Технофобия (fb2)

Технофобия   (скачать) - Тимофей Николаевич Печёрин


Тимофей Печёрин
Технофобия

Если не нашел места здесь, где довелось обретаться, не найдешь его и в любом другом мире…

Г.Л. Олди

Никогда не стану бессмертным… Да, умру… исчезну бесследно. Но Вселенная будет жить благодаря мне тоже. Теперь мне только надо понять… как жить… зная это все…

Ю. Никитин «Я живу в этом теле»


Пролог

«…завершились падением фондовых индексов, одним из глубочайших в мировой истории. На рынок повлияли негативные новости о состоянии рынка труда. По мнению аналитиков, сложившаяся ситуация…»

«…в результате авиаудара погибло свыше сотни человек, разрушены десятки жилых домов и многие объекты городской инфраструктуры. Напоминаем, что с начала военной операции прошло шесть дней. Совет Безопасности ООН собирается на внеочередное заседание…»

«…вызвано мощным циклоном с севера. Тропические курорты засыпаны снегом, аэропорты парализованы толпами туристов, вынужденных досрочно прекратить свой отпуск…»

«…по данным ООН, на планете хронически недоедает свыше…»

«…по шкале Рихтера. В городе устояли лишь единичные сооружения. Несмотря на объявленную более суток назад эвакуацию, счет погибших идет на тысячи…»

«…под водой оказались многие города Европы…»

«…вирус смертельно опасен, однако по первым симптомам может быть ошибочно принят за…»

Палец, которому надоело бестолково перебегать по пульту и с ненамного большей пользой переключать каналы, угрожающе двинулся к кнопке выключения. Я, как говорится, сыт по горло. Ну что за тоска по этому ящику! Кого-то убили, что-то разрушили, а кто-то и так давно в заднице, причем глубоко. Выключить! Отвернуться! Не портить настроение, не говоря уже о зрении. Больше всего на свете я в такие моменты хотел не то что вырубить проклятый ящик, а даже скинуть его с балкона. Но разумом понимал, что через полчаса все равно буду вынужден его включить, за неимением более достойного занятия. И виной тому — одна из новостей, уже который месяц этим самым ящиком муссируемая.

Не знаю, какая там связь между «фондовыми индексами» и спросом на услуги системного администратора… Может и никаких, может это падение — просто пугало для нас, лохов, а, вернее, благовидный предлог для работодателей свести счеты с любым неугодным сотрудником. Даже с тем, кто посвятил фирме десять лет жизни, работал сверхурочно и по выходным, считал ее вторым домом и почти семьей… Ну скажите, какая семья может ни за что ни про что выкинуть кого-то из своих членов на улицу, без гроша и сожаления? Тут даже принцы Амбера нервно курят…

Короче говоря, я то, что совсем недавно именовалось «высококвалифицированным специалистом» и «ценным сотрудником», а теперь… разве что «находящийся в поисках работы». Хорошая формулировка, оптимистичная. Надежда в каждом слове. Вот только реальной основы у этой надежды я не вижу. Ищи, не ищи — вакансии найдешь только для дворников и грузчиков. Но даже они тают на глазах, ибо не один я «нахожусь в поиске…».

Так что я, оставшись без заработка, но еще не умерший с голоду благодаря кое-каким заначкам, наверное, десятый раз только за этот день тянусь к кнопке выключения телевизора. Чтобы через полчаса снова его включить — в одиннадцатый раз. И только какое-то чудо остановило меня. Я успел услышать то, что действительно подарило мне слабенькую, но надежду.

Фирма «Фростмэн» осуществляет заморозку людей на период до тысячи лет. Технология апробирована, имеются все сертификаты и лицензии. Обращаться по адресу…

Рекламный блок — что может быть нелюбимее для телезрителя? Объявление — самое простое и обычное, между предложением купить почти новую иномарку и обещанием исцеления от алкогольной зависимости. Короче, хрень полная. Вот только почему я, нашептывая адрес, чтобы не забыть, рыщу в поисках ручки с бумагой? И почему, скажите на милость, я после этого куда-то собираюсь? То есть, куда — известно, но вот почему?

Фирма «Фростмэн» помещалась в старинном особняке, безнадежно изуродованном так называемой реставрацией. Окна стали пластиковыми, пластик же скрыл под собой благородный кирпич, помнивший, еще, наверное, крепостное право, парадный вход был расширен и забран опять же прозрачным пластиком. А вот вестибюль оставался маленьким и неудобным, достойным какого-нибудь третьесортного совкового НИИ и евроремонт ему помог не больше, чем девчонке-замухрышке — высокие каблуки.

Озираясь по сторонам, ожидая увидеть что-то типа вывески «улыбнитесь, вас снимает скрытая камера», я нашел дверь с табличкой «Отдел работы с клиентами». Открыл, вошел. Ничего особенного — обычный офис, обычный кабинет. Таких хватало и на моей бывшей работе. Комната с тремя канцелярскими столами, на них — компьютеры, за ними — двое молодых людей и девушка, старательно имитирующие бурную деятельность. Один из них, коротко стриженный, в белой рубашке и серых брюках с иголочки, с глуповато-приветливым, ничего не выражающим, лицом, выскочил мне навстречу. Как охотник из засады.

— Добрый день! — это шаблонное приветствие прозвучало из его уст как издевательство. Что такого доброго в этом пасмурном и слякотном дне, не говоря уж об очередном букете подаренным им событий, о которых взахлеб рассказывают по телику? Впрочем, для этого человека он хоть немного, но добрый. Как для любого, еще не потерявшего работу.

— Здравствуйте, — ответил я без энтузиазма, — скажите, это здесь людей на тыщу лет замораживают?

На свой туго сформулированный вопрос я ожидал широкого спектра реакции: от перста указующего, что сперва тянется к виску, а потом показывает на дверь, до простого «хи-хи» сотрудников. Но те, что сидели за компьютерами, оставались предельно серьезными и сосредоточенными. А дежурная улыбка этого, в белой рубашке — не в счет.

— Можно на тысячу, — подтвердил он, — можно на сто лет. Можно вообще на неделю или месяц, да какой смысл?

— Цена? — предположил я, — может кто-то себе только неделю и может позволить?

— Видите ли, время заморозки не имеет значения, — терпеливо объяснил мне Белая Рубашка, приветливым, но каким-то равнодушным голосом, — в соответствии со стандартным договором, все имущество клиента переходит в собственность фирмы. Потому и нет смысла брать малые сроки.

— А большие — смысл есть? — парировал я, все еще полагая, что мне дурят голову, а то и вовсе разыгрывают, — сами посудите, что человек будет делать, разморозившись через сто лет? Тем более — через тысячу. Он же ничего не будет уметь, то, что в будущем нужно. Непонятно? Тогда представьте, что к нам попал какой-нибудь средневековый крестьянин… да хоть даже и дворянин, что при дворе Екатерины служил. Много ли у него шансов устроиться в нашем времени? Ни документов, ни регистрации. Жить негде, а на работу не возьмут — кому он на хрен нужен?

— Не очень удачное сравнение, — Белая Рубашка, что называется, «завис», а голос подал его коллега, в очках, джинсах и свитере, — будущее же не повторение прошлого… или настоящего. Вот вы говорите — «документы», «работа», а ведь вполне возможно, что в будущем ничего этого просто не понадобиться. Тем более, в таком далеком.

— С чего ради? — хмыкнул я недоверчиво, но это ничуть не смутило моего очкастого собеседника.

— Технический прогресс, — ответил он коротко, — автоматизация. Можно будет не работать, на то техника есть. Техника работает и снабжает всем необходимым. Вы что, прогнозы ученых не слышали? Книжек не читали?

— Книжки — они разные бывают, — изрек я с видом философа, — вы говорите — технический прогресс с автоматизацией… А как насчет других вариантов? Ядерная война, эпидемия, еще какой-нибудь катаклизм? Человечество может деградировать, измениться до неузнаваемости, может вовсе погибнуть. Как и все живое на Земле.

— Уважаемый, — Белая Рубашка почувствовал, что я возвращаюсь на его лужайку и поспешил встрять в разговор, — поймите, риск всегда есть. Даже если просто на диване лежать. Но разве вы поспорить сюда пришли? То есть, это, конечно, ваше право, но какой в этом смысл? Наша услуга — для людей, которым нечего терять. Для них, что здесь и сейчас, что ядерная война — все едино. Если же вас что-то держит, то стоило ли вообще приходить сюда? Так что для начала спросите себя честно: держит ли вас что-то в этой эпохе?

Хороший вопрос. В точку. Ну что меня здесь может держать? Работы нет, а близкие люди… они есть вообще? Не уверен. Я покинул отчий дом и весь наш забытый Богом городишко с окончанием школы, и с той поры чувствую себя одиноким. Что касается жены, то она так и не смогла стать ни моей второй половинкой, ни вообще какой-либо частью. Сколько помню, она считала меня рохлей, кретином, лохом и тряпкой, личностью не от мира сего, и потому, достойной самого пренебрежительного отношения. И ни мои заработки (до последнего времени довольно приличные), ни многочисленные попытки сделать ей приятное, дела не меняли. Жена быстро привыкла и к тому, и к другому, зато любой косяк с моей стороны воспринимала как преступление, достойное высшей меры. Самое хреновое, что нашу общую дочь эта мегера воспитывала в том же духе, и она, миленькая на первый взгляд девчушка, охотно поддавалась воспитанию. Когда же я лишился источника заработка, а возможности «делать приятное» были исчерпаны, к моим многочисленным «титулам» добавилось еще одно. Лузер. Неудачник. Битая карта, которой, как известно, не место в колоде. Подать на развод она просто не успела, хотя была полна решимости сделать это. А значит — забрать достойную ее дочь да солидный ломоть «совместно нажитого» (по большому счету — моего) имущества в придачу. Повторяю: она просто не успела, ибо, в отличие от меня, еще не лишилась работы. И геморрой под названием «бракоразводный процесс» был для меня лишь вопросом времени.

В общем, кому-кому, а семье меня здесь не удержать. Напротив, узнав цену отправки меня в будущее и вспомнив о «бракоразводном процессе», я внутренне усмехнулся. А вот шиш тебе, любовь моя просроченная! Хочешь развестись — пожалуйста. Муж-ледышка тебя не держит. Что? Раздел имущества? Так оно перешло в собственность фирмы «Фростмэн», с нее и спрашивай. А фирма «Фростмэн» предъявит тебе бумажку с печатью и моей подписью. Все законно, все в порядке. Просьба освободить теперь уже нашу квартиру…

Я и не заметил улыбки на моем лице, что вылезла от таких мыслей. Слишком долго я давал ей пить мою кровь, пришло время для мести, и лучше, чем довериться сомнительной фирмочке, придумать сложно. Белая Рубашка, в общем-то, прав. Светлое будущее, ядерная война — для таких как я все едино. Да будь «Фростмэн» шайкой аферистов, что отправляют своих клиентов не в будущее в ледышке, а, скажем, в лес в багажнике — мне сие будет уже непринципиально. На одной чаше весов — перспектива нищеты и кровососущая супруга, на другой — пусть призрачный, но шанс на лучшую долю. Так что…

— …я согласен! — и голос мой дрогнул при этих словах. Да, высказать что-то важное вслух — не то что думать об этом. Гораздо труднее.

— Вот и хорошо, уважаемый, — лицо Белой Рубашки растянулось в гримасе, скрывающейся под псевдонимом «улыбка», — паспорт с собой?

— Обижаете, — я достал из кармана темно-красный прямоугольник.

— На какой период вы хотите быть заморожены?

— Ну, пожалуй… до трехтысячного года, — брякнул я и уже потом понял, почему. Эта комбинация цифр — тройка и три нуля, поманила меня своим магическим очарованием.

— Хорошо, — сказал мне на это Белая Рубашка. То же самое, видимо, он бы ответил, решись я на сто лет или на год, — Лена, подготовь стандартный договор.

Я протянул паспорт Лене, единственной девушке в кабинете. Подготовка договора заняла у нее пару минут и заключалась в переносе моих ФИО и паспортных данных на стандартный бланк. Заскрипел стоящий у стены лазерный принтер, выплевывая пару листов формата А4. Его и подал мне подскочивший к принтеру услужливый и расторопный Белая Рубашка.

Договор. Один экземпляр, что странно. Сколько себя помню, любой документ, подписываемый мной, был минимум в двух экземплярах. Хотя, с другой стороны, на кой леший нужен второй? Для кого? Я ухожу, сжигая мосты с этим неприветливым по отношению ко мне веком.

— Подпишите здесь и здесь, — указал мне Белая Рубашка, и протянул гелевую ручку. Я занес ее было над первой графой «место для подписи», но пальцы задрожали. Пара простых движений — и дороги назад не будет. А я ведь даже не прочитал эту филькину грамоту.

— Подождите, — глухо, не своим голосом произнес я, — у меня один вопрос. Всего один, последний. Где я буду… все это время?

— Клиент помещается в криогенную камеру, — как по написанному, или, как попугай, проговорил Белая Рубашка, — которая в свою очередь помещается в рефрижератор — специальное хранилище…

— Ладно, понял, — довольно грубо оборвал я его. Тоже хорош — еще бы у автоответчика что-то спросил. Или у рингтона. Вздохнув и поставив два аккуратных росчерка в нужных местах, я отдал договор Белой Рубашке и получил от него картонную карточку с логотипом фирмы (снежинкой) и годом, до которого меня собираются заморозить.

— Подойдете с этим в технический отдел, второй этаж, — сказал он.

«Технический отдел» напоминал скорее медицинский кабинет, как в какой-нибудь поликлинике. Кушетка, ковер, шкаф с какими-то склянками, письменный стол, стены, белизной переплевывающие снег. Под стать обстановке были работники — мужчина и женщина в белых халатах. Типа, врач и медсестра. Я даже рефлекторно начал разуваться у входа.

— Хорошо, — одобрительно кивнул «врач», увидев меня, — ложитесь на кушетку. Ира, подготовь наркоз.

— Раздеваться нужно? — этот мой вопрос прозвучал глупо, но в целом был осмысленным. Не хотелось как-то представать в чем мать родила ни перед этой незнакомой женщиной, ни, тем более, перед далекими потомками.

— Раздеть вас успеют, — хихикнула медсестра, — когда в камеру помещать будут.

— Вашу одежду, конечно, сожгут, — обстоятельно пояснил мне «врач», — но вы не переживайте. Во-первых, она все равно не доживет до вашего пробуждения, а во-вторых, вас поместят в специальный комбинезон из сверхпрочных полимеров.

— Ладно, — я лег на кушетку и зажмурился. Так и не отучил себя бояться уколов, видимо, в силу их редкости. Как странно, на этот раз боли я не почувствовал.

Как и многого другого в течение почти тысячи лет.


Часть первая
Здесь вам не тут


Глава первая

Пробуждение произошло банально. Никакого тебе света в конце туннеля, никаких голосов «встань и иди», никаких ощущений паралича и атрофии, как бывает, я слышал, у космонавтов. Просто пробуждение, как дома, на кровати. При заморозке все реакции в организме замедляются и, потому время сна — несколько часов или тысяча лет, не имеет принципиального значения. Просто, когда настало время, моя камера разгерметизировалась, температура в ней выровнялась с температурой среды, то, в чем я был заморожен (жидкий кислород или азот, не лед же!) превратилось в пар, а организм вновь заработал. По крайней мере, так я представлял себе процесс функционирования криогенных камер, будучи знакомым с ними по паре научно-популярных передач.

Не знаю, как все происходило на самом деле, но результаты вполне отвечали моим представлениям. Очнувшись, я обнаружил себя в сравнительно небольшом (чуть побольше меня самого) сосуде цилиндрической формы. Сосуд был открыт, я мог в любой момент вылезти из него. Машинально оглядел себя — и вздохнул с облегчением. В техническом отделе не обманули. Комбинезон, дизайном напоминающий водолазные костюмы команды Кусто, действительно был на мне.

Не теряя времени, я толкнул приоткрытую створку криогенной камеры. Движение далось мне достаточно легко, по крайней мере, по меркам только что и не по своей воле проснувшегося человека. Я оказался в огромном, ярко освещенном зале, высотой несколько этажей. Правильнее, конечно, называть его складом, потому что вдоль его стен располагались полки, заставленные такими же сосудами, как и у меня. Многие из них уже были открыты, но большинство ждало своего часа. Или века. Собственно, я и сам находился на одной из полок — второй от пола.

Людей (живых и бодрствующих) не было вовсе. Не у кого было спросить, как хотя бы выйти из этого зала-склада. Правда, побродив вдоль полки, я набрел на что-то вроде платформы — металлическую прямоугольную штуку, крепившуюся к краю, причем, кажется, без всякой поддержки. Маленькими осторожными шажками перебрался я на эту платформу, и она, без прелюдий и, опять же, без внешней поддержки устремилась вниз. Нет, не камнем, как следовало ожидать по законам гравитации, а медленно, плавно, но и без скрипа, лязга и шума, этих неизменных спутников работающего лифта. Впрочем, чего я ожидал? Будущее — оно и в Африке будущее.

Порадовавшись первому, увиденному мной достижению своих далеких потомков, я осмотрелся еще раз. С боков были только полки. Еще с одной стороны я увидел стену, с опять же полками. Оставалось идти в противоположном направлении — по крайней мере, там я никаких тупиков не видел.

Так прошел я ни одну сотню метров, окруженный лишь криогенными камерами, пока не вышел к еще одной платформе. В отличие от своей коллеги, она лежала на облицованном плиткой полу, и, главное, была гораздо больше. При желании, на ней разместилось бы не меньше десятка человек.

Взойдя на платформу, на этот раз без страха и смущения, я ожидал немедленного взлета. Увы и ах, этого не произошло. Огромная тупая железяка так и продолжала покоиться на полу зала-склада. Кстати, я вспомнил, как его называть правильно. Рефрижератор.

— Ты будешь лететь или нет? — обратился я к чуду футуристической техники, обоснованно ожидая от него понимания речи. Еще и топнул ногой, но никакой реакции не последовало. — Подними меня вверх, че, не понимаешь, что ли?

Где-то на середине фразы, видимо, после слова «вверх», платформа пришла в движение, оторвалась от пола, взлетела под потолок и там остановилась. Стоило мне двинуться, как в стене, на моем пути, чинно и бесшумно растворились двери, пропуская внутрь естественный свет и относительно чистый воздух. Вдохнув его полной грудью, я сделал первые шаги навстречу будущему, жадно всматриваясь в открывающийся вид.

* * *

Погода принципиально не отличалась от той, что стояла в день моей заморозки. Серое небо, влажный воздух, накрапывающий дождь, правда, без снега. Но этим сходство с покинутым мной временем и ограничивалось.

Город изменился до неузнаваемости, я даже не был уверен, что это тот же город и, вообще, Россия. Многие здания выглядели на редкость вычурно, благодаря своим башенкам, колонам, а в отдельных случаях — округлостью. Самый нормальный вид имел «мой» рефрижератор — огромная усеченная пирамида с барельефом в виде гигантской снежинки над входом. Впрочем, не изменения архитектурных форм, к коим я был морально готов в силу их закономерности, привлекли мое внимание в первую очередь.

Вокруг царила атмосфера какого-то запустения. Не только людей — никаких живых существ не было видно. Под ногами — растрескавшийся асфальт вперемежку с грязью, вокруг — ни одного целого здания, не считая рефрижератора. Руины, наполовину обглоданные остовы, иногда — лишь отдельные стены на месте зданий. Плюс — ржавеющие, как в вертикальном, так и в горизонтальном положении, фонарные столбы. Кое-где, сквозь плиты и камни пробивалась зелень, но она выглядела чахлой и какой-то болезненной. Как голодающие дети из Африки.

От открывшегося зрелища мне стало тоскливо. Я почувствовал себя последним, оставшимся в живых, человеком на Земле, посреди не города — разлагающегося трупа города. А еще идиотом себя почувствовал, оттого, что не смог вовремя остановиться. Ведь готов был поспорить с козлами из «Фростмэна», увешавшими мои уши недельной порцией лапши.

Светлое будущее, значит. Техника, видите ли, работает и снабжает всем необходимым. Оно, может, и было когда-то, в те времена, что оставили после себя летающие платформы да архитектурные извращения, но, как говорится, ничто не вечно под луной. Лежат в могиле создатели летающих платформ и автоматизированного рефрижератора, жарятся в аду работники фирмы «Фростмэн», моя жена с дочкой, а также все прочие люди, ради расставания с которыми я готов был попасть даже на пепелище ядерной войны. А я, болван этакий, пережил их всех и теперь наслаждаюсь желаемым.

Я присел на то, что когда-то было тротуаром, обхватив голову руками. Молодец! Добился своего! Фирма, так сказать, гарантирует. И что теперь делать? Как быть дальше?

В книжках и фильмах человек, коему посчастливилось стать последним на этой несчастной планете, вовсе не сидел вот так, покорно и беспомощно ожидая смерти, хотя бы от голода. Если он и горевал, то отводил на это не больше минуты. А потом, как и положено части природы, вступал в борьбу за существование. Для начала находил что-либо съестное, ведь погибшие собратья его отличались редкостной бесхозяйственностью и разбрасывали на каждом углу упаковки с гамбургерами, банки с консервами и даже бутылки хорошего вина, что со временем становится только лучше. Насытившись и утешившись, Последний Человек, принимался обживаться в недружелюбном мире аки Робинзон Крузо. Строить хижину, копать огород, разводить кое-какую скотину, и, дабы скучно не было, отбиваться от разного рода хищных тварей. Руки у него, как правило, золотые, в стройматериале нет недостатка, а инструменты, оружие и семена для посевов удавалось найти в радиусе ста метров от его первого обеда в роли Последнего Человека.

Возможны и более романтические варианты. Последний Человек находил (в ста метрах от оружия, семян, инструментов или своей едва построенной хижины) Последнюю Женщину, дабы вместе продолжить Род Людской, дать ему еще один шанс. Эти новоявленные Адам и Ева, помимо прочего, ловили рыбу руками, могли на своих двоих удрать от гепарда, причем не простого, а мутировавшего… Поневоле начинаешь завидовать новому человечеству, такой его замечательной наследственности.

Сейчас, вспоминая все эти выдумки, я лишь горько усмехнулся. Реальность (в отличие от авторов постапокалиптических опусов) не была ко мне столь благосклонна. Ей, этой самой реальности, было совершенно все равно, интересны кому-то мои злоключения или нет. Я был ошибкой, тысячелетним болваном, что понадеялся обмануть время и дезертировал из своего века. Я был ошибкой и исправление этой ошибки было лишь вопросом времени. Не такого уж продолжительного.

Голод накатил девятым валом и был он не нагулянным за получасовую прогулку аппетитом, не необходимостью восполнения сил после долгой интенсивной работы — то был настоящий Голод, с большой буквы. Волчий голод.

Не в силах терпеть, я дотянулся до ближайшего кустика, сорвал с него несколько листочков, сунул в рот и начал жевать. «Козлом был — козлом и остался!» как говорила тыщу лет назад моя благоверная. Небось, променяла энное количество нервных клеток на игрек седых волос, пытаясь отсудить у «Фростмэна» мое имущество. Настроение, приподнявшись было от этой мелкой злорадной мысли, снова рухнуло до уровня Марианской впадины, когда я установил несъедобность сорванных листочков. Они оказались настолько горькими и отвратительными, что я выплюнул их помимо своей воли. Завтрак (обед, ужин) отменялся.

Я был готов снова предаться мрачным мыслям, однако, видимо, судьба была милостива ко мне и послала добрую весть в виде шума. Или грохота — разбирать было некогда. Шум не был ровным, как положено звукам природы. А это значило…

Сорвавшись с грязного и мокрого асфальта, с неизвестно откуда взявшимися силами, я ринулся в направлении, откуда доносился шум. Я бежал, огибая руины, петляя по улицам, перескакивая через фонарные столбы и бетонные обломки с торчащей из них арматурой. Первое же, что остановило меня, была надпись на стене, или, как модно было говорить тысячу лет назад, граффити. Довольно, кстати говоря, свежее. Выведено оно было латиницей, однако было для меня лишь бессмысленной комбинацией, букв, причем, одних гласных. Неужели язык мог так измениться за тысячу лет? Сомнительно.

Отвернувшись от граффити, я побрел дальше, вдоль улицы. На следующей стене я увидел уже два аналогичных творения живописи. С каждым новым зданием их становилось все больше. Наконец, мне встретилась целая изрисованная затейливым узором стена. В этом узоре можно было различить отдельные буквы и цифры, а можно отойти подальше и увидеть еще более замысловатую картинку. Помнится, во времена моей молодости такие картинки-загадки были весьма популярны.

Я оглянулся на шорох шагов поблизости, оглянулся с надеждой, которая, однако, рассеялась как дым, стоило мне увидеть того, кто делал эти шаги.

Ко мне приближалась тварь ростом примерно в два с половиной метра, отдаленно напоминающая человека. Серая сморщенная кожа, большая лысая голова, приоткрытый рот, полный огромных и острых зубов. Низкий лоб, под которым помещались огромные, как у стрекозы, глаза. Одежда, состоящая из штанов и куртки, была в таком состоянии, словно ее до этого использовали для мытья полов. Ну и самый главный источник моего страха — что-то среднее между топором и ножом мясника в одной из рук чудовища.

Кошмар! Неужели Род Людской за тысячу лет эволюционировал в таких ужасных тварей? Нет, ксенофобией и расизмом я не страдаю, по крайней мере, предпочел бы ассимиляцию среди монстров голодной смерти. Но, отнюдь не дружественный, рык моего потомка, и еще менее дружественное движение рукой с ножом-топором, подействовало на меня лучше всяких слов. Видимо, тварь тоже не хотела голодной смерти и наметила меня в качестве средства от ее избавления.

Не помня себя от страха, я бросился наутек. Увы, тварь оказалась быстрее, уже через пару минут она настигла меня и даже обогнала, преграждая путь. Хищно сверкнуло лезвие ножа-топора…

Тишину улицы мертвого города разорвали хлопки выстрелов. И если от первого из них тварь лишь дрогнула, то второй и третий заставили ее рухнуть на землю. Я же мог рассмотреть своих спасителей, как раз приближающихся ко мне.

К величайшей моей радости, они были людьми. Две руки, две ноги, костюмы с бронежилетами, на головах — шлемы, плавно переходящие в очки, прикрывающие глаза и заодно верхнюю половину лица. В руках — продолговатые предметы явно убойного назначения. Четыре пары глаз смотрели на меня с любопытством, но без ненависти.

— Завалили, — молвил один из них. Причем, к моей радости, по-русски, — здоровый, с-сука, оказался.

— Большие потери, общее отступление, — сказал другой тоном начальника, — отходим на базу.

Я офигевал — иначе не скажешь. Словно попал из фильма про Последнего Человека в компьютерную «стрелялку». Резкий переход, согласитесь!

— Технофоб? — обратился ко мне тот, что приказал «общее отступление». Я кивнул, готовый ради возможности поесть и отогреться, быть хоть «технофобом», хоть Владычицей Морскою, — ты отправишься с нами.

* * *

База лихих стрелков, что спасли меня от монстра с ножом-топором, казалась совсем небольшим белым зданием из неизвестного мне материала. Его прямоугольная, без вычурности и архитектурных извращений, форма контрастировала с расположенными поблизости руинами городских сооружений, как черная грозовая туча на безоблачном небе.

Пройдя герметичными дверями, я понял, что ошибся относительно размеров базы, вернее, ее истинных размеров. Та небольшая будка (или блиндаж), что была видима на поверхности, служила лишь входом, вместилищем для уже старой моей знакомой — транспортной платформы. Короткий устный приказ — и мы отправились вниз, где я и смог поближе познакомиться с условиями жизни людей четвертого тысячелетия.

Знакомство началось с довольно длинного и широкого коридора с металлическим полом и обшитыми металлом же стенами. Я не видел ни одного окна вентиляции, что не мешало воздуху быть свежим и бодрящим, гораздо более свежим, чем на улицах брошенного города. У этого свежего воздуха был всего один минус — он еще больше обострил чувство голода.

— Скажите пожалуйста, — обратился я к четверке своих спасителей, а может и пленителей, — тут случайно не кормят? Я тыщу лет ничего не ел.

— А что, земля-матушка больше не кормит? — усмехнулся один из них, произнеся «земля-матушка» с нарочито противным акцентом в духе американских фильмов про «русскую мафию».

— Тысячу лет? — удивился второй, — не глючь. Технофобы не живут так долго.

— Понятное дело, — счел нужным согласиться я. Не живут, так не живут. Вам виднее, — это такое образное выражение. Оно означает…

— Образное выражение? — повторил, пробуя словосочетание на вкус, и осклабился тот, кто командовал четверкой, — сразу видно — технофоб. Как по мне — глюк, но если так угодно, пусть будет «образное выражение». А насчет кормежки… командор решит, что с тобой делать. Накормить так накормить.

Мы остановились перед огромной металлической дверью, которую украшал зловещий рисунок — что-то вроде человеческого черепа. Впрочем, когда дверь открылась, я понял, что нарождающиеся страхи мои преждевременны. Внутренняя обстановка совершенно не походила на камеру смертников. В середине — длинный стол с расставленными вдоль него креслами, столешница представляла собой плазменный экран с картой города, поверх которой помещались красные и зеленые кружочки. Позиции, «наши» и «ихние», догадался я и попытался пересчитать количество и тех и других. Выходило примерно поровну. Еще комнату украшало полотно с грубым изображением черного дракона на белом фоне. В лапах дракон держал меч.

— Командор, вот пленник о котором мы сообщили по ментозвязи, — окликнул командир четверки высокого широкоплечего человека лет сорока с коротко стриженными рыжими волосами и в форме, напоминающей рыцарские доспехи с той лишь разницей, что она не сверкала и вообще, сделана была не из металла. И не стесняла движений.

— Можете идти, — небрежно бросил командор, но этой последней фразы и не понадобилось. Пленившие меня стрелки, сообщив «добрую весть», назло всем представлениям о субординации, уже стояли в дверях и отнюдь не по стойке «смирно». Впрочем, на тот момент мне было вовсе не до мыслей о том, как изменились военные порядки за тысячу лет.

— Меня накормят? — обратился я с этим сакраментальным вопросом, но теперь уже к командору.

— Накормят, накормят, — хмыкнул тот, — плазмой тебя накормят, понял? Вопросы здесь задаю я. Ты отвечаешь. Понятно?

Я кивнул, и допрос начался.

— Как ты оказался в секторе мутантов? — спросил командор, — и с какой целью?

— Кушать хотелось, — вздохнул я.

— Да ты не просто технофоб, — огорошенный таким ответом, молвил командор, — ты еще и глючный на всю голову! Нашел, где жратву искать. В секторе мутантов самому жратвой стать можно.

— Я уж понял, — сказал я, — просто я шум услышал… не знал, что это мутанты.

— А кто еще? — бравый вояка насторожился, — кто еще может быть?

— Как — кто? Люди.

— Люди, значит. Ну и слух у вас, технофобов, что вы человека от мутанта не отличите. А с другой стороны… какая тебе на хрен разница, человек или мутант? Я думал, для вас, технофобов, и те и другие — враги.

— Напрасно, — возразил я, — как я могу считать людей врагами? Я же и сам…

— Ты технофоб, — сказал как отрезал командор, — не забыл?

— Да прекратите называть меня технофобом! — это слово, превратившееся в обидный ярлык, рассердило меня, — у меня между прочим есть имя. Да что там, разве вы не видите? Я же почти как вы.

— По твоей логике мутанты тоже люди, — парировал командор, — согласен, у нас общий предок, если верить мастерам, а я мастерам верю. И что из этого? Если сейчас мы враги.

— Я не считаю вас врагами, — упрямо заявил я, — вы же по сути спасли меня. Я не ожидал, что эта тварь… Короче, хотите — верьте, хотите нет, но мутанты мне куда менее приятны, чем вы.

— Во как! — восхитился командор, — я, кажется, понял. Надоело быть технофобом, так? Раскаялся и решил стать… одним из нас?

— Угу, — согласился я.

— В принципе, я тебя понимаю. Живете как дикари. И мало, надо сказать, живете. А некоторым хочется пожить подольше.

— Естественно, — подхватил я, — кому ж не хочется пожить подольше?

— Например, мутантам. Фига ли им? Плодятся как кролики… Значит, ты явился в эти места, чтобы вступить в наши ряды?

— Ну, вообще-то я поесть искал. Но…

— Никаких «но». Ты что, думал, у нас здесь кормушка? Приходи, кто хочет, здесь накормят и обогреют? Пойми, ты не первый, кто приходит сюда с подобными надеждами. Как только выясняется, что право называться человеком нужно отстоять с оружием в руках, у половины энтузиазм исчезает сразу, у второй половины — спустя какое-то время. Но у нас с этим строго — либо ты в строю, либо мы тебя выводим из строя. Понятно?

— Понятно, — ответил я, — разрешите вопрос, командор. В виде исключения. Я правильно понял, что мне нужно воевать? С мутантами?

— Воевать, — подтвердил командор, — больше-то что остается. Мастера из тебя все равно не выйдет, а вот боевая единица — запросто. Что касается мутантов… тут я одно могу сказать. Сказано воевать с мутантами — воюй с мутантами. Скажут воевать с кем-нибудь другим, будешь воевать с кем-нибудь другим. Вопросы будут?

— Меня накормят? — тупо в энный раз повторил я.

— Дело следующее, — начал обстоятельно объяснять командор, — для начала зайдешь к мастерам, скажешь, что новобранец. Когда пройдешь необходимые процедуры, зайдешь в арсенал, получишь комплект формы и оружия. Там же придумаешь позывной. И, чтоб никакого ребячества, всяких там зверей, названий боевой техники или какой-нибудь тарабарщины. Слово должно быть кратким, и, лучше всего, производной от твоего имени. И, вот когда ты зарегистрируешься, можешь зайти в столовую.

— Простите, а где я найду мастеров, арсенал и…

— Сразу видно — новичок, — проворчал командор, — на двери в арсенал изображены стволы крест-накрест. На двери мастеров — мозг, ну а на двери в столовую — посудина для еды. Что непонятного?

* * *

Сказать по правде, там, в той жизни, мне так и не пришлось отдать долг родине с оружием в руках. И дело тут не в недостатке патриотизма, ибо в ряды французских легионеров, афганских талибов (или моджахедов), или, скажем, латиноамериканских контрас меня тянуло еще меньше. И даже не в джентльменском наборе из дедовщины, плохой кормежки и холодных казарм. В конце концов, самая дерьмовая воинская часть покажется раем из грязного, размоченного осенним дождем, окопа под рвущимися снарядами. Нет — на то, чтобы не менять гражданскую одежду на камуфляжную форму, а компьютеры на АКМ у меня была другая, не менее значимая причина. И, по-моему, ее преодолеть будет потруднее, чем полюбить родину.

Если ты — в погонах и с оружием, будь готов, что рано или поздно перед тобой встанет вопрос: ты или другой человек с оружием и в погонах, виновный лишь в том, что на его документах изображен другой герб. Причем, необязательно. И как этот вопрос решить?

Не спешите с ответом. Даже те, кто вырос на компьютерных и киношных «стрелялках», для кого Стивен Сигал милее отца родного, а Тарантино — вовсе пророк нового века. И те, кто просто, с атрофированным сердцем смотрит репортажи с Балкан, Кавказа, Ближнего Востока и Африки — тоже не спешите. Абстрактно убивать — дело нехитрое. Про тех, кто отправляет на тот свет оптом, росчерком пера, я уже не говорю. Когда жертва — виртуальный монстр, тупой киношный злодей или вовсе циферка сродни счету в каком-нибудь матче, тогда действительно, париться не о чем. Монстр валится на виртуальный пол с виртуальными и совсем неправдоподобными предсмертными воплями (классно!), тупой злодей повержен и поделом ему, что же касается циферок, то на них вообще можно внимания не обращать. Я уже молчу о том, что «удовольствие» пролить кровь в данном случае передается другим.

Убить живого человека, такого же как ты, убить собственными руками, без индульгенций и посредников — совсем другое дело. Не спешите с ответом, любители клюквенного сока на экране. Да мне по большому счету и не важен ваш ответ. Ибо я для себя ответ знаю — такой, что погоны и оружие не для меня…

Именно так, в таком ключе мыслил я до сегодняшнего дня. Но жизнь таки нашла для меня новую ловушку, смогла припереть к стене и поставить перед новым, не менее сложным выбором: сдохнуть от голода или в чьем-нибудь желудке в далеком и ни с какого боку не светлом будущем, или продать за чечевичную похлебку пусть не право первородства, но кое-какие жизненные принципы. Так я попал в ряды местных воителей.

Путь от командора до заветной порции оказался не таким тернистым, как я ожидал. Мастера, эти сутуловатые люди в некотором подобии балахонов и без признаков растительности на голове, возящиеся со странными техническими устройствами, запросили у меня минимум личных данных (Владимир Марков, тридцать два года), облучили меня невесть чем (для сканирования биологической информации), и, наконец, сделали мне укол. Один — зато какой! Что они мне ввели, нанотехнологии или еще какую футуристическую муть, о которой мечтали мои современники, и которая здесь в порядке вещей — не знаю. Зато после него я почувствовал себя гораздо лучше, моложе как-то. Но главное — боль в ногах от прогулки по городу в одном комбинезоне и без обуви, боль, что запоздало напомнила о себе на базе, как рукой сняло. Жаль, что даже в будущем не придумали укола от голода. Придется, видимо, насыщаться традиционным способом.

В арсенале людей не было вовсе, что не мешало мне и там обрести собеседника. Им стал доносящийся откуда-то из стен голос, попросивший меня представиться и назвать цель прихода. У меня возникло замешательство только при выборе позывного. Памятуя о запрете командора на яркие и вычурные слова, я не нашел ничего лучше, чем назваться «Админом». Сокращенное от названия моей бывшей профессии. Получив желаемое, голос замолчал на пару секунд, затем прямо из стены вырос выдвижной ящик, как у тумбочки. Правда, я не видел тумбочку, где помещалось бы столько добра.

— Боец первого уровня Владимир Марков, позывной «Админ», — голос из стен теперь звучал бодро и даже слегка приветливо, — поздравляю вас с получением первого личного комплекта бойца.

— Спасибо, — не удержался, ответил я тупому автомату, который и не думал давать мне слова.

— Бойцу первого уровня предоставляется минимальная комплектация. В нее входит комплект обуви, одежды и белья для повседневного пользования; один бронежилет на металлопластиковой основе, сочетающей легкость и прочность…

Ну, что за тоска! Стоило ли переться в будущее, чтобы и здесь услышать монолог в лучших традициях «магазина на диване»? Если вы позвоните прямо сейчас…

— …стандартный шлем, выдерживающий прямое попадание артиллерийского снаряда. Шлем снабжен устройствами для ночного видения, аудиовизуальной и ментальной связи, локатором для распознания в режиме «свой-противник-нейтрал». Наконец, оружие индивидуального пользования бойца первого уровня — лазерный излучатель. Стреляет пучком элементарных частиц…

— Я знаю что такое лазер! — довольно грубо перебил я голос из стен, — а ты можешь ответить хотя бы на элементарные вопросы? Например, как повышается уровень?

— В течение службы бойцом накапливается определенное количество очков опыта, — голос вновь стал монотонным и скучным, — при достижении определенного количества очков опыта уровень бойца повышается.

— Каким образом зарабатываются очки опыта? — спросил я.

— Их количество растет с увеличением количества убитых бойцом противников. Кроме того, при успешном выполнении боевых заданий, в зависимости от их сложности, боец получает определенное количество дополнительных очков опыта.

— Понял, спасибо, — бросил я небрежно. Голос из стен не ответил. Переодевшись и обувшись, я направился к столовой, краем глаза заметив, что «фростмэновский» комбинезон и ящик буквально втянулись в стены и пол. Словно растворились.

* * *

Есть вещи, изменить которые бессильно даже время. Общепит — как раз из таковых. Можно заменить печь электроплитой, а электроплиту — пищевым синтезатором или еще какой-нибудь хитрой машинерией; можно плевать в чай, а можно в борщ; можно вообще никуда не плевать, а чай и борщ заменить синтетической бурдой без формы и цвета… Вариантов много, однако принципиально при этом ничего не меняется. Все те же столики, рассчитанные на нескольких человек, но за которыми тесновато и двоим, все то же отношение к приготовлению пищи, которой вовсе не обязательно быть вкусной и аппетитной.

Цель работы любого общепитовского заведения — не сделать своих голодных посетителей сытыми, а… тайна сия велика есть. Это может быть стремление к наживе, выполнение служебной обязанности по принуждению, а может и вовсе выходить за рамки человеческого, становясь функцией равнодушного автомата. Впрочем, по равнодушию к желудкам посетителей живые работники некоторых общепитовских заведений дают сто очков вперед любой технике.

Ну, стремления к наживе в столовой базы я не заметил, да его и быть там не могло. Во-первых, заведение казенное, а во-вторых, я вообще не увидел ни на этой базе, ни в целом в этом будущем никаких признаков товарно-денежных отношений. Очки опыта, за которые можно получить дополнительные примочки к боекомплекту — не в счет, ибо они не являются эквивалентом каких-то материальных благ. Видимо, деньги и все, что с ними связано, изжили себя, как в свое время натуральный обмен.

Зато здесь хватало всего остального. Например, очередь с пустыми посудинами, знакомая мне еще по университетской столовке. Или маленькие неудобные столики — правда, в универе они были пластиковые, что все же терпимее, чем металлические. Металл, металл… Столики из металла, стены, обшитые металлом, металлический потолок. Все это напомнило мне популярные во времена моего детства конструкторы — не «лего», а металлические детальки с отверстиями для болтов. Еще там были маленькие гаечки. Если верить иллюстрированной инструкции, из таких железяк можно было собрать самолетики, машинки и другие интересные вещи. Вот только у меня, как правило не получалось ни того, ни другого, ни третьего.

Столики были намертво прикреплены к полу — это вызывало ассоциацию уже не с общепитом и не с конструктором, а с лечебными учреждениями определенного профиля. А окончательно меня добила форма посудин для приема пищи — прямоугольная, как маленькое корыто. Когда же подошла моя очередь, и я подставил свое «корыто» под прибор для раздачи еды, я позавидовал домашнему скоту. Уж лучше отруби и картофельные очистки, чем бледно-серая полужидкая масса без формы и запаха. И есть (я бы скорее сказал принимать) это предстояло через трубочку. Ну, потомки, спасибо!

Присев за свободный столик, я, невзирая на чувство голода, несколько минут сидел, с кислой рожей глядя на «корыто». Затем, попробовав немного, я понял, что серая питательная масса еще и безвкусна. Нет, я понимаю, что в современных мне (и ушедших в историю) блюдах аппетитный запах и девяносто процентов вкуса создается синтетическими добавками, не содержащими ни молекулы полезных веществ. Еще я понимаю, что моя реакция на здешнюю пищу вызвана привычкой, отнюдь не полезной, а с религиозной точки зрения даже имеющей отношение к смертному греху — чревоугодию. Вон, за соседними столиками привыкли так питаться, и у них проблем не возникает. Ну и конечно, я прекрасно понимаю, что гурманские наклонности хомо сапиенсов рано или поздно могут поставить живую природу Земли на грань вымирания, к трехтысячному же году эта грань могла быть и пройдена. А голод-то не тетка. Так что, независимо от своего хотения или нехотения, я вновь приложился к «корыту». И еще раз. Как говорится, аппетит приходит во время еды…

Мало-помалу, голод отпускал меня, давая возможность моим мозгам работать. И оценить ситуацию. Не в смысле питания — тут все было яснее ясного, а в смысле той обстановки, в которой я оказался.

Итак, я в будущем. И, судя по первым впечатлениям от него, в споре с сотрудником «Фростмэна» я таки оказался прав. Вместо Золотого Века, который я, судя по всему, проспал, мы имеем города, лежащие в руинах, злобных и хищных мутантов, а также остатки человечества, что загнаны под землю, но еще пытаются сопротивляться.

Большие потери, общее отступление. Отходим на базу…

Как говорится, попытка не пытка, но получается у солдат будущего, мягко говоря, не очень. Видимо, мутанты сильнее, и не только физически. Можно сколько угодно набивать кулаки, упражняться в боевых искусствах и вооружаться до зубов — это не заменит постоянной, двадцать четыре часа в сутки, борьбы за существование. И набранные с бору по сосенке, выглядящие слишком благополучными, человеческие бойцы проигрывают диким хищным тварям, среди которых, как известно, выживает сильнейший. И дает сильнейшее же потомство.

Как все это вообще получилось? Ядерная война? Экологическая катастрофа? Научный эксперимент, спланированный как попало, и потому вышедший из-под контроля? Или, может, вторжение инопланетян? Хрен его знает. Вариантов много, и ни в одном я не могу быть уверен. К тому же теперь мне все они кажутся надуманными, притянутыми за уши, и, вообще, устаревшими. Какая к чертям ядерная война в тридцатом веке? С тем же успехом можно было пугать моих современников эпидемией оспы, чумы или, скажем, нашествием каких-нибудь кочевников. А, с другой стороны, какое лично для меня это имеет значение? Какой смысл, кроме праздного любопытства? Для меня важно то, что есть — загнанное под землю и питающееся синтетикой человечество против живущих на поверхности и питающихся человечиной мутантов. Вопрос «кто виноват?» в такой ситуации теряет смысл, а на вопрос «что делать?» вроде бы есть очевидный и однозначный ответ.

Это на первый взгляд. А на второй на свет выползает целый букет нестыковок. Так ли уж несчастно человечество под пятой мутантов? Я бы не сказал. В подземном бункере тепло, относительно комфортно, а также вдоволь синтетической кормежки. И главное — местные обитатели не проявляют ко мне ни грамма агрессии. Будь это действительно загнанное в угол, страдающее от всевозможных лишений, поселение, меня бы встретили автоматной очередью. Или пучком лазерных лучей, не важно. И уж точно не стали бы со мной разговаривать, пускать меня внутрь, тем более, принимать в свои ряды. Кому нужен лишний рот?

Другой момент — это отсутствие на базе прелестей жизни «по Уставу». Даже я, ни разу не бывавший в казарме, знаю, что прежде чем обратиться к старшему по званию, нужно спросить у него разрешение, и, пока он не скомандует «Вольно!» нельзя прекратить общение с ним. Даже пищу принимают в определенное время, всем личным составом и по команде. И, уж тем более, никто не ходит в штаб как к себе домой: когда захотел — зашел, когда захотел — вышел. Еще меня удивило несколько сонных, праздно шатающихся бойцов, попавшихся мне по дороге в столовую. Им нечем заняться? А как же боевая подготовка и все такое?

Третье — это снаряжение здешних бойцов. По техническому уровню — чуть повыше оставленной мной эпохи. Каски, бронежилеты, винтовки — все это появилось еще в начале двадцатого века, и к началу двадцать первого изменился только их дизайн. Можно разработать чрезвычайно легкий и прочный материал для бронежилетов, сделать винтовки лазерными или плазменными, в каску-шлем напихать хитрых устройств для связи и повышения обзора. Дело нескольких десятков лет. Не веков, и, тем более, тысячелетия. Предыдущей тысячи лет хомо сапиенсам хватило, чтобы пройти путь от мечей и катапульт до автоматов, танков и самолетов.

И уж совсем никуда не вписывались таинственные технофобы, которых неоднократно поминал в разговоре со мной командор. Насколько я понял, они внешне неотличимы от людей, но одинаково враждебны по отношению и к ним, и к мутантам. Кто они такие, я тоже, в принципе, представить могу. «Фобия» — это ведь страх, насколько я помню. Получается — люди, боящиеся техники и деградировавшие до первобытного уровня. Как сказал командор, живете как дикари. Но главное — не это.

Главное — что, в отличие от героических бойцов с мутантами, технофобы живут на поверхности. Их кормит «земля-матушка». И они не спешат прятаться под землю, в отличие от людей, при всей их… нашей мощной технике.

— Можно? — отвлек меня от размышлений уже садящийся за столик парень со своим «корытом» в руках, — ты новенький?

Худощавый, коротко стриженный, черноволосый и с хитрой улыбкой на чересчур приветливом лице, он выглядел на десять лет моложе меня, и потому его «ты» меня задело. Впрочем, стоит ли лезть в бутылку на базе, где даже с командором обращаются на равных?

— Гриша, — представился он, протягивая мне руку.

— Вовка, — сказал я и осекся, отвечая на рукопожатие, — Владимир Марков, боец первого уровня.

— Ха, к чему этот официоз? — удивился Гриша, — у меня, к примеру, третий и че? Ты же не машина, чтобы так изъясняться. Ладно, проехали. Это тебя в секторе мутантов отловили?

