то к чему ее убивать? С другой стороны, Елизавета почувствовала, что в глубине души испытывает даже восторг из-за того, что ради нее возлюбленный способен на такие безумства!

Королева не помнила Эми и не задумывалась о самой женщине, однако она быстро поняла, что смерть жены Дадли немедленно свяжут с их именами. Этого еще не хватало! Что за нелепость, не могла умереть достойно в своей постели, надо было свалиться с лестницы, как раз тогда, когда Елизавета готова дать согласие на брак с Робертом Дадли! Весь двор замер в ожидании.

Первым пришел в себя Сесил. Появилась блестящая возможность если не свалить совсем, то значительно ослабить зарвавшегося Роберта Дадли. Только бы у Елизаветы хватило ума не бросаться к нему в объятия какое-то время! Теперь Дадли свободен и может снова жениться, но такой брак навсегда испортил бы репутацию королевы. Чтобы удержать ее от поспешного необдуманного, но давно желанного шага, нужно на время изолировать от зарвавшегося конюшего. Ничего, лошади королевы потерпят…

Сесил посоветовал своей монархине:

– Ваше Величество, появились весьма неприятные для сэра Дадли слухи. Чтобы их рассеять, нужно немедленно назначить строгое расследование.

– Хотите утопить Дадли?

– Господь с вами, Ваше Величество! Если Роберт Дадли невиновен, то ему не стоит бояться. Напротив, в его интересах очиститься от любых подозрений. Слухами полнятся уже не только Виндзор или Уайт-холл, в народе откровенно шепчутся о вас с Дадли. Если не назначить расследование, никто не поверит в его невиновность и вашу непричастность.

Такое мог сказать прямо в глаза только Сесил, никто другой не рискнул бы. Глаза Елизавета заблестели бешенством, канцлер уже приготовился к взрыву гнева, но она тут же взяла себя в руки. Сесил озвучил то, что королева думала и сама. Умная женщина прекрасно понимала, что смерть так мешавшей их браку женщины, смерть неожиданную и нелепую, немедленно свяжут с их именами. Королева столько времени демонстрировала всем, что Роберт принадлежит ей, и только ей, что теперь они повязаны одной ниточкой. Не станешь же всем объяснять, что они даже не любовники, а демонстрация была нужна только для того, чтобы ни одна не посмела покуситься на ее дорогого Роберта!

Елизавета почувствовала себя загнанной в ловушку.

– А… если не будет доказана невиновность?..

Голос Сесила стал глухим:

– В таком случае, Ваше Величество, находиться рядом с этим человеком небезопасно…

– Вы можете обещать, что расследование будет беспристрастным?

– Я не буду иметь к этому никакого отношения.

И вдруг ее осенила страшная мысль, Елизавета резко повернулась к Сесилу, впилась взглядом в его лицо:

– А… не ваших ли это рук дело?

Тонкое, умное лицо канцлера вытянулось и тут же превратилось в маску, всегда чуть вопросительный взгляд его больших глаз стал жестким, губы чуть дрогнули даже не обиженно, а слегка презрительно. Сесил выпрямился, склонил голову и произнес бесстрастным голосом:

– Тем более вам лучше провести расследование. Но полагаю, Ваше Величество, мне стоит подать в отставку. Прошу принять ее.

Елизавета испугалась, по-настоящему испугалась! Она ни в коей мере не желала обидеть Сесила, он слишком дорог и нужен ей, королева уважала своего канцлера и не могла представить завтрашний день без этого умницы.

– Сесил, нет! Уильям, простите глупость, которую я произнесла, я не в себе!

Сесил все также молча поклонился:

– Позвольте мне удалиться, Ваше Величество.

– Нет, нет, нет! Пока не услышу, что вы забыли о той глупости, что я сказала, я вас не отпущу!

– Я дождусь окончания расследования, Ваше Величество, и тогда вернусь к этой просьбе.

– Уильям, вы нужны мне, по-настоящему нужны. Вы единственный, на кого я могу положиться в этом рассаднике льстецов и лгунов!

Сесил ушел, а Елизавета еще долго размышляла, но не о попавшем в перипетию Роберте Дадли, а об Уильяме Сесиле. Как она могла оскорбить подозрением того, кто, по сути, спас ей жизнь? И теперь он спасет ее репутацию. Канцлер прав, нет ничего убийственней, чем позволить связать имя королевы с убийством женщины, мешающей ей сочетаться с любовником браком. На всякий роток не накинешь платок, никто не поверит в непричастность любовников к этой гибели.

А если бы Эми Робсарт не свернула себе шею на лестнице в старом доме в Камнор-Плейс, а просто тихо умерла через пару месяцев? Елизавета честно ответила себе, что вышла бы замуж за Роберта Дадли. И сделала его королем? Конечно, Роберт вполне подходит для этой роли. А дальше? Родила пяток детишек, будучи то и дело беременной, страшно ревновала бы мужа к каждому его вольному взгляду… И так уже посмеиваются над ее влюбленностью.

И тут она отчетливо увидела себя со стороны: вцепившаяся в своего Роберта женщина, ревнующая его ко всем подряд, готовая выполнять если не любую прихоть, то любое его желание. Господи, как она, должно быть, смешна! Елизавета живо представила, как посмеиваются над своей королевой за глаза придворные. Но как заставить себя не искать общества Дадли каждую минуту, если так хочется его видеть, если сердце рвется к нему?! Как можно не подчиниться этому вкрадчивому теплому голосу, этим рукам, этим глазам?.. Ей и так неимоверных усилий стоило не переступить ту последнюю грань, что сделала бы их любовниками физически, мысленно Елизавета давно отдалась Дадли.

Она готова была принести в жертву свои женские амбиции, растаять в руках любимого, но никогда не задумывалась, что придется пожертвовать еще и возможностью править. Дадли станет королем, а она при нем королевой? Мгновенно всплыли в памяти отец, Сеймур, Филипп. И Елизавета вдруг поняла, что не хочет быть просто королевой при короле, она хочет быть королевой сама по себе! А Роберт? Ему предстояло оправдаться в обвинениях.


Сам Роберт Дадли вошел к королеве, как всегда, без разрешения и предупреждения. Глаза его горели:

– Бесс, они собираются провести расследование смерти Эми! И утверждают, что я должен оправдаться в непричастности к нему!

И Елизавета решилась, она уставилась в лицо возлюбленного так же, как недавно смотрела на Сесила:

– А вы непричастны?

Всего на мгновение его глаза дрогнули, и этот миг объяснил королеве все, что она хотела знать. Елизавета ужаснулась своему пониманию, ее глаза тоже дрогнули. Роберт уже пришел в себя и воспользовался растерянностью королевы, он схватил ее в объятия, горячо зашептал:

– Ради обладания тобой я готов на все, Бесс! Давай немедленно поженимся, и все заткнутся!

Она растерялась:

– Но, Роберт… ты едва овдовел…

– Наплевать! Ты же дочь своего отца, король Генрих никогда не считался ни с чьим мнением, поступай так же! – Почувствовав ее сомнения, он стал более настойчив. Его руки горячо стискивали грудь королевы, губы покрывали поцелуями ее шею, отыскивая местечки, которые особо ее возбуждали, а в голову одновременно впечатывались слова: – Перестань обращать внимания на чьи-то разговоры, иначе они никогда не позволят тебе сделать меня королем.

И тут Елизавета очнулась. Он не оправдывался, не отрицал свою вину, он не думал о ее репутации, ему было безразлично все, кроме возможности надеть корону! Неожиданно холодно отстранившись, королева произнесла:

– Сэр Дадли, все же вам придется покинуть двор на то время, пока будет идти расследование. Если по его окончании вашей вины не найдут, вы вернетесь.

На мгновение он замер, потом резко выпрямился, насмешливо блеснув глазами:

– А если найдут?

Никто не знал, чего стоило Елизавете ответить:

– Понесете заслуженное наказание.

Дадли поклонился:

– Я невиновен, Ваше Величество, надеюсь, это докажут. И всегда буду любить Вас, Бесс, до конца своей жизни, куда бы Вы меня ни сослали.

Едва за Робертом закрылась дверь, Елизавета упала в кресло, заливаясь слезами. Из-за тяжелой портьеры к ней метнулась верная Кэтрин:

– Ваше Величество, если сэр Дадли действительно невиноват, ему нечего бояться. Но Вы правильно сделали, Ваше Величество!

– Но он хочет стать королем…

– А как же иначе?

– А я хочу быть королевой!

Кэт чуть растерялась, у нее не было хваткого государственного ума Сесила, не было и цепкого женского, как у самой Елизаветы.

– Это мешает?

– Конечно, – звучно шмыгнула носом королева. – Став королем, он будет первым, а я второй!

О, Господи, о чем она сейчас думает?! Любовник под подозрением в убийстве, она сама тоже как его если не пособница, то единомышленница, а королева страдает, что может стать второй при первом!

А Елизавета действительно попала в одну из самых своих сложных жизненных ситуаций. Даже сидя в Тауэре в ожидании смерти, она сомневалась меньше. Теперь ей предстояло решить, что для нее важнее – любовь или власть. Королева вдруг отчетливо поняла, что гордость и стремление к власти, поднявшие семью Дадли до самого трона Англии, так нравившееся ей его ощущение себя господином всех людей вокруг, станут непреодолимой преградой между ней и Робертом. Он хочет властвовать над всеми и над ней в том числе? Но совершенно не думает о том, что этого же желает и она, только для себя! Елизавета никому не могла позволить стать властелином над ней самой, иначе это была бы не она!

И пока не видела, как можно сделать Роберта Дадли своим мужем, не потеряв при этом трон для себя лично. То жалкое подобие власти, которое ей осталось бы, стань он королем, Елизавету не устраивало. Ситуация была неразрешимой. Как истинная женщина королева все же нашла единственно возможный выход – ждать.


– Сэр Уильям, я знаю, что начато расследование смерти моей супруги и хотел бы знать, как оно продвигается.

В ответ Сесил лишь чуть пожал плечами. В его глазах всегда одно и то же выражение: немой вопрос, скорбь по поводу несовершенства мира и налет насмешки. Чтобы понять, о чем он думает, нужно очень внимательно следить за малейшим изменением этого выражения, чего в возбужденном состоянии Дадли сделать, конечно, не мог. Он упустил мелькнувшую злость, зато обратил внимание на насмешку и, не выдержав, пошел в наступление:

– Надеетесь утопить меня, Сесил?! Вы ничего не накопаете против меня в этом деле. Улик нет.

Чтобы Дадли не успел наговорить лишнего, канцлер чуть поднял руку:

– Вы обратились не по адресу, Дадли. Это дело ведет Уолсингем, я не имею к нему никакого отношения. Сможете оправдаться, ваше дело, но прошу запомнить: королеву я вам никогда не отдам. Не для того я столько раз вытаскивал ее из бед, чтобы подарить вам!

– Еще посмотрим!

Глядя вслед почти выбежавшему Роберту Дадли, Сесил вздохнул. Этот хлыщ примчался к Елизавете в Хэтфилд, когда стало ясно, что она может стать следующей королевой. А когда ее надо было почти вытаскивать из петли, убеждая Филиппа сохранить жизнь сестре супруги? Или спасать от папаши Роберта герцога Нортумберлендского? А еще раньше, когда она бездумно влипла в неприятности с Сеймуром? Кэтрин примчалась тогда без памяти: «Сэр, ее высылают куда-то!» Кэт молодец, ни словом, ни взглядом не выдала его участие, правда, он постарался оградить женщину от любых ненужных знаний. Зачем столько раз и столько лет Сесил спасал эту рыжую? Словно чувствовал в ней ту самую силу, которая сможет вознести Англию на должную ей высоту. И Сесил был готов стеной встать, защищая созданную им королеву от Роберта Дадли.

На время расследования Роберт Дадли удалился от двора в свое имение. Тщательно проведенное следствие не нашло никаких признаков его виновности, хотя все равно смерть оставалась весьма непонятной. Эми похоронили, ни Роберт, ни королева при погребении не присутствовали. Несчастная Эми Робсарт прожила тихую, незаметную жизнь и стала известной только после смерти потому, что ею бросила тень на двух могущественных людей Англии.

Скорее всего именно тогда Елизавета и утвердилась в решении не выходить замуж вообще. До этого, возможно, была просто игра, а осознав, что стать супругой любимого человека она все равно не сможет, предпочла не выходить вообще. Но играть в сватовство не прекратила, она еще долго щипала нервы своим возможным согласием претендующим на ее руку. Такие сцены не только доставляли удовольствие их величеству, но и приносили немалую пользу, не позволяя заключать союзы против Англии в надежде заполучить ее трон.

Хотя желающих посвататься с каждым годом становилось все меньше.

Первым прекратил свои попытки Филипп Испанский. Он счел унизительным долго ждать решения колеблющейся Елизаветы и вынудил ее дать ясный ответ. Получив отказ, король не стал долго переживать, посватавшись к дочери Екатерины Медичи Елизавете Валуа. Английская королева не слишком расстроилась, но выговорила новому испанскому послу Альваро ди Квадро:

– Еще твердят о женском непостоянстве! Насколько же непостоянен ваш король?!

Ди Квардо обомлел, не сразу сообразив, что ответить, а королева продолжила с истинно женской непоследовательностью:

– Неужели Филипп не мог подождать несколько месяцев?! Вдруг я бы передумала? – Поднявшись из большого кресла, она прошлась по залу и слегка стукнула посла веером: – Теперь пусть пеняет на себя! Он будет женат всего лишь на французской принцессе, когда мог быть мужем королевы Англии!

Испанец не сдержался, чтобы не напомнить, что таковым Филипп Испанский уже был.

Елизавета скорчила презрительную гримасу:

– Этот брак был недоразумением…

– Для кого?

– Для всех!

Посол решил перевести все в шутливый диалог:

– Как долго нужно было ждать королю Испании, чтобы вы передумали?

– Не зна-аю… – почти томно протянула Елизавета. – Разве можно торопить женщину в таких вопросах?

Нет, в том, что касалось пустых разговоров, ее не переговоришь!

А Сесил мысленно обзывал свою королеву чертовой бабой. Мало того, что отказала испанцу, так еще и дразнит его! Отказу канцлер был рад, но как можно радоваться браку испанского короля и французской принцессы?! Это означало объединение двух сильнейших противников Англии.

Услышав стенания Сесила по этому поводу, королева слегка пожала плечами:

– Найдите способ и вы заключить договор с Францией!

Вот так просто, словно подобные договора заключаются по мановению руки английской королевы! Сесил только вздохнул: даже самая умная баба на престоле все равно баба.

Лорд Пемброк принес королеве весьма своеобразный подарок. Ей дарили много и с удовольствием, особенно то, что касалось нарядов и изящных безделушек, до которых Елизавета была великой охотницей. Вкус у нее действительно был отменным, потому безо всяких усилий королева стала законодательницей моды при дворе, причем она не только повторяла на свой лад присланные из Франции или Испании образцы, но и переделывала их до неузнаваемости. Работы у швеи и шелковниц королевы всегда было невпроворот.

Одной из очень понравившихся Елизавете придумок ее шелковницы были шелковые чулки вместо панталон. Королева полдня вертелась перед зеркалом, напрочь отказавшись заниматься даже срочными делами, и разглядывала свои стройные ножки в этих чулках.

– Обидно, что никому их не видно из-под платья!

Фрейлины натянуто рассмеялись, королева обернулась к ним:

– Что вы глупо хихикаете? Конечно, жаль, что такую стройную ножку нельзя выставить напоказ! У мужчин они куда более кривые и косолапые, но им позволительно демонстрировать свое уродство. Единственный человек, у которого были великолепные икры – мой отец король Генрих! – Чуть подумав, она добавила: – Еще приличные ноги у лорда Дадли.

Дамы скромно отвели глаза, будто никогда не обращали внимания на лодыжки Роберта Дадли. Елизавета расценила это как несогласие и возмутилась:

– Леди Леттис, что вы ухмыляетесь? Я неправа?

– Правы, как всегда, Ваше Величество.

Елизавета фыркнула:

– Когда это вы успели рассмотреть стройные лодыжки лорда Дадли?

Леттис Ноллис, которой очень нравился Роберт Дадли, почувствовав, что попалась в ловушку, покраснела до корней волос и забормотала, что она ничего не видела, но полагает, что если Ее Величество так говорит, значит, так и есть.

Ответом был смех королевы. На счастье Леттис, Елизавета пребывала в прекрасном расположении духа.

В этот раз Пемброку пришлось довольно долго ожидать, наблюдая невозможную сцену: королева принялась советовать своей фрейлине молоденькой Мэри, как вывести веснушки, щедро усыпавшие ее симпатичное личико каждый год. Наконец, она от слов перешла к делу:

– Подите сюда! Кэтрин припасла средство, которое поможет вам избавиться от этой гадости!

Кэтрин Эшли действительно принесла какую-то резко пахнущую мазь. Но сначала она попыталась обратить внимание своей хозяйки на стоявшего в ожидании пока ему позволят сказать Пемброка. Елизавета, указав жестом бедной Мэри куда ей следует сесть, чтобы начать экзекуцию, обернулась к лорду:

– Ах, простите, милорд, все дамские дела, все дела… Вам, мужчинам, проще, вам не нужно столько ухищрений, чтобы быть красавцами…

Лорд Пемброк, как истинный джентльмен, не упустил возможность сделать даме комплимент:

– Ваше Величество, Вам и вовсе не нужно никаких ухищрений!

– Вы великий льстец, но мне приятно. Не выдавайте мужчинам увиденных здесь секретов. Хотя, я думаю, вам не стоит смотреть, как мы будем выводить противные веснушки с очаровательного носика Мэри. Вы что-то хотели сказать?

– Ваше Величество, разбирая вещи вашего батюшки короля Генриха, я наткнулся на примечательную вещицу. Думаю, вам она дорога, потому принес.

Пемброк протянул королеве какую-то книгу в вышитом переплете. Елизавета с первого взгляда поняла, что это. Еще девочкой она вышила отцу в подарок на Рождество переплет для молитвенника. Буквы монограммы переплетались в замысловатом узоре, ткань была довольно потертой. Это означало, что отец часто пользовался подарком дочери…

Пемброк мог быть доволен своей выдумкой – Елизавета расчувствовалась настолько, что на глазах у нее выступили слезы. Сразу вспомнилось детство, это была счастливая пора, когда она ощущала любовь отца, верила в то, что жизнь впереди усыпана только розами, причем без шипов, когда не хотелось думать ни о чем дурном или тяжелом.

Королева благоговейно поцеловала переплет и прижала к груди, прошептав:

– Отец, как часто мне тебя не хватает…

Протянув руку для поцелуя, она второй рукой все еще держала молитвенник прижатым к сердцу.

Но стоило довольному Пемброку удалиться, как все вернулось на свои места. Положив молитвенник на столик у своего кресла, Елизавета вспомнила о веснушках бедолаги Мэри.

Она деловито повернула голову девушки за подбородок в одну, потом в другую сторону и распорядилась:

– Кэтрин, давайте!

На тонкую палочку была намотана мягкая пакля, королева лично подхватила ее кончиком мазь и, скомандовав: «Закройте глаза, голубушка, будет щипать!» – принялась тыкать в наиболее крупные веснушки. Видно, было очень больно, потому что девушка заерзала, не решаясь подать голос, а из ее глаз невольно потекли слезы.

Но слезы потекли и у Елизаветы, запах скипидара от мази был слишком силен. Пока они рыдали, Кэтрин успела подать склянку со сливками. Но королева замахала руками:

– Сама, сама, я больше не могу! – И бросилась умываться, чтобы смыть из глаз слезы от резкого запаха.

В результате ей пришлось смывать с себя белила и наносить их снова. Все это время Мэри сидела ни жива ни мертва, не слишком представляя себе, во что превратится ее лицо завтра. Елизавета, видимо, поняла ужас девушки, подошла и хмыкнула:

– Мэри, вы трусиха! Я не стала бы вам наносить то, в чем не уверена. Завтра ваше лицо будет чистым! Несколько дней помажетесь дважды в день маслом, снятым с молока утром, и кожа даже не станет шелушиться. А если все же будет, то Кэтрин даст вам средство от шелушения.

Отчаянно завидовавшие Мэри, хотя и испытавшей боль, но от рук самой королевы, остальные фрейлины принялись наперебой перечислять недостатки своей кожи, прося Их Величество дать и им совет, как ухаживать за лицом. По их словам выходило, что все страшно мучаются от шелушения, красноты, угрей, веснушек и прочих гадостей! Некоторое время Елизавета благосклонно слушала своих дам, а потом расхохоталась:

– Вас послушать, выходит, что я самая красивая безо всяких проблем!

Дамы тут же принялись подтверждать, что так и есть!

Наконец, подала голос сама Мэри, немного пришедшая в себя:

– А… – она осторожно показала пальцем на свое лицо, – а это не сулема?

– Нет, это не сулема! Вам еще рано использовать столь сильное средство! – Елизавета задумчиво вгляделась в красное от мучений лицо фрейлины. – Но если это не поможет, придется жечь сулемой!

Сказано было так, что Мэри захотелось выковырять веснушки поштучно кончиком ножа, только чтобы не попадать на экзекуцию королевы страшной сулемой, средством, про которое говорили, что от него чернеют зубы и остаются глубокие рубцы. Неудивительно, ведь в его состав входила ртуть, и было оно смертельно едким.

Но королева не удовлетворилась одной Мэри, правда, остальным лица ничем не жгли, но разбор недостатков внешности с приказами что делать длился еще часа два. Леттис Ноллис королева посоветовала срочно удалить зубной камень у цирюльника и после того не забывать чистить зубы трижды в день, употребляя обожженные веточки розмарина. Все дамы тут же поспешили заверить, что теперь непременно будут чистить зубы именно этим составом.

Пребывавшая в прекрасном расположении духа королева показала два подарка, сделанные ей один прачкой, другой ювелиром. Королевская прачка подарила на Новый год четыре платка для зубов, отделанных изумительным черным кружевом с добавлением серебряной и золотой нити. Ахая и охая по поводу красоты отделки, дамы обратили внимание, что, судя по пятнам на платках, королева свои зубы полощет вином.

Второй подарок представлял собой набор золотых зубочисток, богато украшенный драгоценными камнями. Снова начались ахи и охи.

К тому времени, когда Елизавета решила, что на первый раз уроков по заботе о внешности достаточно, лицо Мэри уже успокоилось. Пятна действительно исчезли, правда, кожа на их месте была похожа на губку, но, если не считать красноты, вполне прилично. Королева внимательно осмотрела результат своей работы и осталась довольна:

– Ну вот! Теперь будете похожи на даму, а не на деревенскую девку. Можете два дня у меня не появляться, пока не пройдет краснота. Но время от времени смазывайте лицо маслом и не появляйтесь на солнце. – Обернувшись к остальным, она сурово добавила: – Теперь буду приводить вас в порядок ежедневно!

Меньше всего это порадовало канцлера, который уже два часа маялся в кабинете, ожидая окончания сеанса красоты. Вспомнив, наконец, что обещала Сесилу встретиться в два часа, королева упорхнула заниматься делами. Когда канцлер, не говоря ни слова, выразительно посмотрел на большие каминные часы, показывавшие четыре, Елизавета изумленно приподняла брови:

– Сэр, вы считаете, что я занималась пустым времяпровождением? Для меня красота моих придворных не менее важна, чем ваши депеши!

«Кто бы сомневался», – мысленно вздохнул Сесил.

А тем временем королева Шотландии Мария Стюарт вернулась на свою родину, которая приняла ее отнюдь не с распростертыми объятиями.


Противостояние

Судно едва не ощупью пробиралось сквозь густой туман, рискуя налететь либо на скалы, либо на англичан, изображавших борьбу с пиратами. Они уже задержали корабль с лошадьми ее двора, это мало обеспокоило шотландскую королеву, только позже она оценила, чего была лишена.

А тогда вместе с остальными вглядывалась в туман. Мало того, ее никто не встречал на берегу! Серое небо, серое море, серый плотный туман… Родина словно не желала принимать королеву, ставшую за столько лет чужестранкой. Стоило немалых усилий не разрыдаться и не приказать плыть обратно, куда угодно, только туда, где светит солнце и вокруг радостные улыбки. Вопрос только: куда? Ей нигде не рады, Парижу не нужна бывшая королева (вот когда Мария должна бы пожалеть об оскорблении, нанесенном Екатерине Медичи, но ведь не пожалела, осталась в надменной уверенности, что права!).

В тумане одежда немедленно отсырела, несмотря на летний день, было промозгло и от этого прохладно. А где обсушиться и даже просто переночевать – неясно. На берегу одни рыбаки, несколько крестьян, приведших на рынок свой скот, какие-то калеки… Что и говорить, торжественная встреча!

Мария почувствовала, как горло сжимает от невыносимого предчувствия будущей беды. Прощаясь с Францией, она была уверена, что навсегда, теперь же ей явственно виделось, что и пребывание на этой земле закончится бедой…

Никакого замка или господского дома, пришлось ночевать у купца, и как ни старалась Мария сделать вид, что все прекрасно и печалиться нечему, фальшиво-веселый вид не обманул ее спутников. Оставшись со своими преданными четырьмя Мариями, она залилась слезами. Возвращение было куда больше похоже на изгнание! Пять прекрасных молодых женщин рыдали, жалея об утраченной прежней жизни. Мария Флеминг гладила волосы королевы, уговаривая:

– Все наладится, Ваше Величество. Вы построите новые великолепные замки, создадите двор, сюда приедут трубадуры, поэты, музыканты…

– Да, да! – заблестела глазами Мария Ситон. – В Эдинбурге будут прекрасные балы, им еще позавидует Европа!

– Вы думаете? – с робкой улыбкой спросила королева.

Теперь уверяли уже все. Стало казаться, что утром, как только спадет ночная мгла и рассеется туман, они увидят совсем другую картину, в которой будет яркое солнце, блеск нарядов встречающей свиты, радость, выражаемая по поводу ее появления.

– Конечно, Джеймс Стюарт просто не знает, что я прибыла, брат обязательно встретил бы меня с уважением.

Она сама в это поверила. Конечно, назавтра он примчится и объявит, что к торжественному въезду в Эдинбург все готово – на улицах уже развешены флаги, готовы оркестранты, счастливый прибытием своей королевы народ высыпал из домов…

Назавтра действительно примчался ее старший сводный брат Джеймс Стюарт, граф Меррей, но никакого торжества не получилось. Меррей, после смерти Марии де Гиз правивший Шотландией на правах регента, отнюдь не был рад появлению расфуфыренной сестрицы, пожелавшей после семнадцати лет безбедной и роскошной жизни во Франции посетить свою несчастную родину. Ему и в голову не приходило, что она останется в Шотландии надолго, кому нужна еще такая головная боль, как молодая красивая королева? И что бы не пожить во Франции, пока кто-то другой посватается?

Вид измученной нелегкой дорогой сестры отнюдь не прибавил графу восторга. Он прибыл всего с несколькими дворянами, вовсе не считая нужным организовывать торжественную встречу красотки, с которой (он уже это представлял) будет немало хлопот. Как в воду глядел.

Начались проблемы с невозможности вообще отправиться в Эдинбург. Корабль королевы, на котором везли ее лошадей и еще много что, был задержан англичанами под предлогом борьбы с пиратами. Ехать оказалось попросту не на чем! С трудом подобрав хоть каких-то кляч из местных конюшен, обливаясь слезами, дамы направились к новому месту жительства. Узнав, что Эдинбург отнюдь не увешен флагами и не устлан коврами к ее приезду, Мария решила поселиться в замке Холируд вне Эдинбурга. Ей показалось или брат действительно был доволен тем, что королева будет жить подальше от города?

Приема категорически не получилось, правда, вечером местные жители разложили костры и принялись играть на волынках, распевать песни всяк на свой лад, выкрикивать слова приветствия. Мария пыталась изобразить радость из-за этой какофонии, хотя у нее немедленно разболелась голова, а лицо норовило перекосить от презрения. Неужели здесь совсем не знакомы с утонченной музыкой и поэзией? Как она будет жить в этом диком краю невежд?!

И снова верные наперсницы убеждали, что все в ее руках, что двор будет создан, а музыканты приедут. Правда, на сей раз их слова не были столь горячи, первоначальную уверенность несколько остудила шотландская реальность.

Началась нелегкая жизнь в Эдинбурге.

Быстро выяснилось, что и для ее брата, регента Шотландии графа Меррея, и для статс-секретаря Мэйтленда Ледингтона наличие или отсутствие блеска двора и музыкантов было совершенно не главным. Они готовы позволить Марии заниматься подобными мелочами, если та не станет вмешиваться в дела самого правления. Но главным противником юной королевы стал главный протестант Шотландии проповедник Джон Нокс. Королева-католичка оказалась в окружении подданных-протестантов, и временами это грозило ей просто бунтами. Первый из них едва не возник, когда попытались провести мессу в ее личной холирудской часовне. Меррею с трудом удалось удержать толпу от разрушений и убийства священника. Мария с ужасом поняла, что не просто нелюбима в собственной стране, но временами и ненавистна.

Как ни пыталась взять себя в руки юная королева, не получалось, губы то и дело начинали дрожать, а на глаза наворачивались слезы. Некоторое время граф Меррей спокойно наблюдал за этой борьбой Марии с самой собой, наконец, ему надоело.

– Ваше Величество, не все так плохо, как вам кажется. Постарайтесь просто не вступать в споры с Джоном Ноксом и не вмешивайтесь в дела, которые могут решить и без вас. Живите жизнью двора, мечтайте, танцуйте, пойте… Здесь не Франция, но создать блестящий двор возможно. Почти блестящий, на такой у вас хватит средств. Найдется немало трубадуров, которые за ваши деньги воспоют вам славу. На эти развлечения мы средства выделим. Но не лезьте в политику и дела, умоляю вас.

