Дипломатия в годы войны (1941–1945) (fb2)

Дипломатия в годы войны (1941–1945)   (скачать) - Виктор Левонович Исраэлян

В.Л. Исраэлян
ДИПЛОМАТИЯ В ГОДЫ ВОЙНЫ (1941–1945)



Москва • Международные отношения • 1985
«Внешняя политика. дипломатия»


ПРЕДИСЛОВИЕ

Советским дипломатам – бойцам внешнеполитического фронта Великой Отечественной войны посвящается.

Война и дипломатия. Два этих понятия по своему содержанию являются как бы антиподами. Не случайно издавна повелось считать, что, когда говорят пушки – молчат дипломаты, и, наоборот, когда говорят дипломаты – пушки молчат. В действительности все обстоит значительно сложнее: в ходе войн активно продолжается дипломатическая деятельность, так же как порой различные дипломатические переговоры идут под аккомпанемент военных конфликтов.

Дипломатия в годы второй мировой войны – крупнейшей во всей истории человечества – является тому ярким подтверждением. Хотя ее судьбы решались на полях сражений, и в первую очередь на главном фронте второй мировой войны – советско-германском, дипломатические переговоры, переписка, конференции в период войны сыграли немалую роль как в достижении победы над фашистскими агрессорами, так и в определении послевоенного устройства мира.

О важности, которую придавали дипломатии участники двух противоборствовавших в годы войны военно-политических союзов, свидетельствуют, в частности, многочисленные двусторонние и многосторонние переговоры. Московская, Тегеранская, Ялтинская, Потсдамская конференции сыграли выдающуюся роль в развитии и укреплении антигитлеровской коалиции. Этой же цели служили и важные двусторонние встречи руководящих деятелей СССР, США и Англии. Внешнеполитическая деятельность государств, объединившихся в борьбе против фашистского блока, представляет собой яркую страницу в истории мировой дипломатии.

Отчетливо проявились в этот период и уродливые черты фашистской дипломатии. Ведя грабительскую войну против народов Европы, Азии, Африки, главари фашистских государств активно использовали и дипломатические рычаги. Временами они пытались протянуть свои дипломатические щупальца и в лагерь антифашистских государств, с тем чтобы ослабить их сотрудничество, добиться сепаратного мира с капиталистическими участниками антифашистской коалиции.

Одним из выдающихся достижений внешней политики Советского Союза и советской дипломатии в годы Великой Отечественной войны явилось создание антигитлеровской коалиции. Коммунистическая партия и Советское правительство делали все для расширения фронта антифашистских народов, для укрепления советско-англо-американского сотрудничества. Внешняя политика Советского Союза во время войны служила укреплению боевого союза свободолюбивых народов, добивавшихся разгрома агрессоров, освобождению народов от фашистского ига.

Враги Советского Союза стремились к его внешнеполитической изоляции. Они много потрудились, чтобы сколотить единый антисоветский фронт капиталистических стран. Однако эти расчеты не оправдались. Используя противоречия между главными империалистическими державами, Советский Союз сумел совместно с США и Англией создать антигитлеровскую коалицию. Коммунистическая партия всегда руководствовалась указанием В.И. Ленина о том, что завоевать победу над сильным врагом «можно только при величайшем напряжении сил и при обязательном, самом тщательном, заботливом, осторожном, умелом использовании как всякой, хотя бы малейшей, «трещины» между врагами, всякой противоположности интересов между буржуазией разных стран…, так и всякой, хотя бы малейшей, возможности получить себе массового союзника, пусть даже временного, шаткого, непрочного, ненадежного, условного»[1].

Факт создания антигитлеровской коалиции, ее характер и деятельность непосредственно вытекали и определялись антифашистским содержанием второй мировой войны, решающей ролью Советского Союза и небывалой активностью народных масс в этой войне.

Объединенный фронт свободолюбивых народов, военнополитический союз СССР, Англии и США выполнил ту задачу, ради которой он был создан: объединенными усилиями антигитлеровской коалиции, ведущую роль в которой играл. Советский Союз, фашистский блок во главе с Германией был разгромлен. Все попытки фашистской дипломатии расколоть советско-англо-американскую коалицию, играя на различиях в социальном строе его участников, закончились полным провалом. Плодотворное сотрудничество Советского Союза, США и Англии обеспечило принятие согласованных решений и осуществление ряда совместных мероприятий по важнейшим вопросам ведения войны и послевоенного устройства мира.

Вместе с тем обсуждение ряда вопросов между союзниками зачастую выявляло серьезные, порой принципиальные расхождения и разногласия в позициях СССР, с одной стороны, США и Англии – с другой. Эти разногласия определялись главным образом различием в целях войны, которые ставили перед собой правительства этих стран и которые, в свою очередь, вытекали из самой природы государств – участников антигитлеровской коалиции. В их дипломатической деятельности расхождения также нашли яркое проявление. Наконец, дополнительный интерес дипломатическая история второй мировой войны представляет тем, что главными действующими лицами в ней были видные политические деятели, оставившие заметный след в истории своих стран. Отстаивая классовые интересы своих государств, проводя в этих целях линию на обеспечение наиболее благоприятных внешнеполитических условий, каждый из них делал это, так сказать, своим почерком. Об этом свидетельствует переписка между главами правительств СССР, США и Англии в период Великой Отечественной войны, опубликованная в Советском Союзе. Два тома этой переписки, наряду с шеститомным изданием «Советский союз на международных конференциях периода Великой Отечественной войны», не только являются ценнейшим историческим источником, но и дают представление о проблемах, обсуждавшихся в годы войны между ведущими державами антигитлеровской коалиции, о тактике и стиле ведения дипломатических дел, о характере международных переговоров как одного, так и другого военно-политического союза.

В годы второй мировой войны ярко проявились характерные черты советской дипломатии – принципиальность и твердость в отстаивании интересов советского народа и вместе с тем гибкость, готовность к поискам компромиссов в целях достижения взаимоприемлемых решений. Советский Союз свято относился к своему союзническому долгу, всегда оказывал самую широкую помощь и поддержку своим союзникам, выступал решительным сторонником развития дальнейшего сотрудничества с народами антигитлеровской коалиции. Однако с приближением победоносного окончания войны западные державы, и в первую очередь США, взяли курс на разрыв союзнических отношений с СССР, а после ее окончания стали проводить «жесткий курс», политику «с позиции силы» и т. д. Результаты этой политики общеизвестны: гонка вооружений, обострение международной напряженности, «холодная война», военные авантюры.

На пути к развитию и укреплению взаимопонимания между Советским Союзом и странами капиталистического мира и сейчас все еще стоят сторонники проведения в отношении СССР политики «с позиции силы». Эта политика не имела никакого успеха в прошлом и тем более обречена на полный провал в новых условиях возросшего могущества Советского Союза. Чем скорее эта политика будет отброшена, тем больше выиграет дело мира. Об этом, в частности, свидетельствует история международных отношений, дипломатия в годы второй мировой войны.

Если сотрудничество между государствами с различными системами было возможно в условиях минувшей войны, если народы сумели объединиться перед угрозой фашистского порабощения, то в настоящее время, когда новая мировая война с применением ядерного оружия привела бы к невиданным разрушениям материальных и духовных ценностей, гибели величайших творений человеческого гения, неисчислимым человеческим жертвам, все люди доброй воли независимо от их расовой и национальной принадлежности, от их политических и религиозных убеждений, все миролюбивые государства, невзирая на их социальный строй, тем более могут и должны объединиться в интересах мира и человечества. Любые, даже самые острые, вопросы, возникающие в нынешний многосложный век, должны решаться не войной, а за столом переговоров, путем дипломатии.


Глава I
У ИСТОКОВ АНТИГИТЛЕРОВСКОЙ КОАЛИЦИИ


Нападение Германии на СССР

На рассвете 22 июня 1941 г. гитлеровская Германия вероломно, без предварительного объявления войны напала на Советский Союз. Гитлеровцы бросили против Советской страны почти всю огромную мощь военной машины германского империализма, а также вооруженные силы сателлитов фашистской Германии. К моменту нападения у границ было сосредоточено 190 дивизий Германии и ее союзников, включая отборные танковые соединения, насчитывавшие 3500 танков, 50 тыс. орудий и минометов. Против СССР были направлены почти все сухопутные силы фашистской Германии, а также сосредоточено более 3900 боевых самолетов, что составляло тогда около 60% воздушной мощи Германии. Советско-германский фронт сразу же стал, таким образом, решающим фронтом второй мировой войны. В первой половине дня 22 июня состоялось заседание Политбюро ЦК ВКП(б). В связи с начавшейся войной был составлен и утвержден текст Обращения к советскому народу, который был оглашен по радио в 12 часов дня.

«Эта война, – подчеркивалось в обращении, – навязана нам не германским народом, не германскими рабочими, крестьянами и интеллигенцией, страдания которых мы хорошо понимаем, а кликой кровожадных фашистских правителей Германии…»[2].

Ленинскими мыслями и идеями о защите социалистического Отечества была пронизана директива ЦК ВКП(б) и Совнаркома СССР, принятая 29 июня, – основной программный документ перестройки партии и страны в соответствии с требованиями войны. «Все для фронта, все для победы!»[3] – такова была главная идея директивы.

С началом Великой Отечественной войны вторая мировая война вышла за пределы капиталистической системы и приобрела новое политическое и социальное содержание. Развернулось вооруженное противоборство социалистического государства и ударных сил мировой реакции. Оно носило ярко выраженный классовый характер, было чрезвычайно острым проявлением борьбы двух противоположных общественных систем. Фашистской Германии, проводившей политику неограниченных захватов чужих земель и массового истребления народов, противостояла страна социализма – Союз Советских Социалистических Республик, олицетворявший самый передовой общественно-политический строй, гуманные идеи братства и равенства трудящихся всех стран, поддерживающий законную и справедливую борьбу угнетенных народов за социальное освобождение и национальную независимость. Советский народ, руководимый Коммунистической партией, поднявшись на защиту завоеваний социалистической революции, свободы и независимости Родины, одновременно выполнял свой интернациональный долг – оказывал братскую помощь трудящимся стран, ставших жертвами фашистской агрессии.

Борьба Советского Союза явилась главным и решающим фактором коренного изменения политического содержания второй мировой войны, превращения ее со стороны участников антифашистской коалиции в справедливую, освободительную.

Начавшаяся Великая Отечественная война изменила военно-политическую обстановку в мире. Она открыла качественно новый период второй мировой войны. В войну была вовлечена могучая социалистическая держава, занимавшая шестую часть территории земного шара с населением около 200 млн. человек, располагавшая огромным военно-экономическим и морально-политическим потенциалом и крупными вооруженными силами, способными не только остановить агрессора, но и нанести ему поражение.

Отечественная война Советского Союза против гитлеровской Германии и ее сообщников по агрессии явилась могучим стимулом к дальнейшему подъему антифашистского, национально-освободительного движения народов, видевших в Советском государстве надежного союзника, способного избавить их от нацистского порабощения. Не могли не считаться с реальной силой, которую представляла собой страна социализма в борьбе с гитлеровской агрессией, и правящие круги ведущих капиталистических государств, противостоявших фашистскому блоку. Оставаясь идеологическим противником коммунизма, они вместе с тем под влиянием возраставшей угрозы их национальным интересам со стороны фашистской Германии и ее союзников выразили прямую заинтересованность в объединении усилий с Советским Союзом для разгрома агрессоров.

Что касается трудящихся масс, то они безоговорочно встали на сторону Советского Союза. Движение в поддержку справедливой борьбы советского народа против фашистской Германии возглавили коммунистические партии. В декларациях, воззваниях, заявлениях, обращениях к своим народам центральные комитеты компартий Югославии, Англии, США, Франции, Китая, Италии, Болгарии, Венгрии, Румынии и других государств гневно осудили фашистскую агрессию против СССР и призвали трудящихся, все национальные прогрессивные силы выступить в защиту страны социализма.

С началом Великой Отечественной войны новые важные задачи встали перед советской внешней политикой, главной из которых являлось обеспечение наиболее благоприятных международных условий для организации отпора врагу, а в дальнейшем – для освобождения оккупированной им территории и полного разгрома фашистских захватчиков.

Советская дипломатия прежде всего должна была позаботиться о том, чтобы буржуазные государства, уже воевавшие с фашистскими Германией и Италией, стали возможно более прочными союзниками СССР. Для этого нужно было добиться создания и укрепления коалиции государств, воевавших против фашистской Германии, и скорейшего открытия второго фронта в Европе. Необходимо было также приложить все усилия к тому, чтобы предотвратить нападение со стороны государств, сохранявших пока нейтралитет в войне Германии против СССР: Японии, Турции, Ирана и др. Наконец, целью внешней политики СССР была помощь народам Европы, оказавшимся под игом германского фашизма, в целях освобождения и восстановления их суверенных прав.

Общие задачи войны против государств фашистского блока были сформулированы в выступлении председателя образованного в первые дни войны Государственного комитета обороны И.В. Сталина 3 июля и в декларации правительства СССР на межсоюзной конференции в Лондоне в сентябре 1941 года.

Правительства Англии и США тоже стремились нанести поражение фашистской Германии и ее союзникам, устранить опасность германской мировой гегемонии, отстоять свою независимость. Но правящие круги этих стран думали лишь об ослаблении Германии как империалистического соперника и опасного конкурента на мировом рынке. Они вовсе не стремились к уничтожению фашизма и реакции в Германии и других странах. Военно-политическая верхушка США и Англии намеревалась использовать войну для распространения своего влияния на возможно большее число стран во всех частях земного шара, установить в послевоенном мире свое собственное господство. Эти империалистические мотивы усиливались в политике западных держав по мере того, как приближался разгром Германии. Это подтверждает, например, письмо премьер-министра Англии У. Черчилля своему министру иностранных дел А. Идену от 8 января 1942 г., в котором он писал:«Никто не может предвидеть, каково будет соотношение сил и где окажутся армии-победительницы к концу войны. Однако представляется вероятным, что Соединенные Штаты и Британская империя далеко не будут истощены и будут представлять собой наиболее мощный по своей экономике и вооружению блок, какой когда-либо видел мир, и что Советский Союз будет нуждаться в нашей помощи для восстановления страны в гораздо большей степени, чем мы будем тогда нуждаться в его помощи»[4].


Первые шаги на пути англо-советского сотрудничества

Нападение гитлеровской Германии на Советский Союз не явилось неожиданным для английских руководителей. «Судя по сведениям из всех источников, имеющихся в моем распоряжении, – писал Черчилль президенту США Ф. Рузвельту 15 июня 1941 г., – в том числе и из самых надежных, в ближайшее время немцы совершат, по-видимому, сильнейшее нападение на Россию»[5].

Агрессия гитлеровской Германии против Советского Союза превратила, по выражению Черчилля, уверенность англичан в неизбежности советско-германского конфликта в действительность. Как только известие о новом акте гитлеровской агрессии было сообщено Черчиллю, последний вызвал к себе в загородную резиденцию в Чекерсе своих наиболее приближенных сотрудников – членов кабинета Идена, Бивербрука, начальника имперского генерального штаба Дилла и находившегося в Англии посла Великобритании в СССР Криппса и совместно с ними обсудил создавшуюся ситуацию. Хотя в то время среди правящих кругов Англии преобладали скептики, не верившие в возможность длительного сопротивления Советского Союза гитлеровской Германии, тем не менее на совещании было принято решение выступить с заявлением о поддержке СССР в войне против Германии. Как свидетельствовал один из ближайших сотрудников Черчилля Бивербрук, на совещании в Чекерсе господствовало приподнятое настроение – все его участники хорошо понимали, что, напав на Советский Союз, гитлеровская Германия намного ослабит фашистское давление на Англию[1]. Такие же эмоции вызвало это известие и среди многих американских деятелей. «Для меня, – вспоминает личный представитель Рузвельта при Черчилле А. Гарриман, – новость о гитлеровском повороте на Восток пришла как самое приятное облегчение, хотя мы еще не были в состоянии войны»[6].

В своем выступлении по радио вечером 22 июня Черчилль заявил, что нападение гитлеровской Германии на Советский Союз, которое он квалифицировал как очередной акт агрессии и вероломства со стороны гитлеровцев, является одним из поворотных моментов всей мировой войны. Хотя Черчилль и подтвердил свои антикоммунистические взгляды, вместе с тем он совершенно определенно высказался за поддержку Советского Союза в войне против гитлеровской Германии.

В заявлении английского премьер-министра особенно подчеркивалось то обстоятельство, что нападение гитлеровской Германии на Советский Союз является прелюдией к попытке вторжения на Британские острова. Черчилль отметил, что Гитлер, несомненно, надеется осуществить это свое намерение до наступления зимы. «Поэтому опасность, угрожающая России, – заявил Черчилль в заключение своего выступления, – это опасность, грозящая нам и Соединенным Штатам, точно так же, как дело каждого русского, сражающегося за свой очаг и дом, – это дело свободных людей и свободных народов во_ всех уголках земного шара»[7].

Принимая во внимание заявление Лондона, Советское правительство решило направить в конце июня 1941 года в Англию военную миссию во главе с генералом Ф.И. Голиковым для установления непосредственного контакта с английским военным командованием. Одновременно Советское правительство дало свое согласие на прибытие в Москву английских военной и экономической миссий, которые и прибыли в советскую столицу 27 июня. В ходе начавшихся переговоров советская сторона предложила англичанам подписать двустороннюю декларацию, которая включала бы два пункта: взаимопомощь и обязательство каждой стороны не заключать сепаратного мира. Черчилль ответил согласием на это предложение в послании Сталину, полученном 10 июля[8]. Переговоры привели к заключению 12 июля 1941 г. соглашения о совместных действиях в войне против фашистской Германии. Первая статья соглашения обязывала оба правительства оказывать друг другу помощь и поддержку всякого рода в войне; вторая – не вести на протяжении всей войны, кроме как с обоюдного согласия, переговоров, не заключать перемирия или мирного договора.

Быстрота, с которой было достигнуто соглашение, свидетельствовала о твердом намерении и взаимной заинтересованности обоих правительств в установлении союзнических отношений. Правда, во время московских переговоров не были ликвидированы расхождения между СССР и Англией по ряду вопросов, еще не была выработана конкретная программа взаимопомощи. Тем не менее соглашение широко открывало двери для установления дружественных, союзнических отношений между СССР и Великобританией. Оно имело важное значение в образовании союза государств, борющихся против фашизма.

Заключение англо-советского соглашения было с большим удовлетворением встречено как в Советском Союзе, так и в Англии. Выступая на пресс-конференции, заместитель начальника Совинформбюро С.А. Лозовский назвал упомянутое соглашение документом большого исторического значения, «в корне меняющим международную обстановку».

Подписание англо-советского соглашения о совместных действиях в войне против Германии предопределило и успешное завершение советско-английских переговоров по экономическим вопросам. Англо-советское соглашение о товарообороте, кредите и клиринге, подписанное 16 августа 1941 г., предусматривало поставки в значительных размерах английских товаров в СССР, а также поставки некоторых советских товаров в Англию. По указанному соглашению Англия предоставляла Советскому Союзу для оплаты товаров кредит в 10 млн. ф. ст. из расчета 3% годовых, сроком на пять лет. В соответствии с соглашением платежи между сторонами регулировались на основе клиринга[9].

Англо-советское соглашение о совместных действиях в войне против Германии и соглашение о товарообороте, кредите и клиринге явились первыми документами союзнических отношений между СССР и Великобританией. Английское правительство пошло на установление этих отношений потому, что это значительно укрепляло международное положение Англии и улучшало перспективы войны против гитлеровской Германии.

Другим важнейшим фактором, определившим создание англо-советского союза, явилась позиция английской общественности, английского народа по вопросу об англосоветских отношениях.

Сразу же после вероломного нападения гитлеровской Германии на СССР по всей Англии прошли митинги в поддержку освободительной борьбы советского народа. В стране создавались комитеты англо-советской дружбы. Во главе кампании по оказанию быстрейшей и эффективной помощи СССР находились английские рабочие. Так, на годичной конференции профсоюза шотландских горняков в июле 1941 года была принята поддержанная другими горняцкими профсоюзами «чрезвычайная резолюция», в которой говорилось, что «нашей центральной задачей в настоящее время является принятие новых мер для объединения всех усилий Англии с усилиями Советского Союза для защиты наших народов и совместной победы над общим врагом»[10].