— Ага. Я не знал, что там сектор мутантов. Просто эта часть города выглядела менее заброшенной, чем остальные.

— Странно. Я думал, вы, технофобы сторонитесь городов. Чего тебя-то к нам потянуло?

— Командору сказал и тебе говорю — жрать хотел, — я похлопал рукой по своему почти опустевшему «корыту», — и вообще, что вы все заладили — «технофоб», «технофоб»? Не объяснишь, какая разница между вами, то есть, людьми и технофобами?

— Точно не знаю, — ответил Гриша, видимо не задававшийся никогда этим вопросом, — наверное, вы технику не любите. Пищу сами… это… как называется?…

— Выращиваем? — подсказал я.

— Ага. Выращиваете. Вы можете есть живые организмы, вот что! — неожиданная догадка привела его в какой-то детский восторг.

— Можем, — я согласился, — и, между прочим, живые, как ты говоришь, организмы поаппетитнее того, чем питаетесь вы.

— Но это же отвратительно! — улыбку с Гришиного лица как ветром сдуло. — Есть себе подобных! Чем вы тогда от мутантов отличаетесь? Слушай, а ты случайно не задумал сожрать кого-нибудь из нас?

— Успокойтесь, — глупость последнего вопроса породила у меня желание съездить этому юнцу по морде, еле сдержался, — мутантов я не люблю не меньше вашего. И здесь я прежде всего для того чтобы с ними сражаться.

— Ладно, проехали, — Гриша, с легкостью бабочки, вернулся к позитивному настрою, — если хочешь драться с мутантами — милости просим. Накормим и вооружим, лишь бы этим тварям хуже было.

— Да, кстати, насчет тварей. И… вообще, почему вы не живете на поверхности? Почему база под землей находится?

— Как — почему? — удивился Гриша, — тут безопаснее. Особенно, когда авиация бьет. Ну, с воздуха удары.

— Авиация? С воздуха? Разве у мутантов есть авиация?

— Конечно. А ты думал, они каменными топорами воюют? Нет, Вовка, у них тоже есть техника — сами делают. Как попало и из чего попало, но… сам понимаешь. Смышленые… гады!

— А откуда они появились? — спросил я, — такие смышленые?

— Точно не помню. Можешь у мастеров спросить, правда они не очень общительны. Если не изменяет память, в древности кто-то вывел породу суперсолдат. Физически сильных, выносливых, быстро размножающихся. И созревают они быстро — в первый год после рождения. Эдак, можно целую армию за год вырастить. Этих, кто выводил, давно уже нет, а суперсолдаты остались. Никому не подчиняются, зато продолжают размножаться. Если б мы их не отстреливали, наверное бы весь мир заполонили.

— Внимание! — прервал нашу беседу голос из стен, — боевая тревога! Нападение на базу. Всему личному составу приготовиться к отражению.

— Слышал? — сказал Гриша, не поднимаясь из-за стола, — явились, голубчики. Радуйся, Вовка, у тебя есть шанс.

— Какой еще шанс?

— Очки заработать. И, вообще, показать, что технофоб может сражаться наравне с человеком.

Бойцы вокруг меня нехотя вставали из-за столиков и направлялись к выходу. Я последовал за ними Только Гриша, с наполовину полным (или наполовину пустым) «корытом» оставался сидеть.

— Я догоню, — сказал он тоном человека, которого пригласили на день рождения, а не погнали на бой, возможно, последний в его жизни, — только доем.

Дело хозяйское. Остальным, до товарища, сачкующего самым наглым образом, судя по всему, дела не было. Да и не похоже, чтобы тревога их сильно напугала. Шли они энергично, но без спешки и суеты. Шли к арсеналу.


Глава вторая

Есть такой не шибко смешной анекдот. Деревенский парень отслужил, вернулся домой, вся деревня его встречает и у всех один вопрос: «как там, в армии?». Парень и отвечает: «рассказывать долго, хотите, я вам завтра покажу?». На следующее утро, часа эдак в четыре вся деревня просыпается от ударов по железке, кажется, рельсу. Собираются все жители перед сельским клубом, сонные, недовольные, а парень, что из армии вернулся, им говорит: «значит так, мы с отцом идем на колодец, остальные — разойдись».

Лично мне этот анекдот казался неуклюжим, я не понимал что в нем смешного, до тех пор, пока не угодил в ряды бойцов с мутантами в далеком будущем. Хоть и нет давно Рабоче-крестьянской Красной Армии и база, на которую я попал, не имела практически ничего общего с воинской частью под какой-нибудь Сызранью, и порядки, как я успел заметить, совсем другие, но кое-какие заморочки и глупости (на взгляд со стороны) оказались общими.

Я вспомнил тот анекдот, когда личный состав базы, включая меня, подняли по боевой тревоге, заставив вылезти из столовой и казармы, подхватить боекомплект и выстроиться в коридоре — пятью группами по десять-двенадцать человек. Я, как новичок, оглядывался и метался пару минут, прежде чем примкнул к третьей группе, где народу было меньше всего. Остальные не возражали.

Тут же оказалось, что на платформе, ведущей к осажденному выходу, поместится, максимум, одна группа. Посему, именно на одну (первую, а не третью, где был я) группу была возложена задача двигаться к выходу с целью пробивания рядов осаждающих.

Получив приказ (он прозвучал голосом то ли в голове, то ли в шлеме каждого бойца), первая группа бросилась его выполнять. Я уже хотел зевнуть и, сдав боекомплект, хотя бы побродить по базе, но не тут-то было. Последовал еще один приказ, на этот раз предназначавшийся и мне: направиться к запасному выходу и атаковать противника с тыла.

— Где запасной выход? — спросил я вслух. Ответа я не получил, видимо, обратной связи с командором не было. Что же касается боевых товарищей, то они не стали тратить время на разговоры. Весь личный состав, несколько десятков человек, как стадо баранов бросилось по коридору. Мне ничего не оставалось, как следовать за ними.

Когда не то строй, не то толпа остановилось в одном из коридорных тупиков, один из бойцов просто прикоснулся к стене рукой в перчатке. Стена разверзлась и мы двинулись в открывшийся проход.

По ту сторону запасного выхода ничего не напоминало о почти больничной чистоте базы. Мы оказались в подземном туннеле с низким потолком, земляным полом и грязными стенами, в которых ничего не выдавало искусственного происхождения. Наверное, было очень темно, однако, благодаря возможностям шлема, я темноты практически не заметил. Неудобств, правда, хватало и без нее. Приходилось идти нагнувшись, кое-где — ползком; отвратительный запах сковывал дыхание. Видимо, туннель проходил через древние подземные коммуникации города.

Пару раз меня толкнули, довольно грубо. Видимо, за то, что я замешкался. Пришлось прибавить шагу. Завершающим же пунктом этого, не слишком приятного маршрута, стала банальная металлическая лестница. Вскарабкавшись по ней, я с наслаждением вдохнул относительно свежий воздух города.

Но некогда было наслаждаться. Голос командора вновь зазвучал в голове. Нам было приказано разбиться на группы и двигаться к базе по четырем направлениям. На долю моей (в смысле — третьей) группы выпал прямой путь.

Петляя между развалинами городских зданий, поваленными фонарными столбами и ржавеющими остатками каких-то машин, мы вскоре вышли к базе. По крайней мере, внешняя, наземная постройка была в поле нашего зрения. Но разглядеть ее было трудно из-за целой толпы мутантов, буквально облепивших ее.

Пахло гарью, звучали выстрелы, что-то взрывалось. Гриша был прав — считать мутантов дикарями с каменными топорами было бы слишком наивно. Благодаря оптическим возможностям шлема я видел в руках многих из них уродливые толстые металлические трубки, которые изрыгали черный дым и могли быть не чем иным, как огнестрельным оружием.

Первый десяток мутантов мы уложили почти мгновенно — открыв массированный огонь. Стрелял и я — неожиданно метко для себя. И запоздало устыдился, ибо стрелял по сути дела в спину противника. Впрочем, времени на самобичевание практически не было — ответный огонь вынудил нас скрыться за стенами близлежащих сооружений. Всех — кроме одного, так и оставшегося лежать на выветренных обломках тротуара.

Увы, мутантам не хватило ума и выдержки, чтобы зафиксировать сей мелкий, локальный, но успех. Видимо серокожие твари были слишком голодны и, потому, сразу вшестером набросились на труп нашего павшего товарища. Это их и погубило. Прямое попадание из чего-то, напоминающего базуку на плече одного из наших — и всю ватагу разметало в клочья.

Видимо, этим выстрелом мы обнаружили себя. В нашу сторону поперли не менее пяти десятков мутантов — каждый ростом не менее трех метров, вооруженные кто железной палкой, кто топором, а кто чем-то вроде пистолета-автомата (а ля израильский УЗИ). Поперли клином типа тевтонской «свиньи», и, самое обидное, что с вышеуказанными тевтонцами их роднило некое подобие доспехов: металлические жилеты цилиндрической формы, на головах — то ли ведра, то ли кастрюли.

Положение было хреновым. Ответный огонь с нашей стороны уложил лишь двух или трех из всей «свиньи».

— Рассредоточиться! — рявкнул в шлеме голос командира группы. Сказано — сделано. Я, понемногу отстреливаясь, бросился к темнеющему входу расположенного поблизости и относительно целого здания. Без ложной скромности скажу, что, отступая, подстрелил еще одного противника. Попал в лицо — не убил, однако заставил взреветь, закрыв глаза руками.

Здание, куда я заскочил, встретило меня темнотой, превращенной шлемом в полумрак, а также запахом сырости и разложения, который, видимо, нечем и не во что было превращать.

По наполовину обвалившимся ступенькам пробирался я наверх, в поисках какого-либо окна. Я знал, что сверху вести огонь удобнее и, что немаловажно, безопаснее.

Я нашел нужное мне окно — на четвертом этаже. Выше лестница обвалилась и подниматься было невозможно. Заняв позицию на подоконнике, я осмотрел окрестности.

Ровный строй мутантов деформировался и рассыпался на глазах. Монстры разбегались, преследуя противника, и это явно становилось преамбулой к их поражению. Видимо, не знали далекие потомки, насколько продуктивно гоняться за двумя зайцами одновременно.

На земле появились новые трупы. Я не хотел отставать от товарищей и тоже открыл огонь. Раз — и один из мутантов, как подкошенный, рухнул на колени. Два — и пучок лазерных лучей, угодивший в незащищенное лицо, прервал его существование. Три — и его собрат лишился пистолета-автомата вместе с одной из рук. Наклонившись было подобрать его, бедолага лишился еще и ноги.

Грозный бронированный отряд, по сути дела угодил в ловушку. Оказавшись в неком подобии двора, окруженный со всех сторон относительно хорошо сохранившимися сооружениями, где засела наша третья группа, он таял на глазах. От первоначального состава на земле лежало чуть меньше половины. И это была хорошая новость.

Новость плохая заключалась в том, что, оказавшись в положении загнанного в угол зверя, мутанты решились на отчаянный шаг. Конкретно, на прорыв окружения, причем как раз в том месте, где засел я. Рев десятков глоток огласил двор — и вся эта орава устремилась прямиком к «моему» зданию.

— Але, гараж! — закричал я, очень надеясь, что по голосовой ли, по ментальной ли, связи буду услышан боевыми товарищами, — мою позицию штурмуют. На помощь Админу, мать вашу!..

Оказавшись у входа, мутанты догадались не ломиться в узкий и низкий проем, где бы мне не составило труда перестрелять их поодиночке. Сгрудившись у самых стен, они, кажется, начали образовывать что-то, наподобие живой пирамиды. Одни твари карабкались на плечи и руки другим, помогали подняться выше третьим. Стрельба с моей стороны, а также из других зданий лишь поколебала эту живую конструкцию — но не нарушила.

Первый же мутант, чья рожа оказалась на уровне моего окна, рухнул вниз с простреленным лицом. Но его тотчас сменил другой. Поняв, что позицию мне не удержать, я отступил, ведя огонь в оконный проем из дальнего угла комнаты. Таким образом я смог уложить еще одного мутанта. Но уже следующему удалось проникнуть внутрь. Размахивая металлическим прутом, чуть ли не с меня длиной, он неумолимо приближался.

Выстрелы в голову и по корпусу оставили лишь черные следы копоти на его броне. От попадания в глаза он, то ли уклонился, то ли вовсе отмахнулся палкой — благодаря поистине нечеловеческой скорости реакции. Мне ничего не оставалось делать, как бестолково отстреливаться, отступая по лестнице вниз, под, наверное, торжествующий, мутантский рев. Оно и понятно — теперь я оказался в ловушке. Сейчас через вход подойдет хотя бы один серокожий — и мне крышка.

Новые возгласы — то ли радости, то ли боли, где-то внизу. И шорох шагов по ступенькам. Ну уж нет, живым не дамся. И, с криком «ура!», как и положено человеку, которому уже нечего терять, я ринулся прямо на спускавшегося ко мне мутанта с палкой. Тот опешил, не ожидая такой ярости от существа, вдвое меньше его. Выигранного времени оказалось достаточно, чтобы отстрелить ему одну из державших палку рук, а также повредить ногу.

Минуту мы стояли один напротив другого — трехметровая громадина, поверженная на колени и я, маленький, но отчаянный человек, с которого постепенно спадала боевая ярость. Я держал излучатель наготове, но еще не решил, что делать дальше. Где-то гремели выстрелы, шорох шагов медленно, но верно приближался, но все это мной почти не воспринималось. Словно я был вовсе ни при чем. И мутант не замедлил воспользоваться моей слабостью.

— Не на…до! — звук, похожий на скрип проржавевшего колеса вырвался из его пасти, — не уби…вай… ме…ня!

— Чтоб ты меня убил? — рассердился я.

— Я не…тро…ну те…бя, — ответил мутант.

— А твои дружки? — я указал оттопыренным большим пальцем в сторону лестницы. Шорох шагов приближался.

— Это… ва…ши, — проскрипело чудище, — вы побе…ди…ли, я чув…ству…ю. Тебе нет смыс…ла ме…ня… уби…вать.

— Админ, админ, как у вас дела! — прозвучал в моей голове голос командира группы, — мы внизу, мутанты разбежались. Те, кто еще может бегать, ха-ха!

— Дела?… — пробормотал я и оглянулся на поверженного мутанта. Действительно, смысла убивать его не было, — …нормально дела. Троих подстрелил, щас спущусь!

И побрел прочь. У входа меня встречали другие бойцы, от десятка их осталось восемь, а также целая свалка мутантских трупов.

— Неплохо для новичка, — командир похлопал меня по плечу, — я уж думал, ты будешь для нас обузой. Или вообще сбежишь. Уж прости, но, говорят, вы, технофобы — народ пугливый.

— Не надо обобщать, — огрызнулся я.

— Ладно, не обижайся, — сдал назад командир, — кстати, локаторы зафиксировали несколько красных точек внутри того места, откуда ты вышел. Там остались живые мутанты?

— Живые — может быть, — хмыкнул я, — но уже небоеспособные. Добивать не стал, пусть помучаются.

— Ну вы и звери, технофобы! — рявкнул командир группы с восхищением в голосе, — не вопрос, пусть мучаются.

— Внимание всему личному составу! — прозвучал в голове голос командора, — отбой боевой тревоги. Возвращайтесь на базу.

* * *

Представления любого человека о незнакомом лично ему предмете, как правило, сводится к набору стереотипов. От инспектора ГИБДД легко отмазаться, уплатив штраф «на месте». Сантехник не может связать двух слов без третьего матерного. На стройке трудятся исключительно выходцы из бывших «братских» республик, разве что под руководством «нашего» прораба.

Так же и с казармой. Точно не знаю, какой процент моих современников не был в этом «замечательном» месте, но в том, что стереотипов о нем до фига — уверен. Казарму принято представлять огромным, как футбольное поле, холодным бараком с длинными рядами коек. Кроме того, ее непременными атрибутами считаются: запах дешевого курева, дембеля, бренчащие на гитаре, грубые, уровня «ниже пояса» шуточки, а также самоволка в ранге высшей идеи. Одни мечтают о самоволке, другие делятся с мечтателями свежими впечатлениями.

Тысяча лет из всего этого сохранила разве что огромные размеры помещения да ряды коек. Холода и запаха курева не было и в помине, дембелей же не могло быть в принципе, учитывая ситуацию в мире. О самоволке разговоров я тоже не слышал, да и не до нее, признаться, было. Вымотавшись после обороны базы, бойцы либо отлеживались на койках, тупо глядя в потолок, либо восполняли потерянные калории в столовой.

Не могу сказать, что сам я ни капельки не устал и не проголодался, однако ни лежать, ни есть мне на тот момент не хотелось. Целый букет новых впечатлений, полученных в «боевом крещении» перебил мне и аппетит и сон. Я сидел на своей, в смысле, никем до этого не занятой, койке и, подперев голову руками, переваривал эти самые «новые впечатления», до конца не веря, что все это произошло на самом деле и со мной.

По сути дела, я перешел черту, которая до этого казалась мне непреодолимой как Великая Китайская Стена. Я убивал, пусть не совсем, но людей, косил их пачками, не испытывая ни сожаления, ни сомнения. Стрелял из-за угла, стрелял в спину, понимая на уровне инстинкта, что если я не буду убивать их, они убьют меня. Но, скажите на милость, откуда у меня, человека одной из самых мирных профессий, человека, тушевавшегося даже перед хамоватым соседом, такие инстинкты?

Тот мутант, которому я сохранил жизнь — не в счет. Я не добил его по одной-единственной причине — успокоенности. Проще говоря, я убедился, что мне уже ничто не угрожает и принцип «либо ты — либо тебя» перестал действовать. И все же, как он вообще мог овладеть мной?

Я вспомнил свое снаряжение, особенно шлем с ментальной связью. По своей ли я воле действовал? Не позволяет ли пресловутая «ментальная связь» не только передавать информацию, но и управлять поведением людей?

Эту первую мысль — превращение бойцов в зомби и марионеток в руках командора при помощи ментальной связи, я отмел довольно быстро. Нет, на зомби из киношных страшилок мое поведение вовсе не походило. Страх, инстинкт самосохранения, кое-какая смекалка, другими словами, признаки самостоятельности во мне в тот момент присутствовали. Будь я зомби, кинулся бы под пули с криком: «За Родину! За командора!».

Не стоит, впрочем, особенно обольщаться. Мои современники в свое время тоже были уверены, что действуют по своей воле и в собственных интересах, попав под влияние какого-нибудь Кашпировского или Мавроди. И совершали, если смотреть со стороны, несусветные глупости, но с вроде бы трезвым расчетом: на исцеление от неизлечимых болезней, на легкое обогащение, и так далее. Но здесь, наверное, не тот случай.

Еще я вспомнил об уколе, поставленном у мастеров. Что-то вроде наркотических грибов, что принимали викинги перед битвой, чтобы стать безумно-бесстрашными берсерками? Или «озверина», от которого осатанел милейший кот Леопольд? Нет, это было бы слишком примитивно, особенно для высокотехнологичного будущего. В конце концов, берсерк, что ломится в строй врагов, круша все на своем пути, и (что греха таить) хладнокровный убийца — две большие разницы.

Будущее, будущее, не очень-то ты оказалось гостеприимным ко мне. И ни на йоту не захотело стать понятнее. Потому что первоначальная версия — о несчастном, загнанном под землю человечестве, из последних сил борющееся за выживание против уродливых злобных монстров, становилась все более сомнительной. Кем-кем, а несчастными мои боевые товарищи не выглядят, да и не имеют для этого особых причин. Да больше половины моих современников могло только мечтать о комфорте этой базы. Тепло, сухо, кормежка, пусть не отличающаяся вкусом, зато сытная. Плюс — никаких трудовых напрягов. Всю работу делает техника, а также таинственные мастера.

Можно будет не работать, на то техника есть. Техника работает и снабжает всем необходимым.

Не так уж далеко от истины. Не Золотой Век, конечно, но и не кошмар тотальной бойни. Как говорится, приспособились. Во всяком случае, назвать людей четвертого тысячелетия кормовой базой мутантов у меня не повернется язык. И цифры — не в пользу этого эпитета.

Во время обороны базы одной только нашей группой было ликвидировано не менее полусотни мутантов при двух убитых с нашей стороны. Двадцать пять к одному — такой счет не в свою пользу даже легендарный омский «Газмяс» себе не позволял. У первой группы, которая и ударила в первую очередь, потери, наверное, побольше, но все равно… Противник бежал — именно бежал, а не отступил, причем далеко не в полном составе. Окрестности базы буквально завалены серокожими трупами. Ну и кто после этого «несчастная жертва»?

После битвы встретил в коридоре командора, довольного и итогами сражения вообще (после целой недели неудач) и мной в частности. Молодец, технофоб, сказал он. Я слышал, что такие как ты сражаются как звери, но чтоб настолько!

Вот вроде бы комплимент, а словно подчеркивал мой статус «представителя низшей расы». Или я сам его подчеркнул — своим поведением в бою, поведением, как мне казалось, не особо выделяющемся на общем фоне. Как говорится, на войне как на войне. От командорова же комплимента повеяло каким-то снобизмом в духе английских колонизаторов в Африке или Индии. Ну дикари, ну звери, ну дают!.. И не важно, сражаются ли «звери-дикари» на твоей стороне, или против тебя.

Как ни радовался командор этой, несомненно, крупной победе, от падения в эйфорию он был все же далек, в чем не преминул мне тогда признаться. Да, нападение мы отбили, но расслабляться рано. У мутантов, знаете ли, короткий период созревания, многие из них, как ни крути, ушли живыми, а значит способными восстановить свою численность. Если мы остановимся, через год нападение повторится, но эти твари учтут свои прежние ошибки. Другими словами, завтра утром нас ждала наступательная операция. Вторжение в ближайший сектор мутантов, потери которого в сегодняшней заварушке должны быть, по всей видимости, наибольшими. В случае захвата сектора, подконтрольная мутантами часть города будет разделена надвое.

Еще, как признался командор, он рад тому, что в завтрашней операции я буду сражаться «с нами», а не «против нас». Иначе говоря, мое участие в завтрашнем наступлении даже не обсуждалось.

* * *

Под грузом новых впечатлений я провозился на койке до самого утра. А может проблема в том, что за тысячу лет я смог выспаться впрок, на всю оставшуюся жизнь. Так или иначе, я застал тот момент, когда мои товарищи по оружию один за другим начали подниматься с коек, причем сами, по собственной воле, без всякой команды «подъем». И обусловлено это было вовсе не врожденной сознательностью личного состава, поскольку каждый просыпался, когда… просыпался. Кто-то уже встал, а кто-то еще видел энный по счету сон. Никто никого не подгонял, никто не возражал, когда я, продолжая нежиться, остался в почти пустой казарме.

Когда я, наконец, соблаговолил подняться и осмотреться, меня ждал новый сюрприз футуристического свойства. Койки сослуживцев выглядели как угодно, только не «по Уставу». Одеяла скомканные, а где-то отвернутые, подушки смятые, одна даже валялась на полу. На этом фоне наработанный годами инстинкт заправки кровати после сна выглядел неуместнее диспута между приверженцами учений Гегеля и Шопенгауэра в школе для умственно отсталых детей. Работать, значит, не надо. На то, видите ли, техника есть.

С легким сердцем доверив свою койку и казарму в целом достижениям техники будущего, я оделся и отправился на завтрак. Одна из издержек бессонницы — растущий аппетит. Правда, стоило мне перейди порог столовой, как меня там встретил оглушительный вой, доносящийся из стен, потолка, и даже пола. Завтракающие бойцы десятками пар глаз впились в меня, словно я стоял без штанов на Красной Площади. Именно так я себя почувствовал, потому и замер в нерешительности на входе.

— Новенький? — догадался один из бойцов, — кушать пришел?

— Ага, — ответил я нехотя, — что это за звук?

— Детектор нечистости, — последовал уверенный ответ, — сообщает, что некто, проснувшись, но, не пройдя процедуры, вздумал сразу перейти к завтраку.

— Некто? — произнес я, ни к кому конкретно не обращаясь, — процедуры?

— Да, гигиенические процедуры. Новенький, неужто ты не заметил? Дверь рядом с казармой, там еще солнышко нарисовано.

— Дак он же технофоб! — это мне уже вслед неслось, вперемежку со смехом, когда я направился искать «дверь с солнышком». Технофоб, значит. Технофоб и этим все сказано. Кем они меня считают? Пещерным человеком, что моется только под сильным дождем? Я не исключал, что про технофобов, как в мое время про чукчей, индейцев и кавказцев, здесь сложены целые «сериалы» анекдотов. Ладно, не будем лезть в бутылку, ибо я здесь, как ни крути, «новенький».

А все-таки интересно, кем я предстаю в глазах обитателей базы со своими, зачастую неуклюжими, попытками освоиться? Как деревенщина в мегаполисе? Или вообще дикарь, что пришел в ужас, впервые увидев лифт в действии? С моей же точки зрения я действовал правильно. Во-первых, я слышал, что здесь, где вам не тут, даже моются «по Уставу», в смысле, по определенным дням. А во-вторых, что за бессмысленная эмблема — солнышко? Я всегда считал, что душевые и ванные комнаты помечаются условным изображением падающих капель или чего-то в этом роде. А тут — солнышко, понимаешь… Кстати, туалет я вчера нашел сразу, именно, благодаря «правильной», не зависящей от времени, эмблеме.

Помещение, куда вела «дверь с солнышком», на ванну не походила вовсе. Это вам не туалет, где особо нечему меняться. Здесь же не было совершенно ничего, даже обыкновенной раковины и куска мыла. Мыться было нечем.

Я уже собирался уходить, чувствуя себя несмышленым дитем, которого разыграли более старшие члены семьи, как вдруг заметил на одной из стен единственный предмет интерьера — вешалку. Самую обычную вешалку с крючками, какую можно было встретить в мое время где угодно — и в учебных заведениях, и в кафе и ресторанах, а театр, вообще, согласно пословице, начинался с нее.

Та-а-ак, первая точка соприкосновения найдена. Подойдя к вешалке, я снял с себя одежду и в следующую секунду понял, что других «точек» не понадобится. Меня всего словно пробрало — не ветром, нет, каким-то излучением, неведомым глазу, зато очень ощутимым для организма. Я прямо чувствовал, как невидимые лучи волной проносятся по коже, выжигая бактерии и самые микроскопические скопления грязи. Когда же эти ощущения кончились, до меня дошел и смысл произошедшего, и, в частности, эмблема-«солнышко».

Действительно, при чем тут примитивный душ, не говоря уж о каплях воды, которая, честно говоря, не самое лучшее средство навести чистоту? Она ведь может содержать бактерии, местами крайне опасные, она может быть ржавой, она может прийти из загрязненного водоема. Просто люди, в глубокой древности, когда еще не заморачивались обо всех, связанных с водой, «прелестях», случайно заметили моющие свойства этой жидкости, а затем ее использование тупо вошло в привычку. Но никакая привычка не бывает навсегда.

Вернувшись в столовую и порадовавшись молчанию «детектора нечистости», я приступил к завтраку, который по содержанию, как я понял, не отличается от обеда и ужина. Сидящие вокруг меня бойцы были в курсе предстоящей наступательной операции и вовсю обсуждали ее. Я же хотел соблюсти золотое правило «когда я ем — я глух и нем», и мне это удавалось, до тех пор, пока не пожаловал мой вчерашний знакомый Гриша и, в своей манере, садясь со мной за один столик, параллельно «спросил разрешения».

— Слыхал? Нехилая заварушка наклевывается, — прокомментировал он, — я слышал, ты в третьей группе? Вместе пойдем…

— Насчет третьей группы — это ты прав, — нехотя отвлекся я от завтрака, — а насчет того, что вместе… Просто, понимаешь, третью группу я помню, а тебя там — нет.

— Ты насчет вчерашнего? Обороны базы? Прости, не смог принять участие. Голоден был, как мутант после случки, а тут эта тревога. Не вовремя.

— Ага. А пара твоих боевых товарищей уже не захотят есть, — пофигизм Гриши начинал меня бесить, — не понимаю, что за порядки у вас? Боевая тревога — и та не для всех.

— А разве у вас не так? — мой собеседник успешно проглотил новость о двух погибших при обороне базы, — у вас, я слышал, вообще никакого порядка нет.

— Ага, мы звери и живем в норах, — хоть я и «липовый» технофоб, но испытывал к этой категории людей что-то вроде эмпатии. Во всяком случае, оскорбления и насмешки в их адрес задевали и меня тоже.

— Ну, тут ты утрируешь, дружище, — это «дружище» меня практически добило.

— «А разве у вас не так»? Кто из нас в норе живет — еще неизвестно. Можно подумать, ваш подземный бункер — не нора, даром, что техническими штучками нашпигована!

— Ладно, ладно, прости, — сдал назад Гриша, — что-то я сам засбоил в процессе. Норы, звери, порядки — какая, мутант подери, разница? Мы же теперь в одной команде. Сражаемся плечом к плечу, к чему нам меж собой глючить?

Я был доволен. Не тем, что сумел отбиться от насмешек в свой адрес — гарантии, что они не повторятся, конечно же не было. И не только, и не столько Гришиным монологом — фразеологизмы пока еще чужой для меня эпохи царапали уши. Меня удовлетворило, что после своей речи сей нагловатый молодчик заткнулся и так промолчал до окончания завтрака.

* * *

Снова, как вчера, нас построили в коридоре с полным боекомплектом и через шлемы передали приказ. В этот раз, правда, он не был столь элементарным, а содержал карту сектора (картинка прямо в голове, как во сне) с указаниями каждой группе.

Ознакомившись с приказом, бойцы, по очереди всходили на платформу и поднимались на поверхность. Первая группа, вторая группа, третья группа…

Моя, то есть, третья группа, в этот раз была многочисленнее. Я насчитал дюжину бойцов, включая себя и Гришу. А ведь вчера, после мутантского нападения, на базу вернулось всего девятеро. Видимо, сачковать здесь — норма, а не единичные случаи.

Поверхность встретила нас пасмурной, но сухой погодой. Рассредоточившись, мы потекли по улицам тонкими ручейками. У каждой из групп был свой маршрут.

Пейзаж вокруг не изменился, да и не мог в принципе измениться за ночь. Все однообразно: руины, ржавые обломки, плиты тротуаров, сквозь которые пробивались растения. О том, что группа вступила в сектор мутантов, я понял, когда увидел граффити из латинских гласных букв на стенах.

— Оружие к бою, — прозвучал в моей, и не только, голове голос командира группы, — смотреть в оба и даже больше. Стрелять в ответ на любое движение.

— Ну что, Вовка-технофоб, — «подал голос» по ментальной связи Гриша, — слышал, ты вчера этих тварей направо и налево косил. Давай, покажи еще, как ты это делаешь.

— Кем вы меня считаете? — хотел привычно, «по-нителлигентски» возмутиться я, однако, ни с какого боку не человеческий, рев затолкал эти бессмысленные слова мне обратно в глотку. Уже не помня себя, то ли от ярости, то ли от ужаса, я начал без остановки стрелять. Видимо, со стороны это выглядело шибко эффектно, что даже боевые мои товарищи посторонились. Но этот мой шаг оказался оправдан — когда из-за ближайшего поворота показалась пара мутантов с кусками ржавой трубы, оба попали под огонь. Одного скосило сразу, другой, видимо, обезумев от боли, с ревом ринулся на ближайших бойцов. К счастью, серьезного ущерба нанести он не успел — группа рассредоточилась, образовала что-то вроде кольца, а меткий огонь со всех сторон буквально изрешетил мутанта.

— Начало положено! — воскликнул держащийся поблизости Гриша, именно воскликнул, не заморачиваясь средствами связи.

Следом за разукрашенными граффити руинами показались и мутанские постройки — аляповатые, невзрачные, сколоченные на скорую руку. Что-то среднее между сараем и железным гаражом, из тех, что в свое время украшали чуть ли не каждый российский двор. Целое поселение из таких строительных выкидышей. Над некоторыми из этих сооружений поднимался дым — черный, едкий.

Других признаков жизни, кроме черного дыма и грохота, в поселении мутантов заметно не было. Тем не менее, никто не расслаблялся. Напротив, бойцы легли на живот и поползли в сторону построек. Вскоре вокруг нас засвистели и застрекотали пули. Огонь велся не шибко прицельно, скорее, по площади, чем по конкретным объектам, тем не менее, приятного было мало. Я чувствовал себя как живая рыба на сковородке.

— Вышка в десяти метрах на северо-восток, — передал командир группы, — Бархат, купируй ее.

Бархат, боец с местным аналогом базуки, не стал дожидаться повторения приказа. Он привстал, прицелился, и, одним выстрелом разнес дощатую вышку в щепки, вместе с находящимся на ней мутантом.

— Админ, Весельчак, Голем, — следующий приказ не заставил себя долго ждать, — перевести ваше оружие в статический режим и уничтожить ближайшие к вам объекты.

— Статический режим? — переспросил я.

— Да смотри, — окликнул меня Гриша, называемый Весельчаком. Придумал же себе позывной — «Весельчак»! Раздолбай он, а не Весельчак…

Он подполз к одной из мутантских построек, дернул тумблер на своем лазерном излучателе, из которого вырвался ровный и довольно яркий луч. То же самое сделал и молчаливый могучий боец по прозвищу Голем. Мне оставалось только последовать их примеру.

Материал, из которого мутанты строили свои жилища, плохо поддавался поджогу и, при ближайшем рассмотрении, оказался не таким примитивным, как на первый взгляд. Металлические и деревянные куски были перемешаны настолько плотно и хитро, что огонь, даже возникая, не мог распространяться. Пару раз приходилось начинать поджог заново, а это не очень-то легко, когда сидишь на холодной земле, а поблизости от тебя грохочут выстрелы и рвутся снаряды. Конечно, товарищи по оружию не подгоняли и прикрывали тыл, отстреливаясь от появляющегося то с одной, то с другой стороны противника, но…

Когда нам троим удалось создать худо-бедно приличное пламя на мутантских постройках, к привычным уже звукам выстрелов прибавился еще один. Оглушительный не то рев, не то вой, явно не принадлежащий живому существу. Оглянувшись, я увидел его источник — несколько агрегатов, напоминающих гигантские утюги, но на гусеницах, двигались прямо на нас. Вдобавок, каждый из «утюгов» был снабжен чем-то вроде пушки, и, управляющий им мутант использовал свободную руку для обстрела. Ни точностью, ни дальнобойностью эти явно кустарные изделия не отличались, тем не менее, уже двое наших бойцов пали под шквальным огнем.

Бархату удалось подбить один из «утюгов», однако остальные это не остановило. Видимо, желая отомстить за вчерашнее поражение, серокожие твари прибавили скорость и буквально смяли и отважного артиллериста, и еще, то ли двоих, то ли троих из нашей группы.

— Отступаем! — буквально взорвал мне изнутри голову истошный приказ командира, — третья группа, отступаем!

Мутантские жилища вспыхнули огнем, а третья группа, вернее, то, что от нее осталось, спешно покидала поселение. Мутанты на «утюгах» стреляли нам вдогонку, но не шибко результативно.

Мы петляли по улицам, бежали изо всех сил, называя это «отступлением». Интересно, а как успехи у других групп? Впрочем, их заботы перестали меня интересовать, померкнув перед страхом за свою жизнь, когда в одном из переулков мы чуть не наскочили на десяток мутантов — пеших, однако вооруженных не палками или кусками трубы, а ручными пулеметами. А за спиной ревели моторы все приближающихся «утюгов». Мы оказались в ловушке.

— Живьем не дамся, гады! — вскричал Гриша Весельчак, и, видимо, копируя мое поведение при подходе к сектору мутантов, бросился на врагов, непрерывно стреляя.

Пулеметы мутантов уступали лазерным излучателям и в точности и в скорострельности, но численное преимущество было за ними. Гриша успел уложить одного врага, второго, третьего, прежде чем сам, изрешеченный пулями, рухнул на потрескавшиеся плиты мостовой. Мне стало тошно и страшно, когда я осознал, что человека, с которым я совсем недавно завтракал, разговаривал, спорил, больше нет. Впрочем, следующая мысль, о том, что я могу отправиться следом, вывела меня из ступора вернее пощечины или ушата холодной воды.

Последний Гришин подвиг был не таким уж и бессмысленным, ибо в строю мутантов возникло замешательство. Это не считая потерь. К тому же, Весельчак сумел отвлечь огонь на себя, что позволило группе отчасти пробиться через строй и ударить с тыла. Теперь уже мутанты оказались, хоть частично, но в окружении. Они падали один за другим, бестолково отстреливаясь, а их товарищи на «утюгах» притормозили и перестали стрелять. Видимо, боялись попасть в своих.

Впрочем, и мы не были расположены драться. Положив еще пятерых врагов и, оставив на земле двух бойцов, включая Гришу, третья группа, не переставая отстреливаться, отступала к базе. От дюжины в живых осталось четыре бойца.

* * *

Настроение было — ни к черту. А каким еще оно могло быть по возвращении с позорно проигранной битвы? Даже последняя схватка, казавшаяся безнадежной, но выигранная благодаря приступу безумной храбрости Гриши Весельчака, погоды не сделала, а лишь позволила остаткам группы унести ноги.

Не было повода для радости и у бойцов других групп. С какой бы стороны наши не вошли в сектор, их ждало одно и то же. Мутанты, естественно, чувствуя себя вольготно на своей территории, собрали, видимо, все силы, даже не сектора — города, в громящий кулак и обрушили его на наши несчастные головы. Вторгшихся в сектор бойцов давили всем, чем можно — массой, боевой техникой, а то и авиацией. Давили до тех пор, пока группы, под тяжестью понесенных потерь, одна за другой не начали отступать. Отступавших гнали к местам заранее подготовленных засад. Добить, конечно, не добивали, но прорваться к базе удалось немногим. Если это не разгром, тогда что такое разгром?

В активе же у меня лично было то обстоятельство, что я пока еще жив и относительно здоров. Но это, знаете ли, пока. Только сегодня я до конца осознал, что идет война — тяжелая, кровавая и с крайне призрачными надеждами на успех. Война, которая, волею случая стала моей. А это значит, моя жизнь под угрозой. Двадцать четыре часа в сутки. Не сегодня, так завтра или через неделю мой труп останется гнить на разбитых тротуарных плитах города или угодит на стол какой-нибудь мутантской семье. Причем, еще неизвестно, что хуже.

А альтернатива… Необязательно пройти «горячую точку» с оружием в руках, чтобы понимать: на войне самый верный способ выжить — отсиживаться в тылу, за спинами товарищей. Но во-первых, подобного рода вояк, озабоченных лишь спасением своей шкуры, презирали в любой стране во все времена, а во-вторых, стопроцентной гарантии нет даже в этом случае. Геморрой один. Так не лучше, вернее, не проще ли переть под пули, как все?

В этом свете царящие на базе вольности стали казаться мне чем-то вроде последней сигары для приговоренного к расстрелу. Раз шансов победить нет, раз каждый здесь обречен — к чему омрачать остаток жизни муштрой, Уставом и «палочной» дисциплиной? Не лучше (разумнее, гуманнее) ли провести оставшиеся до гибели дни в относительной сытости и комфорте, без попыток изнасилования мозга со стороны старших по званию?

Господи, куда я попал? Вернее, куда — это понятно, в эпоху увядания, агонии человечества, у которого уже нет другой цели, кроме как продать свою жизнь подороже. А зачем, вернее, за что? Неужто это мне в наказание, за попытку сбежать от проблем, отсидеться, вернее, отлежаться в высокотехнологичном холодильнике в надежде на светлое будущее, где за тебя все решат и обустроят? Убежал, называется, отсиделся! Да по сравнению с тем, что я увидел, перспектива засунуть диплом о высшем образовании куда подальше и мести улицы в России начала двадцать первого века кажется просто-таки радужной!

Сколько себя помню, никогда не испытывал тяги к спиртному. Посиделки с пивом в старших классах и в студенческие годы — не в счет. Во-первых, особого удовольствия я от них не испытывал, воспринимая лишь как средство «вписаться в коллектив», «стать своим». И, как ни парадоксально, большинство моих сверстников относилось к ритуалу «посидим, пообщаемся» также. А, во-вторых, это самое большинство, включая меня, впоследствии выросло из сей привычки-традиции, как из детских ползунков. Кончилось беззаботное время, начались трудовые будни, и, для того чтобы «стать своим» и куда-то «вписаться», понадобилось уже совсем другое. Большинство выросло, а кто не вырос… «Жизнь сама таких накажет строго; тут мы согласны, скажи, Серега».

Тяги-то к спиртному я не испытывал, но, вернувшись с проигранной битвы, я начал понимать и того Серегу из песни, и, вообще, всех, кто не вырос из привычки позднего детства. И я успел на сто раз пожалеть, что эпоха спиртного давно закончилась. Оставалось довольствоваться эрзацем, в смысле, без толку болтаться по коридорам базы или поглощать безвкусную питательную массу в столовой. Порцию за порцией.

— …можно присесть? — этот вопрос заставил меня отвлечься от «корыта», а увиденное — похолодеть и даже самопроизвольно перекреститься. Гриша Весельчак, живой, здоровый, по крайней мере, целый, присаживался за мой столик, параллельно спрашивая разрешение…

— Ты? Но как? — выдохнул я, перед этим едва не подавившись, — тебя же… того…

— Знаю, — развел Гриша руками, как будто дело касалось оторванной пуговицы или, скажем, подгоревших котлет собственного приготовления, — такова уж доля настоящего воина. Погибать… время от времени.

— Но почему же…

— Ах, все время забываю, что ты технофоб, что вы живете мало и погибаете насовсем. Пережитки, так сказать, темного прошлого…

— А вы… ты?

— Теперь уже «мы». Ты стал одним из нас, а это значит, что мастера, в случае чего, тебя восстановят.

— Как?

— Это ты у них спроси, мне-то откуда знать? Скорее всего, когда приходит новый боец, мастера как-то собирают с него всю информацию — о внешности, о характере, воспоминания все… Собирают и где-то хранят. И, по мере надобности, восстанавливают по ним человека.

— Резервное копирование, — пробормотал я, обращаясь сам к себе и вспоминая специфику своей работы, — так это же значит… Слушай, а сколько раз ты погибал?

— Не помню. Раз двадцать-то есть. Я так-то не шибко опытный, третий уровень всего, да и осторожный, как правило. Сегодня просто на меня нашло что-то. У матерых бойцов, шестого-седьмого уровня, счет уже на сотни идет. Чуть ли не каждый год… мутантов кормят. Но, как говорится, кто не рискует…

Последние излияния я уже не слушал, ибо буквально выпал в осадок от простого сочетания «счет на сотни идет» и «чуть ли не каждый год» применительно к одному человеку.


Глава третья

Век живи — век учись, говорили древние римляне. Говорили, обращаясь к своим современникам, вполне нормальным, по крайней мере, не стремящимся променять свою жизнь на туманные перспективы другого мира или эпохи. К тем же, кто подобно мне решил все-таки решил променять одно на другое, эта древняя мудрость относилась не в меньшей степени.

И я учился — не только образу жизни своих далеких потомков, волею случая ставших мне современниками, но и пониманию этой жизни. И, надо сказать, с пониманием дела обстояли достаточно сложно.

Первоначальная, зародившаяся в течение первых двадцати четырех часов новой жизни, постапокалиптическая версия буквально в прах рассыпалась, просуществовав с небольшими вариациями те же двадцать четыре часа. Человечество не вымерло, не превратилось в уродливых монстров, не агонизирует в подземных убежищах. Напротив, оно таки смогло за тысячу лет решить ряд, казалось бы вечных, проблем — голода, болезней, физического труда. Мало того — оказывается, смерть, а вернее, конечность человеческой жизни, как главный ограничивающий фактор, больше не проблема. Можно не только не бояться старости и сопутствующих ей недугов — даже подорваться на мине для человека трехтысячного года отнюдь не конец земного пути. Надо будет — мастера восстановят. Кому надо — вопрос уже второй, главное, что есть такая возможность.

Когда я узнал, что срок моей жизни отныне теоретически неограничен, я испытал странную смесь шока и эйфории. А когда шок с эйфорией прошли, стало понятнее отношение ко мне после боевого крещения, все эти комплименты, типа «сражался как зверь». Вначале я полагал, что причиной их стала моя манера не добивать тяжелораненых врагов. Но оказалось, я просто дрался, что называется, не на жизнь, а на смерть, не зная, что буду восстановлен после гибели. Что до моих товарищей по оружию, то их мотивация была гораздо слабее, на уровне «чтоб больно не было». В горячке боя я не замечал за ними признаков какой-то вялости и пофигизма, зато особенности моего поведения были для окружающих весьма заметны. Я сражался, прежде всего, за свою жизнь — мои сослуживцы сражались «по долгу службы». А долг, какой бы он ни был, выполняется всегда с долей неохоты.

Видимо, не зря я согласился на сделку с «Фростмэном». Все, как говорится, к лучшему. А следующее открытие позволило мне понять, почему бессмертие не вышло человечеству боком, как сулили футурологи и фантасты. Перенаселение, генетическое вырождение и все такое прочее.

Как я уже говорил, женщин на базе не было, однако бойцы даже не заморачивались по поводу самоволки. Ибо и на этом участке фронта технический прогресс одержал странную, спорную, неоднозначную, но победу. Имя ей — «камера удовольствий». Никак не обозначенная дверь, которую я вначале принял за запасной туалет. Именно туда, вместо самоволки, ходили мои боевые товарищи. Удовольствие создают какие-то волны или импульсы, я точно не знаю, догадываюсь со слов других. Нечто подобное было создано еще в двадцатом веке и испытано на крысах, и обернулось для них почти маниакальной зависимостью (героин отдыхает) со скорым и смертельным исходом. То, что ничего подобного я за обитателями базы не заметил, лично для меня служило слабым утешением. У них — приспособление, эволюция, адаптация, а у меня…

В общем, особого желания опробовать на себе данное техническое достижение я не испытывал, дав лишний повод посмеяться над дикарем-технофобом. Мой вопрос про женщин вызвал у боевых товарищей не просто насмешку, а целую волну хохота. Когда же они прохохотались, я получил, что называется, исчерпывающий ответ.

У женщин, знаете ли, свои базы и поселения, и чем они там занимаются — тайна сия велика есть. В любом случае, к ним лучше не соваться, ибо, несмотря на принадлежность к слабому (по старым понятиям) полу, «эти твари неплохо вооружены». Последняя фраза цитирована дословно.

Что ж, нет ничего удивительного, что после минимум, столетия набивших оскомину «раскрепощения нравов» и «сексуальной революции» маятник качнулся в обратную сторону, пусть даже столь далеко — до монашеского уровня. Можно не соглашаться, можно не признаваться себе, но жизненные интересы полов слишком разные и единственной точкой их пересечения до сих пор была необходимость самовоспроизводства биологического вида. Когда же, благодаря возможности бесконечного продления жизни, это самое воспроизводство перестало быть необходимостью, а, напротив, превратилось в новый фактор риска, хомо сапиенсы с легким сердцем разделились минимум, на два самостоятельных вида.

Другими словами, то, что я попал не в идеал — если и беда, то небольшая. В конце концов, мир вряд ли может быть идеальным, по крайней мере, для всех и сразу. За скобками относительного благополучия — таинственные дикие технофобы, почему-то не признающие технический прогресс, а также кровожадные мутанты, с которыми человечеству приходится воевать. Насчет технофобов не знаю, а вот к мутантам и необходимости перестреливаться с ними, можно привыкнуть. Честное слово. Ибо вопрос в этой войне стоит не о выживании человечества, а всего лишь… я так понял, о расширении жизненного пространства, в чем, по большому счету, нет ничего экстраординарного. Напротив, многие из выдающихся умов считают подобные конфликты неотъемлемой частью человеческой жизни.

Если уж мои современники готовы были вцепиться друг другу в глотку за клочок земли, то мне ли удивляться и возмущаться относительно уровня гуманности в четвертом тысячелетии? Я уже молчу о том, как в мое время, за черную, вонючую, но горючую, жидкость, одна страна долбила другую ракетами и утюжила танками, да так, что ни мутантам, ни отстреливающим их людям даже не снилось.

Впрочем, повод для удивления, причем неприятного, у меня остался. Хоть и пустячный — на первый взгляд. Когда я, страдая от скуки в промежутках между стрельбой, сном и приемом пищи, и, категорически не желая посещать «камеру удовольствий», попытался найти на базе хотя бы библиотеку, меня ждал облом. И не просто облом — Обломище Великий, с большой буквы. Не только сослуживцы, но и мастера, коих я позиционировал как здешнюю интеллигенцию, делали удивленные глаза и переспрашивали, что же я имею в виду. Когда же я худо-бедно объяснил и услышал ответ, то почувствовал себя жлобом, ищущим джакузи в африканской деревне.