Мария смотрела на брата, вытаращив глаза. Меррей разговаривал с королевой как с несмышленой девчонкой, вмешавшейся в занятия взрослых людей. Королева никак не ожидала столь откровенной отповеди. Хотелось накричать в ответ, пригрозить изгнанием, но даже она сообразила, что скорее будет наоборот. Мария ничего не могла без брата и Мэйтленда, а потому должна подчиняться их воле, а не подчинять своей. Это только пока – решила Мария, но совету Меррея создать двор последовала.

Еще тяжелее было время от времени слушать от Меррея рассказы о ненавистной ей английской королеве Елизавете. В Меррее удивительно сочетались настоящий патриотизм шотландца и желание дружить с Англией. А еще он терпеть не мог католические Испанию и Францию – как раз тех, кого обожала Мария. Словно желая досадить сестре, граф живописал, как во время коронации народ встречал Елизавету, как были украшены улицы, рады ее подданные…

– Это подчеркивает вашу вину, сэр, ведь вы не организовали столь же пышную встречу по прибытии мне, вашей королеве! – однажды не выдержала Мария.

– Народ Англии добровольно встречал и славил свою королеву, миледи, ту, которую признал таковой. Эту честь надо еще заслужить.

Это снова была оплеуха и довольно увесистая. Но возразить нечего, он только что сказал, что рыжеволосую красавицу Елизавету многие англичане знали в лицо, а кто из шотландцев знал прожившую почти всю жизнь в Париже Марию?

Рыдая в подушку, она мечтала об одном – вернуться в прежний мир любви и обожания. Для этого нужно было выйти замуж, а сватать юную вдову что-то не торопились.

Пришлось следовать совету Меррея – оставить на них с Мэйтлендом все государственные дела и предаться увеселениям. Мария немедленно выписала из Франции множество гобеленов, картин, музыкальных инструментов, дорогую мебель… В Холируде она создала подобие французского двора, там говорили только на языке Ронсара, много музицировали, часто устраивали театральные представления, маскарады, богатые ужины и балы… Казалось, за окнами нет строгой Шотландии с ее заботами и нуждами. Королева развлекалась, совершенно не интересуясь собственной страной. Конечно, подданным нравилось глазеть на выезжающую на охоту молодую красивую женщину, изящно одетую, на великолепной лошади, окруженную не менее роскошно одетыми придворными… Но глазеть, и только, Марию не встречали толпы восторженных подданных, как Елизавету в Англии. Это мало заботило шотландскую королеву, она забыла о своей сопернице в Лондоне, ей достаточно игр и маскарадов в Холируде. Пусть правят те, кто не способен радоваться жизни!


Садовник с помощником уже который час убирали старые листья в саду под окнами Круглой башни. Собственно, листьев было немного, но то и дело отвлекались на взрывы смеха, доносившиеся из окон. Помощник встал, опершись на древко своей метлы, и задумчиво уставился на яркие пятна света, на фоне которых скользили тени разодетых дам и кавалеров. Казалось, пестрые бабочки порхают с места на место, сопровождаемые непривычной уху шотландца музыкой, непонятным языком, веселыми голосами. Старший прикрикнул:

– Ну чего встал, работай!

– Интересно же посмотреть… Чего это они кричат, никак не пойму.

– Да, на французском наша королева разговаривает.

– А чего не по-нашему?

– Ей противен язык Шотландии. Выросла, видишь ли, во Франции. Прилетела птичка на нашу ветку порезвиться…

– Надолго, как думаешь?

– А пока снова замуж не выскочит!

– А она чего же, была уже?

– Говорят, была. А как муж помер, свекровь ее быстренько и выгнала.

– Моя матушка мою Джейн тоже выгнала бы, веди она себя вот так…

– Тьфу, дурень! Сказано же: когда муж помер! – Немного помолчав, садовник сокрушенно покачал головой: – Хорошо, что королеву не видит Джон Нокс, проклял бы.

– И то, во как визжат…

Из окон действительно доносился женский смех вперемешку с визгом: там принялись играть во что-то веселое. И развлекавшейся в башне Холируда компании не было никакого дела ни до садовника с метлой в руках, ни вообще до всей Шотландии. Мария нашла свою прелесть в жизни в Холируде и упивалась положением первой дамы двора. Вокруг вертелось множество поклонников самых разных мастей, от их комплиментов кружилась голова и забывалось, что все они попросту оплачены если не ею самой, то ее братом Мерреем. Регенту оказалось дешевле платить толпе придворных поэтов и музыкантов за обожание своей сестры, чем возиться с ее потугами изображать из себя правительницу. Пусть пляшет и музицирует, лишь бы не мешала делу. Правда, иногда радости жизни приводили к печальным последствиям.

Вольности и фамильярность, ставшие привычными при шотландском дворе Марии, быстро внушили соратникам по королевским играм, что им позволительно все. Подарив во время одного из маскарадов, когда она была одета в мужскую одежду, а поэт Шателяр в дамское платье, этому поэту мимолетный поцелуй, Мария фактически подписала бедолаге смертный приговор. Поэт самонадеянно решил, что поцелуй означает приглашение к продолжению и посмел проникнуть в спальню королевы. Его милостиво простили, выговорив скорее для приличия, нежели с досады.

Такая снисходительность окончательно убедила Шателяра, что Мария на самом деле не против его пребывания в спальне, нужно лишь спрятаться получше и дождаться удаления горничных. То ли королева не поняла, кто именно прятался за гобеленом, то ли испугалась покушения, но она подняла такой крик, что прибежал ее сводный брат, находившийся в смежных апартаментах. Теперь уже выговорами обойтись не удалось.

Суд приговорил дерзкого к высшей каре – плахе! Мария не сделала даже попытки заступиться за своего обожателя, мало того, она присутствовала при казни и спокойно смотрела на то, как поэту, которому она сама подарила надежду, отрубили голову. Шателяр держался стойко до самого конца, последними словами его были: «Жестокая королева!»

Вот теперь Меррей и остальные лорды забеспокоились всерьез. Ветреная девчонка, хотя и вдова, запросто могла опорочить свою честь и испортить жизнь не только глупым поэтам, готовым за поцелуй рисковать жизнью, но и самой себе! Нет, ее нужно срочно выдать замуж! Лучше если подальше от Шотландии, чтобы супруг забрал кокетку с собой и сам отвечал за ее бездумное поведение.

Когда одна из горничных проболталась, что это была уже вторая попытка Шателяра, Меррей решил твердо поговорить с сестрой о замужестве и недостойном поведении (если получится).

– Ваше Величество, я понимаю, что негоже вашему подданному укорять королеву, но смею себе это позволить, потому что я ваш брат. Когда вы два года назад прибыли сюда из Франции и я посоветовал создать здесь подобие французского двора, я отнюдь не имел в виду вольности, присущие ему. Вы в Шотландии, а не во Франции, здесь гораздо более строгие требования, и к королям в том числе, а уж к королеве тем более! Не стану выговаривать вам о недопустимости неприличного поведения, просто напомню, что, позоря себя, вы позорите и Шотландию тоже.

Мария вскинула голову:

– Чем я опозорила себя?! Если вы казнили мальчика, вся вина которого состояла в проникновении в мою спальню, то это не дает вам право…

Договорить не успела, Меррей встал в полный рост, навис над ней:

– Вы забыли, чем он занимался в вашей спальне?! И, видно, не в первый раз! Во-вторых, вы королева и ваша спальня не просто ваши личные покои, это королевские покои, в которых должны соблюдаться правила приличия, присущие этой стране! Хотите кокетничать – извольте делать это в другом месте!

Мария в ужасе смотрела на брата. Она никогда не видела Меррея столь рассерженным. Этот человек смог удержать целую толпу, когда та напала на ее часовню в Холируде, теперь он был готов свернуть шею своей сестре, если та скажет хоть слово против.

– Вам следует скорее выйти замуж…

– За кого? – растерянно прошептала Мария.

Меррей был поражен, он ожидал чего угодно – отповеди, крика, слез – но только не вот такого безволия. Скажи он сейчас, чтобы вышла за Мэйтленда (хотя тот женат), она исполнит. И строгий брат даже смутился:

– Мы рассмотрим предложения…


Осень раскрасила все вокруг в красно-желтый цвет. Теплые дни середины октября так и звали в парки и сады Хэмптон Корта, дорожки которых устилали яркие листья. Безветрие, теплое солнышко, на удивление синее небо… И вдруг…

– Ваше Величество, что-то вы неважно выглядите…

Елизавета кивнула Кэтрин:

– Знобит. Прикажи нагреть воду и затопить камин, нужно согреться. Или сильно устала, или замерзла.

Кэтрин хотела возразить, что мерзнуть не с чего, но поторопилась выполнить распоряжение королевы и уложить ее в постель. И вдруг она в ужасе прижала руку к губам:

– Ваше Величество…

– Что? – дрожащим голосом поинтересовалась Елизавета.

– Ваше Величество, позвольте, я приглашу лекаря…

Немного погодя по дворцу пролетело: оспа! И больна ею на сей раз королева Елизавета!

Ужас испытали все – от служанок Елизаветы, прислуживающих ей, до Сесила, прекрасно представлявшего угрозу спокойствию в Англии. В ужасе была и сама королева, ведь оспа изуродовала немало лиц, неужели она останется рябой?! Тогда лучше уж не выживать совсем.

Наступили очень тяжелые дни. В ночь на 16 октября врачи объявили, что жить королеве осталось совсем недолго. Члены Тайного Совета собрались в соседнем с королевскими покоями помещении и сидели, ожидая ее смерти с минуты на минуту. Нежданная беда сплотила самых непримиримых – Сесила, Норфолка, Дадли, Пемброка. На время были забыты все раздоры, сообща решили не допускать до власти ни Марию Стюарт, ни кого-то другого, выбрав в будущие монархи Генриха Гастингса графа Ханлингтона, женатого на сестре Роберта Дадли. Роберт совершенно не собирался отдавать корону своему зятю, но это решение позволяло ему собрать армию якобы для его защиты, чем возлюбленный умирающей королевы и воспользовался.

Последней попыткой врача сэра Бархата было какое-то снадобье, данное им Елизавете. Все равно хуже не будет… Бедняга уже даже произнесла свою последнюю волю: назначить лордом-протектором Англии Роберта Дадли. Члены Совета согласились.

Страна замерла. Депеши послов летели во все концы ежечасно. Умирала королева пусть не самой богатой и влиятельной, но одной из самых сильных стран Европы. Но не сама ее смерть была столь притягательна для умов многих власть имущих в старушке-Европе. Будь у королевы достойный наследник или просто супруг, беспокойств куда поуменьшилось, но строптивая дочь короля Генриха, много раз названная незаконнорожденной, но сумевшая стать королевой, оставалась девственницей. И никого из близких родственников рядом!

Не спали не только в Хэптон Корте, мерил шагами свои покои и граф Меррей в Эдинбурге, вертелась с боку на бок его красавица сестра. Смерть Елизаветы открывала Марии Стюарт дорогу к трону Англии, но она прекрасно понимала, что получить этот трон будет неимоверно трудно. И все же это резко повышало ее ценность как невесты.

Шотландский посол в Англии Мелвилл доносил, что королева назвала Роберта Дадли лордом-протектором Англии на случай своей смерти. Назвала наследника? Но таковым Дадли быть попросту не мог, лорд-протектор не король. Мария Стюарт ломала голову над тем, как поступит ее собственный брат, поддержит ли притязания сестры или пойдет на поводу своих английских хозяев?

Об этом же размышлял и Меррей. Заманчиво объединить Англию и Шотландию, но только не под рукой Марии! Эта красотка немедленно притащит на престол какого-нибудь испанца или француза-католика. Шотландия от этого ничего не выиграет, мало того, в ней снова начнутся религиозные войны! Как бы ни хотелось Меррею посадить на английский трон сестру, он понимал, что для Шотландии это невыгодно.

Английская королева лежала при смерти, а тысячи людей ломали головы, каждый со своими надеждами ожидая страшной минуты. Поистине, быть королевой не только нелегко, но и жизненно опасно.


Елизавета обманула все надежды, она выжила!

Королева лежала в постели, до самого носа закутавшись в простыню, не хотелось, чтобы кто-то, кроме верной Кэтрин, видел ее покрытое сыпью тело и лицо. Но когда она, очнувшись от забытья, открыла глаза, то увидела… Роберта Дадли!

– Роберт… вы здесь?

– Я там, где и должен быть по зову любви, Ваше Величество.

– Уходите, уходите! Вы можете заразиться и испортить свое прекрасное лицо!

Дадли скромно покачал головой:

– Мое лицо не играет никакой роли, если больны Вы. Я буду рядом.

Конечно, она все же прогнала его, но недалеко, Роберт приходил ежедневно, подолгу сидел и пытался развлекать королеву. Это выглядело настоящим подвигом – не побояться рисковать своей внешностью, чтобы принести радость Елизавете! Так думала сама королева, а вот Сесил думал иначе:

– Этот хитрец появился только тогда, когда опасность уже миновала. Где он был в первые дни, когда можно было заразиться?!

Конечно, Дадли мог возразить, что поздно узнал, но Уолсингем-то знал все обо всех…

И все же, глядя на то, как влюбленно смотрит на своего Дадли королева, Сесил о чем-то задумался. В тот же вечер он, Уолсингем и Норфолк обсуждали между собой положение.

– Королева назвала в качестве лорда-протектора в случае своей смерти Роберта Дадли.

– Да, а он собрал почти две тысячи всадников. Готовится к захвату власти?

– Что мы можем противопоставить?

Сесил задумчиво постучал пальцами по столу.

– А стоит ли противопоставлять? Может, позволить ей выйти замуж за Дадли?

– Сэр, о чем вы? Дадли в качестве короля?!

– Нам нужен наследник. Если не хочет рожать ни от кого другого, пусть рожает от Дадли. А будет ли он королем? Вы плохо знаете Елизавету, выйти замуж за своего фаворита она еще может, а вот отдать ему власть – это вряд ли. Есть только одна вещь, которая для Елизаветы дороже ее ненаглядного Дадли – корона. Этим надо воспользоваться. Пусть выходит замуж, рожает наследника, как только красавчик сделает свое дело, он будет не нужен.

– Надеетесь справиться с тем, кто имеет власть над королевой-женщиной?

– Клин клином вышибают, – усмехнулся Сесил.

Королева могла радоваться, Тайный Совет согласился даже на ее замужество с Робертом Дадли!

Елизавета заразила вокруг себя нескольких человек, переболевших оспой тяжелее ее, но сама оправилась довольно быстро, хотя и побывала в весьма тяжелом состоянии. Каким-то чудом оспа почти не оставила следов на ее лице! А уж что на теле, то никому не видно.

Роберт Дадли почувствовал себя снова на коне, он – лорд-протектор! Таковым сумел стать при короле Эдуарде его отец Джон Дадли, а ведь он поднялся тоже с самого низа после того, как деда Роберта Джеймса Дадли казнили, обвинив во взяточничестве. Иногда Роберт пытался сравнить себя с предками. Семью бросали то вверх, то вниз, но с каждым разом Дадли взлетали все круче. Дед был простым адвокатом, но сумел стать незаменимым у короля Генриха VII, очень любил деньги, понимая, что долгой службой так же долго будет становиться богатым, немилосердно брал взятки. За что и был казнен.

Следующий Дадли – Джон – оказался в самом низу, но тоже сумел стать незаменимым и подняться до лорда-протектора, а своего сына Гилберта женил на Джейн Грей, пробывшей королевой всего девять дней. Это привело всю семью в Тауэр, выбраться откуда сумел только Роберт. Он умел быть и напористым и осторожным одновременно. А еще нутром чувствовал, где выгода. Обладая красивой внешностью и потрясающим обаянием, Роберт вовремя сумел очаровать будущую королеву Елизавету. Он лучше своих отца и брата понял, что к трону можно подобраться не столько при помощи деловых качеств и корпения над бумагами, сколько пожиманием ручки, влюбленными взглядами и прочей чепухой.

Елизавета ему нравилась, и Роберт, не задумываясь, принес в жертву свою любовь – супругу Эми. Одна беда – королева столь строптива, что терпеть ее выходки с каждым днем становилось все трудней. Ревнивая, несдержанная, горячая на расправу и даже на руку, Елизавета была тяжелым испытанием, иногда Дадли сам себе дивился, как надолго хватает его терпения. Но отступать глупо, если Елизавета так долго водила за нос царственных женихов, значит, она просто искала возможность выйти замуж за него, Дадли.

Теперь, когда Елизавета открыто призналась Тайному Совету в своей любви к фавориту и назначила его лордом-протектором, бояться Роберту, казалось, нечего. Даже Совет смирился с ее чувствами и согласился на такой брак. Осталось только подождать, когда королева чуть восстановит силы после болезни. Ничего, он подождет, дольше ждал. Дадли умел быть не только напористым и осторожным, он умел быть и выдержанным тоже.

И вдруг…

Вот этого не ожидал никто – после своего выздоровления Елизавета отменила решение назначить Дадли лордом-протектором Англии, решив, что с него хватит и простого участия в Тайном Совете!

– Ваше Величество…

– К чему вам такая должность, Роберт? Вы желаете править Англией? Пусть этим занимаются другие – Сесил, Норфолк, Пемброк, Уолсингем… Вы останетесь при мне.

– В качестве кого? – Дадли решил, что пора поставить все на свои места. Если она сейчас скажет «мужа», то остальное неважно. Но Елизавета сказала совсем другое. Она вдруг поинтересовалась:

– А к чему вам были две тысячи всадников, Роберт? – Внимательно глядя на слегка вытянувшееся лицо возлюбленного, она горько усмехнулась: – Власти захотелось? Только после моей смерти, Роберт. Но я не Эми Робсарт, меня с лестницы не сбросишь и улики просто так не спрячешь. Я, как вы видите, даже оспу пережила. – Юбки взметнулись от поворота. Это ее излюбленный прием, так Елизавета получала дополнительный заряд энергии. – Вы не знаете, откуда в моих покоях появился надушенный веер, как раз такой, о каком я однажды вам говорила? И горничная, принесшая этот веер, якобы доставленный неизвестным, умерла от оспы первой… А леди Пемброк, державшая его следующей, изуродована настолько, что вынуждена прятаться в своем имении. Не хлопайте глазами, вам не скоро удастся убедить меня, что в этом нет вашей вины.

– Но зачем мне было бы убивать вас, Бесс?! Да, веер передали по моему распоряжению, но как я мог знать, в чьих руках он побывает, прежде чем попасть в ваши?

Королева задумчиво полюбовалась лицом Дадли, потом покачала головой:

– Только это вас и спасает от моего гнева. Моя беда в том, что я вас люблю. Подите пока прочь, потом поговорим.


Елизавета никому, даже Сесилу не стала рассказывать о своих подозрениях, она прекрасно понимала, что если сделает это, то Роберту Дадли уже не отвертеться. Сама она догадалась обо всем, лежа долгими бессонными ночами под одеялом. Просто вспоминала всех, кто заразился вместе с ней или от нее. Постепенно стала вырисовываться странная картина – болели не совсем те, кто был рядом. Почему не заболела Кэт, но погибла горничная, которая вовсе не была так уж близка? Всего-то отвечала за ее веера. Елизавета пожалела, что так и не успела расспросить девушку, кто же все-таки принес тот изумительный веер. Сразу не удалось, а когда очнулась от болезни, оказалось, что и горничная тоже больна, только не сумела выжить.

Постепенно раскручивая мысленно все события последнего дня, Елизавета пришла к ужасному выводу – зараза была на веере! Погибли все те, кто к нему прикасался! Кэтрин нет, она заразилась позже и от самой королевы. Заразилась и Мэри Сидни, лицо которой осталось обезображенным оспинами. А вот две горничные, та, что принесла веер, и та, что его держала, умерли. Стало ясно – человек, передавший веер, ошибся только в том, что зараза попала к королеве не сразу, а спустя три-четыре дня, ведь изумительная вещица два из них просто пролежала среди ее вещей.

Кто мог прислать такое?! И вдруг среди ночи она вспомнила, как описывала дорогую безделку Роберту Дадли! Неужели?! От понимания этого стало совсем плохо, и как бы она ни гнала страшные мысли, они возвращались. Роберт, влюбленный Роберт, готовый терпеть от нее любые издевательства, пойти на любое преступление, только чтобы видеть каждый день… Нет, это не мог быть он! А из подсознания настойчиво выплывало: как раз он и мог. Но зачем, ведь тогда он терял все?! – уговаривала себя Елизавета. Кроме того, опасно, в случае ее гибели рано или поздно Уолсингем раскопал бы виноватых и нашел Дадли. А не для того ли были собраны всадники?..

Легче всего обмануть того, кто хочет быть обманутым. Елизавета очень хотела, она уговорила сама себя, что Роберту не было никакого смысла убивать ее, что вся история с веером ее собственная выдумка. Уговорила, но отношение к возлюбленному изменилось.

И вот теперь она ругала сама себя за то, что рассказала Дадли о своих подозрениях. Это очень опасно. Но как истинная женщина, Елизавета свято верила в свою неотразимость и не сомневалась, что стоит снова приблизить Роберта, и он не сможет сделать против нее ни единого движения.


Болезнь королевы показала всем, насколько сложен вопрос о престолонаследии. Тайный Совет снова и снова настаивал на ее замужестве. Лорды уже были согласны даже на Роберта Дадли, а вот сама королева теперь почему-то не спешила соединить свою судьбу с красавцем. Такого не мог понять никто. Дадли свободен, все уже забыли странную смерть его супруги, почему бы не выйти за него замуж, решив, наконец, эту пресловутую проблему?!

И только Уильям Сесил, пожалуй, знал ответ. Хотя он не подозревал, что знает далеко не все.

Однажды Сесил попросил аудиенции без свидетелей. Это никого не удивляло, есть вопросы, которые королева должна решать только лично со своим канцлером.

По окончании разговора Елизавета скорбно вздохнула:

– Он мечтает быть королем. Любой ценой.

Ни она, ни Сесил не сообщили о теме беседы, но вскоре все выяснилось само собой. Оказалось, что Роберт Дадли обращался за помощью к… королю Испании, умоляя посодействовать его с Елизаветой браку и признанию папой римским этого брака действительным. Взамен Дадли обещал, став королем, действовать в интересах Испании и римской церкви. Что он имел в виду, непонятно, но ничего хорошего для Англии, безусловно. Нашлось кому разнести эти новости по Англии, и вскоре Елизавета остро почувствовала, что будет, если она сделает-таки Роберта Дадли королем. Такого протеста не ожидал никто! Отвлекла от страстей только эпидемия чумы, которую привезли солдаты английской армии, оказавшейся втянутой в религиозные разборки во Франции.

Те протестанты во Франции, кому английские войска охотно помогали из религиозных соображений, быстро сумели договориться со своими соотечественниками-католиками, и англичане оказались не нужны.

После того как были казнены все солдаты, попавшие в плен при обороне Руана, королева приказала сдать Гавр, мотивируя это тем, что для нее жизнь солдат важнее удержания любого города. Англия потеряла все свои опорные пункты на континенте. Взамен получила мощнейшую эпидемию чумы, унесшую жизни каждого шестого жителя Лондона.

Королеве было не до разборок со своим возлюбленным.


Но все в жизни проходит, прошло и это.

И снова возникли вопросы престолонаследия и замужества, только теперь они в первую очередь касались не Елизаветы, а… Марии Стюарт. Слишком связаны были судьбы двух королев, чтобы изменения у одной не касались другой.

Мария уже повзрослела и постепенно стала вмешиваться в дела королевства к величайшему неудовольствию ее брата. Пока птичка пела и плясала, Меррей только следил, чтобы не заливалась слишком звонко и не наделала глупостей. Но этой красотке надоели балы и музицирование, и она решила поиграть в правительницу. Пора было все же выдать Марию замуж.

Но переговоры с королем Испании Филиппом по поводу брака его сына Дона Карлоса с шотландской королевой двигались ни шатко ни валко. Также зависли договоренности с австрийским эрцгерцогом Карлом. И не последнюю роль в этом сыграла английская кузина Марии Елизавета.

Когда до Лондона дошли сведения о сватовстве к шотландской соседке австрийца, Елизавета вызвала к себе австрийского посланника и без обиняков объявила ему, что английское правительство будет рассматривать такой брак как объявление войны Англии. Конечно, эрцгерцог тут же ретировался. Шотландия слишком далеко, чтобы ради нее ссориться с ее сильной соседкой.


Мария с изумлением читала строчки письма Елизаветы, в котором та, рассыпаясь в комплиментах по поводу несравненной красоты своей кузины и множества ее несомненных достоинств, все же ставила ее в известность, что любое несогласованное с ней самой замужество Марии будет рассматриваться как выступление против. Шотландская королева в негодовании отбросила письмо, такое поведение английской королевы граничило с наглостью! Какое Елизавета имела право требовать от нее отчета в своих действиях, тем более действиях, направленных на замужество?! Она тоже королева и вольна выходить замуж за кого угодно!

– Гренвилль, – обращалась Мария к своему канцлеру, – почему она считает себя вправе вмешиваться в мои личные дела?! Я же не советую ей, с кем спать или идти под венец!

Канцлер дипломатично молчал.

Возмущалась Мария Стюарт, конечно, только наедине или в обществе близких людей, в письмах к Елизавете она была сама благожелательность. Между двумя королевами началась большая игра с чисто женскими выходками и пакостями, которая привела одну из них на плаху. Но случилось это много лет спустя, а тогда Мария, стараясь затянуть время в ожидании решения короля Филиппа, писала «дорогой сестрице», прося дать неоценимый совет, за кого же ей выходить?

Эрцгерцогу было отказано, но не из-за боязни неприятностей со стороны Англии, Мария Стюарт все еще надеялась на брак с Доном Карлосом либо сыном Екатерины Медичи королем Франции Карлом IX. Но ни тот ни другой не торопились, а время шло.

Тянули его все. Испанский король Филипп не торопился женить своего сына, которого откровенно недолюбливал, да еще и наживая таким браком врагов в Англии. А Екатерина Медичи слишком хорошо помнила свою невестку-зазнайку, чтобы желать ее нового воцарения на престоле. Снова становиться второй дамой при первой Марии? Это она уже проходила. Французский король Карл IX был достаточно послушным сыном, а в Париже красоток хватало и без Марии Стюарт.

На очередном приеме шотландский посол Мелвилл беседовал с королевой Елизаветой, к которой относился весьма своеобразно. Он готов был признать, что английская королева умна, прекрасно образована, обладает многими талантами, но категорически не одобрял ее нежелание вести себя, как подобает женщине, – выйти замуж и рожать детей. Мелвиллу были непонятны попытки женщины встать вровень с мужчинами и править страной. Еще во время первого приема он сказал Елизавете, что она никогда не выйдет замуж, потому что тогда стала бы просто королевой, а сейчас король и королева в одном лице. Проницательности шотландского посла нужно отдать должное, именно так и было, Елизавета просто не представляла, что должна будет с кем-то делиться властью. Мелвилл уважал Елизавету как сильную женщину, но откровенно насмехался как над женщиной вообще. Его письма своей королеве были полны язвительных замечаний, что не мешало увертливому шотландцу любезничать с английской королевой, разыгрывая преданного поклонника ее талантов.

В тот день Елизавета была в ударе, она много шутила, смеялась и вдруг принялась вспоминать свое восшествие на престол.

– Я не была столь юной, как ваша королева, но, верьте, использовала данные мне годы с толком. Знала несколько языков, а некоторые даже лучше, чем свой собственный!

– Это весьма впечатляет для женщины…

– Ах, сложность не в том, чтобы научить женщину говорить. Куда труднее научить ее молчать в нужную минуту!

Она только что любезно написала на просьбу шотландской королевы, за кого же той выходить замуж: «Конечно, за английского либо шотландского джентльмена!» – и теперь чувствовала себя родственницей Марии вдвойне, словно собралась вести ее к алтарю собственноручно.

Елизавета прекрасно помнила, как ловко умеет Мелвилл уклоняться от необходимости говорить комплименты ей, очерняя при этом Марию Стюарт, потому больше на такие не напрашивалась, но при любой возможности норовила показать, сколь она превосходит шотландскую королеву. Просто делать комплименты было совсем нетрудно, Мелвилл с чистой совестью хвалил ее наряды, в которых Елизавета действительно знала толк, ее украшения, ее голос, ее умение танцевать или музицировать. И стихи хвалил, и меткость в стрельбе из лука, и игру на музыкальных инструментах. Королеву Елизавету было за что хвалить… Если бы при этом не требовалось утверждать, что она не просто прекрасна, а лучше всех, насколько легче было бы с ней общаться!

Однажды у Мелвилла зашел разговор об этом с Сесилом, с которым он даже подружился.

– Королева любит, чтобы ее хвалили. Не понимаю, умная женщина столь падка на лесть…

– Не скажите. В этом есть свой резон, и не малый.

– Какой резон, кроме удовольствия, может быть от лести?

– Сколько раз за сегодняшний вечер были произнесены слова о разумности Ее Величества и ее целомудрии? Не один десяток и еще столько же произнесут. Вы полагаете, это нужно только для ушей Ее Величества? Королева прекрасно знает себе цену и своему целомудрию тоже. Тонкая лесть приятна только тому, кому она предназначена, и тому, кто ее произносит. Остальных она раздражает. А вот такая откровенная… Ее Величество достаточно умна, чтобы грубую лесть отличить, более того, сама ее и провоцирует. Я долго не мог понять, зачем.