Огромной популярностью пользовались в Англии так называемые недели дружбы с СССР, основной задачей которых являлось ознакомление английской общественности с жизнью советского народа. В программу этих недель входило проведение концертов из произведений советских и русских композиторов, организация лекций, демонстрация кинофильмов и т. д. Недели дружбы играли положительную роль в укреплении сотрудничества народов и государств антигитлеровской коалиции и способствовали разоблачению клеветы о Советском Союзе, распространявшейся буржуазной пропагандой на протяжении многих лет.

Однако с началом советско-германской войны антисоветские тенденции не перестали оказывать влияние на политику Англии. Многие английские военные руководители и некоторые члены правительства продолжали высказывать мнение, что Советский Союз окажется не в состоянии вести войну длительное время. В первые дни войны даже английский посол в Москве Криппс считал, что Советский Союз сумеет противостоять гитлеровскому вторжению не более нескольких недель[11]. В основе скептической оценки возможностей Советского Союза в войне против гитлеровской Германии лежали неверие многих буржуазных политических деятелей в силы советского общественного и государственного строя, их антикоммунизм и антисоветизм.

Имели место отдельные антисоветские вылазки английской пропаганды. Так, например, реакционная газета «Католик геральд» призывала англичан отказаться от какого бы то ни было сотрудничества с Советским Союзом. Британская радиовещательная корпорация Би-би-си в нарушение существовавшей традиции транслировать гимны всех союзников Англии не передавала советский гимн («Интернационал»). Однако не эти настроения и не эти тенденции определяли развитие политической жизни Англии в тот период. Мощное движение в поддержку Советского Союза, горячее стремление английского народа совместно со всем прогрессивным человечеством бороться до победного конца против фашизма – вот что оказывало существенное влияние на внешнюю политику Англии. Союз с СССР являлся жизненно необходимым для национальных интересов Англии. И как бы ни стремились враги Советского Союза в Англии преуменьшить значение англо-советского боевого содружества и опорочить Советский Союз, время было для этого явно неподходящее. Отдельные эпизодические выступления антисоветского характера встречали решительный отпор со стороны английской общественности и вынуждали врагов сотрудничества с Советским Союзом уходить за кулисы политической жизни Англии.


Расширение международных связей СССР

Вступление Советского Союза в войну привело не к ослаблению международных позиций СССР, на что надеялись правители гитлеровской Германии, а наоборот, к их усилению, к расширению международных связей нашего государства. Советская дипломатия добивалась привлечения к антигитлеровской коалиции всех сил, заинтересованных в борьбе против фашистской тирании. Так, в начале июля 1941 года Советское правительство заявило о своей готовности нормализовать отношения с Польшей, Чехословакией, Югославией и оказывать народам этих стран все стороннюю помощь в борьбе против фашизма.

Политика СССР в отношении этих государств была четко сформулирована в телеграмме советскому послу в Лондоне И.М. Майскому от 3 июля 1941 г.: «По вопросу о восстановлении национальных государств Польши, Чехословакии и Югославии Вам следует придерживаться еле дующей позиции:

а) мы стоим за создание независимого Польского государства, в границах национальной Польши, включая некоторые города и области, недавно отошедшие к СССР, причем вопрос о характере государственного режима Польши Советское правительство считает внутренним делом самих поляков;

б) мы стоим также за восстановление Чехословацкого и Югославского государств с тем, что и в этих государствах вопрос о характере государственного режима является их внутренним делом»[12].

На пути нормализации советско-польских отношений, однако, возникли большие трудности, чинившиеся как антисоветски настроенными польскими эмигрантскими кругами, так и их покровителями в Лондоне и Вашингтоне. Ими, например, был искусственно раздут в ходе советско-польских переговоров, проходивших в Лондоне летом 1941 года, вопрос о границах Польши. Тем не менее 30 июля 1941 г. в Лондоне было подписано соглашение между СССР и Польшей, в основу Которого были положены советские предложения. Соглашение содержало обязательства по взаимной помощи, а также согласие Советского правительства на создание польской армии на территории СССР.

Подписывая соглашение с польским эмигрантским правительством, Советский Союз стремился прежде всего к укреплению и расширению антигитлеровской коалиции, к восстановлению суверенитета Польши, проявлял свое горячее желание оказать всемерное содействие освободительной борьбе польского народа. «…Соглашение, предусматривающее восстановление дипломатических отношений, создание на территории СССР польской армии и т. д., является прежде всего выражением воли народов СССР и Польши довести совместно до победного конца борьбу против варварского гитлеризма, – было заявлено на пресс-конференции Совинформбюро 31 июля 1941 г. – Этим соглашением Советский Союз открыто заявил перед всем миром, что он за создание свободной, независимой Польши и что он с оружием в руках будет драться за свою свободу и за свободу Польши, за то, чтобы Польша обрела свою независимость и польский народ освободился от кровавого режима фашистских правителей»[13].

18 июля 1941 г. по инициативе Советского правительства было подписано соглашение о взаимной помощи в войне против гитлеровской Германии между СССР и Чехословакией. Соглашение предусматривало восстановление дипломатических отношений и взаимную помощь в войне против общего врага. Оно также предусматривало согласие Советского правительства на формирование национальных чехословацких частей на территории Советского Союза[14]

Советско-чехословацкое соглашение имело огромное значение для укрепления международных позиций чехословацкого государства. Благодаря инициативе Советского Союза Чехословацкая республика «снова вышла, – писал руководитель Коммунистической партии Чехословакии К. Готвальд, – на международную арену как законно признанное самостоятельное государственное образование со всеми атрибутами государственной суверенности»[15].

Советское правительство проявляло готовность и к установлению сотрудничества с силами Сопротивления Франции. 24 июня 1941 г. глава Французского комитета национального освобождения (ФКНО) генерал де Голль дал указание своему лондонскому представителю профессору Кассену заявить советскому посольству, что «французский народ поддерживает русский народ в борьбе против Германии и что в связи с этим мы желали бы установить военное сотрудничество с Москвой»[16].

Параллельно с этим де Голль через своего представителя в Анкаре Ж. Жува известил посла СССР в Турции С.А. Виноградова о своем желании установить прямой контакт с Советским правительством, направив в Москву нескольких своих представителей. На вопрос Виноградова, чем вызвано желание де Голля установить такой контакт, Жув ответил: «Генерал де Голль считает, что это было бы полезным, принимая во внимание тот факт, что Советский Союз и Франция являются континентальными державами и что поэтому у них имеются другие цели и задачи, чем задачи англосаксонских государств, являющихся в первую очередь морскими державами»[17].

26 сентября того же года произошел обмен нотами между Советским правительством и Французским комитетом национального освобождения, что явилось официальным признанием комитета со стороны СССР. В своей ноте Советское правительство выражало готовность оказать французским патриотам всестороннюю помощь и содействие в общей борьбе против гитлеровской Германии и ее союзников. Советское правительство выразило твердую решимость после достижения совместной победы над общим врагом «обеспечить полное восстановление независимости и величия Франции»[18]


Совместные акции СССР и Англии на Ближнем и Среднем Востоке

Установление советско-английских союзнических отношений позволило правительствам Англии и СССР осуществить летом и осенью 1941 года ряд важных совместных мер в районе Ближнего и Среднего Востока, который имел в тот период особое экономическое и стратегическое значение. Роль этого района еще более возросла в связи со вступлением СССР в войну. Через Ближний и Средний Восток проходили коммуникации Советского Союза с Великобританией и США.

Фашистская Германия собиралась использовать некоторые граничащие с Советским Союзом государства для нанесения с юга удара по СССР. Летом 1941 года гитлеровцы активизировали свою подрывную, антисоветскую деятельность в Турции, Иране, Афганистане. И хотя правительства этих государств сразу же после гитлеровского нападения на Советский Союз заявили о своем нейтралитете в войне, тем не менее позиция правящих кругов Турции, Ирана и Афганистана вызывала серьезные опасения. Взять, к примеру, Турцию. За несколько дней до развязывания гитлеровцами советско-германской войны в Анкаре был подписан турецко-германский пакт «о дружбе и ненападении». Заключение указанного договора в тех конкретных международных условиях не могло не означать открытого присоединения Турции к антисоветской политике гитлеровской Германии. Само нападение фашистской Германии на СССР, как свидетельствует германский посол в Анкаре Папен, было с одобрением встречено правительством Турции. Некоторые же турецкие круги стремились использовать тяжелое положение СССР летом 1941 года для осуществления своих агрессивных целей. Имея в виду эти круги, Папен сообщал в Берлин 5 августа 1941 г., что они склонны, по-видимому, «присоединить к себе… ценнейшие бакинские месторождения нефти[19].

Летом 1941 года заметно активизировалась подрывная деятельность гитлеровской агентуры и в Иране, где к этому времени находилось около четырех тысяч тайных агентов германской разведки, гестапо и пропагандистского аппарата. Особенно большое скопление немецкой агентуры наблюдалось в Тегеране и в близких к СССР городах, откуда подготовлялась засылка диверсионных групп в район бакинских нефтепромыслов и в Советский Туркменистан. Немало германских и итальянских агентов окопалось и в различных учреждениях и ведомствах Афганистана. Особенно активизировалась деятельность немецких и итальянских фашистских групп на территории Афганистана после нападения гитлеровской Германии на Советский Союз. Различные германские «эксперты», «экономические советники» усилили свою подрывную деятельность по организации террористических и диверсионных банд, которые нападали на советские пограничные посты, пытались забрасывать шпионов и диверсантов в Туркменистан, Узбекистан, Таджикистан. Все это требовало от Советского правительства проявления исключительно высокой бдительности в отношении развития обстановки в Турции, Иране и Афганистане. С одной стороны, Советское правительство разоблачало клеветническую антисоветскую кампанию, проводившуюся в этих странах, и осуждало антинациональную политику профашистских, антисоветских турецких, иранских и афганских кругов; с другой стороны, подчеркивая свое неизменное уважение к суверенитету этих государств, Советское правительство всячески стремилось предотвратить вовлечение их в фашистский блок.

Меры Советского Союза против вовлечения Турции, Ирана и Афганистана в фашистский блок встретили одобрение в Англии, где с опаской следили за событиями в этих странах. Этим и обусловливалось то обстоятельство, что оба правительства – Советское и английское – предприняли летом 1941 года ряд согласованных шагов в странах Ближнего и Среднего Востока. Так, 10 августа 1941 г. Советское и английское правительства сделали аналогичные представления турецкому правительству, в которых заявляли, в частности, готовность уважать территориальную неприкосновенность Турции и оказать ей «всякую помощь и содействие в случае, если бы она подверглась нападению со стороны какой-либо европейской державы»[20]. Предпринятый демарш ослаблял позиции профашистских кругов Турции, спекулировавших на клеветнических измышлениях о якобы агрессивных намерениях антигитлеровских государств в отношении Турции.

Совместные шаги были предприняты Советским Союзом и Англией и в отношении Ирана. 19 июля 1941 г. правительства СССР и Англии поставили перед иранским правительством вопрос о прекращении ведущейся немцами враждебной деятельности, угрожающей как Ирану, так и соседним с ним государствам. Советский Союз и Англия настаивали на высылке из Ирана гитлеровцев, пребывание которых здесь было несовместимо с интересами как иранского государства, так и Советского Союза и Великобритании. 16 августа 1941 г. СССР и Англия вновь поставили перед иранским правительством вопрос о необходимости принять срочные меры к прекращению подрывной деятельности германских агентов в Иране и настаивали на их скорейшей высылке из Ирана. Однако иранское правительство не приняло никаких мер для пресечения деятельности гитлеровских агентов. 25 августа 1941 г. Советское правительство направило иранскому правительству новую ноту, в которой обращало внимание последнего на то, что враждебная Советскому Союзу и Ирану деятельность германских фашистских заговорщических групп на территории Ирана приняла угрожающий характер. «Это требует от Советского Правительства, – указывалось в ноте, – немедленного проведения в жизнь всех тех мероприятий, которые оно не только вправе, но и обязано принять в целях самозащиты, в точном соответствии со ст. 6 Договора 1921 г.»[21]. В соответствии с этим договором, для устранения опасности, угрожавшей национальным интересам как Ирана, так и Советского государства, правительство СССР 26 августа 1941 г. ввело свои войска в северную часть Ирана.

Одновременно с советской нотой 25 августа 1941 г. английский посол в Иране Буллард вручил иранскому правительству ноту с изложением всех обстоятельств, побудивших английское правительство ввести свои войска в южную часть Ирана. 8 сентября в Тегеране было подписано соглашение, основные положения которого были развиты впоследствии в договоре о союзе между СССР, Великобританией и Ираном, подписанном 29 января 1942 г.

Ввод советских и английских войск в Иран и англо-советско-иранское соглашение привели к ликвидации гитлеровской агентуры в Иране, сорвали планы Германии, направленные к созданию нового очага войны на Среднем и Ближнем Востоке, способствовали укреплению связей между Ираном и государствами – участниками антигитлеровской коалиции, и в частности советско-иранскому сотрудничеству, обеспечили необходимые коммуникации между союзниками и явились свидетельством эффективности англо-советского сотрудничества.

Положительное значение имели и совместные англосоветские меры в отношении Афганистана. По предварительной договоренности советский и английский представители в Афганистане вручили 11 октября 1941 г. одновременно ноты афганскому правительству. В ноте СССР говорилось, что Советское правительство, руководствуясь чувством дружбы к афганскому народу и уважения его национальной независимости, выразило в свое время готовность оказывать всемерное содействие дальнейшему процветанию Афганского государства, а также укреплять и развивать экономические отношения между СССР и Афганистаном[22]. В ноте еще раз подтверждалось, что «Советский Союз не питает никаких агрессивных намерений в отношении политической и территориальной неприкосновенности Афганистана и неизменно стремится осуществлять политику дружбы и сотрудничества с Афганистаном в интересах обеих стран». Далее в ноте указывалось, что развитию советско-" афганской дружбы, однако, угрожает подрывная деятельность немецкой и итальянской агентуры на территории Афганистана.

Учитывая сложившуюся международную обстановку и основываясь на советско-афганском договоре 1931 года, Советское правительство сочло необходимым рекомендовать афганскому правительству высылку членов немецкой и итальянской колоний из Афганистана и взятие под строгое наблюдение деятельности германской и итальянской миссий в Кабуле.

Сделанные представителями СССР и Англии заявления были рассмотрены афганским правительством, и 16 октября министр иностранных дел Афганистана сообщил послу СССР в Кабуле, что афганское правительство, «исходя из дружественных отношений, существующих между Афганистаном и СССР, и желая еще раз показать Советскому Правительству, что дружба Афганистана к его соседям и, в частности, к СССР является искренней, решило принять совет правительства СССР и удалить из Афганистана немцев и итальянцев»[23].

В конце октября началась высылка немецких и итальянских агентов из Афганистана.

Таким образом, в результате совместных действий СССР и Англии в течение короткого времени удалось значительно улучшить политическую обстановку на Ближнем и Среднем Востоке. Гитлеровской агентуре в Иране и Афганистане был нанесен сокрушительный удар. Деятельность пронемецких кругов в Турции была в определенной степени ограничена.


Постановка Советским правительством вопроса о втором фронте

Важнейшим вопросом советско-английских отношений, который впоследствии стал главным и в отношениях между СССР, Англией и США, был вопрос о втором фронте. Он закономерно вытекал из самого факта установления союзных отношений между СССР и Англией. Было совершенно ясно, что в условиях войны усилия союзников должны быть направлены на оказание друг другу эффективной взаимной помощи. Такой неоценимой помощью Англии со стороны Советского Союза, которая привела к большому облегчению ее военного положения, явилось героическое и стойкое сопротивление СССР гитлеровскому нашествию. Казалось, что и со стороны Англии будут предприняты максимальные военные усилия, которые облегчили бы положение Советского Союза.

Подписание советско-английского соглашения от 12 июля 1941 г. рассматривалось в Советском Союзе как предвестник открытия второго фронта.

Вопрос о втором фронте занял важнейшее место в переписке глав правительств СССР и Англии. Уже в первом же своем письме Черчиллю И.В. Сталин подчеркивал большое значение организации новых крупных военных операций союзников против гитлеровской Германии. «Мне кажется…, – писал он 18 июля 1941 г., – что военное положение Советского Союза, равно как и Великобритании, было бы значительно улучшено, если бы был создан фронт против Гитлера на Западе (Северная Франция) и на Севере (Арктика)»[24].

Касаясь возможности организации десанта на Севере, Советское правительство ставило вопрос о совместной англо-советской военной операции. «Здесь потребуются только действия английских морских и воздушных сил без высадки войскового десанта, без высадки артиллерии. В этой операции примут участие советские сухопутные, морские и авиационные силы»[25].

Проведение крупных военных операций на Западе в 1941 году представляло, несомненно, немалые трудности. В упомянутом послании Советского правительства признавались эти трудности. Вместе с тем высказывалось мнение, что, несмотря на трудности, такие операции следовало бы предпринять не только ради общего дела, но и ради интересов самой Англии. Легче всего было создать фронт на Западе именно тогда, «когда силы Гитлера отвлечены на Восток и когда Гитлер еще не успел закрепить за собой занятые на Востоке позиции»[26].

Английское правительство, однако, не использовало благоприятную возможность, открывшуюся в связи с ослаблением фашистских сил на Западе, для высадки на Европейский континент. «…В настоящее время нет никакой возможности, – писал Черчилль в Москву в начале сентября 1941 года, – осуществить такую британскую акцию на Западе (кроме акций в воздухе), которая позволила бы до зимы отвлечь германские силы с восточного фронта»[27].

Инструктируя английского посла в Советском Союзе Криппса, Черчилль пояснил, что побережье Франции укреплено немцами якобы «до предела» и что Германия все еще располагает в Западной Европе большим количеством войск, чем Англия на Британских островах[28]. Аргументация главы английского правительства была построена на песке. Немецкие укрепления на побережье Франции представляли собой в 1941 году, по признанию самих гитлеровских генералов, в большей степени «пропагандистский вал». Что касается численности английских вооруженных сил, то к осени 1941 года на Британских островах были расквартированы 33 полностью отмобилизованные дивизии с многочисленными частями усиления. Если вспомнить, что в 1944 году англо-американское командование организовало высадку силами 35 дивизий, то станет ясной малообоснованность доводов английского премьера.

Советское предложение о проведении совместной англосоветской операции на Севере английский премьер обошел полным молчанием, сообщив лишь в весьма туманной форме о планируемой англичанами операции на Севере, которая якобы должна была облегчить положение советских войск. «…Если говорить о какой-либо помощи, – писал премьер-министр 21 июля 1941 г., – которую мы могли бы оказать быстро, то нам следует обратить наши взоры на Север. Военно-морской штаб в течение прошедших трех недель подготавливал операцию, которую должны провести самолеты, базирующиеся на авианосцы, против германских судов в Северной Норвегии и Финляндии, надеясь таким образом лишить врага возможности перевозить войска морем для нападения на Ваш фланг в Арктике»[29].

Вскоре англичане действительно произвели указанную операцию. 30 июля английские самолеты, взлетевшие с авианосцев, подвергли бомбардировке вражеские базы в Киркенесе и Петсамо. Однако эффект английской операции был незначительный, а потери англичан велики, так как бомбардировщики попали под сильный зенитный огонь и под удары фашистских истребителей. Английское командование явно недооценило противовоздушную оборону противника. «Реальной помощи удар английской авиации нам, конечно, не принес, что понимали и сами англичане, – вспоминает об этой операции бывший командующий Северным флотом адмирал А. Головко. – Однако они придавали ему дипломатическое значение, судя по сообщениям, появившимся в их печати. В сообщениях были указаны потери, и, поскольку потери были большие, тем самым подчеркивалось, что эти жертвы понесены ради союзников, то есть ради нас»[30].

Советское правительства, безусловно, понимало, что кроется за позицией Англии по вопросу о втором фронте. В телеграмме от 30 августа 1941 г. И.В. Сталин давал ориентировку послу СССР в Лондоне: «По сути дела, Английское правительство своей пассивно-выжидательной политикой помогает гитлеровцам… То обстоятельство, что Англия нам аплодирует, а немцев ругает последними словами, нисколько не меняет дела… Чего же хотят они? Они хотят, кажется, нашего ослабления»[31].