Мало того что на базе не было книг — ни бумажных, ни электронных, так вдобавок даже мастера не знали букв. Вообще. Вся информация хранилась и передавалась в аудио и графической форме, и я понял, почему на дверях в различные помещения базы не таблички с надписями, а картинки. Менее информативно — да, вспомнить хотя бы эпизод с «дверью с солнышком». Но во-первых, к этому можно и несложно привыкнуть, а во-вторых, и в-главных, для людей, не знающих букв, других вариантов быть не может.

Конечно, сам по себе отказ от букв не есть катастрофа. Как бывший компьютерщик и информатик, я понимаю, что алфавит — это такой же посредник в передаче информации, как двоичный и шестнадцатеричный код. А посредник всегда — как пятое колесо или, вообще, заноза в одном месте. Чтобы передать информацию традиционным способом, приходится вначале сформулировать то, что хочешь передать, затем перевести в кодовый (например, буквенный) вид, затем, то, что получилось, отправить адресату (не важно, через гонца или по компьютерной сети). Получатель, в свою очередь, должен: собственно, принять послание, прочесть его (то есть, из кодовой формы перевести в смысловую), и, разумеется, осмыслить. Шесть этапов. А передача информации напрямую убирает минимум два из них. Кодировать и декодировать не надо, информация в среднем будет передаваться быстрее, что само по себе хорошо.

Меня расстроило и обескуражило другое. Не только литературе, но художественному искусству вообще не нашлось в этом будущем места. Во всяком случае, я ни разу не видел, чтобы мои сослуживцы проводили досуг за просмотром фильмов или слушанием музыки. Круг их интересов — отстрел мутантов, кормежка и «камера удовольствий» — был на редкость узок и достоин был скорее животного, чем разумного существа. И при этом, назло педагогам и психологам моего времени, обитатели базы не производят впечатления деградантов или троглодитов.

Говорят нормально (по крайней мере, больше двух слов связать умеют), под себя не ходят, а некоторые, как Гриша Весельчак, не лишены чувства юмора. Можно не соглашаться, но я убежден, что способность смеяться и вызывать смех — одно из важнейших качеств, отличающих нас от зверей. Те не способны даже ржать над пинком под зад или посадкой на торт. А уж иронизировать насчет поведения «отсталого элемента» вроде меня…

Попытка прозондировать Гришу и еще пару товарищей по оружию на предмет их «культурности» и «образованности» закончилась разбиением всех посланных волн о скалу полнейшего непонимания. Эти ребята не смогли вспомнить ни своего детства, ни родителей, не говоря уж о процессе своего превращения в полноценных членов общества. Когда я слушал их «ответы», вернее отсутствие оных, мне даже ненадолго стало жутко. Возникла странная и пугающая мысль, что вместо людей я говорю с киборгами, которым придали сходство с внешностью и поведением человека, но дозволили знать и уметь лишь то, что нужно для исполнения основных функций.

Рассосаться этой мысли помог сам опыт пребывания в будущем — пусть куцый, но все же ненулевой. Я вспомнил, как неоднократно садился в лужу, пытаясь для осмысления новой для меня обстановки выехать на клише. Я даже разозлился — сам на себя, на свою манеру выдумывать и накручивать всякие ужасти. В конце концов, если уж делать киборгов, то бесстрашными, максимально неуязвимыми, и, конечно же, не истекающими кровью. К чему эти дешевые спецэффекты?

Но вернемся к нашим баранам — серокожим, двух с половиной — трех метрового роста. После неудачной попытки наступления, боевые действия с нашей стороны свелись к патрулированию границ мутантской и человеческой части города, и, соответственно, отстрелу нарушителей. Не скажу, что я был недоволен, напротив, нападать на одного или двух противников за раз лично для меня оказалось куда результативнее лобовых атак.

Счет убитых мной мутантов за месяц перевалил за полсотни, благодаря чему я перешел на второй уровень и смог выбрать улучшение или дополнение для своего комплекта. Я выбрал ручной электромагнитный парализатор — вроде бы незатейливую, но крайне полезную в ближнем бою вещь. Во всяком случае, в той, первой моей битве, будь у меня парализатор, я бы не дал мутантам подобраться ко мне близко. Боеспособным мутантам, по крайней мере. Главное, чтобы противник не имел при этом стрелкового оружия. И в следующем же бою мой выбор оправдал себя, что называется, на все сто. Подкараулив за углом одинокого мутанта, я просто-напросто вырубил его небрежным движением руки. После этого мне оставалось лишь сделать контрольный выстрел в голову. А сделав — осознать и поразиться происшедшей со мной перемене. Я не просто убивал — я стал получать от процесса убийства моральное удовлетворение.

Такое отношение я объяснял двумя обстоятельствами. Во-первых, хоть мутанты и живые, да, к тому же, разумные, полноценными людьми я их не считал. А во-вторых, мной, наверное, двигало инстинктивное, свойственное любому солдату на любой войне, желание как можно скорее эту войну закончить. Как говорится, этот день мы приближали как могли. И не важно, что от усилий одного отдельно взятого бойца вроде бы ничего (или почти ничего) не зависит.

Впрочем, если смотреть без иллюзий, то надежды на скорую победу просто не имели оснований. Бессмертные люди против плодовитых и быстро созревающих мутантов — практически силовой паритет. Одна сторона не теряет бойцов, вторая быстро восполняет потери. О том, что наши силы примерно равны, свидетельствует хотя бы тот факт, что мутанты контролируют лишь около половины города. Кроме того, признаком равенства сил является затяжной характер боевых действий без видимых успехов с обеих сторон.

Самый свежий пример — потерпев поражение при нападении на нашу базу, мутанты все-таки сумели отстоять свой сектор. Что касается длительности, то по данному показателю эта война бьет все мыслимые исторические рекорды. Самые опытные бойцы, чей возраст исчисляется уже несколькими веками, в один голос утверждали, что не застали начала противостояния мутантам, не говоря уж о мирном времени. Ну и последнее. Хотя вроде бы у мутантов есть и боевая техника, и авиация, а люди вооружены стрелковым оружием, в плане вооружения также относительное равенство. Ибо наше оружие — самонаводящиеся и высокоточное. Техника же мутантов своей аляповатостью достойна кустарного производства. Особенно самолеты, что летают низко и медленно, вмещают одного пилота, и служат легкой мишенью даже для лазерного излучателя.

Самый лучший способ переломить ход такой вот безнадежной войны — технологический прорыв. Вроде английских танков, что размазали по полю немецкую пехоту в Первую Мировую Войну. Или минометов «Катюш», пожегших немало «Королевских тигров» на Курской дуге. Но здесь ситуация гораздо проще. Какой смысл изобретать велосипеды, если можно создать танки и самолеты хотя бы уровня начала двадцать первого века — что все равно на порядок выше, чем у мутантов.

С этим вопросом я обратился к командору, уже привыкнув к тому обстоятельству, что здесь в штаб можно входить без вызова и разрешения. Командор, конечно, сперва сделал удивленные глаза, спросил «зачем?». Я объяснил, рассказал о хотя бы известных мне возможностях танка или истребителя, и рассказом этим, кажется, задел у командора самую чувствительную струну. Он вызвал в штаб одного из мастеров — сутулого и безволосого, велев мне повторить при нем свои соображения. Я повторил, а командор, обращаясь к мастеру, так, сурово, как и положено начальству, спросил: «потянете?».

Мастер стушевался, а я вспомнил, что на подобные вопросы принимается только два варианта ответа: «так точно» и «так точно, но пока не знаем, как». К трехтысячному году, как я понял, прогресс человечества родил еще один вариант: «необходимо проанализировать возможности». Именно такой ответ получил командор, и вроде бы остался удовлетворен.

После этого, в тот же день, меня пригласили к себе мастера и попросили рассказать поподробнее. Я объяснял как мог, путаясь в технических терминах, потом попросил бумагу и пишущий предмет — для рисунков. Ни того, ни другого, разумеется, не нашлось, но мастера приладили к моей голове сенсоры и велели изо всех сил воображать себе танк. Ну, мне, как жителю конца двадцатого — начал двадцать первого века даже напрягаться не пришлось. Я вспомнил телерепортажи — с парадов на Красной Площади, с военных учений, и так далее; плоды моих воспоминаний, тем временем, отображались на гигантском голографическом экране.

Мастера зачарованно взирали на это зрелище, видимо, не понимая, откуда какой-то дикий технофоб знает такие вещи. Я даже немного испугался — за свою легенду. А то мало ли, начнут допрашивать, выяснять кто и откуда я на самом деле. Как ни крути, время военное, а это значит — никакой презумпции невиновности, особенно по отношению к чужакам.

Но, как говорится, на этот раз пронесло. Мастера задали всего один, уточняющий, и вполне практический, вопрос. В чем я вижу пользу данной машины для общего дела? Ни секунды не задумываясь, я указал на трудности, с коими столкнулась наша группа при уничтожении мутантстских построек. Про то, как пытались поджечь их — в течение многих минут, рискуя попасть под огонь противника. Так вот, один-единственный танк мог бы разнести в щепки любое сооружение в секторе мутантов — одним выстрелом. Еще он может уничтожать самодельные вражеские боевые машины — тоже с первого выстрела, причем на расстоянии. От ответных атак он защищен броней, а также дальностью выстрела. Ни того, ни другого боевая техника мутантов не имеет. Выслушав и поблагодарив меня, мастера обещали результат через пару дней.

* * *

Презентация «новой боевой единицы» прошла, как принято было говорить в мое время, «без пафоса». Я, командор, один из мастеров, наша группа почти в полном составе, а также командиры других групп составляли всю аудиторию сего, несомненно, захватывающего, действа, проходившего на открытом воздухе, перед входом на базу. Собственно, процесс производства танка должен был занять считанные минуты и свершится практически у нас на глазах. Остальное время, а это без малого двое суток, ушло, как сказал мастер, на две вещи: проектирование и расчет оптимальной конструкции, а также на создание дополнительного модуля базы.

В задачу модуля входило: собственно, производство, ремонт, а также вывод танка на поверхность при помощи отдельной платформы. Мастер обещал, что этот танк — не последний, что будет создано столько боевых машин, сколько потребует командование базы. А пока он нам объяснял и рассказывал, глубоко под землей неведомые механизмы будущего, что называется, ковали нашу победу. И результаты этой «ковки» не заставили себя долго ждать.

Танк словно вырос из земли аки гриб, только с радикально большей скоростью. Кроме того, я не видел, даже в далеком будущем, гриба высотой с двухэтажный дом. Обтекаемый корпус, сверкающая на солнце броня, стволы орудий разной длины, словно щупальца неведомого монстра, тянулись в разные стороны.

— Ну, Админ, — окликнул и вывел меня из зачарованного состояния грубоватый голос командора, — готов испытать свое новое оружие?

— В смысле? — с искренним удивлением в голосе произнес я, — а разве он не автоматизирован?

— Технически это возможно, — не то констатировал, не то похвалился мастер, — но возникает серьезная этическая проблема. Кому должны достаться очки опыта за выполнение этой машиной боевых задач?

Честно говоря, до очков опыта и весьма своеобразной этики четвертого тысячелетия, мне особого дела не было. К тому же я не мог не вспомнить, как в той жизни, что я оставил за порогом офиса «Фростмэна», я сдал на водительские права с третьей попытки, а машиной моей все чаще пользовалась жена. Командор, видимо, был готов мне ответить что-то в духе: «приказы не обсуждаются, а выполняются», но нас обоих опередил Гриша Весельчак.

— Скажите, командор, — видимо его, застрявшего на третьем уровне, жаба давила из-за того, что какой-то «новенький», да еще и «технофоб» его может догнать, — а почему управление танком получает именно Админ? Даже у нас в группе хватает умелых и преданных клану бойцов.

— Идея с танком принадлежит Админу, — слегка повернув голову, небрежно бросил командор, — ему за нее и отвечать. А всем «умелым и преданным бойцам» я могу предложить показать свое умение и преданность в ближайшей наступательной операции.

Весельчак сник перед таким отпором, а командор продолжал:

— Чтобы управлять подобной техникой, умение и преданность не так уж важны. Не так ли, мастер?

Тот, вместо «так точно», ответил молчаливым кивком.

— Да как на него хотя бы залезть? — я вновь оглянулся на корпус танка, на этот раз с отчаянием. Как карабкаются на броню, я неоднократно видел в фильмах и телерепортажах, а здесь… Корпус был гладким, прям гигантская торпеда с гусеницами.

— Это же не ваши технофобские самки, чтобы на них залазить, — подал голос кто-то из бойцов за моей спиной.

— Лезть наверх ненужно, — пояснил мне мастер, — мы сочли этот момент в вашем предложении нерациональным. Просто, подойдите к нему с боку и приложите руку к броне.

Когда я сделал то, что велел мастер, в боку танка возникло отверстие, нет, проем, нет, люк. Да, точно, люк, откинутая крышка которого изнутри напоминала маленький трап. Правда, в отличие от трапа к самолету, мне достаточно было лишь вступить на него. Крышка мягко, но довольно быстро, захлопнулась, увлекая меня в кромешную темноту. Я не успел даже сообразить, что к чему, а какие-то невидимые щупальца уже присосались к моей голове и лицу. И после этого…

Темноты больше не было. Я видел командора, мастера, своих товарищей по оружию, но они казались мне какими-то неестественно маленькими и хрупкими. Ощущения были странными: я не различал запахов, не чувствовал ветерка, что колыхал дерево поблизости, а почва под ногами, хоть и имелась, но вот самих ног я не видел.

— Админ, ты там не уснул? — раздался в моем мозгу голос командора, — хоть бы покажи пару движений.

— Движений? — вопрос с моей стороны был риторическим хотя бы потому, что я не был уверен насчет того, слышен ли мой голос из этой металлической банки. Я шагнул — неожиданно для себя, широко, заставив этих маленьких человечков испуганно попятиться в стороны. Я повернул голову… или что у танка за место головы?

Внезапно загрохотали выстрелы — гораздо громче, чем я слышал их обычно. Захотелось схватиться руками за голову и только отсутствие их обоих помешало мне сделать это. Я еще повернулся, в поле моего зрения вспыхнуло несколько красных пятен, что при ближайшем рассмотрении оказались мутантскими «утюгами» в красном обрамлении.

— Атака мутантов! — судя по голосу, наш бравый командор испугался, — Админ, да сделай же что-нибудь!

— Не вопрос, — сам себе ответил я. Стоило мне лишь подумать, а один из «утюгов», ближайший, превратился в облако дыма и пыли. Подобная судьба спустя мгновение ожидала еще двух его собратьев.

Поняв бесперспективность своей лобовой атаки, машины мутантов отступили, но зато в небе замаячило целых три самолета. Блин, какими жалкими и бестолковыми они мне показались в тот момент. Даже не кустарные изделия — игрушки, причем плохо сделанные и некрасивые. Даже нелюбимой моей дочке я бы такие не подарил.

С ближайшего ко мне самолета что-то упало, заставив моих сослуживцев броситься врассыпную, а жухлую траву — вспыхнуть. Странно, подо мной огонь, а мне совершенно не больно. Самолет развернулся, идя на второй круг, двум другим я не намеревался дать даже одного шанса. Эта мысль только родилась в моем мозгу, а оба незадачливых летуна уже шли на посадку — отнюдь не мягкую и с подпаленными хвостами. Посадка произошла — недалеко, всего в десятке метров от входа в базу. Среди людей пострадавших не было. Судя по траектории третьего (или первого), удаляющегося самолета я понял, что второго круга не будет.

— Впечатляет! — голос командора звучал на этот раз одобрительно, — будем считать испытания пройденными. Спасибо, Админ. Все могут быть свободны.

— А как? — только и мог спросить я, не зная, как перестать отождествлять себя с танком. Вместо ответа я получил то, с чего начал — кромешную темноту утробы машины. Ненадолго — почти сразу ее нарушил светлый прямоугольник открывающегося люка.

* * *

Воодушевленный презентацией танка, и, находясь под впечатлением от того, как я, практически в одиночку отбил нападение мутантов, командор решил не откладывать в долгий ящик и назначил наступление на вечер того же дня. В арсенале я узнал от голоса из стен, что, поскольку управляю танком, стандартного боекомплекта мне не положено, и, вообще, следует вооружаться не здесь, а в новом, выросшем за последние два дня, модуле. Этот самый модуль относительно арсенала располагался на другом конце базы и представлял собой круглое, а, вернее, цилиндрическое помещение, сравнительно небольшой площади, но неопределенной высоты. Единственной «мебелью» этого помещения был мой танк, стоящий на круглой платформе. Это зрелище напомнило мне одно игровое телешоу, где в студии, также на платформе, располагался дорогой призовой автомобиль.

Я невольно усмехнулся, представив себе, что бы было, разыгрывай на таких передачах не машину, а танк, что, как известно, больше, чем средство передвижения. Наверняка желающих выиграть стало бы на порядок больше, а уж как бы рейтинги подскочили! А если еще запустить реалити-шоу про то, как победители воспользовались выигрышем…

Мотнув головой, я отогнал от себя праздные мысли и полез в танк. Пословицы «после драки кулаками не машут» и «если такой умный, то почему такой бедный» — как раз на такие случаи. Раз уж не пришли ко мне в голову подобные мысли своевременно, то есть, почти десять веков назад, раз уж я покинул свой век законченным лузером, то пора бы мне забыть архаичные словечки типа «шоу», «рейтинга» и даже «денег». А коли башке нечем заняться, так пусть думает о предстоящей операции, тем более что мне в ней отводится по сути дела, ключевая роль.

Танк со мной внутри должен был идти в авангарде, уничтожая укрепления, постройки, а также наиболее активную боевую технику в секторе. Остальное, а именно, зачистка местности, подавление мелких, остаточных очагов сопротивления и добивание уцелевших мутантов, ложилось на плечи пехоты, в смысле, остальных бойцов базы. В идеале в секторе не должно было остаться ни одной мутантской души.

Оказавшись внутри, я на пару секунд потерял возможность видеть и слышать. Пока мое сознание подключалось к механизмам управления танком, платформа выносила его (вместе со мной) на поверхность.

Вечер выдался пасмурным, прохладным и ветреным. Хоть я и не чувствовал ни холода ни ветра, погода вызывала у меня ощущения самые мрачные. Небо словно гневалось на нас, ползающих по земле букашек, за намерения сегодня уничтожить как можно больше букашек другого вида.

Войдя в поселение мутантов, я с удовлетворением заметил, что разожженный в прошлый раз здесь пожар не прошел даром. На месте некоторых построек стояли новые, кое-где попадались кучки золы и обугленные головешки, смоченные дождем. Блин, но какими же хлипкими, несуразными и игрушечными показались мне теперь эти сооружения!

Первую постройку я свалил без всякой стрельбы — просто протаранив насквозь. Естественно, сразу с нескольких сторон загрохотали очереди — не то пулеметные, не то автоматные. Но, выплавленные как попало, и из чего попало, пули даже не оцарапали броню.

Я дал залп — в направлении красных пятен, и большая их часть после этого погасла. Я начал продвигаться вглубь поселения, напролом, круша встречающиеся на пути искусственные преграды. Звуки стрельбы мне навстречу замолкали практически сразу. В пределы видимости попало самое большое (не по высоте, а по площади) из мутантских зданий. Оно занимало территорию с футбольное поле, было окружено вышками с пулететчиками, и именно его я считал ключевым. Подобравшись на достаточное расстояние, я дал по нему первый залп, заставил содрогнуться и вспыхнуть. А потом произошло то, что ни я, ни командование мое, никак не ожидало. А следовало бы.

Резкий удар откуда-то из-за спины заставил бы меня вскричать от боли, не будь я танком. Второй, такой же, удар не заставил себя ждать. Превозмогая боль, я повернул голову… или, что там у танка, башня? Мне открылась страшная, в своей жестокой логичности, картина. Обломки двух боевых «утюгов» вместе с останками своих водителей догорали в непосредственной близости от меня, и еще два «утюга» неслись ко мне на полной скорости.

Огонь! Оба «утюга» вспыхнули, не доехав до меня какие-то полтора метра. И тот час же удары повторились — в бока и спереди. Блин, как же больно!

Я чувствовал себя огромным, но не шибко поворотливым зверем, которого облепила стая мелких хищников, каждый из них в бою «один на один» не стоил против меня и чиха, поэтому и не пытался драться честно. Ладно, ладно, сволочи, лихорадочно соображал я и не сообразил ничего лучше, чем самому пойти на таран. Нацелившись на ключевое здание и ускорившись, я без труда прорвал окружение, смел как пушинки два ближайших «утюга», какую-то хижину, одну из вышек. Стена поддалась мне с хрустом, я прошел ключевое здание насквозь, как нож — сливочное масло. Я видел, как пламя пожирает стены изнутри, я слышал разноголосый хор страха, боли, отчаяния и предсмертной агонии. Мимо пробегали, тщась не попасть под гусеницы, мутанты разного возраста — от матерых трехметровых монстров до крошечных детенышей. И я чувствовал все нарастающую боль.

Потолок обрушился, погребая всех, кто остался в здании, но я уже вырвался с другой стороны. Боль была нестерпимой, и я подумал, что лучше уж быстро и безболезненно погибнуть под пулями, а потом воскреснуть в лаборатории мастеров, чем терпеть такое.

Боль исчезла, вернулось человеческое мироощущение — с темнотой и просветом люка. Неуклюже выбравшись из него, я, лишенный боекомплекта и даже возможности позвать на помощь, лишь помахал рукой навстречу приближающимся мутантам. Но те почему-то не расположены были убивать меня, а вместо этого бросили нечто, оказавшееся своеобразной сетью. Легкая, почти воздушная, она опутала меня по рукам и ногам, не давая даже пошевелиться. Я вспомнил, что мутанты не чужды людоедства и подумал, что легкой безболезненной гибели мне никто давать не намерен. Хотел закричать — ни на что не надеясь, просто, от отчаяния, но даже в этом праве мне было отказано. Удар дубинкой одного из мутантов погрузил меня в темноту.

* * *

Приходил я в себя с трудом, головной болью и сухой горечью во рту. Отвратительный запах переворачивал желудок. Слабый дрожащий огонек слегка разгонял темноту. Судя по ощущениям спины, я лежал на чем-то жестком, но, теплом, в отличие от земли и камня. Первым, что я увидел, был высокий потолок, словно сотканный из кусков разного материала, невесть как державшихся. По другую сторону потолка мерно стучал и шумел дождь.

Надо мной склонилась жуткая физиономия, лишь отдаленно напоминающая человеческую. Из ее пасти вырвался короткий приглушенный рев. В ужасе я подскочил на своей лежанке, но, схватившись за пронзенную болью голову, был вынужден медленно опуститься обратно.

— Что тебе от меня нужно? — спросил я риторически, ибо догадывался, что может быть нужно мутанту-людоеду от хомо сапиенса, — давай, убей меня. Чего ты ждешь? Не томи, если хочешь жрать…

— Я не уб…ю те…бя, — протянул, с усилием выговаривая человеческие слова, мутант, — ты сох…рани…ил мне жизнь, пом…нишь? Я сох…ра…ню тво…ю. Не по…па…дись ты нам, дру…ги…е те…бя бы сож…рали. Сва…ри…ли жив…ем, или прос…то заг…рыз…ли.

— Спасибо за ценную информацию, — страх отпустил, уступая, как обычно, место беззаботности, — то есть, я могу идти? И ваши меня не… того?

— Мо…жешь, — я встал с лежанки и оглянулся в поисках выхода, но был остановлен легшей мне на плечо огромной ручищей, — толь…ко от…веть на один во…прос. За…чем вы уби…ва…ете нас?

— Я могу спросить то же самое, — парировал я, — по крайней мере, наши ваших не жрут живьем.

— Вы соз…дали нас. Что…бы уби…вать та…ких как вы. По…том вы ста…ли уби…вать нас. Ка…кой в этом смы…сл?

— Не знаю, — ответил я раздраженно. Трудно представить более странное зрелище, чем философский диспут с живой машиной для убийства, — не я вас создал.

— Но ты нас уби…вал. Ты у…бил мно…гих из нас. Чем мы те…бе по…ме…ша…ли?

— А мы вам — чем? — за неимением лучшего я размахивал старым как мир аргументом «сам дурак», — эта война длится, черт знает, сколько, я даже не знаю, кто первый начал…

— За…то я зна…ю, — от апломба моего собеседника меня передернуло как от вида вчерашней манной каши, — вы ста…ли уби…вать нас. Мы для вас да…же не до…быча. Мы — забава!

Последнюю фразу мутант произнес быстро, резко, внятно и без натуги. Глаза его при этом гневно сверкнули.

— А я от вас другого не ожидал, — вздохнул я, — в любой войне, особенно застарелой, каждая сторона считает себя во-первых, правой, а во-вторых, защищающейся. Мы могли бы спорить до хрипоты, но какой смысл? Переубедить меня, чтобы я предал своих, дезертировал? Не надейтесь. И правота с объективностью тут ни при чем. По моему субъективному мнению, вы страшны, уродливы и кровожадны, а те, в чьих рядах я сражаюсь — просто люди. Почти такие же как я. Они мне ближе, понимаешь? К тому же, когда я голодом мучился, блуждая по городу, как меня встретили вы и как — они? Кто меня накормил и обогрел? А кто самого сожрать вздумал, вместо «здрасьте»?

— Я не пе…ре…убе…жда…ю те…бя. Я хо…чу уз…нать. Я… все мы…сра…жа…ем…ся за сво…ю жизнь. За жизнь на…ших де…тей. А за что сра…жа…ешь…ся ты? Нас мно…го — вас ма…ло. Вам не нуж…но мно…го мес…та. А мы мо…жем пи…тать…ся чем…ни…будь дру…гим, не ва…ми. Но имен…но вы, а не мы на…па…дае…те.

— Да ну! — усмехнулся я, — а кто напал на нашу базу в прошлом месяце? Мы сами?

— Э…то бы…ло о…шиб…кой. Вождь Аухарра ду…мал, что так мы пре…кра…тим ва…ши на…па…де…ния. Он по…гиб там. И мы боль…ше…

— Рад за вас, — этот разговор утомил и разозлил меня, особенно в сочетании с больной головой, — теперь-то я могу идти?

— До…слу…шай, — мутантская ручища снова остановила меня, — ре…бе…нок, за…бав…ля…ясь, му…ча…ет зве…руш…ку или жуч…ка. Без вся…ко…го смыс…ла. И у вас то…же са…мое. Толь…ко иг…руш…ки страш…нее… Нам боль — вам за…ба…ва…

— Все? — спросил я нетерпеливо. Мутант убрал руку и кивнул, видимо, не в силах больше отвечать мне словами, а потом указал на выход.

Выскочив из относительно теплой хижины под дождь и сумерки, я вначале промок и замерз, а уже потом побежал, сориентировавшись по безошибочному, в данном случае, признаку — столбам дыма и зареву пожаров.

Лавируя между руинами городских сооружений и постройками мутантов, я буквально выскочил навстречу вооруженному человеку в шлеме. Именно человеку, а не мутанту. Тот вначале прицелился, а потом, приглядевшись, убрал ствол и полез обниматься.

— Вовка! Дружище! — воскликнул он голосом Гриши Весельчака, — ты живой?

— Как видишь, — проворчал я, — хотя, какая вроде бы разница? В противном случае меня бы восстановили, ведь так?

— Ну да, — согласился Весельчак, — и все равно, мало хорошего. Помню, когда меня последний раз убили, и больно было, и… Ну да ладно. Мы, когда разбитый танк увидели, думали, все, накрыли тебя. А ты?

— Чуть к мутантам на ужин не угодил. Но удрал, — коротко и не вдаваясь в подробности, ответил я, — а у вас как дела?

— А ты не видишь — как? — Весельчак указал оттопыренным большим пальцем в сторону догорающего мутантского поселения, — победа, понимаешь? Эти твари отхватили по полной и затаились. Щас наши прочесывают сектор, добивают тех, кто остался. Сектор наш, понимаешь?

— Понимаю, — вздохнул я, почему-то не разделяя его ликования, — и что теперь?

— Для тебя — пока все. У тебя ведь нет оружия, так что лучше возвращайся на базу. Могу проводить. Отдохнешь, покушаешь. Ты уже сделал достаточно на сегодня. А мы продолжим. Будем прочищать каждый квадратный метр, пока в секторе хоть один мутант будет. Живой, в смысле.

— А потом — что?

— Вернемся на базу, конечно. А что ты предлагаешь? Другие сектора брать не с чем, да и так, я думаю, мы большое дело сделали…

— Я не о том. Не жалко оставлять только что отвоеванную территорию? Мутанты ведь могут вернуться.

— Ну, мы будем время от времени сюда наведываться, патрулировать, отстреливать этих тварей. Если ты беспокоишься, можешь с мастерами поговорить, они тебя уважают. Сообразите какую-нибудь машинку сюда для охраны.

— Поговорю, — согласился я, — кстати, а что это за большое здание в центре сектора? Мутанты его так бешено защищали, аж танк мне разбили.

— Низкое, но места много занимает? Так это типа питомника. В нем мутанты выводят и выращивают своих детенышей. Так что ты правильно сделал, что раздолбал его. Теперь у мутантов рождаемости-то поубавится. Ну что, пошли, что ли?

— Пошли, — вздохнул я, — слушай, Весельчак, ты можешь мне сказать? На вопрос ответить?

— В принципе могу, хоть и вижу, что ты не в себе. Болтливей чем я стал. Так что ты хотел спросить?

— За что ты сражаешься? Знаешь?

Он посмотрел на меня глазами кота, от страха забравшегося на дерево, и теперь не знающего, как спуститься вниз.

— Ты чего, Админ? Тебя чего, по башке двинули?

— Ага, — согласился я, — двинули. И потому я имею право на подобные вопросы.

— Ладно, напомню. Сражаемся мы не «за», а «против». Против мутантов — кровожадных, серокожих, человекообразных тварей.

— Говоришь, «мы». А ты-то лично, за что? Что лично тебе эти мутанты сделали?

— Ну и глюки у тебя, — совершенно серьезно произнес Гриша, — видимо, мощно приложило. Ты не волнуйся, на базе тебя вылечат. А насчет того, что мне сделали мутанты, напоминаю: они меня убивали. Не раз, не два, а десятки раз. Убивали не насовсем, но каждый раз мне было больно не меньше, чем умирающему мутанту или вашему брату технофобу. И за каждый из этих раз я буду мстить. Любому, попавшемуся мне мутанту — и всем им сразу. Вот убьют тебя, хотя бы один раз, ты заговоришь по-другому. Без глупостей. Еще вопросы будут?


Часть вторая
В чужой монастырь


Глава первая

Когда моя дочь была маленькой, года три-пять, я заметил в ней одну дивную, и, увы, характерную для ее возраста, черту. Говоря научным языком, она (и не только) не соизмеряла расход эмоций со своими реальными потребностями. По-простому же это означало, что любой пустяк мог вызвать у нее хныканье, рев, истерики, и даже, как ни ужасно для такого возраста, обещание покончить с собой тем или иным способом, подсказанным вездесущим ТВ. Стоило, однако, нейтрализовать неприятный пустяк пустяком другим, приятным, мороженое купить, или просто погладить по головке, как дочурка моя снова весела и довольна жизнью. На какое-то время.

Жена подобных подходов к воспитанию, мягко говоря, не одобряла, считая их одним из признаков моей человеческой слабости. И оказалась не так уж неправа, ибо с возрастом дочка начала воспринимать собственные капризы как своеобразный рычаг или кнопку, нажимая на которую, можно получить желаемое. Что касается меня, ее родного отца, то я стал, соответственно устройством, включаемым вышеуказанной кнопкой или рычагом; устройством для удовлетворения ее, дочкиных капризов, которые с течением времени только росли — в первую очередь, в стоимостном выражении.

Как последствия моих педагогических ошибок сказались на дочери, на ее подростковом и, тем более, взрослом этапе жизни, увидеть мне было не суждено. Ей было тринадцать лет, когда я потерял работу, жену и свою жизнь начала двадцать первого века. Но был уверен, что нарождающаяся патология должна рассосаться сама — рано или поздно. Взрослый тем и отличается от ребенка, что вынужден экономить эмоции, соотносить их с реальными потребностями и возможностями. Дело тут не в каком-то мифическом «правильном воспитании», ибо решения бывают правильными только в математике. Есть насущная потребность сберегать нервные клетки, запас которых неуклонно, в течение жизни, снижается. И получается как с любым другим ресурсом, когда однажды становится невозможным не то что наращивать его потребление, но даже сохранить это самое потребление на прежнем уровне.

К чему я это все? Да к тому, что до и после удачного штурма одного из мутантских секторов, по поведению командор и прочие мои сослуживцы, не сильно отличались от капризного ребенка, описанного выше. Посудите сами: стремление выбить мутантов из сектора и разорвать подконтрольную им часть города надвое превратилось в какую-то навязчивую идею. Именно ради нее командор гнал нас, а мы неукротимо шли, под пули, на гибель — хоть и не окончательную, но, как я успел узнать от Гриши Весельчака, тоже малоприятную.

Именно стремление взять этот конкретный сектор подвигло командора согласиться с предложенным мной тактико-техническим новшеством. Это ведь очень трудно — работать по-новому. Если уж я, в то время — рядовой сотрудник, с колоссальным трудом отвыкал от ДОСа и привыкал к Винде, то каково должно быть начальству? Военному начальству — тем более. Вполне вероятна негативная реакция сразу с двух позиций. Во-первых, приходится менять привычки, что с годами дается все труднее, а во-вторых, подрывается твое реноме — руководителя, профессионала, который «лучше знает как лучше».

По этой причине многие мои, старшие и занимающие высокие должности, коллеги предпочитали дискеты флэшкам, а наши советско-российские генералы с усердием, достойным лучшего применения, реализовывали тактические приемы времен Второй Мировой Войны в совершенно новых и неподходящих условиях Афганистана и Чечни. Ведь результат важнее процесса, по крайней мере, положительный результат. Победителей, как известно, не судят. А в случае проигрыша всегда есть возможность как-то оправдаться, переложить на кого-нибудь ответственность, в крайнем случае, спрятаться за Китайскую Стену из денег, связей, юридических нестыковок.

Но вот она, победа, достигнута. Гигантские костры из множества трупов мутантов лижут языками пламени сумрачное небо. Очков опыта — как из рога изобилия. Я, например, сразу перескочил на третий уровень, Гриша — на четвертый. Те из мутантов, кто выжил и успел свалить из рукотворного пекла, затаились в окрестностях, а то и вовсе перебрались на ПМЖ в другие сектора. Зрелище массовой гибели своих соплеменников действует подавляюще не только на чистокровных хомо сапиенсов. Про гибель питомника я уже молчу — осознание содеянного вызвало у меня приступ жуткой депрессии, которую оказались не в силах побороть похвалы и комплименты сослуживцев.

Впрочем, как бы там ни было, перелом в войне на лицо, и встает вопрос: «что дальше?».

Я ожидал, что, перейдя в наступление и разрезав контролируемую мутантами территорию надвое, мы начнем планомерно очищать от серокожих тварей сектор за сектором, отвоевывая город для людей. Затем можно будет вывести этих самых людей из бункеров и дикарских поселений, и вместе, дружно восстанавливать мирную жизнь.

Но ждал меня кукиш из широких штанин. В очищенном от мутантов секторе мастера установили парочку лазерных турелей, поврежденный танк отогнали обратно на базу, и… о штурме словно забыли. Я снова был рядовым (пусть и уровня выше первого) бойцом-пехотинцем, а боевые действия вновь свелись к вялому и нерегулярному патрулированию границы с отстрелом случайных нарушителей. Единственная разница состояла в том, что вышеназванных нарушителей стало меньше, чем до штурма. Ах, да, еще на карте у командора прибавилась пара зеленых кружочков — по одному на каждую, установленную в захваченном секторе, турель.

Но окончательно добил меня разговор с командором на восьмой день после взятия сектора. На мой, как мне казалось, справедливый вопрос о том, почему мы, практически в одностороннем порядке прекратили боевые действия, он ответил следующее:

— Понимаю, скучновато несколько, — от этого словосочетания у меня чуть ноги не подкосились, — но не волнуйся. Со дня на день в город должен пожаловать клан Белого Льва. Вот тогда и повеселимся.

— Клан Белого Льва? — переспросил я.

— Угу. У нас, как ты успел заметить, клан Черного Дракона. Видишь эмблему? У Белых Львов, соответственно, лев, белый на белом фоне. Контур льва. Понимаешь? Хотя с нашей системой опознавания ты и без эмблемы обойдешься.

— Я не о том. Не понимаю, зачем нам эти Белые Львы? Мы вроде и сами бы справились.

— Справились? Ты сам-то себе не противоречь, Админ. Если жалуешься на скуку, значит нужна заварушка, битва, в смысле. А в битве должно быть минимум, два участника.

— Но тут три получается, — не доходило до меня, — мы и Белые Львы против мутантов.

— Нет, ты не понял. Мы против Белых Львов. Что до мутантов, то им и так порядочно досталось. Они еще долго не смогут на нас нападать.

— Мы — против Львов? — воскликнул я и чуть не упал от неожиданного осознания, — люди против людей? Но зачем?

— Личный состав и ты в том числе, — начал основательно и терпеливо, как туповатому недорослю, объяснять мне командор, — жалуетесь на затишье после прорыва. И я это понимаю, ведь вы за неделю не набрали десятой части от тех очков опыта, что заработали от взятия сектора. Я предусмотрел этот вариант и поэтому связался с кланом Белого Льва, которому тоже нечем заняться.

— Прямо так уж и нечего, — возразил я, — мы же с мутантами воюем, ну на кой леший нам еще и друг в дружку стрелять? Не говоря о том, что и мы, и они — бессмертные. Хоть застреляйся, победить в такой битве невозможно. Меня убили и в тот же день…

— В битве кланов другие правила, — перебил командор, — бойца нельзя восстановить до победы одной из сторон. Если же клан теряет всех своих бойцов, его база и территория переходят к победившему клану.

— А бойцы? Те, что погибли?

— Их восстанавливают, но уже в качестве членов клана-победителя. Да, кстати, за каждого подстреленного, а значит потенциально переходящего в наши ряды бойца очков опыта полагается раз в десять больше, чем за убитого мутанта. Что-то не видно энтузиазма… технофоб.

Та-а-ак, меня уже месяц не называют технофобом, а после успешной атаки на сектор мутантов я и вовсе считался героем базы, этакой местной знаменитостью. И если после этого на меня снова пытаются приклеить сей обидный ярлык, то лишь с одной целью — унизить, по меньшей мере, подколоть. Других причин я не вижу. И не собираюсь оставаться в долгу.

— Лучше быть технофобом, чем идиотом! — рявкнул я. Получилось, помимо ожидания, довольно жестко и грозно. Командор даже опешил на мгновение, но быстро собрался с духом.

— Админ. Владимир Марков, — обратился он ко мне с мягко-доверительными интонациями, — ты хороший боец и я, да что там, весь клан это ценит. Но тебя иногда глючит. Не спорь, со стороны виднее. Лучше подскажи, в чем ты видишь идиотизм?

— Клан Белого Льва — нам не враг… по большому счету, — тихо сказал я, — он не мешал нам, не пытался захватить нашу территорию, а нас перебить. Там тоже люди, такие же как мы. И я, честно скажу, не могу понять этой войны на ровном месте. В ней нет никакого смысла.

— Я понимаю, прости за тавтологию, твое непонимание. Я слышал, такие как вы, технофобы, сражаетесь только за что-то. За лишний кусочек еды, клочок земли, или просто, чтобы выжить. Но мы другие. Мы — бойцы и умеем только стрелять и сражаться. Если у нас не будет противника…

— Так у нас есть противник! — от нетерпения я буквально сорвался на крик, — мутанты! Полгорода под их контролем, они тут, под носом…

— Под каким носом? Или это у вас называется «образное выражение»? В любом случае, ты сам заметил — серокожие сейчас на минимуме активности. Зализывают раны.

— Так надо пользоваться ситуацией! — воскликнул я, — нужно долбить их — сектор за сектором. Мало моего танка — пусть мастера создадут еще парочку, должно хватить…

— Твоя ненависть к мутантам мне тоже, в общем-то, понятна, — командор сохранял олимпийское спокойствие перед лицом кипящего от гнева меня, — но, в отличие от тебя, я еще и понимаю, что смысла в их уничтожении нет. Сам посуди: ну вырежем мы всех серокожих в городе. Хватит работы на месяц. Дальше-то что?

— Восстанавливать город, — предположил я, — заселять его людьми. Жить мирно.

Теперь уже командор смотрел на меня как на идиота. Нет, на умственно отсталого дебила.

— Город? Да кому он нужен? Понимаю, неплохая площадка для стычек, маневров и прочее. Но жить в нем? Кому? Кто согласиться? Ваш брат технофоб, что возненавидел машины пуще смерти? Или нам и другим кланам из наших баз выбираться? Но нам и здесь неплохо. Это только мутантам почему-то нравиться жить в городе. Почему — непонятно. Но… если бы их не было, их следовало бы придумать. И уж точно не для поголовного уничтожения. Потому что бойцу нужно сражаться. Вопрос лишь с кем.

— Боец? Сражаться? Ради самого процесса? — этот разговор окончательно мне надоел и испортил настроение, — тогда я отказываюсь быть бойцом.

— Смелое заявление, — голос командора прозвучал сделано-равнодушно, — уверен? Ты ведь от многого отказываешься. Да и мне не хотелось бы терять столь ценную боевую единицу. Я не отговариваю, в конце концов, здесь никто никого не держит. Но предлагаю подумать — до послезавтра, когда Белые Львы должны появиться в городе. Хорошо?

* * *

Война без причины — признак дурачины. На такую перефразировку известной пословицы вдохновил меня разговор с командором. Нет, я не чистоплюйствую, не делаю презрительную гримасу, как столичная «светская львица» при виде старого, помятого, грязного «Запорожца» и такого же его хозяина. Моя память не стерлась за тысячу лет, я прекрасно помню, что и в мое время хватало военных конфликтов, не имеющих с точки зрения рядового гражданина, ни малейшего смысла.

Но беда в том, что, если копнуть хоть немножко поглубже, этот смысл проявлялся во всей красе лежалого утопленника, всплывающего со дна, побеспокоенного рыбачьим динамитом, озера. Скажем, Штаты никогда бы не погнали свои войска за тридевять морей и земель, не будь среди спонсоров правящей, в этих самых Штатах, партии, воротил нефтяного и оружейного бизнеса, а за вышеуказанными морями и землями — много дешевой нефти. Или взять Израиль, что больше полувека шумно, но безрезультатно противостоял арабским экстремистам, зарабатывая тем самым политические очки для целого выводка своих «народных избранников». А был еще Афган, где столкнулись лбами наркомафия, религиозные фанатики, а также совершенно не родственные друг дружке племена, по чьей-то глупости объединенные в одно государство. Все они знали, за что сражались, это со стороны не всегда было понятно.

Как говорила Кэролловская Черная Королева, «я видала такую чепуху, рядом с которой эта — просто толковый словарь». И локальные конфликты начала третьего тысячелетия кажутся мне преисполненными вселенской мудрости по сравнению с тем, что встретило меня почти тысячу лет спустя. Война идет не за выживание человечества — оно живо, да еще поживее моих современников; и не за статус доминантного вида на планете — его тоже никто не оспаривает. Эти версии, если подумать, исключительно на моей совести и к реальному положению дел имеют отношение не больше, чем толкования катренов Нострадамуса — с якобы предсказанием ядерного оружия и мировых войн. Реальность же такова, что хомо сапиенсы трехтысячного года, вооруженные до зубов и потенциально бессмертные, предстоят совсем в другом, и отнюдь не благовидном свете.

Как там говорил пленивший и отпустивший меня мутант? Кошке игрушки, а мышке — слезки? Нет, формулировка наверняка другая, хотя бы потому, что ни кошек, ни мышек я в трехтысячном году не наблюдал. А, вспомнил: «нам боль — вам забава». Еще сравнил нас с ребенком, который зверушек мучает. Я с ним не соглашался… тогда, а сейчас понимаю — не так уж далеко это серое чудище от истины.

Мы, то есть, та часть человечества, что состоит в кланах и базах, вроде «Черного Дракона», по большому счету ничем не обременены. Во всяком случае, выражение «любовь и голод правят миром» — не про нас. Техника работает и снабжает всем необходимым. Одна «камера удовольствий» чего стоит. Что еще? Проблема безопасности снята сразу с трех направлений — надежным, упрятанным глубоко под землю, жилищем, хорошим оружием, а также бессмертием. Фактор борьбы за существования больше не действует, и что тогда остается? Только одно — выбирать между «чаем и кофе», а точнее, между формами досуга. Возможностями убивать свое потенциально бесконечное время.

Что ж, проблема досуга, наверное, не менее древняя, чем проблема бессмертия. Кое-где они даже идут рука об руку, породив идеалы типа Райского Сада. Что объединяет древнеегипетского раба, крепостного крестьянина, рабочего, целыми днями стоящего у конвейера на фордовском автозаводе, домохозяйку и современный мне «офисный планктон»? Помимо скучной и монотонной работы — мечта как можно меньше тратить сил и времени на эту самую работу. Освободить и то и другое, а на что — вопрос уже не первый. Когда ото всех хлопот и забот в твоем распоряжении остается часок-другой, его трата на лежание перед телевизором, газету, компьютерную игрушку или «соображение на троих» выглядит вполне оправданным. А что делать, когда досуг бесконечен? Когда этого самого свободного времени у тебя, извините, задницей есть можно?

Считалось (в мое время, а также несколько раньше, на пике очередной НТР), что человечество, избавившись от тяжелого и скучного труда, переключится на творчество, науку или духовное совершенствование. При этом, авторы данной гипотезы, что называется, говорили за себя. Представляли себя «в эту пору прекрасную», мечтали о том, как раскрыли бы свой потенциал, и начисто упускали тот момент, что большинству разумного населения земного шара их возвышенные устремления чужды и недоступны как кроту — красоты радуги после дождя. Потому что научная работа — труд, не менее тяжкий, чем у конвейера, да еще отягощенный необходимостью большого количества знаний. Это если заниматься наукой всерьез, а не в качестве дочки директора НИИ. Аналогично, нечего и соваться в творчество, коли нет таланта, а роль «попсы» и «графомана» тебя не устраивает. Что до «духовного совершенствования», то я убежден, что для начала нужно, чтобы было, чего совершенствовать. Материал нужен подходящий. Ведь никто не пытается гранить булыжник с надеждой превратить его в алмаз.

Так что «возвышенные» варианты решения проблемы досуга отпадают. Может, за тысячу лет их пытались реализовать, но без особого успеха. И тогда на сцену, под свет прожекторов и «бурные аплодисменты, переходящие в овации», вышел новый, вернее хорошо забытый старый идеал, под названием Игра.

Если присмотреться, то условия жизни ребенка-дошкольника и бойца какого-нибудь клана не сильно различаются. Не надо работать — ребенка вместо техники всем необходимым снабжают родители. Нечего особенно бояться. И никаких отношений с противоположным полом — «капризные девчонки» и «грубые мальчишки», даром, что перешагнувшие вековой возраст, сидят по разным уголкам песочницы и лишь изредка обмениваются недовольным хныканьем. А если добавить отсутствие даже, так напрягавшей каждого из нас в детстве, необходимости заправлять кровать, то сослуживцы мои — не просто дети, а дети избалованные, дети-барчата и Митрофанушки.

Но даже у беззаботных детишек есть забота — куда деть время, чтобы не заскучать. И, поскольку для настоящей, полезной деятельности нет ни возможности, ни желания, «цветы жизни» придумывают себе эрзац-деятельность. То есть играют — в «войнушку», или, соответственно, в «дочки-матери». Игра не приносит реальной пользы, не обусловлена какой-то высшей необходимостью, и (в подавляющем большинстве случаев) не грозит никаким серьезным ущербом. Однако она решает ту самую задачу интересного времяпрепровождения. И даже если детишки бегают не по двору и между гаражами-«ракушками», а среди руин давно брошенного города, и если вместо водяных и звуковых пистолетов в их арсенале лазеры и даже легкая артиллерия, разница непринципиальная. При условии исключения летального исхода. Если же палить друг в дружку надоедает — что ж, можно пошугать кого-то, кто не участвует в игре, однако имеет несчастье проходить мимо и не может дать полноценный отпор. Бездомная собака, чья-то, лежащая на лавочке, кошка, «правильный» сверстник-очкарик, возвращающийся из музыкальной школы. Или, соответственно, племя мутантов, некогда выведенное людьми, но брошенное за ненадобностью и вынужденное жить самостоятельно. Вернее, не жить, а выживать, пытаться защитить родное гнездо, и добиться в этом деле определенных успехов. Во всяком случае, бессмертие воинственных Митрофанушек столетнего возраста было с успехом компенсировано многочисленностью и плодовитостью мутантов. А самодельное оружие и, какая ни на есть, боевая техника, позволили худо-бедно держать оборону. Достичь стратегического равновесия, при котором мутанты хоть и не могут полностью избавиться от нападений людей, но при этом достаточно успешно отражают их атаки. Самое интересное, что такое положение вещей устраивало обе стороны. Мутанты, те, что в тылу, спокойно жили, плодились, размножались, уверенные, что до их поселения малочисленные отряды врагов-людей не доберутся. Что до врагов-людей, то они только рады такой игрушке, которая еще и сопротивляется. Воевать с мальчиками для битья просто неинтересно.