– А теперь поняли? – поинтересовался посол.

– Понял довольно давно. Сегодня вы не очень верите в эту лесть. А завтра? А через несколько месяцев? Те, кто ежедневно десяток раз слышит и произносит что-либо, в конце концов, сами в это поверят! Через пару месяцев при дворе вы и сами утвердитесь в исключительности Ее Величества. Кстати, это так и есть!

Посол изумленно смотрел на королеву, внимающую очередному придворному, заливавшемуся соловьем. А ведь верно!

– Интересно, это женская хитрость? – пробормотал он.

Сесил усмехнулся:

– У королевы редкое сочетание женской стервозности и мужской хватки. Имейте это в виду. Она непоследовательна там, где был бы тверд король, и на редкость тверда там, где женщина спасовала бы. Но временами это дает удивительные результаты.

Он вздохнул, и было непонятно, то ли осуждает, то ли восхищается. Пожалуй, и то, и другое.

Сесил уже отошел в сторону, беседуя с Уолсингемом, а посол все размышлял над его словами.


На сей раз королева снова повергла его в изумление. Она вдруг объявила:

– Моя кузина Мария не единожды заявляла свои права на английский престол. Не думаю, что она их имеет, но при известных условиях могла бы назвать дорогую сестрицу своей наследницей, причем первой очереди. Как вам известно, я не намерена выходить замуж, следовательно, трон не достанется моим детям. Поэтому я особенно придирчиво отношусь к выбору королевой Шотландии своего супруга, вы должны меня понять.

– О, да, Ваше Величество. Такая забота о судьбе королевы Марии, несомненно, делает вам честь! Кого бы вы посоветовали ей в мужья?

Елизавета широко улыбнулась:

– Мы поговорим об этом после танца. Я обещала гавот сэру Роберту Дадли. Присмотритесь к тому, как он ловок в танце. Поверьте, он также ловок во всем остальном!

Оставив Мелвилла беззвучно разевать рот, Елизавета встала, подавая руку Дадли и с неподражаемой грацией и улыбкой отправилась выплясывать. Посол прекрасно знал, что ей очень нравятся танцы, тем более те, которые изобилуют прыжками и быстрыми движениями. Но вот так прерывать разговор на полуслове ради танца с любовником?.. Это граничило с неуважением. Такова Елизавета, возразить нечего.

К Мелвиллу подошел граф Норфолк:

– Вас оставили скучать в одиночестве? Не обижайтесь и дождитесь окончания танца, после этого Ее Величество будет в куда лучшем настроении.

Хотелось сказать, что она и так весела и довольна, но Норфолк продолжил:

– Вы еще не хвалили ее новый наряд? Советую, согласно данным хранительницы гардероба, на него потрачена уйма денег и времени, а придуман сей шедевр самой королевой.

– Однако он того стоил. Королева Елизавета умеет одеваться.

– Да, количество ее платьев перевалило за тысячу! И не в деньгах дело, просто когда королева ставит необходимость срочно примерить новые шелковые чулки превыше ответа королю Испании…

– Сочувствую вам и сэру Сесилу.

– Уильям как-то умеет управляться с ее характером. Трудно с королевой-правительницей.

– Вы думаете, легче с королевой-кокеткой? – невольно вырвалось у Мелвилла.

Норфолк, вспомнивший недавний скандал с казнью поэта Шателяра, усмехнулся:

– Всем нам нелегко. Кто мог подумать, что наступят времена, когда править будут женщины?

– Наша пока не правит, только царствует.

– А наша правит, иногда весьма своеобразно. На днях Уолсингем получил удар туфлей, когда заикнулся о новых военных действиях.

– Ого!

– Да, запустила в него собственным башмаком, едва успел увернуться. Да еще и смеялась, что будь он и в делах столь же изворотлив, как в старании увернуться от летящей туфли, столько пользы бы принес!

Норфолк прекрасно понимал, что все эти сведения немедленно станут известны в Эдинбурге, а затем и по всей Европе. Пусть, о строптивости и решительности английской королевы должны знать все монархи Европы. Та, что смогла бросить туфлю в своего ближайшего советника, вполне способна решиться и на что-то против врагов или соперников.

Вернувшись на свое место после танца, Елизавета действительно казалась весьма довольной.

– Я найду достойного супруга дорогой сестрице, если только она намерена прислушаться к моим словам. И посоветуйте королеве, – Елизавета наклонилась почти к уху посла, – поменьше обращать внимания на чужих и побольше на своих собственных шотландцев и англичан. Свои всегда лучше, уверяю вас.

Взгляд королевы, конечно, был направлен на ее дорогого Роберта Дадли. И в Эдинбурге, и в Лондоне упорно ходили слухи об их любовной связи, хотя, сколько ни подкупали самые разные посланники самых разных камеристок, горничных или придворных дам, как ни выпытывали, ничего компрометирующего, кроме разве поцелуев в щеку при всех, обнаружить не могли. Мелвилл скосил глаза на Елизавету, неужели у них с Робертом Дадли действительно платоническая любовь? Тогда он совсем не завидовал Дадли, королева его от себя не отпускает ни на шаг, ни на кого посмотреть нельзя, супруга умерла, как же он живет, бедный?

– Видите, сколько достойных лордов есть в Лондоне, – изящный веер, особая страсть королевы, сделал полукруг, обводя зал, глаза снова остановились на Дадли. Неужели она вынудит хвалить своего фаворита? Мелвилл почувствовал, что ему очень хочется предложить королеве еще тур танца с кем-нибудь. Но тут услышал такое, отчего про это желание забыл. Елизавета вдруг кивнула на стоявшего неподалеку юного лорда Дарнлея: – Или вам больше нравится этот длинноногий красавчик?

У Мелвилла засосало под ложечкой. Это было тайной операцией по поручению королевы Шотландии, и знать о ней английской королеве, естественно, не полагалось. То ли у нее столь великолепны агенты, то ли у самой прекрасный нюх…

Дело в том, что Мария начала переговоры с леди Леннокс, приходившейся Тюдорам кровной родственницей и имевшей некоторые отдаленные права на престол. В лорде Генри Дарнлее имелась капля королевской крови, он был правнуком короля Генриха VII, как и Елизавета, и Мария, но только по боковой ветви. Это делало его весьма достойным женихом по крови, но и только. Семейство жило в Англии из королевской милости, потому что граф Леннокс был изгнан из Шотландии и лишен всех имений, что не мешало Маргарите Леннокс неимоверно интриговать. Она люто ненавидела Елизавету, занявшую трон, по ее мнению, незаконно. Мало того, Ленноксы были католиками.

Маргарита Леннокс вела активную переписку с Марией Стюарт, видимо, на предмет возможного замужества со своим сыном. Естественно, переписка шла при посредничестве Мелвилла.

Потому и засосало под ложечкой у посла. Раскрытие грозило лично ему высылкой, а между Англией и Шотландией настоящим скандалом. Неужели Маргарита Леннокс проболталась?! Или это сделал восемнадцатилетний рослый оболтус Дарнлей? В любом случае неприятностей не миновать…

Но посол ошибся, королева Англии не только не стала принимать мер против него или Дарнлея, она посмеялась над таким выбором своей кузины. Посмеялась открыто и зло.

Через несколько дней, ровно столько, сколько понадобилось, чтобы спешное послание из Лондона добралось до Эдинбурга и столь же спешно вернулось обратно, королева Елизавета получила от своей шотландской кузины письмо, в котором Мария Стюарт спрашивала, кого же предложит ей сама Елизавета, чтобы, конечно же, принять ее совет всей душой.

Куда там дипломатам с их хитростями и витиеватыми фразами, если за дело берутся две умнейшие и хитрейшие женщины! Письма королев друг дружке заливала патока, слова слипались от слащавости, но в строчках, написанных рукой соперницы, каждая сквозь этот мед прекрасно видела потоки яда. Яд стекал с концов букв, расплывался по тексту, фразы кололись, точно шипы у роз, скрытые прелестными листьями и лепестками. Мед и яд в одной фразе – так могут только женщины! Мужчинам недоступно умение всадить иглу в рану с ангельской улыбкой и под видом поглаживания. Нашла коса на камень, каждая искала и знала, как уколоть больнее, делая вид, что заботится исключительно о благополучии соперницы.

Пока лучше удавалось Елизавете, ведь Мария не могла открыто упомянуть Дадли, а свое нежелание выходить замуж английская королева не скрывала, этим не уколешь. Мало того, Елизавета задумала такую каверзу, какая и не снилась Марии Стюарт! Оскорблять так оскорблять! Понимала, что наживет врага на всю жизнь, но Мария и без того была врагом номер один.

Мелвилл немало подивился, поняв, где с ним будет вестись беседа. Она получалась особо приватной, потому что из покоев, куда его провели, доносились звуки вёрджинала. Посол наслышан об умении королевы играть на самых разных инструментах, как и о том, что любимый как раз вёрджинал. Но игра была слишком уверенной, знавший толк в музыкальном искусстве Мелвилл невольно приостановился, хотелось послушать, прежде чем он переступит порог комнаты и королеву прекратят развлекать. Или его пригласили тоже послушать чью-то игру в качестве развлечения? И это неплохо.

Кэтрин Эшли позвала:

– Прошу вас, сэр. Ее Величество ждет.

– Я не хотел бы мешать Ее Величеству слушать музыку.

– Почему слушать, Ее Величество играет, как вы слышите.

Действительно, за вёрджиналом сидела сама королева. Едва кивнув Мелвиллу в знак приветствия, она также кивком показала на стоявшее рядом с инструментом кресло, явно предлагая присесть. Руки при этом продолжали скользить по клавишам, извлекая божественные звуки.

Посол присел и с вниманием наблюдал, как длинные тонкие пальцы, унизанные перстнями, уверенно нажимали на нужные клавиши, переключали регистры, носок туфельки, видный из-под подола роскошного платья, нажимал на педали. Все вместе это превращалось в великолепную музыку. Королева играла не хуже опытного музыканта, по много часов проводящего за вёрджиналом ежедневно. И дело не в умении ловко перемещаться по клавишам, Елизавета играла вдохновенно.

Когда пьеса закончилась и королева вознамерилась встать, чтобы пригласить своего гостя перейти в другое кресло, Мелвилл, заметивший, что ей очень хочется продолжить музицирование, попросил:

– Нет, нет, Ваше Величество, если можно, еще!

– Вам понравилось, милорд?

– Разве такое мастерство и вдохновение могут не понравиться?

Пыл, с которым воскликнул Мелвилл, подтвердил, что посол произнес не очередную льстивую фразу, ему действительно понравилось. Королева вернулась за инструмент. Она играла и играла, легко, непринужденно, словно пальцы и клавиши были единым целым, и звуки извлекались не столько усилием рук, сколько движением души. Скорее всего, так и было.

Мелвилл расслабился окончательно. Красивая женщина прекрасно исполняла великолепную музыку… Чего еще желать?

Вот тут его и поджидал сюрприз. Позже Мелвилл ломал голову над тем, нарочно Елизавета подстроила этот трюк с вёрджиналом или это вышло случайно?

– Королева Мария, моя дорогая кузина, играет?

– Да, конечно, – согласился посол, – королева весьма музыкальна.

– Так же, как я?

– Ваше Величество играет лучше всех в Англии.

Елизавета рассмеялась, рассмеялся и Мелвилл. Они прекрасно помнили, как однажды королева устроила ему настоящий допрос с пристрастием: кто лучше выглядит, она или Мария? Колкими, прямыми вопросами Елизавета пыталась заставить посла сказать, что хоть в чем-то, но лучше шотландской королевы. С Мелвилла сошло семь потов, состязаться с языкатой, умной женщиной было невероятно трудно, но он справился. Игра в слова закончилась тем, что послу удалось согласиться только с тем, что Елизавета во всем лучшая в Англии, в то время как Мария Стюарт в Шотландии.

Тогда английская королева рассмеялась:

– Заметьте, я не стану заставлять вас признавать, что Англия лучше Шотландии. А ведь могла бы, тогда бы вышло, что я все равно лучше вашей королевы.

– Я бы такого не признал, Ваше Величество. Даже под угрозой быть удаленным от ваших прекрасных глаз, ведь я настоящий шотландец!

– Учитесь делать комплименты чужой королеве, не роняя чести собственной! – показала на Мелвилла Елизавета, обращаясь к присутствующим.

С тех пор для них это превратилось в своеобразную игру, при случае Елизавета, смеясь, объявляла:

– Эти голуби самые лучшие! Эти цветы самые лучшие! Эти щенки самые лучшие!

Посол соглашался:

– Безусловно, Ваше Величество! – И неизменно добавлял: – В Англии.

На сей раз королева игру не затеяла, она и без Мелвилла знала, что играет куда лучше той же Марии, ей много раз это подтвердили даже настоящие музыканты. Она позвала посла совсем не для того, чтобы демонстрировать свое умение, просто пока он не появился, присела сыграть пришедшую в голову мелодию. Несколько взятых нот в результате вылились в долгую игру, за которой ее и застал Мелвилл.

Заканчивая очередной пассаж, она улыбнулась, сообщив между делом:

– Моя дорогая сестрица Мария спрашивала у меня совета, кого я могла бы предложить ей в мужья из английских или шотландских джентльменов.

Мелвилл подумал, что не Мария просила, а Елизавета вынудила ее просить, но промолчал. Королева, получив его кивок в знак согласия (словно это было ей нужно), продолжила:

– Я решилась указать ей на лучшего, по моему мнению, лорда Англии. – Мелвилл замер, как охотничий пес, почуявший решающий миг. Неужели согласится на брак Марии с Дарнлеем? – Это сэр Роберт Дадли.

Пальцы продолжали порхать по клавишам, но звуки словно исчезли. И не для одного Мелвилла, от посла не укрылось, что замерли, раскрыв рты, и дамы, уютно расположившиеся вокруг своей королевы. Всеобщий шок нимало не смутил Елизавету, она продолжила игру и свой монолог.

– Лорд Дадли великолепный человек, он хорош со всех сторон, решись я выйти замуж, не искала бы себе другого мужа, но вам известно, что я не чувствую склонности к замужеству в отличие от дорогой сестры. Вы передадите мои слова королеве?

Мелвилл только кивнул, не в состоянии вымолвить хоть слово. Елизавета вдруг прекратила игру и насмешливо уставилась на посла:

– Что-то не так, милорд?

Тот решился:

– Ваше Величество, помня о вашей постоянной привязанности к лорду Дадли, я никак не ожидал с вашей стороны…

Королева продолжала с усмешкой наблюдать за попытками посла вывернуться из такой неприятной ситуации. Но она слишком уважала Мелвилла, чтобы издеваться над ним столь открыто.

– Не трудитесь объяснять, милорд. Конечно, вы смущены и удивлены, если не сказать потрясены. Я знаю о нелепых слухах про нас с лордом Дадли, которые, поверьте, не имеют под собой решительно никакого основания. Люди вольны болтать все, что им заблагорассудится, но королева должна быть выше этих нелепостей. Роберт Дадли мне брат, как дорогая кузина сестра. И мое предложение свидетельствует только о моем к ней наилучшем отношении. Я прекрасно знаю достоинства лорда Дадли, ценю его, и только поэтому настоятельно рекомендую своей доброй сестре как мужа. Она будет счастлива!

Губы говорили сладкие слова, а глаза насмехались. Нет, не над растерявшимся от такой выходки Мелвиллом (кто бы не растерялся?). Над Марией, поставленной в нелепое и безвыходное положение. Такое могла придумать только женщина!

Чтобы что-то спросить, посол поинтересовался мнением самого лорда Дадли по этому вопросу. Елизавета махнула рукой:

– Роберт дорожит моим мнением и согласится.

– Согласится или согласен?

– Согласен! – теперь глаза смотрели уже жестко. Она приказывала! Приказывала своему любовнику жениться на своей сопернице. Почему?! Просто потому, что это было пощечиной? Конечно, Мария никогда на такое не пойдет! Значит, у Елизаветы есть повод отказаться от обещания назвать Марию главной наследницей.

Самым большим желанием у Мелвилла было удалиться как можно скорее. Елизавета почувствовала это и отпустила посла, взяв обещание донести ее предложение до дорогой сестры немедленно. Знать бы еще как?! Головная боль на остаток дня бедному послу была обеспечена.

В таком весьма задумчивом виде его встретил Сесил. Мелвилл вцепился канцлеру в руку.

– Уильям, скажите, какой идиот подсказал ей мысль сватать Марии Роберта Дадли?! Надеюсь, это не вы?!

– Не я! – рассмеялся Сесил. – Сама придумала.

– Чертова баба!

Сесил снова рассмеялся:

– Вы стали употреблять мои ругательства?

– Будешь тут… Неужели Дадли согласен?

– А кто его спрашивал?

– Неужели не спрашивала? – в глазах бедного посла появилась робкая надежда.

Канцлер вздохнул:

– Спрашивала, да только так, что отказаться невозможно. Нам никогда не понять этих женщин, черт их подери!

Они посмотрели друг на дружку и вдруг рассмеялись. Потом Сесил развел руками:

– Все, что могу сделать, – попытаться убедить ее отдать Марии Дарнлея. Но скажу честно, с этим вы тоже наплачетесь…

– Почему?

– Господи, да хлыщ же!

– Лучше хлыщ, чем Дадли.

– Не знаю… не знаю…

Елизавета действительно в предыдущий день начала приводить свою дьявольскую задумку в действие. Она позвала Дадли для разговора тет-а-тет. Ушки на макушках встали у всех камеристок, но королева твердой рукой удалила всех до единой и наказала Кэтрин никого не подпускать к двери и на выстрел арбалета!

Увидевший такие меры предосторожности Дадли, приосанился, это могло означать только откровенный разговор. Давно пора! Знать бы, что его ждет…

Глаза Елизаветы блеснули насмешкой:

– Хотите стать королем, Роберт?

А Дадли уже действительно надоело ходить вокруг да около! Столько лет он рядом с этой рыжей фурией, могла бы понять, что не только ради ее голубых глаз и красивых рук увивается… Роберт терпеливо сносил все капризы своей повелительницы, втайне ожидая взять над ней верх, как только станет выше на корону. Хотя, какая тут тайна, всем давно известна их взаимная привязанность.

Но сейчас они одни, а чего хочет Роберт, Елизавета знает не хуже его. Дадли вскинул голову, глядя прямо в глаза королеве:

– Да, Ваше Величество.

Снова усмехнулась, причем откровенно. И что-то в этой усмешке очень не понравилось Роберту.

– Вы будете королем, Роберт Дадли. Но готовы ли вы исполнить любую мою волю?

Ах, вот чего она ждет… Хочет, чтобы он поклялся быть послушным мальчиком и до конца жизни ползать перед ней на коленях? Глупышка, она не ведала силу рук Роберта и силу, заключенную между его ногами. Дадли хорош не только своей головой и умением обхаживать милых дам на балах, он еще более прекрасен в постели. Это не тайна, но Елизавета, гордясь своей глупой девственностью, не знает, чего себя лишает. Может, и к лучшему? Попав к нему в руки в постели, она станет покладистой, и тогда любое данное сейчас обещание не будет иметь никакого значения. В своей неотразимости в качестве любовника Роберт был уверен абсолютно, потому также насмешливо кивнул:

– Да, Ваше Величество, я готов выполнить любую Вашу волю, какой бы она ни была!

– Обращаю ваше внимание, сэр Роберт, это вы произнесли «любую, в чем бы она ни выражалась».

Играть так играть, дорогая! Дадли картинно расширил глаза, выражая испуг:

– Ах, вы меня пугаете, Бесс! Надеюсь, это не будет приказанием жениться на ком-нибудь…

Сам подсказывал ей ответ. Королева согласилась:

– Именно, Роберт. Вы обещали выполнить любой мой приказ, а потому женитесь!

Наконец-то! Столько времени берегла его, как собака сено, не подпуская никого и близко, а теперь созрела. Дадли скромно опустил глаза, чтобы не выдать слишком явную радость. Конечно, его унижало положение, занимаемое при Елизавете. Роберта откровенно не могли терпеть все – от Сесила до камеристок королевы. Одни за стремление к незаслуженной, как считали, власти, другие из зависти, третьи из-за того, что не рисковал сделать и шага в сторону без разрешения Елизаветы, четвертые… Да мало ли за что можно не любить королевского фаворита!

– Как прикажете, Ваше Величество.

Елизавета стояла у окна к нему спиной, резко повернувшись (ей так нравилось, когда юбки взметаются вверх, а фижмы даже после остановки продолжают колыхаться!), королева добавила:

– На Марии Стюарт!

– Что?! – вот теперь глаза Роберта Дадли расширились безо всякой игры с его стороны.

– Вы обещали выполнить любую мою волю. Я желаю, чтобы вы, Роберт Дадли, стали мужем шотландской королевы Марии Стюарт, моей кузины и весьма красивой женщины.

Ах, вот в чем дело! Проверяет его верность…

– Ваше Величество, я готов жениться на любой англичанке и оставить ее жить в имении, как сделал это с Эми, ради того, чтобы ежечасно видеть Вас. Но уезжать в Эдинбург и называть своей супругой даже очень красивую женщину, не надеясь каждое утро предстать перед Ваши прекрасные очи… Увольте, это выше моих сил. Если только Вы хотите моей смерти…

Елизавета спокойно наблюдала, как Роберт разводит руками, изображая высшую степень сожаления. Как же прекрасно она понимала всю его растерянность! Как хорошо видела игру! Но королева любила Дадли и ничего поделать с собой не могла.

Он не подозревал, каких душевных усилий стоило ей такое странное решение – предложить любовнику жениться на сопернице! В этом предложении выразилась вся противоречивая натура Елизаветы, конечно, она вовсе не желала, чтобы Мария Стюарт была счастлива с тем, кого сама английская королева уже столько лет любила. В Елизавете боролись десятки противоречивых чувств. А вдруг Мария влюбится в Роберта? Тем хуже для нее, потому как сам Роберт любит Елизавету! А если… нет, об этом даже думать не хотелось! Нет, нет, нет! Дадли до конца жизни будет верен ей, и только ей!

Где-то глубоко засела мысль о том, каково будет надменной, да еще и влюбленной Марии рядом с таким красавцем, зная, что тот сердцем в Лондоне… Мысль была подленькой, но такой приятной!

А вдруг у них будут дети? Да, – горделиво вскидывала голову Елизавета, у ее любимого Роберта и Марии Стюарт будут дети! И королева Англии смирится с этим, даже полюбит крошек, мало того, она завещает престол после себя этим принцам! Тогда весь мир увидит, что она способна даже переступить через свои собственные чувства ради блага двух народов и государств! Елизавета так понравилась сама себе в этой роли жертвы, что с энтузиазмом ухватилась за такую идею. Никто не сможет обвинить английскую королеву в предвзятом отношении к шотландской, если она пожертвовала самое дорогое!

И с истинно женской непоследовательностью Елизавета тут же додумывала окончание мысли, полностью противоречащее ее началу: отныне никто не посмеет упрекнуть английскую королеву в том, что она слишком ценит Роберта Дадли! С женской точки зрения никакого противоречия здесь не было: попробуйте обвинить, что Дадли излишне дорог для меня, ведь я отдаю его другой, причем сопернице. И попробуйте упрекнуть в недостаточно теплом отношении к кузине Марии, если я отдаю ей самого дорогого сердцу Роберта. Никакого противоречия, возьми, пусть тебе будет хуже!

– Сэр Дадли, я поставлю ваших с Марией будущих детей наследниками первой очереди…

Роберт едва сдержался, чтобы не заорать: «К черту будущих детей!» Мысли метались, пытаясь найти приемлемый выход. Чего она в действительности хочет?! Роберт вспомнил, как однажды услышал от вышедшего из кабинета королевы Сесила произнесенное сквозь зубы «чертова баба!». Сейчас Дадли с ненавистным ему Сесилом был полностью согласен. Не его ли это задумка?

Но размышлять некогда, королева с интересом наблюдала за выражением его лица, и Роберт все же преклонил перед ней колени:

– Бесс, если я так надоел вам, просто прикажите удалиться с глаз, но не лишайте возможности видеть вас хотя бы издалека! Я не вынесу разлуки!

Что-то изменилось во взгляде Елизаветы, причем не в его пользу, взгляд стал почти презрительным:

– Встаньте, сэр Роберт, и перестаньте ломать комедию.

Она почти устало махнула веером:

– Вы женитесь на королеве Шотландии и станете шотландским королем. А сейчас оставьте меня.

Последнему Дадли охотно подчинился, он просто не знал, как вести себя дальше, и бедолаге нужно время для осмысления непонятного поведения королевы. Он действительно удалился, старательно изображая обиду, мол, если вам так угодно, Ваше Величество…

Елизавета смотрела вслед своей давней любви с непонятным для нее самой раздражением. Чего она ожидала?

После ухода Роберта Елизавета приказала никого не пускать, разве только небо низвергнется на землю, и осталась в кабинете одна. Она то вставала и быстрым шагом расхаживала от большого кресла к окну, то стояла у окна, то снова садилась, один раз даже на низкую скамеечку для ног… Королева пыталась разобраться сама в себе.

Изящная на первый взгляд задумка – женить своего несостоявшегося любовника на шотландской королеве – теперь казалась не такой уж изящной. Чувства Роберта она в расчет не принимала, ему полагалось любить свою королеву Елизавету, он любит. Но Дадли повел себя как-то не так, как хотелось. И королева размышляла именно над этим. Ни малейших сомнений в том, что Мария проглотит наживку, у Елизаветы не было, куда она денется, такой красавчик, как Роберт Дадли, существует только один. Глубоко внутри даже шевельнулась жалость к кузине: бедолага, заниматься любовью с Робертом, зная, что с его стороны это только ради рождения наследников по приказу королевы Англии!

Но с самим Робертом было что-то не то. Почему он так задумался, что даже не сразу упал на колени? А чего она ждала? Елизавета сама себе не желала признаваться, что ожидала более горячих возражений. Вспомнив первые мгновения после своих слов о его предстоящей женитьбе, Бесс представила себе совсем иную картину: вот Роберт падает к ее ногам, сраженный такой жестокостью возлюбленной… нет, лучше не так. Он хватает ее руки, осыпая поцелуями каждый палец, умоляя не отдавать другой даже мысленно… Нет, лучше он хватает ее за плечи и целует не пальцы рук, а губы, шею, грудь… можно и ниже. Да, это было бы значительно эффектней! В отчаянии Роберт переступает ту границу, которую она сама для него установила – не ниже впадинки под шеей. Ему уже все равно, он не в состоянии совладать собой… он весь горит, она тоже… Его руки… они бесцеремонно вторгаются туда, куда по правилам приличия вторгаться запрещено…

М-м-м… дурацкие фижмы наверняка вздернулись, мешая. Но это неважно, мысленно она была уже не только без фижм, но и без платья вообще! Пусть он возьмет ее в кабинете, а подслушивающие у дверей (они всегда подслушивают, несмотря на запрет) дамы страшно позавидуют ее стонам, и после ухода Дадли придется спешно поправлять прическу и платье, проверяя, все ли застегнуто… Но одна из многочисленных пуговиц останется незамеченной, и королева, скромно потупив глаза, укажет на нее фрейлине, мол, поправьте…

Ах, какими сладкими были эти мысли! Но Роберт все испортил. Он вполне деловито прикидывал возможные выгоды и осложнения из-за ее предложения вместо того, чтобы овладеть строптивой королевой и превратить платоническую любовь в физическую! Что это, он просто притворяется? Или… да нет, глупости, она не может быть непривлекательной для Дадли! Елизавета вздохнула: привлекательна, но только как королева. И тут же злорадно решила: все будет так, как она пожелает, Роберт Дадли действительно женится на Марии Стюарт, и они оба из желания стать наследниками английской короны будут покорно выполнять все прихоти Елизаветы! И она будет управлять этой семьей, как управляют куклами, дергая за ниточки, искусные актеры. Елизавета уже знала, что сделает: потребует, чтобы Роберт жил в Эдинбурге, как когда-то Филипп в Лондоне, – только пока Мария не забеременеет. А потом пусть возвращается к своей королеве. А Мария останется лить слезы и тосковать у окна, ожидая, когда Елизавета позволит ее супругу хоть на недельку отбыть к законной жене.

Ах, как же была сладка такая месть! Оценить ее способна только женщина.

Конечно, Вильям Сесил не оценил, вытаращил глаза в безмолвном изумлении. Но Сесил взял себя в руки куда быстрее Дадли, для него чем дальше Роберт Дадли, тем лучше, пусть хоть на другой край Европы уезжает жениться, только бы не в Лондоне. И все же покачал головой:

– Сэр Роберт Дадли просто дворянин, Мария Стюарт потребует супруга королевского достоинства.

– С холостыми королями ныне в Европе проблема, а сэра Роберта мы запросто можем ради такого случая сделать графом, верно, Сесил?

В очередной раз мысленно помянув черта и бабу по отношению к королеве, Сесил кивнул:

– Можем. Его отец даже был герцогом.

Елизавета махнула рукой, презрительно сморщившись:

– Его отец был отъявленным идиотом! Женить Гилберта на Джейн, при том что не были замужем ни Мария, ни я, мог только недоумок.

– Но ни Мария, ни вы замуж за Гилберта не пошли бы.

– Я нет, а Мария хоть за кого!

Сесил подумал, что это не так, но возражать не стал, во-первых, опасно, во-вторых, это уводило разговор в ненужное русло.

– Вы уже отправили кузине свое предложение?

Прекрасно же знает, что нет! Кто, как не Сесил, контролирует всю переписку королевы да и вообще почти всю ее жизнь? Но пока такое положение Елизавету устраивало. Она фыркнула:

– Почему бы вам не спросить, согласен ли сэр Роберт Дадли?!