Учитывая тяжелое положение на советско-германском фронте, сложившееся к осени 1941 года, и то, что СССР продолжал нести основную тяжесть войны, Советское правительство вновь обращало внимание Лондона на крайнюю необходимость открытия второго фронта. В своем послании английскому премьер-министру от 3 сентября 1941 г. Сталин, охарактеризовав трудное положение Советского Союза, писал: «…Существует лишь один путь выхода из такого положения: создать уже в этом году второй фронт где-либо на Балканах или во Франции, могущий оттянуть с восточного фронта 30-40 немецких дивизий, и одновременно обеспечить Советскому Союзу 30 тысяч тонн алюминия к началу октября с. г. и ежемесячную минимальную помощь в количестве 400 самолетов и 500 танков (малых или средних)» [32].

К сожалению, указанное заявление не произвело ожидаемого эффекта. Среди правящих кругов Лондона и Вашингтона все еще преобладали скептики, не верившие в силы Советского Союза и выступавшие против посылки материалов в СССР, которые могли, по их мнению, попасть в руки немцев. Так, например, осенью 1941 года английский премьер-министр писал своему послу в Москву об «агонии России», а, по свидетельству премьер-министра, английское правительство допускало даже возможность того, что СССР пойдет на заключение сепаратного мира.

В другом послании на имя английского премьера Советское правительство предлагало в качестве иного средства активной военной помощи Советскому Союзу участие английских войск на советско-германском фронте. Английское правительство на все советские предложения ответило отказом[33]. В беседе с Иденом посол СССР в Великобритании отметил, что в своем послании Черчилль на конкретные предложения советской стороны «…сначала говорит о Норвегии и признает эту операцию сейчас невозможной ввиду недостатка тоннажа. Потом он переходит к Турции и высказывает надежду, что, может быть, обещание значительной военной помощи и снабжения толкнет Турцию в лагерь союзников. И затем в конце он произносит неясную фразу о том, что готов изучать всякие другие формы полезной помощи СССР…». Создается впечатление, подчеркнул советский посол, что Черчилль хочет как-то замолчать и заморозить советские предложения[34]. Впоследствии английская сторона предложила СССР вывести войска из Ирана, что, по словам английского посла в Москве Криппса, «…следует рассматривать как мероприятие, равносильное посылке английских войск на помощь… (советскому. – В.И.) фронту»[35]. Правительство Черчилля вновь упускало возможность скрепить на поле боя англо-советский военный союз и на деле показать свою готовность сражаться с гитлеровской Германией. Вместо этого в нескольких своих посланиях на имя главы Советского правительства Черчилль приводил различные малоубедительные возражения и доводы против советских предложений. Так, в послании, датированном 21 сентября, Черчилль писал: «Мы никогда не можем надеяться иметь армию или военную промышленность, которые можно было бы сравнить с армией и военной промышленностью великих континентальных военных держав»[36]. Это заявление не соответствовало действительности. По многим важнейшим показателям Англия уже в 1941 году превосходила Германию. Как свидетельствуют американские статистические обзоры, опубликованные после войны, производство самолетов, грузовиков, танков, самоходной артиллерии и ряда других материалов в Англии в 1940-1942 годах было выше, чем в Германии[37]. Малоубедительно звучал и другой английский довод о том, что британские войска не были в то время еще достаточно подготовлены и оснащены. Весьма непоследовательной и противоречивой оказалась позиция английского правительства и по вопросу о возможном участии английских войск на советско-германском фронте. В письме Идену Черчилль назвал предложение о посылке на восточный фронт 25-30 английских дивизий «практически неосуществимым»[38]. Вместе с тем через несколько недель после этого, впадая в противоречие с самим собой, премьер-министр предложил направить английские войска на южный участок советско-германского фронта. Правда, он затем сам отказался от этого, но такая возможность в тот период была, видимо, практически осуществима.

Любопытно отметить, что английское высшее командование, и в первую очередь генерал А. Брук, проявило такую прыть в выдвижении различных «аргументов» против даже небольшой операции в Северной Норвегии, что сам Черчилль вынужден был на одном из военных совещаний бросить упрек своим военачальникам: «Мне иногда кажется, что некоторые мои генералы не желают воевать с немцами»[39].

Позиция, занятая английским правительством по вопросу о втором фронте, не могла не вызвать разочарования и озабоченности Советского правительства. Не случайно в одном из своих посланий У. Черчиллю в середине сентября 1941 года И.В. Сталин отмечал, что отсутствие второго фронта льет воду на мельницу общих врагов[40].


Реакция Вашингтона на нападение Германии на СССР

Вероломное нападение гитлеровской Германии на Советский Союз вызвало широкое возмущение в США. Многие политические, общественные и профсоюзные организации США сразу же выступили с декларациями, в которых объявлялось о всяческой поддержке ими мужественной борьбы советского народа. «Защитим Америку, оказывая полную поддержку Советскому Союзу, Великобритании и всем странам, борющимся против Гитлера» – в таких словах выразил настроение широких народных масс Америки манифест, принятый 28 июня 1941 г. Национальным комитетом Коммунистической партии США в связи с нападением гитлеровской Германии на Советский Союз.

В поддержку Советского Союза выступили также виднейшие представители американской интеллигенции. «Ничто не имеет большего значения для либеральной и демократической Америки, – писал в те дни прогрессивный писатель США Т. Драйзер, – чем успех России в борьбе против Гитлера. Дело русских является всегда и везде подлинным делом демократии, ибо Россия уже сделала для простого человека больше, чем какая-либо другая страна в истории»[41]. Советское посольство в Вашингтоне ежедневно получало большое количество телеграмм и писем с выражением солидарности с СССР.

Многие видные американские государственные и политические деятели понимали значение советско-американского сотрудничества в условиях дальнейшего расширения фашистской агрессии. Они высказывались за скорейшее установление контактов с Советским правительством и за оказание широкой помощи Советскому Союзу. К их числу относились президент Ф. Рузвельт, специальный помощник президент Г. Гопкинс, министр внутренних дел Г. Икес, министр финансов Г. Моргентау, сенаторы Пеппер, Смит и др.

Однако реакционная изоляционистская верхушка – Гувер, Трумэн, Тафт, Фиш, Линдберг – была недовольна выступлениями американской общественности в поддержку Советского Союза. Она продолжала считать, что интересы США не должны выходить за пределы Западного полушария, и требовала, чтобы США остались в стороне от советско-германской войны. Антисоветские настроения сохранялись в ряде правительственных учреждений, включая госдепартамент, военное и морское министерства. Были в США, впрочем, как и в Англии, официальные деятели, которые предлагали вести дело так, чтобы СССР воевал с Германией один на один, с тем чтобы и Советский Союз и Германия возможно больше обескровили друг друга. Такие планы с откровенным цинизмом изложил американский сенатор, впоследствии президент США Г. Трумэн. «Если мы увидим, – говорил он, – что выигрывает Германия, то нам следует помогать России, а если выигрывать будет Россия, то нам следует помогать Германии, и, таким образом, пусть они убивают как можно больше»[42].

В одном из политических писем Советскому правительству советник посольства СССР в Вашингтоне А.А. Громыко давал следующую оценку позиции правящих кругов США: «Подавляющее большинство из генералитета армии США питали надежду… на истощение и гитлеровской Германии, и Советского Союза. Эти надежды совпадают с надеждами руководящих промышленных кругов… Они не хотят победы Гитлера. Но еще больше они не хотят победы Советского Союза. И вот эти люди сейчас стоят во главе американской армии и ее подготовки. Эти люди представляют собой военное окружение американского правительства и его главы Рузвельта… Еще хуже настроения среди командного состава флота США»[43].

Первое официальное заявление правительства США по поводу нападения Германии на СССР было сделано исполняющим обязанности государственного секретаря С. Уэллесом, выступавшим 23 июня перед представителями печати. Назвав нападение Германии на Советский Союз «предательским», он заметил, что перед американским народом стоит неотложный вопрос, будет ли успешно остановлен, а затем и сорван гитлеровский план завоевания мира, что этот вопрос в данный момент самым непосредственным образом затрагивает оборону и безопасность Соединенных Штатов Америки.

На пресс-конференции в Белом доме 24 июня президент Рузвельт заявил, что США предоставят Советскому Союзу всю возможную помощь. Тут же он, правда, добавил, что значительная часть поставок будет по-прежнему направляться в Англию и что американская помощь Советскому Союзу может быть эффективной только в случае длительной войны. Одновременно было опубликовано сообщение правительства, в котором, в частности, говорилось: «По мнению правительства США, …всякая оборона против гитлеризма, всякое объединение с силами, противостоящими гитлеризму, какой бы характер эти силы ни носили, будет способствовать возможному свержению нынешних германских лидеров и будет служить на пользу нашей собственной обороне и безопасности. Гитлеровские армии являются в настоящее время главной угрозой американскому материку»[44].

Вместе с тем американское правительство давало приять, что занятая им позиция ни в коей мере не изменит общего отношения США к войне и не приведет к их активному участию в ней. Через два дня после заявления Рузвельта было опубликовано новое сообщение Белого дома, в котором говорилось, что «президент не стал бы ограничивать применение закона о нейтралитете в отношении Советской России на том основании, что, хотя Гитлер и объявил войну Советскому Союзу, война не подвергает опасности Соединенные Штаты или американских граждан»[45]. Это заявление предназначалось главным образом «изоляционистам» и отражало расхождения и внутреннюю борьбу в США по внешнеполитическим вопросам.

26 июня 1941 г. посол СССР в США К.А. Уманский посетил исполняющего обязанности госсекретаря Уэллеса и попросил его официально сформулировать отношение американского правительства к нападению Германии на СССР. Уэллес заявил, что «американское правительство считает СССР жертвой неспровоцированной, ничем не оправданной агрессии» и что отпор этой агрессии, который дается сейчас советским народом и его армией, «соответствует историческим интересам Соединенных Штатов Америки». «Исходя из этого, – сказал он, – правительство США заверяет, что оно готово оказать этой борьбе всю посильную поддержку в пределах, определяемых производственными возможностями США и их наиболее неотложными нуждами». «Свою решимость проводить эту линию, – сказал Уэллес, – американское правительство уже доказало двумя актами: отменой блокирования советских финансовых операций и, что более важно, решением не применять к СССР ограничений, предписанных актом о нейтралитете»[46]. Несмотря на заявление американского правительства о готовности оказывать помощь Советскому Союзу в его войне против фашистской Германии, подавляющее большинство политических и военных руководителей США сходилось на том, что советские вооруженные силы не сумеют оказать длительного сопротивления гитлеровским полчищам. Так, при определении американской политики в отношении СССР военный министр США Стимсон в меморандуме от 23 июня 1941 г. советовал президенту Рузвельту исходить из следующих предпосылок:

«1. Действия Германии (нападение на СССР. – В.И.) представляются как ниспосланные богом.

2. Для нанесения поражения Советскому Союзу немцы будут основательно заняты минимум один и максимум три месяца.

3. Это время должно быть использовано нами со всей энергией для того, чтобы направить наши соединения к атлантическому театру операций»[47].

Аналогичной была точка зрения военно-морского министра Нокса и некоторых других военных деятелей США.

Другого мнения придерживался Рузвельт, который имел большую уверенность в «силе русского сопротивления», чем военные деятели. В связи с тем, что оптимистов в оценке советской боеспособности летом 1941 года в правительственных кругах США было меньшинство, то практических шагов для реализации обещания о поддержке Советского Союза в первое время в Вашингтоне почти не предпринималось. В начальный период Великой Отечественной войны даже закон США о ленд-лизе не был распространен на Советский Союз. По свидетельству министра внутренних дел США Г. Икеса, когда в конце лета 1941 года на заседании правительства США зашел разговор о золотых запасах, которыми располагал Советский Союз, участники заседания добивались того, «чтобы русские передавали нам свое золото в уплату за поставки, пока их золотой запас не будет исчерпан. Тогда мы и применим закон о ленд-лизе к России»[48]. Первоначально американские поставки в СССР были невелики и проводились за наличный расчет в соответствии с американо-советским торговым соглашением 1937 года.

Советское правительство уже в конце июня через своего посла в Вашингтоне представило правительству США список поставок, в которых нуждался Советский Союз. Одновременно был поднят вопрос и относительно предоставления Соединенными Штатами пятилетнего кредита Советскому Союзу. Со своей стороны Уэллес предложил осуществлять советские поставки сырья в обмен на американские поставки.

10 июля 1941 г. состоялась беседа Уманского с Рузвельтом и Уэллесом, посвященная главным образом вопросу об американских поставках Советскому Союзу. Для ускорения победы над гитлеровской Германией и сокращения лишений и жертв, вызываемых войной, подчеркнул в беседе советский посол, «нужно крепкое согласованное сотрудничество между всеми антигитлеровскими силами». «Немцы, – отметил он, – обрушили на нас буквально всю мощь своей военной машины, перебросив силы из Франции, авиацию, действовавшую против Англии, и, наверное, из ряда других районов, где антигитлеровские силы благодаря нашему отпору получили известную передышку. Поэтому следует ожидать, что эти антигитлеровские силы, с полным пониманием всей важности нашего фронта, для нашего дела и для их национальной безопасности согласятся с необходимостью немедленных и широких поставок нам по нашей заявке, невзирая на возможное нарушение существовавших планов и расписаний».

Рузвельт согласился, что необходимо теснейшее сотрудничество антигитлеровских сил и уступки ряда видов американского снабжения той стране, которая в данный момент имеет наибольшее значение с точки зрения успеха общего дела[49]. Касаясь советского списка американских поставок, Рузвельт заявил, что правительство предпримет необходимые шаги с тем, чтобы срочно осуществить Советскому Союзу те поставки, заказы на которые Советское правительство пожелало разместить в США и которые можно было бы отгрузить. «Президент подчеркнул тот факт, – говорится в американской записи беседы, – что любые поставки, носящие срочный характер, должны прибыть в Советский Союз не позднее 1 октября». Уэллес добавил, что он разделяет мнение президента о том, что «если русским удастся выстоять перед немцами до 1 октября, это имело бы огромную ценность в поражении Гитлера, так как после этой даты никакие эффективные военные операции против России не могли бы быть осуществлены и последующее оковывание некоторого количества германских войск и техники на протяжении этого периода имело бы большую практическую ценность в обеспечении полного поражения Гитлера»[50]. Уманский принял к сведению заявление о готовности американского правительства осуществить поставки и выразил признательность за позицию, занятую Рузвельтом и американским правительством «в отношении нынешнего положения и нашей борьбы против гитлеровской агрессии»[51].

В результате этих переговоров 2 августа 1941 г. состоялся обмен нотами между советским послом К. Уманским и С. Уэллесом о продлении сроком на один год действовавшего между СССР и США торгового соглашения и относительно экономического содействия Советскому Союзу со стороны США. Стороны договорились о том, что советско-американское торговое соглашение, вступившее в силу 6 августа 1937 г., будет продлено до 6 августа 1942 г.

Несмотря на достигнутую договоренность и многочисленные заверения правительства Соединенных Штатов, осуществление помощи Советскому Союзу со стороны США находилось летом 1941 года в неудовлетворительном состоянии. Соединенные Штаты тянули время, и отправка в Советский Союз необходимых товаров задерживалась. Это и не удивительно, если учесть, что государственный департамент, по сути дела, препятствовал осуществлению советских заказов. Уэллес, ссылаясь на заявления различных агентств, рекомендовал «лишь очень скромные, если не сказать незначительные, поставки» Советскому Союзу даже на период более чем на год[52].

Подводя итоги трудностям, возникшим в переговорах с американской стороной по вопросу о поставках, Уманский писал в Москву 31 июля 1941 года: «Вопросы решают невероятно медленно, без учета темпов и размаха войны… Поныне, ровно через месяц после вручения нашей вооруженческой заявки, мы не имеем ответа на нее, если не считать прямого отказа в зенитках намеченных нами калибров… Каждый практический вопрос решается с невыносимыми проволочками, при сопротивлении аппарата, особенно военного министерства и госдепартамента, после бесконечных непроизводительных совещаний»[53].

Проволочки в осуществлении поставок Советскому Союзу вызвали недовольство Рузвельта. На заседании правительства 1 августа он подверг критике различные ведомства, затягивающие поставки СССР. Описывая данное заседание правительства, министр финансов Г. Моргентау отметил, что президент «сказал, что он не хочет слышать о том, что находится в стадии заказов, он хочет слышать о том, что уже спущено на воду (т. е. направлено в Советский Союз. – В.И.)[54]. Рузвельт 2 августа 1941 г. сказал У. Кою, занимавшемуся вопросами поставок, что «почти шесть недель прошло после начала русской войны, а мы практически ничего не сделали, чтобы доставить необходимые им материалы»[55].

В основе проволочек с отправкой поставок в СССР лежал антисоветизм некоторых американских деятелей, их неверие в силу сопротивления Советского государства фашистскому нашествию.

Для того чтобы активизировать советско-американские отношения и получить более полную информацию о СССР, Рузвельт решил направить в Москву в качестве своего личного представителя одного из своих ближайших сотрудников – Г. Гопкинса. Официально задачей миссии Гопкинса являлось выяснение потребностей СССР в американских поставках; однако если учесть, что Советское правительство уже передало через своих представителей в Вашингтоне соответствующие заявки, то представляется наиболее вероятным, что Гопкинс прибыл в Москву главным образом для того, чтобы убедиться в дальнейшей боеспособности СССР.

Не случайно в первом же отчете Рузвельту о беседах в Москве Гопкинс писал: «Я очень уверен в отношении этого фронта… Здесь существует безусловная решимость победить»[56].

Московские переговоры Гопкинса проходили 30 и 31 июля. Он был дважды принят И.В. Сталиным, имел беседы в народном комиссариате иностранных дел, народном комиссариате обороны, встречался со многими советскими руководителями.

В ходе переговоров Гопкинс получил широкую информацию о положении на советско-германском фронте, о перспективах боевых действий Советской Армии в зимнюю кампанию, о твердом намерении СССР сражаться до победного конца. Советское правительство выразило готовность к самому широкому военному сотрудничеству с США. По утверждению Гопкинса, ему было сказано, что Москва приветствовала бы участие американских войск в военных операциях против немцев на любом участке советско-германского фронта[57].

По поручению президента Гопкинс подтвердил, что США считают, что тот, кто сражается против Гитлера, является союзником Соединенных Штатов, и последние будут оказывать всяческую помощь этой стране. Были обсуждены также вопросы снабжения, включая типы и количество материалов, которые США могли бы поставить Советскому Союзу. Советское правительство передало Гопкинсу список тех военных поставок, в которых СССР был крайне заинтересован. Гопкинс, однако, утверждал, что даже имевшееся в наличии у США снаряжение, по всей вероятности, не сможет поступить на советско-германский фронт в оставшееся «до наступления плохой погоды время»[58].

Ссылка на всякие трудности была лишь отговоркой. Это подтверждает и сам Гопкинс в пояснениях американской позиции относительно сроков созыва конференции представителей СССР, США и Англии по вопросам взаимных военных поставок. «Я помнил о важности того, – писал он в своем отчете Рузвельту, – чтобы в Москве не было никакого совещания, пока мы не узнаем об исходе нынешней битвы. Я считал чрезвычайно неразумным проводить совещание, пока исход ее не известен. На этом и основывалось мое предложение о том, чтобы совещание состоялось возможно позже. Тогда мы знали бы, будет ли существовать какой-нибудь фронт, а также где приблизительно будет проходить линия фронта в предстоящие зимние месяцы»[59]

Советское правительство придавало большое значение переговорам с Гопкинсом. Одна из бесед Гарри Гопкинса в Кремле длилась, например, почти четыре часа. Гопкинс уехал из Москвы удовлетворенным результатами своей миссии – он получил информацию о военном положении СССР из самых авторитетных источников. Миссия Гопкинса имела положительное значение в развитии советско-американского сотрудничества.