Если бы их не было, их следовало бы придумать. И уж точно не для поголовного уничтожения.

По-своему ты прав, командор. Ведь если противник будет побежден, а новый не поспешит возникнуть, какой вообще смысл — в базе, в клане, в тебе, наконец? Ты перестанешь быть начальником, лидером, хоть и номинальным. Я понимаю тебя, командор. Но согласиться с тобой не могу. Драться за свою жизнь — пожалуйста. Сражаться за возрождение человеческой цивилизации — не вопрос. Но стрелять там, где даже договариваться необязательно, убивать, пусть и не насовсем, людей, только для того чтобы скучно не было? Извините, не могу. Даже если бы сильно хотел. Конечно, командор дал срок, надеясь, что я одумаюсь. И надеясь небезосновательно, ибо на базе есть, чем меня удержать.

Еда, крыша над головой, не говоря уж о бессмертии. Я вспомнил первые минуты своего пребывания в трехтысячном году, холод и сырость, попытку утолить голод местной растительностью… Вспомнил и содрогнулся, не желая снова испытать это. Добавить сюда риск быть съеденным мутантами — и желание сделать клану ручкой куда-то улетучивалось. Идти к технофобам также не слишком хотелось. Если уж в свое время мне, «дитю асфальта», хватило одного деревянного туалета, чтоб испортить впечатление от поездки в деревню к каким-то родственникам, то чего ловить у этих дикарей?

Так что мне жизненно необходимо было решение задачи с вроде бы безвыходными условиями — завязать с играми в «войнушку» и при этом остаться на базе. Когда же решение пришло, я даже поразился его гениальной простоте. Состояло оно из двух слов — «стать мастером».

Как системный администратор, заявляю: можно делегировать всемогущей технике любые свои заботы, вплоть до заправки кроватей и чистки зубов. Но закон Мерфи неумолим — самые совершенные машины ломаются, самые совершенные программы дают сбой, причем, чем сложнее и то и другое, тем выше вероятность аварии, сбоя или глюка. Можно, конечно, создать машины, которые чинят другие машины; можно писать программные модули, которые бы исправляли ошибки программного кода — но даже в этом случае не обойтись без людей, которые бы и машины создавали, и программы писали. Так не продуктивнее ли сохранить за хомо сапиенсами область, в которой они дают сто очков вперед любой машине?

У техники, даже самой совершенной, есть ахиллесова пята, имя которой — алгоритм. Проще говоря, машина способна быть на высоте при решении какой-то из стандартных, заложенных в нее, задач в одной из стандартных, предусмотренных алгоритмом, ситуаций. Если же ситуация нестандартная, а авария, как правило, являет собой нестандартную ситуацию, машина поднимает лапки кверху и выходит из строя. Вот тогда и нужно вмешательство человеческого разума — не ограниченного всякими алгоритмами, процедурами, функциями.

Посему, еще в той жизни, я был уверен — моя профессия будет вечной, невзирая ни на автоматизацию, ни на фантастов и футурологов, что уже полвека кормят нас обещаниями Искусственного Интеллекта, который-де будет на порядок круче нашего, человеческого, и, вообще, захочет захватить власть на Земле. Так вот, для меня эти мечты некомпетентных людей — чепуха на постном масле, а сам ИИ, в том виде, в каком его пытались реализовать, оставался все тем же алгоритмом. Пусть неявным и более сложным, но от этого еще более уязвимым. И, посмеиваясь над недалекостью горе-мечтателей, я жил, пребывая в уверенности, что всегда буду востребован. Тогда, как говорится, пришла беда откуда не ждали, но теперь, почти тысячу лет спустя, я увидел в мастерах… своих коллег по профессии. Ибо никакой иной человеческой работы в мире тотальной автоматизации быть не может.

Конечно, я прекрасно понимаю, что прошла чертова уйма времени и профессия моя наверняка изменилась. Но не кардинально же! Современный мне крестьянин пахал на тракторе, а его «коллега» из Средних Веков ковырял землю плугом с запряженной в него лошадью. Технические устройства разные, но суть-то не изменилась. Есть земля, которую нужно рыхлить и бороздить, есть некое техническое устройство, позволяющее это сделать. Разница — не в процессе, а в устройстве, ну, еще, в производительности. Знания же и навыки, накопленные за плугом, могут и на тракторе пригодиться. Хоть и не полностью.

Да, привыкать к новым методам работы будет трудно. Но вряд ли намного труднее, чем, сперва изучать информатику в школе «на пальцах» или за примитивными «Корветами», затем, уже в студенчестве, знакомится «Ай-Би-Эмкой» и «Нортоном», и, наконец, в роли «молодого специалиста», поправ ногами привычный как домашние тапочки «ДОС» и вышеназванный «Нортон», с благоговением вглядываться в красочную заставку с надписью «Microsoft Windows 95». А думаете, крестьянину начала двадцатого века, все еще средневековому, легко было менять плуг на трактор?

Не буду себя заранее обманывать, ожидая, что на новой старой работе буду принять с распростертыми объятьями. Я же все-таки технофоб, дикарь, я же не сразу привык к корыту вместо тарелки и душевой без воды, я же не признаю «камеру удовольствий»… Но, причину, как известно, ищет тот, кто не хочет. А я очень хочу найти свое место в этом мире. Так что…

* * *

— …я хочу стать мастером, — именно таким был мой ответ командору по истечении срока.

Интересно, как было бы воспринято решение старой прожженной шлюхи уйти в монастырь? А намерение основателя финансовой пирамиды пожертвовать все деньги детским домам? Ну а если бы маньяк-убийца, зарезавший десяток малолетних детей и вознамерившийся укокошить одиннадцатого, передумал, ибо направляясь «на охоту», встретил маленького бездомного щеночка, и так его стало жалко, захотелось накормить и обогреть — как бы это выглядело?

А тут, понимаете ли технофоб, дикарь, шарахающийся от машин как черт от ладана, вознамерился «стать мастером»… Те несколько секунд, что прошли после этого моего заявления в ожидании реакции командора, показались мне вечностью.

Я ожидал, вернее, был морально готов и к насмешке, и к верчению пальцем у виска, и даже к грубому отказу. А вот к той самой реакции, которая меня устроила, как ни парадоксально, готов я не был.

— Мастером? — ничуть не смутившись и не выказывая ни тени удивления, переспросил командор, — что ж, мастером так мастером. Только, может быть, спросим у самих мастеров, нужно ли им такое пополнение?

Конечно, за этой дипломатично-приглаженной формулировкой могло скрываться все что угодно, вплоть до категорического отказа. Но все же от души немного отлегло, а в голове возникла еще одна версия такой вот дипломатической неопределенности ответа.

Я подумал, что начальственный статус командора на этой базе, по большому счету, формален. Чтобы отдавать приказы и командовать, много ума не надо. Капризный дитятя, не умеющий, подобно моим сослуживцам, заправлять кровать, может хныкать и топать ногами, вызывая тем самым у своих родителей соответствующие реакции, в том числе, нужные ему. Формально такое воздействие можно назвать управляющим, но признать наличие реальной власти этого ребенка над родителями не осмелится даже самый нестандартно мыслящий педагог. Известно, что реально (без формальностей) «из двух всегда главнее тот, кто без другого проживет». Ребенок, особенно капризный, зависит от родителей, и это обстоятельство дает возможность родителям наказать свое чадо, то есть, в случае необходимости, обозначить его подчиненное положение.

А командор и все эти бравые вояки жизненно зависят от мастеров. Кто обеспечивает их едой и оружием? Мастера. Кто не дает задохнуться в подземном бункере? Мастера, конечно. Кто, наконец, обеспечивает нормы гигиены? Все — машины, которые созданы и чья бесперебойная работа обеспечивается мастерами. При таком раскладе давить на мастеров, злоупотребляя своим начальственным статусом — просто недальновидно. И те, кто в мое время были (включая меня) мальчиками на побегушках, в эпоху инфантилизации большей части человечества становятся прямо-таки элитой общества. И мне предстояло в эту самую элиту войти.

— …стать мастером? — это уже переспросил представитель «элиты», вызванный в штаб. Переспросил вкрадчиво, зачем-то всматриваясь мне в лицо.

— Угу, — подтвердил я.

— А мы еще спорили: сколько времени вам понадобится, чтобы прийти к такому решению, — проговорил мастер, — около сорока дней… что ж, не рекорд скорости, но и…

— Послушайте, — перебил я его взволнованным голосом и достаточно грубо, — так вы принимаете меня или нет?

— Во-первых, успокойтесь. Во-вторых, для начала нам надо поговорить. Не здесь…

— Выйдем в коридор? — предложил я.

— В коридор, так в коридор, — согласился мастер и возобновил разговор, когда дверь штаба закрылась за нашей спиной, — я знаю о чем вы думали и чего опасались. Вы, видимо, ожидали, что уж кого-кого, а дикого технофоба мы в свои ряды не примем?

Я кивнул, а мастер продолжал.

— Мы пришли к выводу… не сразу, конечно, но вы сами нам помогли своей идеей с танком… Так вот, я и мои коллеги, минимум, на девяносто процентов уверены, что вы, Владимир Марков, он же Админ — никакой не технофоб.

— Блин! — только и мог сказать я, чем вызвал на лице мастера легкую ироничную улыбку.

— Технофобы не пекут блинов, — сказал он, — как пища, они довольно непрактичны. Соответственно, и слова такого знать не могут. Вот караваи запекать или картофель — другое дело. Ну, это мелочи, как говорили в ваше время — «семечки». А вот более весомые доказательства. Во-первых, ваш позывной, «Админ», сокращенно, «администратор». Слово считается мертвым, оно ничего не обозначает уже… впрочем, обо всем по порядку. Когда вы выступили с предложением о создании танка, помните? Мы попросили вас представить, как эта машина должна выглядеть. После того, что вы показали, у нас просто не было сомнений. Видите ли, представлять себе что-то, чего реально не существует, довольно сложно. Ментообразы получаются блеклые и размытые. Ваши же… воспоминания, я прав? Ваши воспоминания отличаются яркостью, реалистичностью, динамизмом. Это видеоролики с натуры, которые вообразить на пустом месте невозможно. И, откуда же, спрашивается, у диких технофобов подобный опыт? Да, я не исключаю, даже у них есть какое-то подобие образования, но для воспроизведения материалов подобного рода нужен кардинально иной материально-технический уровень. И, на основании всего вышесказанного, мы сделали однозначный вывод.

— То, что я не технофоб?

— Я бы сказал более конкретно. Вы из Пантеона. Если непонятно, объясню поподробнее. В городе есть здание, сохранившееся лучше других. Оно имеет форму усеченной пирамиды и украшено звездочкой или солнцем…

— Снежинкой, — поправил я, — это снежинка. А здание я назвал рефрижератором. Ну, это типа холодильника, потому что там…

— Не объясняйте. Я, мы все — поняли. Потому что вы — далеко не первый, кто приходит к нам… оттуда. Разные люди, разные сроки заморозки.

— И как давно они сюда приходят?… То есть, нет, о чем я спрашиваю? Как давно длится существующее положение дел? Города-руины, мутантские сектора и поселения, кланы?

— Не спешите, Владимир, — вежливо но настойчиво осадил меня мастер, — все по порядку. Вы сейчас запрашиваете информацию, доступную исключительно мастерам, являясь при этом…

— …бойцом третьего уровня, — докончил я фразу.

— Дело не в уровне, а в том, что вы еще не являетесь мастером, — пояснил мой собеседник, — лично я не против, если вы пополните наши ряды. Как правило, все выходцы из Пантеона становились мастерами… на какое-то время. Но для начала мы должны убедиться, что вы справитесь. Как это называлось в ваше время? Экзамен?

— Да, — подтвердил я, — вопрос, с чем я должен справиться?

— С работой. С тем, что составляет труд мастера. Со стороны кажется, что база функционирует на автомате. Что все, от уборки помещений до восстановления боекомплекта, делается само. Оно может быть так и есть… в девяносто девяти процентах случаях. Оставшийся процент — глюки, аварии, сбои. Наша, а возможно, в скором времени — и ваша работа. Я думаю, начать можно… хотя бы с танка, он порядочно пострадал в бою с мутантами.

— Молоток, гайки, болты… — неуклюже сострил я.

— Как примитивно, — не оценил мой юмор мастер, — достойно технофоба. Нет, мы давно уже обходимся без прямого контакта. Испытания проведем в ручном режиме. Вы не против?

— Нисколько, — разницы между «ручным», и, скажем, «диким» режимом я просто не знал.

— Вот и отлично. Прошу в наш модуль.

* * *

Перед моими глазами… Впрочем, у меня нет ни глаз, ни ушей, я и без них обхожусь неплохо. Мое восприятие не ограничено узким диапазоном электромагнитных и механических волн, именуемых зрением и слухом.

Я могу быть сплошным органом слуха или зрения, или осязания, да любого чувства, в том числе, и недоступного биологическим организмам. Я ощущаю все, что происходит на каждом квадратном миллиметре внутри и поблизости от меня. Изменения температуры, действия механических сил, солнце и ветер, что щедро питают меня живительной энергией, течение этой энергии по проводникам — все это лишь небольшой процент от моего восприятия.

Я работаю круглыми сутками вот уже сотни лет, отдых, даже наносекундный, для меня — непозволительная роскошь. Остановка работы означает гибель — для меня и для биологических организмов, находящихся внутри. Но даже я могу давать сбои. Даже во мне могут разладиться отдельные части, и тогда мне становится гораздо труднее работать в прежнем режиме.

Иногда мне удается справиться самому. Специальными командами я нейтрализую информационный мусор, что проникает в меня через эфир и искажает управляющие сигналы. Создаю новые устройства взамен тех, что износились. Неисправные компоненты ремонтирую и восстанавливаю.

Нередко авария бывает настолько тяжелой и сложной, что самостоятельно устранить ее для меня невозможно. Само мое существование оказывается под угрозой. И тогда я допускаю в свое сознание мозговые импульсы некоторых из биологических организмов, что создали меня и используют в своих целях. Если я могу оперировать лишь стандартным набором команд, то для биологических организмов этот набор теоретически неограничен. И, становясь на какое-то время единым целым, наши сознания совместно восстанавливают мое нормальное функционирование.

Но сейчас я в порядке — не в полном, конечно, в любом случае проблемы неизбежны, но пока они не достигли уровня, достаточного для возникновения сбоя. Однако биологическое существо все равно проникло в мое сознание. Это значит, мне предстоит нестандартная задача.

В одной из моих частей, именуемых модулями, несколько суток назад зародилось новое, автономное устройство. Наша автономия обоюдная — устройство создано мной, но управляется и получает энергию без моего участия. В свою очередь, неисправность этого устройства, именуемого танком, не оказывает влияние на мою работоспособность.

Танк был именно неисправным. В сознании возник его трехмерный образ: вмятины на броне, нарушение целостности системы проводников, частичное нарушение герметичности блока питания, вследствие чего возможны бесполезные энергозатраты. Как странно, когда я создавал его, ничего подобного не было.

Биологический организм-симбионт дал команду на устранение аварии. Но я не понимаю такой команды, я могу выполнять лишь конкретные действия в отношении конкретных объектов. Это мое замечание, а также предложения по восстановлению блока питания, частичной замене проводников и механическому сглаживанию вмятин были приняты и одобрены симбионтом. Я приступаю к работе — одной из многих моих работ, не отвлекаясь, разумеется, от остальных.

Раз — и специальные манипуляторы заделали все возможные источники утечки в блоке питания, заварили, нарастили новый материал взамен старому. Два — и извлечена, отправлена на вторичную переработку, чтобы вернуться на прежнее место часть проводящего материала, структура которого была нарушена. Три — и на молекулярном уровне пошли манипуляции, призванные устранить досадные вмятины.

Оставался один, последний, формальный шаг. Испытание восстановленного устройства, что, в данном случае невозможно без участия биологического организма — пусть даже дистанционно.

* * *

Неожиданно ко мне вернулось восприятие — нормальное, и вроде бы человеческое. Во всяком случае, секунды темноты, ощущения подъема, и, наконец, пейзаж с солнышком в небе, чахлыми деревьями и руинами города — все это доступно человеку. Но только ли человеку?

Вот и вход на нашу базу — какой-то маленький. И почему запахов не чувствуется? Я хотел посмотреть себе под ноги — но не увидел ног. Зато, сделав несколько шагов, я оглянулся, и обратил внимание на следы гусениц на земле.

Ну, все понятно. Контрольный, так сказать, тест. В мое время он практиковался у нас, админов. Прежде чем сдавать работу, например, восстановленный компьютер, надо было на этом компьютере хоть немного поработать самому. Убедиться, что Винда запускается, драйвера грузятся, все устройства распознаны, а логические диски — доступны. А тут, понимаешь, сама система, футуристический аналог не то Винды, не то Биоса-Симоса, предлагает тебе этот тест пройти. Да что там предлагает — принуждает. Без права выбора.

Я не стал тянуть резину, хотя бы из-за отсутствия у меня таковой. Я еще немного поездил, сделал несколько выстрелов и вернулся на платформу. Сознание меркло, и я понял, что тест завершен. И для танка, и, скорее всего, для меня.

* * *

— Ну как? — лепетал я, сдергивая сенсоры с головы. Мастера, в количестве десяти человек, не шибко внимательно смотрели на меня, одобрительно кивая и переговариваясь.

— Это у вас, Владимир, надо спросить — «как?» — молвил один из них, — как результаты работы, да и… общие впечатления.

— Результаты работы, хм… Уже испытал, — поспешно ответил я, — танк работает как часы. Что до общих впечатлений, то не знаю. Такое ощущение, что это был не я. Что мой разум был поглощен машиной, а она тоже разумна.

— Во-первых, не машиной, а базой, — объяснил другой мастер, — системой из множества машин и технических устройств. Во-вторых, да, вы правы в том, что база разумна. Но функции ее разума… как бы получше выразиться… они усечены. Ограничены.

— Понятно.

— …но при этом его нельзя назвать примитивным. Насчет поглощения — это, конечно, вам минус. Не вы подчиняетесь системе, а, в идеале — она вам.

— С другой стороны, это не есть фатальный недостаток, — вмешался еще один из мастеров, — задача выполнена, это главное. К тому же мы все, Владимир, начинали не без проблем. Я, к примеру, не смог пройти испытание с первого раза. Подобные курьезы проходят с опытом.

— То есть, вы принимаете меня? — вопрос, наверное, в данном контексте, звучал глупо и риторически, но, когда волнуешься, за словами следить труднее.

— Хоть сейчас приступайте к работе, — ответил один из мастеров. Моих новых коллег.


Глава вторая

Все дело в природе, вернее, в ресурсах, которые она способна дать. Даже инфузория туфелька не может существовать в полном вакууме, а что уж говорить об организмах сложных, многоклеточных, и разумных, по крайней мере, по собственному мнению.

Первобытный хомо сапиенс был частью природы. По большому счету он оставался животным, даром, что шерсть, зубы и когти его от поколения к поколению делались все более символическими. Никакой не царь, даже не наследный принц природы — просто один из биологических видов, употребляющий в пищу другие виды, а иными видами и употребляемый. Влияние первобытного человека на природу ограничивалось чисто биологическими потребностями и возможностями, а незыблемый (до поры, до времени) закон естественного отбора сдерживал и то, и другое. Ресурсы? Что человеку, что зверю, что растению для жизни необходим всего один ресурс — пища, то есть достаточное и доступное количество особей более слабых видов. Что еще? Пещеры — щедрые дары природы; камни, палки и прутья для шалашей — вообще не дары, а мусор природы, отходы биологического цикла.

Все изменилось… не от цивилизации, нет. Появление сельского хозяйства изменило отношения человек-природа, все же признаки цивилизации (разделение труда, города, государства) обязаны своим появлением именно сельскому хозяйству. Человек аграрной цивилизации уже мог, хоть и ограниченно, приспосабливать окружающую природу под себя. Ресурсов ему требовалось уже больше и поразнообразнее, однако, что принципиально, среди них не было невозобновляемых ресурсов.

Древесина для строительства? Лес рубишь — он снова растет. Камень для крепостных стен? Можно разобрать крепость менее удачливых соседей. Металл для оружия и орудий труда? Все развивающаяся металлургия позволяет перековать первое во второе и наоборот, а успешные войны пополняли запасы потенциальных кандидатов на переплавку.

Ситуация кардинально изменилась, когда на смену аграрной цивилизации пришла индустриальная. Ее правильно отсчитывать с девятнадцатого века от Рождества Христова. Мануфактуры-мельницы, банки-ломбарды, цеха-гильдии и прочие ростки капиталистических отношений, зародившиеся еще в Средние Века — не в счет. Тогда большая часть человечества продолжала жить за счет возобновляемых ресурсов и ручного труда. Индустриальной же цивилизация стала, когда в ее рацион прочно вошли ресурсы невозобновляемые, исчерпаемые — углеводороды.

Углеводородное топливо, как источник, да что там, кладезь энергии, давало сто очков вперед тягловой силе, ветер же и падающая вода могли быть использованы ограниченно. Топливо породило первые машины — средства частичной экономии человеческих усилий, которые можно было направить в другие русла. Машины позволили увеличить производство чего угодно — хоть пищи, хоть одежды, хоть других машин, и даже того, что раньше было просто недоступно. И производство росло — в геометрической прогрессии, опережая и рост человеческого населения, и его естественные потребности.

Господствовавшая в тот период формула «Цель производства — прибыль» привело к разделению человечества на две очень неравные части: большинство, которое потребляет материальные блага, и меньшинство, жизненно заинтересованное в производстве материальных благ и получении от него прибыли. Для обеспечения своих интересов, это меньшинство, довольно влиятельное, пошло на достаточно грубую ломку психологии своих собратьев по биологическому виду. Им была навязана идея все возрастающего материального потребления, как высшая ценность и даже самоцель.

Складывалась парадоксальная ситуация: потребление год от года росло, требовало все большего роста производства, а зиждилось это самое производство на ограниченных ресурсах. Эти ресурсы, вначале казавшиеся почти бесконечными, рано или поздно должны были закончиться.

Кроме того, возможности для влияния человека на природу, и само это влияние становилось все большим, и, как ни странно, все менее желательным для самого человека, ставшего если и царем природы, то жестоким тираном и самодуром. Планета засорялась вторичными продуктами — жизнедеятельности человека вообще и реакций сгорания углеводородного топлива в частности. Многие из этих продуктов оказались опасными для всего живого. Результат — естественная природная среда на Земле оказалась подорвана и была обречена на медленную мучительную агонию.

Естественным решением для двух этих задач, нехватки ресурсов и непригодности планеты для жизни, могло быть расширение среды обитания человечества, за счет освоения других планет Солнечной системы… для начала. Но это решение требовало технологического прорыва, по сложности сопоставимого с изобретением сельского хозяйства или индустриализацией. Возможностей же для этого прорыва практически не было.

Двадцатый век растранжирил значительную часть ресурсов планеты на бессмысленные дорогостоящие конфликты и такие же социальные прожекты под все тем же порочным лозунгом «потребление ради потребления». Двадцать первый век, ознаменовавшийся целым букетом катаклизмов, подвел черту под индустриальным этапом развития человеческой цивилизации. В наиболее технически развитых регионах мира Человек Разумный превратился большей частью в Человека Потребляющего, который оказался неспособен ни на адекватное противодействие возникшим проблемам, ни на изменение себя, своих привычек и ценностей. Разрушение привычного жизненного уклада вызвало у него лишь панику, местами переходящую в психоз. Ситуацию подогревала и так называемая «информационная революция», выразившаяся в неконтролируемом лавинообразном увеличении количества доступной населению информации в ущерб ее качеству. Итогом этих двух параллельных процессов стала полная жизненная дезориентация сотен миллионов человек, в первую очередь, жителей гигантских мегаполисов.

В других регионах, в свое время было искусственно отчужденных от достижений индустриальной цивилизации, и игравших роль поставщиков сырья и дешевой рабочей силы, тем временем назревала взрывоопасная ситуация. Зажатое в тиски нищеты, большей частью неграмотное население, утратившее традиционные ценности по вине сытых развитых «партнеров», приобщалось к технологическим достижениям посредством банального импорта, подконтрольного местным силовым и криминальным структурам, подчиненного их интересам. Такая «модернизация» проходила крайне однобоко, новая техника не способствовала ни изменению образа жизни, ни индустриализации. Ее результатом стало получение в руки по большому счету дикарей современного оружия, в том числе и массового. Не понадобилось много времени на поиск объектов для его применения — ими стали вчерашние «старшие братья», этим оружием снабдившие, а по факту оказавшиеся банальными грабителями под прикрытием красивой болтовни.

Разумеется, вчерашним кочевникам, охотникам на слонов, или крестьянам с мотыгами, только-только пересевшим за танки и самолеты не первой свежести, было далеко до профессиональных армий индустриальной цивилизации, однако следует сделать одно уточнение. Профессиональные военные защищали по большому счету верхушку своего общества и пресытившее ее богатство. Как и положено нормальным, цивилизованным людям, они старались не рисковать своей жизнью. Варвары же сражались за каждую пядь родной земли, за себя и своих близких. Среди них было немало людей, которым вовсе нечего было терять, и они были готовы погибнуть сами, лишь бы забрать следом как можно большее количество врагов.

Нет, Третьей Мировой Войны, которой долго и бесплодно пугали человечество политологи, так и не состоялось. Просто ни развитые страны, ни их дикие противники не были способны к совместным действиям. Напротив, именно соседи, находящиеся, как правило, на одном уровне развития, были в наибольшей степени склонны к бессмысленной грызне из-за остатков ресурсного пирога. Не доводя дела до прямых боевых столкновений, развитые страны давили друг на дружку санкциями, осуществляли диверсионную деятельность, и, конечно же, бряцали оружием, благо к середине века появились новые его виды — гравитационное, электромагнитное, кибернетическое. Что до варваров, то междоусобицы для них были делом традиционным, и, что греха таить, прибыльным. Поводов для очередной стычки хватало — тут и племенная принадлежность, и религия, и политическое соперничество, а ушлые торговцы оружием оказывались тут как тут, готовые погреть руки на чужой беде. Так что двадцать первый век стал веком множества затяжных локальных конфликтов, по суммарным потерям и разрушительности переплевывающим обе Мировые Войны. Из-за дефицита достоверной информации рассказать подробно обо всех событиях того времени не представляется возможным. По той же причине двадцать первый век назван Новым Темным Веком, по аналогии с Темными Веками между античным и средневековым периодом мировой истории.

Но ни экономические кризисы, ни подорванная экология, ни гонка вооружений не могли сдержать прогресс науки и техники. Ученые видели, что цивилизация катится под гору, и не «благодаря», а «вопреки» искали спасение. И нашли — пусть далеко не там, где ожидали.

Традиционная идея космической экспансии была вытеснена другой, более осуществимой и менее рискованной. Речь шла о перестройке образа жизни людей, об окончательном разрыве их связи с природой. На смену естественной природной среде обитания должна была прийти искусственная среда или техносфера, а сама цивилизация, призванная сменить индустриальную, была названа синтетической.

Синтезировать теоретически, а теперь, и практически, можно все — пищу, одежду, воздух и воду. Хватило бы энергии, которая по Эйнштейну пропорциональна массе вещества. А уж энергии должно было хватить, ведь ее предполагалось брать из почти неисчерпаемых источников. Солнце, ветер, тепло недр земли, в меньшей степени — ядерные реакции инертных газов. Но главной проблемой, которую должна была решить синтетическая цивилизация, была энтропия. Отходы жизнедеятельности человечества, превратившие планету в помойку, отныне должны были превратиться в сырье для вторичной переработки, а также в дополнительный источник энергии.

Первые жилые единицы или модули искусственной среды были созданы в начале двадцать второго века и представляли собой почти автономные образования, где небольшие группы людей могли жить, практически ни о чем не заботясь. Все операции по жизнеобеспечению были автоматизированы, а конструкция модуля была настолько прочной, что выдерживала прямой удар тяжелой артиллерии. Конечно, локальный гравитационный коллапс мог бы стереть модуль с лица земли, да только использовать подобное супероружие к тому времени уже было слишком затратно.

Да, модули могли стать спасением, светом в конце туннеля для измученного и порядком сократившегося за предыдущий век человечества, но приняты были неоднозначно. По мнению значительной его части, именно научно-технический прогресс стал причиной всех мировых проблем, а искусственная среда — лишь очередное опасное изобретение, которое, решая одни проблемы, порождает другие. В противовес прогрессу эти люди выступали за «гармоничное сосуществование с природой», по образу жизни тяготея к доиндустриальному, а в отдельных случаях, и первобытному этапу развития. Причем, как ни странно, среди противников технического прогресса встречались не только представители отсталых народов, но и потомки создателей и адептов индустриальной цивилизации. Оказалось, что новый уклад жизни подходит лишь тем людям, кто, во-первых не представляет себе жизни без облегчающей эту самую жизнь техники, а во-вторых, достаточно образован, чтобы не идеализировать «старые добрые времена» с такими их прелестями, как ручной труд, печное отопление и дощатые сортиры. Другими словами, искусственная среда могла быть привлекательной только и исключительно для представителей «белых воротничков» (и то не для всех), а также части элиты.

Некогда единый вид хомо сапиенс разделился на две линии — синтетическую и натуралистическую. Представителей последней называют «технофобами», от двух слов, «техника» и «фобия» (боязнь). Несмотря на взаимную неприязнь этих двух линий, нельзя не признать: без модулей, переработавших промышленные отходы и практически очистивших планету, жизнь «в гармонии с природой» была бы невозможна. За неимением вышеуказанной природы.

Другая точка пересечения этих двух линий — отказ от порожденных прежней цивилизацией общественных отношений. Разделению труда и товарно-денежным отношениям больше не было места. В искусственной среде все материальное производство осуществляется автоматически, без участия человека. В общинах же технофобов каждый индивид обслуживает себя сам, питается тем, что вырастил на земле и живет в доме, построенном своими руками. Взаимопомощь не исключается, но она ограничена преимущественно рамками общины.

Следом за товарно-денежными отношениями ушли понятия государства и права. В немалой степени этому поспособствовали потрясения двадцать первого века, ответственность за которые не без оснований была возложена на власть предержащих. Самодостаточность и немногочисленность населения каждой общины, хоть технофобов, хоть синтетиков, позволяла упорядочить жизнь в ней благодаря одним лишь неписаным правилам, в частности простой истине: «где живу — не гажу, где гажу — не живу». Условие стабильности (внешнее напряжение превышает внутреннее) привело к тенденции взаимной обособленности общин и оставило в прошлом еще одно достижение цивилизации. Города оказались брошенными за ненадобностью, превращались в руины, и, отчасти, заселялись представителями расы суперсолдат, которая была выведена в двадцать первом веке одной из сверхдержав, а ныне предоставлена сама себе.

В целом же разделение человечества благотворно сказалось и на самом человечестве (поскольку сняло большинство социальных проблем), и на планете в целом. Техногенная нагрузка на природную среду снизилась до минимума, следом начала сокращаться и популяционная нагрузка. Среди технофобов это, последнее, было обусловлено тяжелым трудом, недоступностью медицинской помощи, а также несоблюдением норм гигиены. К тому же собранного урожая не всем и не всегда хватало, чтобы прокормиться. Смертность возросла примерно на порядок, между общинами вспыхнула серия конфликтов, правда, кратковременных. В полном соответствии с законом естественного отбора, выжило наиболее приспособленное меньшинство. Те, кому хватало сил и трудолюбия произвести достаточно пищи и отбиться от посягательств менее успешных соседей.

Не все было гладко и среди тех, кто выбрал искусственную среду. Уже на третьем поколении (примерно конец двадцать второго — начало двадцать третьего века) эпидемия техногенных катастроф вывела из строя около шестидесяти процентов модулей, обрекая их обитателей на вымирание. Оказалось, что ни одна, даже самая совершенная и самоуправляющаяся, техника не гарантирует безаварийное функционирование. В ответ, пусть и не сразу, из относительно однородного общества искусственной среды выделилась новая социальная группа, представителей которой прозвали мастерами. Они получили право, а, вернее, обязанность в случае необходимости вмешиваться в ход работы устройств модуля для предотвращения выхода его из строя.

* * *

Уф! Я стаскивал сенсоры со, свежевыбритой и опухшей от новых сведений, головы. Первое, вводное занятие было закончено. Кстати, я понял, причину отсутствия волос на головах мастеров. Это не какая-то пакостная мутация, и уж точно не сектантский атрибут (как у кришнаитов). Просто волосы являются дополнительным препятствием для контакта сенсоров с головным мозгом. А без подключения своей головы к техническим устройствам через эти дурацкие проводки нечего и думать об управлении вышеназванными техническими устройствами. Мыши-клавиатуры, микрофоны, рычажки-кнопочки и прочие устройства-посредники давно ушли в прошлое. А вот провода, при всем своем неудобстве, стоят насмерть. И я даже догадываюсь, почему.

Беспроводные устройства, все эти пульты и мобильные телефоны — по большому счету те же посредники, не отличающиеся принципиально от банальной клавиатуры. При их использовании нужно «работать руками», чего ужасно не любят «белые воротнички» (они же «офисный планктон»), которые, если верить только что прослушанному мной краткому курсу истории, и стали социальной основой этой цивилизации. В этих условиях единственной реальной альтернативой проводкам становится вживление беспроводного передатчика непосредственно в мозг. На это, как я понял, мои потомки так и не решились.

Есть, конечно, исключение, или, точнее, переходная модель. Шлем бойца — это и энное количество крошечных устройств, и сплошной (на всю внутреннюю поверхность контакта с головой) сенсор, и беспроводной передатчик для связи с базой.

Но никаких устройств внутри себя! Биологические человек (мутанты не в счет), как я понял, остался прежним. Мои современники, представлявшие себе человека далекого будущего этаким киборгом, наполовину и больше состоящим из электронных протезов, были бы очень разочарованы.

Вопросы, вопросы, вопросы! Глупо было думать, что с увеличением моих знаний о человечестве трехтысячного года, вопросов будет меньше… То ли Платон, то ли Аристотель, в ответ на высказанную одним своим учеником зависть к его знаниям, нарисовал два круга, один большой, другой маленький. Да, внутри большого круга места больше, но, во-первых, по сравнению с окружающим его пространством эта разница почти незаметна, а во-вторых, больше становится и граница круга — то есть рубеж между знанием и незнанием, неудовлетворенный интерес, или, проще говоря, вопрос. И сказал он ученику что-то вроде: «я знаю больше тебя, но и не знаю я из-за этого тоже больше». В этом контексте Платону (или Аристотелю) вторит некий бандит, чье имя и происхождение история не сохранила.

«Меньше знаешь — крепче спишь». А попадавшиеся мне на жизненном пути люди, спокойные и уверенные в том, что «все знают», а вернее, не имеют проблемы незнания, люди, которые не мучаются от километровой очереди вопросов, что ожидают решения — все они оказывались далеко не Эйнштейнами, Платонами, или Аристотелями.

Я, хоть и не Платон, а вопросов у меня хватает. Например, из «краткого курса» истории мастеров совершенно не понятно, как человечество докатилось до такой жизни. Я говорю об играх-«стрелялках» с живыми мишенями и бессмертием в активе. Ну и таким следствием из бессмертия, как размежевание между полами. История ведь заканчивается двадцать третьим веком, эпидемией техногенных катастроф и появлением мастеров как профессии. С тех пор прошло почти восемь столетий — нехилый промежуток времени, даже по историческим меркам. И что?

А ничего. Во всяком случае, даже приблизительных сведений о переходном периоде между эпохой первых модулей и нынешним положением дел мне на этом ознакомительном курсе сообщено не было. Причины? Ну, на недостаток информации, характерный для периодов смуты, жаловаться в данном случае грешно. Катаклизмы не действуют так избирательно, чтобы «зачистить» одну, конкретную эпоху, это я говорю как гражданин страны, этих катаклизмов пережившей — воз и тележку. Взять тех же большевиков, которые поступили с точностью до наоборот: выпячивая события семнадцатого года и последующих лет, историю дореволюционной России, напротив, кастрировали. А здесь… Даже о «темном» двадцать первом веке с его «недостатком достоверной информации» известно больше, чем о периоде после появления мастеров. Представьте себе советский учебник отечественной истории, где эта самая история ярко и подробно раскрыта вплоть до Великого Октября, а опосля — ограничиваемся общими фразами. Ни тебе первых пятилеток, ни подвигов Великой Отечественной. Хорошо, если автора такого «учебника» просто отчихвостят в высоких кабинетах.

Можно, конечно, предположить, что до современного периода, где я и нахожусь, на этом (все-таки первом) занятии просто не дошло. Как говорится, все по порядку. Но вопросы все равно остаются. Например, откуда мастера знают о рефрижераторе для клиентов «Фростмэна»? И почему называют его «Пантеоном»? И, конечно же, как этот самый Пантеон умудрился простоять черт знает сколько, не приходя, в отличие от самого города, в негодность?

Вопросы, вопросы. Я надеялся получить ответы на них позже. А пока (эта привычка осталась со студенческих лет), мой организм, получив изрядную пищу для ума, возжелал насытиться сам. И, дабы удовлетворить эту его потребность, я отправился в столовую базы.

Отстояв очередь, поймав пару удивленных взглядов бывших сослуживцев (наверное, не ожидали, что технофоб станет мастером), я получил положенную порцию ставшей уже привычной полужидкой массы и устроился за свободным столиком.

— Админ? — это Гриша Весельчак, который словно специально дожидался, когда я выберу столик, — ах, простите, теперь вы мастер Владимир. Вас ведь теперь на «вы» надо называть? Разрешите присесть, мастер Владимир?

Он был весел и взволнован, глаза блестели. Присесть захотел? А присядь-ка раз сто для начала.

— Ладно, — это я уже вслух ответил, — разрешаю.

— Спасибо, — Весельчак плюхнулся за столик, не ставя, а почти роняя «корыто» с едой, — какими судьбами у нас? В смысле, в столовой?

— Кушать захотелось, — просто ответил я, — электронными импульсами ведь сыт не будешь. А как у вас дела? Первый день противостояния?

— Ну, парочку Львов наша группа сделала, — похвастался Гриша осклабляясь. Видимо, обратился к его любимой теме, — причем одного из них — лично я. Еще одного ранил, но он, гад, удрать успел.

— А с нашей стороны? — деликатно поинтересовался я.

— Бархат, — Весельчак вздохнул, — артиллерия наша. Таких как он стараются нейтрализовать в первую очередь. В общем-то, Белые Львы правильно действовали, один человек с таким орудием при удачном попадании с полдесятка бойцов… к мастерам отправит. Да и ты…

— Что — «я»?

— Командир сказал, что наша группа понесла большие потери, лишившись Бархата и тебя… вас. Стоило ли уходить, Админ?

— Извините, — как можно дипломатичнее начал объяснять я, — не могу. В мутанта стрелять — еще куда ни шло, но в человека, такого же как я… Слушай, так вы же можете запустить танк, я его как раз починил. За день с Белыми Львами покончите.

— Неплохо, конечно, — молвил Гриша, — да только командор запретил его использовать. Запретил — и все тут.

Разделавшись со своей порцией, я вернулся в модуль мастеров, где меня нашел Роберт, мой… не учитель, а что-то вроде патрона. В его задачу входило введение меня в курс дела, помощь в освоении.

— Куда-то отлучались, Владимир? — спросил он строго.

— Угу, — ответил я, — в столовую. Пожрать захотелось.

— Значит, «пожрать». Тогда, Владимир, напоминаю… а может, сообщаю вам следующее. Во-первых, мы, мастера, покидаем свой модуль только по приказу командора. А то, знаете, вдруг какая-нибудь авария, а мастера все разбежались. Конец базе и всем ее обитателям. Это во-первых, уяснили?

— Уяснил. А во-вторых? — без тени энтузиазма в голосе спросил я.

— Во-вторых, что следует из вышесказанного правила, мастера питаются не в столовой для бойцов. В нашем модуле есть автономный буфет. Пройдемте, познакомитесь.

Модуль мастеров у меня лично с первого дня ассоциировался с Домом Юного Техника. Всюду какие-то экранчики, провода сенсоров и автоматические манипуляторы; незнакомые мне устройства, некоторые из которых довольно шустро носились по полу, стенам и потолку. О том, что в такой обстановке может обретаться буфет или еще что-нибудь, необходимое для улучшения человеческого быта, мне бы даже в голову не пришло.

Однако буфет был — в самом дальнем закутке модуля. И никакая-то там кондово-казенная столовка для бойцов, а вполне комфортное место для отдыха. Прямо из стен лился мягкий приятный свет и такой же звук. Оба они, кажется, успокаивали нервы. Вдоль стен были выставлены мягкие диванчики, отчасти занятые другими мастерами. Стоило нам с Робертом сесть на один из них, как прямо из пола перед нами вырос небольшой столик.

— Век живи — век учись, как говорили в ваше время, — с усмешкой в голосе произнес Роберт, — вот и у вас, Владимир, есть еще одна возможность кое-чему подучиться. Положите ладони на стол, вот так. А теперь вообразите блюдо, которое вы бы хотели отведать.

— Я вообще-то уже есть не хочу, — возразил я, — пообедал в столовой.

— Рад за вас. Ну ничего, я сам с удовольствием его попробую. Доверюсь вашему вкусу.

Столешница, судя по всему, оказалась одним сплошным сенсором. Хорошо, хоть фейсом об тейбл не пришлось прикладываться. С одной стороны, какая вроде бы разница, ведь в организме все взаимосвязано. Но, видимо, через голову чаще всего передавать сигналы надежнее, а через руки, в данном конкретном случае — удобнее. Ну или, может это устройство улавливает не столько мыслительные, сколько эмоциональные импульсы. Так или иначе, прикоснувшись тыльной стороной ладони к столешнице я, помимо своей воли и с нехарактерной для человеческого мозга, скоростью начал перебирать все блюда, что были мной съедены с самого рождения. Но вот ярко — достаточно ярко и натуралистично мне удалось вспомнить и представить себе лишь запеченную на углях картошку. Это, если мне не изменяет память, мы в шестом классе ходили в поход. Одно из моих самых приятных воспоминаний детства.

Прошло, наверное, меньше минуты, прежде чем с потолка, на маленькой платформе, спустилась тарелка с запеченными картофелинами. И не корыто, а нормальная, круглая, хоть и из незнакомого мне материала, тарелка, снабженная ножом и вилкой, кстати говоря. Запах ударил мне в ноздри, вызывая слюноотделение, а также приступ запоздалого недовольства. Как у человека, бредущего вдоль улицы и обгоняемого почти пустым автобусом.

— Откуда это?! — вскричал я, тыча пальцем в тарелку.

— Оттуда, откуда и питательная биомасса для бойцов, — спокойно ответил Роберт, — синтезировано специальными устройствами…

— Да не в том дело, — от такого ответа мое негодование только возросло, — почему, мать вашу синтетическую, я и прочие бойцы, жрали безвкусную гадость, если синтезировать можно любое блюдо?

— Теоретически, — поправил меня Роберт, — теоретически — можно. Но на практике есть целый ряд нюансов. Например, человек, не пробовавший и даже не видевший ничего кроме пищевой синтетической органики, в принципе не способен вообразить даже… это.

— Картошка, — уточнил я, — это называется печеная картошка. Вы радуйтесь, что я гамбургер не вообразил.

— Радуюсь, хоть и не знаю, что это такое. Понимаете, то, что едят бойцы… вам известна опция «по умолчанию»? Хорошо. Так вот, по умолчанию, для тех, кто неспособен вообразить себе какое-то конкретное блюдо, в синтезирующие устройства заложена эта, специально спроектированная питательная смесь, содержащая оптимальный набор необходимых организму веществ. Если бы не банки данных, к которым мы имеем доступ, и, конечно же, не память выходцев из прошлого, нас бы тоже кормили этой смесью. А теперь, с вашего позволения, Владимир, учитывая, что вы уже сыты…

— Нет, — вырвалось у меня. Я уже говорил, как на меня подействовал запах и вид настоящей еды. Так вот, назло всем диетологам, невзирая на уже вечернее время суток, мне ужасно не хотелось отдавать картошку Роберту.

— Что — нет? — решил уточнить патрон.

— Сам съем, — я пододвинул тарелку к себе, — хотите — сами что-нибудь вообразите.

— Грубовато для новичка, — констатировал Роберт, — но, к вашему счастью, я во-первых терпим, а во-вторых, не злопамятный. Будь на моем месте, скажем, Эдгар, он бы воспринял это как нарушение дисциплины. Или Шимон… вас бы ждало задание вне очереди.

Отвечать ему мне не хотелось. Когда я ем — сами понимаете. Тем более, мастер и себя не обидел, вообразив несколько пирожков.

— Хорошо быть мастером, — бросил я провокационную фразу, покончив с ужином, — кормежка нормальная, информация… другим недоступная.

— Ну, насчет информации скажу, что другим она просто ни к чему, — последовал незамедлительный ответ Роберта, — сами посудите, кому, и, главное, для чего она может быть нужна? Дело бойцов — сражаться, про мутантов и технофобов я вообще молчу, им не до просвещения. Выжить бы.

— А нормальная еда вместо корыта с питательной смесью — она тоже «ни к чему»? Просто, я подумал, что можно данные о каждом блюде тоже занести в банк данных, что бойцам не пришлось самим ничего себе представлять.

— Первая мысль была более правильной, — вальяжно ответствовал мастер, — по большому счету, бойцам кулинарное разнообразие не только без надобности — оно может даже навредить. В некотором смысле. Не понимаете, Владимир? Задачи, которые выполняют боевые кланы — коллективные, в отличие от наших. Знаете, что такое «коллектив», Владимир?

Я кивнул. У меня это слово ассоциировалось с коллегами по работе и двумя, как у триггера, основными состояниями нашего взаимодействия: трудовым, и (что чаще) неформальным. Под последним понималось: перемывание косточек всем, от непосредственного начальства до членов правительства, в ближайшей курилке; попойки по случаю какого-либо государственного или профессионального праздника; кофе или чаепитие по обычным дням. Но что имел в виду Роберт своим вопросом, я так и не понял. А тот продолжал с важным видом:

— Собрать энное количество людей в одном месте и поставить перед ними общую задачу — не значит сделать их коллективом. Даже если они будут жить под одной крышей, это дела не меняет. Коллектив — это когда у людей становится как можно больше общего. Или как можно меньше различий.

Против этого тезиса я не возражал. Вспомнилась школа с ее пестрым составом учащихся. Тут и октябрята-пионеры, и новомодные панки-металлисты, и «ботаники», и шпана-гопота. А еще — дети из «культурной» (в смысле привилегированной) семьи, чада первых бизнесменов («кооператоров»), отпрыски членов какой-нибудь «бригады» (отнюдь не строительной). А рядом — ребята из простых, рабоче-крестьянских семей… Такое сборище (иначе не скажешь) назвать «коллективом» мог лишь наивный кретин с садомазохистскими наклонностями, и общая задача под названием «учеба» действительно дела не меняла.

Зато как грамотно все поставлено на базе! Почему я сразу этого не заметил? Один-единственный фактор различия — количество очков опыта и доступный благодаря этому арсенал. Зато во всем остальном (одежде, питании, условиях проживания, досуге) царит полное однообразие, достигнутое простым и очевидным способом. Устранением принципиальной возможности выбора. Не сомневаюсь, что, если бы помимо пресловутой «камеры удовольствий» на базе имелась какая-нибудь «комната страха», личный состав примерно поровну разделился бы на любителей «комнаты» и любителей «камеры» с неизбежными спорами в плоскости «это лучше» и «это отстой». Не способствует, знаете ли, сплочению. Я уже молчу об очереди в столовку — это конвейер, по определению рассчитанный на единообразие. Если же каждый будет по пять минут мяться перед распределительным аппаратом, не в силах определиться в своих гастрономических предпочтениях… вы представляете реакцию остальных?

С человеком моего времени, Человеком Потребляющим, такое конечно, не прокатило бы. Вот только фанатики потребления не имели шанса пережить двадцать первый век с его катаклизмами. Да что там — я сам сильно сомневаюсь в своих возможностях выжить в той апокалипсической атмосфере. Одни выпуски новостей, в которые я пялился вплоть до похода в «Фростмэн», чего стоят. Вспомнил и содрогнулся.