– Согласен ли?! Куда он денется! – Всего на мгновение из-под маски легкой грусти из-за несовершенства мира у Сесила показалось истинное лицо. Он презирал Дадли, но умел держаться в рамках.

– Как я иногда завидую вашему умению держать себя в руках, Сесил!

Этикет требовал, чтобы он принялся возражать, мол, куда мне до вас, но наедине с королевой Сесил мог себе позволить и поучить ее кое-чему:

– Ваше Величество, это совершенно необходимое умение для любого, кто стоит у власти.

– Вы у власти? – глаза Елизаветы стали стальными, а бровь чуть приподнялась, не обещая ничего хорошего. Но Сесил спокойно выдержал и эту мелькнувшую угрозу, усмехнулся:

– Я подпираю Ваш трон, Ваше Величество, следовательно, нахожусь у его ножки и на ступеньку выше многих.

Елизавета вдруг внимательно посмотрела на канцлера и медленно произнесла:

– Знаете, Сесил, а ведь вы единственный, за кого я могла бы выйти замуж. Я столько лет ежедневно вижу перед собой ваше лицо, и оно мне не надоело!

Сесил даже глазом не повел, продолжая спокойно перебирать свои бумаги:

– Я не самоубийца, миледи…

Очень хотелось нагрубить в ответ, но ссориться с Сесилом вовсе не входило в ее планы, потому королева перевела разговор снова на предполагаемую женитьбу Дадли.

– Чего еще может потребовать Мария Стюарт?

Сесил едва не сказал, что может попросту не согласиться.


Мелвилл не решился написать самой королеве, он предпочел сообщить о невозможном предложении Елизаветы шотландскому канцлеру Гренвиллю. Пусть тот уж как-нибудь сам… Графа Меррея не было в Эдинбурге, канцлеру пришлось все брать на себя.

Гренвилль увидел свою утонченную красивую королеву в гневе, да еще каком! В гневе Мария Стюарт красивой ему не показалась, она была ничуть не лучше его собственной супруги, леди Гренвилль, когда муж чем-то уж очень досаждал. Канцлер со вздохом решил, что все женщины одинаковы, королевы они или простушки.

Но как бы ни бушевала Мария, свои эмоции на бумагу она выплескивать не решилась, Екатерина Медичи пока не дала ответ по поводу возможности их с королем Карлом брака, да и Филипп Испанский все тянул… С трудом справившись с собой, шотландская королева продиктовала своему секретарю Давиду Риччи весьма сдержанное письмо. Оно также было направлено не самой Елизавете, а шотландскому послу Мелвиллу.

– Конечно, – отвечала она, – весьма лестно прислушаться к мудрым советам старшей английской сестры (изящный пинок с намеком на возраст – Елизавета на девять лет старше), у которой опыта в любовных делах куда больше, но приходится напомнить, что лорд Роберт Дадли недостаточно знатен, чтобы претендовать на руку шотландской королевы.

Это в письме, а вслух было высказано куда жестче. Риччи услышал, что это даже не пощечина – бросать ей объедки с королевского стола, вернее, постели! Предложить того, кто столько лет ублажал ее саму, это ли не оскорбление, Давид?! Она предлагает подержанного любовника тогда, когда в Англии немало куда более достойных лордов с королевским достоинством! Своего конюха – шотландской королеве!

Давиду Риччи было очень жаль красивую и несчастную Марию. Он перебрался из дорогой сердцу Италии в захолустный и холодный Эдинбург, потому что не мог рассчитывать на приличное место больше нигде. Но тут встретил ту, которая поразила все его существо. Красавица и умница, воспитанная при французском дворе, муза Ронсара, Мария была достойна самых возвышенных восхвалений, самых преданных поклонников, самых лучших любовников! Как жаль, что он мало интересуется женщинами, он сумел бы утешить эту богиню…

Но пока ему, музыканту, приходилось только смотреть на королеву своими большущими темными глазами и исполнять обязанности секретаря. Перед тем как взять Риччи на эту должность, граф Меррей, сводный брат и, по сути, правитель Шотландии, долго выяснял, действительно ли Давид предпочитает мужское общество. Остался доволен и дал согласие. Служба приносила приличный доход, возможность хорошо есть, одеваться, вволю музицировать в угоду молодой королеве и жалеть ее саму. Одно плохо – в Эдинбурге не находилось людей с подобными ему вкусами, кроме того, граф Меррей сразу предупредил, что нравы у шотландцев куда строже, чем на континенте, потому за излишнюю вольность можно поплатиться головой, один вон уже поплатился. Риччи быстро усвоил, но томных взглядов бросать не перестал. Правда, он смотрел так на всех, потому на него быстро перестали обращать внимание. Красивый молодой человек со смуглой, даже излишне смуглой кожей и глазами побитой собаки стал привычным.

Когда принесли письмо шотландской королевы, английская примеряла новый корсет. Сам корсет был вполне привычным, только планшетки жестче, а вот пониже к испанским фижмам прикрепили еще и валик для поддержания юбок в приподнятом положении. Теперь требовалось понять, не съедет ли вся эта конструкция при ходьбе или тем более в танце. Королева считала занятие очень важным, а потому сначала отмахнулась:

– Попозже!

Сесил даже не стал ругаться. Когда королева примеряет новый наряд, весь остальной мир для нее перестает существовать. Вот любительница наряжаться и украшать себя! Оставалось только надеяться, что процедура закончится благополучно, то есть Елизавете понравится придумка ее швеи, иначе дурное настроение грозит перекинуться на дела.

А сама виновница его страданий крутилась перед большим зеркалом, разглядывая себя со всех сторон. Камеристки подтащили второе зеркало сзади, и теперь можно было увидеть все гораздо лучше. На счастье Сесила, Елизавете идея понравилась, теперь юбка платья выглядела не колоколом, а весьма эффектным сооружением. Если валики прикрепить надежно, то ни мешать, ни съезжать они не будут. Пока закрепляли валики, канцлер терпеливо ждал, другого выхода не было. Красота своя и своих придворных для Елизаветы залог хорошего настроения. Пока она еще была молода и не слишком придирчиво относилась к чужой красоте, постепенно королева приучила своих придворных дам быть блеклыми и незаметными, чтобы выгодно оттенять ее саму.

Снова убедившись, что юбка платья приятно покачивается на бедрах, делая их много шире, а талию тоньше, Елизавета немного покрутилась еще перед зеркалом, протянула руку за веером и ароматическими шариками и, с удовольствием покосившись на свое изображение с деланым вздохом, говорившим: это вы можете развлекаться, а мне пора заняться делами, – отправилась в кабинет.

Появившись в дверях, она первым делом убедилась, что Сесил видит ее новый наряд. Далее следовало дождаться реакции. Но Сесил ничего не понял, он просто похвалил, прекрасно понимая, что должен что-то сказать:

– Доброе утро, Ваше Величество, Вы прекрасно выглядите.

Королева улыбнулась, приветствуя канцлера, и чуть покачала бедрами. При этом фижмы тоже покачались, а вот валик остался на месте. Никакой реакции, Сесил смотрел, и все.

– Как вы находите новое платье? – злясь, что приходится самой обращать внимание на недогадливого придворного, поинтересовалась Елизавета.

Но Сесил не первый день при дворе, он легко вышел из положения, в которое попал. Чуть приподняв бровь, он удивился:

– Ваше Величество, неужели Вы думаете, что, видя Вас, можно заметить платье? Любуясь великолепной картиной, кто же станет разглядывать ее раму?

– Льстец! – королева легко стукнула веером по рукаву канцлера. – Но мне приятно. Что вы там принесли?

– Письмо от Вашей шотландской кузины, Ваше Величество. Королеву Марию не устраивает предложенный вами жених.

– Кто бы сомневался! И почему же?

– Не слишком знатен…

Елизавета кивнула:

– Сделаем знатным!

Сесил подумал, какую еще пакость придумает королева для своей кузины…

Елизавета над словами «дорогой сестрицы» откровенно посмеялась. И отправила большое письмо, в котором возражала, что не желала оскорбить кузину, напротив, заботится о ее счастье денно и нощно. Королева повторила своими словами то, что раньше говорила Мелвиллу: лорд Роберт Дадли ее лучший друг, достойный стать мужем любой королевы. И если бы она решилась выйти замуж, то лучшего супруга не найти. Хотя ей трудно советовать, ведь никакого опыта в любовных делах у нее нет, здесь гораздо успешней сама Мария, уже побывавшая замужем, к тому же французский двор не чета английскому… (пинок Марии, за которой числилось немало амурных грешков). Но не чувствуя склонности к супружеству сама, она желала бы семейного счастья для дорогой сестры. А чтобы дорогой сестре не казалось, что лорд Дадли недостаточно знатен для брака с королевой, он немедленно будет возведен в сан графа Лестерского и барона Демби.

Действительно, уже через несколько дней лорд Дадли стал графом Лестером. Свидетелем сего знаменательного события был шотландский посол Мелвилл. Придворные шутили, что в Михайлов день (а это был именно такой) вместе с традиционным жареным гусем к обеду подан и свежеиспеченный граф Лестер. От Мелвилла не укрылось, что, надевая на нового графа ленточку, королева не удержалась, чтобы не коснуться его волос, словно хозяйка почесала за ушком у породистого пса!

В качестве графа Лестера Дадли тоже не прельстил королеву Марию, она стояла на своем: возможности выбрать себе жениха самостоятельно пусть и среди английских лордов, а не на континенте.


Никто не понял, почему Елизавета вдруг перестала сопротивляться. А все дело в том, что великолепно работавшие агенты Уолсингема донесли, что ни Филипп, ни Карл связывать один сына, другой себя узами брака с королевой Шотландии откровенно не торопятся. Мария оставалась без женихов вообще и такое положение было не менее унизительно, чем сватовство за Дадли.

Новому графу сочувствовали многие, большинство вздыхали, думая примерно как и Сесил: «Чертова баба!» – посмеивались над Лестером, но нашлись и такие, кто пытался ему помочь. Французский посол в Лондоне предложил графу выехать в Париж послом во главе миссии, на что Елизавета ответила весьма хлестко:

– Думаю, было бы обидно посылать моего конюшего к такому великому государю, как Его Величество Карл. А вот я без конюшего не могу прожить и дня, он вроде комнатной собачки – завидев его, все знают, что скоро появлюсь и я сама.

Было ощущение, что подобными уколами Елизавета мстит Дадли за собственную зависимость от него. Удивительно, но Лестер проглотил даже такое унижение!

А королева Англии вдруг… разрешила уехать в Шотландию Дарнлею! Сесил, уже понявший, что это новый виток какого-то издевательского плана, только вздыхал. Десятку изощренных в лукавстве мужчин и за год не придумать столько пакостей, сколько способна изобрести всего за день одна-единственная женщина, тем более если она королева, и королева неглупая! Канцлер смирился, в остальном Елизавета была настоящей умницей. Послы ее откровенно побаивались за острый язычок и нежелание щадить их самолюбие. В то же время Елизавета умудрялась выглядеть самой любезностью, если было нужно.

Держа всю Европу в напряжении по поводу своего замужества, без конца сталкивая между собой претендентов на ее руку и этим мешая им объединиться против Англии, Елизавета оказывала неоценимую услугу тому же Сесилу в иностранных делах. Стоило забрезжить договору Испании с Францией, как королева становилась благосклонной к испанскому послу, всячески намекая, что не забыла его короля Филиппа. Если угроза исходила с другой стороны, фаворитом становился Эрих Шведский… или эрцгерцог австрийский… или еще кто-нибудь… Как при этом ей удавалось не перессориться окончательно со всеми сразу, оставалось для мужчин-дипломатов непостижимым. Получалось, что своим женским непостоянством и капризами королева не только развлекалась, временами просто издеваясь над представителями женихов, но и творила международную политику. Не единожды Сесил в беседе с Уолсингемом вздыхал, говоря, что Елизавета дамскими глупостями временами добивается куда большего, чем они долгими усилиями многих агентов.

От поездки лорда Дарнлея в Шотландию Сесил не ожидал ничего хорошего, но Елизавета чему-то радовалась. Весьма откровенен был английский посол в Эдинбурге Рандолф. Чтобы позабавить королеву, Сесил показал его письмо, в котором посол злорадствовал, ожидая прибытия «милорды Дарнлеи» к шотландскому двору, недвусмысленно намекая на свое знание слухов по поводу наклонностей возможного жениха Марии Стюарт. Кроме того, он опасался, чтобы Елизавету не обвинили в намеренной засылке «этой чумы» в Шотландию.

Королева с удовольствием смеялась:

– Она желала лорда Дарнлея? Она его получит! Надеюсь, у моей шотландской сестрицы хватит ума быстро раскусить этого хлыща? С удовольствием полюбуюсь на лицо леди Леннокс, когда ее сынуля с позором возвратится из Эдинбурга!

Но все вышло совсем не так.

До приезда сына в Эдинбург отправился отец, граф Леннокс, для чего пришлось срочно отменять запрет на его въезд в Шотландию и вернуть отобранные когда-то имения. Видно, отец хорошо подготовил появление сына, потому что королева не просто приняла лорда Дарнлея, она в него… влюбилась!

Рандолф докладывал Сесилу (а тот, конечно, Елизавете), что королева странным образом изменилась, она словно потеряла свой острый ум, свою былую привлекательность, теперь это была женщина, вызывающая даже жалость. Возможно, посол и преувеличивал, но Мария действительно изменилась.

Сказалось многое. Все же двор в Эдинбурге не был парижским двором, Меррей был прав, когда говорил, что за плату туда понаедет поэтов и музыкантов, готовых славить любого. Так и произошло, рядом с Марией оказалось множество оплаченных льстецов и всего лишь несколько человек из Франции, да и те поспешили покинуть суровую Шотландию. Но, главное, рядом не было никого, равного ей по знатности. Шотландские лорды не торопились присоединяться к веселящейся королеве, скорее, наоборот, осуждали. Записные оплаченные братом поэты и воздыхатели, которым не позволялось ничего, быстро надоели, после казни Шателяра никто не рисковал вести себя чуть вольнее строгих правил. Становилось просто скучно.

Народ не принимал королеву, предпочитающую говорить по-французски, лорды сторонились, их супруги были для Марии невыносимы, заморские женихи не торопились, все тянули и тянули время… Мария все сильнее ощущала одиночество. Ей так не хватало красивой, веселой жизни Парижа…

И вдруг появился красивый мальчик, пусть не слишком умный, но хоть отчасти равный ей по крови, умеющий хорошо держаться в седле, читать сонеты, танцевать и желающий на ней жениться. Сердце Марии не просто встрепенулось, Дарнлей вдохнул в тоскующую королеву новую жизнь. Где уж тут заметить его пустоту и никчемность! И тем более его несколько странные наклонности…

Дарнлей быстро подружился с секретарем королевы Давидом Риччи, успевшим прекрасно изучить вкусы и желания своей хозяйки. Приятели стали не разлей вода, они даже спали в одной постели. Неиспорченному Эдинбургу такое не показалось странным… Зато опытный Риччи во многом помог новому другу обаять королеву. Мария потеряла голову, она смотрела на Дарнлея влюбленными глазами, засыпала его дорогими подарками, ежеминутно желала видеть рядом. Граф Леннокс, Риччи и сам Генри Дарнлей не могли нарадоваться.


Елизавета сначала смеялась, получая подробные описания нелепого поведения Марии Стюарт от Рандолфа. Но однажды, когда она с удовольствием пересказывала, как влюблена в красавца Дарнлея Мария и как много позволяет себе и ему при всех, Кэтрин как-то странно отвела взгляд в сторону.

– Что? – забеспокоилась Елизавета. Кэтрин постаралась перевести разговор на другую тему, но королева все поняла и сама. Сначала она замерла, потом вдруг приказала всем выйти вон, оставив только верную Кэт.

– Поди-ка сюда. Ты хочешь сказать, что я не лучше?

Кэтрин принялась убеждать, что ничего подобного…

– Перестань. Скажи честно, я выгляжу так же нелепо, когда осыпаю подарками Дадли или позволяю ему слишком много вольностей?

Эшли вскинула голову, глядя Елизавете в лицо:

– Да, Ваше Величество.

– И надо мной также смеются за глаза?

– Нет, что Вы.

– Значит, смеются. Надеюсь только, что у Марии хватит ума не повторить моих ошибок… Хотя, Дарнлей не Дадли, Роберт не в пример умнее…

Вот это была правда. А еще Елизавета чувствовала себя выше Марии уже в том, что как бы вольно ни выглядели их отношения со стороны, она никогда не позволяла Роберту переступить последнюю черту, что шотландская королева, похоже, уже сделала…

Вместо того чтобы разглядеть пустышку, Мария сообщила сестре в Лондон, что безмерно благодарна за такой подарок и собирается выйти замуж за лорда Дарнлея как можно скорее, сделав его королем и соправителем Шотландии.

Вот теперь Елизавета поняла, что натворила своим попустительством!

– Я никогда не сомневалась, что она похотливая дура, но не ожидала, что до такой степени! Если у нее совсем нет головы на плечах, то где же Меррей?! О Господи! – Елизавета прижала пальцы к вискам, видно, пытаясь унять сильную головную боль. Сесил приподнялся, чтобы кликнуть кого-то из придворных дам, королеве нужна нюхательная соль, но она остановила жестом. – Сесил, неужели Мария не понимает, что невоздержанность тела приведет ее к гибели?! Дарнлей не из тех, кого можно допускать в свою спальню на правах супруга и тем более на трон! Как она может так унижаться перед этим ничтожеством?! Она, королева, превратилась в тряпку, о которую смазливый шалопай вытирает ноги!

Сесил смотрел на бушующую королеву и не мог понять, чего она так бесится? Не сама ли отправила смазливого мальчишку покорять сердце Марии Стюарт, а теперь, когда тот преуспел и даже залез к шотландской королеве под юбку, злится. Поистине, невозможно понять этих женщин, даже таких разумных, как Елизавета!

Он не понимал Марию Стюарт в ее скороспелом увлечении смазливым глупцом и поспешном решении отдаться ему не только душой, но и плотью (или наоборот – прежде телом, а потом душой?). Трудно ожидать, что королеву можно заполучить в постель так же быстро, как простую прачку, тем не менее пустому мальчишке понадобилось всего несколько сонетов, прочитанных с придыханием, томных взглядов, и королева запустила его под юбку, напрочь забыв о своем достоинстве.

Но еще меньше Сесил понимал Елизавету. Неужели приревновала? А ведь казалось, королева давно поняла, что это смазливое, хотя, надо отдать должное его матушке, великолепно натасканное и вышколенное в придворном этикете ничтожество не стоит и мизинца ее прекрасной руки. Как Сесил радовался, когда заметил во взгляде Елизаветы, брошенном на этого рослого хлыща, насмешку. Почему она ревнует красавчика? Мария Шотландская вольна спать с кем угодно, обидно за свою королеву.

– Но, Ваше Величество, Вы жалеете королеву Марию? Если ее постигнут неприятности после такого замужества либо романа, то это будут ее неприятности…

– Сесил! – завопила в ответ Елизавета. – Если ее постигнут неприятности, то расхлебывать их придется мне! Скажут, что это я подсунула королеве Дарнлея! Господи, ну кто же мог ожидать, что у нее не хватит ума разглядеть, что он собой представляет?!

– Возможно, королева просто влюблена… – мягко осадил бушующую Елизавету Сесил. Но та взвилась еще сильнее:

– Возможно?! Да она втюрилась по уши хуже моей прачки или швеи! Вцепилась в него, как кошка в кусок мяса! Готова на все, лишь бы заполучить этого красавчика к себе в постель. Мария отдает кому попало корону, только бы ее трахали по ночам!

У Сесила под париком зашевелились волосы. Елизавета разговаривала, как уличная торговка. И эта женщина читает Цицерона на латыни?! Сейчас ей оставалось только упереть руки в бока. Он смотрел на шагающую широким шагом из угла в угол (верный признак злости) королеву и думал, как быть дальше.

– Ранфолд сообщает, что, будь в тронном зале альков, из него то и дело торчали бы две пары ног – королевы и Дарнлея. – Елизавета повернулась к Сесилу. – Мне плевать на ее альковные похождения! Пусть милуется хоть с последним нищим в любой придорожной канаве, но тогда не претендует на право наследовать МОЮ корону! Свою я завещать женщине, которая в угоду похоти отдаст ее кому попало, НЕ МОГУ!

Ого! А ведь она права, как можно завещать престол той, что так легко разбрасывается даже своим собственным?

– Я запрещу ей вступать в брак с Дарнлеем под угрозой лишения прав наследования!

– Вас никто не поймет. Разве не Вы позволили Дарнлею отбыть к шотландскому двору?

– Кто же мог ожидать, что у королевы так взыграет кровь, что она лишится разума и спутает страсть с делом?

Почему-то Сесилу показалось, что в голосе Елизаветы мелькнула горькая нотка. Жалеет, что сама не может вот так безрассудно отдаться страсти, наплевав на осуждение со стороны, не может позволить себе выйти замуж за любимого человека? Для рассудочной Елизаветы это немыслимо, ведь даже за своего Дадли не вышла, чтобы не давать малейшего повода для сплетен. Хотя, сплетен было предостаточно.


Но, к изумлению Сесила, гнева Елизаветы хватило только до следующего дня.

– Как вы думаете, Мария не может передумать? Вдруг она решит не выходить замуж за это ничтожество?

– Ваше Величество, я Вас не понимаю. Вчера Вы горевали по поводу того, что Ваша кузина сделала неудачный выбор, а сегодня переживаете, что она может передумать?

– Что же тут непонятного? Я подумала, что это ее выбор, но если я не изображу сопротивление, то именно меня обвинят в этом замужестве, скажут, я подстроила и не предупредила.

– Да пусть винят!

– Э, нет! Я посоветовала выбрать будущего мужа из английских джентльменов, обещав сделать ее наследницей. Она подчинилась, что же теперь, завещать корону этому хлыщу с его мамашей Леннокс?!

– Вы можете сами выйти замуж и родить наследника, тогда не придется никому ничего завещать!

Ответом был только бешеный взгляд.

– Надо подумать, как я могу изъявить свой протест, не расстроив, однако, свадьбу.

– Если Вы не желаете, чтобы Мария Стюарт выходила замуж за лорда Дарнлея, то почему бы свадьбу не расстроить?

– Сесил, а еще твердят, что мужчины куда умнее женщин! Я очень желаю, чтобы эта свадьба состоялась, но хочу, чтобы это выглядело словно против моей воли! Неужели не ясно?!

И снова канцлер лишь качал головой. Ай да Елизавета! Замужество против ее воли означало, что она может не завещать Марии Стюарт свой престол.


В июне 1565 года шотландская королева Мария сообщила своей кузине английской королеве Елизавете, что, отвергнув все другие предложения, она решила поступить согласно ее совету, то есть выйти замуж за английского лорда Дарнлея.

Ответ, который передал влюбленной королеве посол Рандолф, шокировал всех. Елизавета требовала… немедленной высылки всей семейки Леннокс обратно в Англию! Рандолф с жалостью смотрел на молодую королеву. Он не очень понимал игру своей собственной, но прекрасно видел, что Мария влюблена в Дарнлея без памяти, хотя тот не стоит и ее мизинца. Королева разрыдалась, граф Леннокс замер, словно пораженный молнией, а сам виновник беспокойства, подбоченясь, объявил, что никуда не поедет, поскольку намерен вскоре жениться на королеве Шотландии Марии Стюарт и стать королем этой страны.

– Пока, милорд, вы подданный Англии и должны подчиняться требованиям своей королевы. А если это не будет сделано, то у нее достаточно силы, чтобы привести вас в чувство.

Мария снова залилась слезами, она поняла, что запахло войной, но отказаться от Дарнлея была уже не в силах. Да и выглядело бы это слишком позорно: объявить на весь мир, что выходит замуж, а потом вдруг отдать жениха в Тауэр на расправу Елизавете. Но, главное, она не понимала, что за игру ведет английская кузина. Если была против такого брака, то к чему отпускать Дарнлея из страны?

Активно против ее брака выступал и Меррей. Понятно, ему-то лучше, чтобы сестра вышла замуж куда-нибудь подальше от Шотландии, оставив его регентом, как было раньше. Мария разозлилась: а не его ли это придумка с возвратом Дарнлея в Англию? Идею быстро подхватил Давид Риччи и сам Дарнлей. Конечно, главный враг граф Меррей, ему не жить! К счастью, у Меррея хватило ума не испытывать судьбу, и он бежал.

В Шотландии заваривалась новая каша…

Через месяц Рандолф снова напомнил, что лорда Дарнлея и графа Леннокса пора выслать в Англию. Совершенно уверенный в покровительстве Марии Стюарт, Дарнлей в ответ просто подбоченился:

– Я признаю долг верности только по отношению к шотландской королеве и возвращаться в Англию не собираюсь! Так и передайте королеве Елизавете!

Рандолф пожал плечами, понимая, что будут крупные неприятности:

– Вы, милорд, забыли о своем долге.

Глядя вслед ушедшему безо всяких прощальных слов английскому послу, Мария вдруг отчетливо поняла, что ввязалась в нечто не слишком легкое и простое. Но остановиться уже не могла. Влюбленная женщина в Марии взяла верх над королевой.

Рандолф сообщал Сесилу, что королева Мария приказала главе геральдической службы Шотландии лорду Лайону объявить лорда Дарнлея герцогом Олбани и королем Шотландии. А 28 июля королева Мария, одетая почему-то в черное траурное платье и под черной вуалью, обручилась с лордом Дарнлеем. Не было ни роскошной свадьбы, ни множества гостей, новобрачных приветствовали только отец нового короля граф Леннокс и его друг Давид Риччи.

Понимала ли Мария, что она совершает? Сердце женщины – тайна за семью печатями, никто не может быть уверен, что читает его как открытую книгу. До какой же степени нужно было влюбиться в Генри Дарнлея, чтобы так и не увидеть то, что резало глаза всем вокруг?! Рослый красавчик, главными достоинствами которого были всего лишь умение гарцевать на коне, красиво танцевать и с придыханием читать сонеты, больше всего желал стать королем, предвкушая, как станет повелевать. Неужели Мария Стюарт не видела, что за внешней привлекательностью нет ни ума, ни тонкости натуры, ни достоинства?..

А, может, когда поняла, было уже поздно? Во всяком случае, осознав резко отрицательное отношение всех к этому браку, Мария до власти супруга не допустила, он оставался красавчиком на троне, и не больше. Другому хватило бы, но только не Дарнлею! Ему хотелось править, хотя новоявленный король не представлял себе, как это делается. Рядом с сыном все время вертелся его отец граф Леннокс, которого дружно ненавидели и двор, и лорды Тайного Совета.

Но Марии оказалось не до претензий супруга, ее заботило другое.

Из королевских покоев доносился лай комнатной собачки и веселые женские голоса. Понятно, королева и ее камеристки развлекаются, гоняя крошечного щенка. Забавное пушистое создание смешно крутилось, норовя поймать за подол кого-нибудь из девушек. Те визжали, щенок лаял, и всем было хорошо. Сама Елизавета сидела в кресле с корзинкой для рукоделия в руках, придирчиво изучая содержимое.

– Мэри, не вы ли отвечаете за порядок в моей корзинке? – вдруг строго поинтересовалась она.

– Да, Ваше Величество, – присела в легком реверансе девушка.

Щенок, воспользовавшись тем, что она не убегает, немедленно вцепился в оборку низа юбки. Мэри пыталась оттолкнуть его ногой, но малыш разыгрался, ему не объяснишь, что нужно немедленно прекратить, он трепал подол, смешно рыча, как большая собака. Девушка силилась скрыть улыбку, но у нее не получалось. А ведь улыбаться, когда Ее Величество чем-то недовольна, чревато крупными неприятностями…

– Почему в ней нет мотка голубого шелка?! Чем я, по-вашему, должна вышивать тени на облаке?!

Мэри присела в новом поклоне:

– Ваше Величество, вы столь быстро работаете, что уже успели вышить эти тени вчера.

Королева уже сама сообразила, что требует того, что сейчас не нужно, но не признавать же свою оплошность перед девчонкой, нахмурилась:

– В корзинке всегда должны быть нужные цвета!

– Да, Ваше Величество, – Мэри уже подавала ей моток с голубым шелком.

Песик, понявший, что больше играть с ним не собираются, обиженно отправился в угол. Вот так всегда, раздразнят, а потом бросают, чтобы заняться чем-то совершенно неинтересным – будут сидеть и о чем-то разговаривать.

Елизавета кивнула Кэтрин:

– Подайте книгу, пусть леди Анна почитает, у нее прекрасный голос и мягкие интонации.

Идиллию рукодельничающих и слушающих дам нарушило появление Сесила. Канцлер попросил у королевы аудиенцию, есть срочные сообщения… Елизавета притворно вздохнула, мол, нет возможности заниматься мелочными делами, как простым смертным.

– Продолжайте без меня…

Следуя за королевой в ее кабинет, Сесил скосил глаза на девушек, в этот момент незаметным движением Анна быстро перевернула несколько страниц. Увидев, что попалась, она смущенно покраснела и вернула листы на место. Канцлер заговорщически улыбнулся.

– Не думайте, что я не вижу, как они листают книгу вперед, чтобы не читать то, что им не нравится. И еще то, что вы их поддерживаете.

– У вас глаза на затылке, Ваше Величество?

– Нет, просто я прекрасно знаю, что стоит отвлечься, и Анна обязательно перевернет лишний лист, она не слишком любит читать, особенно нравоучительные книги. Именно поэтому я заставляю читать ее. Ну, что там у вас?