Вместе с тем непосредственного влияния на характер, объем и сроки американских поставок Советскому Союзу она не оказала. Еще долгое время объем экономической помощи, оказываемой Советскому Союзу со стороны США, не соответствовал тому огромному вкладу, который советский народ вносил в войну против гитлеровской Германии. В течение июля 1941 года экспорт в СССР из США составлял несколько более 6,5 млн. долл., к октябрю того же года он вырос всего лишь до 29 млн. долл.[60] 26 сентября министра финансов Г. Моргентау посетил А.А. Громыко, который обратил внимание министра на вопросы финансирования программы поставок[61].

Задержка в поставках военных материалов объяснялась главным образом все тем же неверием некоторых американских руководителей в силы СССР и нежеланием определенных монополистических кругов США содействовать усилению военной мощи Советского Союза, их стремлением затянуть войну и обескровить СССР и Германию.


Встреча Рузвельта и Черчилля в Арджентии

Первая встреча президента США и премьер-министра Англии в годы второй мировой войны состоялась в бухте Арджентиа у берегов Ньюфаундленда с 9 по 12 августа 1941 г. Рузвельт и Черчилль прибыли на конференцию в сопровождении военных советников и представителей министерств иностранных дел.

Вопрос, который более всего интересовал англичан на данной конференции, – это участие США в войне. На первой же встрече английских и американских руководителей Черчилль подробно обрисовал ход войны, рассказал о положении Англии, о ее трудностях, откровенно признался в том, как близка была Англия к своему поражению. Черчилль высказался в пользу скорейшего вступления Соединенных Штатов в войну.

Англичане предложили положить в основу ведения войны с европейскими державами, оси морскую блокаду, воздушные бомбардировки, отдельные десантные операции, которые должны были, по замыслам англичан, постепенно обескровить противника. Английский план операции «Раундап» предусматривал высадку больших соединений союзных войск на Европейский континент практически лишь после поражения Германии[62].

Накануне конференции в Арджентии Черчилль заявил: «Мы усилили за последний месяц наши систематические, искусные, методические бомбардировки в больших масштабах германских городов, морских портов, промышленных центров и других военных объектов. Мы верим в то, что нам удастся развивать этот процесс во все возрастающих масштабах месяц за месяцем, год за годом, до тех пор, пока нацистский режим либо будет уничтожен нами, либо, что лучше, растерзан на куски самим немецким народом»[63].

Таким образом, стратегическая концепция англичан, изложенная на встрече Рузвельта и Черчилля в Арджентии, нацеливала на исключительно затяжной, изнурительный характер войны. США отнеслись весьма сдержанно к стратегическим соображениям своих английских коллег. Во-первых, Рузвельт высказался против немедленного вступления США в войну; кроме того, американские военачальники выразили большое сомнение относительно того, что война может быть выиграна одними воздушными бомбардировками и морской блокадой; не верили американские руководители также и в возможность свержения гитлеровского режима силами немецкого народа. Считаясь с возможностью вовлечения США в войну, американцы предупредили англичан о том, что в этом случае им пришлось бы существенно сократить военные поставки другим государствам, в том числе и Англии.

На конференции в Арджентии не было достигнуто конкретного соглашения по вопросам военной стратегии. Определение союзной стратегии было, разумеется, неразрывно связано с оценкой правительствами Англии и США возможностей советских вооруженных сил, хода сражений на советско-германском фронте, иными словами, роли Советского Союза во второй мировой войне. Этот вопрос не стоял в повестке дня конференции, однако различные высказывания и некоторые косвенные признания участников конференции, равно как и отдельные документы, позволяют сделать вывод, что участники конференции исходили из того, что Советский Союз не сможет оказать длительное сопротивление гитлеровской Германии. Взять, например, хотя бы планы ведения войны и ее перспективы, столь детально изложенные англичанами. Эти планы совершенно не учитывали Советский Союз как фактор сопротивления германским вооруженным силам. То обстоятельство, что англйчане рассчитывали вести войну в течение длительного времени и считали, что война может быть выиграна либо путем бомбардировок и морской блокады, либо в результате свержения фашистского режима самим немецким народом, показывает, что авторы британской стратегической концепции рассматривали советско-германскую войну не более как непродолжительный эпизод. Американские военачальники также проявляли крайнюю сдержанность в оценке перспектив развития событий на советско-германском фронте.

Большое внимание было уделено на конференции в Арджентии дальневосточным проблемам. Вторжение японских вооруженных сил в Южный Индокитай и подписание правительствами Японии и Виши «протокола о совместной обороне Индокитая» летом 1941 года усиливали угрозу военного конфликта между Японией, с одной стороны, и США и Англией – с другой. Это положение открывало новую стадию в переговорах между правительствами США и Японии, которые велись с начала 1941 года.

Политика Японии вызвала особое беспокойство у английского правительства. Правящие круги Англии опасались нападения японцев на английскую военно-морскую базу Сингапур, а также угрозы разрыва коммуникаций между английскими доминионами и Британскими островами. Вот почему английское правительство, в том числе и на конференции в Арджентии, добивалось вовлечения США в войну против Японии, что, по замыслу Англии, создало бы серьезные преграды для Японии в ее дальнейшей агрессии против английских стратегических баз и колоний в Юго-Восточной Азии. Английское правительство полагало, что вступление США в войну против Японии привело бы к консолидации англо-американского союза и облегчило бы положение англичан на европейском театре военных действий. Что касается США, то они всячески уходили от взятия на себя каких-либо конкретных обязательств, связанных с активным их участием в войне в тот момент.

Следует обратить внимание на тот факт, что на конференции в Арджентии довольно подробно обсуждались меры, которые могли быть предприняты США, Англией и даже Советским Союзом в случае дальнейшего распространения японской агрессии в юго-западном и южном направлениях. Вместе с тем и в Лондоне, и в Вашингтоне было известно, что Япония усиленно готовилась к нападению на Советский Союз. И тем не менее ни на этой конференции, ни до, ни после нее как Англия, так и США не ставили вопрос о том, чтобы дать гарантии Советскому Союзу на случай нападения на него Японии. Это обстоятельство не может не навести на мысль о том, что, проявляя особую заинтересованность в обеспечении своих позиций в Юго-Восточной Азии и в районе Тихого океана, английское и американское правительства оставляли для японского агрессора двери открытыми на север.

Одним из важнейших результатов встречи Рузвельта и Черчилля в Арджентии явилось опубликование так называемой Атлантической хартии – англо-американской декларации о целях в войне и принципах послевоенного устройства мира. В хартии было, в частности, заявлено о необходимости «окончательного уничтожения нацистской тирании» и был отражен ряд прогрессивных, демократических принципов послевоенного устройства мира[64].

Программа послевоенного устройства мира, провозглашенная Рузвельтом и Черчиллем, не давала, однако, ответа на вопрос о том, каким образом авторы хартии намереваются претворить в жизнь свои надежды «на лучшее будущее для мира». Англо-американский документ не указывал конкретных путей ликвидации фашистских порядков, восстановления независимости и суверенитета народов, в нем полностью был обойден вопрос о необходимости максимальной мобилизации всех сил на борьбу против фашистской тирании.

Туманный характер носила формулировка положения хартии, в котором говорилось, что США и Англия «стремятся к восстановлению суверенных прав и самоуправления тех народов, которые были лишены этого насильственным путем».

Отношение Советского правительства к Атлантической хартии было изложено в специальной декларации, зачитанной советским послом в Англии 24 сентября 1941 г. на межсоюзной конференции в Лондоне. В советской декларации прежде всего определялся характер войны и разоблачались агрессивные цели гитлеровского блока. «В этой войне, навязанной гитлеровским фашизмом демократическим странам, решаются судьбы Европы и всего человечества на многие десятилетия, – говорилось в декларации. – Нельзя допустить, чтобы судьбам мирных и свободолюбивых народов угрожало иго нацизма, чтобы шайка вооруженных до зубов гитлеровских разбойников, возомнивших и объявивших себя высшей расой, безнаказанно громила города и села, опустошала земли, истребляла многие тысячи и сотни тысяч мирных людей во имя осуществления бредовой идеи господства гитлеровской банды над всем миром»[65].

Далее в декларации четко формулировалась главная задача, стоявшая перед свободолюбивыми народами, осуществление которой обеспечило бы установление послевоенного мира на демократических началах. Задача всех народов и всех государств, указывалось в декларации, вынужденных вести навязанную им войну против гитлеровской Германии и ее союзников, состоит в том, чтобы добиться скорейшего и решительного разгрома агрессоров, мобилизовать и отдать для наиболее полного решения этой задачи все свои силы, все свои средства, определить наиболее эффективные способы и методы осуществления этой цели. Советское правительство подчеркивало при этом, что указанная задача объединяла страны и правительства государств, выступавших против гитлеровской коалиции.

Выражая убеждение в том, что задача разгрома агрессоров будет успешно решена, Советское правительство заявило, что в результате полной и окончательной победы над гитлеризмом будут заложены основы правильных и отвечающих желаниям и идеалам свободолюбивых народов отношений международного сотрудничества и дружбы.

Касаясь вопроса послевоенного устройства мира, в частности важнейшего вопроса о восстановлении суверенных прав народов, Советское правительство заявило: «Советский Союз осуществлял и осуществляет в своей внешней политике высокие принципы уважения суверенных прав народов. Советский Союз в своей внешней политике руководствовался и руководствуется принципом самоопределения наций… Исходя из этого принципа, Советский Союз отстаивает право каждого народа на государственную независимость и территориальную неприкосновенность своей страны, право устанавливать такой общественный строй и избирать такую форму правления, какие он считает целесообразными и необходимыми в целях обеспечения экономического и культурного процветания всей страны».

В своем заявлении Советское правительство выступило не только против фашистской перекройки мира, но и решительным сторонником признания за всеми народами права на государственную независимость и самостоятельность. Таким образом, важнейшие вопросы послевоенного устройства мира были поставлены в советской декларации значительно шире, чем в соответствующих пунктах Атлантической хартии.

Для обеспечения эффективных средств борьбы за торжество принципов мира на демократических основах Советское правительство подчеркивало необходимость коллективных действий против агрессоров. Идея коллективной безопасности, которую Советский Союз твердо отстаивал накануне войны, была вновь выдвинута Советским правительством в качестве одного из главных условий длительного и прочного мира. – Напомнив о своей борьбе за полное и всеобщее разоружение, Советское правительство подчеркивало важность этой проблемы для послевоенных международных отношений.

В заключение декларации Советское правительство заявляло, что оно выражает свое согласие с основными принципами Атлантической хартии, оговорив, однако, что их практическое применение «неизбежно должно будет сообразовываться с обстоятельствами, нуждами и историческими особенностями той или другой страны».

На конференции в Арджентии Рузвельт и Черчилль приняли текст совместного послания Советскому правительству. В этом послании они сообщали о своей готовности оказывать помощь Советскому Союзу максимальным количеством тех материалов, в которых СССР более всего нуждается. Вместе с тем Рузвельт и Черчилль заявляли о том, что «наши ресурсы (США и Англии. – В.И.) хотя и огромны, тем не менее они ограничены, и речь должна идти о том, где и когда эти ресурсы могут быть наилучшим образом использованы в целях максимального содействия нашим общим усилиям»[66].

Для согласования вопроса о совместном использовании экономических ресурсов всех держав антигитлеровской коалиции Рузвельт и Черчилль предложили созвать англо-советско-американскую конференцию. Это предложение было принято Советским правительством, и местом конференции была избрана Москва.


Московская конференция 1941 года

Приняв решение о трехсторонних переговорах по вопросам поставок, правительства Англии и США начали усиленно готовиться к ним. Руководителями американской и английской миссий были назначены, соответственно, специальный представитель президента США Аверелл Гарриман и министр поставок Великобритании лорд Бивербрук. Последние провели перед отъездом в Москву многочисленные переговоры с представителями различных английских и американских ведомств. «Подготовка к отъезду миссии Гарримана в Москву, – свидетельствует американский автор Р. Шервуд, – была чрезвычайно сложной. Она влекла за собой исчерпывающие переговоры и подчас горячие споры с руководством армии и флота, с органами, занимавшимися производством (намечаемых к поставке видов продукции – В.И.) и судоходством, а также с английскими представителями в Вашингтоне о длинных списках материалов, какие можно было обещать Советскому Союзу»[67].

Если же учесть, что противниками оказания эффективной и быстрой помощи Советскому Союзу являлись подчас весьма влиятельные деятели Лондона и Вашингтона, то не приходится удивляться тому, что они оказывали отрицательное влияние на ход подготовки к московской конференции. Нежелание оказать необходимую помощь Советскому Союзу нашло свое выражение и в инструктивном письме Черчилля главе английской делегации Бивербруку, направленном последнему незадолго до его визита в Москву. Черчилль указывал в этом письме, что поставки Советскому Союзу могут начаться не раньше середины или конца 1942 года, а основные поставки будут планироваться на 1943 год[68].

28 сентября 1941 г. американская и английская миссии прибыли в Москву. Гарриман привез с собой рекомендательное письмо президента на имя главы правительства Советского Союза. В этом письме Рузвельт, в частности, писал: «…Г-ну Гарриману хорошо известно стратегическое значение Вашего фронта, и он сделает, я уверен, все, что сможет, для успешного завершения переговоров в Москве.

…Я уверен, что будут найдены пути для того, чтобы выделить материалы и снабжение, необходимые для борьбы с Гитлером на всех фронтах, включая Ваш собственный.

Я хочу воспользоваться этим случаем в особенности для того, чтобы выразить твердую уверенность в том, что Ваши армии в конце концов одержат победу над Гитлером, и для того, чтобы заверить Вас в нашей твердой решимости оказывать всю возможную материальную помощь»[69].

В день своего прибытия главы делегаций Англии и США были приняты И.В. Сталиным, который сделал подробный обзор военного положения, не скрывая того, что оно является критическим. Особенно подчеркнул он жизненную важность обороны Москвы. Сталин информировал своих собеседников о соотношении вооруженных сил и боевой техники СССР и Германии и подробно остановился на необходимых Советскому Союзу поставках, заявив, что больше всего «он нуждается в танках, а затем в противотанковых орудиях, средних бомбардировщиках, зенитных орудиях, броне, истребителях и разведывательных самолетах и, что довольно важно, в колючей проволоке»[70].

Представители США и Англии вначале не соглашались удовлетворить скромные заявки Советского правительства на алюминий, автомашины марки «Виллис», стальные бронеплиты и ряд других важнейших материалов. Они сделали на конференции попытку обусловить эти поставки получением всеобъемлющей информации о состоянии советской экономики, об оборонном потенциале и т. д., всячески стремились уменьшить объем поставок Советскому Союзу, ссылаясь при этом на большие трудности, связанные с поставками.

Позиция американском и английской делегаций вызвала явное недовольство советской стороны. На втором заседании конференции в Кремле Сталин прямо заявил: «Незначительность ваших предложений прямо показывает, что вы хотите видеть Советский Союз побежденным»[71]. Когда Гарриман попытался объяснить, что США не в состоянии обеспечить поставки Советскому Союзу необходимых материалов ограниченными возможностями американской промышленности, Сталин прервал его, заметив: «Почему это США могут дать мне только тысячу тонн стальной брони для танков, когда страна производит свыше пятидесяти миллионов тонн?»[72].

В ходе московских переговоров Советское правительство поставило перед своими союзниками ряд важных вопросов: было высказано пожелание о расширении англо-советского соглашения в союзный договор не только на время войны, но и на послевоенный период; о переброске некоторых контингентов английских войск на советско-германский фронт и некоторые другие. Однако при всей важности данных вопросов по ним произошел только обмен мнениями, практических же решений принято не было.

Со своей стороны Гарриман коснулся вопроса о свободе вероисповедания в СССР. Постановку этого вопроса представители США объясняли соображениями чисто внутриполитического порядка. «Имея в виду огромную важность этого вопроса с точки зрения общественного мнения в Соединенных Штатах, – писал Рузвельт Гарриману, – я надеюсь, что Вы будете в состоянии получить от высших органов Советского правительства какое-либо заявление, которое могло бы быть опубликовано в американской печати»[73]. Рузвельт полагал, что такое заявление Советского правительства поможет президенту США преодолеть сопротивление католической церкви в осуществлении его политики в отношении СССР. Рузвельт выступил по вопросу о свободе отправления религиозного культа в СССР на одной из своих пресс-конференций. При этом президент ссылался на соответствующие статьи Конституции СССР[2].

Несмотря на отдельные разногласия, участникам переговоров удалось договориться по основному вопросу конференции – о поставках. Представители СССР, США и Англии детально рассмотрели списки товаров, подлежащих взаимным поставкам.

1 октября 1941 г. было подписано первое в период войны трехстороннее соглашение – протокол о поставках. На конференции правительства США и Англии отказались от многих требований, в том числе касающихся всеобъемлющей секретной информации. Первый руководитель американской миссии в Москве по поставкам в порядке ленд-лиза генерал Фэймонуил получил от Рузвельта указание о том, что американская помощь СССР не должна быть поставлена в зависимость от каких бы то ни было условий и не должна использоваться как средство для получения информации «о русских и от русских…»[74].

Советско-англо-американский протокол предусматривал взаимные поставки начиная с 1 октября 1941 г. по 1 июля 1942 г. Протоколом оговаривалось свыше 70 основных видов поставок и свыше 80 предметов медицинского снабжения.

По ряду пунктов протокола была достигнута конкретная договоренность. Так, США обещали поставить Советскому Союзу за указанный период 900 бомбардировщиков, 900 истребителей, 1125 средних и столько же легких танков, 152 зенитные пушки с боеприпасами, 756 противотанковых орудий, 5000 разведывательных автомобилей и т. д. Часть поставок удовлетворялась Англией. Что же касается большинства пунктов протокола, то делегации США и Великобритании обязались изучить вопрос о поставках этих предметов в Вашингтоне и Лондоне и затем дать ответ. Заявки по военно-морскому флоту и по медицинскому снабжению также должны были быть рассмотрены в Вашингтоне и Лондоне[75].

Американский и английский представители заверили Советское правительство, что свои обязательства по поставкам они выполнят в кратчайшие сроки. По настоянию представителей западных держав на конференции была зафиксирована оговорка о том, что в случае изменения военной обстановки и перемещения бремени войны на другие театры военных действий достигнутые соглашения должны быть пересмотрены.

Впоследствии США и Англия не раз ссылались на эту оговорку, чтобы оправдать срывы в осуществлении поставок Советскому Союзу.

Далее, на московской конференции было принято решение о советских сырьевых поставках Англии и США. Несмотря на напряженное военное и экономическое положение СССР, вызванное оккупацией части территории, Советское правительство взяло на себя обязательство направить в США и Англию крупные партии сырья, необходимого для военного производства.

На московской конференции Гарриман, выступая от имени правительства США и Англии, подтвердил «получение от Советского правительства крупных поставок русских сырьевых материалов, которые значительно помогут производству вооружения в наших странах»[76]. Наконец, на конференции был разрешен вопрос о транспортных возможностях и разработан план увеличения объема грузопотоков.

Гарриман и Бивербрук в своих итоговых сообщениях в Вашингтон и Лондон высказывали полное удовлетворение результатами конференции. Гарриман, в частности, писал Рузвельту:

«Заседание сразу же началось в самой дружественной атмосфере. Сталин не скрывал своего энтузиазма. У меня сложилось впечатление, что он был полностью удовлетворен деловым подходом Великобритании и США… У меня осталось чувство, что он был откровенен с нами и что если бы мы рассмотрели все, что было предусмотрено, и личные отношения со Сталиным сохранились бы, то подозрение, существовавшее между Советским правительством и нашими двумя правительствами, вполне можно было бы устранить»[77].

В аналогичном духе высказывался о работе конференции и ее итогах и Бивербрук.

На англо-американских участников конференции произвело также большое впечатление, что, несмотря на критическое положение на советско-германском фронте и приближение германских войск к Москве, Советское правительство не выступало на конференции в виде просителя, а вело активную, наступательную линию, нацеленную на укрепление советско-англо-американского сотрудничества. Так, в книге американских авторов о советской дипломатии отмечается:

«Несмотря на то что Советский Союз сталкивался в то время с самой большой опасностью в его непродолжительной истории, поскольку немецкие войска находились в 30 милях от Москвы, и несмотря на то что он весьма остро нуждался в немедленной и значительной помощи со стороны союзников, тем не менее Сталин проявил себя как жесткий партнер по переговорам, который мог использовать и использовал тактику нажима, выводящую из себя его партнеров по переговорам. Заставляя их защищаться, он вынуждал поставщиков играть роль просителя, создавая, таким образом, психологический настрой и отношения, которые с большей гарантией обеспечивали выполнение его требований. Вероятно, ни разу Сталин не демонстрировал столь отчетливо подобную историческую тактику ведения переговоров русскими, когда столь успешно применялось дипломатическое искусство с целью создания из слабой позиции на переговорах позиции сильной»[78].