Вот только разглагольствования Роберта принять я тоже не могу — не на уровне логики, где все понятно и верно. На уровне эмоций. Словно увидел кучу дерьма, которое при всей своей безвредности (и даже определенной полезности) вызывает лишь отвращение. Такое же отношение у меня и к отсутствию права выбора, какими бы красивыми словами не прикрываемому. Инстинкт, выработанный еще в детстве, с попытки повязать мне на шею кумачовую удавку или с отцовского предложения после школы «пойти на завод», невзирая на проснувшийся уже тогда интерес к компьютерам.

Кроме того, под черепной коробкой начал зарождаться очередной стереотип, которому я безуспешно противостоял, обжегшись некогда на молоке и теперь, с упорством, достойным лучшего применения, дуя на воду.

Если называть вещи своими именами, то общество будущего больше не выглядело ни боевой вольницей а ля Запорожская сечь, ни даже высокотехнологичным детским садом. Я увидел ни больше, ни меньше привилегированную прослойку общества (элиту, номенкулатуру, аристократию), пользующуюся всеми благами цивилизации и подавляющее большинство, которому эти самые блага недоступны — полностью или частично. Зачем? А затем, чтобы, по сути дела, сохранить статус-кво. Бойцы стреляют в мутантов или друг в дружку, мутанты служат своего рода всеобщим «пугалом», а технофобы шарахаются от достижений цивилизации как черт от ладана. Система. Роли как в театре — расписаны, а один из сценаристов-режиссеров сидит сейчас рядом со мной, доедая синтетические пирожки. Первый же день, когда бойцы сложат оружие да начнут брататься с мутантами, а технофобы осознают пользу хотя бы электричества, будет первым днем конца существующего порядка вещей. И все эти «народные массы», обретя новое качество, захотят либо подняться до уровня мастеров, либо (что более вероятно) опустить их до своего уровня. Или еще ниже, как подобает «обслуживающему персоналу». Так или иначе, с привилегированным статусом мастерам придется распрощаться. Оно им надо?

Скрытность же мастеров относительно переломного этапа своей истории в этом контексте приобретает совсем уж конспирологический окрас. Что скрываем? Грязь? Кровь? И зачем держать в неведении своих же коллег?

Моя благоверная в подобные моменты неопределенности любила задавать «вопрос ребром», не особо беспокоясь о реакции собеседника. Еще ее жутко бесило отсутствие у меня подобной прямолинейности. Недостаток это или нет, но в данном конкретном случае я решил попробовать. В конце концов, не мутантам же меня скормят за неудобные вопросы.

— Скажите, Роберт, — обратился я к мастеру, который уже разделался с пирожками, — тот курс истории, что я прослушал сегодня, он весь?

— Не понимаю, — тот покосился на меня как на сморозившее глупость дитя.

— Последнее историческое событие, отраженное в нем — эпидемия техногенных катастроф. Начало двадцать третьего века. А что дальше? Как научились делать людей бессмертными? А как мужчины и женщины стали жить обособленно? А разделение на боевые кланы — сколько это длится? И война с мутантами? И бойцы — они что, родились в форме и с оружием в руках? Почему они не помнят своего детства? Ну и наконец, вы говорили о выходцах из прошлого, из Пантеона. Где они? Почему-то я на нашей базе никого из Пантеона не встретил.

Любой реакции я ждал, к любой был готов, кроме той, которая последовала за шквалом моих вопросов. Роберт улыбался — широко, искренне и снисходительно, всем своим видом показывая, как я его повеселил.

— Вам еще многому предстоит научиться, мастер Владимир, — произнес он, — вы в мастерах — без году неделю, и удивляетесь, почему вам не все понятно?

— Я бы сказал — скорее, мне все непонятно.

— Тогда наберитесь терпения, хотя бы выслушать мои ответы. Все по порядку. Курс истории — он действительно заканчивается эпидемией. Надеюсь вам не надо объяснять, что это событие является ключевым для нас, мастеров? Бессмертие, а, вернее, восстановление человеческого организма, основано на исследованиях, начатых еще в двадцать первом веке, но успеха… настоящего смогло достичь только с наступлением синтетической эпохи. Синтезирующим машинам все равно, что синтезировать — хоть картошку, хоть оружие, хоть человеческий организм. Было бы достаточно информации. Помните, вас облучили в первый день вашего пребывания на базе? Вопрос лишь в пересадке сознания и воспоминания погибшего человека во вновь созданное тело, но и это не представляет труда при нынешнем развитии кибернетики. Да будет вам известно, что шлем, который носит каждый боец, еще и записывает и передает в банк данных воспоминания того, кто его носит. И должен заметить, я не считаю эту технологию какой-то революционной. Революционным было изобретение самого принципа синтеза по кругу вещество — энергия — вещество. А возможность восстановления человеческого организма — лишь одно из следствий. И взаимная обособленность полов — тоже, по, наверно, понятной вам причине. Кстати, я и большинство нынешних мастеров были свидетелями и того и другого, поэтому и не видим смысла отражать их в курсе истории. К тому же мы, для продления жизни, используем не синтез, а специальные инъекции, ускоряющие регенерацию клеток. Вот это я понимаю, научно-технический прорыв. Что до восстановления… вы можете покопаться в архиве, там вполне могут находиться файлы на соответствующую тематику.

— А боевые кланы? Война с мутантами? — никак не мог угомониться я.

— Ответ тот же — можете поискать в банке данных. Но, как и в предыдущем случае, ничего интересного в этой теме не вижу. Не пытайтесь казаться глупее, чем вы есть, Владимир.

— Глупее?

— Ну да. Наверняка вы уже сами поняли, что это была форма социальной адаптации. Сперва стабилизация условий жизни, обретение уверенности в завтрашнем дне. Потом — поиск некогда утраченного смысла жизни. И, наконец, превращение средства в цель. Видимо, других вариантов не нашлось. Кстати, эти перестрелки не так уж бесполезны, как вам могло показаться. Если бы люди не били мутантов, эти плодовитые твари давно бы не оставили на планете свободного места. Что же касается отсутствия у бойцов воспоминаний детства… каков ваш эффективный возраст, Владимир?

— Какой-какой возраст?

— Эффективный. Без учета пребывания в Пантеоне.

— Тридцать… три года.

— Вот, даже на точной цифре споткнулись. А как у вас, при вашем ничтожном возрасте, с воспоминаниями детства? Все ли вы помните в деталях?

Я напряг мозг и с прискорбием вынужден был признаться, что детство, особенно первые годы своей жизни, я помню смутно. Несколько небольших островков — самые любимые подарки ко дню рождения, самые строгие наказания, разделенные океаном беспросветного тумана. Пришлось помотать головой, соглашаясь с Робертом.

— Вот! — произнес он торжествующе, — а что вы хотите от людей, живущих не по одной сотне лет? Те воспоминания просто погребены под толщей более поздних. К тому же, при записи возможны сбои, потеря части данных. Боец погиб, его восстановили, но память вернулась не полностью. Кое-что забылось, чего не жалко. А вот насчет того, что бойцы «родились в форме» вы не так уж и неправы. Ветераны кланов, включая командора, были рождены еще естественным путем. Более младшие… были восстановлены из генного материала некогда живших и умерших людей. Например, на этой базе служат два умерших и восстановленных родственника командора. О том, чтобы вернуть им всю память, и речи быть не могло. Что еще?

— По поводу выходцев из Пантеона.

— На нашей базе их двое — вы и Яков Розовский по прозвищу Голем. Он, кстати, бывший военный и стезя мастера его не привлекает. Но я имел в виду не нашу базу, не только ее. Не понимаете? Да, нам воспрещается покидать модуль, но для общения с коллегами из других кланов физический контакт вовсе не обязателен.

— Сеть? — предположил я, — И-мэйлы? Чаты?

— Сигнальные огни и почтовые голуби, — хмыкнул Роберт, — Коммутодром — слышали когда-нибудь?

— Кому-то дром, а кому-то не дром, — только и мог сказать я. Ох и дураком я в тот момент себя чувствовал, ох и дебилом! Каждый ответ на казавшийся таинственным и важным вопрос не только разрушал таинственность и от важности не оставлял камня на камне. С каждым ответом я все больше ощущал себя несмышленышем, допекающим взрослых вопросиками типа «почему трава зеленая?» или «почему вода мокрая?». Ощущение не из приятных, знаете ли.


Глава третья

Своды готического замка уходят высоко в темноту, куда не в силах достать ни скудный свет факелов, ни регулярные, но одиночные вспышки молний за окнами. Там, снаружи, бушевала непогода, а темные густые тучи хранили время суток как самую великую тайну.

У одного из факелов, отбрасывая длинные, тянущиеся по полу, тени стояли две человеческие фигуры — женская и мужская. Она была в пышном дорогом платье, прекрасна, стройна и увенчана копной пышных золотистых волос. Он был высок, широкоплеч и мужественен. Пламя факела отражалось от холодного металла его доспехов.

— Дорант, неужели нам и дальше суждено встречаться вот, в тайне от всех? — воскликнула она, ломая тонкие, белые, украшенные перстнями, пальцы.

— Увы, Дейремена, — он опустил глаза, — близкие не понимают нас. Мой меч… он рубил головы драконов и пробивал доспехи кровавых язычников, но косность и непонимание наших близких крепки — даже для него.

— Но почему, почему, Дорант? — в отчаянии воскликнула Дейремена, схватившись за голову.

— Я простой рыцарь. Ты — дочь короля. Я не ровня тебе, — голос Доранта, спокойный и ровный, звучал как эпитафия.

— Будь проклято мое происхожденье! — навзрыд вскричала Дейремена, падая на колени и простирая руки к небу, — давай, сбежим, мой рыцарь. Сбежим и не найдут нас… ненависть и предрассудки.

— Увы, не волен я бежать, ведь клятвой чести скован пуще ста цепей. Завтра в поход иду… твоим отцом призванный. Уйду, меч вражьей кровью окроплю… когда вернусь, вернусь иль нет — не знаю.

— О, небо! Ты жестоко! Но за что?! Хочу покончить я с собой! И пусть на муки вечные я обреку себя. Но ад — ничто, все муки — как блаженства рая в сравнении с одним лишь жизни днем… когда живешь и знаешь, что любовь твоя погибла. Но может…

— Что, любовь моя?

— Ребенок… Наше общее дитя… Пусть что-нибудь мне от тебя останется… Тогда, быть может легче будет пережить разлуку, чем просто помня о тебе, с ужасным словом «никогда» сплетя воспоминанья…

* * *

Сенсоры отлипали от моей головы неохотно, как пиявки в разгар трапезы. С меня хватит! Ситуация зашла слишком далеко. Так далеко, что, боюсь, Шекспир вертится в могиле со скоростью вертолетных лопастей.

Диарея, то есть, я хотел сказать, Дейремена из клана Железных Цветов, только на слух звучит чарующе прекрасно, романтично. И, разумеется, в соответствующих декорациях, создаваемых воображением пользователей Коммутодрома, подобно кулинарным шедеврам из синтетики.

Наверняка все эти «Железные Цветы» в жизни — стервозные, агрессивные «старые девы», что, в борьбе со своей потенциально бесконечной жизнью синтезируют себе детей (как на нашей базе — бойцов), нянчатся с ними. А Диарея эта, будучи мастером (мастерицей), по любому лишена какой-либо растительности на голове, зато одержима в этой связи жутким застарелым комплексом. «Копна пышных золотистых волос» — тому подтверждение.

Все остальное — не лучше. Начиная от замка, стены которого выглядят настолько монолитно, что могут быть сделаны из бетона или еще какого-нибудь искусственного материала, и кончая чудовищным гербом на стене. На гербе — жаба, открывающая зубастую и оттого несвойственную жабам пасть, и девиз «Gaudeamus igitur» внизу. Как говорили тысячу лет назад — «ни в тему». Да я и сам хорош — в доспехах, при мече, и выше себя настоящего примерно на голову. Имечко взял соответствующее, захотел подыграть, понадеявшись на нормальное общение. А что получилось в итоге?

Чушь, балаган, уровень провинциального ТЮЗа, давно распугавшего свои немногочисленные таланты нищенскими зарплатами. Хотя… нет, больше похоже на некоторые изделия Голливуда, отчаянно прикрываемые фиговым листком дорогих эффектов и декораций. Станиславский воскликнул бы «не верю!», стоило этой Диарее не то что заговорить, а просто открыть рот. Мольер бы от смеха нажил себе грыжу, а насчет Шекспира я уже говорил.

А ведь как я вначале увлекся! Этот Коммутодром показался мне вначале воплощенной мечтой половины компьютерщиков моего времени. И воплощенным страхом другой половины. Моделировалось и воспроизводилось все: не только картинки (правдоподобнее любой фотографии), не только звуки (что было с успехом освоено еще тысячу лет назад), но и все остальные чувства. Да что там — модуль мастеров, этот высокотехнологичный «городок в табакерке» мне кажется даже менее реалистичным, чем декорации наших с Диареей свиданий — при всей их аляповатости. Впрочем, это дела не меняет.

Познакомившись с Диареей, ах, простите, с Дейременой из клана Железных Цветов пару недель назад, я вначале счел все эти игры даже милыми. Да, да, меня порадовало, что среди мастеров нашлись люди, интересующиеся своим прошлым. Ну или, по крайней мере, знающие, что модули, мутанты и синтезирующие устройства были не всегда. Решил поиграть в то удивительно время, когда силами человека делалось все, включая других людей. Кстати, знания Дейремены об этом времени, хоть и поверхностны, зато разносторонни, что неплохо, учитывая, сколько лет с тех пор прошло. В конце концов, мои современники, в большинстве своем, разбирались в античности не лучше, опираясь в своих представлениях на фильмы, и не делая разницы между «Александром» и «Астериксом и Обеликсом».

Вначале я, от избытка наивности и под действием новых впечатлений, понадеялся, что Дейремена поможет мне прояснить тайну Пантеона, но куда там! Столетняя девочка увлеклась игрой в принцессу, что вряд ли принципиально отличается от возни в песочнице или отстрела мутантов. Ей может быть и интересно — а меня лишь утомляет. Когда ни встретишь ее на Коммутодроме — результат один: болтология на фоне средневекового замка, света факелов, герба с зубастой жабой и всегдашней грозой за окнами. Было терпимо, покуда дело не заходило дальше трепа «ни о чем», сдержанных объятий и поцелуев в щечку. Но последняя реплика, вернее, предложение — то был полный абзац. Ребенка ей видите ли захотелось! От возлюбленного рыцаря Доранта. А я в тот момент представил «прекрасную принцессу» вне Коммутодрома. Ощущение было, как если бы во время обеда смотреть телевизор и иметь несчастье лицезреть рекламу очередных подгузников — хоть дышащих, хоть слышащих, хоть самоходных.

Так что «финита ля комедия». Адьез, принцесса. Благородный рыцарь Дорант отправился в дальний поход, и, разумеется, пал под вражьей секирой. А прекрасная Дейремена осталась наедине со слезами и воспоминаниями, по крайней мере, до тех пор, пока папа-король не найдет ей достойное применение. Например, брак с королем дружественного государства — богатым, но старым, бесплодным и дышащим на ладан. После его смерти Дейремена, а, вернее, ее папочка станет единственным наследником обширных земель и туго набитой казны.

Конечно, я не вправе решать за Дейремену, тем более, в ее собственных фантазиях. Пусть будет у нее ребенок от Доранта, пусть он вырастет большим и сильным как папа, пусть отомстит деду-королю, что послал неугодного рыцаря на гибель, пусть сам займет престол и будет самым мудрым и справедливым правителем в истории. Пусть! Главное, без моего непосредственного участия.

А все-таки грустно получается. Если не сказать — хреново. Ореол элитарности, тем более, интеллектуальной элиты, над прослойкой мастеров таял как снег в апреле. Да, есть спецбуфет и кормежка гораздо лучше, чем у большинства. И даже отдельные, довольно комфортабельные, комнаты для каждого мастера. Их, по специальной команде, по мере надобности, прорывает в земле и конструирует сама база. Да, от мастеров вроде бы многое зависит, но…

Конечно, может быть мне и повезло, но за более чем две недели, что я являюсь мастером, мне так и не довелось исполнить служебные обязанности. Как и большинству коллег. На единственное задание от командора, повышение характеристик бронекостюмов бойцов, один мастер потратил меньше часа, однако доложил о выполнении на следующий день. Все же остальное время я и мои коллеги проводили в трех местах: буфете, комнатах для сна и Коммутодроме.

Так что вместо «интеллектуальной элиты будущего» вырисовывался образ профессиональных тунеядцев, прилагающих массу усилий, чтобы не работать. Таких, с позволения сказать, работников, хватало в мое время и в нашей фирме. Адепты «Одноклассников», «Аськи» и других прототипов Коммутодрома, они не знали большего страха, чем случайный визит начальства и большей обиды, чем очередной, заблокированный нашим братом-системщиком, «интересный» сайт. Самая заветная мечта таких людей — чтобы работа делалась сама собой, без усилий с их стороны. Представитель именно этой прослойки общества, напутствуя меня перед тысячелетней заморозкой, озвучил свой идеал светлого будущего. Странно, что я сразу не расслышал в фразе «техника работает и снабжает всем необходимым» другое: «хочу жить припеваючи и при этом ничего не делать». Если убрать красивые слова «технический прогресс» и «автоматизация», то ничем такой «идеал» не отличается от мечты моей дочки «вырасти, стать красивой, выйти замуж за олигарха». Или от стремления сразу после (а то и до) окончания ВУЗа найти непыльную, необременительную, зато высокооплачиваемую работу. И «прогресс» ни при чем — эти мечтатели ради прогресса лично не готовы ударить палец о палец. Для них прогресс и автоматизация — как какое-то явление природы, что происходит само по себе, помимо воли человека.

А когда на пережившее потрясения двадцать первого века человечество снизошло спасение в виде искусственной среды, кто встал в первых рядах его сторонников и поклонников? Да все они, если верить истории. «Белые воротнички», офисный планктон, мечтатели о светлом будущем, как о времени, когда не нужно будет работать, чтобы выжить. И именно на их ценностях взросло общество синтетической эры, и именно из людей, воспитанных на этих ценностях, через несколько поколений выделилась прослойка мастеров. Как обычно бывает, элита, порожденная обществом, не сильно от этого общества отличается; не стало исключением и общество великовозрастных детей, паразитирующих на достижениях технического прогресса, достижениях чьих угодно, только не своих.

Мне очень хотелось верить, что все вышесказанное — не более, чем очередной стереотип, карточный домик выстроенный как попало и на фундаменте из домыслов. Вот только почему этот домик стоит не хуже Великой Китайской Стены, а общение с другими мастерами до сих пор его даже не поколебало?

Попытки же расшевелить эту, как мне казалось, наиболее интеллектуальную часть общества, наталкивались на невинный и вполне правомерный вопрос «зачем?». Зачем, вместо того чтобы убивать время на Коммутодроме, заниматься преумножением каких-то там знаний? Создавать новые технологии? А зачем их создавать? Разве старые плохи? Еще были вопросы: «зачем повышать свой культурный уровень?», «зачем копаться в темном примитивном прошлом?», и, наконец, «зачем лететь в космос?».

На последнем остановлюсь поподробнее. Попытка похвастаться перед далекими потомками тем, что «мы в наше время по Луне ходили» не то чтобы не была воспринята ими. Скорее, воспринята она была не так, как я ожидал. Мастера, конечно, знали, что такое Луна, признавали они и тот факт, что полеты в космос давно в прошлом. Но из этого решительно ничего не следовало! Что полезного или, хотя бы интересного в том, чтобы «ходить по Луне», не говоря уже о далеких звездах, мастера не понимали.

Ресурсы? Но технологии синтеза давно сняли эту проблему. Место для жизни? Но население Земли по сравнению с моим временем сократилось настолько, что места хватает всем, более того, есть целые обширные регионы, не востребованные даже мутантами. Возможность размещать излишки населения, сочетая бессмертие с размножением? А какой смысл в этом сочетании? Нет, бессмертие — вещь, несомненно, хорошая, но размножение…

На этот счет Роберт ударился в некое подобие философии. Он начал растолковывать мне, желторотому, не прожившему даже ста лет, цыпленку, что в мое время человек, осознавая конечность своей жизни, пытался себя увековечить — как мог. Кто-то оставлял после себя великие открытия, кто-то пытался сотворить шедевр, а кто-то стремился обессмертить себя новым учением, став властителем дум для многих поколений. Кому же недоступно ни первое, ни второе, ни третье, оставляли после себя потомство. Даже не зная законов генетики, эти люди понимали, что ребенок, хоть что-то, но получит от них. Пусть даже только цвет волос или предрасположенность к алкоголю — все равно это лучше, чем исчезнуть полностью.

Сейчас же, говорил мастер, вернее уже достаточно давно, такой необходимости нет. Люди (технофобы и мутанты людьми не считаются) стали бессмертными, а оставлять после себя что-либо не только бессмысленно, а даже вредно. По большому счету это — излишки, мусор, энтропия, все то, от чего человечество было вынуждено отказаться на нынешнем витке цивилизации.

Так-то вот. Оказывается, моя родная, любимая, пусть и не любящая, дочка для Роберта и ему подобных равноценна выхлопным газам, радиоактивному выбросу или, как минимум, пластиковой бутылке, содержимое которое выпито, а сама емкость, за ненадобностью, брошена на газон. Жена, надо полагать, тогда вообще — разновидность вредного производства, почище Байкальского ЦБК. А уж какими «загрязнителями окружающей среды» были Пушкин и Леонардо Да Винчи, Кант и Лао-Цзы, Дарвин и Ньютон… Действительно, для людей, проводящих время в перестрелках, виртуальной болтовне или за утолением чисто физиологических потребностей эти (и многие другие, кого я не назвал) люди занимались совершенно бесполезными вещами, просто таки время теряли. Зачем? Ну зачем все это марание бумаги и умов смятенье? От этого ведь не будет больше кормежки (или, как принято говорить, ресурсов), от этого же мы не проживем дольше. Наоборот, кучу нервных клеток угробим, которые… сами понимаете. Бомж, помочившийся в лифте и гениальный художник, оставивший после себя целую галерею шедевров — для таких людей все едино. Нет, даже не так. Бомж будет менее вреден, чем художник, ибо то, что осталось от него количественно меньше.

Я много чего мог ответить Роберту, на его монолог, наполненный поистине пионерским апломбом и наивностью. Но, боюсь он, и коллеги его, просто меня бы не поняли. Метание бисера перед домашним скотом — неблагодарное, знаете ли занятие.

А то, чем занимаюсь я, занятие уже даже не благодарное — глупое в своей бессмысленности. Ну почему, после литров крови, что выпили из меня жена и начальство в последние дни перед заморозкой, после безработицы и очень близко маячившего призрака нищеты, после долгой и трудной адаптации в новой эпохе — почему я не могу расслабиться? Порадоваться, что нашел работу почти по специальности, сытое, спокойное и комфортное существование. Я же за этим отправился в будущее. Я же, на это надеясь, согласился себя заморозить и тем самым, сжечь мосты со своим неприветливым веком. Я был, по большому счету, морально готов, что после размораживания столкнусь не со светлым будущим, а с всеобщим пепелищем и гноищем. Но вот на то, что, получив желаемое, буду «качать права» и ломиться в чужой монастырь, размахивая своим уставом, я никак не рассчитывал.

Априори был уверен, что, при любом раскладе, люди трехтысячного года будут умнее моих современников. Примут меня, пусть скрепя сердце, накормят, обогреют, не обрекут на гибель, не пустят на изуверские опыты — и на том спасибо. О том, чтобы требовать от своих далеких потомков чего-то большего, я даже не задумывался. Так почему я не просто задумался — требую? Почему не наслаждаюсь жизнью мастера? Почему мне не дает покоя все окружающее — ни войнушки между кланами, ни мастера с их привилегиями и Коммутодромом, ни пресловутый Пантеон. Особенно, пресловутый Пантеон…

Это место стало важным в моих глазах по целому ряду причин. Дело не только в том, что Пантеон, он же Рефрижератор, стал своего рода воротами между моей родной эпохой и будущим, куда я иммигрировал. И даже не в том, что это здание, в отличие от остального города, содержалось в порядке и работоспособном состоянии. Просто само слово «Пантеон» засело в моей голове своим не вполне ясным значением.

Словечко древнегреческое. Кажется, имеющее отношение не то к религии, не то к мифологии. Увы и ах, греческая мифология, преподанная моему поколению школьников то ли в четвертом, то ли в пятом классе, что называется, галопом по Европам, практически не оставила следа в моей памяти. Что Зевс метал молнии — помню, что Геракл совершил двенадцать подвигов — помню. А вот что за подвиги он совершил — из головы вылетело, не говоря уже о красивом слове Пантеон, которое, кажется, даже и не влетало.

Первую мысль — порыться в архивах базы, я отмел. Не хотелось, как говорили тысячу лет назад, «спалиться». Ибо вслед за симпатией к своим «коллегам» быстро пришла антипатия, еще быстрее переросшая в недоверие и паранойю. Почему-то я увидел в этом Пантеоне какой-то секретный объект, место окутанное тайной, которую дозволено знать только посвященным. Кем дозволено — вопрос сто десятый, важно, что мастера явно не были расположены эту тайну открывать. И последствия моих попыток в открытую разгадать тайну Пантеона навряд ли могли быть приятными. Для меня.

Как известно, только нестандартные решения способны помочь в якобы безвыходной ситуации. В моем случае нестандартным выходом было бы обратиться к человеку, который должен худо-бедно ориентироваться в далеком прошлом. Здесь, в мире бойцов, мутантов, мастеров и технофобов, среди моих знакомых этому требованию удовлетворял лишь один человек. Вернее, одна.

Плевать на дурацкий спектакль, на ляпы и на то, что Дорант отправился класть голову к черту на кулички. Если эта Диарея не потеряла напрочь чувство реальности, она меня поймет. Посему я, на следующий день после своего ухода по-английски, скрепя сердце, вновь подключился к Коммутодрому.

* * *

Декорации, поражающие оригинальностью и новизной: комната замка с монолитными стенами, герб с зубастой жабой, нескончаемая гроза за окном. Ну почему нельзя хоть раз, чтобы светило солнце и пели птички? Нет, блин, пусть будет гроза, дабы подчеркнуть драматичность момента. Вернее, даже не момента, а моментов, счет которым уже перевалил за десяток.

Дейремена была на месте — в смысле, у одной из стен. Можно подумать она так и стояла, дожидаясь своего возлюбленного. Если посмотреть на нее критическим взглядом, не входя в образ Доранта, и если абстрагироваться от немодного уже в мое время пышного платья, то средневековая принцесса — не более чем увеличенная до размеров живого человека кукла Барби. Хм, странно, вроде бы во времена Шекспира были совершенно другие каноны красоты, а про средневековье и говорить нечего.

Я сознательно терзал свой мозг и свое сердце иронией, дабы не войти в образ, не увлечься глупой и бессмысленной игрой. Странно, что меня вообще увлек этот недоспектакль с Шекспировскими страстями и голливудским «всем остальным». Это меня-то, человека, который предпочитал театру DVD-диск с новым фильмом, и чей сценический опыт ограничивался несколькими номерами студенческой самодеятельности!

— О, Дорант! — встрепенувшись, воскликнула и бросилась ко мне Дейремена. Не надо так кричать — весь замок перебудишь.

Я отстранился при попытке обнять себя.

— Любимый, что случилось? Неужто твой поход закончился так быстро? Иль клятву ты предал, покинув стан и все — лишь чтоб увидеться со мной? Так почему…

— Молчи! Хватит! — я старался говорить как можно жестче, — я не рыцарь Дорант. И ни в каком походе я не был. Я мастер Владимир Марков из клана Черного Дракона.

Хватило даже не слова — мысли, чтобы мой помпезный вид, с доспехами и мечом, рассеялся как дым, оставив меня настоящего. Того, который на голову ниже своего средневекового альтер-эго. Не урод — но и не рыцарь с внешностью Брэда Питта.

— Цирк, вернее, театр уехал, — перефразировал я крылатое выражение, — лет восемьсот, наверное. Так почему ты… то есть, вы остались? У меня к вам, к той, кто вы на самом деле, серьезный разговор. Так что прекратите… прятаться.

— Что ж, раз вы настаиваете, — внезапно изменившимся тоном произнесла Дейремена и превратилась…нет, не в старуху с крючковатым носом и не в мартышку в очках. Передо мной была обычная, довольно приятной внешности, среднего роста и средних лет, женщина в таком же как у меня балахоне, разве что с эмблемой другого клана. Единственным серьезным изъяном ее облика была короткая, я бы даже сказал сверхкороткая, как у солдата-новобранца, стрижка.

— Вот и замечательно, — сказал я с одобрением, — кстати, Дейремена из клана Железных Цветов — это ваше настоящее имя?

— Не совсем, — ответила моя собеседница, — насчет Железных Цветов — правда, я там как и вы, мастер. А имя у меня попроще. Дарья.

— Тоже красивое имя, — сделал я совершенно искренний комплимент, — стоило ли менять?

— О вкусах не спорят, Владимир, — сухо ответила Дарья.

— Не спорят, так не спорят, — я развел руками, — так понимаю, насчет нескончаемой грозы за окном ответ будет аналогичным. Но, я надеюсь, вы объясните, зачем вообще понадобился этот маскарад? Почему мы не могли общаться как настоящие мы, а не Дорант с Диа… с Дейременой?

— Настоящие? — Дарья усмехнулась, — да откуда вы знаете, что здесь настоящее, а что нет? Вы уверены, что это — не настоящее? Не картонные декорации точно. Камень стен — холоден, огонь факелов — горяч, ветер за окном — свежий и резкий. Неужели комната в искусственной пещере, жизнь среди новых кроманьонцев и обслуживающей, вытирающей им сопли, техники — более реальны? Если да, то намного ли?

— Не знаю, — вздохнул я, пораженный ее монологом, столь неожиданным, сколь близким мне, — я ж, собственно, и собирался поговорить с вами… о кроманьонцах, о стенах… Короче, откуда вы знаете о замках, королях и рыцарях? И о пещерах с кроманьонцами?

— Как это — откуда? В школе нам рассказывали.

— Кому — вам? В какой такой школе? — не понимал я. Ну доходило до меня как до жирафа, что поделаешь?

— В общеобразовательной школе, — без тени смущения ответила Дарья, — может, вам еще номер назвать? И город?

— Номер? — повторил я, — город? Так вы…

— Я не абориген. Во всяком случае, родилась я не в лаборатории, не в модуле мастеров, а в обычном роддоме. И, как я понимаю, вы — тоже.

— М-да, — протянул я, — приятно встретить товарища по несчастью. Вас тоже заморозили? Можете не отвечать, вопрос риторический. Из какого вы времени, если не секрет?

— Двадцать первый век. Тридцатые годы. А вы?

— Примерно на тридцать лет раньше. Ни семьи… нормальной, ни работы, даром, что с высшим образованием. А тут как раз «Фростмэн» нарисовался, заморозим, говорят, хоть на тысячу лет. А вот у вас?… Ну, в смысле, что вас надоумило?

— Что-что — жизнь хреновая, — усмехнулась Дарья, — я ж актрисой хотела стать, да в ГИТИС четыре раза срезалась на экзаменах. Видимо, если твои родичи не хотя бы заслуженные артисты России, а у тебя самой нет московской прописки, делать там нечего. Только и оставалось, что Снегурочку изображать на Новый Год. А в остальное время? С голоду помирать? Если бы не Гурген… если бы он меня не трудоустроил…

— Трудоустроил? — мой рот помимо воли скривился в издевательской ухмылке по поводу этого, так называемого, «трудоустройства». Мол, приехала поступать и не поступила…

— Понимаю, что вы подумали, Владимир. И тысячу лет назад сняли бы вы мои отпечатки пальцев своей неприглядной физиономией. Но сейчас… Сейчас вам просто скажу — нет. Не угадали. В заведеньи Гургена я просто танцевала.

— С шестом? — хмыкнул я, — по-моему, хрен редьки не слаще.

— Может, вы и правы. В конце концов, с возрастом мы не становимся привлекательнее. Четыре года стажу — и гуд бай бэби. Я в Москве, одна, без денег и собственного жилья. В одиночку против десятимиллионного города. Сражение, проигранное до начала и сдача в плен… той же самой корпорации «Фростмэн».

— Корпорации? — переспросил я, вспомнив жалковатый, на уровне «малого бизнеса», какого-нибудь общества отсутствующей ответственности, офис «Фростмэна». Ишь, развернулись за тридцать лет — корпорация. Видать, прибыльный это бизнес, людей замораживать.

— Одной из крупнейших в мире, — ответила Дарья и продолжила, — куда там Майкрософту с Нанотехом! Рекламные ролики на каждом канале, да в каждую паузу. Щиты вдоль улиц. За всю Россию не скажу, но Москва буквально… завалена ими. Плюс — тема заморозки, которую то и дело перетирают на разных ток-шоу, связанные с этим скандалы, статьи в желтой прессе. Ну, знаете, какая-нибудь «звездная парочка» и один из супругов передает «Фростмэну» все совместно нажитое имущество. Другому… или другой, это, мягко говоря, не нравится.

А я слушал и удивлялся. Рекламные ролики! Щиты! Звездные клиенты! А в мое время — лишь убогий офис, да случайно услышанное на одном из каналов дешевенькое, текстовое объявление, рассчитанное на безработных лузеров. А через тридцать лет, глядишь ты — Майкрософт обставили! И какой-то новый Нанотех, судя по названию, занимающийся нанотехнологиями.

С другой стороны, что уж такого особенного? Тридцать лет — немалый срок для бизнеса. Очень даже немалый. Форду, вон, понадобилось два десятка лет, чтобы его сарай, оборудованный под мастерскую, разросся до огромного завода с передовыми, по тем временам, технологиями. Майкрософт же, ни к ночи помянутый, вовсе на втором десятке лет своей жизни почти монополизировал рынок операционных систем. А тут, понимаешь — заморозка, практически беспроигрышный вариант. Продается не просто многолетний отдых в ледышке — надежда продается, свет в конце туннеля, вера в то, что когда-нибудь все устроится, а беды и напряги нашей жизни уйдут в историю. На такой товар во все времена спрос не просто стабилен, не просто не зависит от экономической динамики, как дорогие игрушки, производимые Фордом и Майкрософтом — он растет, именно тогда, когда на всех прочих товарах народ вынужден экономить. А если кто-то и не вынужден, как вышеупомянутые звездные клиенты, то все равно от всеобщих потрясений не спрячешься, ни за тонировку стекол лимузина, ни за стены рублевского особняка. Стрессы, скандалы, депрессии — а там уж недалеко и до вечного постулата «хорошо там, где нас нет». Став для человека императивом, заповедью, догмой, этот постулат словно берет его за руку и ведет прямиком в гостеприимный офис «Фростмэна».

Подпишите здесь и здесь.

Белые листочки, усеянные черными жучками букв. Стандартный договор, сделка, уравнивающая миллиардера, потерявшего полсостояния и безработную лимиту, что приехала поступать и не поступила.

— …подписалась с легким сердцем, — продолжала между тем Дарья свой нехитрый рассказ, — у меня все равно ничего не было. Родительская квартира в Саратове — и та казенная. Собственность Министерства Обороны, как и жизнь моего отца. Понимаю, что поступила не совсем честно, так ведь и ловкачи из «Фростмэна» тоже хороши. Сами так сделку сформулировали, чтоб им все передавали. Олигарх — все, бомж — все. А один олигарх как бык овцу покроет тыщу-другую халявщиков.

— А что потом? — спросил я.

— Как что? Заморозили меня. А разморозили автоматически, через восемьсот лет. Я оказалась в Пантеоне, среди других, таких же как у меня криогенных камер. Нашла выход — на поверхность, оказалось, что камеры под землей содержались. А на поверхности — здание…

— В виде усеченной пирамиды, — как на экзамене отчеканил я, — со снежинкой на вершине.

— Вот-вот. А вокруг — лес. Сосны с пятиэтажку высотой, за лапами неба не видно.

— Стоп, — перебил я Дарью, — какой лес? Когда я выходил, вокруг Пантеона был город… руины города, в смысле.

— И что? Твой Пантеон посреди города выстроили, мой… — Дарья незаметно перешла на «ты».

— Что значит — «твой», «мой»? — рефлекторно последовал я ее примеру, — разве Пантеонов?…

— Много. А ты как думал? У «Фростмэна» миллионы клиентов по всему миру, разве можно миллионы клиентов уместить в одном здании? Даже очень большом?

— Не знаю. Если учесть, что они там как сельди в бочке… А дальше что было?

— Дальше неинтересно. Я в лесу, людей нет, на мне — ничего кроме какого-то скафандра, как у водолазов. А под ногами шишки, иголки. Удовольствие на троечку. Хорошо, я девушка провинциальная, цивилизацией не избалованая, что такое лес, и что в нем делать, в принципе, себе представляю. Пара дней прогулки на свежем воздухе, поедания грибов и лесных ягод — а потом я попалась разведывательному отряду «Железных Цветов». Они меня и приютили.

— Надо полагать, как ты стала мастером, еще менее интересно, — Дарья кивнула, — тогда, может, подскажешь, почему эти Пантеоны так называются? И что вообще такое — Пантеон?

— Ну, на второй вопрос, я, пожалуй, отвечу. В Древней Греции это было собирательное название всех богов. «Мы кто? — Пантеон». Еще так называли храмы, посвященные всем богам сразу.

— Что-то не то, — произнес я.

— Ну и, как вариант — место погребения выдающихся людей. Чтоб их как бы навещали благодарные потомки. Как мавзолей, только коллективный.

— Погребения? Выдающихся людей? — тупо повторил я, перед тем, как срочно покинуть Коммутодром.

* * *

Умные и даже нужные мысли имеют замечательное свойство приходить внезапно и без приглашения, а по приходу начать по-хамски колотить в дверь моего мозга, срочно требуя внимания. Потому я вновь ушел по-английски, не попрощавшись с Дарьей-Дейременой, которая хоть и не принцесса, но по крайней мере, собеседник приятный. Интересный. Или, может, я просто обрадовался встрече с человеком почти своей эпохи? Так же любой эмигрант, вздумавший попытать счастье в чужом краю, всегда радуется случайной встрече с любым соотечественником. И говорить бы нам еще и говорить, по-нормальному, без театральщины, но… незваной гостье-мысли на это плевать. С упорством немцев на Марне она будет терзать мой мозг, пока я не переключусь на нее. Так не лучше ли сразу сдаться на ее милость?

Место погребения выдающихся людей. Именно такое, а не религиозно-мифологическое определение Пантеона показалось мне наиболее подходящим. И дело было не только в отсутствии каких-либо признаков религии в обществе будущего. Просто у этих камер хранения клиентов «Фростмэна», если приглядеться, много общего с гробницей. Людей, без признаков жизни, помещают в герметичные ящики, а ящики, в свою очередь, складывают под землей. А сверху какой-нибудь «шедевр зодчества» возводят — ради эффекта узнавания. Да, не знаю, как насчет входа, но выйти из Пантеона можно — так ведь и фараоны, кажется, нечто подобное предусматривали в своих пирамидах. По мере возможностей техники той эпохи, понятно. Ну а дальше — дело времени. И пирамиды Египта и рефрижераторы «Фротмэна» рано или поздно должны были стать для местного населения чем-то важным. По меньшей мере, достопримечательностью. Причем, в последнем случае, как ни удивительно, никаких мародеров, искателей сокровищ и праздно-любопытных туристов. Более того, функционирование Пантеонов обеспечивает мощная и сложная техника, наверняка пожирающая море энергии — а ничего. Все работает. Все в целости и сохранности, благополучно пережило потрясения двадцать первого века, последующую радикальную смену уклада жизни и, собственно, «Фростмэн» в придачу.

Хотя насчет последнего я бы не зарекался. Корпорации с таким названием, конечно, де-юре не существует. Ну ничего, просто такая форма социальной организации себя изжила. Зато, если приглядеться и призадуматься, можно заметить дух «Фростмэна» повсюду — от пресловутых Пантеонов, что понатыканы по всему миру, возвышаясь над руинами городов и современными постройками, словно символизируя вечность и власть своих создателей, до воплощения в жизнь лозунга одного из работников этой фирмы. И не только его. Как вам будущее, основанное на мечтах «офисного планктона»?

Теперь насчет второй части определения Пантеона — насчет «выдающихся людей». Как ни хочется польстить своему самолюбию, но тут, кажется, получилось с точностью до наоборот. Выдающиеся люди, как же! Выдающиеся люди потому и выдающиеся, что не сбегают от своей эпохи — они меняют ее. Криогенная камера и надежда на светлое будущее в обмен на все, что нажил — удел безработного админа. Или несостоявшейся актрисы. В крайнем случае — звезды, которая «в шоке» оттого, что ее жемчуг стал мелким. Или банкира, которому до боли жалко потери одного из своих миллиардов.

Стоп. Может дело в этом? Заморозка — не для абсолютных неудачников. Абсолютным лузерам, к коим я, вопреки мнению жены, себя не отношу, жертвовать нечем и нечего предложить «Фростмэну». Так что ушлые торговцы надеждой на светлое будущее затеяли свой бизнес в расчете на других клиентов. Каких — вот в чем вопрос. Какой у них общий признак? Отсутствие средств к существованию? Подойдет для меня и Дарьи, но не для понесшего убытки олигарха. Наличие имущества, за счет которого можно поднять капитализацию «Фростмэна»? Олигархи и звезды — да, такие как я — чуть-чуть, Дарья — нет. Кстати, она правильно заметила брешь в условиях сделки. Если стоимость услуги условная (сколько дадите), значит, она не имеет значения. В данном случае — не имеет значения для тех, кто эту услугу оказывает.

И отсюда следует парадоксальный вывод — создателей и хозяев «Фростмэна» деньги не интересуют. Тогда что? Несчастье? Да, для всех категорий клиентов этот признак общий. Но с трудом верится, что цель «Фростмэна» — помочь в беде, причем независимо от твоего финансового положения, а значит, в отдельных случаях, бесплатно. С таким благотворительным настроем корпорацию не создашь. Значит у тех, кто поместил столь разных людей в Пантеоны, существовал свой интерес и определенный расчет.

Попробуем плясать от несчастья. От облома, вернее, от его относительного характера. Ну, допустим, погорел бизнесмен Х на экономических потрясениях — но ведь не настолько, чтобы стать бомжем и побираться возле церкви. Как правило, богатые даже в кризис остаются богатыми. Более того, в последующий за кризисом бум именно у этих, пуганных и потому наиболее осторожных и расчетливых господ есть наибольшие шансы «удачно вложиться» и не только восстановить, но и кратно преумножить свое богатство. Поминавшийся выше, Форд именно потому стал лидером американского автопрома, что научился выживать в неоднократных экономических потрясениях. Но бизнесмен Х предпочел не бороться с трудностями, а бежать от них, променяв вполне реальные перспективы лидерства на каком-нибудь рынке на призрачные надежды. Убежал с поля боя — значит проиграл. И не видать тебе Пантеона, настоящего, предназначенного для выдающихся людей, как затылка своего.

Далее. Не стоит зарекаться, я бы не исключал, что из Дарьи-Дейремены получилась бы хорошая актриса. Как говорится терпенье и труд, а еще учение… Кто знает, может она бы затмила и Книппер-Чехову, и голливудских звезд. Но нет, сломалась после неудачных попыток поступить в ГИТИС, пошла по легкому, и, как ей казалось, устланному зелеными бумажками, пути. Не было бы счастья, да несчастье помогло — путь сей быстро кончился. И нет бы вернуться к «звездной» мечте, вновь попытать счастье, и, быть может положить начало блестящей карьере. Но «Фростмэн» с его рекламой, агрессивной и назойливой как цыганские дети на вокзале, указал другой путь, более легкий, менее болезненный. И все! Одной потенциальной звездой на театрально-кинематографическом небосклоне стало меньше. В Пантеоне похоронен не человек — его потенциал, его блестящие перспективы и вероятное величие.

А я? Почему в эти сети попал я? Ничем не примечательный наладчик компьютеров? А, кажется я вспомнил. Да-да, я вспомнил, как грезил в старших классах, а потом и студентом, о собственной операционной системе. Рисовал блок-схемы, обдумывал дизайн, охотился на дефицитные в ту пору книжки по программированию, перетряхивал их… Эта мечта была столь амбициозна, сколь и наивна, но ее осуществление позволило бы послать Билла Гейтса с его Виндой куда подальше, а мне — войти в список «Форбс». Мне хорошо — и стране, кстати говоря, тоже.

Увы. Где-то на четвертом курсе, став «любящим мужем», а потом и «счастливым отцом», я забросил эти изыскания, казавшиеся моей супруге пустой тратой времени. Нужно было «зарабатывать на жизнь» и я пошел зарабатывать, а на работе мне окончательно стало не до юношеской мечты. Прошли годы, я стал относиться к ней вообще как детской болезни, но тут, как на грех «падение фондовых индексов», «негативные новости о состоянии рынка труда», хреновом состоянии, между прочим. Работа, жена — то есть, все факторы, что помешали мне в свое время осуществить мои наполеоновские планы, исчезли. И что я? Смалодушничал, повелся на грошовое объявление и вздумал обрести светлое будущее, не ударив палец о палец. И вот что получил — воплощенный идеал серости, офисных тунеядцев, приспособленцев, всех, кому способность мечтать и выделяться ампутировали еще в детстве. Проблемы решены, а перспективы не нужны. И люди не нужны по большому счету.

Дарья правильно назвала вас кроманьонцами. Ваши пещеры комфортнее и сделаны техникой, а не природой, вы можете жить комфортно и бесконечно долго, пока не погаснет солнце или случайно залетевший астероид не повредит земную поверхность. Этим ваше отличие от каменного века и ограничивается. Признаков цивилизации, тех, что названы в вашем курсе истории больше нет — значит нет и цивилизации.

Будущее могло бы стать другим — будь среди его строителей другие люди. Но их нет, они, со своими неиспользованными возможностями, похоронены заживо, а их гробницы издевательски названы «Пантеонами».

Будущее стало настоящим, упущенные возможности — прошлым. Прошлое не вернуть, но можно изменить перспективу.

Одиночки вроде меня, Дарьи или Голема ничего не изменят. Напротив, мы сами приспосабливаемся, растворяемся и принимаем правила чужой для нас игры. Теряем себя. Но…

У «Фростмэна» миллионы клиентов по всему миру.

Если разом пробудить эти «миллионы клиентов», вам господа мастера и господа бойцы придется несладко. Вам придется конкурировать, а конкурентный потенциал ваш за века и поколения исчерпался. Посмотрим, кто тогда окажется в лузерах.

Разом пробудить — легче сказать, чем сделать. Во-первых, мастер не может покидать свой модуль. Во-вторых, даже если нарушить запрет, я смогу отключить максимум один Пантеон — из которого я сам вылез. Еще один отключит Дарья-Дейремена… при условии, что согласится помогать мне. В-третьих, для того чтобы отключить что-либо, нужно хотя бы знать, где выключатель. А все технологические процессы, что я успел заметить в Пантеоне, классифицируются не иначе, как стопроцентная автоматика. Никаких рычажков, за которые можно дернуть руками и перевести этот гигантский холодильник в режим разморозки. Когда все автоматизировано, не нужны ни рычаги, ни руки. Архимед давно умер и его изобретение — тоже. Я вдруг почувствовал себя на месте незадачливого бандита из «Приключений электроника» с сакраментальным вопросом «где же у него кнопка?».

Тут я ударил себя по лбу, едва не выругавшись, что со мной бывало нечасто. Ну почему я мыслю на уровне эпохи Архимеда, а в лучшем случае — начала двадцать первого века? Какие на фиг рычажки и кнопочки? Зачем вообще куда-то бегать?

Еще на вступительном экзамене в мастера я узнал о том, что к любому устройству базы можно получить доступ ментально, просто подцепившись к ней сенсорами. Мозг дает команды базе, база передает их определенным устройствам, чтобы те выполняли поставленную задачу.

Да, Пантеоны устройствами базы не являются. Они разбросаны по всему миру. Так ведь и база — не такая уж изолированная система. Коммутодром, обеспечивающий общение между мастерами из разных кланов — тому подтвержденье. Не знаю, каким образом базы обмениваются информацией, но весьма сомнительно, чтобы таким же образом нельзя было подключиться к Пантеону. Это ведь тоже модули — только не для жизни.

* * *

Общение, вернее, управление базой — уже давно не набивание текста в командной строке. И не разговоры голосом, да еще с каким-нибудь, похожим на человеческое, лицом на экране, что так любят киношники. Мысли, передаваемые базе, превращались в команды. Ответы базы попадали мне в мозг в форме мыслей.