Сесил принес Елизавете очередное послание Рандолфа. Посол утверждал, что главным чувством королевы Марии была даже не внезапно вспыхнувшая любовь к избраннику, а… всепоглощающая ненависть к своему сводному брату Меррею! Никто не мог понять почему, но королева потеряла голову, заявив, что не успокоится, пока не убьет брата. В порыве откровенности Мария сказала самому Рандолфу, что скорее лишится своей короны, чем откажется от мести сводному брату. Это было лишено всякого смысла, потому посол сразу заподозрил что-то неладное.

Рандолф немедленно провел собственное расследование и ценой подкупа нескольких бывших горничных королевы и охранников дворца выяснил, что истоки ненависти в казни поэта Шателяра. Никто не мог понять, почему так строго наказали за не столь уж большую вину бедолагу-поэта, а королева за него даже не заступилась. Горничные нашептали, мол, графа Меррея привлекли в покои сестры-королевы не крики о помощи, а стоны сладострастия! Конечно, выдавать сестру он не стал и Шателяра за самовольное проникновение в покои королевы казнил, но пригрозил при случае рассказать правду о недостойном поведении королевы. Именно тогда она и потеряла значительную часть своего блеска.

Мария люто ненавидела брата и теперь, выйдя замуж, не собиралась прощать ему стольких дней подавленного ожидания незавидной участи. Видя силу женской ненависти, Рандолф втайне посоветовал Меррею срочно покинуть Шотландию. Что тот и сделал с верными ему лордами.

Королева бросилась следом, ее теперь меньше заботили отношения с мужем, чем желание догнать и уничтожить сводного брата. Дело принимало неприятный оборот и для Англии тоже.

Елизавета долго держалась за виски, расхаживая из угла в угол. Перемудрила… Кто же знал, что у Марии настолько рыльце в пушку, что она ждет не дождется, чтобы выскочить замуж хоть за кого и взяться за брата?

– Но Меррея мы ей отдать не можем!

– Конечно, Ваше Величество. Он уже в Англии.

– Надеюсь, у нее хватит ума не переступать границы?

Переступить не рискнула, но французский посланник Демосьер рассказал Рандолфу, что королева Шотландии в ответ на предупреждение об опасности ее поведения объявила ему, что не успокоится, пока не дойдет до ворот Лондона.

– Сесил, как же трудно, когда на троне женщина! – посочувствовала Елизавета. По чуть насмешливому взгляду канцлера она мгновенно поняла, о чем тот думает, и уточнила: – Обыкновенная женщина, Сесил! Мария обыкновенная, а я нет! Вот еще одна причина не выходить замуж!

– Необязательно же за кого-то вроде Дарнлея, Ваше Величество.

– Сейчас вы начнете приводить примеры вполне подходящих для меня супругов. Ну, кто? Сын Филиппа Испанского Дон Карлос? Этот малолетний изверг, зажаривающий зайцев живьем?! Или не вполне разумный Эрик Шведский? Какое счастье, что его корабли дважды разметала буря, не то пришлось бы мне отбиваться от напористого жениха прямо в Уайт-холле! Нет уж, я замужем за Англией и детей у меня достаточно! Лучше умереть нищенкой-девственницей, чем замужней королевой!

– Ваше Величество, если не желаете ни с кем связать себя браком, назовите хотя бы наследников.

Елизавета долго смотрела на канцлера молча, тот ждал, зная, что лучше не торопить.

– Сесил, когда я была возможной претенденткой на престол, мне жилось очень и очень нелегко, даже опасно. Вы об этом знаете не хуже меня самой. И Марии тоже было трудно, она знала, что я невиновна, но, даже посадив меня в Тауэр, боялась. Вы хотите такой же жизни для меня? Стоит назвать наследника, и я подпишу себе смертный приговор. Кроме того, вызову разделение всех придворных на два лагеря, а это никогда к хорошему не приведет. Я не король, а королева и прекрасно отдаю себе в этом отчет. Я не хочу давать повод добиваться моего свержения в пользу кого-то, а потому ни замуж не выйду, ни наследника не назову до самого моего смертного часа. – Она жестом остановила Сесила и добавила: – А если это случится неожиданно, вы найдете кого выбрать! Без моего давления, – вдруг улыбнулась Елизавета.

Осталось только развести руками, по-своему она была права, спокойствию при своей жизни королева приносила в жертву сложности после смерти. Но кто знает, сколько проживет Елизавета и что за это время успеет сделать?

Прожила долго и сделать успела многое.

Рука у королевы твердая, ее почерк, хотя и не слишком ровный, больше похож на мужской, чем на витиеватый женский. Неудивительно, как иначе должна писать та, что равняется на мужчин, да еще и монархов? Елизавета очень любила свои руки и гордилась их красотой. Действительно, длинные пальцы, узкая кисть, тонкое запястье, прекрасной формы ногти… было чем полюбоваться.

Но сейчас Сесила раздражало именно любование Елизаветой своими пальчиками. Она то вытягивала руку в изящной перчатке, то подносила к близоруким глазам, поправляя кружева на обшлагах.

– Сесил… как вы думаете, оставить эти или попросить перчаточницу заменить кружево?

– Ваше Величество, Ваши руки хороши в любых кружевах!

Против воли канцлера в его голосе послышалось раздражение. Королева внимательно пригляделась к нему и вдруг звонко рассмеялась:

– Сесил, а почему вы никогда не говорите мне комплиментов, как это без конца делают другие?

– Ну кто-то же должен говорить правду?

– Да, вы говорите правду. А они почему лгут?

– Боятся оказаться в Тауэре.

– А вы не боитесь? Почему вы не боитесь, Сесил?

Едва сдержался, чтобы не попросить вернуться к сообщениям, которые он изложил. Но сказал другое:

– Я знаю о другой Вашей черте, Ваше Величество.

– Какой?

Та-ак… похоже, серьезного разговора сегодня не выйдет. Она начала болтать ни о чем, теперь на серьезные темы не переведешь. Такова Елизавета – если не желает говорить о чем-то, никакими силами не заставишь, заболтает кого угодно. Не один раз послы жаловались.

– Вы умны, Ваше Величество.

Елизавета расхохоталась:

– Все же вы сказали мне комплимент!

– Это не комплимент, это правда.

– Даже та-ак?.. Тем ценнее ваши слова, Сесил. Что вы там говорили о моей дорогой сестрице Марии? Следите, чтобы Рандолф не перестарался, эти мужчины так любят топорную работу…

Мысленно ругнувшись, канцлер вернулся к тому, с чего начал разговор. Сесил был озабочен решимостью Марии Стюарт.

– Ваше Величество, она потребует выдачи графа Меррея.

– Пусть попробует!

В тот же день Елизавета вызвала посла Мелвилла и в категоричной форме высказала свое недовольство намерением королевы Марии «дойти до ворот Лондона»!

– Простите, Ваше Величество, королева была слишком расстроена тем, что ее брат граф Меррей бежал в Англию. В знак дружбы Вы могли бы отправить графа и его сообщников обратно в Эдинбург.

Елизавета с трудом сдержалась, чтобы не сунуть под нос послу скрученный кукиш, она даже пальцы сцепила меж собой, чтобы не сделать этого! Зато улыбка на ее лице была ухмылкой аспида при взгляде на жертву:

– Непременно, как только она пришлет лорда Дарнлея и графа Леннокса! Ах, простите, я забыла, что лорд теперь еще и герцог Олбани! Да, и король Шотландии! Но он не перестал быть английским подданным, потому как женился без моего на то согласия!

Посол нахмурился, отношения между двумя королевами завязались в столь тугой узел, что даже их дружба с Сесилом вряд ли поможет этот узел развязать.

– Милорд, вам, кажется, доставляют удовольствия пикантные подробности жизни королев? Во всяком случае, вы большой любитель смаковать их по моему поводу… Возможно, вы знаете кое-что и о королеве Шотландии? Не объясните ли, почему вдруг моя добрая сестра так возненавидела своего брата графа Меррея? У меня есть основания считать, что это не из-за его веры или деловых качеств, а из-за некоей тайны…

Мелвилл сквозь зубы пробормотал, что ничего не знает о взаимоотношениях королевы Марии и ее сводного брата графа Меррея.

– Хорошо, милорд, доведите до сведения своей королевы, что я возмущена ее намерением разбираться со своими делами на территории моей страны и тем, что она не желает выдать Англии хотя бы графа Леннокса, если уж сын графа столь ей дорог! Граф Леннокс государственный преступник и не может удерживаться вне Англии! Как только граф Леннокс будет заключен в Тауэр, я постараюсь убедить графа Меррея вернуться в Шотландию… если сумею его найти…

Заявление было хлестким, а отвечать нечего. Требовать выдачи графа Меррея, не выдав Дарнлея и, главное, Леннокса, нелепо. Пришлось больше не упоминать о Меррее…


А события в Эдинбурге развивались весьма бурно.

Довольно быстро Мария сполна вкусила прелести замужней жизни. Но главное, она поняла, за кого вышла замуж! Дарнлея подстрекал уже не один отец, но еще и граф Мортон. Никто не понял, почему подружились эти двое, но Давида Риччи подле нового короля Шотландии быстро заменил Мортон. Главным занятием для него было вдалбливать в глуповатую голову красавчика, что супруга ведет себя с ним недостойно. Миром должны править мужчины, и не пристало мужу быть подданным жены.

Слова Мортона были бальзамом на душу Дарнлея, который и сам тяготился нелепым положением красивой игрушки при королеве. Но вместо того чтобы серьезно задуматься, как исправить ситуацию, новоявленный король возомнил себя обиженным, стал груб, даже позволял себе откровенно хамить супруге в присутствии чужих. А еще… пьянствовать! Оказалось, что в Англии его удерживала строгая мать, а Мария этого сделать не смогла. На ужине в доме одного из эдинбургских купцов, основательно напившись, молодой король вел себя столь вызывающе, что королева была вынуждена уехать одна, оставив мужа напиваться в одиночку. Она весь вечер прорыдала в подушку, кляня себя за поспешное замужество. Тошнее всего было от мысли, что ее со всех сторон предупреждали о том, что Дарнлей недостоин ее руки. Даже Елизавета предупреждала!

Как теперь кому-то посетуешь, если сама поспешно ему отдалась? Вне себя от злости на неудачного супруга, Мария с такой же скоростью, как одаривала Дарнлея и осыпала его титулами, правами и милостью, принялась отнимать все данное. Не прошло и месяца, а король стал простой пешкой в своем королевстве. Его больше не приглашали на заседания Тайного Совета, не приносили ничего на подпись, теперь Дарнлею позволялось лишь украшать собой некоторые вечера, да и то с осторожностью, чтобы не натворил чего в нетрезвом состоянии.

Зато его место подле королевы спешно занимал недавний друг Давид Риччи. Оказавшись доверенным лицом королевы не только в переписке, Риччи быстро забыл, что предпочитает мужчин. Если секретарю позволено самостоятельно писать письма от имени королевы, занимать места короля на заседаниях Тайного Совета, ставить за него подписи, то почему бы не заменить пьяницу и в постели?

По Эдинбургу поползли слухи, что Риччи уже любовник королевы. Этим слухам немало способствовал и сам король-неудачник. Мария в полной мере прочувствовала, с кем связалась! У Дарнлея хватило ума плакаться всем подряд по поводу неверности собственной супруги. Он рассказывал, как однажды ночью, отправившись к королеве, обнаружил дверь запертой. После угрозы взломать дверь, Мария впустила разгневанного супруга в спальню, но была там одна. Гордясь собой, Дарнлей смаковал подробности того, как не позволил себя обмануть – он метнулся в туалетную комнату и обнаружил там едва одетого Риччи!

Медовый месяц еще не закончился, а Мария Стюарт уже стала объектом насмешек и в Шотландии, и во всей Европе. Она объявила, что беременна, но Дарнлей категорически отказался признать, что от него. Когда собственный муж рассказывает о неверности супруги и ее недостойном поведении, кто же будет уважать и такого мужа, и такую супругу? Но шотландская королева, казалось, не замечала позора, она по-прежнему тесно общалась с Риччи, откровенно презирая любые пересуды. О чем думала Мария? Она либо не думала вообще ни о чем, либо считала себя настолько выше остальных, что не находила нужным обращать внимание на правила приличия вовсе.


Получая подробные описания происходящего в Эдинбурге и Холируде, Сесил не всегда знал, стоит ли пересказывать их королеве. К его удивлению, Елизавета остро переживала из-за неприличного поведения Марии. Она словно увидела себя со стороны, хотя ничего подобного себе не позволяла. Никогда Елизавета не оставалась наедине с лордом Дадли, рядом всегда бывали одна или несколько камеристок, никогда не позволяла вольностей больших, чем поцелуй в щеку прилюдно, но даже при этом считалось, что королева дает повод для сплетен. Что англичане сказали бы, веди она себя хоть чуть похоже на Марию?!

Прислушавшись к себе, Елизавета вдруг осознала, что готова в чем-то даже заступиться за шотландскую королеву. Но события в Эдинбурге были столь странными, что действовать следовало крайне осторожно. Королева лишь однажды в сердцах бросила фразу, что этого Риччи убить мало, имея в виду, что гадкий секретарь сначала помогал Дарнлею соблазнить Марию, а потом резво занял его место, как тут же нашлись те, кто объявил, мол, Елизавета желает смерти Давиду Риччи! Никто не задумался, к чему королеве Англии чужой секретарь-итальянец, даже если он любовник Марии?

Прошло всего два месяца после непонятной свадьбы, на которой невеста появилась вся в черном, а между ней и супругом уже были не просто натянутые отношения, а такие, которые чреваты трагедией. Дарнлей во всеуслышание объявил, что ребенок, которого носит под сердцем королева, не его!

А Мария жила снова, как во сне. Она не замечала, не хотела замечать, что откровенной связи с секретарем не одобряет никто, что если ее мужа не жалеют из-за его дури, то и ее никто жалеть в случае беды не станет, слишком откровенно попирала королева все правила приличия, что придворные, что просто людские. Создавалось впечатление, что Марией двигают два чувства – звериная ненависть к сводному брату Меррею и желание вкусить радости жизни как перед ее концом! Невзирая на беременность, королева часто устраивала праздники, подолгу засиживалась за трапезой, танцевала, веселилась, музицировала…

И рядом всегда был Давид Риччи…

Чем бы ни занималась Елизавета, ее все время мучили мысли о шотландской кузине. Можно ли осуждать влюбленную женщину? Как много может позволить себе королева? Как поступила бы на месте Марии она сама, если бы ей вот так предложили выйти замуж за подержанного фаворита?

Но чем больше думала, тем больше понимала, что такой воли себе не дала бы. Хотя в глубине души Елизавета немного завидовала Марии за то, что та может, не задумываясь о последствиях ни для себя, ни даже для страны, вот так легко поддаваться своим чувствам. Жить, будучи все время застегнутой наглухо, тоже тяжело. Но малейшее послабление Роберту Дадли приводило к всплеску слухов и сплетен и плохо отражалось на ее репутации. Даже среди тех, кто горстями получал от нее мелкие монеты во время выездов, Елизавета несколько раз услышала выкрики:

– Королева спит со своим конюхом!

– Королева родила от конюха!

Как им доказать, что ничего подобного не было? Любые объяснения бессильны, но и оттолкнуть от себя Роберта она тоже не могла. Попытка сделать его королем Шотландии не удалась, а жаль, тогда все убедились бы, что между ней и Дадли нет ничего, кроме взаимной симпатии. То есть есть, конечно, но они никогда не переходили границу и ничего себе не позволяли.

В покоях королевы, как всегда, шла работа. На сей раз вышивалось большое покрывало для ее кровати. Таковых имелось уже множество, но красивые вещи никогда не бывают лишними. На сей раз рисунок для покрывала был необычен, он изображал сцены сельской жизни. Подле пялец трудились целых три фрейлины, каждая над своим куском. Четвертая девушка читала, чтобы работающие не скучали.

Королева задумчиво перебирала струны орфариона – шестиструнной лютни. Под ее пальцами рождалась нежная мелодия. Две работающие девушки переглянулись, одна из них прошептала:

– Ее Величество грустит о графе Лестере?..

Вторая чуть хихикнула, скосив глаза, но не на королеву, а на третью фрейлину – Леттис Ноллис, задумчиво ковырявшую иголкой. Ни для кого не секрет, что Леттис весьма расположена к Роберту Дадли, хотя сам новоиспеченный граф Лестер открыто проявлять к кому-то внимание не рискует.

Легкое движение не ускользнуло от королевы, Елизавета встала, отложив орфарион, и подошла к пяльцам. Остановившись, она некоторое время разглядывала выполненную работу, затем раздалась ее громкая ругань:

– Леттис! Безмозглая курица! Что вы вышиваете?! На кого похоже это животное? Кто это, овца?!

Леттис всегда внутренне вскипала, слыша ругань королевы в свой адрес. Но противиться не могла, приходилось молча выслушивать. Правда, на сей раз было за что. Собака получилась не просто не похожей действительно на собаку, она и на овцу-то не походила.

– Ваше Величество, я просила не давать мне вышивать живых людей или животных. Лучше растения или дома…

– Если руки растут из ж… то и дом выйдет похожим на гроб! Отойдите от покрывала и не смейте больше ничего портить!

Анна, у которой цапля вышла весьма похоже и очень изящно, переглянулась с Джейн, вышивающей сложный силуэт охотника с ружьем. Поделом этой задаваке Леттис, ей бы самой быть королевой, а не служить камеристкой!

Наверное, так думала и Елизавета, она фыркнула:

– Наверняка у вас куда лучше получится рожать детей! Пора выдать вас замуж, я решу за кого и завтра вам объявлю!

Леттис побледнела, мало ли кого выберет королева, но сопротивляться нельзя.

Елизавета постояла, критически разглядывая собаку-овцу, поморщилась, потом фыркнула:

– Мы не будем спарывать этот ужас, пусть останется на память. Когда вы будете приезжать ко двору, я стану вам показывать ваше, с позволения сказать, рукоделие!

Такие слова означали, что от двора Леттис, даже выйдя замуж, будет удалена. Анна снова переглянулась с Джейн. Нет уж, лучше не увлекаться королевским фаворитом. А вот Леттис злорадно подумала, что все равно Роберт Дадли станет ее любовником!

Она оказалась права, Роберт Дадли стал ей не только любовником, но даже супругом, правда, пришлось долго скрывать эту женитьбу, чтобы не попасть к королеве в немилость.

А для начала Леттис все же выдали замуж, причем действительно подальше от Лондона. В ответ на вопрос Роберта, куда подевалась ее фрейлина, Елизавета фыркнула:

– Она больше думала о себе, чем обо мне! А почему вас так заботит ее судьба?

Роберт сумел выдержать пристальный взгляд, усмехнувшись:

– Меня заботит все, что связано с Вами, Бесс. И перестаньте ревновать, никакая Леттис с Вами не сравнится!

Он лгал, Елизавета это видела, но поделать с собой ничего не могла. И все же Роберт Дадли, даже став графом Лестером, не приблизился к ней ни на шаг, он остался всего лишь любимцем, фаворитом, не став любовником или женихом, хотя продолжал надеяться…

Способность справиться с собой заметно поднимала Елизавету в собственных глазах и позволяла укорять шотландскую королеву:

– Почему я могу взять себя в руки, а она нет?! Любя человека, разве обязательно допускать его в свою постель?!

Приходилось признавать, что она права. Если соблюдать правила приличия, то да. Но если, как шотландская королева, влюбляться безоглядно и бездумно, то простительно все. Страсть не размышляет, она действует.

Мария действовала. Теперь объектом ее страсти стал Давид Риччи, и королеве было все равно, что скажут или подумают, она любила! Правда, очень мешал недавно обретенный супруг, который оказался вовсе не таким, каким виделся раньше.

Но если королеве мешал собственный супруг, то всем остальным мешал Давид Риччи. Его присутствие рядом с королевой и те знаки внимания, которые она оказывала секретарю, оскорбляли не одного Дарнлея, они шли вразрез с обыкновенными, даже не пуританскими правилами приличия. Как можно уважать королеву, которая столь откровенно попирает эти правила? Мария стремительно лишалась уважения своих подданных, но это мало ее заботило.

Давид Риччи музицировал, Давид Риччи читал сонеты, Давид Риччи просто рассказывал веселые истории или остроумно шутил за столом… Королева всему внимала, затаив дыхание, глядя на секретаря-музыканта влюбленными глазами. Это было уже даже не смешно, становилось неприятно. Мортон подзуживал и подзуживал короля, пока тот не дал согласие на уничтожение несчастного музыкантишки…

Слухи… слухи… слухи… Слухи о недостойном поведении королевы Шотландии росли как снежный ком, они множились, расползались во все стороны, пересекая Английский канал, становясь уже европейскими…

Но английская королева не могла полагаться на простые слухи, поэтому Уолсингем и Рандолф оплачивали и оплачивали услуги многочисленных агентов. Именно тогда рождалась знаменитая английская разведка, во времена королевы Елизаветы Уолсингемом были заложены ее основы.

На это требовались немалые деньги, но зато Уолсингем, Сесил, а за ними и Елизавета знали о Марии Стюарт все, каждый ее шаг.

Иногда Елизавете казалось, что лучше бы не знать. Мария словно вообще забыла не только, что она королева, но и любые правила приличия! Не успел пройти медовый месяц, а Дарнлей оказался неимоверно рогат. Самого лорда Генри Елизавете не было жаль ни в малейшей степени, а вот свою неуемную кузину она вдруг стала… жалеть. Насколько нужно быть слабой женщиной, чтобы вот так кидаться на мужчин, не умея справляться с собой!

Сначала этот скандал с Шателяром… Графу Меррею удалось несколько сгладить скандал, не раскрыв всех деталей, но если горничные рассказали все агентам английской разведки, то могли бы и другим тоже. Однажды Елизавете пришло в голову, что, желая получить вознаграждение, приближенные Марии просто оговаривают свою королеву! Она так и высказала Уолсингему. Тот обиделся:

– Ваше Величество, каждое сведение мы проверяем и перепроверяем, никто не полагается на слова одной или двух болтливых дам…

– А… вы так же знаете все обо мне?!

Уолсингем выдержал взгляд глубоко посаженных въедливых глаз.

– Нет, но что бы Вы хотели знать о себе, Ваше Величество?

– Мои придворные столь же болтливы? – Мысль была крайне неприятной.

– Нет.

– Бросьте, неужели мои горничные не любят деньги?

Уолсингем вздохнул:

– Очень любят… Но получают их от меня, чтобы не болтали ни с кем другим.

– А если кто-то заплатит больше?

– Ваше Величество, кроме денег есть много способов держать на замке языки тех, кто не должен болтать.

– О Господи! – Елизавета прижала пальцы к вискам. Понимание того, что если ты знаешь все о происходящем в чужой спальне, то кто-то может знать о тебе самой, было невыносимо. Конечно, она верила Уолсингему и Сесилу, но все же… Вдруг королева встрепенулась, она нашла выход: нужно не давать никакого повода для тайных насмешек! Если в ее спальне никогда не будет любовника, то никто не сможет обвинить в наличии такового!

Оставалось быть безупречной. Причем девственной!

Если не будет мужа, то никто не сможет наставить рога, рожденного ребенка никто не назовет чужим и никто не скажет, что королева ведет себя вольно, пока супруг отвернулся.

Решено, отныне она действительно королева-девственница! И никто, никакой Роберт Дадли больше не переступит порог ее спальни. Совсем отказаться от Роберта Елизавета не могла, но и любезничать так открыто не намерена.

Дадли не мог понять внезапного охлаждения королевы. Нет, она продолжала смотреть на него взглядом, полным обожания, но никаких вольностей больше не допускала.

У королевы болел зуб. Как ни чистила, как ни прибегала к помощи цирюльника, чтобы снять зубной камень, ничего не помогало. Зубная боль изводила немилосердно, никого не хотелось видеть, ни о чем слышать.

Елизавета сидела в кресле в своих покоях и тихо ныла, слегка раскачиваясь. Даже всех камеристок прогнала прочь, чтобы не действовали на нервы. Наконец, пришел врач с обезболивающей настойкой. Это было последним средством, хотя и весьма нездоровым для остального организма. Кэтрин решила вставить свое слово:

– Ваше Величество, позвольте рассказать Вам еще один способ снятия зубной боли. Вдруг поможет?

– Нужно пить какую-то гадость? – тоскливо поинтересовалась королева.

– В том-то и дело, что нет. Мне рассказали вчера, сегодня я попробовала, помогло.

– Так что же ты молчишь?! Что нужно делать?

– Попробуйте надавить ногтем большого пальца на внешний угол ногтя пальца указательного и подержать. – Следя за попыткой королевы выполнить указание, она поправила: – Нет, оба пальца должны быть на одной руке. Еще раз: ногтем большого пальца правой руки давите на угол ногтя указательного пальца, на тот, что ближе к большому. И на второй руке так же. Во-о-от…

– Больно.

– Конечно, больно, если болит сам зуб. Но немного подержите, зубная боль должна утихнуть. Если не получится, тогда будете пить настойку.

Лекарь презрительно смотрел на фрейлину, какая глупая женщина, он принес прекрасную настойку опиума, которая заставила бы королеву забыть не только зубную боль, но и все остальное. Правда, когда ее действие пройдет, то болеть будет еще сильнее, но можно будет дать еще…

Елизавета сидела, сложив пальцы колечками, и прислушивалась к себе. Кажется, боль и правда начала затихать! Конечно, понадобилось несколько минут, чтобы она смогла улыбнуться, а следом швырнуть в сторону недовольного лекаря веер:

– Пшел вон! Только и знаете поить всякой гадостью!

Только тот, кто на себе испытал долгую зубную боль, может понять, сколь блаженным было состояние Елизаветы, когда эта боль затихла!

И в это блаженное состояние со своими проблемами снова вторглась Мария Стюарт! Она прислала лично написанное письмо (неудивительно, ведь возлюбленного секретаря у нее уже не было!). Королева снова застонала, Кэтрин бросилась к ней:

– Что, Ваше Величество? Снова болит?!

– Хуже, снова Мария!

– Ах, это…

– Нет, ты только посмотри, она описывает, как убивали ее любовника, этого музыкантишку, точно я и без нее не знаю! Да мне Анна через Ранфолда давно все пересказала с подробностями. – Елизавета вздохнула и почти довольно усмехнулась: – А почерк у нее куда хуже моего! Хотя, должна признать, неплох…

Кэтрин поднесла дополнительную свечу, как обычно близорукая Елизавета требовала, когда читала. Королева только кивнула, достала из ящичка другое письмо и, посмеиваясь, принялась сравнивать. Вердикт ее был решителен:

– Нет, у Рандолфа почерк явно лучше!

– А пишут-то они что?

– Рассказывают об убийстве любовника королевы, этого Риччи, которым она быстро заменила глупого Дарнлея. Итальяшка с сомнительным происхождением и репутацией легко стал любовником королевы только потому, что умело музицировал, читал стихи и пел… И эта женщина укоряла меня, что я согласна взять в мужья конюха! Сравнивать моего графа Лестера с каким-то итальяшкой без рода и племени?! Глупая гусыня! Она еще хлебнет горя в своей жизни!

Кэтрин совсем не то хотелось узнать, она осторожно поинтересовалась снова:

– Его убили? А как это произошло?

– Убили за ужином во дворце, прямо в покоях королевы, куда попали с помощью короля через спальню Марии. Зарезали прямо на глазах у королевы. Правда, сам Дарнлей кинжала в руках не держал, он держал свою беременную жену, чтобы не грохнулась в обморок. Ранфолд сообщает, что этот Риччи орал так, что было слышно даже на улице, сбежался народ, но Дарнлей всех успокоил. Хотела бы я знать, что делал этот хлыщ в покоях королевы поздно вечером?

– Ужинал…

– Анна сообщает, что обычно после позднего ужина музыкантишка задерживался дольше всех и никто не видел его выходящим из королевской спальни… Значит, прав был Дарнлей, когда рассказывал, что застал любовника в туалете супруги неодетым?

– Ах! – прижала руки к груди Кэтрин.

– Вот почему ей сходит с рук все?! Принимать у себя поэта, крича от страсти… потом был дурак Дарнлей… теперь этот вот…

– Но все же раскрылось.

– Да, и поэт погиб, и Дарнлей стал посмешищем, а музыканта зарезали, как свинью на бойне! Но самой-то Марии ничего, понимаешь, ни-че-го!

– И ей все отольется, будьте уверены!

– Ты думаешь? – почему-то с надеждой переспросила Елизавета.

– Обязательно!

– И эту женщину я вынуждена называть дорогой сестрицей и обещать завещать трон!

– Ваше Величество… – Кэтрин осторожничала, потому что не знала, как Елизавета отнесется к сплетне, которую она слышала на днях. Иногда королева и сама бывала не прочь послушать что-нибудь пикантное, а временами на нее нападали родственные чувства к ненавистной Марии Стюарт, и тогда Елизавета не позволяла никому произносить и дурного слова о своей кузине, которую сама часто откровенно звала шлюхой. – Я слышала, что… – но бурной реакции не последовало, значит, сегодня защищать «дорогую сестрицу» Их Величество не намерена. Кэтрин осмелела, – сэр Генри Дарнлей… как бы сказать…

– Да что ты мямлишь? Хочешь сказать, что дурак Дарнлей подхватил французскую болезнь и покрылся язвами? – Елизавета фыркнула. – Неудивительно, если он вместо супружеского ложа пошел по девкам! – Да уж, Их Величество не всегда выбирала выражения. Временами любезностью и даже приличиями и не пахло… – Сначала Мария загуляла со своим Риччи, ей в отместку дурак Дарнлей не нашел ничего лучшего, как пойти по борделям и обзавестись болячками. А уж когда они проявились, королева и вовсе отказала супругу в своих ласках. Вот и остался Дарнлей практически без супруги, без трона, зато с французской болезнью! Хорошо хоть ни он, ни графиня Леннокс не могут обвинить меня в том, я нарочно подстроила этот брак, все знают, что я была против!