Конференция в целом успешно решила все поставленные перед ней задачи, однако объем определенных на ней англо-американских поставок составлял лишь небольшую часть потребностей Советского Союза, о чем глава правительства СССР писал в своем послании английскому премьер-министру вскоре после окончания московской конференции:

«Не скрою от Вас, – говорилось в послании, – что наши теперешние потребности военного снабжения ввиду ряда неблагоприятных обстоятельств на нашем фронте и вызванной этим эвакуации новой группы предприятий не исчерпываются согласованными на конференции решениями, не говоря уже о том, что ряд вопросов отложен до окончательного рассмотрения и решения в Лондоне и Вашингтоне, но и сделанная Московской конференцией работа обширна и значительна»[79]. Скромный характер советских заявок был отмечен и членами английской и американской делегаций. «Большое впечатление на гостившие (в Советском Союзе. – В.И.) делегации, – писала в начале октября газета «Таймс», – произвела умеренность русских заявок, факт, который с очевидностью показывает, что экономика страны с успехом смогла справиться и оправиться от потрясения, полученного первоначальным германским ударом. Эта умеренность в русских требованиях являлась одним из главных конструктивных факторов, определивших скорость, с которой совещание сумело завершить свою работу»[80].

Сообщая 13 октября о результатах конференции временному поверенному в делах СССР в США А.А. Громыко, нарком иностранных дел писал: «Конференция трех держав прошла и закончилась в общем успешно. Главная работа была проведена во время ежедневных приемов глав делегаций у тов. Сталина, где и были уточнены размеры и сроки основных военных поставок для СССР. Наша сентябрьская заявка о ежемесячных поставках самолетов, танков и другого вооружения в основном принята, хотя наши заявки на самой конференции на более значительные размеры этих поставок, ввиду изменившейся обстановки, не были удовлетворены. Размеры и сроки других поставок вооружения и материалов также были в ряде случаев уточнены, но значительная часть этих поставок хотя и указана в подписанном Бивербруком, Гарриманом и мной обширном секретном протоколе, но без окончательного уточнения размеров и сроков». «Бивербрук и Гарриман, – сообщал далее нарком, – явно стремились показать, что они приехали оказать СССР широкую помощь, и если по ряду вопросов (например, по станкам и некоторому другому оборудованию и сырью) пока не были установлены точные размеры и сроки, то и мы не считали нужным уточнять все эти детали, чтобы не затягивать конференцию, считая важным подчеркнуть политический эффект соглашения быстротой работы конференции»[81]

30 октября 1941 г., спустя четыре с лишним месяца после нападения Германии на СССР, когда всему миру стало ясно, что гитлеровцам не удалось осуществить «блицкриг» и что Красная Армия к зиме 1941 года остановила продвижение немецко-фашистских войск, Рузвельт сообщил в Москву о решении правительства США предоставить Советскому Союзу беспроцентный заем на сумму до 1 млрд. долл. в порядке применения закона о предоставлении взаймы или в аренду оружия и военных материалов (ленд-лиз).

4 ноября И.В. Сталин ответил, что Советское правительство расценивает это решение как «исключительно серьезную поддержку Советского Союза в его громадной и трудной борьбе с нашим общим врагом, с кровавым гитлеризмом», а также выражает полное согласие с изложенными условиями предоставления Советскому Союзу этого займа[82].

7 ноября 1941 г. А.А. Громыко вручил Ф. Рузвельту это послание. При этом он отметил, что весь советский народ вместе с Советским правительством «благодарен американскому правительству за решение о предоставлении Советскому Союзу миллиардного займа». «А мы это сделали потому, что помощь Советскому Союзу считаем своей важнейшей задачей», – ответил американский президент А.А. Громыко сообщал в Народный комиссариат иностранных дел: эта беседа «не оставляет сомнения, что Рузвельт ненавидит немцев и твердо, по крайней мере в данное время, занял линию на оказание нам помощи»[83]


Глава II
РАСШИРЕНИЕ ВОЙНЫ И КОНСОЛИДАЦИЯ ДВУХ ПРОТИВОБОРСТВУЮЩИХ ВОЕННО-ПОЛИТИЧЕСКИХ СОЮЗОВ


Европейские союзники Гитлера

В агрессивных планах германского фашизма в борьбе за установление мирового господства подготовка и осуществление захватнической войны против Советского Союзя занимали важнейшее место. Глава германского фашистского государства следующим образом охарактеризовал задачи внешней политики нацистской партии: «Когда мы сейчас в Европе говорим о новых землях, то мы можем в первую очередь думать только о России и подвластных ей пограничных государствах. Кажется, что сама судьба указывает нам путь».[84]

Многочисленные акты гитлеровской агрессии, осуществленные накануне войны, являлись этапами на пути подготовки Германии к войне против Советского Союза. За день до заключения советско-германского пакта о ненападении на совещании высших военачальников вермахта Гитлер подтвердил неизменность своих агрессивных планов в отношении СССР. Не понимая характера и природы Советского государства, фюрер допустил фатальный для него просчет. Как рассказывал один из его приближенных Шпеер, Гитлер внушал своим единомышленникам, что война против Советского Союза будет «детской забавой».[85]. Об этом же он говорил накануне нападения на Советский Союз. «Ваши армии, – разглагольствовал он перед руководителями вермахта, – сокрушат русский колосс… Вы должны сделать все, чтобы ваши войска оставили в стороне все свои чувства сдержанности и гуманности. Я намереваюсь переломить хребет Красной Армии в великих битвах на границе… Это будет последняя кампания этой войны, и она обеспечит безопасность рейха на многие поколения»[86]. Нападение гитлеровской Германии на Советский Союз было действительно последней крупной агрессией Гитлера, завершившейся полным разгромом вермахта и уничтожением фашистского строя в Германии.

Советское правительство пыталось дипломатическими средствами затруднить нападение Германии на СССР. С этой целью 14 июня 1941 г. в советской печати было опубликовано сообщение ТАСС, текст которого накануне был передан германскому послу в Москве. В нем говорилось, что, «по мнению советских кругов, слухи о намерении Германии порвать пакт и предпринять нападение на СССР лишены всякой почвы»[87]. Сообщение было выдержано в успокоительном и миролюбивом тоне. Оно было официально передано в виде ноты правительству Германии с просьбой высказать свое мнение по поводу содержания этого документа.

Но германское правительство не реагировало на сообщение ТАСС. Оно даже не опубликовало его в Германии,, Это еще раз убедительно свидетельствовало о том, что гитлеровская Германия уже приняла решение напасть на СССР и считала излишними какие-либо объяснения с Советским Союзом.

Советское правительство вечером 21 июня предприняло еще одну попытку предупредить немецкое нападение, завязав переговоры с германским правительством. Народный комиссар иностранных дел В.М. Молотов пригласил к себе германского посла в Москве графа Шуленбурга и сообщил ему содержание советской ноты по поводу многочисленных нарушений границы германскими самолетами, которую советский посол в Берлине должен " был вручить Риббентропу. После этого нарком тщетно попытался побудить посла обсудить с ним состояние советско-германских отношений и выяснить претензии Германии к Советскому Союзу.

В ту же ночь, 22 июня в 0 часов 40 минут, советскому послу в Берлине была отправлена срочная телеграмма, в которой сообщалось содержание беседы Молотова с Шуленбургом, перечислялись вопросы, поставленные советской стороной в ходе этой беседы. Послу предписано было встретиться с Риббентропом или его заместителем и поставить перед ним те же вопросы. Но выполнить поручение из Москвы послу не пришлось: во время встречи, состоявшейся в германском министерстве иностранных дел около 4 часов утра 22 июня, Риббентроп не пожелал обсуждать поставленные Советским правительством вопросы и в течение двадцати минут нудно зачитывал полную клеветы и фальсификации ноту, в которой содержалось объявление Германией войны СССР. Очевидец встречи переводчик Шмидт пишет, что он никогда не видел Риббентропа таким взволнованным, как в течение пяти минут, предшествовавших прибытию советского посла. «Как зверь в клетке, – вспоминает Шмидт, – ходил он большими шагами из угла в угол своего кабинета. «Фюрер абсолютно прав, предпринимая сейчас нападение на Россию», – неоднократно повторял он скорее для себя, чем обращаясь ко мне, желая как-то успокоить себя этими словами»[88].

Совместно с Германией войну Советскому Союзу 22 июня объявили Италия и Румыния, а через несколько дней – Финляндия и Венгрия. В состоянии войны с СССР оказалось и марионеточное словацкое государство, полностью зависимое от гитлеровцев. Испания, Япония и некоторые другие государства, заявившие о своем нейтралитете, на самом деле тесно сотрудничали с Германией в политической, военной и экономической областях. Испания, например, направила против СССР так называемую «голубую дивизию». Союзником Германии была правящая монархическая клика Болгарии, а также правительство Петэна во Франции.

Несмотря на отсутствие каких-либо малейших поводов к советско-итальянскому военному конфликту, Муссолини сразу же принял решение объявить войну Советскому Союзу. Он поручил своему послу в Берлине Альфиери срочно довести до сведения германского правительства, что ь соответствии со Стальным пактом Италия считает себя в состоянии войны с СССР с 3 часов утра 22 июня 1941 г. Вскоре на советско-германский фронт был направлен «итальянский экспедиционный корпус в России».

В дальнейшем на протяжении более чем года, пока Муссолини окончательно не разуверился в возможности победы на советско-германском фронте, он неоднократно выдвигал предложения об увеличении итальянских войск на восточном театре войны. «Этим путем наши военные усилий смогут выгодно сравниваться с германскими, – говорил он осенью 1941 года, – это также не даст возможности Германии в момент окончательной победы диктовать нам, как она это будет делать в отношении завоеванных народов»[89].

Стремлением закрепить за собой место главного партнера Германии в войне на советско-германском фронте объяснялась и поездка Муссолини в ставку Гитлера в конце августа 1941 года. На следующий день после прибытия дуче в Германию фашистские диктаторы отправились в Брест-Литовск, затем предприняли новый вояж из ставки Гитлера в район Кракова, а оттуда специальным самолетом – на Украину, в Умань, недалеко от которой, в селении Ладыжинка, дуче встретил на марше колонну итальянских войск, направлявшихся на фронт.

Серьезного значения переговоры Муссолини с Гитлером во время утомительного путешествия дуче не имели, да они, по существу, и не велись. Большая часть совместно проведенного времени была затрачена на всевозможные парады, смотры, инспекционные поездки и т. д. В те немногие часы, которые перепадали для бесед, «Гитлер заводил свою излюбленную пластинку, – вспоминает Шмидт, – о наших перспективах на победу, о силе нашей позиции и слабости России и Англии, равно как и с неотвратимой конечной победе, потрясал своего визитера цифрами и техническими подробностями, заставлял его слушать военные лекции фон Клюге или Рундштедта и демонстрировал ему новейшие немецкие артиллерийские орудия»[90]. Сам Муссолини признавал, что он предоставил фюреру возможность «совершенно свободно» излагать свои соображения[91], чем последний воспользовался с лихвой.

Попытка Муссолини сыграть роль полноправного стратега в войне держав оси против СССР не увенчалась успехом. Гитлеровцы приняли его скорее как экскурсанта. Что же касается итальянских войск, то они с первых же дней участия в военных действиях на советско-германском фронте показали весьма слабые качества. Итальянские солдаты не понимали целей войны против СССР и не хотели воевать. Кроме того, итальянский экспедиционный корпус был плохо подготовлен к войне. Наконец, германское командование явно третировало итальянские войска. Все это привело к заметным трениям между участниками оси Берлин – Рим уже в 1941 году.

Отрицательно сказывалось на итало-германских отношениях и то обстоятельство, что гитлеровцы не выполняли ряда своих экономических обязательств перед Италией, в результате и так напряженное положение итальянской экономики обострялось еще больше. Издевательским было и отношение германских властей к итальянским рабочим, направленным для работы в Германии. В конце 1941 года итальянское посольство в Берлине представило вербальную ноту германскому правительству, в которой приводились многочисленные случаи расстрелов, арестов и других репрессий в отношении итальянских граждан в Южном Тироле[92]. Гитлеровцы настолько распоясались, что во время официального банкета в октябре 1941 года германский министр просвещения, хвативший лишнего, сболтнул своему итальянскому коллеге, что после того, как Гитлер покончит с Россией, он разделается и с Муссолини[93].

Столь вызывающее отношение гитлеровцев к своему партнеру вынудило Муссолини направить в конце октября 1941 года для объяснений в Германию министра иностранных дел Чиано. В беседе с последним Гитлер стал отрицать факты антиитальянской позиции германских официальных лиц, приписывая их «различным антифашистам и антинацистам», которые стремятся отравить атмосферу германо-итальянского сотрудничества.

Неудивительно поэтому, что первые поражения гитлеровцев на советско-германском фронте были встречены со злорадством в Риме. «Муссолини удовлетворен развитием событий в России, – записал в своем дневнике 20 декабря Чиано, – сейчас он не скрывает, что счастлив в связи с неудачами германских войск»[94].

В различных беседах с германскими представителями, в переговорах с другими участниками фашистского блока итальянцы всячески подчеркивали промахи гитлеровского командования и возлагали на него всю ответственность за затяжку войны на восточном фронте. «У меня нет никаких сомнений в своей правоте в отношении хода войны, – разглагольствовал позднее Муссолини. – Не будет никаких сюрпризов, ни вторых фронтов, но, если мы проиграем войну, – это произойдет из-за политической тупости немцев»[95].

Явные шероховатости в германо-итальянских отношениях гитлеровская дипломатия пыталась сгладить разговорами об общности «великих идей» государств – участников нападения на Советский Союз и скрепить эту общность в договорной форме.

Соучастие клики Антонеску в Румынии в нападении на Советский Союз явилось логическим завершением политики самого широкого экономического, дипломатического и военного сотрудничества с гитлеровской Германией, осуществлявшейся на протяжении длительного времени румынскими правящими кругами.

Одной из главных целей этой клики в войне против СССР явилось стремление захватить советские территории, нажиться на грабеже Советского государства. Румынские правители хорошо понимали обещания Гитлера, данные им румынскому диктатору незадолго до начала войны против Советского Союза, о том, что с помощью гитлеровской Германии Румынии удастся включить в состав румынского государства не только Бессарабию и Северную Буковину, но и оккупировать другие советские территории вплоть до Днепра[96]. С помощью обширных территориальных захватов клика Антонеску пыталась разрешить глубокие внутренние социальные противоречия в стране. Она направила значительную часть своих вооруженных сил на советско-германский фронт. 13 румынских дивизий и 9 бригад приняли участие в нападении на СССР. Количество румынских войск на советско-германском фронте постоянно возрастало.

Первые успехи фашистских войск на восточном фронте вскружили голову Антонеску. Захват Бессарабии и Северной Буковины, который первоначально был объявлен единственной целью войны, теперь рассматривался как часть территориальных притязаний. Советские земли между Днестром и Бугом, объявленные «Транснистрией», также были превращены в румынскую провинцию. Уверенный в близкой победе Германии, Антонеску решил продолжать войну, надеясь завоевать себе право активного участия в установлении «нового порядка». Гитлер в письме Антонеску от 27 июня выразил полное одобрение его политики и заявил, что ближайший захват важнейших промышленных центров СССР окончательно решит исход кампании на Востоке.

Под знаком спесивой самоуверенности происходила встреча Гитлера с Антонеску в ставке главного командования группы армий «Юг» в Бердичеве 7 августа 1941 г. Здесь Гитлер вручил румынскому диктатору высшую германскую военную награду – «Рыцарский крест» и обсудил с ним перспективы военных действий на советско-германском фронте. Фюрер высказал уверенность в том, что до наступления плохой погоды гитлеровцам удастся захватить важнейшие центры СССР, в том числе Москву и Ленинград, и тем самым выиграть войну. Антонеску разделял эти иллюзии фюрера и, в свою очередь, выразил желание осуществить захват Одессы, Севастополя и всей территории Крыма. В последовавшей за встречей переписке Гитлера и Антонеску неоднократно поднимались вопросы взаимодействия германских и румынских войск и распределения административных функций на различных оккупированных советских территориях.

Первые нотки пессимизма в оценке операций на восточном фронте появились в суждениях румынских правителей осенью 1941 года. Героическое сопротивление защитников Одессы заставило Антонеску отказаться от первоначальной мысли захвата Одессы исключительно румынскими войсками. Однако, несмотря на тяжелые поражения осенью 1941 года и полный провал планов молниеносной войны, румынские правители продолжали самое широкое и активное участие в агрессии против Советского Союза.

Венгерские фашисты преследовали в войне против Советского Союза такие же агрессивные цели, как и другие участники гитлеровского блока, хотя не имели никаких территориальных споров с СССР. Своим участием в «крестовом походе против большевизма» клика Хорти стремилась не только закрепить за собой полученные в 1938-1941 годах с помощью держав оси земли соседних стран, но и добиться новых территориальных захватов. Для осуществления этих целей правители Венгрии были готовы предоставить в распоряжение гитлеровской Германии венгерские вооруженные силы и экономические ресурсы страны. При этом они стремились выторговать у гитлеровцев как можно более высокую плату за свое участие в агрессии против Советского Союза. В первые дни нападения гитлеровской Германии на СССР клика Хорти с нетерпением выжидала выгодного предложения из Берлина. Однако гитлеровцы, уверенные в своей «молниеносной победе» на восточном фронте, не спешили с запросами в Будапешт. В этих условиях венгерское правительство, возглавляемое Бардоши, опасаясь опоздать к разделу пирога, решило вступить в войну против Советского Союза и без соответствующего официального обращения со стороны гитлеровской Германии.

Мотивы этого решения можно найти во многих дипломатических документах венгерского правительства. «Румыния и Словакия, – писал, например, венгерский посланник в Берлине Стояи, – могут настолько оказаться объектом интереса и симпатии с германской стороны, что мы потеряем преимущество, которым до сих пор располагали по сравнению с ними в Центральной Европе как первый друг Германии, или по крайней мере частично лишимся этого преимущества»[97].

27 июня венгерские войска перешли советскую границу и в составе гитлеровской группы войск «Юг» под командованием Рундштедта приняли участие в агрессии против Советского Союза. Вскоре число венгерских войск, участвовавших в антисоветской войне, было доведено до 84 тыс.[98]

Вступив в войну против Советского Союза, правители хортистской Венгрии подчеркивали свою верность «братству по оружию и духу» с державами оси, в первую очередь с Германией. Они добивались того, чтобы гитлеровцы рассматривали Венгрию как наиболее надежного и традиционного союзника, прошедшего испытания многих предвоенных лет. Эти идеи повторились во многих посланиях Хорти, Бардоши и других венгерских деятелей, адресованных в Берлин. Это же положение подчеркивал Хорти во время встречи с Гитлером в ставке последнего, состоявшейся 8-9 сентября 1941 г.

С вступлением Венгрии во вторую мировую войну увеличилась ее экономическая зависимость от Германии. С одной стороны, Германия превращалась в единственный рынок сбыта венгерской промышленности, а с другой – венгерская промышленность все больше зависела от немецких поставок топлива и сырья.

В августе 1941 года завершились очередные венгерско-германские экономические переговоры. «Венгерское правительство сделало все возможное, – писал об этих переговорах в Берлин глава германской делегации Клодиус, – чтобы учесть германские пожелания в экономической области»[99].

Одной из важнейших тем всех венгерско-германских переговоров в период войны являлось дальнейшее расширение венгерских экономических обязательств. Так, во время встречи Риббентропа с Бардоши в конце ноября 1941 года гитлеровский министр потребовал нового увеличения поставок нефти и зерна. Он сказал: «Положение сейчас таково, что даже сравнительно малые количества, такие как, например, дополнительные поставки 40 тыс. т нефти, имеют особое значение». Бардоши заверил Риббентропа, что будут использованы все возможности для удовлетворения запросов Германии[100]. Аналогичные требования гитлеровцы выдвигали и в ходе других венгерско-германских переговоров.