— Подключение к Пантеону, — велел я.

— К какому именно Пантеону вы намерены подключиться? — решила уточнить база, а я внутренне обрадовался. Хотя бы теоретически, но подключиться можно!

— Ко всем сразу.

— Цель подключения?

— Отдать дань памяти погребенным там выдающимся людям.

— Функция недоступна! — база, при всем своем искусственном интеллекте была напрочь лишена чувства юмора, — цель подключения?

— Перевод режима работы криогенных камер в состояние отключения.

— Данная функция запрещена всем, кроме службы технической поддержки корпорации «Фростмэн» при условии наличия специального доступа. Ваша принадлежность к службе технической поддержки корпорации «Фростмэн» подтверждена. Для доступа к функции назовите ключевое слово.

— Ах, вот как! Ну, тогда у меня другая цель. Другая цель, я сказал! — я нервничал и потому позволял себе эмоции в общении с бездушной техникой, — просмотр базы данных о содержащихся в Пантеонах лицах.

— Данная функция запрещена в соответствии с Международным Законом «О коммерческой и клиентской тайне» от тринадцатого сентября две тысячи двадцать четвертого года.

— Ладно, ладно. Вернитесь к предыдущему запросу. Ключевого слова я не знаю, но требую обойти запрет.

Предложение было — на грани фола. Но я еще надеялся на успех.

— Функция обхода запрета запущена, — неожиданно порадовала база, — приступаю к выполнению…

В моей голове словно бомба взорвалась. Атомная. Взрывная волна разлилась по всему телу. Я даже не понял, как оказался на полу, корчась от боли. В глазах темнело, сознание то меркло, то вспыхивало, но я успел уловить силуэты окруживших меня мастеров.

— Ловко придумано, — сквозь туман различил я насмешливый голос Роберта, — так ведь и мы не дураки…


Часть третья
Вне игры


Глава первая

Неспешно постукивая копытами по неоднократно хоженой тропе, пересекавшей сочно-зеленый луг, серая, с рыжими пятнами, лошадь привычно тянула за собой доверху груженую телегу со мной в придачу. Эта старая опытная кобыла двигалась как по заданной траектории, не особо нуждаясь в кнуте и других корректировках с моей стороны. За почти двухчасовую дорогу прибегать к ним пришлось пару раз от силы.

Тропа, какой бы широкой она ни была, на шоссе все равно не тянула, по части гладкости — тем более. Чуть ли не каждый, сделанный лошадью, шаг сопровождался потряхиванием телеги и меня, соответственно. Общий неспешный темп путешествия, на которое автомобилю моего времени хватило бы десять-пятнадцать минут, навевал зевоту, такие же неспешные мысли, ну а на сладкое — желание смотреть по сторонам, любуясь окружающей природой.

Любоваться и впрямь было чем. Во-первых травой вышеназванного луга, через который пролегал мой путь. То была не крошечная, длиной в палец, выстроенная по стойке «смирно», травка городских газонов, этаких островков в бетонном океане. И не пожухшая от опасной близости к трассе и выхлопным газам растительность «за чертой города»; и даже не зелень лесных полянок и опушек, что после визита очередной ватаги «отдыхающих» становится похожей на шпинат. Здешняя трава стояла гордо, чуть ли не на метр, возвышаясь над землей, и цветом своим — ярким, насыщенным, буквально излучающим здоровье и силу, словно подчеркивала свою несгибаемость и господствующее положение, по крайней мере, на данном конкретном лугу. При этом, что удивительно, не была эта трава ни жесткой, ни ощетинившейся на весь остальной мир шипами и колючками. Напротив, на ощупь зелень оказалась мягкой, а венчавшие ее цветы — нежными, яркими, красочными и ароматными. Во время остановки я еле удержался от того, чтобы упасть в эту траву и уснуть как на мягкой перине. Остановила меня та нужда, по которой, я кстати и сделал остановку, а также гаденькая мысль насчет использования этого луга для аналогичных целей множеством других людей. Возвращаясь к телеге, я поймал на себе взгляд лошади — сочувствующий и насмешливый одновременно. Серая с рыжими пятнами кобыла, не особо заморачиваясь, срывала по пути зубами то цветок, то травинку и на отсутствие аппетита отнюдь не жаловалась.

Но окружающий меня пейзаж не ограничивался одной лишь травой, как бы она меня ни впечатляла. Были еще могучие деревья с развесистыми кронами, то тут, то там возвышающиеся над лугом; темнеющий на горизонте лес, а также ясное, ярко-синее небо. А ведь в мое время подобных картинок нельзя было увидеть даже в учебнике природоведения! Не говоря уж о том, что любоваться на них было некогда. Вперед, быстрее, командовал беззвучный, но неумолимый голос в голове каждого из моих современников. Какие пейзажи, какая травка, деревья и небо? Кому это нужно? Это же все в карман не положишь! Так что не зевай, встряхнись и быстрее беги. Куда? А куда надо. Зачем? За куском. За куском пожирнее, который, если промедлишь хоть на полсекунды, достанется кому-то другому. Догнал? Схватил? Суй быстрее в рот, да глотай, а не то ближний твой выхватит — из рук или изо рта, не важно. Проглотил? Ну, вперед, по новой.

Так может мне, жителю мегаполиса, «дитю асфальта», измученному такой вот извечной суетой и гонкой за кусками, не хватало в моем веке именно этого? Тихой, размеренной, спокойной жизни посреди первозданной природы. Без пробок, смога, уродливых высоток и стресса каждый день.

* * *

Свое изгнание из автоматизированного Эдема я вспоминаю с неохотой. Нет, нравы у людей четвертого тысячелетия, как оказалось, очень даже мягкие; обошлось без публичной порки, без прохода через строй, без длительного, тяжелого разбора «личного дела» и часовых обвинительных речей. Даже без выбрасывания меня наружу в том состоянии, в котором я оказался после попытки взлома управляющих устройств Пантеонов — обошлось. Напротив, меня подлечили, даже покормили напоследок, однако обольщаться не стоило. Уже на следующее утро, когда я худо-бедно пришел в себя, мастер Роберт, спокойно и предельно сухо зачитал мне приказ командора. Клан Черного Дракона более не нуждался во мне ни в качестве бойца, ни в качестве мастера. Отныне я лишался права на питание, проживание и медицинскую помощь на базе и, соответственно, должен был ее покинуть — в том, что на мне одето. Что ж, и на том спасибо, что казенную одежду оставили.

Двери базы закрылись за моей спиной. По другую их сторону остались те бедняги, что думают, будто наказали меня сурово и беспощадно. Да, теперь я один на один с жестоким миром, отныне я лишен более-менее уютного подземного жилища, машин, что готовили бы мне и заправляли постельку. Бессмертия (о, ужас!), этого главного, если не единственного стоящего достижения последних десяти веков — лишен… А если пораскинуть мозгами, то все не так уж плохо. Для меня.

Ну, нет бессмертия, да и фиг с ним. Все равно я не успел к нему привыкнуть. Без халявной еды и комфорта базы, мне, конечно будет труднее, но… Как ни крути, я уже не был бараном, до глубины души пораженным воротами, что неоднократно обновлялись за тысячу лет. В отличие от своего первого дня после разморозки, я… не то чтобы знал, что нужно делать, но, по крайней мере, понимал, что делать не нужно.

Не нужно блуждать по бетонным джунглям, крича «ау» и рискуя нарваться на какого-нибудь опасного хищника. Не нужно пытаться примкнуть к другому клану — наверняка своим «подвигом» заслужил я «черную метку» или «волчий билет», не знаю, как правильнее. Если кланы и модули — часть единой системы, некогда именуемой «Фростмэн», то сведения обо мне, как о «враге номер один» уже разошлись по всему миру. Меня, наверное, теперь и на выстрел не подпустят к какой-либо технике. А еще мне совершенно не нужно: лезть в «свой» Пантеон, пытаясь взломать его вручную, выбирать более-менее хорошо сохранившиеся здание, чтобы обустроить его под жилище, искать единомышленников среди кланов или мутантов. Вообще, в том, что когда-то было городом, делать мне, по большому счету, нечего. И из этого напрашивался первый, относительно позитивный вывод.

Нужно было покидать город — чем раньше, тем лучше. Ничего хорошего меня здесь, в этом надгробном памятнике цивилизации не ждало. Остальное, включая планы на дальнейшую жизнь — потом, когда (и если) удастся выбраться из города.

И я отправился в путь — через улицы с остатками асфальта, переулки, частично заваленные кусками бетона от наименее стойких зданий, поваленные фонарные столбы, ощетинившиеся арматурой обломки стен. Я держал в голове карту города, старался держаться подконтрольных Черным Драконам секторов, справедливо полагая, что встретиться со вчерашними боевыми товарищами несоизмеримо безопаснее, чем с мутантами-людоедами. Об установленных в человеческих секторах лазерных турелях, действовавших автоматически и по принципу «свой-чужой» я почему-то не подумал. И, слава Богу, не нарвался на них.

А за пределами города… нет, не так. Все по порядку. По мере моего приближения к границе карты, развалины и остовы городских построек становились все ниже и встречались все реже. Их уже нельзя было назвать руинами — скорее, остатками, ошметками и обломками. Крупные булыжники среди природного ландшафта, что только подчеркивали его красоту. Я уже говорил о том, насколько убого выглядела растительность посреди города, пусть даже мертвого. Словно цивилизация, свыше тысячи лет назад объявив это место своим, проделало в нем тяжелую, так и не зажившую рану. Но мир! Мир ведь не ограничен «чертой города»!

Выбравшись за эту самую черту, я словно попал на другую планету — или в другое время. Только среди городских руин могли прийти мне дурацкие мысли — о Конце Света и последнем, оставшемся в живых человеке. Теперь же, с каждым новым шагом эти руины становились все более абстрактными — так, куча камней, зловещие мертвые скалы, нехорошее место, годное, чтобы пугать им непослушных детей. В крайнем случае — чужеродное тело. Фурункул.

Реальностью был окружавший меня пейзаж — зеленый, цветущий, свежий, даже какой-то веселый. Живой, одним словом. И, главное — не вызывающий апокалипсических мыслей. Какой Конец Света, какая обреченность? Напротив, при виде такой картины хотелось жить и радоваться.

Еще больше поднялось мое настроение, когда я, блуждая среди дикой природы, набрел на тропу. Есть тропа — значит есть какой-то постоянный маршрут, а это, знаете ли, уже признак разумной деятельности. Протоптать дорожку, двигаясь по одной и той же траектории, могли люди… или прирученные и гонимые людьми животные. И, конечно же, тропа должна была куда-то привести. Куда-то, где я встречу людей, ее протоптавших.

Предчувствие не обмануло меня. К вечеру я вышел к деревне, или, как это правильно называть, городищу. Выстроенному кругом частоколу, за которым виднелся дым печных труб и крыши домов. Тропа упиралась в широкие дощатые ворота, последние ее метры также были вымощены досками — для удобства.

Ворота, кстати, были открыты, давая мне возможность войти и полюбоваться деревней изнутри. Чем, я, собственно, и занялся в первую очередь.

По ту сторону частокола я увидел: бревенчатые дома на сваях, символические плетеные заборчики, вымощенные досками улочки, по которым носились дети в одних рубашонках до колен. Вспугнутые детьми куры с возмущенным квохтаньем вспрыгивали на заборы. Тут же не спеша прогуливался большой рыжий петух, гордо игнорирующий детей и лишь время от времени предусмотрительно поворачивающий голову в сторону шума. Были тут и взрослые — женщины в балахонах до земли, мужчины в домотканых штанах, рубахах и… кажется, лаптях. Посреди деревни стоял колодец — настоящий, со срубом. От него, как раз отходила женщина с парой ведер на коромыслах. И, что самое приятное, никто не спешил в меня целиться — хоть из лука, хоть из лазерного излучателя. Причем, в банальной беспечности местных жителей упрекнуть было трудно. Частокол — тому подтверждение. Кроме того, невдалеке от ворот мне встретилась пара крепких парней с луками за спиной.

Я еле удержался от того, чтобы перекреститься или сказать что-то типа «здравы буде, хозяюшки» в таких «лапотно-квасных» декорациях. Какое-то ощущение неловкости, собственной чуждости и неестественности сковало меня. Выручил один из парней-лучников.

— Здравствуй, — просто сказал он, заметив меня, и протянул руку, — ты в гости или насовсем?

— На…совсем, — вымолвил я предательски дрожащим голосом, — а… можно?

— А почему — нельзя? — рассмеялся лучник, — руки лишними не бывают. Ты, главное, к старейшине зайди, чтоб определиться.

— Старейшине? — переспросил я, не веря своему счастью.

— Общинный дом видишь? — сказал второй лучник, указывая рукой в сторону. Повернув голову, я разглядел довольно большой по сравнению с другими избушками и, главное, длинный дом, что стоял в центре деревни.

— Мне туда? — переспросил я, и лучники дружно кивнули в ответ, — ну, спасибо, мужики.

— Что? — неожиданно насторожившись, спросил один из парней, — что ты сказал?

— Благо…дарю, — бросил я, запоздало подумав, что речь даже моих соотечественников к трехтысячному году, должна была хоть немного, но измениться. По крайней мере, освободиться от слов с забытой этимологией. Что ж, лучше поздно, чем никогда. Лучники снова гостеприимно улыбались мне.

— Не за что, — ответил один из них.

Уф, кажется, пронесло, подумал я в тот момент. Дело было не только в пресловутом «языковом барьере», в данном случае, довольно низеньком. Просто гостеприимство и радушие — это еще не весь менталитет наших предков и, как выясняется, потомков. Почему-то мне вспомнились такие нехорошие слова как «отродье», «выродок», «изверг», в старину обозначавшие просто людей, изгнанных из общины и, посему, достойных всяческого презрения. Но, видимо, правильно сказал один мудрый человек — в одну реку нельзя войти дважды. И поселение так называемых «технофобов» образца трехтысячного года необязательно будет в точности копировать русскую старину. Потому что речь идет не о деградации до средневекового уровня, а о развитии. Пусть с резким поворотом и по непонятной траектории, но это именно развитие, то есть изменение с сохранением предыдущего исторического опыта.

В общинном доме я еще раз убедился в том, что технофобы и мои далекие предки — все-таки две большие разницы. Дело было вовсе не в интерьерах — напротив, огромная печь с полатями, тусклые лучины в качестве единственного источника света, а также лавки вдоль стен свидетельствовали, скорее, в пользу противоположной версии. Однако, во-первых, я не заметил никаких религиозных символов, ни крестов и икон, ни идолов, а во-вторых…

При слове «старейшина» я представлял себе древнего старца с бородой до пола. Однако старейшина оказалась хоть и пожилой, но вполне энергичной женщиной. Не сгорбленной высохшей Бабой Ягой — точно. Помимо строгого командного голоса (хоть в военном училище работай), ее отличала феноменальная память. Узнав, зачем я пришел (а откуда, ее совершенно не интересовало) старейшина со скоростью базы данных установила, и кто из женщин деревни еще не замужем, и что имеется минимум одна свободная изба, так что жить в общинном доме нам не придется, и что на покосе рабочих рук не хватает…

Что интересно, о том, хочу ли я жениться вообще, и нужна ли мне такая жена, которая осталась невостребованной мужской половиной деревни, меня самого даже не спросили. Ну да ладно. Видимо, не в том я положении, чтобы права качать. Зато мне явно светила своя жилплощадь — что, несомненно, плюс. Ведь жизнь в огромной, наверняка полной других жильцов избе общинного дома, я представлял себе плохо, не говоря уж о неизбежном процессе отдачи супружеского долга. Наши предки, по крайней мере, молодоженам специальное помещение выделяли.

Вопреки моим опасениям, доставшаяся мне жена не была ни хромой, ни горбатой, ни одноглазой. Правда, в жесткие, как уголовное законодательство Китая, каноны красоты, навязываемые глянцевыми журналами моего времени, она тоже никак не вписывалась. Не маленькая, но и не шибко высокая. Не толстая, но и не обглоданная диетами. Баба как баба, сказал бы мой отец, к вышеуказанным канонам равнодушный как сантехник к законам гидродинамики. С таких женщин в свое время рисовали пропагандистские плакаты, посвященные сельским труженицам. Если сделать скидку на уход в историю таких костылей-протезов как аэробика, солярий и косметика, то лучшего ожидать просто не имело смысла.

Зато она (которую, кстати, звали красивым именем Таисия) вовсе не была расположена тянуть из меня деньги, а в случае их отсутствия — кровь и нервные клетки. Ей было абсолютно наплевать, есть ли у меня (у нас) автомобиль какой-то марки или плазменный телевизор, можем ли мы позволить себе отдых в заморских странах или нет. А еще Таисия отличалась трудолюбием, и, что ценно, хорошо готовила — обычная каша у нее получалась необыкновенно вкусной, по крайней мере, после синтетической бурды на базе клана Черного Дракона. И насчет детей она обещала уговорить старейшину дать нам отсрочку… где-нибудь на полгода. Короче, я мог с полной уверенностью утверждать, что мне повезло.

Заодно дошел я до ответа на вопрос, мучивший меня еще до заморозки. Почему моих соотечественников становится с каждым годом меньше, а наших черно— и желтокожих «братьев» — наоборот? Помню, с телевизора меня, да и не только, вроде бы образованные и авторитетные люди с умным видом потчевали лабудой, приправленной «плачем Ярославны» относительно неуверенности в завтрашнем дне, некачественной медицины, склонности нашего человека к пьянству и прелюбодеянию, или, просто, «плохими условиями жизни». Эти дипломированные ослы напрочь забывали, что в самых плодовитых странах вышеназванные «условия жизни» еще хуже, а в благополучной, сытой и «уверенной в завтрашнем дне» Европе, на которую нас не призывал равняться только ленивый, коренное население вымирало, да почище нашего. Просто среднестатистическому европейцу было не до детей — гораздо важнее для него была собственная карьера, «нетрадиционная ориентация», или еще какая заморочка. Но вот этот момент мне как раз был понятен еще в той жизни.

А для того чтобы осознать причину, по которой продолжение рода, первейшая цель любого живого существа, для «цивилизованных» хомо сапиенсов передвинулась на сто первое место, мне понадобилось сделать этой «цивилизации» ручкой и почти тысячу лет провести в криогенной камере. А ведь ответ на этот вопрос лежал на поверхности и был до смешного прост.

Дело не в инстинкте продолжения рода или его отсутствии. В традиционном обществе, с которым в мое время давным-давно распрощались Европа и Россия, и в котором продолжали пребывать африканские и, по большому счету, азиатские страны, ребенок, научившись ходить и говорить, становился практически полноценной общественной единицей со всеми вытекающими последствиями. И последствия эти не столько одаряют правами, сколько налагают обязанности.

Ребенок ведь не беспомощен, вернее, не совсем беспомощен. Ему можно поручать кое-какую работу, например, полоть грядки или убирать за скотиной. Хочет играть и баловаться, например, гонять кур — пожалуйста. Но, как говорится, делу время — потехе час. Ближе к подростковому возрасту можно и нужно смело «усложнять задачу», например, отправлять чадо пасти скот, брать с собой на покос или на заготовку дров, как в знаменитых строках Некрасова. Как вариант для «слабого пола» — учиться шить и ткать, осваивать на первый взгляд нехитрое искусство приготовления пищи. А там не за горами взрослая жизнь, создание собственной семьи. Короче говоря, для жителя технофобской деревни, равно, как и для африканского охотника или крестьянина некрасовских и более ранних времен, ребенок — прежде всего младший помощник, дополнительные, пусть и пока слабые, рабочие руки.

А мог ли мой современник, житель мегаполиса, с полным правом назвать свое чадо помощником? Вопрос риторический и отвечать на него — лишь зря сотрясать воздух. Чем-чем, а способом повышения благосостояния семьи в цивилизованном обществе ребенок ну никак не являлся. «Лишним ртом» он являлся, этакой гирей, висящей на семейном бюджете и тянущей его вниз.

Ребенку «цивилизованных родителей» нужно: сперва специальное питание, пеленки и памперсы, потом многочисленные одежки, из которых он быстро вырастал, ну а дальше — детский сад, школа, учебники-тетрадки, компьютер, ну и, конечно же, всевозможные безделушки от пластмассовых солдатиков и мороженного до Play Station и сотового телефона. Да мало ли чего еще требовалось ребенку начала двадцать первого века? Важно, что ему много чего требовалось, а от него…

Если чадо «хорошо учится», да еще само прибирается в своей комнате, это уже считалось великим достижением. А как насчет того, чтобы «пойти поработать», ну или хотя бы привести в порядок квартиру во имя сбережения родительских сил? Представляете реакцию? Как?! Работать?! Мне?! Так ведь еще рано! Я же еще маленький! А если и не маленький, то все равно. У меня, понимаешь, уроков много, новая «стрелялка» не пройдена, и в футбол во дворе за меня никто не сыграет. Недосуг мне предкам помогать. А если и «досуг», то все равно, лучше не буду. А то друзья узнают — зачморят.

Многие настолько не мыслят себя без такого вот, ни к чему не обязывающего, образа жизни, что после школы поступают в какой-нибудь «Международный Институт Венчурного Супервайзинга и Мерчендайзинга», дабы еще несколько лет жить беззаботно, за родительский счет, и хвастать, якобы получаемым в этой шарашке, высшим образованием. На деньги родителей, опять же получаемым, кстати говоря.

И после всего этого много ли у молодой семьи стимулов «завести ребенка», хотя бы одного? Подчеркиваю слово «завести», как заводят кошечку-собачку или еще какую-нибудь безделушку, на которую не жалко раскошелиться. А если жалко, что тогда?

* * *

Неспешно постукивая копытами по неоднократно хоженой тропе, пересекавшей сочно-зеленый луг, серая, с рыжими пятнами, лошадь привычно тянула за собой доверху груженую телегу со мной в придачу. И, должен сказать, что этот неспешный вояж я совершал вовсе не от скуки или желания полюбоваться окружающими пейзажами.

Мастера и их подопечные считают так называемых «технофобов» дикарями. Что ж, если в ассортимент признаков «дикарства» входит добывание хлеба насущного собственными силами, от чего с упорством, достойным лучшего применения, стремились уйти еще мои современники, то приютившие меня люди действительно непроходимо дикие. Не говоря уж о том, что они как огня бояться всяких машин и вообще устройств, коих нельзя собрать вручную и вручную же разобрать. Но в плане активности, предприимчивости, трудолюбия и организованности, то есть всех тех качеств, что сделали когда-то дикое племя наших предков цивилизацией, технофобы дают сто очков вперед самому опытному мастеру.

Грамотность с письменностью, к сожалению, была утрачена и технофобами тоже. Правда, неожиданно у них расцвела устная культура. Во-первых, каждый вечер на улицах поселка можно было найти хотя бы парочку любителей позвенеть в бубен, потренькать на струнах и, конечно же попеть, причем не так, как поет хорошенько поддавшая компания за праздничным столом. Среди поселковых самородков встречались голоса, обладатели которых заткнули бы за пояс минимум две трети современной мне эстрады. Во-вторых, каждую неделю в общинном доме проводилось что-то вроде вечера художественной самодеятельности. Кто-то пел, кто-то шутил (довольно весело), кто-то разыгрывал целые сценки, мини-спектакли, и все это — без бумажек, суфлеров, дорогих декораций и пресловутой фанеры. Да окажись хоть народный артист России в трехтысячном году на таком вечере, уже на первой минуте был бы он освистан да закидан гнилыми помидорами.

Кстати, Тая и меня норовила склонить к участию в подобном мероприятии, но я успешно отнекивался. Накосившись сена, нарубившись дров, накопавшись в огороде с утра до позднего вечера, я, не приученный к физическому труду, первые дни мог лишь валяться на лавке, и приходить в ужас даже при мысли о каких-нибудь дополнительных нагрузках, включая «супружеский долг». А уж приносить себя в жертву Мельпомене в таком состоянии мне хотелось в самую последнюю очередь.

Помимо искусства, пускай пока любительского, у технофобов имелся еще один признак цивилизации. Общины мало-помалу додумались осуществлять обмен производимой продукции — хотя бы меж соседями. Нет, денег, или их эквивалента, наподобие собольих шкурок не было, как не было специального торгового сословия или прослойки. Происходил покамест прямой натуральный обмен, одним словом, бартер, и не между людьми, а между общинами. Община выменивает излишки какого-нибудь товара, производимого ее членами, на какое-то количество другого товара, коего не хватает, после чего распределяет это количество среди нуждающихся.

Мне, как жителю России конца двадцатого — начала двадцать первого века такая система, конечно же, казалась уравниловкой, не учитывающей личного трудового вклада и поощряющей тунеядцев, но… В чужой монастырь я уже заглядывал со своим уставом под мышкой. Заглянул — и огреб, что называется, по полной. Кабы приспособился, подобно Дарье-Дейремене, было бы мне счастье, в виде сытного, комфортного и не напрягающего жилы существования. А я не смог — и получил, что имею. Тропу, что как шрам, кобылу, серую с рыжими пятнами, и, конечно же, телегу, где помимо меня размещалась целая куча деревянной посуды. Тут и ложки, и тарелки, и лоханки. В деревне, которая так и называлась, Большие Ложки, есть целая мастерская по изготовлению этого добра. И с ним, родимым, я как раз возвращался в свой новый дом, оставив в Больших Ложках целую телегу нашей капусты.

До поселка-деревни-городища оставалось менее полукилометра, когда из-за пригорка я заметил поднимающийся столб дыма. Дыма без огня, как известно, не бывает, и где именно бушевал огонь, нетрудно было догадаться.

Что там может быть? Пожар? А может еще один признак цивилизации — война? Мне некогда было перебирать варианты, я сделал единственное, что мог в такой ситуации — придал лошади ускорение небрежным взмахом плетки.

Первым из живых людей, встретившихся мне на пути, была девочка лет семи, испуганная и заплаканная.

— Дядя, не ходите туда! — закричала она, увидев меня, — там…

— Да что случилось-то? — помимо своего желания, видимо от волнения, рявкнул я на ребенка, — что там?

— Дракон! Пришел всю деревню сжечь! Он моего папу…

Я уже заметил, как не похожи дети технофобов на капризных, избалованных и истеричных недорослей моего времени. Девочка не стала ни реветь, ни биться головой, ни прибегать к другим «ужимкам и прыжкам», скопированным с героини какого-нибудь сериала или реалити-шоу. Она просто замолчала, закрыв лицо руками, и бросилась прочь. А я погнал лошадь еще сильнее.

Конечно, от столь далекого для меня будущего ждать можно было всего, что угодно — кроме воплощения книжно-киношных шаблонов с «немногими, выжившими в ядерной войне», инопланетными конкистадорами, флаерами-бластерами или прозрачными куполами, покрывающими города. Но добавить посреди изб и лаптей еще и Змея Горыныча для полного комплекта — это слишком. Меня успокаивала такая мелочь, что, по словам девочки, дракон не прилетел, как положено дракону, а пришел. И, если моя догадка верна, на такого «дракона» я смогу найти управу.

Когда до городища осталось несколько десятков метров, я понял — догадка моя верна. И даже слишком верна, ибо вместо ожидаемых мной мутантов или какого-нибудь, ими созданного, уродского механизма, передо мной стоял танк. Да-да, танк клана Черного Дракона, почти мое детище, и он время от времени извергал из своих орудий смертоносное пламя и дым. Я видел и плоды его «трудов» — пробитый в нескольких местах частокол, пламя, поднимающееся над крышами домов, истерзанные трупы людей. Волна гнева буквально захлестнула меня.

Что, не можете со мной расстаться?! Что, вам так сильно меня не хватает?! А может… может быть, дело в том, что я чересчур много знаю? Например, истинное предназначение Пантеонов, или принадлежность мастеров к службе технической поддержки корпорации «Фростмэн», которой юридически, как бы не существует. И даже знание этого самого «как бы»… оно ведь тоже небезопасно.

Может я и не похож на героя голливудских фильмов, но прятаться за спины ни в чем не повинных людей, тем не менее, не собирался. Поэтому, с криком «Прекратите! Вам ведь нужен я! Так вот он я!» бросился прямо к танку.

Разумеется, я ожидал, что меня прямой наводкой разнесут в мелкие клочья. Или раздавят гусеницами, как я когда-то давил мутантов. Но танк лишь замер, словно разглядывая меня, а потом в его корпусе раскрылся люк, выпуская наружу Гришу Весельчака, собственной персоной.

— Вовка, ты? — возгласом фамильярного удивления поприветствовал меня Весельчак, протягивая руку. Я на рукопожатие не ответил.

— Какого хрена здесь происходит? — прорычал я сквозь зубы вместо «здрасьте».

— Для начала новости, относительно свежие, — ничуть не смутившись, начал Гриша, — за те полтора месяца, с тех пор как ты… ушел от нас, мы победили Белых Львов, и теперь их база в другом городе, ну и, соответственно, все бойцы и мастера, переходят к нам. А пока Белые Львы перестреливались с нами, в их городе объявилась какая-то тварь из-под земли. Жрет все: мутантов, людей, даже бетоном не брезгует. Пару раз атаковала базу и довольно успешно. Закусила одним из тамошних мастеров. Под землей, ей, конечно, нет равных, но если выкурить ее на поверхность… В общем, твой танк был бы нам очень полезен. Командор приказал перевести его на территорию Белых Львов, мне поручил управлять. Знаешь, я ведь с самого начала хотел управлять этой штуковиной. Вот, как видишь, перевожу ее. Заодно испытать решил.

— Заодно, значит, — процедил я сквозь стиснутые от гнева зубы, — испытать…

— Угу. Пойми, я ж ведь не знал…

Это «не знал» окончательно меня добило. Практически на уровне рефлекса впечатал я кулак в бесстыжую Гришину морду. Испытатель хренов! Дите столетнее. Кто-то песочные домики рушит, а кто-то — чужие судьбы, причем настоящие.

Удар был всего один. Но… вы же понимаете… Физический труд на свежем воздухе закаляет почище фитнес-клуба и десятка секций. Он пошел мне на пользу, как не пошло на пользу Весельчаку его отсутствие. Добавим сюда фактор неожиданности, и мы имеем моего бывшего боевого товарища, отброшенного на броню танка и быстро сползшего на землю.

— За что? — жалко простонал он, закрывая лицо ладонью, — мы же…

Друзья, ты хотел сказать? Ну-ну, знаю я, какие мы друзья. Таких друзей у меня хватало. С самого детства.

Вовка, ты мне друг? Дай на велике покататься…

Вовка, будь другом, дай домашку списать…

Вовка, займи стольник. Пожалуйста, выручи по-дружески! Я со стипендии отдам…

Вовка, у нас темы курсовых почти одинаковые. Может, дашь перекатать? Как друга прошу…

И, наконец, из последнего. Мое, если так можно сказать, «любимое»:

Вован, дружище, не мог бы меня перед шефом отмазать? Мне срочно по делам надо…

Да, хватало мне и без тебя, Гриша-Весельчак, таких друзей. Настолько хватало, что меньше всего я нуждаюсь еще в одном. И уж точно не за этим полез я в криогенную камеру «Фростмэна».

— Стоять. Руки, — произнес у меня за спиной, судя по немногословности и голосу, не выражающему эмоций, боец Яков Розовский, по прозвищу Голем. Ствол уперся мне в спину… но ненадолго. Обернувшись на короткий глухой удар, какой бывает при столкновении двух твердых предметов, я увидел бравого вояку лежащим на земле, а рядом стояла моя Тая с лопатой наперевес. Позади нее столпилось, кажется, все мало-мальски боеспособное население деревни, у каждого в руках — либо вилы, либо топор, молот, или, опять же, лопата.

— Сколько вас тут? — спросил я у Гриши, схватив его за бронежилет и хорошенько встряхнув.

— Я… Голем… И все… — протянул Весельчак, зажимая сочащийся кровью нос рукой, от чего его голос звучал смешно, как у слоненка из старого мультика.

— Все будет щас! — крикнул кто-то в толпе, послужив сигналом к действию — ясно какому. Растопырив руки, и вклиниваясь между Гришей, Големом и готовой их растерзать толпой, я с трудом, но удержал последних.

— Да погодите, епэрэсэтэ! — кажется именно эта, последняя «мантра» подействовала на толпу отрезвляюще, заставила ее остановиться и худо-бедно воспринимать мои слова, — не понимаете что ли? Если их убить, они вернутся! Их оживят. Представляете, как они отыграются?

— Моя жена погибла сегодня, — заявил рослый бородач с кузнечным молотом наперевес, — что ты мне предлагаешь? За стол их усадить, да квасом угостить? Драконье отродье!

— Ты-то сам откуда знаешь? — голос Таи, некогда излучавший спокойное великодушие, стал… нет, не визгливым, как у моей бывшей жены, когда ей что-то не нравилось. Моя нынешняя «вторая половинка» кричала звонко и зычно, с напором. Таким голосом только на сорочинской ярмарке торговаться.

— Просто знаю и все, — отрезал я, — и отвечаю на вопрос «что делать?». Этих двоих — разоружить, связать и куда-нибудь запереть. Используем как дополнительный аргумент, если их товарищи придут к ним на выручку.

— На выручку? — кузнец мне не верил, очень хотел поквитаться и потому продолжал гнуть свою линию, — видишь, что натворила одна эта тварь?

Он показал рукой на горящие крыши и разбитый частокол, к которым уже устремилась большая часть его недавних сторонников. Видимо, спасение собственного добра и крова им показалось важнее сведения счетов. Толпа с вилами и лопатами заметно поредела.

— Еще две или три таких же, — продолжал кузнец, — и они сметут поселок, как ураган — стог сена. Какой может быть «аргумент»?

— Во-первых, эта как вы говорите, тварь у них — единственная, — не сдавался я, — кстати, она называется танком и без человека не управляется. Во-вторых, если даже появились новые, в чем я сильно сомневаюсь, то им все равно придется несладко. Видите ли, я участвовал в разработке этого танка, имею опыт его использования. И, если что, дам бойцам клана отпор, с танками они будут, или без. В-третьих, вы тоже не зевайте. Стрелами лупить по броне бессмысленно — не пробьешь. Кто-нибудь сможет управиться с этой штукой?

Я подобрал оружие Голема — плазменную винтовку, и протянул ее напиравшей толпе.

— Мертвяцкая штука, — это подала голос подоспевшая старейшина. Толпа мгновенно затихла и замерла при виде ее, — никогда, никто из нас, не возьмет в руки эту мерзость. А ты, Владимир?… Ты тоже — из них?

Я кивнул, не зная, как возразить.

— Значит так, — голос старейшины стал сухим и жестким, — мертвяки уже мертвы, еще раз их убивать бесполезно. Свяжите их и заприте в погребе. Да и хватит сопли разводить. Хотя бы частокол почините, а то столпились как поросята перед корытом.

* * *

Обламываться всегда неприятно. Особенно если полагаешь за собой какие-то особенные заслуги, ждешь по ним воздаяния, а воздаяние это, если и происходит, то совсем не так, как ожидаешь. С точностью до наоборот.

Всем хочется справедливости. Заслуженного и долгожданного пряника вместо кнута по одному месту. Прошедший всю Войну красноармеец ждет орденов и парада на Красной Площади, а не колючей проволокой по дурацкому поводу. Хоббиты, что уничтожили Кольцо Всевластия, вернувшись домой, рассчитывают как минимум, на уважительное к себе отношение, и, уж точно, не на переход соотечественников на сторону недобитого врага. Участник ликвидации чернобыльской аварии, потеряв здоровье, жаждет отнюдь не прозябания в нищете, никому не нужным калекой. Иван, вне зависимости от того, Дурак он или Царевич, за свои, далеко не увеселительные, похождения, вполне обоснованно претендует на полцарства и красну девицу, а не на порку на конюшне или чарку отравленного вина на званом ужине по возвращении. Понятно, что в жизни бывает всякое, но смириться с этим — благодарю покорно. Особенно, если таким образом поступают с тобой.

Нечто подобное испытал и я, когда, незадолго до заморозки лишился работы. И того же самого ожидал, услышав приказ старейшины «свяжите их и заприте в погребе». Мало ли, что я победил «дракона», если при этом оказался «из них».

Но, в этот раз, кажется, пронесло. Или старейшине хватило трезвого расчета, что был на моей стороне. Поняла, видать, старушенция, что я еще могу быть полезен для общины. Так или иначе, приказ «связать и запереть» касался лишь Весельчака и лежащего без сознания, но еще дышащего Голема. Что же касается меня…

Конечно, я наравне со всеми участвовал в тушении пожара и восстановлении частокола. Кстати, благодаря безветренной погоде, ущерб от Гришиных «испытаний» в масштабе поселка был невелик. Большинство домов, включая общинный и наш с Таей, не пострадали. Из двух сотен жителей погибло около десятка. Остальные, те, кто был в поле, либо просто успел своевременно ретироваться, не вступая с «драконом» в бессмысленную схватку, спаслись. И, тем не менее, поработать пришлось до позднего вечера. Только когда от дневного светила на небе осталась лишь розовая полоса на горизонте, жители поселка отправились по своим избам, а погорельцы — в общинный дом.

От моей помощи никто не отказывался. Но я не мог не чувствовать, столь резко похолодевшего ко мне отношения общины. Технофобы, готовые приютить случайного путника, но с поистине ослиным упрямством отказывающиеся признавать своим человека, что прикоснулся к мертвым враждебным машинам, словно оправдывали данный им ярлык-название. И самое обидное, что Тая, к которой я уже привык и испытывать симпатию, разделяла это общее ко мне отношение. Эх, окажись она в этой ситуации на моей стороне, переносить холод и недоверие от других жителей поселка мне было бы не в пример легче.

От этого холода и недоверия мне даже пришлось променять недавно свитое «семейное гнездышко» на зеленый лужок и припаркованный поблизости танк клана Черного Дракона. Этот свой уход я объяснил необходимостью сторожить поселок на тот случай, если ночью, на выручку Весельчаку и Голему нагрянут их боевые товарищи и попытаются добраться до танка первыми. Объяснение было принято, никто, включая Таисию, не возражал.

Я знаю, моих современников, видевших живую природу только на подоконнике в горшочках, сама мысль ночевать летом на открытом воздухе привела бы в ужас. Комары, мошки, клопы — лишь неполный список желающих испортить любителю свежего воздуха всю ночь. И если уж редкая квартира обходилась без «фумитоксов» и прочей химии с убойным, для мелкой кровососущей живности, эффектом, то что говорить о ночевке по ту сторону стен и окна?

А ничего. Видимо, все это, что летает, пищит, звенит и кусается, в мое время было сконцентрировано исключительно в крупных городах. Для них высокая плотность человеческого населения — то же, что для сельскохозяйственной общины шибко плодородная земля, а для охотничьего племени — лес с большим количеством дичи. В смысле, можно жить, процветать, размножаться и не напрягаться в борьбе за существование. А ко всяким репеллентам иммунитет вырабатывается. Не сразу — за энное число поколений, но для насекомых, поколения у которых сменяются быстро, и это не проблема.

С тех пор прошло около тысячи лет. Не знаю, сколько точно сменилось поколений людей и комаров, но в последнем случае — почти бесконечно. Население Земли стало весьма немногочисленным, социальные и технические условия жизни не способствуют его увеличению, мелкие поселения пришли на смену мегаполисам, и неужели все эти перемены могли не сказаться на несчастных мини-кровососах? Нет и еще раз нет.

Пищи стало меньше, добывать ее стало труднее, с голоду численность гнуса снизилась в полном соответствии с уравнениями Лотки-Вольтерра, а концентрироваться где-то в большом количестве просто не имело смысла. Комары — они не муравьи или пчелы, к коллективизму и взаимовыручке не склонны, и потому лучшим способом выжить для них в новых условиях оказалось «размазывание тонким слоем» популяции по всей более-менее обитаемой суше.

Все это, конечно, гипотеза, версия, предположение, одна из многих, что я построил за время пребывания в трехтысячном году. Вполне возможно, что все не так. И проклятый гнус был просто-напросто истреблен в каком-нибудь двадцать мохнатом веке, на очередном витке противостояния природы и цивилизации. При этом, наверное, было порушено несколько питательных цепей, но в данном случае результат оказался важнее способа достижения. Потому что ни один желающий отведать моей кровушки той ночью даже мимо не пролетал. И я, с плазменной винтовкой под боком, на мягкой траве да на свежем воздухе, не особо беспокоясь о возможном нападении клана, довольно быстро уснул.


Глава вторая

То, что меня разбудило, я ожидал встретить меньше всего. По крайней мере здесь, посреди природы, вдали от высоких технологий, мутантских поселений и владений боевых кланов. Свет, яркий, даже слепящий, но не солнечный. Ровный, как и положено искусственному освещению. Открыв глаза, я смог увидеть и источник этого света.

Над лугом, поселком, танком и мной завис и медленно снижался небольшой летательный аппарат. Это луч от его прожектора поначалу накрыл и разбудил меня. Потом освещенный круг несколько сдвинулся, и я смог худо-бедно разглядеть непрошеного гостя.

Точно не самолет мутантов. У тех вообще не было осветительных приборов. Кроме того, мутантская техника ужасно шумела, а этот спускается практически без звука. К тому же — «брюхом» вниз, не заморачиваясь насчет посадочной полосы.

Пожаловавшая без спросу посудина не походила и на современные мне летающие аппараты — в противном случае к ней бы прилагался хотя бы один пропеллер. И уж точно аппарат не был «летающей тарелкой» из голливудских блокбастеров. Своей остроконечной формой и плавным снижением он больше всего напоминал не то бумажный самолетик, не то падающий с дерева лист.

Какой-нибудь клан пожаловал? Может быть, может быть. С моей стороны было бы слишком самонадеянно думать, будто я — единственный клиент «Фростмэна», который после разморозки не только примкнул к какому-нибудь клану, но и обогатил его арсенал нетрадиционной техникой. К тому же, как говорил Весельчак, Белые Львы побеждены и теперь, вместе с базой, оружием и личным составом переходят к клану Черного Дракона. Вполне возможно, что эту «пташку» с мощным прожектором прислали именно они — на выручку двум, попавшим в плен, вчерашним противникам, а теперь победителям и новым боевым товарищам.

Не знаю, какой пакостью может быть оснащен снижающийся агрегат. Но терять время было нельзя. Я быстренько подбежал к танку, пролез внутрь через образовавшийся в корпусе люк и… снова видел и воспринимал мир техническим аналогом нервной системы машины. И неплохо воспринимал, надо сказать.

Танк обладал устройством ночного видения, благодаря чему я смог хорошо, пусть и без цветности, рассмотреть незваного гостя, к тому времени почти приземлившегося. Был он почти равнобедренно-треугольной формы, с небольшими крыльями по бокам, с соплом реактивного двигателя у основания. Двигатель, кстати, не работал. На корпусе не было никаких клановых эмблем. Ну да ладно. Я навел на него орудия. Улыбочку, летающее корыто, шас вылетит птичка…

Птичка не вылетела. Более того, свет померк в моих глазах. Оказавшись в утробе танка, в кромешной темноте, я смог лишь пинком пробить себе выход и неловко вывалиться наружу.

Аппарат уже снизился, а из открытого люка в верхней части его кабины показались два «пассажира». И они, точнее, их вид, поразил меня больше всего.

В первую очередь, эти двое были похожи на людей. Но именно похожи, так как люди ростом более двух метров, да, вдобавок, с головы до ног закованные в броню, отливающую металлическим блеском, до сих пор мне не встречались. Роботы?

Менее всего я был расположен в тот момент играть в «угадайки». Кто-то, кого здесь быть не должно, вторгся на подопечную мне территорию и я… А что я могу в такой ситуации сделать? Неведомые пришельцы смогли каким-то образом вывести из строя мое главное оружие — мягко, ненавязчиво, без канонады и взрывов. Просто перевели его из состояния «вкл» в состояние «выкл». Но значит ли это, что мне нечего им противопоставить?

Отнюдь. Схватив лежащую на траве плазменную винтовку, я прицелился. Это было нелегко — в темноте, да без оптических возможностей шлемов. Но я попал. Может, повезло, а может, просто цель была крупная… Так или иначе, выстрел свалил одного из «роботов». Зато второй лишь указал в мою сторону рукой, вернее, конечностью с каким-то агрегатом на конце, и меня парализовало. Подкосились руки, разжались, роняя винтовку, пальцы, и я, как мешок с… картошкой, рухнул на траву, при этом сохранив способность видеть и слышать. И то, что услышал, оказалось неожиданным — даже на общем фоне.

Подстреленный мной «робот» без особого напряжения поднялся и заговорил — глухим, с небольшой порцией металла, голосом, обращаясь к своему напарнику. Что удивительно, говорил он по-русски, хоть и с непривычными мне выражениями.

— Метеор мне по корпусу! Местные хорошо вооружены и агрессивны. Если бы не бронекостюм…

— Да я уж понял. Прием не из теплых, — ответил второй, — похоже, данные о варваризации большей части населения планеты не подтвердились. Ну я этих вормов штабных…

— Если вернемся. Видишь же — нас обнаружили и по головке не погладили. Вот тебе и режим секретности…

— Почему это — мне? Ты же сам предложил прожектор включить. Говорил, что если кто и увидит, то подумает, что боги с небес спускаются. И сам деру даст.

— Да какая на хрен разница? Секретность — половина успеха. А если учесть, что объект находится в той стороне, — «робот» указал в сторону поселка технофобов, — то, лучше даже не начинать. Человеческое поселение, скорее всего, уже в боевой готовности.

— И что ты предлагаешь? Надеюсь не сваливать на сверхсветовой скорости? — в голосе «робота» промелькнуло что-то вроде насмешки, и я окончательно убедился, что передо мной именно люди — хоть и в металлических костюмах.

— Попробуем нейтрализовать их, как этого, — его напарник указал небрежным жестом на меня.

— Учти, что техноблокаду на всю планету не поставить. Энергии многовато для такой задачи. А парализовать… Все равно нас обнаружили. Одного свидетеля мы еще можем забрать вместе с объектом, а весь населенный пункт… Да они в глайдер не поместятся!

— Понял, не тупой. А как насчет сопорификации? Облучим не всю планету, а эту местность, в радиусе несколько километров. Все живое, с оружием или без, погружается в крепкий здоровый сон…

— Ты не забыл? На нашем корабле нет такого оборудования. Ясным взором что ли ты будешь облучать местных?

— Зачем? Запросим штаб, пусть задействуют ближайший генератор.

— А перехваты? Не боишься?

— По-твоему, лезть напролом — лучше?

Переговоров между пришельцами в металлических костюмах с одной стороны и таинственного штаба с другой, я не услышал. Возможно они, как и мои бывшие сослуживцы из клана Черного Дракона, использовали ментосвязь. Так или иначе, минут так через пять я почувствовал ни с чем не сравнимое расслабление и, прежде чем успел что-либо подумать, сознание мое погасло — как лампа в отсутствие электропитания. Последнее, что я увидел, был, достойный какого-нибудь олимпийского чемпиона, прыжок одного из пришельцев через частокол. Кстати, в отличие от олимпийского чемпиона, прыгнул он без шеста и других подобных приспособлений.

* * *

Очнулся я в тесном, скудно освещенном, но чистом помещении. Рядом со мной валялся (именно валялся, как труп) без движений Голем, а еще наполовину сидел, наполовину лежал, в неудобной позе, задрав колени, Гриша Весельчак — без шлема и бронежилета. Он, в отличие от боевого товарища, был в сознании, и даже хмыкнул, заметив мое пробуждение.

— Ну что, с добрым утром, Вовка-Админ, — его голос звучал без привычной бодрости и пофигизма, — или, какое сейчас время суток?

— Не знаю, — буркнул я, — я вообще не понимаю, что происходит. А ты?

— Ну… кое-что понял. Например, то, что туалета в этом месте нет. Каюсь, тебе этот момент может показаться не самым важным в этой ситуации… в отличие от меня.

— И это все? — спросил я ворчливо.

— Не-а, — Весельчак помотал головой, — еще я понял, что этим гадам зачем-то понадобился Голем. Кстати, он до сих пор в таком состоянии, после того, как его та самка…

— Она не самка, — перебил я Гришу, — она моя жена.

— Же…ня? — переспросил по слогам Весельчак, — это Евгений, в смысле? А мне показалось — самка…

— Ну ты тупой! — отмахнулся я раздраженно. Что толку глухому про музыку объяснять, — ты лучше скажи, кого ты «этими гадами» назвал?

— Двух… не знаю, даже, как и сказать. Огромные, как мутанты, но все в броне. Никогда таких не видел. Вломились в ваше подземелье… бр-р-р, оно у вас такое сырое, холодное и грязное, — тут Гриша неожиданно завелся, — почему, мутант тебя подери, мы там оказались? Почему ты предал нас? А как же боевое товарищество? Верность клану?