Кэтрин не сочувствовала шотландской королеве ни капельки. Она так и сказала. В ответ Елизавета почему-то взвилась:

– Ты бы мне посочувствовала!

– У вас снова болит зуб?

– Дура! При чем здесь зуб?! Мария пишет жалобные письма, словно я могу воскресить ее дорогого любовника или вылечить мужа от заразы!

– А чего просит?

– Да ничего, просто жалуется, что муж организовал убийство любовника на ее глазах! И обещает, что не пройдет и года, как убийца сам ляжет в могилу! Ох, чует мое сердце, наплачусь я с этой сестрицей!

Как в воду глядела, Мария действительно еще много лет будет доставлять Елизавете сплошные неприятности. Хотя найти тех, кому она доставляла нечто другое, пожалуй, нельзя. Все, с кем пересекались жизненные пути Марии Стюарт, черпали от нее горе полной ложкой. Ее свекровь Екатерину Медичи прозвали Черной королевой и считали исчадием ада, хотя та была повинна в куда меньших грехах, чем невестка. А Марии Стюарт история почему-то с легкостью простила целую череду убийств по ее вине и часто при ее содействии, не назвав ни соучастницей, ни виновницей.

Уже за первые годы пребывания в Шотландии королева с легкостью отправила на эшафот посвящавшего ей стихи Шателяра, вся вина которого была только в том, что воспринял ужимки жеманницы как призыв к действию. А может быть, действие и было, да о нем узнал брат королевы Меррей и отправил любовника на плаху с согласия Марии?

Потом было сказочное возвышение Дарнлея и столь же резкое унижение его, словно сам дурень виноват в том, что Мария Стюарт не сочла нужным ни прислушаться к чужим советам, ни просто приглядеться к поспешному супругу, пустила его в свою постель, даже не поинтересовавшись, есть ли у кандидата в мужья что-нибудь кроме того, чем подхватывают французскую болезнь.

Не прошло и недели счастья, как Дарнлей надоел, зато появился новый любовник – Давид Риччи. И снова рискнувший оказаться в опасной близости (попросту связи) с королевой воздыхатель заплатил за это своей жизнью, и снова на глазах у королевы.

Но это был еще далеко не конец! Теперь королеве страшно мешал сам Дарнлей, но она была беременна и пока развестись с супругом не могла. Оставалось отправить горе-короля вслед за итальянцем. Мария поклялась, что не пройдет и года, как виновный в гибели Риччи отправится за ним следом, и принялась воплощать свою месть в жизнь. Год требовался, чтобы успеть родить законного наследника.

Для начала она сделала вид, что помирилась с супругом, пообещав Дарнлею, что как только тот избавится от язв французской болезни, допустить его к себе в постель.

Французская болезнь – сифилис, завезенный из Нового Света, был сущим проклятием Европы того времени. Лечить-то его лечили, но такими методами, что то, чем подхватывали эту заразу, от лечения приходило… как бы сказать… в полную негодность. И никакие дорогостоящие средства не могли вернуть ему прежнюю живость. Недаром племянник королевы Елизаветы фривольный поэт Джон Харрингтон немного позже в своем стихотворении «К старому развратнику» вздыхал, что «дорого сто́ит то, что не стои́т».

Лечили не быстро, потому время у королевы было. В июне 1566 года Мария Стюарт родила крепкого, живучего мальчика, крещенного Иаковом.

Историки любят упоминать отчаяние Елизаветы, услышавшей о рождении у соперницы наследника, мол, королева зарыдала: «У нее сын, а я как пустая смоковница!» Но почему-то быстро успокоилась. Это «быстро успокоилась» тут же трактуется, как фальшивость ее натуры, вот она какая – из зависти даже слезы толком пролить не пожелала, успокоилась и забыла.

Во-первых, почему Елизавета должна была лить слезы из-за рождения у Марии наследника?

А во-вторых, было в рождении этого мальчика нечто загадочное… Королева, помирившаяся на время со своим супругом, почему-то очень боялась за жизнь своего сына рядом с собой, но с легкостью отдала малыша (которого больше практически и не видела) своей близкой подруге Анабелле Мюрей, супруге Джона Эрскина, графа Мара, которая… внимание!.. тоже как раз тогда родила своего мальчика, только вот, куда он девался, неизвестно…

Чтобы заподозрить неладное, достаточно внимательно приглядеться к портретам троих людей, портретам более позднего, естественно, времени – Иакова, ставшего королем Шотландии Иаковом VI, а потом королем Англии Иаковом I, его дяди графа Меррея, в лице которого ярко выражены наследственные черты Стюартов, и… графа Мара, в доме которого изначально воспитывался крошечный принц. У Иакова нет ни одной стюартовской черты, зато определенно видны Маровские! И нравом Иаков был полной противоположностью всем Стюартам и Ленноксам тоже, ни одной живой черточки, сплошное занудство. И свою мать (или нет?) Марию Стюарт не пожалел ни на миг, даже когда ту осудили.


Мальчика крестили Иаковом. В качестве крестной матери Мария, опомнившись, пригласила Елизавету. Конечно, английская королева нашла тысячу поводов, чтобы в Эдинбург не приезжать, но числиться крестной согласилась и прислала роскошные подарки, в числе которых золотая купель.

Для Марии Стюарт главное было сделано – сын имелся, можно приступать к следующей задаче. Теперь предстояло избавиться от неугодного мужа. Тем более замену в постели и ему, и убитому Давиду Риччи королева нашла быстро. Рядом не было въедливого сводного брата графа Меррея, некому укорять, потому Мария не стеснялась.

И снова Елизавета читала пикантные подробности в донесениях Рандолфа. Бедный посол страдал от необходимости постоянно копаться в грязном белье шотландской королевы и пересказывать ее похождения королеве собственной. Его поражала только терпимость самих шотландцев. Ведь ни для кого не секрет, что королева распутна, но пока ей все сходило с рук. Рандолф с ужасом размышлял над тем, сколько сильна будет потом ненависть к Марии, ведь обычно тот, кто долго терпит, наказывает куда сильнее того, кто норовит выплеснуть свой гнев при первом его появлении.

Рандолф оказался весьма прозорлив, Мария в полной мере познала гнев своего народа, но тогда до этого оставалось еще несколько лет и… несколько преступлений!

У шотландской королевы появился новый любовник – граф Босуэл. Рандолф объяснял Елизавете, что с Босуэлом Мария Стюарт была знакома еще с парижских времен, граф приезжал во Францию, чтобы «раскрыть глаза» юной королеве на дела в ее королевстве. Правда, ходили слухи, что таким образом он просто пытался сбежать от содержавшей его любовницы Анны Тордсен… Но какое дело Марии до прежних любовниц своего нового фаворита?! Как и до его недавней женитьбы? Конечно, Босуэл женился, только чтобы за счет приданого невесты погасить свои огромные долги.

Близость королевы и Босуэла началась внезапно и, по ее мнению, весьма романтично: граф при помощи своей бывшей любовницы сумел проникнуть в спальню королевы и… овладел ею! В отличие от случая с Шателяром то ли Мария не кричала, то ли просто некому было слушать ее вопли, но это осталось тайной. Зато очень понравилось королеве. Мария очертя голову совершенно бездумно бросилась в очередную страсть. Что ей честь королевы, что достоинство замужней женщины, что чувства супруги Босуэла, если появилась возможность наслаждаться его телом, его ласками?! Ненасытная жажда соития поглотила королеву полностью. Теперь дни бедолаги Дарнлея были сочтены!

Сам Дарнлей поплатился связью с девками из борделей весьма жестоко – все его лицо покрыли язвы, приходилось носить маску из тафты, передвигаться самостоятельно король уже не мог. У постели больного супруга Мария писала страстные письма своему любовнику, умоляя поскорее найти выход из положения и обещая отдать все, что имела, возлюбленному. Босуэла вполне устраивало получить то, что имела королева. Для этого нужно было только устранить ее больного мужа и собственную супругу графа. Первым пришла очередь Дарнлея…

Одно из страстных посланий Марии агенту Рандолфа удалось скопировать, и он переслал свидетельство горячей страсти шотландской королевы к графу королеве английской. Елизавета читала послание… со слезами на глазах. Оно гласило:

«Любимый мой, я жажду подчиниться тебе, я не пожалею ни чести, ни совести, ни своего величия, я не побоюсь никакого риска – возьми все это, умоляю тебя. Не слушай никого, кто будет обвинять меня – самую верную любовницу, какую ты когда-нибудь имел или будешь иметь… Бог простит меня и даст тебе, мой единственный, любимый, надежду и процветание, которых ты заслуживаешь и которые моя любовь готова отдать тебе. Я надеюсь вскоре вручить тебе все, чем я владею, как награду за все».

По щекам Елизаветы катились слезы, каждое из этих слов она могла бы сказать или написать Роберту Дадли, но не посмела. Она не посмела бросить под ноги любимому доброе имя, честь и королевское достоинство, а вот Мария посмела. И пусть это добром не кончится, она была счастлива уже теми недолгими минутами, когда была в объятиях своего Босуэла.

Елизавета не пожалела бы для Роберта ничего из того, чем владела сама, отдала и свои богатства, и саму себя. Но была еще Англия, пожертвовать которой королева Елизавета не могла даже ради самой страстной любви. Она не сама по себе, она с Англией, и если англичане против любовной связи своей королевы с кем бы то ни было, она не вступит в эту связь. Народ ревнив, как ревнивы маленькие дети, с этим приходилось считаться. Но как же иногда хотелось быть такой же безрассудной, как Мария Стюарт, так же очертя голову кидаться в новую страсть, забыв обо всем, даже об опасности, которая грозит! Как же хотелось сказать: «К черту правила приличия! К черту все опасения! Я люблю и хочу быть с любимым!» Но в глубине души она знала, что с Дадли – королем Англии будет плохо, а значит, будет плохо и ей самой. Правда, ей и так плохо. Но лучше уж пусть будет только ей, чем стольким людям помимо королевы.

Выплакавшись вволю, Елизавета зашвырнула очередное донесение Рандолфа, ничуть не сомневаясь, что скоро появится новое.


А Мария с Босуэлом уже приступили к осуществлению своего дьявольского плана. Под видом переезда для лечения бедолагу Дарнлея перевезли в заброшенный дом, попасть куда можно было далеко не всем, но имелось множество потайных ходов и выходов. Чтобы обезопасить себя от обвинений и успокоить почуявшего неладное Дарнлея, Мария ежедневно приезжала в этот дом, подолгу сидела подле больного супруга, беседуя с ним, а на ночь уезжала в свой дворец в Холируде. Хотя спальня в доме у нее была, причем точно под комнатой, где лежал прикованный к постели король.

Однажды вечером она появилась на свадьбе собственной фрейлины с музыкантом, но пробыла там недолго, во всеуслышание заявив, что уезжает ночевать в дом к мужу. Но и у Дарнлея тоже долго не просидела, «вспомнила», что обещала побывать еще на маскараде, который будет после свадебного пира, и собралась уходить. Однако Марию подвела картинность восприятия мира. Уже у двери она вдруг напомнила несчастному супругу, что ровно год назад в этот день был убит Давид Риччи.

Видно, король хоть и был не слишком умен, что-то для себя понял…

Посреди ночи дом вдруг потряс сильнейший взрыв, разворотивший обе спальни – и короля, и королевы. Однако Дарнлей при взрыве не погиб, утром его нашли в саду под деревом… мертвым, но без всяких следов пороховой гари на теле, зато с петлей на шее! Этакий «контрольный выстрел в голову».

Королеву сообщение о гибели супруга застало спокойно завтракающей. Какие же нервы нужно было иметь, чтобы держаться при этом невозмутимо?!

И все же Мария испугалась, она поняла, что выдала себя и принялась убеждать всех вокруг, что это было покушение лично на нее! Ей мог поверить шотландский посол в Париже, но не собственный народ. По Эдинбургу расклеивались листовки с откровенным обвинением Босуэла в убийстве короля и пособничестве королевы своему любовнику: «Босуэл убил короля!», «Королева участвовала в заговоре!»

Но Марии было глубоко наплевать на мнение своего народа, едва похоронив своего несчастного супруга, она уже на следующий день развлекалась вместе с любовником охотой.


А вот Елизавете не наплевать. Она разразилась в сторону кузины гневным посланием:

«Мадам, мои уши отказываются слушать, мои мысли в смятении, а сердце потрясено сообщением об этом ужасном убийстве Вашего мужа. Я с трудом нашла в себе силы написать Вам. Тем не менее я должна выразить Вам мое сочувствие в постигшем Вас горе и высказать Вам откровенно – я более горюю о Вас, нежели о нем.

О, мадам, я не выполнила бы свой долг верной кузины и преданного друга, если бы говорила Вам только приятное и не старалась сохранить Вашу честь. Я должна высказать Вам то, что думает весь мир. Люди говорят, что вместо того, чтобы искать убийц, Вы смотрите сквозь пальцы и позволяете им скрыться, что Вы не наказываете тех, кто оказал Вам такую огромную услугу. Говорят, что убийства не было бы, если бы убийцы не были уверены в своей безнаказанности».

Все закулисные игры были отброшены, Елизавета предельно откровенно высказала свое мнение по поводу поведения Марии. Письмо английской королевы доставил специальный посланник Келигрю.

Не ожидавшая столь резкого осуждения и вовсе не собиравшаяся наказывать повинных в гибели своего супруга, Мария приняла Келигрю в комнате с завешенными окнами, одетая в темное платье, она еще не забыла, как положено выражать скорбь, хотя всего день назад вовсю развлекалась с Босуэлом стрельбой из лука, и не только…

Кажется, Марию Стюарт совершенно не волновало отношение к убийству всего остального мира. Она знала лишь себя и своего любовника. И все же шотландской королеве пришлось выслушать весьма резкую тираду от Келигрю о том, что весь мир считает Босуэла убийцей ее мужа. Пришлось дать слово, что граф будет взят под стражу и предан суду.

Но выполнять это обещание Мария не собиралась. Любовники решили, что теперь у них единственный выход – срочное венчание. Но просто объявить, что выходит замуж за подозреваемого, королева, конечно, не могла, это грозило бы немедленным свержением. Тогда была придумана совершенно нелепая сцена «похищения».

Королева объявила, что желает посетить своего маленького сына, повод был весьма убедительным, сопровождать ее поехали Хантли и Мэйтланд со множеством охранников. На обратном пути путь им пригрозил невесть откуда взявшийся Босуэл всего с дюжиной всадников. Силы были явно не равны, но Мария позволила графу взять поводья ее лошади, а своей охране запретила сопротивление: «Я не хочу кровопролития!» Оставив не желающую сопротивляться королеву с Босуэлом, охрана отправилась восвояси. Рассказывая о таком нелепом представлении, Мэйтланд в сердцах ругнулся:

– Ну хотела бежать с ним, пусть бы сделала это! Зачем же нас выставлять ни на что не способными дурнями?!

Никто не поверил в такое нападение, но Марии снова было наплевать на любые осуждения. Она объявила, что для спасения своей чести (?!) вынуждена… выйти за Босуэла замуж! 15 мая 1567 года состоялось это спешное бракосочетание, для чего Босуэл столь же спешно развелся со своей супругой, не желавшей быть посмешищем при таком муже. Ни один из шотландских лордов на свадьбе своей королевы не присутствовал!

Не менее резкой была реакция всего мира. Ни католические, ни протестантские монархи не признали этот брак. Многие послы в знак протеста покинули Эдинбург, а посол Франции Дюкрок откровенно признался, что его удерживает на посту только приказ королевы-матери Екатерины Медичи. Вот когда Екатерина порадовалась, что Мария не состоялась как ее невестка!

Босуэлу никто не считал нужным оказывать знаки внимания как супругу королевы. Мало того, он не мог чувствовать себя спокойным рядом с королевой из-за ее любвеобильности. Запрещая Марии смотреть на кого-либо и с кем-то беседовать, он как-то в сердцах бросил:

– Я ее слишком хорошо знаю!

Елизавета была от полученных известий в шоке. Она даже не сразу нашла в себе силы отреагировать.

– Теперь я понимаю, почему Екатерина Медичи предпочла поскорее отправить Марию к себе в Шотландию!

Но резче всего была реакция на поведение Марии Стюарт в ее собственной стране. Лорды и народ не могли потерпеть на престоле ни Босуэла, ни королеву, отдавшуюся убийце собственного мужа! Графа открыто называли предателем, мясником, убийцей, а по отношению к королеве выкрикивали: «На костер эту шлюху!», «Сжечь ее!»

Мария остановиться уже не могла, она была… беременна! Причем сроки таковы, что никто не усомнился бы, что это дитя Босуэла еще с того времени, когда Дарнлей лежал прикованным к постели!

Каждое сообщение из Эдинбурга в Лондоне встречали с содроганием. Лорды восстали против своей непорядочной королевы, народ встал на их сторону. Быстро выяснилось, что Мария ни на какие договоренности идти не желает и Босуэла под суд не отдаст! Оставалось одно – избавиться от самой королевы!

Но взрывать ее, конечно, никто не стал, следовало заставить отречься в пользу малолетнего сына. В Шотландии началась настоящая война. Такую цену заплатила страна за похотливые желания своей королевы.

Елизавета ложилась и вставала с мыслью о своей шотландской кузине, но вовсе не потому, что жалела ее. Саму Марию она глубоко презирала, как еще могла думать Бесс о женщине, принесшей в угоду страсти спокойствие своего народа?! Но в отношении поведения лордов Елизавета не определилась. Было непонятно, как относиться к такому разладу лордов с королевской властью. Себя она считала вправе выговаривать кузине за недостойное поведение и даже самой наказывать того же Босуэла, потому что она королева. Но имеют ли на это право лорды? Проклятого Босуэла пусть хоть четвертуют (опять-таки с разрешения своего монарха), а вот судить королеву Марию ее подданные не имели права! А кто имел? Соседи короли имели? Она, Елизавета, имела?

Знать бы Елизавете, что ей придется решать этот вопрос для себя, занеся руку над смертным приговором своей кузине-королеве!

Но это позже, а тогда она не усомнилась: шотландские лорды не имеют права решать судьбу своей королевы. В июне 1567 года она написала письмо Марии с предложением развестись с Босуэлом, взамен обещая защиту и покровительство. Послание было проникнуто презрением, но оно обещало защиту, в которой шотландская королева нуждалась как никогда. И Мария ответила резким отказом!

В Эдинбург из Лондона отправился личный посланник Елизаветы старый знакомый Марии Трокмортон. Перед отъездом Елизавета лично наставляла бывшего английского посланника во Франции:

– Трокмортон, вы должны четко объяснить этим зарвавшимся лордам, что как бы ни была виновата их королева, они не вправе ее судить, держать в плену или лишать королевского достоинства!

Но все оказалось не так просто, после проигранного сражения Босуэл бежал, оставив Марию одну разбираться со своими лордами и народом, а королева упорствовала. Что касается лордов, то они быстро дали понять Трокмортону, что прислушиваться к советам и окрикам английской королевы не намерены. Мария от своего мужа не отказалась, это было, конечно, романтично, но крайне глупо.

И снова летели депеши из Эдинбурга в Лондон…

Трокмортон предупреждал, что если королева Мария добровольно не отречется от престола в пользу своего сына, то будет подвергнута публичному суду и казнена! Вся Шотландия настроена против королевы-убийцы!

– Что?! Они считают себя вправе не только осуждать, но и казнить свою королеву?! Сесил, мы объявляем войну Шотландии!

Казалось, весь Виндзорский дворец слышал крик Елизаветы. Сесил мысленно схватился за голову и принялся убеждать свою бушующую королеву в неприемлемости такого шага.

– На основании чего, Ваше Величество? Чем мы мотивируем начало такой войны? Тем, что Шотландия недовольна своей королевой? Но, честно говоря, за дело. И это их дела, – быстро поправил себя сэр Уильям, поняв, что задел чувствительную струнку Елизаветы. Королева считала, что орать, осуждать и осыпать упреками свою кузину может только она.

Впервые за столько лет Сесил порадовался черте характера Елизаветы, которую обычно проклинал – она не торопилась что-то делать… На сей раз это сыграло на руку, пробушевав несколько дней, королева одумалась и решила, что просто воевать с Шотландией не будет, но окажет на нее экономическое воздействие. В Париж был отправлен посланник с предложением королю Карлу запретить шотландским судам заходить во французские и английские порты. Но и это не удалось, во Франции началась религиозная война. К счастью, шотландские дела отвлекли Елизавету, и она не ввязалась в защиту протестантов, превратив войну внутри Франции еще и в войну между ней и Англией.

И против Шотландии тоже предпринять ничего не успела. Лорды оказались быстрей. Проигравшая все сражения против мятежных лордов и убедившаяся, что даже солдаты ее собственной армии считают ее преступницей, Мария все же сдалась и подписала отречение от власти в пользу сына. Регентом при Иакове стал ненавистный ей граф Меррей.

Саму королеву заключили под стражу в замке на острове Лохлевелл. Но уже весной 1568 года со второй попытки ей удалось оттуда бежать, снова собрать войско из родственников Босуэла и выступить против графа Меррея. И снова королева оказалась разбита, только на сей раз дожидаться плена не стала, устремившись, как некогда сам Меррей, в Англию.


Елизавету снова мучили зубы, на нервной почве они ныли почти постоянно. Не ходить же все время держа пальцы колечками! Она с трудом забылась только к утру, но поспать не удалось – примчался нежданный гонец. Выслушав его, Сесил со вздохом принялся одеваться – как бы ни было рано, будить королеву придется. Гонец привез чудовищное известие: бывшая королева Шотландии Мария Стюарт укрылась на территории Англии и прислала королеве Англии, своей кузине Елизавете, личное послание.

Обычно Елизавета просыпалась очень рано, камеристки с трудом успевали к ней вовремя. Но на сей раз она едва забылась тревожным сном, как была разбужена не очень ловкой камеристкой. Заботливой Кэтрин Эшли уже не было на свете, а никто другой не умел так мягко сообщать даже неприятные известия. Елизавета вскинулась:

– Что?!

– Ваше Величество, лорд Сесил… Прибыл гонец от Марии Стюарт…

Надеть домашнее платье на рубашку не составляло труда, прическу заменил парик, а вот бледность лица замазать не успела, только покосилась на себя в зеркало, плеснув воды на глаза, и распорядилась:

– Зовите.

Сесил свеж, несмотря на раннее утро, точно и не ложился вовсе. А ведь ему уже немало лет! – мысленно позавидовала Елизавета. – И зубы у него не болят…

– Ваше Величество, королева Шотландии, бывшая королева, – поправил он себя, – спасаясь от преследования, пересекла границу Англии и теперь просит Вашей защиты.

– Что?!

Резкими движениями Елизавета вскрыла письмо Марии и впилась глазами в текст. Мария действительно напоминала, что «дорогая сестрица» обещала ей приют и защиту.

– Сесил, ну почему бы ей не выйти замуж за какого-нибудь французского принца или не утонуть, когда один из ее кораблей налетел на камни еще шесть лет назад?! – взвыла Елизавета. – Насколько легче было бы Шотландии и мне! Она просит защиты теперь, когда натворила уже все, что могла натворить! Не отказалась от Босуэла, не поступила по-моему, когда ей предлагали, зато теперь, когда хвост прижат окончательно, молит предоставить защиту и приют!

– Вы обещали ей таковой раньше…

– Это было раньше, когда можно было развестись с Босуэлом, показав всему миру, что не замешана в убийстве мужа! А теперь как я буду выглядеть перед всем миром?! Королеву Шотландии изгнали из собственной страны, на ней висит обвинение в убийстве супруга, она ведет себя, как последняя дура, а я должна ее принимать и утешать?! Может, мне и трон уступить, чтобы ей было где посидеть?! – Королева усмехнулась. – Сесил, помните, я говорила, что когда у нее будут неприятности, расхлебывать их придется мне?

Ответ Елизаветы оказался для Марии совершенно неожиданным. Та не собиралась принимать свою шотландскую кузину, мало того, она теперь настаивала на проведении расследования по поводу ее причастности к убийству Дарнлея!

– Но почему?! Ведь ваша королева обещала мне кров и защиту!

– Нужно было все делать вовремя, леди Мария. Вместо того чтобы отказаться от скомпрометировавшего себя супруга, вы отказались от короны.

– Это мое дело!

Трокмортон только руками развел. Пока спасали, спасаться не пожелала, а теперь требует, чтобы все вернулось на круги своя. Ему было жаль опальную бывшую королеву, но он понимал и Елизавету тоже. Мария Стюарт в своем упорстве зашла очень далеко, она пожертвовала троном за призрачное счастье считать сбежавшего любовника мужем.

– Королева Елизавета должна выслушать меня! Стоит нам встретиться, и она убедится, что я руководствовалась лишь чувствами и осуждать меня нельзя!

В ответ Елизавета категорически отказалась встречаться с опальной кузиной. Она так уверена, что едва лишь откроет рот, как ей поверят на слово? Нет, королева Англии не собиралась рисковать собственной с таким трудом завоеванной репутацией! Она столько лет добивалась того, чтобы их с Робертом Дадли взаимная симпатия не виделась подданным преступлением, а ведь это была всего лишь симпатия… Никто не мог доказать, что они любовники, Елизавета не вышла замуж за овдовевшего Дадли только потому что не желала слухов, почему же сейчас она должна ставить свою репутацию под сомнение, только чтобы поддержать виновную, по ее мнению, Марию Стюарт?!

Ответ Елизаветы был для Марии неожиданным:

«О, мадам, на свете нет другого человека, который хотел бы, как хочу этого я, услышать ваши оправдания. Но я не могу жертвовать своей репутацией ради вас. Как только обелите себя, я приму вас со всеми почестями, каких вы заслуживаете».

Они никогда не встретятся, повод у Елизаветы был – Мария Стюарт так и не смогла доказать, что непричастна к убийству собственного мужа.


Но теперь Елизавета сполна оценила, какое количество неприятностей может принести всего одна женщина, если эта женщина живет, не задумываясь о последствиях своих импульсивных поступков! Много позже Елизавета скажет, что Мария испортила ее двадцать лет жизни, которые могли бы стать лучшими. Это действительно было так, потому что после нескольких лет напряженного внимания к проблемам шотландской королевы королева английская получила эту особу еще и на свою территорию!

Следующие восемнадцать лет были посвящены борьбе с бесконечными попытками ее освободить и заговорами против самой Елизаветы. Пребывание в Англии в заключении Марии Стюарт давало возможность католикам всего мира предпринять множество тайных и явных операций против английской королевы. Мария изображала из себя невинную овечку в замках Англии, а ее именем плелись заговоры против той, что ее содержала.


Отравленные годы

Мария Стюарт прибыла в Англию, будучи беременной от Босуэла, хотя это противоречило логике, ведь получалось, что она понесла при живом Дарнлее или в крайнем случае сразу после его гибели. За такое никто не похвалил бы. Но Елизавета, прекрасно помнившая свое собственное положение, из которого выбралась непонятно как, постаралась сделать все, чтобы опальная кузина смогла спокойно родить и спрятать детей. Ходили слухи, что Мария родила двойняшек… что у нее дочь… что ребенок умер при родах… Во всяком случае, никто в королеву пальцем не тыкал и допросов, пока она не родила, не начинал. Правда, Марии Стюарт не пришло в голову хотя бы просто поблагодарить английскую королеву за такую помощь, она считала ее обязанной оказывать услуги и злилась, что не получает надлежащего ее происхождению приема. Допускать опальную бывшую королеву ко двору Елизавета не собиралась.

Мария льстила себе предположением, что кузина попросту боится ее красоты, ее женских чар. Скорее всего, так и было, Елизавета не желала у себя во дворце проблем из-за любвеобильности шотландской кузины и ее беспутного поведения. С трудом завоеванная репутация английской королевы запросто могла рухнуть из-за единственной выходки Марии Стюарт. Но пока предстояло еще разбирательство ее поведения во время гибели английского подданного Генри Дарнлея, хотя тот и был уже шотландским королем.

Мария категорически отказывала английским лордам в праве расследовать ее вину! Разве что самой Елизавете она была согласна кое-что рассказать… Так… по-родственному… может быть… Но не больше! А в том, что она не виновна, достаточно ее собственного слова! Королевам надо верить на слово. Только вот почему-то не верилось…

В октябре 1568 года все же началось расследование вины Марии Стюарт. В состав комиссии вошли герцог Норфолк, граф Суссекский и сэр Ральф Садлер. Главными обвинительными документами были письма из серебряной шкатулки, принадлежавшей Босуэлу и оказавшейся при помощи его слуги в руках англичан. Письма Марии Стюарт совершенно недвусмысленно говорили о ее отношении к Дарнлею и к самому Босуэлу, а также о намерении поскорее отправить ненавистного супруга на тот свет.

Мария тут же объявила, что письма поддельны! Но Елизавета, благодаря работе агентов Ранфолда уже видевшая копию одного из этих писем, только посмеялась. Расследование шло ни шатко ни валко, как вдруг позиция герцога Норфолка резко изменилась. Прикинув для себя все возможные потери и выгоды, он решил, что если удастся жениться на бывшей королеве Шотландии, то можно вернуть ей престол, а затем претендовать и на английский!