Финляндское правительство объявило войну Советскому Союзу 25 июня 1941 г. Некоторая оттяжка во вступлении в войну потребовалась финским правителям для того, чтобы придать этому акту «вынужденный», «оборонительный» характер, хотя еще задолго до нападения Германии на Советский Союз между германскими и финскими политическими и военными деятелями была достигнута полная договоренность о германо-финском сотрудничестве в случае войны с СССР. В соответствии с этой договоренностью в мае – июне 1941 года в Финляндии был проведен ряд важнейших мобилизационных мероприятий, которые не оставляли сомнения относительно намерений финских правителей принять активное участие в нападении на Советский Союз.

Версию о «вынужденном» характере вступления Финляндии в войну, которую широко распространяли в Хельсинки, опровергает и тот факт, что финское правительство отклонило предложение Советского правительства 0 сохранении мира в советско-финских отношениях. В беседе с финским посланником в Москве Хюнниненом В.М. Молотов 23 июня заверил, что Советский Союз не стремится нарушать самостоятельность и территориальную неприкосновенность Финляндии и не имеет к ней никаких претензий. На запрос Советского правительства относительно позиции Финляндии в начавшейся советско-германской войне в Хельсинки предпочли отмолчаться. Министр иностранных дел Виттинг, уклонившись от ответа, заявил советскому посланнику в Хельсинки Орлову, что вопрос о позиции Финляндии в конфликте будет обсуждаться на заседании финского парламента 25 июня[101]. В этот день финский премьер-министр объявил о состоянии войны между Советским Союзом и Финляндией. Таким образом, ответом на советское мирное предложение было объявление войны со стороны финского правительства.

Позиция финских правящих кругов по вопросу об активном участии Финляндии в нападении на Советский Союз была настолько очевидной, что Гитлер в своем обращении к войскам 22 июня 1941 г. прямо заявил о союзе между германскими и финскими вооруженными силами в совместной войне против СССР[102]. А финский президент Рюти в своем послании Гитлеру, врученном адресату 1 июля, с удовлетворением отмечал, что никогда ранее не чувствовалась так отчетливо общность судеб Германии и Финляндии. «…Я выражаю твердую надежду, – писал он, – что эта последняя битва против большевизма гарантирует процветание и мир в новой Европе»[103]. Мысль об общности судеб развивал в своем длинном монологе и Гитлер во время переговоров Виттинга с руководителями Германии в ноябре 1941 г. Выражением особой благосклонности Гитлера к своему финскому союзнику являлось награждение главнокомандующего финскими – войсками Маннергейма «Рыцарским крестом» в сентябре 1941 года и особенно посещение Гитлером ставки Маннергейма в день 75-летия последнего – 4 июня 1942 г. Этому визиту Гитлера придавалось особое значение, учитывая, что фюрер никого из своих союзников, кроме Муссолини, не удостаивал такой чести.

Война Финляндии против Советского Союза носила с самого начала агрессивный, захватнический характер. Маннергейм в своем приказе от 7 июля 1941 г. прямо заявлял, что задачей войны является отторжение от Советского Союза Восточной Карелии и создание «Великой Финляндии»[104]. Более детально излагал захватнические планы финской верхушки Рюти в различных доверительных беседах с германским посланником Блюхером и специальным уполномоченным германского правительства Шнурре. Так, в беседе с Шнурре в октябре 1941 г. Рюти следующим образом определил территориальные претензии Финляндии: весь Кольский полуостров с городом Мурманск должен войти в состав финского государства, далее граница должна будет проходить по берегу Белого моря до города Онеги, отсюда, включая всю Карелию и часть Архангельской области, до южного побережья Онежского озера, далее по р. Свирь, южному побережью Ладожского озера и р. Неве до ее впадения в Финский залив. Рюти «великодушно» не претендовал на Ленинград, советуя немцам ликвидировать его как промышленный и политический центр, превратив в германский торговый и транзитный порт. Территорию восточнее предполагавшейся финской границы («Архангельское губернаторство») Рюти рекомендовал гитлеровцам превратить в «лесную колонию», а население – ненцев и других, которых он характеризовал как примитивные народности, – использовать для «колониального труда»[105].

Гитлеровцы в целом одобряли захватнические планы финской верхушки. Гитлер в упомянутой беседе с Виттингом считал, что Финляндия должна закрепиться на Кольском полуострове и в Восточной Карелии. Территориальными посулами гитлеровцы стремились покрепче связать Финляндию с фашистским блоком. «Для нас может быть только желательным, – писал Риббентроп Блюхеру в письме от 17 сентября, – чтобы финны теперь хотели бы также расшириться за счет бывшей русской территории»[106].

Лживость утверждения о том, что Финляндия была якобы заинтересована лишь в восстановлении линии границы 1939 года, которым широко спекулировали финские правители, стала особенно очевидной осенью 1941 года, когда финские и германские войска достигли этой линии. Финское правительство, вопреки своим заявлениям об «оборонительном» характере войны, решило продолжать войну против СССР В приказе Маннергейма в начале сентября отмечалось: «Граница достигнута, война продолжается»[107]. Во многих беседах с германскими военными и политическими руководителями Рюти, Маннергейм, Виттинг подчеркивали, что будут продолжать войну на стороне Германии до тех пор, пока не будет одержана победа.

Финские правители не пожелали прекратить участие в агрессии против Советского Союза и после того, как Советское правительство выразило готовность заключить новый мирный договор с Финляндией и пойти на некоторые территориальные уступки Финляндии, о чем И.В. Сталин сообщил в своем послании президенту Рузвельту 4 августа 1941 г.[108] Не возымели действия на финское правительство и отдельные дипломатические демарши Англии и США.

Болгарское правительство Б. Филова не объявило войны Советскому Союзу и не присоединилось к Германии в момент ее нападения на СССР. Однако оно открыто поддерживало антисоветскую агрессию фашистского блока.

Несмотря на сохранение дипломатических отношений между Советским Союзом и Болгарией, члены правительства Филова и другие официальные лица выступали с публичными антисоветскими речами и поздравляли гитлеровцев с победами на восточном фронте.

Прикрываясь флагом нейтралитета в советско-германской войне, правительство Филова на самом деле превращало Болгарию в плацдарм для развертывания военных действий против Советского Союза со стороны Германии и других напавших на СССР государств. Уже 10 сентября 1941 г. Советское правительство в своей ноте указывало, что на территории Болгарии сосредоточены немецкие и итальянские дивизии, накопляемые для десантных операций против Одессы и Крыма; черноморские порты Бургас, Варна и ряд других пунктов побережья, а также порт Рущук на Дунае были переданы немцам и приспособлены для базирования немецких подводных лодок и военных судов. Болгарский флот был использован немцами для переброски войск и боеприпасов, предназначенных против Советского Союза[109].

В рассматриваемый период состоялся ряд важных германо-болгарских переговоров на высшем уровне. В ноябре 1941 года в Берлин для присоединения к «антикоминтерновскому пакту» выезжала болгарская правительственная делегация во главе с Б. Филовым. В ходе состоявшихся в Берлине бесед нацистские главари подчеркивали важность скорейшего завершения войны против СССР, с тем чтобы окончательно закрепить «новый порядок» в Европе.

Таким образом, с момента нападения Германии на Советский Союз, когда судьба войны и участь фашистского блока в целом решались на советско-германском фронте, все усилия держав оси и союзников были подчинены задачам войны против Советского Союза. Роль и авторитет каждого члена фашистского блока находились в прямой зависимости от доли и активности его участия в антисоветской войне.


Агрессия Японии на Тихом океане и консолидация фашистского блока

Нападение гитлеровской Германии на СССР вызвало острую дискуссию в Токио относительно дальнейшего курса внешней политики Японии. Среди японских правящих кругов было немало сторонников немедленного нападения на Советский Союз. Были, однако, и такие, которые считали необходимым использовать сложившуюся обстановку для продолжения агрессии на южном направлении, отложив на время войну против СССР.

В начале июля 1941 года после многочисленных совещаний ведущих политических и военных деятелей в Токио был принят документ, определявший военно-стратегическую концепцию правителей Японии в связи с началом советско-германской войны. В этом документе говорилось: «Хотя наше отношение к советско-германской войне основывается на духе «оси» трех держав, мы в настоящее время не будем вмешиваться в нее и сохраним независимую позицию, секретно завершая в то же время военную подготовку против Советского Союза… Если германо-советская война будет развиваться в направлении, благоприятном для империи, она, прибегнув к вооруженной силе, разрешит северную проблему и обеспечит стабильность положения на Севере»[110].

Гитлеровцы со своей стороны, несмотря на уверенность в своей «молниеносной победе» над советскими вооруженными силами, проявляли большую заинтересованность в быстрейшем втягивании Японии в войну против Советского Союза. С этой целью они стали предпринимать различные шаги: в Токио широко распространялась информация об «огромных успехах» германских войск, внушалась мысль о «близком крахе» Советского государства, публиковались всякого рода фальшивки о «массовой» переброске советских войск из Сибири на советско-германский фронт и т. д. Риббентроп дал 10 июля 1941 г. указание германскому послу в Токио Отту: «Я прошу Вас продолжать прилагать усилия к тому, чтобы добиться скорейшего участия Японии в войне против России… Используйте все имеющиеся в Вашем распоряжении средства, потому что, чем раньше осуществится это участие в войне, тем лучше. Как и прежде, цель, естественно, должна заключаться в том, чтобы Германия и Япония встретились на транссибирской железной дороге до наступления зимы»[111].

Под влиянием нажима гитлеровцев в Токио активизировалась разработка различных вариантов нападения на СССР. Однако мужественное сопротивление, которое оказывали гитлеровским армиям советские вооруженные силы, срывало расчеты японских милитаристов. Заверения гитлеровцев о том, что к осени 1941 года «русская кампания», по существу, закончится, не сбывались. Время шло, а коренное изменение на советско-германском фронте в пользу вермахта не наступало. В этих условиях в Токио было решено отложить нападение на СССР до более благоприятного времени.

Приняв это решение, японские правители форсированно добивались осуществления своих планов на южном направлении: захвата новых территорий в районе Южной Азии и Тихого океана. С этой целью японское правительство вело активные переговоры с Вашингтоном, пытаясь дипломатическими средствами добиться уступок со стороны западных держав – США и Англии. Требования, принятия которых японские представители должны были добиться на этих переговорах, были сформулированы в сентябре 1941 года следующим образом: «США и Англия не должны вмешиваться в мероприятия империи по урегулированию китайского инцидента или мешать этим мероприятиям»;

«Америка и Англия не должны предпринимать действий, могущих создавать угрозу обороне империи»; «Америка и Англия должны сотрудничать с Японией в обеспечении ее необходимыми ресурсами»[112].

США, однако, не собирались отказываться от своих позиций в Китае и районе Тихого океана и уступать без борьбы дешевые источники сырья и обширные рынки сбыта своему японскому империалистическому конкуренту. И хотя по вопросу о совместной «обороне против коммунизма» позиции участников переговоров были довольно близки, примирить разногласия по коренным проблемам было невозможно. Переговоры между Японией и С!ША становились бесперспективными, а война все более неизбежной.

К такому выводу пришли осенью 1941 года в Токио:

5 ноября было принято решение открыть военные действия против США в начале декабря. Военные приготовления к нападению на США лихорадочно завершались, а 26 ноября в 6 часов утра японский флот в боевом порядке вышел с базы на Курильских островах и взял курс на Гаваи, несмотря на то, что формально японо-американские переговоры в Вашингтоне все еще продолжались. Теоретически японскую эскадру можно было бы в любой момент отозвать обратно, но практически войну отвратить было уже нельзя.

Потеряв всякие надежды на возможность осуществления своих агрессивных целей на юге путем дипломатических переговоров и взяв курс на войну с США, японская дипломатия решила закрепить военно-политический союз с другими участниками фашистского блока. Со своей стороны гитлеровская Германия, ревностно следившая за японо-американскими переговорами, опасаясь, что они могут привести к нежелательному для нее сговору между Японией и США, сама была заинтересована в том, чтобы покрепче привязать Японию к фашистской колеснице. Вот почему согласие Японии на возобновление на следующие пять лет «антикоминтерновского пакта», с помощью которого в Токио надеялись привлечь Германию к войне против США, было с удовлетворением встречено в Берлине. В ответ на это решение японского правительства германский посол в Токио заявил в министерстве иностранных дел Японии, что Германия «не оставит Японию в случае ее конфликта с США»[113].

Взаимная заинтересованность главных участников фашистского блока в укреплении их военно-политического сотрудничества привела к тому, что 25 ноября 1941 г. в торжественной обстановке в Берлине был возобновлен «антикоминтерновский пакт». Хотя условия этого пакта не содержали определенных обязательств военного и политического характера, а лишь обязательство бороться против Коммунистического Интернационала, под которым, как это разъясняло секретное приложение, имелся в виду Советский Союз, возобновление «антикоминтерновского пакта» должно было цементировать блок агрессоров. В церемонии подписания документа о возобновлении пакта приняли участие представители Германии, Италии, Японии, Румынии, Венгрии, Финляндии, Маньчжоу-Го и других фашистских сателлитов.

Не ограничившись этим, японская дипломатия в преддверии войны с США стала добиваться от своих основных союзников – Германии и Италии четких обязательств об их участии в такой войне. В начале декабря Япония предложила Германии и Италии подписать договор о незаключении сепаратного мира.

Пока в Берлине шло согласование текста договора, японская эскадра подошла к Гавайским островам, и 7 декабря вооруженные силы Японии совершили нападение на Перл-Харбор, высадились в Малайе, подвергли бомбардировке американскую военно-морскую базу на острове Мидуэй и другие английские и американские владения. Война между Японией, с одной стороны, США и Англией – с другой, стала реальностью.

Уже после нападения на Перл-Харбор японские представители в Вашингтоне явились на очередную встречу с государственным секретарем США Хэллом для продолжения японо-американских переговоров и как ни в чем не бывало вручили ему ответ на последние американские предложения. Просмотрев японский ответ, Хэлл, осведомленный о японской агрессии, сказал: «За все пятьдесят лет моей государственной службы я никогда не видел документа, полного такой отвратительной лжи и извращений», и указал японским представителям на дверь[114].

11 декабря 1941 г. войну Соединенным Штатам объявили Германия и Италия. В соответствующем заявлении гитлеровского правительства утверждалось, что США «нарушили» нейтралитет и перешли к действиям, создавшим практически состояние войны между Германией и США. В тот же день между Германией, Италией и Японией был подписан новый трехсторонний договор, дополнявший тройственный пакт 1940 года. В договоре указывалось, что его участники будут вести войну против США и Англии всеми средствами, имеющимися в их распоряжении, совместно до победы; не заключать сепаратного перемирия или мира без полного и взаимного согласия; тесно сотрудничать в «установлении справедливого нового порядка в духе тройственного пакта» после победоносного окончания войны[115].

Вскоре после этого, 18 января 1942 г., в Берлине было заключено военное соглашение, которое должно было «обеспечить действенное сотрудничество трех держав в целях возможно скорого уничтожения военной силы противника». Военное соглашение предусматривало разделение зон операций между Германией, Италией и Японией. Заключением трехстороннего договора от 11 декабря 1941 г. и военного соглашения от 18 января 1942 г. было завершено политико-правовое оформление блока фашистских агрессоров. Участники этого блока и не скрывали, что их конечная цель заключается в завоевании и порабощении всего мира.

В послевоенный период события, приведшие к образованию двух военно-политических союзов, неоднократно подвергались критическому анализу. Утверждалось, в частности, что если бы не скоропалительное объявление Гитлером войны Соединенным Штатам 11 декабря 1941 г., то конечная расстановка сил в ходе войны могла бы быть совершенно иной. К этому выводу приходит, например, американский автор Дж. Григг, считающий, что нападение Японии на Перл-Харбор еще далеко не предопределяло вступление США в войну против Германии. Наоборот, по его мнению, это нападение потребовало концентрации всех усилий США на отражении японской агрессии и проведении более корректной нейтральной линии в отношении Германии. Поэтому объявление Гитлером войны США, прямо не вытекавшее из обязательств Германии по тройственному пакту 1940 года и подтолкнувшее вхождение Соединенных Штатов в антигитлеровскую коалицию, было, как утверждает Григг, «вероятно, наиболее фатальным решением за всю войну»[116].

Такая интерпретация генезиса образования двух военно-политических союзов в годы второй мировой войны не выдерживает критики. Разумеется, те или иные волюнтаристские решения Гитлера имели определенное, порой немалое влияние на ход событий. Однако участие Германии, Италии, Японии в фашистском блоке, их совместная агрессия с целью установления «нового порядка», передела политической карты мира определялись более глубокими причинами – интересами правящей монополистической верхушки этих государств, стремившейся к ликвидации последствий Версальского мира и установлению своего мирового господства. Не объяви Гитлер, а вслед за ним и Муссолини войны США 11 декабря 1941 г., военное столкновение между Германией и ее сателлитами и США в силу указанных причин было бы все равно неотвратимым.


Победа под Москвой и расширение сотрудничества антифашистских государств

С наступлением зимы советское Верховное главнокомандование, несмотря на неблагоприятные метеорологические условия, сумело организовать ряд наступательных операций на советско-германском фронте. 6 декабря 1941 г. советские войска перешли в контрнаступление на центральном участке фронта и вскоре разгромили немецко-фашистские войска под Москвой. Победа советских войск под Москвой явилась первым крупным контрнаступлением Красной Армии в Великой Отечественной войне и первым серьезным поражением гитлеровской армии во второй мировой войне. Вооруженные Силы СССР окончательно сорвали вражеские планы молниеносной войны и развеяли созданную гитлеровцами легенду о непобедимости германской армии. Начинался коренной перелом в войне. Даже многие высшие военачальники вермахта понимали всю сложность создавшейся ситуации. Генерал Хойзингер записал в своем дневнике: «Наш провал захватить Москву положил конец надеждам нанести решающий удар на Востоке»[117].

В результате успешного наступления Красной Армии гитлеровские войска понесли огромные потери в живой силе и технике, особенно на московском направлении. Только в январе – апреле 1942 года советские войска полностью разгромили в общей сложности 30 дивизий врага. В ходе зимнего наступления советские войска продвинулись на запад местами на 100-350 км.

Разгром немцев под Москвой и зимнее контрнаступление советских войск имели огромное международное значение. Они оказали исключительное влияние на весь ход второй мировой войны. Победы Красной Армии способствовали укреплению антифашистского фронта народов, боровшихся против фашистской тирании. Они опрокинули и пессимистические прогнозы относительно перспектив военных действий на советско-германском фронте, которые столь нерасчетливо делались весьма ответственными деятелями Лондона и Вашингтона. Позиции сторонников сотрудничества с Советским Союзом, реалистически оценивавших возможности СССР, значительно укрепились как в Англии, так и в США. А это обстоятельство не могло не способствовать улучшению союзнических советско-англо-американских отношений, решению ряда спорных вопросов, созданию необходимых предпосылок для международно-правового закрепления антигитлеровской коалиции.

Среди спорных вопросов в отношениях между Советским Союзом и его союзниками на Западе был вопрос о границах СССР. Английское и американское правительства не признавали западных границ СССР в том виде, в каком они существовали к моменту нападения Германии на Советский Союз. Более того, они, по сути дела, косвенно оправдывали действия сателлитов гитлеровской Германии, которые предъявляли Советскому Союзу территориальные претензии. Все это не могло не беспокоить Советское правительство, которое обратилось к английскому правительству с посланием, в котором подчеркивало: «…Нужно внести ясность, которой сейчас не существует во взаимоотношениях между СССР и Великобританией. Эта неясность есть следствие двух обстоятельств: первое – не существует определенной договоренности между нашими странами о целях войны и о планах организации дела мира после войны; и второе – не существует договора между СССР и Великобританией о военной взаимопомощи в Европе против Гитлера»[118]. В Москве считали, что, пока нет договоренности по этим двум главным вопросам, не обеспечено и взаимное доверие между союзниками.