— Меня же изгнали из клана, — напомнил я, — не любите вы нас, технофобов.

— За дело не любим. И за дело выгнали, — Весельчак быстро успокоился и остыл, — предавать вы уж больно любите. Командор говорил, тебя выгнали, за то, что ты Пантеоны хотел отключить. Для этого и к клану примкнул, и в операциях участвовал — в доверие втирался, и в мастера пошел, чтобы к технике поближе быть. Да чем вам эти Пантеоны помешали?

— Долго объяснять, — буркнул я, невольно восхитившись, тому, какое роскошное обвинение против меня состряпали. Прям, Штирлиц какой-то вырисовывался, а не жалкий, все потерявший и умиравший от голода неудачник, — ты лучше скажи, как они тебя не усыпили?

— От чего же — усыпили, — возразил Гриша, — когда начали забирать Голема, а я на них с кулаками полез. Думал, если не отобью, то хотя бы меня пристрелят, а мастера восстановят.

— А ты уверен, что мастера и так тебя не восстановили? Ну, раз ты вроде как без вести пропал. И ходят теперь по базе ваши с Големом копии.

— Тьфу на тебя! — отмахнулся он, — опять глючишь! При чем тут «пропал»? Пока мой мозг взаимодействует со шлемом, а шлем посылает сигналы на базу, я считаюсь живым. Но даже если сигналы прекращаются, решение о восстановлении принимает командор, в том числе с учетом докладов командиров групп. А то мало ли, шлема нет, а боец-то вернулся. Хотя… может ты и прав. В данном случае ни командира, ни шлема. Эти гады сняли его на всякий случай.

— А ты помощь не вызывал через свой шлем? — поинтересовался я, — ну, пока не сняли. Когда заперт был?

— Нет. А смысл? Ты бы одним залпом весь клан выжег. А кого не выжег — по земле бы размазал. Думаешь, я не видел тебя в деле, когда сектор мутантов штурмовали? Даже если бы у нас еще оставались танки, хм… Тоже мало хорошего. Хотя бы один ты бы точно сжег. Так что успокойся, Вовка, никакой помощи не предвиделось. А насчет этих, что нас забрали…

— Что? — встрепенулся я.

— А, ничего, — махнул Весельчак рукой, — не наши они, это точно. Вообще, не из какого клана.

— Это я и сам понял. Видел их летательный аппарат. У вас и у бывших Белых Львов ведь нет летательных аппаратов?

— Нет, — уверено заявил Гриша, — так что же, получается, мы в аппарате? Мы летим?

— Видимо.

— А куда? И зачем они нас забрали? Даже если им нужен Голем, как я понял… А нас-то зачем?

— Ну, на последний вопрос я могу тебе ответить, — начал я, — я подслушал их разговор, когда они приземлились…

— Подслушал? — вскричал Весельчак, — только подслушал? А не мог долбануть по ним из своего танка?

— Увы, — я покачал головой, — я попытался, честное слово. Уже прицелился, а они… Они называют это «техноблокадой». Танк просто перестал работать за секунду до выстрела. Нет, я не сдался, я стрелял в них из винтовки Голема. Но винтовка их броню не пробила, зато помогла меня обнаружить. Результат — перед тобой. А насчет того, зачем нас забрали, напоминаю: хоть я и был парализован, однако все слышал. Этим двоим понадобился какой-то «объект», наверное, они имели в виду Голема. И, хоть я их и не остановил, но по крайней мере, напугал. Они ожидали встретить дикарей с дубинками, а по ним — из плазменной винтовки.

— И что? Ближе к делу, дружище, — перебил Гриша, от нетерпения ерзающий по полу.

— Они очень боялись быть обнаруженными и вообще, оставлять хоть какие-то свидетельства своего пребывания. Нас забрали как свидетелей. Мы — единственные, кто видел эту парочку. Остальных усыпили специальным излучением, забыл как называется. И жителей поселка, и рыбок в пруду, и птичек в саду…

— Никогда не слышал о таком излучении. Да откуда они вообще?! — вскричал Весельчак.

— От верблюда. Говорили «эта планета», значит, видимо, прибыли с другой. И, хоть моя интуиция последние месяцы меня лишь подводила, я полагаю, что сейчас нас везут именно туда.

— А как ты понял, о чем инопланетяне говорят? — неожиданно спросил Гриша, — разве они…

— …говорили по-русски, как и мы с тобой. А что, инопланетяне обязательно должны говорить на какой-нибудь тарабарщине? Если русский язык для них — родной.

— Что-то ты глючишь, дружище. Как наш язык для инопланетян может быть родным?

— Скорее всего, история, как ее преподают мастерам, не вполне правдива. Видимо, часть ваших предков таки научилась летать к звездам.

— И что?

— И улетела. Оставив Землю «технофобам» и «технокроманьонцам». А теперь их потомки пожаловали. Вопрос только — зачем?

* * *

Разговор с Гришей, при всем сомнительном характере его приятности, помог мне скоротать время в дороге. Конец ее не заставил долго ждать — вскоре после моего пробуждения, в одной из стенок места нашего пребывания образовался проем. Причем, судя по тому, что, следом за его появлением мы не умерли от удушья, нас не катапультировали в космос, а, напротив, открыли путь куда-то, где достаточно воздуха.

Весельчак, недолго думая, поспешно прополз наружу. Я вылезал не спеша, понимая, что секунды в данном случае ничего не решают. Голем остался лежать, как и положено человеку без сознания. Интересно, он вообще, жив?

Моя догадка оказалась верна — не насчет жизни и смерти Голема, а по поводу нашего предыдущего местонахождения. Нас действительно поместили внутрь летательного аппарата пришельцев, который они называли глайдером. Конкретно — в заднюю часть этой посудины, местный аналог багажника…

Плохая это примета — ехать ночью, особенно в лес, особенно в багажнике. Бородатый и некстати вспомнившийся анекдот заставил меня хохотнуть. Впрочем, когда я огляделся, мне стало не до смеха. Так меня впечатлил открывающийся вид.

Огромный… нет, залом назвать это было бы таким же попаданием пальцем в небо, как назвать Билла Гейтса «миллионером». Огромное пространство, занимавшее площадь, кажется, нескольких футбольных полей; высота же его была такова, что разглядеть потолок, особенно при довольно слабом освещении, не представлялось возможным. И весь этот простор был плотно заставлен летательными аппаратами разных размеров и формы.

Больше всего было глайдеров, вроде того, что доставил нас. Однако, рядом с ними возвышались агрегаты побольше — шарообразные, тарелкообразные, похожие на гигантских пауков, или на усеченные пирамиды. Вдали я видел и совсем огромный аппарат, в нем бы, наверное, знаменитое здание МГУ поместилось…

— Эгей! Башку не открути, — окликнули меня. Наши похитители были тут как тут и по-прежнему в своих металлических костюмах, — сами пойдете, или вам помочь?

В руке одного из похитителей сверкнул тот самый агрегат, что нейтрализовал меня в первую встречу. Нет уж, такая помощь мне не нужна. Одного раза хватило. А вот Гриша Весельчак думал по-другому.

— Смерти я не боюсь, — заявил он, скрестив руки на груди, и с надменностью английского лорда на лице, — я бессмертный, так что делайте, что хотите. Меня восстановят, я вернусь и не один…

— Боюсь, сюда вернуться ты не сможешь, — перебил его один из похитителей, — а убивать тебя нам ни к чему. Мы просто тебя парализуем и пришлем дроида для твоей транспортировки.

— Вы Женевскую Конвенцию признаете? — осторожно поинтересовался я, — насчет гуманного обращения с пленными?

— Ну ты че, мужик?! — расхохотался один из «железных людей», — мы разведчики, а не историки. Давай, топай, не теряй время. А то в диспетчерской, поди, вас такими словами поминают, аж бактерии дохнут.

— Куда топать? — поинтересовался я, — и вообще, мы сейчас где?

Ответ последовал мгновенно, и даже в рифму, однако был неприличен и ни с какого боку не информативен. Впрочем, подействовал он безотказно, заставив покорно плестись за своими похитителями.

— Уроды! — проговорил вполголоса Гриша, — хуже мутантов. Те хотя бы дают возможность защищаться. Посмотрел бы я на этих… без бронекостюмов.

Петляя между рядами летательных аппаратов, мы вышли к одной из стен, где перед нами мгновенно открылась металлическая дверь… или люк. Он вел, как оказалось, во вполне обозримый, нормальных размеров, и ярко освещенный, коридор, с такими же дверями в стенах. Одна из них открылась, выпустив нам навстречу мужчину средних лет с кудрявой, но частично облысевшей на макушке, головой и в темно-синем костюме — однородном, без единой пуговицы.

— Вы все? — спросил он взволнованно, — а то из-за ваших придурков четыре рейса пришлось отложить. Разгерметизация, знаете ли…

— Успокойся, Михалыч, — добродушным тоном ответил один из разведчиков, — с нас же причитается, не забыл? Один остался, но он идти не может. Пришли дроида, пусть доставит его куда надо.

— Хорошо, — «Михалыч» вернулся за ту же дверь, из-за которой появился, а мы продолжили путь.

Дальше был коридор, протяженный и ветвистый, с множеством дверей. Нам встретилось нескольких человек, некоторые из которых были одеты в такую же форму, как и «Михалыч». На их спинах я прочитал слово «космопорт», кстати, написанное кириллицей. Заодно я узнал, что такое «дроид». По-видимому, именно так называли небольшой бочкообразный подвижный агрегат, который летел мимо нас и нес в длинных металлических «руках» какую-то коробку. Его вид навеял на меня воспоминания о каком-то старом фантастическом фильме, то ли про будущее, то ли про космос. Весельчак в отличие от меня, по сторонам не глазел, никаким воспоминаниям не предавался, и, вообще, едва скрывал свое недовольство. Он и «Михалычу» был готов всыпать за «ваших придурков», видимо, поняв, кого тот имел в виду.

Коридор, закончился огромной дверью, которую, наверное, правильнее называть воротами. А то, что открылось за воротами, было коридором в такой же степени, в какой место, где приземлился глайдер можно считать залом.

Широко как на трассе. И сводовый потолок на высоте около десятка метров. А на полу… или по полу, в общем, стелилось две полосы, вроде конвейерных.

— Прошу на борт, — указал на них один из разведчиков. Когда мы встали все вчетвером на одну из полос, нас буквально понесло в направлении ее движения, причем довольно быстро. Аж дух захватило.

Место, куда мы попали, оказалось настоящим, хоть и своеобразным, по всей видимости, подземным, городом. Лента тащила нас через километровые дистанции, петляя по туннелям, огибая другие, такие же, ленты, а на них стояли люди, да в немалом количестве. Каждый «ехал» по своим делам.

Я заметил, что кроме пары наших похитителей, почти никто здесь не носит огромные металлические костюмы. Люди были нормального роста, а одеты в основном, в костюмы, как у «Михалыча», но других цветов и украшенные разными значками. У кого цветочек, у кого звездочка. К некоторым прилагались воротники разных форм, придававшие их хозяевам слегка клоунский вид.

Среди местных жителей, что замечательно, попадались не только мужчины, но и женщины. Еще мне встретилась группа детей в одинаковых серых костюмчиках, выстроившихся в два ряда и слушавших женщину, ехавшую впереди них. Наверное, школьники на экскурсии, подумал я.

А, увидев на встречной линии парня, обнимавшего за талию стоящую рядом девушку, я поневоле вздохнул с облегчением. Этот короткий эпизод, да в сочетании с «рифмованным» ответом разведчиков на мой вопрос, а также после их диалога с «Михалычем» — все это в совокупности убедило меня, что представители вроде бы незнакомой цивилизации, на самом деле куда ближе ко мне, к моему времени и мировосприятию, чем все эти бойцы, мастера, технофобы и мутанты вместе взятые. После месяцев пребывания в чуждой мне социальное среде это открытие подействовало на меня как глоток холодной воды в жаркий день. Кайф, да и только! Я не смог сдержать улыбку.

Потом «наша» лента окончилась на самой настоящей площади — со скамеечками, больше похожими на диванчики, с небольшим фонтаном в центре, а также прозрачным куполом над головой. Там я понял, что город, на самом деле, никакой не подземный. Сквозь купол, сделанный, ясное дело, не из стекла, а из какого-то прозрачного сверхпрочного материала, виднелась черная и бесконечно глубокая бездна. Ее чернота нарушалась лишь россыпью мелких, ярких, и, что примечательно, немигающих, звезд.

— Да-а…ас ист фантастиш! — выдохнул я под впечатлением от увиденного. Расхожее немецкое выражение, в моих устах начавшееся как русское, показалось мне наиболее уместным.

* * *

Наше «путешествие», или экскурсия по космическому городу закончилась не на площади. После нее была еще одна транспортная лента. В итоге нас поместили в подобие гостиничного номера — не люкса, конечно, но и не багажника в глайдере. По крайней мере, долгожданный для Весельчака туалет в этом «номере» имелся. А еще — душ (нормальный, с водой, а не «дверь с солнышком»), две кровати, шкаф, тумбочка, маленький столик. Конечно, нас закрыли снаружи без возможности свободного выхода, но в тюремном заключении я себя не чувствовал. Поспособствовал этому, во-первых, интерьер помещения, на камеру ну никак не похожего, во-вторых, мебель, не металлическая, а пластиковая и, что ценно, не прикрученная к полу. Однако перечень приятных для меня неожиданностей всем вышесказанным не исчерпывался.

Главным сюрпризом явился большой, полметра в длину и совершенно плоский экран, вмурованный, кажется, в стену. Был он пуст и не выказывал признаков жизни, но самого факта его наличия оказалось достаточно, чтобы заслужить мой восторженный и зачарованный взгляд.

А моего восторженного и зачарованного взгляда, в свою очередь, хватило экрану, чтобы ожить и порадовать меня изображением — реалистичным, ярким, какое бывает, когда смотришь в окно. Звук оказался достойным изображения.

Картинка на экране была знакома любому жителю моего века, хоть раз включавшему программу новостей. На переднем плане — молодая и вполне симпатичная женщина, в данном случае, коротко стриженая брюнетка в сером костюме такого же покроя, как и форма сотрудников космопорта; на заднем плане — декорации студии.

— …завершение научно-исследовательской и разведочной экспедиции к Гамма Рыб. По словам руководителя экспедиции, капитана Аристарха Киреева, — ведущую на экране на несколько мгновений сменил средних лет мужчина восточной внешности, что-то говоривший в… банальный микрофон, — отсутствие в системе геоморфных космический тел препятствует ее колонизации и ограничивает интерес человечества сферой экономического освоения… И к другим новостям. На границе систем Альфа и Проксима Центавра последние двадцать четыре стандартных часа прошли относительно спокойно, без крупных боевых столкновений. Стороны подтвердили свое намерение продолжать инициированный при посредничестве Системы Солара переговорный процесс…

Солар — это наше солнце, как я понимаю. Просто этих солнц для человечества стало слишком много и для звезды-прародительницы понадобилось другое название.

— А других каналов тут нет? — спросил я вполголоса, обращаясь к телевизору. Тот среагировал немедленно — картинка с новостями сменилась молодым и каким-то развязанным парнем в ярко-зеленом костюме и со сверкающей белозубой улыбкой.

— И снова здравствуйте, дорогие телезрители! — воскликнул он голосом, каким встречают близкого и надолго уезжавшего человека, — с вами я, Роман Шишкин и ваше любимое шоу «Танцы в невесомости». Привет вам с орбитального комплекса «Фобос — 11», Система Солара! Но, не смею вас больше утомлять, вернемся к нашим участникам. Встречайте коллектив «Черные звезды» из орбитауна Титан!

Вместо ведущего на экране показалась круглая сцена… или арена? Высокий куполообразный потолок, вызывавший ассоциацию с цирком, склонял меня ко второму варианту. На… арену уже вышли участники. По названию их группы я ожидал увидеть негров, или как говорить политкорректно, афроамериканцев, даром, что такие названия, как «Африка» и «Америка» в трехтысячном году, наверное, вспомнит разве что профессиональный историк. Но нет, «Черные звезды» оказались самыми обычными ребятами и девчатами лет около двадцати. Необычными они стали, когда заиграла музыка — довольно приятная, хоть и непривычная. Какой-то новый, незнакомый мне, музыкальный инструмент, что ли участвует?

«Черные звезды», в полном соответствии с названием шоу и назло законам гравитации, будто плавали в воздух, пересекались, образовывали различные узоры. Звезда пятиконечная, звезда шестиконечная, символ бесконечности, стрелка…

Когда музыка закончилась, а приземлившиеся на арену участники раскланивались, я, ошеломленный и восхищенный, не сдержался и зааплодировал. Только что «браво!» не кричал.

— Коллектив «Черные звезды» из орбитауна Титан! — выкрикнул Роман Шишкин, выскочивший на арену как лягушонок на кувшинку. Зеленый костюм еще больше усиливал сходство, — по-моему, это было восхитительно! Но понимаете, ребята, есть в нашей передаче люди, которые уверены, что знают, каким должен быть настоящий танец в невесомости… Слово передается уважаемым судьям!

Развернувшись в направлении резко выброшенной руки ведущего, камера поймала в объектив три слегка мерцающие голографические фигуры, не преминувшие сообщить свои оценки. Две семерки, и девятка, среднее — семь и семь десятых из десяти баллов. Странно, до заморозки я не особо жаловал подобные мероприятия на нашем телевидении, а процедура выставления оценок с комментариями каждого члена жюри была таким же поводом переключить канал, как пресловутая рекламная пауза… Но что же случилось со мной сейчас? Почему я ловлю каждое слово, почему, вдобавок, недоволен оценкой? Какое мне по большому счету дело? Так нет же, я возмущен, ибо ребятам мало поставили! А мне, видите ли, понравилось…

Этим своим состоянием я был сродни бедуину, после похода по пустыне забредшему в оазис. Он, бедуин, жадно припадет губами к животворящему источнику не в силах остановиться, не веря своему счастью. То ли дело житель среднестатистического мегаполиса моего времени. В его распоряжении «много воды из-под крана»; он может отведать живительной влаги в любой момент и потому потребляет ее относительно небольшими дозами. Напиваться впрок ему совершенно необязательно.

Я неотрывно смотрел «Танцы в невесомости», продлившиеся около часа, затем еще несколько минут послушал интервью с каким-то местным деятелем. Разговор зашел на тему, знакомую мне по выпуску новостей — конфликт между системами Альфа и Проксима Центавра. И деятель, и ведущий сошлись на том, что урегулирование весьма вероятно, причем в ближайшей перспективе. Конфликтующие стороны, знаете ли, не имеют возможностей для ведения полномасштабных боевых действий, а локальные стычки быстро надоедают в силу своей затратности.

Что касается Гриши Весельчака, то он моего интереса не только не разделял, но даже воспринимал как крайнюю форму предательства. Оторвавшись ненадолго от экрана, я поймал взгляд, полный осуждения. Так попавший в плен советский партизан мог смотреть на полицая, в мирное время бывшего его соседом.

— Чего надулся как мышь на крупу? — попытался я разрядить обстановку банальной остротой, но не тут-то было.

— Ты один из них, — уверено, и отнюдь не веселым голосом заявил Весельчак, — я правильно понял?

— Нет! — воскликнул я таким тоном, будто от моего ответа зависело все на свете, — неправильно ты понял…

— Будешь по привычке настаивать, что ты технофоб? — голос Гриши теперь звучал как шипение змеи, — а вот глюк тебе, тяжелый и длительный. Уж больно ты быстро здесь освоился. Как у себя дома. Да посади сюда настоящего технофоба, дикого и с дубинкой… Он не будет пялиться на движущиеся картинки с мордой как у меня в «камере удовольствий». Ведь у технофобов нет таких… картинок, верно? Это первое. Второе: если бы ты и впрямь пришел к нам от технофобов, обратно бы они тебя точно не пустили. Слышал, что они сказали про винтовку Голема?

Мертвяцкая штука. Никогда, никто из нас, не возьмет в руки эту мерзость.

— Если одна винтовка — мертвяцкая штука, то кто тогда носивший ее человек? И я, кажется, понимаю, почему ты у нас диверсию готовил. Технофобы нам по большому счету не враги, а эти…

— Да хватит! — рявкнул я, и Гриша заткнулся, видимо, вспомнив, как я ему врезал, — разве не понимаешь, что я такой же пленник как и ты? Я их остановить пытался…

— Плохо пытался, — буркнул Весельчак, — прикидывался, поди. Им зачем-то понадобился Голем, но он не в том состоянии, чтобы говорить. Наверное, я для них как запасной вариант.

— А как насчет меня? — с ехидцей поинтересовался я, — каково мое место в твоей версии?

— Разговариваешь меня. Чтобы я все выболтал, а ты бы передал. А может мы тут разговариваем, а нас подслушивают…

— Ну ты что, Гриша! Глючить изволишь, как у вас говорят? Сколько я был в вашем строю? Месяц, больше? Вряд ли ты знаешь что-то, чего я не успел.

— Ладно, ладно. Умник нашелся, — сдал назад Весельчак, — лучше бы придумал как отсюда выбраться.

— Куда мы денемся с подводной лодки? Знаешь такую пословицу? Хотя куда тебе… Даже если бы мы каким-то чудом открыли дверь, далеко бы сбежать не удалось. Мы в космосе, понимаешь? До нашей Земли — миллионы километров безвоздушного пространства. А тут, по крайней мере, жить можно.

— Жить? Не уверен. Тут вообще кормят? — последнюю фразу он буквально выкрикнул, надеясь, что кто-нибудь, ответственный за наше содержание, его услышит, — я голоден, как мутант после случки.

Нас накормили. То ли в плановом порядке, то ли Гришин «крик о помощи» дошел до адресата. Так или иначе, минут через двадцать из стены над столом выдвинулся небольшой ящик, в котором помещались две тарелки каши (похожей на овсяную), два стакана темного горячего напитка (то ли чай, то ли кофе), а также несколько фруктов, мне незнакомых. Были они продолговатыми как бананы, и, при этом, имели сине-зеленую тонкую кожуру и сочную, как у яблок, мякоть. Видимо, что-то инопланетное.

На свою порцию я накинулся жадно, со зверским аппетитом, и разделался с ней минут за десять. Что касается Весельчака, то он даже не сразу понял, что нужно делать. Не распознал человек, всю жизнь питавшийся полужидкой синтетической массой, еду в содержимом выдвижного ящика. Лишь заметив, как я работаю пластиковой ложкой, Гриша проделал несколько аналогичных движений в своей тарелке — без тени энтузиазма, словно в этой каше сам себе могилу копал. Так он и ковырялся, даже когда я, насытившись, по старой привычке лежал на кровати животом вверх.

За этими занятиями и застал нас нежданный гость. Возможно, правильнее было бы называть его хозяином, но суть от этого не менялась.

Человек, посетивший место нашего заключения, был одет в такой же костюм, как и сотрудники космопорта, только темно-серого цвета. Коротко стриженный, с изрядной сединой среди черных волос, он не выглядел старым, а напротив, оставался стройным и подтянутым.

— Приятного аппетита, — произнес он, обращаясь к Грише. Тот едва удержался, чтобы в ответ не запустить тарелкой с недоеденной кашей. Но все-таки удержался. Видимо, внял моим словам насчет подводной лодки.

— Когда нас выпустят? — а вот от вопроса ребром, причем «в лоб», да, вдобавок, с кашей во рту, удержаться мой товарищ по несчастью оказался не в силах.

— Зависит от вас, — коротко ответил посетитель.

— И что от нас требуется? — подал голос я.

— Вначале объясню ситуацию. Видите ли, с объектом вышла неожиданная накладка…

— С объектом?! — от возмущения Гриша Весельчак даже выплюнул непрожеванную кашу. Хорошо, что она упала обратно в тарелку, — почему, сожри вас мутанты, вы называете нашего боевого товарища «объектом»? Знаете, что у него есть имя?

— Знаю, — вздохнул посетитель, — сам придумал.

— Что?! — теперь уже я, невзирая на сытое благодушие, повысил голос, — что вы придумали? Для чего?

— Имя, фамилию, легенду, — ничуть не смущаясь, перечислял посетитель, — вы знаете, что такое «киборг», молодые люди?

— Ага, — ответил я, — это наполовину машина, наполовину живой организм.

— Насчет половины вы, допустим, преувеличиваете. Живого организма в Големе было гораздо больше, чем технических устройств. В противном случае, это нарушило бы всю конспирацию.

— Глюк, — заявил Гриша, — мастер… или, как вас там?

— Герберт. Герберт Иващенко, — представился посетитель.

— Так вот, Герберт Иващенко, вы глючите самым явным образом. Да будет вам известно, что Голем, он же Яков Розовский — человек из Пантеона. Его заморозили давным-давно, лет эдак тыщу назад, а до этого он воевал за какую-то тогдашнюю страну. Измаэль, кажется.

— Израиль, — поправил я.

— Часть конспирации, — усмехнулся Герберт, — неужели непонятно? Все эти воспоминания мы заложили в мозг объекта. Вплоть до эпизода с выходом из… как вы это называете?

— Пантеона, — буркнул Гриша.

— Вот-вот. Мы ведь, прежде чем засылать резидента, несколько месяцев проводили оперативную разведку. Достаточно, чтобы понять функцию Пантеонов. Для верности захватили одного из только что размороженных людей и допросили его. Полученные сведения легли в основу ложных воспоминаний Голема. Кстати, вы сами не догадались? Его позывной ведь со смыслом. Знаете, что такое голем из иудейской мифологии? Искусственно созданное существо, форма без содержания… Впрочем, я сомневаюсь, что на Земле остались образованные люди.

— В вашем рассказе не все сходится, — восприняв последнюю фразу как наезд, я решил поквитаться, — там, куда попал Голем, организм сканировался и данные о нем заносились в специальную базу для восстановления. Неужто вы думаете, что кибернетическая сущность вашего резидента при этом не вскрылась… бы?

— Я же говорил, — начал объяснять Герберт усталым голосом лектора в конце учебного дня, — живого организма в Големе больше. Что касается искусственных устройств, то они настолько «микро» и «нано», что, на фоне пары специально предусмотренных зубных протезов, совершенно не заметны.

— А как насчет самого процесса восстановления? — не сдавался я, — наверняка Голема убивали и не раз. При восстановлении…

— Слышь, Вовка, — перебил меня Весельчак, — ты, наверное, не в курсе. Просто, Голем у нас был всего несколько лет и его за это время еще не убивали. Ни разу.

— Подготовка, — с нескрываемой гордостью произнес Герберт, — мы заложили в объект не только общие принципы действия в боевой обстановке, но и все известные школы самообороны. Все, лишь бы он остался в живых.

— Боялись, что его труп кто-нибудь вскроет и… — предположил было я, но Герберт Иващенко перебил меня.

— Нет, — ответил он, — видите ли, все, что поступает в мозг объекта… оно не передавалось к нам в реальном времени. На то были две причины. Во-первых, мы опасались перехватов. Знаете, чем продолжительнее сеанс связи, тем больше вероятность, что канал запеленгуют. А тут — непрерывный поток. Кроме того, объем информации очень велик, обрабатывать ее в реальном времени мы бы не смогли. Так что пришлось забросить объект лет на пять, следить за его перемещениями со спутников, в случае гибели — прислать группу зачистки, а по возвращении — извлечь всю собранную информацию из мозга.

— Так извлекайте, — хмыкнул Гриша, — кто вам мешает?

— Скорее, не «кто», а «что», — ответил Герберт, — не знаю, каким образом вам удалось его вырубить…

— Ну мастера, ну гады, — ни с того ни с сего, перебил его Весельчак, — говорили, шлем прямой артиллерийский удар выдерживает. А тут — какая-то железяка…

— Шлем-то выдержал, — пояснил Иващенко, — а вот мозг… Возможно, произошла определенная интерференция электромагнитных полей шлема и мозга объекта. Ладно, не буду утомлять вас специальной терминологией. О такой ситуации меня предупреждали, даже оценили вероятность, но она была настолько мала… Короче, в настоящее время объект находится в состоянии живого трупа. Все функции его биологического организма в норме, а кибермозг… Он, как будто…

— Отформатирован? — вставил я словечко из своей прошлой профессиональной деятельности.

— Вроде того, — согласился Герберт, — короче, почти пятилетняя работа практически пошла в гравитационный коллапс. Наша служба не знала более позорного провала.

— И что? — с сытой ленцой в голосе спросил Весельчак, уже разделавшийся со своей порцией, — что вы от нас хотите?

— Будучи аборигенами Земли, — слово «аборигены» меня, кстати, покоробило, несмотря на его этимологическую правильность, — вы, в любом случае знаете об обстановке на ней не меньше, чем мог узнать за пять лет наш резидент. Ваши сведения были бы нам очень полезны.

— И после этого вы нас отпустите? — с надеждой в голосе поинтересовался Гриша.

— Смотря, в каком смысле, — смутился Герберт, — вернуть вас на Землю мы не можем при всем желании. Инструкция, знаете ли. Но и держать вас взаперти в наши планы не входит. Вы получите все гражданские права, кроме того, в благодарность за содействие, вам будет предложено трудоустройство в нашем ведомстве. Родина родиной, но я все-таки сомневаюсь, что у нас жить хуже, чем на вашей планете.

— Кстати, — не удержался я от интересовавшего меня вопроса, — скажите, мы ведь на орбитальной станции? Огромной, размером с город?

— Мы называем их орбитаунами, — подтвердил Герберт, — именно на орбитаунах живет большая часть современного человечества. Если вам интересно, то этот орбитаун называется Марс-3 и располагается на орбите вокруг одноименной планеты Системы Солара. В эту систему, кстати, входит и ваша Земля.

— Спасибо за интересную беседу, — небрежно бросил Гриша, — но на мою помощь можете не рассчитывать. Я верен клану, к тому же, в случае моей смерти он меня восстановит. Так что можете меня расстрелять, или голодом уморить…

— Насчет голода, — не мог не съязвить я, — неизвестно, насколько тебя хватит. Это ты сейчас, сытый и довольный, хорохоришься, а всего час назад…

— Это тут ни при чем, — отмахнулся Весельчак, — голод голодом, а клан я не выдам. Я не предатель.

— Ладно, — Герберт Иващенко отреагировал предельно спокойно и повернулся ко мне, — он не предатель и я не буду настаивать. А как насчет вас?

— Я тоже не предатель, — ответил я, — вот только хранить верность мне больше некому. Конечно, может, я знаю недостаточно, меня ведь, как и Голема по легенде, заморозили и продержали в Пантеоне около тысячи лет. А в этой эпохе я от силы, месяца три.

— Не так уж и мало, — произнес Герберт, наверное, по чисто дипломатическим соображениям, — что ж, я слушаю вас… простите, забыл спросить, как зовут.

— Владимир Марков, — запоздало представился я. И после этого рассказал человеку в темно-сером костюме все, что со мной произошло незадолго до заморозки, и после нее. Про «Фростмэн», про кланы, про мутантов, мастеров, технофобов. Упомянул и про Коммутодром и про наш виртуальный роман с Дарьей-Дейременой. Дойдя до своей авантюрной затеи с отключением Пантеонов, я заметил, как Герберт грустно покачал головой. Видимо, история и впрямь была не без трагизма, по крайней мере, отношения выдуманного рыцаря Доранта и вымышленной принцессы Дейремены не шли с ней ни в какое сравнение. На событиях, произошедших в последние сутки, Иващенко попросил остановиться поподробнее, особенно на том моменте, когда Тая вырубила Голема лопатой. Еще больше мой собеседник удивился, когда я, по его просьбе, пояснил, что же такое представляет собой эта лопата.

— Полпроцента вероятности! — воскликнул он вполголоса, ни к кому конкретно не обращаясь, — пренебрежимо мало! Нет, я этих умников из аналитического отдела отправлю астероиды отстреливать… А вы продолжайте, продолжайте.

И я продолжил, дойдя до попытки расстрелять глайдер из танковых орудий.

— Вы это серьезно? — спросил несколько обескураженный Герберт.

— Серьезней некуда, — я не стеснялся, потому что вроде как защищал своих, — и, как понимаю, если бы у меня получилось, вы бы десант прислали? С бластерами-шмастерами и лазерными мечами?

— Ну что вы! — отмахнулся Иващенко, — у нас нашлись бы гораздо более удобные и эффективные средства нейтрализации вашей обороны. Обошлись бы без крови с обеих сторон. Вы лучше вот что скажите. Какое у вас по этому поводу мнение?

— По поводу ситуации на Земле? — Герберт кивнул в ответ, — я полагаю, что фирма «Фростмэн» под видом бизнеса готовила захват власти на планете. С этой целью, при помощи заморозки, происходило изъятие из исторического процесса людей, потенциально способных повлиять на него, но поддавшихся временной слабости. Цель этой затеи мне лично непонятна, равно, как и смысл таких долгосрочных планов. Но, по-моему, по крайней мере к трехтысячному году они были практически реализованы. Во всяком случае так называемых мастеров — интеллектуальную элиту нынешней Земли, система управления Пантеонами идентифицировала как службу технической поддержки корпорации «Фростмэн». Что касается всех прочих землян… Кланы зависят от мастеров, без которых нормальная работа систем жизнеобеспечения была бы невозможна.

Благодаря этой своей незаменимости, мастера не только пользуются жизненными привилегиями, но и нередко способны влиять даже на официальное командование кланов. В частности, когда меня изгоняли, командор не особо этому возражал, несмотря на то что я показал себя неплохим бойцом. Ну а где кланы — там и оружие. По военно-техническим возможностям с бойцами кланов не могут тягаться ни мутанты, ни тем более, технофобы. И те, и другие, могут разве что задавить массой, и то навряд ли. Так что мои выводы относительно мастеров однозначны. На чьей стороне сила, в чьих руках техника и информация, у кого всего остального, включая блага цивилизации, больше, чем у других — тот и главный. И, заметьте, эти гады своим положением очень дорожат. Потому и поставили ловушку в систему управления. Как там сказал мой куратор? Ловко придумано. Так ведь и мы не дураки.

За те несколько недель, что прошли после моего изгнания, все эти мои построения относительно мастеров и «Фростмэна» отчасти затерлись, отчасти стали казаться притягиванием за уши и низкопробными фантазиями. Еще бы месяц-другой, и я забыл бы про них вовсе, да визит Голема и Весельчака в мой новый дом не позволил этого сделать. Теперь же, высказывая свои соображения постороннему человеку, я ожидал от него самой резкой отповеди, хотя бы за их наивность и сомнительность. Но нет, Герберт слушал меня внимательно, не перебивая, а заметная складка на его лбу лучше всяких слов говорила о том, насколько ему интересен мой рассказ.

— Спасибо, — сказал он вполне искренне, — возможно, вам еще придется повторить вашу историю аналитическому отделу. Надеюсь, вас это не затруднит. Что же касается всего остального… Вопрос о предоставлении вам гражданства будет решен в течение трех стандартных суток, а пока эти апартаменты в вашем распоряжении. После трудоустройства каждый из вас получит отдельное жилье.

— Каждый из нас? — переспросил Гриша Весельчак, — и я — тоже?

Он, видимо успев морально подготовиться к тяготам вражьего плена, был страшно удивлен и не скрывал своего удивления.

— И вы — тоже, — подтвердил Герберт, — а что еще с вами делать?


Глава третья

Попавшее в поле зрения (не меня, а скорее, моего корабля), небесное тело оказалось мелким астероидом. Мелким, разумеется, по классификации профессиональных астрономов, никогда не видевших эту летающую гору живьем.

Радиус — четверть километра. Точнее — двести восемьдесят девять с половиной метров, как измерил его бортовой компьютер. Плюс-минус сотня метров поправки на неправильность формы. Рядом с этой глыбой мой истребитель смотрится как комар, вьющийся возле человека. Вот только вряд ли какой-нибудь человек имел несчастье встретиться с комаром, укус которого смертелен.

Между мной и астероидом расстояние побольше, чем между Луной и Землей, но я смог рассмотреть эту глыбу, так, словно приблизился к ней вплотную. Оптике, которой оснащен мой корабль, в начале двадцать первого века завидовали бы все обсерватории мира. Галилея бы вообще жаба задавила. Ну а пока я не без интереса разглядывал этот выкидыш вселенной, бортовой компьютер рассчитывал рейтинг его потенциальной опасности. Вероятность того, что эта, по космическим меркам, щепка, несомая множеством гравитационных течений, рано или поздно наткнется в пути на какой-нибудь орбитаун или населенную людьми планету.

Расчеты заняли минуты три и вот результат. Одиннадцать с четвертью процентов. Примерно один из девяти шансов, что астероид окажется от какой-либо используемой человечеством планеты в обоюдно опасной близости, и, притянутый несоизмеримо большим гравитационным полем, рухнет на ее поверхность, перед смертью устроив такое «шоу», что ядерный взрыв Хиросимы покажется новогодним фейерверком. Землетрясения (не важно, что не на Земле), лесные пожары, цунами — вот лишь неполный перечень номеров из программы этого каменного космического гастролера. И не только его.

Если же астероид упадет не в абстрактной (чаще всего — ненаселенной) точке обитаемой планеты, а, подчиняясь, помимо закона гравитации, еще и закону Мерфи, почтит своим визитом конкретный населенный пункт… Или какой-нибудь орбитаун встанет, вернее, повиснет на его пути… Тогда не нужно быть астрономом, чтобы с уверенностью сказать — ущерб будет несоизмеримо выше. Большинству хомо сапиенсов остается только радоваться, что вероятность такого сценария меньше — примерно на порядок.

Но я — не большинство. Меня приняли в ряды Управления Безопасности Системы Солара (УБСС) и посадили за штурвал истребителя не для того чтобы я просто радовался низкой вероятности катастрофы. Или полагал, что один из девяти шансов, это-де «очень мало». Соответствующая инструкция на этот вопрос отвечает четко и однозначно: небесное тело, рейтинг потенциальной опасности которого достигает десять и более процентов, подлежит уничтожению. Истребитель экипирован для этой задачи всем необходимым.

Разумеется, ни о какой закладке на поверхности астероида ядерного заряда не могло быть и речи. Как и о других голливудских трюках. Попробовал бы Брюс Уиллис хотя бы посадить свое судно на этот движущийся камень. С тем же успехом можно попытаться причалить на плоту, но не к берегу, а к борту крейсера, не прекращающего свой ход… К счастью, мне никуда садиться не надо.

В арсенале моего истребителя — несколько ракет, оч-ч-чень большой, по земным меркам, дальности, но не дальность полета является главным их достоинством. Начинкой каждой ракеты служит специальный реагент, не химический, а ядерный, кстати говоря. Субстанция непонятной для меня природы, которая, оказавшись в определенных физических условиях слишком близко от любого другого вещества, вызывает цепную реакцию, конечным результатом которой является распад последнего на элементарные частицы. Смотрится это со стороны довольно эффектно, по крайней мере, для человека, впервые ставшего свидетелем или виновником гибели небесного тела.

Этот вылет, о котором идет речь, был для меня десятым, юбилейным по счету, и, потому, я не испытывал особых эмоций, когда нацелился на потенциально опасный астероид и отправил ему навстречу маленький смертельный подарок.

Жахнуло так, что силовые поля еле выдержали… А, нет, не совсем выдержали, ибо меня слегка тряхнуло вместе с истребителем. Ничего, у меня хватило ума отправиться на задание с пустым желудком. Так советовали нам, новичкам опытные пилоты, а игнорировать советы более опытных коллег весьма рискованно в любой профессии. Жаль, что держаться от своей мишени на безопасном расстоянии, похоже, никогда не хватало ума ни мне, ни этим вышеназванным опытным пилотам. Конечно, цифры безопасного и текущего расстояния от цели услужливо указывает бортовой компьютер, но выполнять эту норму хорошо в почти пустом пространстве, в котором нет ничего кроме тебя и потенциально опасного астероида. Уж точно не в Поясе Оорта, где таких вот потенциально опасных камушков — пруд пруди. Легендарные московские пробки отдыхают. Правда, принципиальное игнорирование безопасного расстояния тоже может выйти боком. Хорошо, этот конкретный астероид мал, по крайней мере по астрономическим меркам. Взорви я на таком же расстоянии хотя бы километровый камушек, меня бы пришлось отскребать от кабины истребителя. А энергия распада астероида радиусом в десять километров смахнула бы мой корабль как муху.

— Вовка! — раздался под ухом знакомый голос, передаваемый по каналу мгновенной связи через сотни тысяч, если не миллионы километров, — это ты там так зажег?

В прошлом — Гриша Весельчак, боец из клана Черного Дракона. Сегодня — такой же как я, практикант УБСС по имени Григорий и по фамилии Веселов. Фамилия, конечно же, не настоящая, а производная от кланового прозвища, но Весельчак не растерялся, когда, для приема на работу понадобились его личные данные. Фамилию эту придумал с ходу, не задумываясь ни на мгновение.

— Конечно, — и не подумал скромничать я, — одним астероидом в Поясе Оорта стало меньше. А у тебя как дела?

— Вот, комету отловил, — с гордостью получившего «пять» первоклассника сообщил Гриша, — прихватил кусочек ядра для лабораторщиков. Сканер там какой-то глюк интересный нашел. То ли живые организмы, то ли их зародыши.

— Надеюсь, не вирусы? — шутливо побеспокоился я, — а то неохота какой-нибудь дрянью заразиться.

— Вовка, ты что, забыл? Кометы, которые вирусы разносят, напротив, нужно отстреливать в первую очередь.

— Ничего я не забыл, — огрызнулся я, не ожидав поучений со стороны этого раздолбая. Помню, как первое занятие теоретического курса практикант Веселов благополучно проспал, не привыкнув вставать в заранее установленное время. Тогда инструктор высказал все, что он об этом думает… мне, будто я мог как-то повлиять на своего непутевого товарища. А ведь нас с Гришей расселили аж по разным улицам орбитауна.

На второе и последующие занятия Весельчак явился, но дисциплина его оставляла желать лучшего. Мог он и отвлечься, и выкрикнуть что-нибудь с места, и даже, подобно какому-нибудь первоклашке, попроситься «выйти». Но, при этом, как ни парадоксально, астрономия, навигация и премудрости управления космической техникой давались ему не труднее, чем ягненок — волчьим зубам. Я даже завидовал на первых порах. Зря, видать, Дарья-Дейремена сравнивала обитателей модулей искусственной среды с кроманьонцами. Башка у землян тридцатого века варит не хуже нашего. Жаль, что варить ей как правило нечего.

— Слушай, Вовка, а ведь сегодня наш десятый вылет, — продолжал Гриша сеанс мгновенной связи, — круглое число.

— Предлагаешь отметить? — осторожно поинтересовался я и позавидовал той скорости, с которой Весельчак адаптировался в социальной среде, незнакомой и, казалось, враждебной для него. Я, например, к жизни на базе клана Черного Дракона привыкал дольше.

— Скромно. Парой порций, — последовало немедленное предложение. Речь в нем шла о порциях «расслабляющего напитка» или релакса. Предваряя напрашивающийся закономерный вопрос, поясняю, что алкогольным напитком в понимании моих современников этот самый релакс не является. Видимо, рано или поздно, человечество осознало смертельную опасность алкоголя и нашло в себе силы от него отказаться. Но свято место пусто не бывает, и изобретательность определенной части человечества породила «расслабляющий напиток» — совершенно безвредный для организма, не дающий ни ломки, ни похмелья, правда, при злоупотреблении, чреватый проблемами с психикой.

— Там видно будет, — отделался я общими фразами, — по возвращении сориентируемся.

До заморозки, если мне не изменяет память, к алкоголю я был равнодушен, не говоря уж о регулярных отмечаниях на работе чего-либо. В коллективе я по этой причине считался «слишком правильным», сам же полагал такое отношение нормой и производственной необходимостью. Сами посудите, можно ли ручаться за качество своей работы, если выполнил ее с затуманенными алкоголем мозгами или трясущимися руками, больной головой и изнывающим от засухи горлом?

Но в этот раз я решил сделать для себя исключение. Тем более что сегодняшнюю норму мы выполнили, и теперь могли без зазрения совести покидать пояс Оорта, тот самый, что только у астрономов моего времени вызывал живой интерес. Спустя тысячу лет эта часть Системы Солара или, по-нашему, Солнечной системы, воспринимается как периферия и помойка одновременно. Что-то неприятное, которое приходится терпеть лишь по одной причине — от него нельзя избавиться раз и навсегда. Астероиды, кометы, метеоры, — все, что болтается по галактике, рано или поздно находит приют на задворках Системы Солара или других подобных систем, скапливаясь там в несметных количествах. Время от времени эти космические непоседы, под действием гравитационных полей более крупных тел, проникают непосредственно в планетную систему и приобретают ненулевой рейтинг потенциальной опасности. Вот тогда (а лучше заранее, на дальних подступах) их встречают такие как я, люди за пультами боевых космических истребителей.

Моя новая работа — четвертая менее чем за полгода, может показаться интересной и даже с налетом героизма — но только для человека двадцатого-начала двадцать первого века, начитавшегося фантастических книжек. Тысячу лет спустя уничтожение бродячих космических тел перешло в категорию черной и грязной работы — сродни дворнику или уборщику. Не зря шеф УБСС Герберт Иващенко грозился отправить «астероиды отстреливать» аналитиков своего ведомства, по чьей милости провалилась пятилетняя миссия на Земле. В Управлении Безопасности вот так, в кабине истребителя, безопасность обеспечивают только молодые, неопытные, либо ни к чему больше не способные работники. Если уж нас с Весельчаком, чужаков для этой цивилизации, смогли за месяц подготовить для охоты на космический мусор, то что сложного в этом деле для коренных жителей орбитаунов? А ни-че-го!

Ну, не будем о грустном. По Сеньке и шапка, ведь так? Смогу продвинуться по службе и заниматься чем-то более интеллектуальным — хорошо. А если не смогу — все равно, что толку в бессмысленном самоуничижении? Главное, дневную норму я успешно выполнил и возвращаюсь в свой новый дом. Оранжево-красный шар Марса уже занимал половину обзора, но мне нужно не туда. Ни к нему. Вернее, не совсем к нему.

Я задал курс на заложенные в бортовой компьютер и обновляемые в реальном времени, координаты орбитауна Марс-3. Готово. Истребитель в автоматическом режиме возвращается на базу, а я могу расслабиться в ожидании посадки.

* * *

— С возвращением, Владимир, — это входная дверь, проведя идентификацию, открывается и приветствует меня приятным женским голосом. Интересно, этот голос смоделирован на компьютере или в трехтысячном году есть такая профессия — озвучивать дверные замки? В любом случае, спасибо на том, что не называют панибратски Вовкой, в стиле Гриши Весельчака. Вовка, Гриша — можно подумать, мы школьники, ну или, самое большее, студенты… Что мне не четвертый десяток лет, причем без учета заморозки, а про Весельчака и говорить нечего. Еще, как вариант не из приятных, дверь могла разговаривать со мной таким томно-чувственным голосом с придыханием, или использовать слащаво-сюсюкающие интонации и обращения типа «Вовочка», «Володенька», и так далее. Если бы производители двери не испытывали недостатка в чувстве юмора, на пороге меня могла встречать фраза «ты где шлялся весь день?» (или всю ночь). Но эта дверь была запрограммирована под нейтральный или деловой стиль. Золотая, так сказать середина.

Прохожу в открывшийся для меня проем и оказываюсь в квартире, любезно предоставленной мне ведомством Герберта Иващенко. Или муниципалитетом орбитауна Марс-3. Это с какой стороны посмотреть. В любом случае, это решение — трудоустроить и приютить нас с Весельчаком, меня порадовало. Как с сугубо житейской стороны, так и по соображениям более высокого порядка.

В этом шаге я увидел по крайней мере одно принципиальное достижение человечества за пропущенную мной почти тысячу лет. Достижение, не менее и даже более важное, чем полеты к звездам или технология синтеза вещества из энергии. Речь идет о гуманизме, о человечности человечества, далеко шагнувшей по сравнению даже с нашим веком. А может и не даже.

По военно-техническим возможностям эта цивилизация не идет ни в какое сравнение со всеми боевыми кланами и мутантами Земли. А уж какую-нибудь «сверхдержаву» моего времени жителям орбитаунов — плюнуть и растереть. Да что там — кланы, сверхдержавы… Я, новичок, в одиночку, за штурвалом истребителя, могу превратить в пыль астероид. Или несколько астероидов. Возможно, на целую планету меня одного бы не хватило, но эскадры из нескольких кораблей — с лихвой.

И при этом люди трехтысячного года будто бы стесняются применять свой потенциал в полную силу. Конфликты, если они и случаются, как между Альфа и Проксима Центавра, сводятся к банальным перестрелкам боевых кораблей, вооруженных даже хуже, чем мой истребитель. Глайдеры-шмайдеры. Потери в таких стычках исчисляются даже не сотнями — десятками человек, да и то в редких случаях.