Сначала Елизавета приняла эти сведения как не очень умную шутку, потом предупредила герцога первый раз в шутливой форме. Ничего не помогало, тот, кто должен был беспристрастно расследовать преступления Марии Стюарт, околдованный то ли ее красотой, то ли ее потерянной короной и перспективой в случае восстановления, принялся плести интриги в пользу обвиняемой!

Когда свидетельства неблаговидного поведения Норфолка стали слишком очевидными, королева вызвала его к себе.

– Норфолк, скажите, что вами двигало? Захотелось власти или вы влюбились в Марию Стюарт?

Норфолк мужчина, и логика у него мужская. Эта логика подсказывала, что для любого монарха самое страшное преступление – покушение на его власть, страсть к красивой женщине, тем более страсть внезапная, куда более простительна (кто из мужчин не испытывал это состояние?). Норфолк согласно мужской логике выбрал наименьшее зло и ответил, опустив глаза:

– Влюбился, Ваше Величество, совершенно потерял голову…

Лучше бы он смотрел на королеву. Женская логика подсказывала Елизавете, что все мужчины желают власти (это им простительно, на то они и мужчины) и женщин (что непростительно совершенно, если эта женщина не она сама!). По ее логике, Норфолк не просто выбрал худший из вариантов, но и подчеркнул свой выбор, недвусмысленно объявляя Марию Стюарт столь привлекательной, что за страсть к ней можно платить жизнью!

Глаза королевы вспыхнули бешенством:

– Голову вы пока еще не потеряли, но скоро это случится! Я вам обещаю!

– Ваше Величество…

– Я поняла бы, борись вы за власть, даже за возможность сесть на трон вместо меня! Но отдавать голову за симпатию женщины, близости с которой так легко добивались многие! Скольких любовников сгубила страсть к ней?! Скажите, Норфолк, неужели Мария Стюарт столь прекрасна, что за один ее взгляд можно пожертвовать собственной головой?!

Норфолк уже осознал свою ошибку, он готов был целовать не только руки, но и ноги Елизавете, умоляя простить мимолетное увлечение.

– Нет, Ваше Величество, нет!

– Так что же вы?.. – королева махнула красивой ручкой и вышла вон прежде, чем Норфолк успел еще что-то сказать или сделать.

Герцог надолго попал в Тауэр, хотя казнить его в этот раз Елизавета не решилась, время еще придет.

Особенно был зол на Марию Стюарт Сесил. Он, как никто другой, знал, сколько заговоров и интриг плетется ее именем, и настаивал на самом строгом наказании и содержании опальной кузины английской королевы в Тауэре. Но сама Елизавета была немного другого мнения, она серьезно подумывала, не помочь ли Марии вернуть трон. Что двигало королевой, осталось для Сесила загадкой.

А ведь он был прав, Мария Стюарт содержалась совсем в иных условиях, чем когда-то сама Елизавета. Она имела возможность переписываться со всем миром, прежде всего с Францией и Испанией. Как бы ни были там заняты своими делами, но упустить возможность поинтриговать против Англии не могли. Начались вполне серьезные обсуждения планов по вторжению в Англию и убийству Елизаветы, чтобы посадить на английский трон, вернув к тому же и шотландский, Марию Стюарт. Любая, узнав о подобном, просто приказала бы свернуть шею той, чьим именем подобные планы поднимались.

Елизавета поступила иначе. В конце концов, кроме ненавистной Марии Стюарт, у нее была и своя жизнь. И годы этой жизни неумолимо увеличивались! А английский Парламент уже не просто просил, он требовал решить вопрос о замужестве. Неожиданно такая идея показалась отвергнувшей множество коронованных женихов Елизавете весьма заманчивой. Нет, она не излечилась от болезни под названием Роберт Дадли, но прекрасно понимала, что через несколько лет очередь из женихов не просто поредеет, она исчезнет! Смиряясь с мыслью, что придется с кем-то венчаться, Елизавета решила сделать это с выгодой для своей страны.

Первым подходящим претендентом показался сын королевы-матери Екатерины Медичи герцог Анжуйский. Конечно, герцог много моложе, но, чтобы лишить Марию поддержки Франции, Елизавета готова была пойти даже на брак с молодым французским принцем! Начались переговоры. Попутно Елизавета старалась узнать, каков из себя жених. Ее ждало потрясение.

– Что?! Королева-мать просто желает сплавить мне своего женоподобного хлыща! – Елизавета бушевала, узнав о том, что в действительности представляет собой ее жених. – Хороша я буду, если выйду замуж за жеманника, вечно окруженного мальчиками, раскрашенными под девочек! Фи, какая гадость! Французы есть французы!

Мало того, Елизавете передали сплетни, ходившие по Парижу, мол, герцог сочетается браком с этой старухой, а потом ему отправят из Франции снадобье, после которого он через полгода станет вдовцом, женится на Марии Стюарт и станет правителем объединенной страны! Высказанные в лицо французскому послу претензии на этот счет, конечно, браку не способствовали. Сам жених тоже всячески увиливал от возможной женитьбы.

Но Екатерина Медичи не привыкла сдаваться, она не допускала мысли, что английский престол достанется кому-то не из ее семьи, и предложила в качестве жениха… своего младшего сына герцога Алансонского! Ему было всего шестнадцать, но никаких склонностей к раскрашенным мальчикам, и уже начала пробиваться бородка… Кроме того, юный герцог страстно желал стать королем Англии. Правда, его лицо носило на себе отметины перенесенной оспы, но, во-первых, Елизавете ли не знать, что это случайность. А во-вторых, когда такое мешало династическому браку, ведь рябое лицо не передается по наследству!

Елизавету шокировал возраст жениха, но это же и обрадовало. Если честно, то она совсем не желала связывать себя узами брака даже в таком возрасте, в котором была, но Парламент настаивал. А излишняя молодость герцога Алансонского давала возможность протянуть еще несколько лет – до взросления претендента на руку. Удивительно, но это сработало!

Следующие несколько лет герцог Алансонский числился в женихах годившейся ему в матери королевы Англии, а сама Елизавета совершенно серьезно относилась к этому браку.

Тем временем случилось несколько весьма неприятных для нее событий.

Во-первых, была попытка совершить настоящий переворот с вторжением в Англию войск под командованием герцога Альбы!

Испанские войска должны были помочь мятежникам убить Елизавету, казнить всех министров-протестантов, вернуть Англию в лоно католической церкви и посадить на трон Марию Стюарт. Но у Уолсингема уже прекрасно работала налаженная сеть осведомителей. Великое множество оплачиваемых шпионов и осведомителей исправно доносили о каждом шаге заговорщиков. Во главе заговора стояла все та же Мария Стюарт, правда, ведущая себя очень осторожно. Нигде, ни в одном письме она не говорила об убийстве королевы Англии, слишком свежи были в памяти письма из серебряной шкатулки.

А вот Норфолк оказался куда более глупым. Он попался на попытке передать сторонникам Марии Стюарт огромную сумку с золотом и шифровками. Сумка попала в руки Уолсингема, а Норфолк снова в Тауэр.


К коменданту Тауэра попросился на переговоры немного странный человек, он словно опасался всех вокруг, без конца оглядывался, прислушивался. Чего ему надо? Комендант знал, что этого опасливого принимает у себя герцог Норфолк, и не раз удивлялся, почему королева не запретит всякую связь с внешним миром тем, кто сидит под замком.

Собственно, разговаривать человек не стал, только сунул тайно в руки какое-то письмо и исчез, словно его и не было. Комендант развернул послание, пробежал глазами и заторопился к начальнику полиции Уолсингему. В тот же день были арестованы и родственники герцога, а в доме произведен обыск. Дело в том, что в письме Норфолк просил домашних срочно уничтожить шифры и описывал, где те хранятся. Хороший подарок сделал Норфолк барону Уолсингему…

Шифры позволили рассекретить всю перехваченную переписку Марии Стюарт, вскрыть множество неизвестных сторон заговора против королевы Елизаветы.

Герцога Норфолка приговорили к смертной казни за государственную измену. Но королева, трижды подписывая этот приговор, трижды его отменяла. Парламент настаивал и на казни Марии Стюарт. Теперь жизнь Марии Стюарт попросту зависела от милосердия королевы Англии, но она либо не понимала этого, либо была столь уверена в себе, что продолжала держаться крайне вызывающе.

– Ваше Величество, Ваше милосердие становится опасным. Государственных преступников нужно казнить, ибо из-за них в стране роятся заговоры и зреет беспокойство!

– Не могу, Сесил! – страдала Елизавета. Мысль о том, что по ее воле умрет человек, была королеве невыносима.

Сесил мысленно вздыхал: стареет… А ведь шотландская королева ее не пожалела бы!

И все же Норфолка казнили 2 июня 1572 года.


Второй неприятностью, задевшей королеву, возможно, не меньше попыток покушения, была… тайная женитьба ее драгоценного Роберта Дадли! Да еще на ком?! На ненавистной королеве «безрукой» Леттис Ноллис! Эту дальнюю кузину Елизавета не раз удаляла от двора, то выдавая замуж, то просто без повода, словно чувствуя, что она принесет неприятности. Так и случилось. Елизавета бушевала, она готова была не только уничтожить ненавистную соперницу, но и сровнять с землей ее имение. Заодно уничтожению подлежал и презренный предатель!

Для Елизаветы осталось тайной, когда же успела Леттис соблазнить ее дорогого Роберта. Но факт оставался фактом, оказавшись вдовой, Леттис сочеталась браком с Лестером. Причем самым чудовищным оскорблением для Елизаветы было понимание, что этот брак состоялся год назад и ненавистная кузина могла просто насмехаться над королевой, видя, как та оказывает знаки внимания ее мужу.

Елизавета даже не сразу смогла поговорить с предателем. Ей не хватало воздуха, казалось, мир рухнул! Наконец решилась.

Она смотрела на человека, из любви к которому не вышла замуж и теперь едва ли выйдет, и чувствовала, как сердце заливает горечь. Большего предательства трудно ожидать, даже попытки Марии Стюарт организовать заговор с попыткой убийства казались Елизавете не столь кощунственными. Там все ясно – Мария враг, пощады от которого ждать не стоит. Но Лестер, ее любимый Роберт… тот, ради которого она готова была пожертвовать своей репутацией, которому готова отдать корону… Сочетаться браком с другой, с ненавистной Леттис, да еще и тайно!

– Что, милорд, надоела любовь королевы, захотелось простушки? Вы бы сказали раньше, что вам не нужна моя благосклонность, я бы избавила вас от этого.

В голосе Елизаветы столько горечи, что ее хватило бы на десяток бочек меда. Роберт Лестер молчал, что он мог сказать? Что увлекся Леттис настолько, что забыл свою королеву? Но как объяснить тогда, что столько времени скрывал свою женитьбу? Елизавете не нужны были его объяснения, предательство налицо.

Лестер второй раз в жизни попал в Тауэр без надежды выйти оттуда. Его спасло, как ни странно, заступничество врагов. Лорды Сассекс и Чемберлен сумели объяснить королеве, что казнь Лестера за тайную женитьбу серьезно подпортит репутацию самой Елизаветы, это поднимет ее саму на смех. И тогда она приняла довольно странное решение.

– Лорд Лестер, я не прощаю вас, но вы по-прежнему будете находиться рядом со мной, как делали это раньше. Не стоит давать моим врагам повод насмехаться надо мной. А вот вашей тайной супруге появление при дворе заказано, во всяком случае, при моей жизни! Леди Леттис Лестер для английского двора больше не существует! Ей было мало моей благосклонности, она поторопилась украсть у меня вас. А вы поспешили позволить себя украсть. Молчите! Я все сказала, и не надейтесь, что я изменю свое решение.

На это Лестер не надеялся, но он все же попытался напомнить своей королеве, как просил ее руки, прежде чем жениться на Леттис.

– Я все помню, Роберт, но это вас не оправдывает!

С тех пор как глупый Дарнлей отправился завоевывать себе место в Шотландии, прошло немало лет, уже не просто вырос, но и стал взрослым сын Марии Стюарт. Он никогда не рвался к матери, поскольку рос среди тех, для кого она была врагом. Хотя давно был убит граф Меррей, в Шотландии и без него нашлось немало противников свергнутой королевы, Иакову нашлось от кого услышать о вольном поведении своей матери и ее свержении. А еще о том, что королева Англии никак не может решиться выйти замуж и среди ее женихов бывали даже совсем юные, такие как герцог Алансонский, которому в пору первой попытки посвататься было всего шестнадцать.

Молодой Стюарт быстро прикинул и решил, что тоже вполне годен для такой роли. Особого труда сообщить о своем намерении Сесилу не составило. Канцлер даже не сразу понял, о чем идет речь, потом пожал плечами:

– Королю Шотландии очень хочется стать посмешищем в глазах всего мира? Ради бога!

Елизавета тоже не сразу осознала, о чем идет речь. Она с изумлением распахнула и без того всегда широко раскрытые глаза:

– На что он согласен? Жениться на мне?!

Даже за пределами комнаты был слышен ее заливистый смех. С удовольствием посмеявшись, она презрительно передернула плечами:

– Дайте понять этому щенку, что, пожелай я заключить брак, давно выбрала бы мужа из десятка куда более стоящих претендентов как по положению, так и по внешности! Сынок весьма похож на свою мамашу, также готов залезть в постель к кому угодно. Только она делала это, чтобы ублажить собственную похоть, а сынок ради наследства. Я не хочу быть взорванной или удушенной, как его папаша, а потому переживу без такого брака!

И только Сесил успел заметить мелькнувший в глазах королевы блеск, не суливший шотландскому королю ничего хорошего. Елизавету все же задела сама мысль Иакова о возможности такого брака! Это очень не понравилось Сесилу, болтливый, самоуверенный сопляк мог испортить столько лет ведущуюся игру! Если Елизавета по-настоящему разозлится… И, главное, как не вовремя! Как раз, когда Мария Стюарт тайно пытается договориться с сыном.

Но уже через несколько мгновений Сесил с удовлетворением понял, что не зря приучал королеву давать волю чувствам, только если они не мешают делу. Елизавета усмехнулась:

– Пожалуй, не стоит ничего передавать шотландскому королю. Надеюсь, ему не придет в голову действительно посвататься… А вот сорвать его примирение с матерью…

Она чуть помолчала, разглядывая падающие за окном крупные хлопья. Казалось, снег собрался к утру превратить весь Лондон в один большой сугроб.

– Чего ему не хватает?

Это не был риторический вопрос, и Сесил прекрасно его понял.

– Того, чего и любому юнцу, Ваше Величество, – денег.

– Дать! Подарить все, что возможно. – Елизавета вдруг повернулась к Сесилу всем корпусом, насмешливо уставившись в лицо: – Но только не как с королевой Марией, не стоит дарить ему супругу. Дурная наследственность может свести на нет самые лучшие намерения.

Сесил прекрасно понимал, о чем ведет речь королева – о своем «даре» в виде собственного возлюбленного Дадли или красавца Дарнлея, нашедшего в Эдинбурге смерть.

– Можете даже пообещать, что я назову его наследником первой очереди, если, конечно, будет хорошо себя вести.

Это была жестокая месть! Так могла отомстить только женщина…

Если Иаков поведется на подобное предложение, то с матерью он поссорится окончательно. Это значит, что ко всем прочим лишениям королева Мария (хотя, какая она тогда будет королева?) лишится последней своей надежды – сына! Это единственное, чем она еще могла гордиться перед Елизаветой. Марию Стюарт совершенно не интересовало то, что Елизавета успешно правит Англией, ее вообще не интересовали дела, зато королева Шотландии не упускала возможности подчеркнуть, что она мать, пусть и лишенная права видеться со своим сыном. Казалось, как только сын повзрослеет и станет править самостоятельно, он обязательно вызволит мать из неволи и снова вернет ей королевское достоинство! Лишая Марию поддержки сына, Елизавета выбивала у нее из-под ног последнюю опору.

Сесил задал вопрос, мучивший его уже не первый год:

– Вы желаете смерти королеве?

Сказано было тихо, даже если бы в комнате кто-то и находился, то не расслышал. Такие речи не ведутся даже вполголоса. Но Елизавета все услышала, изумленно вскинула на Сесила глаза, оторвавшись от созерцания благостной картины снегопада:

– Смерти? Не-ет!.. Я желаю, чтобы она просила меня о милости, навсегда отказавшись от малейшей возможности претендовать на престол как собственной персоной, так и от имени своего сына!

– Но Иакову тоже нужен ваш престол!

– Конечно. Только получить он его может лишь по моей воле, а не по желанию своей матери! Прими Мария мои условия, она была бы первой в списке наследников, вы об этом прекрасно знаете. Но она отказалась! Гордячка посчитала, что я должна приползти к ней на коленях и просить разрешение править моей собственной страной! Что ж, посмотрим, как она запоет, когда мы сумеем разлучить ее с сыном не только ребенком, а уже королем!

Неужели, все, что она делала, было порождено желанием просто отомстить Марии Стюарт?! То ли поняв мысли Сесила, то ли просто желая объяснить их, Елизавета чуть усмехнулась:

– Как я желала бы вообще никогда не знать о ее существовании! Насколько легче мне было бы править и даже жить, не претендуй она на мою корону. Сколько это сберегло бы нервов, сил и даже крови, не говоря уже о деньгах, и мне, и ей! Даже сейчас, будучи во всем мне обязанной, одетой в мои бывшие наряды и живущей на мои деньги, она пытается интриговать против меня. Сесил, как вы думаете, если бы я вдруг выпустила королеву, бывшую королеву Шотландии на все четыре стороны, куда она подалась? В своей собственной стране Мария давным-давно не нужна.

Сесил вспомнил, что однажды уже отвечал на подобный вопрос. Но времена изменились, если тогда Мария Стюарт была никому не нужна в Европе, то сейчас тем более. Англия сильна, и едва ли кто из европейских монархов решится ссориться с Елизаветой в угоду опальной шотландской королеве. А если от матери откажется еще и сын? Тогда ей останется лишь доживать свои годы в надежде на милость королевы Англии.

Ай да Елизавета! Сесил не думал, что расчет королевы простирался так далеко, когда она не выдворила Марию из страны сразу. Но и теперь не всякая на ее месте углядела бы возможную выгоду от ссоры матери с сыном. Он мог гордиться своей ученицей, та оказалась весьма и весьма способной, что бы там ни говорили о ее капризах или переменчивости.

За что мстила одна королева другой? Только ли за постоянную угрозу своей безопасности и власти? Была еще одна месть – Елизавета мстила Марии за ее судьбу, за то, что не пришлось с детства быть бастардом, что получила трон как подарок, не пришлось доказывать, что чего-то стоит, что была всегда окружена мужчинами, готовыми за один только взгляд пожертвовать своими жизнями, что все давалось ей незаслуженно легко и так же легко терялось в угоду страсти… Сама Елизавета никогда не могла столь попустительствовать своим чувствам, у королевы с молодых лет перед сердцем шла голова. Но на то она и королева.

А сама Елизавета никак не могла пережить предательство (она не могла назвать это иначе) своего дорогого Роберта.

Как же больно, как тяжело! Словно она стала обузой даже для самых дорогих людей. И в самой Англии все не слава богу, то приходит какая-нибудь зараза, то волнения католиков, то неурожай… Елизавета год за годом ездила по стране, вернее, по домам своих лордов, везде выказывая свою любовь к народу и ожидая от него ответной. Любовь была, но было и какое-то странное напряжение. Сначала казалось, что это из-за слухов о ней и Дадли. Но столько времени слухов уже никаких. Чего не хватает ее доброму народу?

Сесил ответил просто:

– Того же, чего и остальным. Вы должны выйти замуж, Ваше Величество.

Елизавета ахнула:

– Милорд, я понимаю ваше беспокойство, беспокойство лордов и Парламента, но какое дело народу до замужества королевы?! Я же столько твердила, что замужем за Англией!

– Извините, Ваше Величество, но женщина, не желающая иметь детей, вызывает подозрения и неприятие.

Она на мгновение замерла. Потом осторожно спросила:

– И у вас тоже?

– У меня нет, я знаю истинную причину Вашего нежелания выходить замуж…

Королева расхохоталась:

– Да уж! Эта истинная причина женилась на другой! Причем, как оказалось, во второй раз! Роберт Дадли уже бывал тайно женат однажды, а теперь женился еще раз! Вы на это намекаете?

Сесил остался спокоен, как всегда. Выводит ли его хоть что-нибудь из себя?

– Нет, Ваше Величество, я думаю, истинная причина не в этом. Полагаю, что прав Мелвилл, сказавший, что Вы желаете быть и королем и королевой одновременно. Вам претит сама мысль, что кто-то окажется хоть в чем-то выше вас.

– Это плохо?

– В Вашем положении, я думаю, нет.

– Почему же вы настаиваете на моем замужестве?

– Вам нужен наследник. Или объявите им другого.

– Кого?

Сесил пожал плечами:

– Хотя бы сына Марии Стюарт. Ближе родственника у Вас все равно нет, зато это обезопасит Вас от его заговоров.

– Или ускорит мою смерть! – фыркнула королева. – Нет уж, лучше я выйду замуж! Пожалуй, пора вспомнить о младшем сыне Екатерины Медичи. Сколько ему там уже лет? Мальчик повзрослел? Он пока не женился и все так же жаждет стать супругом королевы Англии?


С этого времени началась эпопея под названием «герцог Алансонский».

Что там было в голове у юного герцога, не отличавшегося красотой, но весьма понравившегося многим своим обхождением и французской галантностью, неизвестно, только он единственный из женихов не отказался приехать на смотрины, хотя и переодетым, и надолго остался в Лондоне обхаживать королеву.

Во дворце шли бесконечные балы в честь нового жениха и его сопровождающих. Елизавета завела привычную игру, а не понявший этого молодой герцог всерьез поверил, что английская королева собралась за него замуж. Двойная игра Елизаветы не была видна только ему самому, остальные уже хорошо все разглядели. Обсуждался лишь вопрос, сколько потребуется денег, чтобы выпроводить жениха домой с миром.

Но герцог оказался на удивление упорным, он твердо решил стать супругом английской королевы и не поддавался ни на какие уговоры. Отступные тоже не помогли.

Елизавета объявила, что ее религиозные чувства не позволяют ей выйти замуж за католика, словно раньше она не ведала, что герцог папист. Казалось, это непреодолимое препятствие. Но уже через час она с изумлением рассказывала Сесилу:

– Он объявил, что его любовь столь велика, что он готов перейти в протестантство! Сесил, что делать?! Как от него избавиться?!

Избавиться оказалось очень трудно. Лишь после многих убеждений и солидного вознаграждения герцог согласился вернуться в Нидерланды, но потребовал разрешить ему называться женихом Елизаветы и писать ей письма. Та с облегчением согласилась:

– Ах, в письмах вы можете звать меня даже дорогой женой!

Выторговав себе разрешение в любое время вернуться в Англию и облив слезами так называемую невесту, герцог Алансонский в сопровождении многочисленной свиты из англичан (это тоже было его условием) отправился в Нидерланды. Королева сопровождала его до самого Кентербери, всячески демонстрируя свою к нему привязанность. Увидеться им было уже не суждено – в июне 1584 года герцог скончался, освободив Елизавету от обязательства выйти за него замуж.

Все это время королеве было не до Марии Стюарт. Но та постоянно напоминала о себе сама. Не письмами или просьбами, а тем, что ее именем и для нее постоянно организовывались заговоры… Знала ли сама Мария об этих заговорах? Не только знала, но и активно поддерживала. Но бывшая шотландская королева была столь хитра, что поймать ее с поличным долго не удавалось.

И все же усилия Уолсингема увенчались успехом. Он сумел внедрить своих агентов всюду, в том числе и в окружение самой Марии.

В это время Англия была на грани войны с Испанией в Нидерландах, и по всем каналам приходили известия, что Испания готовится вместе с Францией напасть на Англию, чтобы посадить на английский престол Марию Стюарт! Положение было необычайно сложным, тем более сначала предполагалось убить саму королеву Елизавету, а потом взяться за ее близких помощников – Сесила, Уолсингема…

Для Уолсингема было очень важно получить доступ к каналу, по которому тайно обменивалась посланиями со своими единомышленниками Мария Стюарт, ведь открытая переписка не давала повода для более жестоких санкций против нее. А Елизавета и слышать не желала о том, чтобы заключить соперницу в Тауэр по одному подозрению в соучастии в заговоре.

– Докажите! – требовала она от Сесила и Уолсингема.

– Докажу! – соглашался Уолсингем.

И наконец, повезло. Через одного из внедренных агентов он узнал, что письма надо искать в бочке с пивом, которая еженедельно приезжает в замок, где содержится королева, внутри которого и спрятана шкатулка с письмами. Не составило большого труда подкупить пивовара и с тех пор копии всех писем попадали на стол Уолсингема.

Так началась история заговора Энтони Бабингтона. Елизавета прекрасно знала, что молодой Бабингтон католик, но она с самого начала правления не делала различия между своими придворными по религиозному принципу, католиком был, например, Норфолк, и Бабингтон спокойно крутился при дворе. Он и стал главным действующим лицом в «заговоре шестерых», или «заговоре Бабингтона». Их целью было убийство королевы Елизаветы, возведение на английский престол Марии Стюарт с помощью вторжения в Англию объединенных испано-французских сил.

Перехватывая письма из бочонка с пивом, Уолсингем знал о каждом шаге заговорщиков. Но арестовал их только тогда, когда в его руках оказалось письмо, написанное самой Марией и однозначно говорящее о ее участии в заговоре.

– Ваше Величество, она попалась. У нас есть неопровержимые доказательства участия в заговоре Марии Стюарт.

Вот так все просто и буднично. Елизавета живо вспомнила свое первое обвинение, и ей тогда вот так же просто сказали, что она виновна в заговоре против королевы Марии! Может, и Мария Стюарт так же? Может, она просто не знала, что ее именем творится?

Елизавета старательно придумывала за свою соперницу миллион оправданий и причин, по которым та просто не могла быть участницей такого заговора. Но ничего не получалось, письма Марии однозначно говорили, что знала, участвовала!

Испугавшись пыток, свою госпожу выдали и многие участники тоже. Сама Мария Стюарт все отрицала. Она клялась, что ничего не знает ни о Бабингтоне, ни о письмах. Предъявленные письма назвала подделкой, а признания секретарей вынужденными. Предстать перед Парламентом Англии, чтобы ответить на вопросы лично, категорически отказывалась. Она снова и снова напоминала Елизавете, что является особой королевской крови, а потому не подлежит суду.

И вот тут сказалась разница в подходе Елизаветы и Марии Стюарт. Мария до зубовного скрежета ненавидела протестантов и была вынуждена терпеть их в своей стране только потому, что не имела сил уничтожить. Будь ее воля, и все, а в первую очередь протестантка Елизавета, горели бы на тех самых кострах, которые не успела всерьез разложить Мария Тюдор. Но бывшая королева Шотландии мало заботилась о своей собственной безопасности, успевая, правда, вовремя удрать, и тем более о безопасности окружающих.

Елизавета, наоборот. Первым же указом тогда молодой королевы был указ о религии, призывавший к терпимости. Это дало свои плоды, долгое время, пока в Англии не появилась опальная Мария Стюарт и стали завариваться многочисленные заговоры, в стране было довольно спокойно. Зато королева считала очень серьезным, равным государственной измене преступлением покушение на нее саму. Королева дана Англии Богом и покушаться на нее, значит, выступать против воли Господа! За это она требовала самой жестокой кары.

Правда, как оказалось, не для всех…

Парламент был с королевой согласен и потребовал смерти для всех участников заговора Бабингтона, в том числе и для бывшей королевы Шотландии Марии Стюарт.

– Нет, Сесил…

– Почему, Ваше Величество?

– Потому что она королева!

– Вы попали под влияние ее слов? Мария Стюарт перестала быть королевой в тот день, когда подписала собственное отречение! Об этом вы забыли? Кроме того, она всегда претендовала на Ваш престол! Очнитесь, неужели нужно, чтобы в наших портах высадились испанские и французские войска, а Вас саму повели на эшафот?! Неужели только тогда Вы поймете, что двух королев в одной стране быть не должно?

– Но она может вернуться в свою…

– Оттуда ее выгнали и возвращать не намерены! Ваше Величество, Парламент признал Марию Стюарт, неважно, является она королевой или нет, виновной в заговоре против Вас, в подготовке покушения! Змея, которую вы грели на груди столько лет, все это время замышляла против вас дурное! Вам это прекрасно известно. Когда-то Вы требовали, чтобы мы представили доказательства, они есть, неужели Вам этого мало?!

– Нет, Сесил! – орала в ответ Елизавета. – Это очень важно, что она королева! Это самое главное! Что будет, если вдруг вслед за мной кто-то еще решит казнить королеву?! Я не желаю остаться в истории первой, кто отправит на эшафот королеву!

– Таких было и до Вас множество! Хотя бы ваш собственный отец!

Елизавета замерла с открытым ртом, не имея сил даже вдохнуть. Сесил прав, ее отец отправил на плаху целых двух королев! Но это были не королевы крови!

– Я не могу! Не могу!

– Интересно, что должна еще сделать Мария Стюарт, чтобы Вы, наконец, решились?

Елизавета потеряла покой и сон. Нет, на сей раз ее мучила не зубная боль, причиной страданий была Мария Стюарт. Именно тогда королева обрела свой бич многих последующих лет – бессонницу. Спать не давали мысли, Елизавета вспоминала и вспоминала собственное ожидание смерти в Тауэре. Конечно, ее содержали не в пример строже Марии, и надежды на избавление не было никакой.

А у Марии есть?

Ее будут судить… Судить королеву, пусть и отрекшуюся от престола?! Сесил все время напоминает именно об этом: Мария Стюарт не королева с той минуты, как подписала отречение от престола!