В Лондоне согласились с мнением Советского правительства о необходимости устранения неясностей в англосоветских отношениях. Во второй половине ноября Черчилль обратился с посланием к Сталину, в котором, в частности, сообщал о готовности английского правительства направить в Советский Союз своего министра иностранных дел Идена для того, чтобы широко рассмотреть проблемы войны Черчилль при этом сделал важное заявление о том, что Иден «сможет обсудить любой вопрос, касающийся войны, включая посылку войск не только на Кавказ, но и на линию фронта Ваших армий на Юге (курсив мой. – В.И.[119].

Предложение Лондона направить Идена в Москву было всемерно поддержано Советским правительством. «Обсуждение вместе с ним, – писал Сталин Черчиллю о переговорах с Иденом, – и принятие соглашения о совместных действиях советских и английских войск на нашем фронте и осуществление этого дела в срочном порядке имели бы большое положительное значение. Совершенно правильно, что обсуждение и принятие плана послевоенной организации мира должно исходить из того, чтобы помешать Германии и прежде всего Пруссии снова нарушить мир и ввергнуть снова народы в кровавую бойню»[120].

Однако не прошло и двух недель после заверения Черчилля о готовности Англии направить несколько дивизий на советско-германский фронт, как английское правительство само же отказалось от этого предложения. В директиве Черчилля Идену, датированной 5 декабря 1941 г., английский премьер-министр, ссылаясь на затягивание военных действий в Ливии, сообщал министру иностранных дел о невозможности использовать английские войска на советско-германском фронте. «Лучший способ каким мы можем помочь (не считая поставок), – говорилось в директиве, – это разместить на южном фланге русских армий сильное авиационное соединение, скажем, десять эскадрилий, которые могли бы, в частности, помогать защите русских военно-морских баз на Черном море»[121]. Но и от этой скромной военной помощи Советскому Союзу англичане отказались. 10 декабря Черчилль телеграфировал Идену в Москву: «…Вы в настоящий момент не должны предлагать десять эскадрилий»[122].

Причины, побудившие Черчилля изменить свое первоначальное решение, лежали, видимо, в том, что, делая его, английское правительство опасалось дальнейшего продвижения гитлеровцев на юг СССР, на Кавказ, что могло угрожать английским интересам на Ближнем и Среднем Востоке. Однако разгром Красной Армией в конце ноября ростовской группировки врага и освобождение Ростова, а затем выдающаяся советская победа под Москвой развеяли эти опасения Англии, в связи с чем английское правительство и решило не посылать в СССР воздушные подразделения. Это косвенно признает и Черчилль в очередной телеграмме Идену от 12 декабря 1941 г.[123] Одним словом, Иден ехал в Москву с пустыми руками.

Цели визита Идена в Москву были изложены в английском меморандуме от 4 декабря 1941 г., адресованном в Вашингтон. В нем говорилось, что главная цель визита – по возможности ослабить подозрения и недовольство со стороны Сталина; пойти возможно дальше навстречу его пожеланиям, не беря на себя обязательств[124]. Среди вопросов, которые Иден предполагал поставить перед Советским правительством, были англо-советские отношения; будущее разоружение Германии; образование федеративных государств в Европе и некоторые другие.

Накануне Иден получил детальные инструкции от Черчилля по вопросам послевоенного устройства Европы, в обсуждении которых с Советским правительством английская сторона была весьма заинтересована. 5 декабря 1941 г. в беседе с послом СССР премьер-министр Великобритании уже затрагивал эту проблему, уделив основное внимание образованию федераций после войны (Балканской, Центральноевропейской, Скандинавской), созданию центрального органа безопасности в Европе, что-то вроде «Европейского совета»[125]. Эту тему Черчилль развивал впоследствии неоднократно.

Сообщение о предстоящем визите Идена в Москву вызвало беспокойство в Вашингтоне, где опасались, что между Советским и английским правительствами может быть достигнута договоренность как по европейской, так и мировой политике без участия США. Послу США в Лондоне Вайнанту была дана инструкция немедленно повидаться с Иденом и сделать ему устное заявление о том, что, по мнению американского правительства, «было бы нежелательным для любого из трех правительств (США, Англии и Советского Союза. – В.И.)… вступать в соглашения, касающиеся специфических вопросов послевоенного устройства»[126].

Переговоры Идена в Москве происходили 16-18 декабря 1941 г. На них советская сторона предложила прежде всего рассмотреть вопрос о заключении двух англо-советских договоров: военного – о союзе и взаимопомощи в войне и политического – о послевоенном сотрудничестве. Последний должен был разрешить спорные вопросы о границах и содержать признание Англией после окончания войны западных границ Советского Союза, существовавших к моменту нападения гитлеровской Германии на СССР, то есть к 22 июня 1941 г. Идену были представлены советские проекты договоров. Ссылаясь на необходимость «дополнительного изучения» данного вопроса, английский министр от заключения договоров, однако, отказался, указав при этом, что английское правительство не может решить эту проблему без предварительных консультаций с США и доминионами. Ссылка на необходимость консультаций была чистой отговоркой. Черчилль был решительным противником признания западных границ Советского Союза в том виде, в каком они существовали к началу Отечественной войны. Это косвенно подтвердил Иден, который, будучи поставлен в тяжелое положение жесткими инструкциями своего правительства и по поводу открытия второго фронта, и по поводу признания западных границ СССР в том виде, в каком они были в 1941 году, был вынужден на переговорах со Сталиным и Молотовым апеллировать к своему прошлому сторонника англо-советского сближения, ссылаясь к тому же на ограниченные возможности министра иностранных дел[127]. Позиция Черчилля строилась на том расчете, что Советский Союз выйдет из войны ослабленным и при новом, выгодном для Англии соотношении сил западным державам удастся навязать СССР угодные им послевоенные границы. Хотя, по свидетельству некоторых источников, среди членов английского правительства были сторонники безотлагательного урегулирования спорных территориальных вопросов с Советским правительством, не их точка зрения определила линию английского правительства в этом вопросе[3].

Отказываясь признать западные границы СССР, существовавшие до вероломного нападения Германии на Советскую страну, Англия ссылалась на Атлантическую хартию. Такая постановка вопроса не могла не вызвать справедливого удивления Советского правительства. Глава Советского правительства подчеркнул в беседе с Иденом: «Невольно создается впечатление, что Атлантическая хартия направлена не против тех людей, которые стремятся установить мировое господство, а против СССР»[128]. С этой позицией Советское правительство, разумеется, не могло согласиться. Было решено, что переговоры об англо-советском союзном договоре будут продолжены в обычном дипломатическом порядке.

Во время московских переговоров советская сторона поставила на обсуждение важнейшие проблемы, связанные с ликвидацией последствий фашистской перестройки карты Европы. По вопросу о материальной ответственности агрессоров за ущерб, причиненный союзникам, Советское правительство заявило о том, что гитлеровцы должны будут возместить ущерб, причиненный агрессией против свободолюбивых народов. Касаясь, например, частного вопроса – возможного потопления советского флота в районе Ленинграда, правительство СССР писало в Лондон осенью 1941 года, что «ущерб должен быть возмещен после войны за счет Германии»[129]. Отчитываясь о своих переговорах в Москве, Иден отмечал, что Советское правительство согласилось с тем принципом, что Германия должна будет возместить ущерб, причиненный ею оккупированным странам, товарами, в частности станками и т. п., и исключило репарации в денежной форме как нежелательные[130].

Вновь был обсужден и вопрос о втором фронте. Английский министр ограничился общим заявлением об усилиях Англии, направленных к открытию второго фронта в ближайшее время.

Хотя московские переговоры не устранили всех разногласий в англо-советских отношениях, визит Идена в Москву позволил установить непосредственный контакт между правительствами и выяснить точки зрения по важнейшим международным вопросам. «Обмен мнений по вопросам послевоенной организации мира и безопасности, – говорилось в заключительном коммюнике о переговорах Идена, – дал много важного и полезного материала, который в дальнейшем облегчит возможность разработки конкретных предложений в этой области»[131].

Во время своего пребывания в СССР Иден и его коллеги могли лично убедиться в огромных усилиях советского народа в борьбе против гитлеровских захватчиков. Они получили возможность посетить действующую армию в районе города Клина и ознакомиться с результатами наступления Советской Армии под Москвой. Неизгладимое впечатление на английскую делегацию произвел боевой дух советских воинов. «Английская делегация вернулась с чувством веры в своего русского союзника»[132], – пишет биограф Идена Л. Броод.

Подвергшись нападению Японии на Тихом океане, США и Англия объявили, в свою очередь, войну Японии. На стороне Соединенных Штатов и Англии против Японии выступили Австралия, Новая Зеландия, Канада, Южно-Африканский Союз, Индия, Голландия, ряд латиноамериканских стран. Французский комитет национального освобождения, правительства Польши, Греции, Ирака, Египта, Чехословакии и Китая[4] либо объявили войну Японии и ее союзникам, либо порвали с ними дипломатические отношения.

В декабре 1941 года после интенсивных консультаций между Москвой и Лондоном английское правительство приняло решение объявить войну сателлитам гитлеровской Германии, участвовавшим в агрессии против Советского Союза.

Таким образом, к концу 1941 года окончательно определились участники двух воюющих коалиций: с одной стороны, фашистский блок во главе с Германией, Японией и Италией, с другой – антигитлеровская коалиция во главе с Советским Союзом, США и Англией. В этих условиях, естественно, встал на очередь вопрос о юридическом оформлении военного союза всех государств, борющихся против фашистских агрессоров. Таким документом явилась подписанная 1 января 1942 г. в Вашингтоне Декларация 26 государств, получившая впоследствии наименование Декларации Объединенных Наций. Среди 26 государств – Объединенных Наций, подписавших декларацию, – были СССР, США, Англия, Китай, Чехословакия, Польша, Индия, Югославия и др.

Во вступительной части декларации ее участники заявляли прежде всего о своем присоединении к Атлантической хартии. В ней содержится чрезвычайно важное положение о том, что для защиты жизни, свободы, независимости и религиозной свободы, для сохранения человеческих прав и справедливости необходима полная победа над врагом. Это положение важно прежде всего потому, что в Атлантической хартии правительства США и Англии не указывали путей осуществления целей, провозглашенных хартией. При формулировке соответствующей части декларации была принята во внимание позиция СССР в этом вопросе, изложенная в заявлении от 24 сентября 1941 г. Позиция Советского Союза нашла свое отражение и в другой части Декларации Объединенных Наций, где говорилось о необходимости употребить все ресурсы – военные и экономические – для войны с фашизмом.

Декларация содержала всего два обязательства ее участников. В соответствии с первым пунктом декларации каждое правительство обязалось употребить все свои ресурсы против тех членов «тройственного пакта» (Германии, Японии, Италии) и присоединившихся к нему государств (Румынии, Венгрии, Финляндии, Болгарии), с которыми это правительство находилось в войне.

Второй пункт возлагал на каждое правительство Объединенных Наций обязательство сотрудничать друг с другом и не заключать сепаратного перемирия или мира с врагами. Это обязательство являлось одним из важнейших признаков коалиции, ибо сущность любой коалиции – широкое военное, политическое и экономическое сотрудничество входящих в нее государств, коллективность действий ее участников. В этой связи уместно напомнить следующую выдержку из заявления Советского правительства от 24 сентября, в котором было сказано: «Советский Союз неустанно и решительно отстаивал и отстаивает в качестве одного из эффективных средств борьбы… необходимость коллективных действий против агрессоров»[133].

Таким образом, Декларация Объединенных Наций в международно-правовом порядке закрепляла военно-политический союз антифашистских государств, сохраняя, разумеется, возможность для присоединения к нему и других стран.

Создание антигитлеровской коалиции во главе с СССР, США и Англией явилось выдающимся событием в истории второй мировой войны, крупнейшим завоеванием свободолюбивых народов, объединившихся в борьбе против фашистских агрессоров, событием, в значительной степени предопределившим исход всей войны. Вместе с тем образование коалиции следует рассматривать как серьезный успех Советского Союза и его внешней политики. Оно означало прежде всего окончательный провал политики изоляции СССР и создания единого антисоветского фронта капиталистических держав, политики, проводившейся на протяжении всего периода существования Советского социалистического государства правительствами капиталистических стран. В 1941 году ведущие государства капиталистического мира – США и Англия – не только не примкнули к грабительскому походу фашистских держав против СССР, но оказались на стороне СССР, предоставляя ему определенную материальную и военную помощь. Установление советско-англо-американских союзнических отношений означало также серьезное поражение наиболее реакционных, антисоветских элементов среди правящих кругов США и Англии, которые вынуждены были по крайней мере на время прекратить или ограничить свою антисоветскую деятельность. Образование коалиции способствовало укреплению и расширению взаимопонимания и сотрудничества между народами крупнейших антифашистских мировых держав – СССР, США, Англии, Франции и Китая и значительно расширяло социальную базу всемирной борьбы против фашизма, содействовало консолидации всех антифашистских сил внутри каждой страны.

С начала 1942 года агрессивному блоку противостоял мощный фронт стран антигитлеровской коалиции. Однако на данном этапе войны произошло лишь резкое возрастание потенциальных возможностей стран антигитлеровской коалиции в борьбе против держав оси, поскольку развертывание мощного военно-политического потенциала Советского Союза еще не завершилось, а мобилизация огромных экономических и военных ресурсов США, по существу, только начиналась. Тем не менее с этого времени неуклонно нарастал необратимый процесс количественного и качественного укрепления сил антифашистской коалиции.

Расширение масштабов второй мировой войны привело к резкому увеличению численности вооруженных сил воюющих стран. Если в 1939 году под ружьем находилось 14-15 млн. человек, то к весне 1942 года уже более 35 млн. Особенно значительно возросла численность армий и флотов крупнейших держав. Соответственно увеличился состав действующих армий. Если в 1939-1940 годах на фронтах действовало от 100 до 200 дивизий, то зимой 1941/42 годов – более 800 дивизий. На советско-германском фронте протяженностью более 4 тыс. км с обеих сторон вели противоборство свыше 500 дивизий, насчитывавших около 8 мил. человек.


Глава III
ДВА ПОДХОДА К ВЕДЕНИЮ ВОЙНЫ ПРОТИВ ФАШИСТСКОГО БЛОКА


Не форсирование победы, а затяжка войны

1942 год открывал хорошие перспективы для совместных военных операций государств антигитлеровской коалиции. Поражение гитлеровцев под Москвой и успехи Красной Армии, достигнутые в зимнем наступлении 1942 года, привели к освобождению значительной территории, оккупированной немцами. Гитлеровские войска в результате наступательных ударов советских вооруженных сил понесли тяжелые потери. Но германское командование имело возможность пополнить свои силы на восточном фронте посредством переброски войск из Западной Европы. С декабря 1941 года по апрель 1942 года гитлеровское командование перебросило на советско-германский фронт 39 дивизий и 6 отдельных бригад, в том числе 16 дивизий из Франции[134].

Если бы Германия была лишена возможности свободно маневрировать своими стратегическими резервами, то перелом на фронте, которого добилась Красная Армия в битве под Москвой, мог бы быть закреплен и развит уже весной-летом 1942 года.

Новая военная обстановка, созданная победами советских войск под Москвой, с одной стороны, и консолидация политического союза между СССР, США и Англией – с другой, требовали безотлагательных решений по вопросам коалиционной стратегии. Этим вопросам были посвящены многие важные дипломатические переговоры в первой половине 1942 года. Они проходили лейтмотивом и через всю переписку между правительствами Советского Союза, США и Англии. Так, главным вопросом повестки дня конференции Рузвельта и Черчилля в Вашингтоне (22 декабря 1941 г. – 14 января 1942 г.) был вопрос «Основы совместной стратегии». Черчилль со своими советниками представил три документа по данному вопросу. Первый документ содержал анализ положения на европейском театре войны и выдвигал задачи вооруженных сил Англии и США на этом театре на 1942 год. Второй касался мероприятий, которые необходимо было провести на Тихом океане, и, наконец, третий – рассматривал перспективы военных операций на 1943 год.

В первом документе признавалось огромное значение, которое оказало на ход войны успешное контрнаступление советских войск. «В настоящий момент, – говорилось в нем, – фактором первостепенной важности в ходе войны является провал планов Гитлера и его потери в России. Мы еще не можем сказать, насколько велика катастрофа для германской армии и нацистского режима»[135]. Исходя из двух предпосылок – провал гитлеровских планов на советско-германском фронте и предполагаемая победа англичан в Ливии, авторы документа предлагали сосредоточить основное усилие англо-американских вооруженных сил на Северной Африке. Предложенную англичанами североафриканскую операцию, названную вначале «Гимнаст», «Супергимнаст», а затем «Факел», планировалось осуществить в начале марта 1942 года. Однако ввиду провала английского наступления в Ливии операция была отменена.

Второй документ предусматривал проведение ряда совместных мероприятий с целью восстановления англо-американского господства на Тихом океане, причем в качестве срока достижения этой цели указывался май 1942 года. В этом документе особо подчеркивалась необходимость увеличения количества имевшихся у Англии, США и других союзных государств авианосцев и предусматривались другие меры по укреплению стратегических позиций союзников на тихоокеанском театре войны[136].

В случае если намечаемые англичанами на 1942 год операции удалось бы успешно осуществить, они предлагали в своем третьем документе подготовиться к высадке на Европейский континент летом 1943 года. «…Мы должны готовиться к освобождению захваченных немцами стран Западной и Южной Европы, говорилось в этом документе, – путем высадки в удобных для этого пунктах – последовательно или одновременно – английских и американских войск, способных помочь порабощенным народам организовать восстание»[137]. Никаких дальнейших деталей «массового вторжения на Европейский континент» союзников в 1943 году английский документ не содержал.

Опасения англичан относительно возможного изменения позиции США в связи с началом войны на Тихом океане на конференции быстро рассеялись. На одном из ее первых заседаний генерал Маршалл заявил, что решающим театром военных действий по-прежнему следует считать районы Атлантики и Европы. «…Независимо от вступления Японии в войну, – говорилось в американском документе, представленном на конференции, – мы продолжаем считать Германию все еще главным противником, и ее разгром явится ключом к победе. За победой над Германией должно последовать падение Италии и поражение Японии»[138]. Что касается английских предложений о проведении крупной операции в Северной Африке и отсрочки высадки войск в Европе, то американцы согласились с этим планом. Рузвельт сразу же одобрил предложение англичан относительно североафриканской операции. Несколько позднее, 13 февраля 1942 г. в беседе с послом СССР в США М.М. Литвиновым Рузвельт согласился с тем, что прежде, чем разгромить Японию, необходимо разбить Германию, но в качестве второго фронта назвал североафриканский[139].

Несмотря на то что наступательные операции советских войск отчетливо показали всему миру возможность относительно быстрой победы над фашистской Германией при условии выполнения всеми государствами антигитлеровской коалиции своих союзнических обязательств и максимального напряжения сил, вашингтонская конференция наметила, по существу, курс на оборонительные операции. В стратегической линии, принятой Рузвельтом и Черчиллем на 1942 год, Англия и США ограничивали свои задачи главным образом бомбардировками и морской блокадой. Были разработаны также планы десантных операций в Северной Африке, намеченные на весну 1942 года. Этим самым в Вашингтоне было положено начало так называемой «стратегии малых дел», характеризовавшейся постоянными задержками в деле открытия второго фронта.

Не посвященные в политическую подоплеку предложенной Черчиллем стратегии многие профессиональные военные – участники конференции высказывали отрицательное отношение к принятому плану действий. Среди них были американские генералы Эйзенхауэр, Стилуэлл и Арнольд, которым не нравились так называемые «отвлекающие маневры», и в частности запланированная высадка в Северной Африке. Они не видели смысла в высадке в Северной Африке не только потому, что это могло бы привести к нежелательным для союзников военным осложнениям (например, к вступлению Испании в войну на стороне фашистских держав), но и потому, что считали эту операцию совершенно нецелесообразной с военной точки зрения. Генерал Арнольд заявил Рузвельту и Черчиллю, что единственный способ выиграть войну – ударить по наиболее уязвимому для Германии месту, там, где сосредоточена ее мощь, «организовав высадку через Ла-Манш из Англии, используя кратчайшую и самую прямую дорогу на Берлин»[140]. Генерал Эйзенхауэр, комментируя обсуждение вопросов стратегии на вашингтонской конференции, писал 22 января 1942 г.: «Нам необходимо высадиться и воевать в Европе, нам нужно прекратить разбрасывание своих ресурсов по всему свету и, что еще хуже, терять время»[141]. Военные деятели хорошо понимали несостоятельность, с военной точки зрения, стратегической концепции ведения войны в Европе, принятой правительствами Англии и США. Тем не менее по соображениям чисто политического характера эта концепция была принята.