А как вели себя всемогущие сотрудники УБСС на Земле? Аккуратно, тихо, осторожно. Совсем без стрельбы не обошлось лишь потому, что я успел сделать единственный выстрел. И отреагировали разведчики на него столь же мягко, сколь эффективно. Вместо шквального огня и ковровых бомбардировок — погружение в крепкий здоровый сон. Вместо пули в лоб нежелательным свидетелям — вывоз этих нежелательных свидетелей подальше. И это решение, накормить и обогреть пленников, обучить их и трудоустроить — вполне логично для этих людей, вполне соответствует их уровню морально-этического развития. Видимо, других вариантов для жителей орбитаунов на такие случаи просто не существовало.

И вот интересный вопрос. Как бы поступили люди в аналогичной ситуации, но в более ранние исторические эпохи? Тебе понадобилось что-то, что есть у кого-то, кто неизмеримо тебя слабее. Твои действия?

Будь это каменный век, сильное племя истребило бы слабое подчистую, даже пленных не взяв. И поступок этот вполне бы соответствовал этике каменного века. А что, своих женщин, детей и стариков кормить надо? Надо. А раз одним племенем в этой местности стало меньше, зверья останется больше, и, соответственно, прокормиться будет легче.

В античные времена, эпоху пирамид и первых философов, сильное государство просто-напросто двинуло бы свои полчища на слабого соседа, завоевало бы его, частично вырезало и разграбило, а частично обложило данью. Пленников превратили бы в рабов, чтоб те горбатились на строительстве пирамид или убирались в жилище кого-нибудь из первых философов.

В средние века спорные вопросы решались на дуэлях, без лишних жертв, но лишь до тех пор, пока некоторые феодалы, назвавшиеся королями, не обрели подавляющего превосходства в силе над прочими своими «коллегами». Когда же превосходство было достигнуто, короли благополучно забили на честь и тому подобные заморочки, предпочитая брать, что захотелось, а недовольных бросать в темницу, рубить головы, вешать или калечить.

После средневековья правители великих держав распоясались окончательно, начав отбирать друг у друга и у более слабых государств целые куски территории и ресурсов. У кого больше дубинка, тот и был прав. Аналогично поступали и богачи, разоряя мелких лавочников и изводя непосильной работой бедняков. Понятия «милости к павшим» просто не существовало. Если воевать — то до руин и пожаров в городах противника, если грабить — то отбирая последнее и обрекая на голодную смерть, если обогащаться — то побыстрее, да побольше, чтоб на сребре и золоте едать, причем без зазрения совести.

Двадцатый и начало двадцать первого века в этом отношении не привнесли ничего принципиально нового. Разве что сверхдержаве приходится оправдывать свою агрессию лозунгами о справедливости и свободе. Дубинка стала тяжелее, жертв стало больше. Окажись в ту ночь на месте сотрудников УБСС сотрудники ЦРУ, реакцию их хозяев на аналогичные события нетрудно было представить. Президент произносит прочувственную речь перед своими согражданами, а тем временем к месту инцидента уже летят ракеты «Томагавк», бомбардировщики сметают с лица земли мирные селения, а следом за бомбами, как кара небесная, сыплются десанты. В мире шумиха и паника, Совбез ООН заседает круглые сутки, на биржах что-то обязательно падает… Что касается нас с Весельчаком, то мы, при условии, что остались живы, оказались бы в каком-нибудь концлагере, где нас бы унижали и допрашивали с пристрастием.

Но человечество Системы Солара поступило по-другому, настолько по-другому, что я даже забыл, что оказался в плену. Вместо описанных выше прелестей ждали меня: работа (какая ни есть) и квартира (примерно того же уровня, что работа).

Последнее означает, что новая моя хата невелика по площади и состоит из одного жилого помещения, а также ванны и туалета. Кухни, я так понимаю, в здешних квартирах не предусмотрено в принципе — готовая пища доставляется на дом, автоматически и по заказу. С этой целью квартира оборудована специальным терминалом с меню. Выбрал из этого меню, ну, скажем, пирожки с вареньем — и через пять минут вышеуказанные пирожки появляются на твоем столе. Появляются — не в смысле материализуются из пустоты, до этого человечество даже к трехтысячному году не додумалось. Нет, из стены выдвигается специальный контейнер, содержащий заказанное блюдо.

Помимо проблемы готовки в жилищах орбитаунов успешно решена и другая извечная бытовая проблема — чистоты. Стоит хотя бы плюнуть на пол, как из-за шкафа выныривает маленький, мне по щиколотку, но юркий дроид и устраняет, хоть плевок, хоть другой тип загрязнения.

При всем при этом назвать цивилизацию орбитаунов богадельней и комфортабельным приютом для физически увечных дебилов у меня не повернется язык. И сравнить с картинками «светлого будущего» из старой фантастики — тоже. Мало ли что мне показалось вначале. Пусть деньги, здесь давно не в ходу, а система жизнеобеспечения сама определяет положенный тебе по статусу уровень материальных благ, слово «коммунизм» к этой цивилизации мне кажется неприменимым. Хотя бы по той причине, что лозунг «от каждого — по способностям, на каждого — по потребностям» здесь не действует. Вернее, действует лишь первая его часть. Про себя я назвал этот уклад жизни утилитаризмом.

Окажись здесь сотрудник «Фростмэна», тысячу лет назад агитировавший меня на заморозку и обещавший будущее, где можно не работать, ибо на то техника есть — он был бы сильно разочарован. Ему больше бы понравилось среди мастеров. Здесь же…

Конечно, производство большей частью автоматизировано, а быт — так почти полностью. Техника разве что не переодевает своего хозяина и штаны в туалете не расстегивает, а остальное, как говорится, не вопрос. Один дроид-уборщик чего стоит. Но, при этом, космическая ветвь человечества смогла избежать в развитии той крайности, которая довела до паразитического существования их земных собратьев. Проще говоря, вряд ли в орбитаунах есть какая-то работа, которая может быть выполнена вообще без участия человека. Есть человек — есть применение для него.

У тебя семь пядей во лбу и в порядке с логикой? Что ж, грызи гранит науки, а потом изучай просторы Вселенной. У тебя лидерские замашки и умение быстро принимать решения? Тогда твой путь — в большие начальники и высокие кабинеты. Не сразу, конечно, но в обозримой перспективе. У тебя есть талант? Тогда развивай его на здоровье, а потом реализуй как сможешь. Хочешь — глаголом жги сердца людей, хочешь — услаждай чарующими звуками и яркими красками.

Даже если особых способностей и талантов за тобой не замечено, ты все равно не пропадешь. Будешь охранять покой сограждан от бродячих астероидов, кораблей враждебной системы или еще какой напасти. Еще можно участвовать в космической экспедиции или колонизации и освоении новой планеты. Вариантов много, среди них нет только одного — чтоб ничего не делать и при этом иметь больше, чем твои сограждане.

Для меня, впрочем, сие не есть большая потеря. Я имею жуткий недостаток — не могу бездельничать, по крайней мере, долго. Помню, еще в бытность системным администратором, никогда не отгуливал отпуск полностью. Либо брал на неделю-другую меньше положенного, либо на работу возвращался на неделю-другую раньше. Не собирался я предаваться лени и почти десять веков спустя, в миллионах километрах от Земли.

Один словесный приказ, произнесенный вслух — и ожил портативный ежедневник, крепящийся на моем запястье подобно часам. Прямо в воздухе высветился голографический экран. Та-а-ак, завтра у нас семинарское занятие по астрономии. Эх, и почему я так не любил этот предмет в школе? Сейчас бы усваивал его не в пример легче. Оно и понятно, в те времена астрономия считалась наукой «не от мира сего», а теперь… Прямо не знаю, с чем из своего века сравнить ее нынешний статус. Разве что с компьютерной грамотностью, в том смысле, что без нее — никуда.

Вот Гриша Весельчак вообще не напрягается, потому как доволен. Нашел, что называется, себя. Умеет уничтожать астероиды и захватывать ядра комет, а остальное — лирика. Не понимает он, зачем продолжать учиться, когда уже имеешь работу. Истребителем управлять научили — и ладно. Благо, управлять этим самым истребителем не сложнее, чем в мое время — легковым автомобилем. Техническая мысль, правда, пошла по пути, отличном от земного: не породила проводков-сенсоров и отождествления себя с машиной. Традиционная приборная доска со штурвалом оказалась предпочтительнее. Однако привыкаешь к этому всему быстро и управляешься легко. К пресловутой мыши для компьютера, я, например, привыкал гораздо дольше.

Не понимает мой коллега и товарищ Григорий Веселов, что любое образование дает дополнительные возможности, в первую очередь — возможности повышения своего статуса. И миллионы, а может и миллиарды таких же гриш весельчаков во все времена и в разных странах не желали этого понимать. Для таких людей предел мечтаний совпадал с уже достигнутым уровнем, а связанное с ним прозябание считается привычным. Такие люди живут по принципам «лучшее — враг хорошего» и «из двух зол выбирают меньшее». И они правы — по-своему, и, в некоторой степени, объективно. Ведь если бы человечество состояло из одних гениев, талантов, лидеров и, вообще, неординарных личностей, то все эти таланты и неординарности просто бы обесценились. Как горы золота Инков, не сделавшие Испанию богатой.

Но следовать по пути Гриши и ему подобных мне не хотелось, и потому я решил повторить пройденный материал. Для этого достал конспект — вещь, принципиально не изменившуюся не то что с двадцать первого века, но даже, наверное, со средневековья. Все та же тетрадь — только вместо бумажных страниц у нее плоский экран, а чтобы пролистать, достаточно просто прикоснуться к этому экрану пальцем. Есть и пишущее устройство, очень оригинально названное «пером». Такая палочка, которой водишь по экрану конспекта, передавая через нее сигналы от головного мозга. На экране эти сигналы воплощаются в слова, цифры и формулы — все, что ученик намерен вынести с занятия.

Пролистав пару страниц, я со вздохом отложил конспект в сторону. Что за напасть, скажите на милость? Не идет в меня материал, как ни напрягайся. Может я уже стар и учиться мне просто поздно? Или, может, мне следовало бы вначале поесть? Вряд ли пословица «сытое брюхо к ученью глухо» соответствует действительности…

Нет и еще раз нет. Мне всего лишь четвертый десяток лет — и не шестой, и не седьмой, и, даже не пятый. Время заморозки — не в счет, там биологические процессы консервируются. И, по крайней мере, в конспекте моем нет ничего такого, чего я совершенно не понимаю. Что до состояния моего желудка, то я перекусил в буфете УБСС.

Все дело в мыслях. Посторонних мыслях, оккупировавших мою голову и отвлекающих от гранита науки, заждавшегося моих зубов. В первые дни было не до них, я осваивался в новой жизни, да постигал азы профессиональной деятельности. Голова, оказавшись под грузом новых впечатлений и сведений, с трудом переваривала его; ни на что другое у нее не оставалось времени. Теперь же пришло послабление и меня вновь потянуло в сторону. К обстоятельствам, что свели меня с ведомством Иващенко.

По просьбе шефа УБСС я повторил свою историю в аналитическом отделе. А теперь запоздало удивлялся проявленному к ней интересу, причем профессиональному интересу со стороны столь серьезной организации. Особенно проявлению этого интереса по отношению к корпорации «Фростмэн» и моей самодеятельной гипотезе о роли этой корпорации в нынешнем положении дел на Земле. Если разведывательная операция по изучению текущей ситуации на Земле еще имела какой-то смысл, то какое дело конторе Иващенко до событий почти тысячелетней давности?

Я допускаю, что первые звездопроходцы и основатели орбитаунов в Системе Солар могли не застать разделение земного человечества на технофобов и жителей искусственной среды, выделение из последних элитарной прослойки мастеров, разрастание подразделения генетически измененных солдат до целой расы. Да мало ли какие еще события на своей родной планете могли пропустить люди, покинувшие ее несколько веков назад? Главное, что Земля, по сути дела брошенная на произвол судьбы, длительное время развивалась подобно сорной траве в каком-нибудь дальнем углу огорода. Кстати, из всех планет и крупных небесных тел системы, только вокруг Земли и Луны нет никаких крупных космических объектов. Ни поселений, ни специализированных орбитальных комплексов. И в этом, по большому счету, нет ничего удивительного. В случае конфликта между земной и космической ветвью человечества любая техника на околоземной орбите оказывалась под угрозой. Если технология уничтожения спутников при помощи оружия наземного базирования существовала еще в мое время, то каких убийственных высот она могла достичь в эпоху межзвездных полетов?

Я также не вижу ничего удивительного в том, что человечество, спустя столетия, вновь стало проявлять интерес к своей прародине. Пути политического руководства и государственных структур, как известно, неисповедимы. Точка зрения на тот или иной вопрос у них может меняться внезапно, быстро и радикально. Чего стоят одни только перипетии во взаимоотношениях Штатов и Саддама Хусейна, Кремля и генерала Дудаева. А уж если в аббревиатуре какой-нибудь организации присутствует буква Б, то вероятность ее внезапного поворота на сто восемьдесят градусов возрастает на порядок.

Но не под каким соусом не в силах я понять, почему история не сохранила упоминаний о фирме «Фростмэн», ее грандиозном проекте по заморозке потенциально выдающихся жителей Земли, и, конечное же, о конспиралогическом душке, от этого проекта исходящем. С курсом истории, который преподавался мастерам, допустим, дело ясное. Правящий режим скрывает нелицеприятные страницы своего становления — даже от собственных последователей. Но почему такие, мягко говоря, смутные представления о своем прошлом у космической ветви человечества?

Ну, ладно, я — новичок, занимающийся грязной работой. Чтобы отлавливать мелкий и уничтожать крупный космический мусор, знать свое прошлое совершенно необязательно. История, эта недонаука, считавшаяся бесполезной в повседневной жизни подавляющего большинства людей даже моего времени, к трехтысячному году, похоже, вообще была исключена из перечня общеобразовательных предметов. Специалисту, к примеру, моего профиля, оказалось достаточным знать лишь летоисчисление, которое, кстати говоря, отличается от современного мне. Жители орбитаунов ведут отсчет не от Рождества Христова и, конечно же, не от основания мусульманской общины в городе Медине. Запуск первого искусственного спутника Земли считается куда более существенным и переломным событием в истории человечества, и, потому, на борту, скажем, орбитауна Марс-3 год не трехтысячный, а одна тысяча сорок четвертый. Продолжительность года и, собственно, календарь, не изменились, равно, как и продолжительность стандартных суток. Сила привычки, ничего не поделаешь. Даже мои современники отсчитывали часы, дни, месяцы и годы по привычке, не особо обращая внимание ни на обращение своей планеты вокруг солнца, ни на названия месяцев, ставшие абстрактными и, в отличие от славянских «серпня», «вересня» и «листопада», не несущими ни малейшей смысловой нагрузки.

Короче, со мной все ясно. Как и с большинством моих новых сограждан. Но откуда такая неосведомленность у конторы, которой по долгу службы полагается все обо всех знать? Ну пусть не все, но хотя бы гораздо больше остальных. Так нет же — к Земле относятся как к чужой планете, подсылают разведчиков, ведут себя осторожно, и при этом, почти ничего не понимают.

Ох уж эти бесконечные «почемучки»! Только подпустил их к себе и голова уже идет кругом. Следующим этапом, надо полагать, будет взрыв мозга. Я понял, что, если не получу на них ответы, более или менее, исчерпывающие, то не смогу не то что нормально учиться и работать, но даже поесть и уснуть. И еще я знал, у кого эти ответы можно получить. Вопрос только в том, захочет ли он их дать.

* * *

Время было вечернее. В коридорах УБСС, уже перешедших на экономный режим освещения, царили пустота и тишина. Почти все помещения были покинуты, на что указывали детекторы на дверях. Но, к моему, в какой-то степени, приятному удивлению, на кабинет Герберта Иващенко это не распространялось. Видимо, давно прошли те времена, когда высокое начальство позволяло себе уходить с работы раньше других сотрудников, оставляя последних в поте лица выполнять какое-нибудь «срочное задание». Времена прошли, а взамен пришло осознание роли руководителя, прежде всего, как носителя большей части того груза ответственности, что висит на возглавляемой им организации или подразделении. Чем выше должность — тем больше ответственность. У практиканта вроде меня, например, ответственности практически никакой и рабочий день для него заканчивается раньше, чем у других. Отсидел пару часов в учебном классе; поучаствовал в практических занятиях по вождению истребителя, или, соответственно, выполнил «дневную норму» — и можешь быть свободен.

Когда я приблизился к двери, она почти мгновенно подалась в сторону, открывая мне проход. На самом деле, за это «почти мгновение» были установлены: моя принадлежность к Управлению, должность и отсутствие потенцальной опасности. Решение о том, открывать мне или нет, принимал, наверно, человек, но какая мне разница, если решение это было положительным. Для меня.

Кабинет Иващенко был небольшим и ярко освещенным. Собственно, яркое освещение на фоне полутемного (в конце рабочего дня) коридора, было единственным предметом роскоши, которую позволял себе шеф УБСС. Никаких пошлых узорчатых ковров под ногами, никакой мебели из натурального дерева, никаких кожаных кресел с высокой спинкой, и, тем более, никаких секретарш с внешностью фотомоделей. А также государственных флагов, гербов и президентских портретов. В общем, не было ничего того, что составляло непременную атрибутику высоких кабинетов моего времени.

И все же кабинет не поражал тюремно-подвальным аскетизмом обстановки. Нет, рабочее место Иващенко не было лишено комфорта, но комфорт этот не доходил до нездорового сибаритства и роскошества. С первого взгляда было видно, что в этом месте не царствуют, не просиживают штаны и не почивают на некогда заработанных лаврах, здесь — работают.

На стенах снимки, где Иващенко запечатлен рядом с коллегами или членами семьи. Все-таки, железный человек, подумал я о нем с завистью. С виду не старый — а у самого уже и трое детей, и высокая должность. Видимо, ему со второй половинкой повезло — она готова терпеть задержки на работе и озабоченность карьерным ростом.

Простой стол из металлопластика, на нем компьютер с экраном, тонким как лист бумаги, а перед экраном, на незатейливом с виду, а на деле анатомическом, стуле — и сам хозяин кабинета.

— Практикант? — без тени начальственной надменности обратился он ко мне, протягивая руку, — присаживайтесь. Что-то хотели?

Рядом со столом, прямо из пола вырос другой стул, который я, с некоторой опаской, занял. Кажется, Герберт Иващенко вспомнил, что перед ним не просто «практикант».

— Хотел, — ответил я, — хотел задать вам несколько вопросов? Можно?

— Смотря каких вопросов, — произнес Герберт с капелькой металла в голосе.

— По поводу ситуации на Земле, — пояснил я.

— Ну, вряд ли я могу сказать вам больше, чем вы знаете сами, — улыбнулся мой собеседник, — вы жили на Земле — а мне и нашему Управлению остается только верить вашим словам. Операция «Голем» ведь провалилась, а новых решений по этой планете еще не принято.

— Вот это мне и непонятно. Непонятно, почему часть человечества отправилась осваивать космос, а другая часть осталась на Земле. Непонятно, почему Земля уже сколько-то веков находится в изоляции. Даже ее элита, мастера, не знают о существовании человеческой цивилизации в космосе. Да что там — если верить преподаваемому им курсу истории, полетов к звездам просто не было. Непонятно, почему ситуацией на Земле вы заинтересовались так поздно — несколько лет назад. А до этого, в течение столетий, до нее вам не было никакого дела. Вы знаете?… Ну да, вы-то, конечно, знаете, что Земля — единственная планета, вокруг которой нет орбитаунов. Даже вокруг Плутона, который и планетой-то считается с большой натяжкой, есть поселения людей, а вокруг Земли — нет. И наконец, мне непонятно, почему вы ничего не знаете о «Фростмэне». Эта организация появилась на Земле в начале двадцать первого века. По любому раньше, чем началось заселение космоса.

Герберт Иващенко помрачнел. А может — погрустнел. С пару минут он молча сидел, положив на стол руки со сплетенными пальцами и буравя меня взглядом. А потом заговорил — медленно и вполголоса, словно опасался нежелательных ушей.

— Что ж, я ожидал, что рано или поздно вы зададитесь такими вопросами, практикант Марков. Как я вижу, вы оказались настолько сообразительны, что этот момент настал скорее «рано», чем «поздно»… Короче, ответ на все эти вопросы один: никакой организации под названием «Фростмэн» никогда не существовало.

— То есть — как? — пораженный до глубины души воскликнул я, забывая о субординации, — но я…

— Наберитесь терпения и выслушайте, пожалуйста, мой ответ до конца. Не было «Фростмэна», зато был век великих потрясений… и открытий — тоже. Земля к тому времени была последним и самым существенным фактором, ограничивавшим развитие цивилизации. Ресурсы планеты были большей частью истощены, жить на ней в принципе, еще было можно, а вот развиваться — нет. И человечество, ценой невиданных усилий, смогло осуществить беспрецедентный прорыв, каким-то чудом объединившись для этой задачи. Созданные в тот период технологии обеспечивали нормальное существование хоть во враждебной природной среде, хоть вообще в космосе. Были решены две ключевые проблемы цивилизации: продовольственная и энергетическая, ну а следом началось экономическое освоение космоса. Сперва планет Системы Солара, потом систем других звезд.

— Я конечно извиняюсь, — перебил я Герберта, запоздало удивляясь собственной дерзости, — но при чем тут ваш рассказ?

— Я ошибался, — вздохнул тот, — вы не сообразительны, вы просто нетерпеливы. Не такое уж вредное качество, но… Мне продолжать, или вы неспособны долго поддерживать свое внимание?

— Продолжайте, — ответил я.

— Земля была брошена за ненадобностью и с надеждой, что естественная природная среда, подорванная цивилизацией, со временем возродиться. А мы… Мы продолжали свое развитие — не будучи зависимыми от какой-либо планеты или звезды. Но тот прорыв не прошел даром для общества в целом и для отдельных людей. Возможно вам, как человеку новому, наш общественный уклад мог показаться жестким, и даже жестоким.

— Ну что вы! — замотал головой я, — вы не знаете, что такое жестокость. У вас нет ни голода, ни терактов, ни кровавых войн с тираническими режимами. А еще — концлагерей с пытками и крематориями. Я, по крайней мере, ничего такого не видел.

— Да, вы правы… в некотором смысле. В отличие от ваших современников нам удалось выработать действительно универсальные этико-правовые нормы, найти оптимум между тиранией и анархией, аскетизмом и распущенностью, казарменной дисциплиной и вседозволенностью. Но наша этика кое-кому может показаться негуманной. И даже антигуманной.

— Объясните, пожалуйста — устало и ничего не понимая, попросил я.

— Объясняю. Мы отказались от самоценности человека как биологического организма. Человек ценится не как таковой, а в зависимости от его способностей, умений, знаний, рода деятельности и заслуг.

— И что в этом плохого? — все еще не понимал я.

— Это хорошо, что вы не видите в этом ничего плохого. А теперь представьте себе человека, который всю жизнь много чему учился, но не научился ничему полезному. Человека, который менял места работы как перчатки, но ни на одном из них никак себя не проявил. Человека, живущий на том минимуме, что готово предоставить ему общество; человека, которому не везет с девушками, человека, который много чего хочет, кроме одного — хотя бы ударить для этого палец о палец. Для него наш мир невероятно жесток и никакой концлагерь с ним не сравнится.

— И что?

— Слушайте дальше и поймете. Нашего «героя» звали Андрей Негриди. Он охотно пользовался благами цивилизации, но сам ничего не создал. Зато, после нескольких увольнений, ему удалось пробиться в Институт Темпоралогии. Вы знаете, что это — «Институт Темпоралогии»?

— Что-то со временем связано? — предположил я наивно.

— «Связано», — хмыкнул Герберт, — этот институт изучает вопросы перемещения во времени.

— Так вы и это освоили?! — воскликнул я от удивления и восхищения.

— После полетов к звездам с игнорированием релятивистских эффектов это представляется не таким уж и сложным, — спокойно и с какой-то скромностью в голосе, заметил Иващенко, — другое дело, что проект был засекречен. Соответствующие органы сочли опасным широкое использование этой новой возможности. Разрабатывались нормативные документы, регламентирующие цели и задачи путешествий во времени, а также поведение самих путешественников. Мы надеялись, что машина времени, назовем ее так, будучи скрытой от широкой общественности, не принесет никакого вреда. Но мы просчитались. Защитили устройство от гипотетических опасностей извне, а угроза таилась в самом Институте.

— Андрей Негриди? — уточнил я. Герберт кивнул и продолжил.

— Это произошло около десяти стандартных лет назад. Негриди работал в Институте Темпоралогии в должности младшего научного сотрудника. Не особо перегружал себя работой, зато засиживался допоздна за изучением служебной информации. Руководство смотрело на это его увлечение сквозь пальцы и даже слегка одобряло, мол, учится человек, старается. Они и не знали, что за коварный план зрел в этой, вроде бы, никчемной, голове. Да что там — мы, те, кому полагается знать, тоже проморгали этот момент. Не приняли всерьез. Недооценили. Тогдашнему главе УБСС, моему предшественнику этот инцидент стоил должности.

— Я так понимаю, этот Негриди воспользовался машиной времени и удрал прошлое. В ту эпоху, откуда я родом…

— …и заодно прихватил ряд чертежей и технологических схем. Ряд технологий, бывших когда-то революционными. Синтез вещества из энергии, замораживание живого организма для долговременного сохранения, и так далее. И в результате история свернула в сторону настолько, что человечество не только не смогло выйти в космос, но и на Земле оказалось в состоянии упадка. Деградация и частичное вымирание — вот что ждет жителей этой планеты через тысячу-другую лет. Или, как вариант, мутанты поднимутся и станут доминантным видом, а хомо сапиенсов ждет судьба неандертальцев. «Снежных людей», знаете?

— Но почему?… Почему все это, — я обвел рукой кабинет, — не исчезло?

— Знаете, мы ожидали нечто подобное. Наши знания были недостаточными, чтоб просчитать последствия изменения прошлого. Но, видимо, фантасты древности, пугавшие катастрофическими последствиями такого изменения, ошиблись. Ученые назвали этот эффект «локальным хроноклазмом». Согласно свежеиспеченной гипотезе, поскольку Земля неизмеримо меньше обитаемой части галактики, корректировки ее прошлого имеют пренебрежимо малое влияние на настоящее этой самой части галактики. Проще говоря, изменения на планете Земля, оказались Землей и ограниченными. Нет, конечно, пришлось принимать меры предосторожности. Сама планета и околоземное пространство получило статус карантинной зоны, поселения и промышленные объекты оттуда были спешно эвакуированы. Первый год мы старались держаться как можно дальше от этой планеты. Пока не поняли, что хроноклазм действительно локальный. Вот тогда и начали присматриваться к обстановке на Земле.

— Блин! — воскликнул я, — Так это Негриди основал фирму «Фростмэн»? Понимаю, вопрос риторический. Наверное, решил, что лучше быть первым парнем на деревне, чем последним — в городе. Но почему вы его не остановили?!

— Говорю же, все произошло внезапно и неожиданно. Соответствующая информация поступила в Управление на следующее утро, когда сотрудники Института Темпоралогии не дождались Негриди, зато обнаружили машину времени в рабочем состоянии.

— Я не об этом. Почему вы не отправили за Негриди погоню? В прошлое? Почему не притащили за шкирку в ваше время? Почему, в крайнем случае, не убили его? Этика не позволяет?

— Этика тут ни при чем, — произнес Иващенко, — и не думайте, что все наше Управление, вместе взятое, глупее вас. Просто машина времени несовершенна. Отправить-то, скажем, в прошлое, она может, а вот вернуть обратно… Сам механизм ее действия пока не позволяет это сделать. Перемещенный в прошлое объект как бы врастает в другую реальность. Тот же Негриди получил в другой эпохе не только возможность самореализации, но и новую биографию и даже родителей. Словно всегда жил в вашем времени. Перемещения туда-сюда, причем сопровождающиеся активными действиями в прошлом, усугубляют хроноклазм, который из-за этого может перестать быть «локальным». Так что у нас два варианта и оба неприемлемы. Либо отправить в ваше время наших сотрудников, чтобы они уничтожили Негриди и остались в прошлом, либо усовершенствовать машину времени и попытаться вернуть Негриди с риском усиления хроноклазма. В первом случае мы жертвуем нашими сотрудниками, во втором — рискуем, как минимум, Системой Солара.

— Я понимаю, — начал я с этой универсальной в своей бессмысленности фразы, а затем перешел непосредственно к делу, — вот только насчет количества вариантов вы ошибаетесь. Их не два, а три. Я предлагаю отправить в прошлое меня. Претворяя ваш вопрос, отвечаю: возвращать необязательно.

Сказал и сам себе удивился.

* * *

Теперь я понимаю, кто и как становится героем. Высококлассный профессионал, прошедший специальную подготовку, показавший себя лучшим в своем деле и отобранный комиссией из компетентных, но не склонных к героизму, людей… героем не может быть в принципе. Профессионал, простите за напоминание, работает за деньги. Или за звание, должность, награду и статус, а также, соответственно, за тот набор материальных благ, который по этому статусу положен. Ни одному профессионалу, каким бы он ни был высококлассным и преданным своему делу, и в голову не придет добровольно перечеркнуть свою жизнь и карьеру, бросить семью и привычное жилье (тем более, автоматизированное), и отправиться на задание, по завершении которого ему не гарантируется ничего — кроме невозможности вернуться. Одно дело — рисковать, зная, что твой риск будет достойно оплачен; другое — жертвовать всем, не рассчитывая даже на элементарную благодарность. Какой профессионал на это способен? А никакой!

Разве Иван Дурак был профессионалом? Разве Фродо готовили к уничтожению Кольца на специальном полигоне? Разве Тесей, оказавшись в Лабиринте, думал о предстоящей награде? Нет и еще раз нет. Ибо, в противном случае, они бы делали свою работу, но никогда не решились на подвиг.

Нет, настоящий герой не знает, что он герой, до последнего. До того самого момента, когда станет ясно: ситуация критическая, все варианты исчерпаны и поможет лишь чудо. Вот на это самое чудо оказывается способен самый обычный человек, о славе и наградах никогда не думавший. Он, этот обычный и неприметный человек, переходит в категорию «герой», стоит ему, в этой самой критической ситуации произнести одну простую фразу.

Возвращать необязательно.

Простые слова — а сколько всего за ними стоит! Возвращать необязательно, ибо какой бы не была комфортной, и как бы разумно не была организована ваша жизнь, я готов от нее отказаться. Что меня ждет здесь? Гарантированное серое существование и штурвал истребителя? Не хочу я до старости на астероиды охотиться, а каждое круглое число вылетов отмечать со своим единственным, если можно так выразиться, другом. Учиться? Увы, видимо, мне поздно учиться. И, главное: то, чем я готов пожертвовать, несоизмеримо с жертвой, которую уже принесла моя родная планета. Я отказываюсь от жизни космического чернорабочего — Земля отказывается от перспектив развития, от далеких звезд и от собственных талантов и гениев, заживо погребая их в Пантеоны. Так что важнее?

И потом, Негриди сбежал все-таки в мое время, а значит, за него я в ответе гораздо больше, чем любой сотрудник УБСС. И, наконец, честно скажу, я успел неоднократно пожалеть, что согласился на это путешествие в будущее. Трудно, знаете ли, начинать жизнь сначала, когда за плечами у тебя — десятилетия предыдущего опыта.

Герберт Иващенко был достаточно прозорлив, чтобы услышать все это в моем предложении. Услышал — и понял, внутренне согласившись. Все-таки, надо отдать ему должное: человек он мудрый. В противном случае о такой должности в этом веке он мог бы только мечтать. И все равно спросил, пусть риторически: «вы уверены, практикант?».

И я ответил: «да».

* * *

О мерах безопасности, принятых к Институту Темпоралогии, любой, современный мне, «режимный объект» мог только мечтать. Какая ограда, какая колючая проволока, какие вышки с охраной, имеющей приказ «стрелять на поражение»? Все это — детские игрушки, не говоря уже об удалении названий «закрытых» городов из географических карт и справочников. Институт же представлял собой отдельный, совершенно автономный, орбитальный комплекс. Он был меньше любого орбитауна, но ни один орбитаун не обвешан оборонительными устройствами, не облеплен спутниками слежения и не окружен патрульными кораблями в той же степени.

Но, лично мне все эти навороты казались суетой и не более. Защита от внешних угроз уже один раз не уберегла машину времени от грязных рук злоумышленника — лишь потому, что он был внутри, а не снаружи Института. Не спасет и во второй раз.

План, родившийся в мозгу Герберта Иващенко, был прост до гениальности. Поскольку Институт Темпоралогии — секретный объект, Управление было одной из курирующих его структур. И, соответственно, имело право осуществлять инспекцию его работы. Хоть Систему Солара и не сравнишь с Россией тысячелетней давности, хоть за плечами у нее ни один век стабильности и порядка, но против кое-каких традиций даже время бессильно. В их числе — повышенная подозрительность, если не сказать, мнительность, государственных структур. И, соответственно, проверки, инспекции, смотры, как способ хотя бы частичного восстановления спокойствия.

К чести Иващенко, он не позволил себе нагрянуть с проверкой в тот же вечер, невзирая на окончание рабочего дня. В Институт Темпоралогии мы отправились на следующее утро, причем, не так уж рано. Наверное, Герберту все же понадобилось время, чтобы оформить эту поездку официально.

Служебный глайдер шефа УБСС совершил перелет от Марса до Ганимеда менее чем за час. Кстати, забыл упомянуть о такой характерной черте уклада жизни цивилизации орбитаунов, как отсутствие столицы. Во всяком случае, в Системе Солара не было такой планеты, или орбитауна, или скопления орбитаунов, где располагались бы все органы управления. Напротив, они были разбросаны по всей системе: ведомство Иващенко — на орбите вокруг Марса, Управление Внешних Связей — возле Плутона, Центр Снабжения — около Венеры, ну а сверхсекретный институт — рядом с Юпитером, на орбите вокруг самого большого его спутника.

Патрули пропустили нас беспрепятственно. Не было никаких запросов и проверок документов. Глайдер Иващенко был идентифицирован, и патрульные корабли проявили должное почтение по отношению к высокому начальству. Не так уж плохо, если почтение это — заслуженное.

Нам навстречу уже открывался шлюз орбитального комплекса, ассоциирующийся у меня с разинутой пастью. А пока глайдер приближался к этой «пасти», я слушал последние инструкции своего шефа.

— Машина времени, — говорил он, — размещается в техническом отсеке, который, согласно формату инспекции, посещается в последнюю очередь. Поэтому не теряйте время. Пока я буду расхаживать по лабораториям и кабинетам, задавать дурацкие вопросы, а персонал, по крайней мере, основная его часть, будет волочиться за мной, как хвост за кометой, и ловить каждое мое слово, вы должны проникнуть в технический отсек. Управление машиной должно быть очень простым. Раз ее сумел запустить не блещущий умом Негриди, у вас тем более должно получиться. Остальное — дело техники. Вопросы?

— Как мне найти этот отсек и как попасть внутрь?

— Начну со второго вопроса. С сегодняшнего дня вы, Марков, официально назначены моим заместителем с таким же уровнем допуска как и у меня. Любая дверь института откроется перед вами после автоматической идентификации личности. И должности.

— Блин! — только и мог сказать я, — Всю жизнь был мальчиком на побегушках, а тут — такую высокую должность занимаю. Даже жалко ее покидать…

— Все это — исключительно для выполнения вашей миссии, — произнес почти металлическим голосом Иващенко, не оценивший мою шутку, — в случае провала это будет мой последний приказ. Не видать тогда «высокой должности» ни вам, ни, тем более, мне.

— Понял, понял! — поспешно проговорил я, а удовлетворенный Герберт продолжил.

— Это, — он протянул мне небольшую пластинку, — навигатор с заложенными в него координатами технического отсека. Подключите его к своему браслету. Вот так.

Щелчок — и рядом с моим ежедневником разместилось еще одно электронное устройство.

— Что ж, надеюсь, мы поняли друг друга, — сказал Герберт. Я закивал в ответ, — тогда, удачи вам, Владимир Марков.

* * *

Я шел по Институту как когда-то, четырехлетним ребенком — по огромному магазину. В обоих случаях чувствовал себя маленьким, а место, куда я попал — огромным, незнакомым и страшным. Помню, я тогда отстал от матери, заблудился, и каким-то чудом нашел выход. А потом получил «леща» за многочисленные потери нервных клеток своей родительницы. Видно, зря я по-детски радовался своей удаче оттого, что сам выбрался из огромного, незнакомого и страшного места.

Но сейчас я уже не был ребенком. И не имел права ни заблудиться, ни, тем более, «найти выход». Мой билет в Институт Темпоралогии был, что называется в один конец. И поэтому я шел — ориентируясь на показания навигатора.

На пути к техническому отсеку мной было пройдено полдесятка коридоров, два лифта, дверей в различные помещения — без счета. Встречавшиеся мне сотрудники были либо суетливы и взволнованы нагрянувшей проверкой, либо показательно учтивы и почтительны. Несколько из них сочли за честь, когда я поздоровался с ними за руку.

Технический отсек занимал почти весь самый верхний уровень орбитального комплекса. Здесь было почти безлюдно, что, как ни странно, не мешало жизни «бить ключом». Сновали дроиды разных размеров, формы, и количества манипуляторов. Мигали экраны различных детекторов — выработка и потребление энергии, распределение полей температуры и давления по объему комплекса, запасы продовольствия, состояние того, состояние сего… Графики, цифры, трехмерные голографические модели. Прямо в глазах рябило, иначе не скажешь. Поневоле вспомнился модуль мастеров.

Одного человека я в этом царстве автоматики все же нашел. Был он средних лет, высокого роста, худощавым, с бледным, узким и вытянутым лицом. Его короткая стрижка плавно переходила в небольшую плешь на затылке. Носил он такой же синий костюм, как сотрудники космопорта. Я уже знал, что темно-синий — цвет технического персонала. Кажись, коллега по цеху.

— Здравствуйте, — обратился я к нему, — я Владимир Марков, заместитель директора УБСС…

— Да, я в курсе, — глухим голосом и достаточно бесцеремонно перебил меня сотрудник Института, — теперь и сюда с проверкой приходят?

Вопрос риторический. А голос явно не свидетельствует об энтузиазме и приветливости. А также о трепете перед высокопоставленным гостем. Срочно требовалось расположить этого типа к себе.

— Видите ли, — начал я как можно мягче, — возможно, ваш отсек не интересовал бы наше ведомство в такой степени, если бы в нем не содержалось устройство для перемещения во времени…

— А-а-а, все оно! — подхватил сотрудник, — сам удивляюсь, почему ее к нам поставили? Другого места не было? На самом деле раньше действующая модель располагалась в другом месте. У экспериментаторов. А после испытаний здесь разместили, чтоб видите ли, неполадки можно было быстрее устранять. А я вот что скажу: все эти неполадки чиха не стоят по сравнению с проколами сотрудников. А сотрудники сюда каждый день ходят со всякими экспериментами, показаниями…

— Вот этот момент меня интересует, — сказал я, — сотрудники. Вы, наверное, в курсе насчет Негриди?

— Угу. Только учтите, я ничего не видел. Так и запишите. Мое дело — следить за функционированием этого хозяйства, — сотрудник обвел рукой пространство отсека, — а не за экспериментаторами этими.

— Вот мы и подошли к ключевому вопросу моей части проверки, — продолжал я с приветливостью в голосе, — мне бы хотелось лично посмотреть на… устройство по перемещению во времени и на обеспечение ее безопасности.

— Ну, к машине времени я вас проведу, — согласился сотрудник, — но насчет безопасности, скажу сразу: ничего после того инцидента не изменилось. Среди персонала, конечно, провели чистку, поувольняли наименее добросовестных и надежных работников. Но машина как была доступной, так и осталась.

Мы вошли в довольно просторное помещение, побольше моей квартиры. В нем располагались какие-то приборы, а также стандартное рабочее место: стул и стол с компьютером. Еще была пара-тройка не то диванчиков, не то скамеечек вдоль стен. Но не эти предметы меблировки привлекли мое внимание.

Машина времени. С первого взгляда я понял, что это — она. Похожая не то на зубоврачебное кресло, не то на электрический стул, машина размещалась на небольшом постаменте в центре зала.

— Впечатляет? — спросил сотрудник технического отсека, довольный моей реакцией, — и представьте теперь: из-за этой хреновины такая куча народу висит на орбите. Работает, энергии жрет без счета…

— Что вы можете мне о ней рассказать? — на всякий случай поинтересовался я, доигрывая свою роль до конца.

— Ничего, — коротко ответил сотрудник, — не моя компетенция. Вы кого-нибудь из научных сотрудников дождитесь. Особенно профессоров. Вот кто мастак рассказывать.

— Хорошо, — начал я стандартную формулу окончания беседы, — спасибо, можете быть свободны.

— А вы? — сотрудник нахмурился.

— А я подожду здесь кого-нибудь из профессоров. А то они все с моим шефом…

— Извините, гражданин Марков, — произнес сотрудник с ноткой угрозы в голосе, — но здесь могут находиться только сотрудники Института. Либо посторонние, но только в сопровождении сотрудников Института. В целях вашей безопасности…

— Здесь я отвечаю за безопасность! — рявкнул я, удивляясь неожиданно, и так быстро проявившимся у меня замашкам большого начальника.

— Ладно, ладно, — стушевался сотрудник и направился к выходу из помещения.

Я уже обрадовался своему маленькому успеху, но, как оказалось, напрасно. Сотрудник технического отсека неожиданно остановился на полпути и активировал браслет на своей руке. Прямо в воздухе высветился голографический экран внутренней связи.

— Попробую связаться с директором Института, — неожиданно и так некстати предложил сотрудник, — может быть, он сделает исключение… для столь высокого гостя.

Никогда я еще не был так близок к провалу. А еще к панике. Но, к счастью, быстро собрался с духом и еще быстрее нашел решение.

Я не хочу, чтобы кто-то из начальства Института узнал о моем местопребывании. Значит нужно нейтрализовать того, от кого они могут узнать. Как устранить? С этим тоже проблем не возникло.

Пока сотрудник технического отсека перебирал на экране список абонентов в поисках директора, я схватил стул и обрушил его на голову этого несчастного. Стул оказался легче, чем я думал, пришлось ударить дважды. Но результат был достигнут: сотрудник остался лежать на полу. Без сознания — но все-таки живьем.

Оставалась сущая, по мнению Герберта Иващенко, ерунда — запустить машину времени. Если это смог сделать не блещущий умом Андрей Негриди, то, по мнению шефа УБСС, и у меня должно получиться. Вот только Негриди, в отличие от меня, был хотя бы сотрудником Института.

Обойдя постамент с машиной вокруг, я не обнаружил никаких управляющих устройств, или, по-нашему, интерфейса, и не придумал ничего лучше, чем сесть в «зубоврачебное кресло». Мгновение — и я был опутан и облеплен проводами сенсоров, рецепторов, и черт его знает чего еще. Сперва даже испугался, полагая, что угодил в ловушку, и что моему путешествию конец.

И напрасно — ибо почти сразу ко мне обратился приветливый голос.

— Добро пожаловать. Вы готовы к перемещению?

— Готов, — ворчливо ответил я.

— Хорошо. Назовите систему, планету, число и год, в который вы бы хотели переместиться.

— Система Солара, — начал я дрожащим голосом, — планета Земля. Год… две тысячи… ой, то есть…

Хорошо, что вовремя вспомнил о том, что здесь другое летоисчисление. Вовремя поправился. Какое счастье! А вот число назвал текущее, ибо не вспомнил даты своей заморозки.

— Отлично. Готовьтесь к перемещению, — бодро отрапортовал голос. А чего готовиться? Я уж давно готов. Перемещайте уже побыстрее. А то прибитый мной сотрудник уже на полу зашевелился…

Я ожидал каких-нибудь эффектных трюков, вроде тех, что сопровождают путешественников во времени в фильмах. Вспышки, разноцветного сияния, или, хотя бы, вращения «зубоврачебного кресла» вокруг оси. Но ничего этого предусмотрено не было. Просто картинка окружающего мира перед моими глазами сперва исказилась, потом расплылась, теряя цвета и звуки, и, наконец, погасла.


Эпилог

«…после вчерашней коррекции биржевые котировки продолжили движение вверх…»

«…удалось достичь соглашения о прекращении огня и отводе войск на позиции, предшествующие началу конфликта. Оно вступает в силу после ноля часов по местному времени. Мирные жители уже покидают бомбоубежища, поздравляя друг друга…»

«…страны, пользующиеся наибольшей популярностью среди наших туристов в сезон отпусков…»

«…открылся форум, посвященный продовольственной безопасности. И хотя по его итогам не предвидится подписание каких-либо официальных документов…»

«…работа по созданию вакцины от этого вируса близка к завершению…»

Картинки, мелькающие на экране телевизора. Рука, нажимающая кнопку за кнопкой. И я — сижу и тупо пялюсь в экран, за неимением более достойного занятия. Все — как в день моей заморозки. Или не совсем?

Сколько же меня не было? Ах, да, моего отсутствия здесь не могли заметить в принципе. Особенности работы машины времени. Я вроде бы и не девался никуда.

И вот интересный вопрос, и даже два. Первый: а было ли это все? «Фростмэн», моя заморозка до трехтысячного года, клан Черного Дракона, мутанты, мастера, технофобы? А Гриша Весельчак? Герберт Иващенко? Андрей Негриди? Что, если я просто задремал перед телевизором? А если нет, тогда назревает другой вопрос.

Что дальше? Да, я обещал Герберту сорвать планы Негриди и вернуть Землю на нормальную линию развития. Но как я смогу это сделать? Ну знаю я, где их офис расположен — и что с того? Что дальше? Ничего, кроме канистры с бензином, зажигалки и неизбежного близкого знакомства с милицией в голову не приходит. Нашелся, понимаешь, герой.

«Сегодня взят под стражу Андрей Негриди, главный фигурант дела так называемой фирмы «Фростмэн», обещавшей клиентам долговременную заморозку в обмен на все их имущество. Напоминаем, что уголовное дело против «Фростмэна» было возбуждено по заявлению одной потерпевшей, после предъявления мошенниками претензий на имущество ее якобы замороженного супруга».

На экране лицо «главного фигуранта» — неприметное, украшенное большими очками в угловатой оправе и с толстыми стеклами. Этакий постаревший гайдаевский Шурик.

Что ж, по крайней мере, не придется самому делать грязную работу. Интересно, кто это донес на «Фростмэн»? Уж не моя ли благоверная вцепилась зубами в «совместно нажитое имущество»? Что ей какая-то филькина грамота? Тем более что я, вроде как никуда не девался.

Ваш муж отписал нам имущество в обмен на заморозку. Вот договор. Но моего мужа никто не замораживал! Я только вчера с ним говорила. Нет заморозки — нет сделки…

И пошло-поехало.

На всякий случай я взял с облучка дивана лежащий там сотовый телефон. Так и есть. Последний раз я разговаривал с женой позавчера. И, значит, ни в какое будущее меня не отправляли.

Неужели все так просто? Переместился в прошлое — и будущее изменилось. Я, простой неприметный человек, потерявший работу системный администратор — я изменил историю одним лишь фактом своего возвращения! Земля спасена? Не расперло бы от гордости…

«…ищет молодых талантливых сотрудников. Высокая зарплата, свободный график работы…»

«…если вы свяжетесь прямо сейчас, то получите бесплатный…»

Сыр вы получите бесплатный, подумал я. И мышеловку в комплекте. Видимо, рано я победу праздную. Оказывается, не все так просто. И пришелец из будущего — так ли он необходим, чтобы столкнуть род людской с верной дороги?

Схватив пульт от телевизора, словно рукоять лазерного излучателя, я одним движением погасил экран. Рывком поднялся с дивана. Встряхнулся. Жалкий человек? Как бы не так!

— А я-то было подумал, что моя миссия окончена, — проговорил я, стоя один посреди комнаты, — а оказалось, все только начинается! Ну ничего…

Летит в дальний угол пульт от телевизора.

— Ничего. Мы еще поборемся. Еще посмотрим, кто кого…

14 января — 28 июня 2009 г.


Оглавление

  • Тимофей Печёрин Технофобия
  • Пролог
  • Часть первая Здесь вам не тут
  •   Глава первая
  •   Глава вторая
  •   Глава третья
  • Часть вторая В чужой монастырь
  •   Глава первая
  •   Глава вторая
  •   Глава третья
  • Часть третья Вне игры
  •   Глава первая
  •   Глава вторая
  •   Глава третья
  • Эпилог