– Все равно она особа королевской крови! В ней кровь Стюартов!

– Согласен, Ваше Величество, она особа королевской крови, а таких казнили не раз.

– Нет!

– Но Вы не можете оставить без последствий ее участие в заговоре против английской короны! Это значит потерять уважение собственных подданных.

– Что я должна делать, просто подписать ей смертный приговор? Своей рукой отправить на эшафот ту, что могла бы быть королевой Англии, не будь меня?! Вся Европа скажет, что я просто свела счеты с соперницей!

Сесил подумал: «А хотя бы и так!» – но вслух сказал иное:

– Европа очень забывчива, Ваше Величество… Мария Стюарт должна быть осуждена и за участие в убийстве своего супруга, вашего подданного, и за участие в заговоре против Вас самой.

Голос твердый, для себя Сесил все решил. Хорошо ему, не его подпись будет стоять под таким страшным документом… Елизавета застонала, словно от зубной боли:

– Не могу-у… я не могу решить это сама.

– Ваше Величество, никто не заставляет решать Вас одну. Отдайте Марию Стюарт под суд вместе с другими участниками заговора.

– Вместе?! Судить королеву вместе с Бабингтоном, развозчиком пива?! Вы думаете, о чем говорите?!

Сесилу хотелось еще раз напомнить, что Мария Стюарт вот уже восемнадцать лет не королева, как бы она себя ни называла. У Шотландии есть король Иаков, ставший таковым после отречения своей матери. Временами Сесила просто брало зло, умная Елизавета становилась немыслимо упертой, как только дело касалось королевских прав и регалий попранной соперницы.

– Она не королева Шотландии, Ваше Величество…

И тут до Елизаветы дошло, она почти обрадованно закричала:

– Мария – вдовствующая королева Франции! Мы не можем судить вдовствующую королеву вместе с простыми лордами!

Теперь уже Сесил едва не застонал, как от зубной боли. Конечно, если искать возможность не казнить противницу, ее всегда можно найти.

– Ваше Величество, вы считаете королевскую власть данной Богом?

– Да, считаю, – Елизавета подозрительно покосилась на канцлера.

– Вы считаете, что любой, покусившийся на таковую, должен быть наказан по всей строгости закона?

Она уже увидела ловушку, отрывисто рассмеялась:

– Любой, но не королева, Сесил, не королева!

– Нельзя вечно держать Марию Стюарт взаперти. В следующий раз мы можем не узнать о тайнике в бочке или еще где-нибудь.

Елизавета махнула рукой:

– После договорим…

Она не могла больше вести эту беседу. Прекрасно понимала, что Сесил прав, что бесконечно длиться такая дурацкая ситуация не может. Но что делать? Выпустить Марию Стюарт на волю? Она с радостью уедет во Францию или даже Испанию, а там только и ждут повода, чтобы напасть! Свои паписты с удовольствием поддержат, тогда Лондон ждет Варфоломеевская ночь похуже французской.

Но и держать ее еще двадцать лет под замком тоже нельзя. Сесил прав, с каждым годом заговоры с участием Марии становятся все чаще, какой-нибудь могут и проглядеть. Тогда к власти точно придет бывшая шотландская королева, а это значит паписты. Верно, двух королев в одной стране быть не может, даже если одна из них взаперти!

Елизавета швырнула в угол веер. Мария Стюарт отравила ей почти двадцать лет жизни! Они могли бы стать лучшими, если бы ни эта любвеобильная распутница! В нелепой борьбе с ней прошла молодость, не дав взамен ничего – ни мужа, ни детей, ни даже любовника! И все же она не могла просто казнить Марию! И судить вместе с остальными лордами тоже не могла!

В одну из бессонных ночей Елизавета вдруг сообразила: раз судить пришлось бы королеву, то и суд должен быть таковым! Едва дождавшись утра, вызвала к себе Сесила.

– Я придумала! Суд над королевой должен быть королевским!

Сесил не сразу понял, о чем это она.

– Ваше Величество, Вы собираетесь созвать на суд королей Европы? Уверяю, они прибудут со своими войсками…

Шутка не очень удалась, Елизавета взъярилась:

– Не стройте из себя идиота, Сесил! Королевский суд означает, что вести его будут королевские юристы!

Первым побуждением канцлера было расхохотаться: «Неужели Вы думаете, что тогда в Европе в этот суд поверят?» – но он не зря столько лет рядом с королевой, лишь опустил глаза, усмехнулся:

– Как скажете, Ваше Величество.

Но и Елизавета тоже знала Сесила прекрасно, глянула с прищуром:

– Что вы там усмехаетесь? Хотите сказать, что королевскому суду не поверят? Но они должны быть беспристрастны! И протокол полностью соблюден.

– Конечно, Ваше Величество…

Разговор оставил непонятный осадок, внутренне королева понимала, что эти усилия соблюсти все формальности шиты белыми нитками, как бы ни старались быть беспристрастными судьи, их обязательно обвинят именно в пристрастности. В Англии нет человека, который, будь он протестантом или даже папистом, не был бы убежден, что Мария Стюарт претендует на английский престол и без конца замышляет заговоры против правящей королевы. Это знают все, от канцлера до уличного мальчишки, но даже если в суде будет неопровержимо доказана виновность Марии, скажут, что ее засудили! Мария снова будет отказываться от всего: от своих писем, от своих слов, от слов своих слуг или сообщников, от любых улик. Она так уже делала, когда разбиралось дело о гибели Дарнлея, даже о письмах, написанных, безусловно, ее рукой, заявила, что это подделка!

Несколько следующих дней, не давая Сесилу ответа, Елизавета откровенно маялась, пытаясь найти выход. Она была молчалива, ни на кого не кричала, не делала замечаний, даже не заметила явной оплошности камеристки, когда та подала желтые перчатки для выезда верхом на прогулку вместо необходимых коричневых. В другой день королева швырнула бы эти перчатки в негодницу, а сейчас надела, даже не заметив. Все время, пока Елизавета прогуливалась, девушка ожидала ее сама не своя, понимая, что если королева обнаружит ошибку, то попадет еще сильнее.

Не обнаружила, так и проездила не в тех перчатках. Это было признаком глубочайших раздумий, такого невнимания к своему костюму и мелочам в нем со стороны Елизаветы не помнил никто.

Она о чем-то говорила, отвечала на вопросы, часто невпопад, распоряжалась, а в голове вертелась одна и та же мысль: что делать?!

Ответ пришел, как всегда, бессонной ночью. Елизавета сообщила Сесилу:

– Я сама буду судить Марию!

Вот те раз! То страдала, что любой суд обвинят в предвзятости, а ее заставляют казнить кузину, а теперь вдруг взялась сама… И тут Сесил понял: она оправдает Марию Стюарт! Конечно, найдет тысячу поводов оправдать и сделает это! Взяло зло, они с Уолсингемом столько сил положили, чтобы раскрывать один за другим заговоры, вывести на чистую воду эту бывшую шотландскую королеву (Сесил упорно не желал звать Марию настоящей королевой, отреклась так отреклась!), а Елизавета все сведет на нет! Пожалеет, поплачется и отпустит, с нее станется! Мария королевских кровей… Ну и что?! Словно люди королевских кровей не могут быть преступниками или подлецами. Могут, еще как могут!

– Я потребую, чтобы она написала покаянное письмо мне лично и обещала, что больше ни в какие заговоры против меня ввязываться не будет! Она не сможет нарушить такое слово, Сесил. Что вы молчите?

А он просто не знал, что сказать. Не может быть, чтобы умная Елизавета не понимала, что Мария, дав такое слово завтра, послезавтра заявит, что его вытащили клещами или попросту откажется от написанных ею же обещаний?! Конечно, понимает, значит, просто решила отпустить соперницу на все четыре стороны. К чему тогда играть в эти игры?

Стало очень тоскливо, захотелось положить принесенные бумаги на стол, развернуться и уйти, уйти вообще со всех постов, уехать в свое имение, чтобы больше никогда не слышать этих глупостей о порядочности той, благодаря которой уже погибло столько связанных с ней людей. Елизавете хочется поиграть в милосердие? Пусть играет, только без него. Сил сглаживать углы, мириться с обиженными послами, рассерженными женихами, раскрывать и раскрывать заговоры, к тому же почти не получая за это плату, уже не оставалось. Сесила все сильнее мучила подагра, сказывались годы, проведенные без сна и покоя. Чего ради он столько лет бережет эту рыжую? Чего ради они с Уолсингемом забыли, что такое спокойно спать, есть, любить своих жен? Чтобы Елизавета вот так одним росчерком пера отпустила на волю ту, которую давно следовало повесить?! И все только потому, что она королевских кровей!

Елизавета что-то говорила, а он стоял, глядя в окно и думал, как хорошо в имении, когда весной расцветает все вокруг… о том, как мало времени и сил остается для сына-калеки, его уже давно пора представить ко двору… И вдруг ужаснулся: зачем?! Чтобы и Роберт так же, как он сам, отдал большую часть своей жизни очередному монарху, а под конец понял, что все идет прахом?

– Вы меня не слушаете?!

– Слушаю, Ваше Величество.

– Что я только что сказала?! – Елизавета разозлилась не на шутку. И тут сказалось умение Сесила делать сразу несколько дел, вернее, думать сразу о многом. Он со вздохом повторил:

– Вы сказали, что если Мария Стюарт пообещает Вам больше не вступать ни в какие заговоры, то Вы будете иметь на руках неопровержимые улики против нее. Тогда ни один монарх Европы не сможет защитить Марию Стюарт.

– Верно, – усмехнулась Елизавета. – Я думала, вы не слушаете.

Хотелось сказать: «Конечно, не слушаю», – но, как всегда, промолчал, только вздохнул. Но для себя Сесил решил, что если только Елизавета и впрямь выпустит Марию Стюарт на волю, то он непременно подаст в отставку. И Уолсингем наверняка тоже.

– Я написала письмо, передайте королеве Шотландии. Я хотела бы, чтобы это сделали вы лично. Не желаю, чтобы оно попало в чужие руки.

– Ваше Величество, у меня нет никакого желания встречаться с бывшей королевой Шотландии, но я выполню Ваш приказ.

– Мою просьбу. Вы даже не спрашиваете, что в этом письме?

– Это Ваше письмо. И написано не мне.

Елизавета усмехнулась, Сесил явно обижен, но он должен понять, что так будет лучше!

– Я предлагаю Марии чистосердечно покаяться лично передо мной, признаться в соучастии в заговоре и обещать никогда, ни при каких обстоятельствах больше в заговорах против меня не участвовать и на английскую корону не претендовать. Тогда не будет публичного суда, она сможет спокойно жить где-нибудь даже во Франции.

– Хорошо бы, да только она не напишет.

– Почему вы так думаете?

– Потому что это Мария Стюарт! Думаете, она боится суда?

– Ну, почему не боится, почему, Сесил?! Действительно невиновна?!

– Виновна, но она будет все отрицать, а Вы не решитесь ее казнить! И освободят ее через несколько лет французские и испанские солдаты, отправив нас на костры.

– В ваших словах столько горечи…

– Я устал, Ваше Величество. Вы слишком нерешительны.

– Думаете, если я завтра прикажу отрубить Марии Стюарт голову, послезавтра французские солдаты не высадятся на нашем берегу?

– Возможно. Но если вы не сделаете этого, они высадятся все равно.

– Тогда к чему рубить?

Несколько мгновений Сесил смотрел на королеву молча, потом взял письмо и поклонился:

– Я могу идти, Ваше Величество?

– Идите! – Елизавета была раздражена не меньше канцлера. Он никак не желал ее понять. Ведь это была такая прекрасная задумка – своей милостью освободить Марию от суда и казни и получить гарантию, пусть и не слишком надежную, что она больше не будет соперницей. В таком случае Елизавета являла истинно королевское великодушие, никто не смог бы ее упрекнуть в жестокосердии и желании расправиться с соперницей. Всего-то признаться в своей вине и обещать больше не выступать против! Неужели Мария на это не пойдет?

Сесил понимал, что, с точки зрения Елизаветы, выход действительно найден, и для Марии Стюарт он был бы лучшим. Но для самого Сесила это был худший вариант. Отпущенная на волю, Мария Стюарт завтра же начнет новый крестовый поход против Елизаветы и всех протестантов Англии, вместе взятых, и поддержат ее в этом походе все паписты Европы, кто духовно, а кто и силой оружия. Англия тут же окажется на грани войны.

Наверное, так и было бы, но…

Рассудительность никогда не была отличительной чертой Марии Стюарт. Она всегда жила не рассудком, а чувствами. Бывшей шотландской королеве не нужно прощение королевы английской и обещания не вредить она давать тоже не намерена! Мария ни на минуту не сомневалась, что, что бы ни случилось, Елизавета не решится ее казнить! Поиграть в казнь может, но обязательно остановит топор палача, уже занесенный над головой соперницы. Она слишком хорошо понимала растерянность английской королевы, а потому внутренне насмехалась над ее беспомощностью. Суд? Пусть будет суд, он только эту беспомощность подчеркнет. Кто из судей рискнет приговорить к смерти вдовствующую королеву? Ради посрамления соперницы Мария Стюарт была готова даже поиграть в такую игру. Она была уверена в себе и в том, что Елизавета не решится на последний шаг.

Письмо английской королевы осталось без ответа.

Елизавета металась по кабинету, швыряя все, что попадалось под руку. В тот момент она очень походила на своего отца, король Генрих тоже частенько расшвыривал вещи, будучи в раздражении.

Эта зазнайка даже не сочла нужным ответить! Сесил прав, пусть теперь суд собьет с нее спесь! Суд будет!

Но Сесил был прав и в другом – Мария Стюарт действительно отрицала все. Письма – подделка, Бабингтона она не знала и о заговоре ничего не слышала, как и обо всех предыдущих. Слуги лгут, оговаривая ее. А королева Англии, обещав защиту и помощь, просто заманила доверчивую кузину в свою страну, чтобы бросить в темницу.

Напоминание, что помощь и защита были предложены при совсем иных обстоятельствах, когда еще можно было развестись с Босуэлом, спасти королевскую честь и, тем более, когда еще не было заговоров против Елизаветы лично, вызывали у Марии смех. Она показывала кольцо Елизаветы как залог помощи и дружбы и укоряла, что королева обманула, этой дружбы не предоставив. Ей плевать на любые обвинения в участии в заговоре, Мария считала, что судить королеву простые смертные не могут.

Сначала Сесил не мог понять, почему так смела бывшая королева Шотландии? Потом вдруг осознал: она надеется, что Елизавета не сделает этот последний шаг, что бы ни решили судьи, королева вправе отменить любой приговор, именно на это рассчитывала Мария Стюарт. Сам канцлер прекрасно понимал, что так и будет, и ломал голову, как заставить Елизавету подписать приговор.

Суд вынес смертный приговор Марии Стюарт, посчитав ее участницей заговора против королевы Англии, а также соучастницей в убийстве лорда Дарнлея, подданного Ее Величества королевы Англии. Оставалось только королеве Елизавете подставить свою подпись под документом.

И тут начались мучения… Одно дело решиться отдать Марию под суд и совсем другое – решение этого суда утвердить. Как бы желала Елизавета, чтобы Мария Стюарт была счастлива, очень счастлива, но где-нибудь подальше от Англии! Ведь когда-то ей самой было достаточно просто уехать в Хэтфилд и не мешать старшей сестре править! Почему же так не может бывшая королева Шотландии? С позором изгнали из своей страны, зачем же нужно баламутить и соседнюю? Елизавету охватывали злость и отчаяние, несколько раз в приступе раздражения она уже протягивала руку к перу, но тут же опускала. Нет! Одна подпись – и участь этой женщины будет решена! Вот также когда-то другая Мария – Тюдор – могла лишить головы и ее саму.

Полгода королева металась, пытаясь найти хоть какую-то зацепку, чтобы отменить приговор. Одного из 25 судей не вполне убедили доводы обвинения… Но оказалось, что он связан с папистами. Кроме того, что такое один против двадцати четырех…

Может, за мать попросит сын? Тогда, пойдя навстречу королю Шотландии, Елизавета могла бы сохранить жизнь его матери. Но Иаков Стюарт отказался от той, что променяла его на страсть к преступнику, нет, он не стал просить Елизавету за Марию Стюарт.

И снова Елизавета откладывала и откладывала решение этого вопроса. Чего она ждала? Просьбы о помиловании со стороны Марии. Если не хочет сын, пусть она сама попросит, и королева Англии готова помиловать. Но Мария Стюарт закусила удила, теперь ей не важна даже сама жизнь. Она была готова погибнуть ради эффектного укора своей соперницы.

И все же…

То, чего не смог сделать Сесил, добилась сама Мария Стюарт одним-единственным письмом к Елизавете. Узнав о том, что Парламент Англии приговорил ее к смертной казни из-за участия в заговоре против королевы Англии, она разразилась исключительно гадким посланием к Елизавете. Много лет разыгрывая невинную жертву и романтическую страдалицу, неспособную на унижающие королевское достоинство поступки, в этом письме она продемонстрировала всю гадость и низость своего характера.

Вместо того чтобы обратиться к кузине с честным признанием своей неблаговидной роли и обещанием больше ни в каких заговорах не участвовать, Мария прислала королеве гнусное, полное самых гадких сплетен и слухов письмо, в котором собрала всю грязь, когда-либо слышанную ею. Вместо горечи оболганной врагами королевы, как можно было бы ожидать, в каждой строчке этого послания смакование мелких, гнусных сплетен, вроде «а вот та-то сказала, что вы…», «а еще говорят, что…»… И все это, чтобы как можно сильнее задеть самое больное – отсутствие семьи и ребенка.

Вы ненормальная женщина… не можете быть с мужчинами как все, потому и не хотели выходить замуж… а у вас под юбкой… а над вами смеются любовницы вашего любовника… а Леттис, которая обскакала вас, выйдя замуж за вашего фаворита, говорила, что… И все в том же духе. Это даже не мелкая месть, это ничтожная месть ничтожной женщины!

Вот такого Елизавета снести уже не смогла! Рука сама потянулась к перу, которое Сесил с удовольствием тут же подал. Давно пора, столько времени королева изводила и себя и всех вокруг, все оттягивая и оттягивая подписание приговора.

Мария Стюарт сумела достойно вести себя во время казни, создается впечатление, что она до последней минуты была убеждена, что Елизавета не решится не остановить руку палача.

Не остановила, голова бывшей королевы Шотландии тремя ударами (с первого не получилось) была отделена от тела и покатилась в подставленную корзину. Палач наклонился и достал за волосы эту голову, чтобы показать, что выполнил свою работу. Но парик королевы сполз и остался в руке палача, а сама голова снова покатилась, поражая окружающих плохонькими седыми волосенками!

Все было так, как когда-то в Тауэре, будучи совершенно уверена в своей завтрашней казни, пыталась представить себе Елизавета. Тогда она почему-то упорно видела не свою, а чью-то чужую голову, поднятую палачом.


Еще не финал…

Для Елизаветы 1587–1588 годы – словно перелом, окончание одной жизни и начало другой. Там, в прежней жизни, осталась рыжеволосая бестия, которой приходилось доказывать, что она имеет право на трон. Теперь она оставила все помыслы выйти замуж и перестала морочить головы послам и женихам, навсегда оставшись для своих подданных королевой-девственницей.

Елизавета долго переживала казнь своей соперницы, прекрасно понимая, что совершила нечто такое, чего ей никогда не простят потомки. Но сделанного не вернешь, тем более закрутили другие дела.

Этот 1587-й и следующий год оказались для Англии и для самой Елизаветы весьма насыщенными значительными событиями.

Знаменитый пират Фрэнсис Дрейк весьма активно беспокоил корабли испанцев, везущие из Нового Света золото и разные ценности. Однако королева не только не наказывала своего главного пирата, но даже поощряла его. Конечно, в Испании догадывались, что Елизавета имеет свою долю в этом грабеже, но поделать ничего не могли. И все же Филипп Испанский решил, что пришла пора примерно наказать зарвавшуюся английскую королеву, которая еще и дала блестящий повод для вторжения – казнила шотландскую королеву!

И снова агенты Уолсингема оказались на высоте, они вовремя заметили сбор кораблей испанской Армады в разных портах, поняли, что это единое целое, и донесли обо всем в Англию. Стало ясно, что над Англией нависла смертельная угроза, 135 великолепно оснащенных судов Армады против 37 английских представляли силу, бороться с которой казалось самоубийством.

И все же англичане предпочли бороться. Провидение всегда на стороне смелых, так случилось и в этот раз. Немалая часть Армады была попросту уничтожена неожиданно начавшейся бурей, а остальные не справились. Из 135 кораблей в порты основательно потрепанными вернулись всего 67. Это был разгром знаменитой Армады, хотя осознали в Англии свою победу не сразу.

Для Елизаветы победа была омрачена тем, что немного погодя неожиданно скончался человек, которого она любила столько лет, – Роберт Дадли граф Лестер. Даже после его тайной женитьбы через некоторое время королева простила «своего лорда», а вот его тайную супругу простить не смогла, Леттис была навсегда отлучена от двора.

У Елизаветы начиналась новая жизнь, без угроз ее трону и ее положению королевы. Это была уже другая жизнь, во многом с другими людьми, не всегда понимавшими стареющую королеву.

Постепенно уходили из жизни все, с кем Елизавета начинала свой путь к престолу. Умерли Кэтрин и Парри, не было на свете Дадли, умерли Уолсингем, финансовый гений Томас Гершем, болел и почти отошел от дел Сесил, ставший графом Берли…

Старилась и сама Елизавета… Хотя до преклонных лет любила скакать во весь опор или танцевать ночи напролет.

После победы над Армадой она прожила еще пятнадцать лет, шагнув в XVII век и пережив всех, кто помнил ее молодой. Дольше прожила лишь та самая графиня Пемброк, что потеряла свою красоту, заразившись от больной королевы оспой. В жизни Елизаветы было еще многое – укрепление Англии, колонии в Новом Свете, покровительство пиратам, театр, новые торговые компании, оставшиеся на века… даже новая любовь была… и смертный приговор, подписанный возлюбленному… Но это уже была не та Елизавета, что с отчаянием ждала казни в камере Тауэра или смотрела счастливыми глазами на кричавших от восторга людей в день ее коронации. Пропаганда сделала свое дело, англичане искренне поверили, что их королева самая лучшая, что английский народ самый добрый, а сама королева – девственница.

Ее очень часто предавали, с самого рождения и до смерти. Предавали самые дорогие и любимые люди – мать, отец, брат, сестра, возлюбленные, те, кто должен был быть обязанным благодарить… Наверное, немыслимо тяжело жить, зная, что за спиной может состояться новое предательство, но снова доверять и влюбляться. Со временем Елизавета стала подозрительной и нетерпимой к любому несогласию с ней, за столько лет предательств нрав не испортиться просто не мог. Она без конца заставляла выражать восхищение собой, часто преувеличенное, признавать себя первой красавицей королевства даже в весьма преклонном возрасте (королева прожила 70 лет, для XVI века это очень немало).

Но все это было потом, а тогда, в 1588 году, оставшись без многолетнего возлюбленного Роберта Дадли, но и без многолетнего своего проклятия – Марии Стюарт, Елизавета начинала следующий этап своей длинной и бурной жизни.


В памяти потомков долгое правление Елизаветы осталось как золотой век, когда Англия превратилась из третьесортной страны в великую державу, обрела немалый флот и стала морской владычицей. На невиданную высоту поднялись торговля, многие ремесла, театр, музыка… И хотя своему наследнику – сыну казненной ею королевы Марии Стюарт Иакову Стюарту она оставила немало проблем и даже долгов, потомки навсегда запомнили английскую королеву Елизавету. Правда, людская память избирательна, первое, что приходит в голову при слове Елизавета Английская, – казнь Марии Стюарт. К счастью, второе – Уильям Шекспир. Великий Шекспир (если таковой вообще существовал) жил и творил во времена уже стареющей Елизаветы, что не мешало ей восхищаться его произведениями, а ему – ее королевским умом и образованностью.


Послесловие

В романе, безусловно, есть некоторые исторические неточности. Например, Френсис Уолсингем стал служить Елизавете несколько позже, в 1568 году. Не все события развивались именно так, как описано, а подоплека некоторых из них наверняка была иной. Но это художественное произведение, а не историческая хроника событий. Мне хотелось донести мое видение образов королевы Елизаветы и ее кузины-соперницы Марии Стюарт, которые не во всем совпадают с привычными.

С легкой руки Шиллера Марию Стюарт принято считать безвинной овечкой, романтичной, увлекающейся особой, попавшей в сети коварной королевы Англии и заплатившей жизнью за ее амбиции.

Поражают двойные стандарты, когда речь заходит о Елизавете и Марии Стюарт одновременно. Даже редкая умница Стефан Цвейг в своей великолепной книге «Мария Стюарт» всецело и безоглядно на стороне шотландской королевы. Каждый ее шаг, каждая подлость и даже несомненное преступление (как иначе назвать если не соучастие, то осведомленность в убийстве надоевшего мужа, отказ в расследовании этого убийства, потом беременность и поспешное замужество с предполагаемым убийцей?!) объясняются «бурлением крови» и страстностью натуры, словно это может быть оправданием для преступления.

В то же время Елизавете ставится в вину даже безобидный флирт!

Марии, коль скоро она не находит нужным скрывать никакую свою страсть или ненависть, не задумываясь ни об их последствиях, ни о королевском достоинстве, ни просто о порядочности, приписываются душевные переживания на грани величия, в то время как факты упорно кричат об обратном.

Интересно сравнить противостояние двух королев не с позиций сторонников Марии Стюарт (что стало привычным), а отстраненно.

Елизавета с детства познала, что такое быть незаконнорожденной, словно была виновна в поступках матери или отца. По пути к трону она перенесла немало унижений и цену власти поняла как никто другой.

Марии короны достались как подарок судьбы – шотландская пяти дней от роду, французская в семнадцать лет вместе с супругом французским королем Франциском. Но ей понадобилась еще и английская! Причем ни править Англией, ни даже жить в Лондоне Мария Стюарт не собиралась, она блистала в Париже. Но нервы Елизавете потрепала изрядно.

А вот Елизавета, добившись трона, действительно правила! Ошибаясь и учась на своих ошибках, она выполняла обещание – ставить превыше всего интересы английского народа. И вряд ли кто может упрекнуть королеву Елизавету в нарушении этого обещания. При ней Англия стала ведущей морской державой и из второразрядной, замученной многолетними дрязгами страны превратилась в сильнейшую.

У Марии все оказалось с точностью до наоборот. Похоже, ее правление Шотландии ничего, кроме бесконечных смут и борьбы между ее сторонниками и противниками, не принесло, страна осталась бедной, а сама королева знала только свои любовные страсти. И если ее соперница правила сильной рукой целых 45 лет, то шотландскую королеву попросту изгнали из собственной страны (за недостойное поведение!) уже через шесть.

Елизавета, когда ее возлюбленный Роберт Дадли оказался лишь заподозрен в причастности к смерти своей жены (хотя расследование подтвердило его невиновность), ни тогда, ни позже не связала с ним свою судьбу, чтобы не бросить тень на английский престол, хотя любила Дадли всю жизнь.

Мария, напротив, спешно закопав (именно закопав, а не похоронив с почестями) убитого супруга, тут же вышла замуж за предполагаемого убийцу, забыв не только о своей собственной чести, но и о чести короны! За что и была с позором изгнана из королевства. Но в этом изгнании сторонники Марии Стюарт по сей день видят «руку Елизаветы», как когда-то во всем усматривали «руку Москвы» или «происки империализма».

Две правительницы, к которым судьба не одинаково благосклонна… Почему же столь различно отношение к ним? Почему Марии Стюарт охотно прощаются все ее подлости, откровенное пренебрежение своей честью и честью короны, спокойствием собственной страны, в то время как Елизавете даже малейшая прихоть или каприз ставятся в вину на фоне действительно немалых достижений? И правила-де не сама, а с помощью мужчин, и просто повезло – оказалась королевой вовремя – когда Англия была «на взлете».

Сдается, что именно здесь и «зарыта собака» двойных стандартов.

Мария Стюарт была просто женщиной, влюбчивой, страстной, готовой в угоду своим чувствам забыть даже королевское достоинство и в конце концов доигравшейся до плахи, но только женщиной! Она не замахивалась на мужские приоритеты, не вмешивалась в управление и знала лишь свои постельные пристрастия, ради которых не останавливалась ни перед чем! Красивой женщине мужчины такое всегда готовы простить (если это не касается их непосредственно).

Елизавета же покусилась на святая святых – попыталась встать с мужчинами вровень! И хотя королева всегда подчеркивала, что место женщины позади мужчины, а она сама просто женщина необычная, такой неординарности ей не простили. Ни тогда, ни веками позже.

Как до самого XX века не прощали ни одной женщине, поднявшейся над мужским эго не при помощи альковных уверток, а силой своего ума и характера. Мужским шовинизмом Клеопатра была превращена в блудницу, Жанна Д’Арк – в глупышку, которой просто «подфартило» оказаться героиней, Елизавета – в капризную истеричку… Зато не рвущаяся вперед мужчин похотливая Мария Стюарт стала героиней душевных страстей. И неважно, что вся «душевность» заключалась в способности в угоду своему желанию попасть в постель к очередному возлюбленному, приносить в жертву даже собственную честь и спокойствие страны!

Двойные стандарты были всегда!..


Оглавление

  • Рождение
  • Детство
  • Юность
  • Новая опала
  • Королева
  • Мария
  • Правительница
  • Противостояние
  • Отравленные годы
  • Еще не финал…
  • Послесловие