На конференции было принято также важное решение о создании объединенного англо-американского комитета начальников штабов с местопребыванием в Вашингтоне. Задачей объединенного комитета было «вырабатывать и осуществлять под руководством глав соответствующих государств политику и планы, касающиеся стратегии ведения войны, распределения вооружения, определения потребностей вооруженных сил и транспортных потребностей»[142]. Членами объединенного комитета являлись президент США, премьер-министр Великобритании и высшие офицеры трех видов войск США и Англии. Президента США в объединенном комитете постоянно представлял адмирал Леги, английского премьер-министра – фельдмаршал Дилл. В ходе войны было проведено восемь конференций объединенного комитета с участием Рузвельта и Черчилля. В промежутках между конференциями объединенный комитет продолжал свою повседневную работу в Вашингтоне.

Большой спор разгорелся на конференции по вопросу о создании объединенного комитета по распределению боеприпасов и вооружения. Это предложение исходило со стороны английских представителей, которые хотели, чтобы Англия играла самую активную роль в распределении материальных ресурсов Объединенных Наций на нужды войны. Предложение Англии не нашло поддержки со стороны представителей США, которые хорошо понимали, что англичане, обладавшие значительно меньшими, чем США, материальными ресурсами, добивались паритетных с американцами прав. Споры по этому вопросу были завершены компромиссным соглашением, в соответствии с которым комитет делился на две совершенно равнозначные части Первая, возглавляемая Гопкинсом, должна была находиться в Вашингтоне; вторая, во главе с Бивербруком, – в Лондоне. Гопкинс и Бивербрук должны были отчитываться непосредственно перед президентом и премьер-министром. Ведущую роль в этом комитете занял все же Гопкинс, который согласовывал деятельность комитета с объединенным комитетом начальников штабов в Вашингтоне.

Компромисс, однако, не устранил весьма острых англо-американских разногласий по вопросам распределения материальных ресурсов. Являясь главным поставщиком вооружения и других важнейших видов военных материалов, США не хотели уступать в этом деле своего ведущего положения. Англия со своей стороны всячески добивалась, хотя в большей части и безрезультатно, права распределять материалы среди целого ряда государств, находящихся, по ее мнению, в сфере британских интересов.

Рузвельт и Черчилль обменялись мнениями и по другим вопросам, в том числе по французской и германской проблемам. Черчилль поставил на обсуждение вопрос о расчленении Германии. С учетом этих соображений в государственном департаменте вскоре были составлены планы разделения Германии после войны на три, пять или семь отдельных государств и проанализированы возникающие в этой связи политические, экономические и демографические проблемы.

Вашингтонские решения, несомненно, укрепили сотрудничество между Англией и Соединенными Штатами Америки, но они вряд ли способствовали сплочению антигитлеровской коалиции в целом. Нельзя не отметить, что, принимая важные решения, касающиеся хода всей второй мировой войны, правительства Англии и США не согласовывали их с Советским Союзом, несшим основную тяжесть войны против гитлеровской Германии и ее европейских союзников. Создавая объединенный комитет начальников штабов, Рузвельт и Черчилль также не предусмотрели участия в нем, хотя бы в качестве наблюдателя, советского представителя.

Что касается Советского правительства, то оно, как известно, предлагало, чтобы английские и американские войска приняли участие в боях на советско-германском фронте, и выражало согласие на проведение совместной с англичанами десантной операции в Европе. Это говорило о том, что СССР был готов к широкому военному сотрудничеству и являлся сторонником осуществления коалиционной стратегии. Создание англо-американского объединенного комитета начальников штабов не способствовало установлению военного контакта с Советским Союзом, а наоборот, англо-американская стратегия противопоставлялась советской[5].

Решения, принятые на конференции в Вашингтоне по стратегическим вопросам, не внесли изменений в ход военных операций на различных театрах военных действий. Положение союзников в районе Тихого океана продолжало быстро ухудшаться. Японцы по-прежнему наступали по всем направлениям. Во второй половине января они пересекли бирмано-таиландскую границу и, не встречая организованного сопротивления, двинулись к столице Бирмы. Менее чем за пять месяцев боев вся территория Бирмы была занята японскими войсками, которые подошли к границам Индии. К концу января японцам удалось оккупировать Малаккский полуостров и приступить к захвату крупнейшей английской военно-морской базы – Сингапур.

14 февраля Сингапур был блокирован, а на следующий день его гарнизон численностью до 70 тыс. человек капитулировал. В руки японцев попали не только военно-морская база и порт, но и Сингапурский пролив – один из важнейших мировых морских путей.

Одновременно с боями в Малайе Японии удалось захватить в феврале 1942 года индонезийские острова Борнео, Целебес, Бали, Тимор и Суматру. В развернувшихся в конце февраля морских сражениях были полностью уничтожены американский и голландский флоты в Азии.

Используя успех, японские вооруженные силы высадились на острове Ява и в начале марта в основном завершили его оккупацию. Таким образом, важнейшие острова Индонезии с их богатейшими запасами стратегического сырья перешли в руки японских империалистов. Успешно развивалось наступление японцев и в юго-западной части Тихого океана.

В январе 1942 года захлебнулось наступление английских войск и в Северной Африке, на которое большие надежды возлагал Черчилль. К 10 января 1942 г. итало-немецким войскам удалось организованно отойти в Северной Африке на рубеж южнее Эль-Агейла, а 21 января эти войска перешли в контрнаступление. В начале февраля они заняли Бенгази и достигли рубежа Эль-Газаля.

Дальнейшее ухудшение военно-стратегического положения Англии и США побудило американское правительство внести весной 1942 года поправки в совместные решения по стратегическим вопросам, принятые на конференции в Вашингтоне. Они были изложены в послании Рузвельта английскому премьер-министру. Главная идея этих предложений заключалась в необходимости организации массированных ударов против гитлеровской Германии. Наилучшим местом для нанесения такого удара американцы считали Западную Европу. В упомянутом послании президент отмечал, что он «все больше интересуется планами создания на европейском континенте нового фронта этим летом»[143].

Конкретный план вторжения в северо-западную Францию был разработан оперативным отделом штаба американской армии, возглавляемым Эйзенхауэром. Он предусматривал форсирование Ла-Манша в его самом узком месте и высадку войск на французском побережье между Кале и Гавром. Срок осуществления этого плана (операция «Болеро») – не позднее 1 апреля 1943 г. Наряду с подготовкой этого плана предусматривалась возможность нанесения удара в Европе меньших масштабов уже в 1942 году (операция «Следжхэммер») в любом из двух случаев: «Спасать русских, если они ослабнут, или извлечь выгоду из любого непредвиденного шанса на победу, который может создаться в результате событий в самой Германии».

Выдвигая свои новые предложения, американцы исходили из военной целесообразности осуществления военных операций прежде всего против гитлеровской Германии. В их основе лежало, несомненно, также стремление США добиться господствующего положения в Европе в послевоенный период. В Вашингтоне учитывали, очевидно, и позицию Советского правительства, которое неоднократно высказывалось в пользу того, чтобы Германия и ее союзники на Европейском континенте были зажаты в тиски двух фронтов – восточного и западного. Наконец, мнение общественности Соединенных Штатов, все более решительно выступающей за оказание эффективной помощи Советскому Союзу, также оказывало влияние на позицию американского правительства по вопросам военной стратегии.

Ваш народ и мой, – писал Рузвельт Черчиллю в апреле 1942 года, – требуют создания фронта для того, чтобы ослабить давление на русских, и эти народы достаточно осведомлены, чтобы видеть, что русские сегодня убивают больше немцев и разрушают больше оборудования, чем мы с Вами, вместе взятые»[144]. Эту же мысль Рузвельт высказал и в своем письме Макартуру 6 мая 1942 г., признав, что вклад Советского Союза в войну превосходит усилия остальных 25 Объединенных Наций, вместе взятых. «Поэтому казалось вполне логичным, – отмечал Рузвельт, – поддержать огромные усилия русских в 1942 году, пытаясь передать им все снаряжение, которое мы только можем выделить, а также разработать планы, направленные на отвлечение немецких сухопутных и воздушных сил от русского фронта»[145]. Все эти обстоятельства в совокупности привели к тому, что Рузвельт решил направить своих специальных представителей Гарри Гопкинса и генерала Маршалла в Лондон для переговоров с английским правительством по поводу американского плана, окончательно утвержденного 1 апреля 1942 г.

Гопкинс и Маршалл прибыли в Лондон 8 апреля и имели здесь многочисленные встречи с английскими руководителями. В ходе этих встреч у представителей правительства США создалось впечатление, что их английские партнеры полностью разделяют план американского штаба по осуществлению высадки вооруженных сил союзников в Европе в 1943 году, а в случае необходимости – в 1942 году. Через несколько дней после совещания с Гопкинсом и Маршаллом Черчилль писал Рузвельту: «Кампания 1943 года – ясное дело, и мы немедленно начнем составление совместных планов и подготовку. Однако, возможно, мы будем вынуждены действовать в этом году»[146].

Никто из присутствовавших на совещании не возражал против заявления Маршалла о том, что еще до осени 1942 года, возможно, придется начать чрезвычайную операцию, известную под названием «Следжхэммер». Внешне сочувственная позиция английского правительства послужила поводом к тому, что Гопкинс и Маршалл отправили ликующую телеграмму в Вашингтон.

Удовлетворенные результатами переговоров, Гопкинс и Маршалл вернулись в США. На самом же деле согласие английского правительства носило насквозь фальшивый характер. Английский генеральный штаб никогда серьезно не допускал и мысли об открытии второго фронта в 1942 году[147]. Это подтвердил несколько месяцев спустя и сам Черчилль, который заявил Рузвельту, что он не знает «ни одного более или менее ответственного представителя своего штаба, который допускал бы возможность высадки на Северо-Западе в 1942 году»[148]. Черчилль в своих мемуарах, по существу, признается в том, что он занимал двуличную позицию на лондонских переговорах весной 1942 года. «…Мне приходилось использовать влияние и дипломатию, – пишет он, – чтобы добиться согласованных и гармоничных действий с нашим дорогим союзником, без помощи которого миру угрожала только гибель»[149].

В стратегических планах Англии и США наметились некоторые расхождения. Эти расхождения определялись стремлением США и Аиглии к установлению своего собственного господства в послевоенный период. Вместе с тем следует отметить, что невзирая на указанные расхождения правительствам Англии и США удалось согласовать в начале 1942 года общую стратегическую линию, направленную не на форсирование войны, а наоборот, на ее затяжку. Главным противником открытия второго фронта в Европе в 1942 году выступало английское правительство. По существу, такой же позиции придерживались и Соединенные Штаты Америки, обусловливавшие высадку во Франции в 1942 году такими обстоятельствами, которых в действительности не существовало. Советский Союз продолжал в 1942 году стойкое сопротивление гитлеровцам, и «спасать» его не приходилось; в самой же Германии не произошло в 1942 году ничего такого, что могло бы создать «шанс» на легкую победу.


Переговоры в Лондоне и англо-советский договор

Правительства США и Англии еще в начале марта 1942 года хорошо знали об огромных масштабах предстоящих боев на советско-германском фронте. При этом они признавали, что на восточном фронте решается исход войны. В беседе с советским послом Черчилль подтвердил, что, согласно информации, которой он располагает, Гитлер готовит весной сильный удар против Советского Союза. На восток, сказал он, идут бесконечные поезда с войсками. Есть много и других симптомов. «Вам придется, – признал он, – выдержать страшную атаку. Мы должны вам помочь, чем только можем»[150].

Однако именно этого и не было сделано, хотя союзники СССР имели реальные возможности начать вторжение в Западную Европу весной 1942 года. Посольство СССР в США сообщало в Москву, что в то время американцы располагали полуторамиллионной армией, а в Англии бездействовала двухмиллионная армия. В этом документе подчеркивалось: «Если… имеются средства для переброски американских войск на Ближний Восток, на Север Ирландии и в Мурманск, как Рузвельт предлагал, то почему бы не использовать эти средства для более серьезной цели? Если Америка еще не готова принять участие в военных операциях, то американские войска могли бы быть отправлены для защиты Великобритании, с тем чтобы английские войска переправились через Канал на континент»[151].

В результате бездействия союзников гитлеровской армии удалось не только избежать катастрофы, но и перейти весной 1942 года в новое наступление, дойти на юге до берегов Волги. К лету 1942 года на советско-германском фронте было сосредоточено 237, а к осени – 266 вражеских дивизий.

В этот период вопрос о втором фронте встал с новой силой. Его значение хорошо понимали и в Англии, и в США. Характерной для настроений английской общественности являлась реакция в Англии на речь советского посла Майского в Лондоне при вручении советских орденов английским летчикам. В этой речи советский посол говорил о необходимости укрепления наступательного духа союзников. «Союзникам не помогут, – отмечал он, – никакие, даже самые грандиозные цифры их потенциальных человеческих, индустриальных и естественных ресурсов, если они не будут мобилизованы с быстротой, соответствующей требованиям современной войны, и если союзники не научатся в решающий момент на решающем участке концентрировать силы, превосходящие силы противника». Призывая к быстрейшей организации крупных военных операций на Западе, советский посол заявил в заключение своей речи: «Важно лишь то, чтобы вся работа штабов была проникнута одной мыслью, одним лозунгом – 1942 год, а не 1943»[152].

Речь Майского была помещена под крупным заголовком во всех ведущих английских газетах. «1942 год, а не 1943!» – стал популярнейшим лозунгом среди англичан.

Центральное место в англо-советских переговорах весной 1942 года также заняло обсуждение возможностей открытия второго фронта в Европе в 1942 году. 20 мая в Лондон прибыла советская делегация во главе с В.М. Молотовым. На переговорах с Черчиллем народный комиссар поставил вопрос, «могут ли союзники Советского Союза, и в первую очередь Великобритания, оттянуть с нашего фронта летом и осенью 1942 года хотя бы 40 германских дивизий и связать их боями в Западной Европе. Если это будет сделано, – сказал нарком, – тогда вопрос разгрома Гитлера был бы решен в 1942 году»[153].

Перечислив ряд условий и оговорок, Черчилль заявил, что английское правительство рассчитывает произвести эту операцию в 1943 году, когда для этой цели как Англия, так и США будут располагать от одного до полутора миллионов американских и английских войск, и далее сказал, что «различий во взглядах обоих правительств на этот вопрос не имеется»[154]. Он всячески преувеличивал «технические» трудности, которые якобы стояли на пути организации крупного десанта на Европейский материк, и никаких гарантий в этом отношении не давал. Он предложил обсудить вопрос об открытии второго фронта после возвращения советской делегации из Вашингтона. В то же время Черчилль цинично заявил, что благополучие Великобритании «зависит от сопротивления Советской Армии»[155].

Важное место в англо-советских переговорах занял вопрос о союзном договоре между СССР и Великобританией. Решающая роль Советского Союза в войне, необходимость укрепления союзнических отношений, позиция английской общественности – все это привело к тому, что Черчилль весной 1942 года проявил некоторую, по крайней мере внешнюю, склонность к положительному решению вопроса о признании западных границ Советского Союза. Он направил послание Рузвельту, в котором писал: «Возрастающая серьезность войны заставила меня прийти к выводу, что принципы Атлантической хартии не следует истолковывать таким образом, будто они лишают Россию границ, которые она занимала, когда на нее напала Германия. Это было основой, на которой Россия присоединилась к хартии, и я полагаю, что русские, заняв эти районы в начале войны, провели суровый процесс ликвидации враждебных элементов в прибалтийских государствах и т. п. Поэтому, надеюсь, вы сможете предоставить нам свободу рук для подписания договора, которого Сталин желает как можно скорее»[156]. Черчилль сообщил также Сталину о своем послании Рузвельту с просьбой «одобрить подписание между нами соглашения относительно границ России по окончании войны»[157].

Однако в представленном англичанам в ходе переговоров проекте договора не содержалось положений о признании западных границ СССР. Так, ссылаясь на свои обязательства по англо-польскому договору, английские представители отказывались признать воссоединение Западной Украины и Западной Белоруссии с УССР и БССР[158]. Такая позиция английского правительства, поддержанная правительством США, могла лишь усложнить всю проблему западных границ СССР в целом, и поэтому английский проект не был принят советской делегацией.

Ставя перед собой главной задачей укрепление советско-англо-американского союза и стремясь к быстрейшему решению неотложных задач совместной войны против фашизма, Советское правительство сочло возможным принять новый английский проект, по которому вопросы территориального порядка вообще не включались в договор. Это, разумеется, нисколько не означало изменения позиции СССР по вопросу о его западных границах. Как во время лондонских переговоров, так и после них Советское правительство неоднократно заявляло о незыблемости советских государственных границ, нарушенных вероломным нападением гитлеровской Германии.

В результате англо-советских переговоров вместо предполагавшихся ранее двух договоров (о союзе и взаимопомощи в войне и отдельно – о послевоенном сотрудничестве) было решено подписать один договор, объединив в нем как обязательства, относящиеся к войне, так и обязательства, относящиеся к послевоенному времени.

Подписанный 26 мая 1942 г. договор между СССР и Англией о союзе в войне против гитлеровской Германии и ее сообщников в Европе и о сотрудничестве и взаимной помощи после войны[159] состоял из двух частей. Первая часть касалась взаимоотношений СССР и Великобритании в период войны. В соответствии с ней стороны взаимно обязались оказать друг другу военную и другую помощь и поддержку всякого рода в войне против Германии и всех тех государств, которые связаны с ней в актах агрессии в Европе, а также не вступать ни в какие переговоры с гитлеровским правительством или любым другим правительством, состоявшим в блоке с фашистской Германией, если на это не будет согласия договаривающихся сторон.

Вторая часть договора определяла взаимоотношения между СССР и Англией в послевоенный период. Стороны договорились сотрудничать между собой в послевоенный период для сохранения мира и сопротивления агрессии. Договор был заключен на двадцать лет. Он явился важной политической вехой в развитии англо-советских отношений. Договор был встречен с широким одобрением как в Советском Союзе, так и в. Англии[6].

Было немало и других вопросов в англо-советских отношениях, которые были рассмотрены в ходе переговоров в Лондоне.

Хотя английские поставки в Советский Союз стали постепенно возрастать, Англия сплошь и рядом не выполняла своих обязательств по протоколу московской конференции, и Красная Армия битву под Москвой осенью и зимой 1941 года вела без какой-либо существенной поддержки со стороны союзников. Как свидетельствует справка НКВТ СССР о выполнении Англией обязательств по московскому протоколу за октябрь, ноябрь и декабрь 1941 года, «из 800 самолетов, которые Англия должна была поставить за эти месяцы в Советский Союз, фактически было доставлено 669, танков – 487 вместо 1000, а танкеток – 330 вместо 600». На это было обращено внимание английского правительства.

В целом победы Красной Армии зимой 1941 года явились благоприятной предпосылкой для дальнейшего развития советско-английских отношений. В начале 1942 года был подписан договор о союзе между СССР, Великобританией и Ираном, расширялись политические и экономические связи Советского Союза с некоторыми английскими доминионами, развивалось сотрудничество в области взаимной информации. Непрерывно расширялась деятельность различных обществ англо-советской дружбы. Огромной популярностью пользовались недели дружбы между СССР и Великобританией, проводившиеся во многих английских городах по инициативе друзей Советского Союза.


Советско-американские переговоры и договоренность об открытии второго фронта в 1942 году

После завершения лондонских переговоров советская делегация направилась в Вашингтон для переговоров с правительством США по вопросам советско-американских отношений. Эти отношения развивались в первой половине 1942 года в целом удовлетворительно. Между Москвой и Вашингтоном установился регулярный обмен мнениями по вопросам мировой политики, завязались связи между различными советскими и американскими организациями, расширялась взаимная информация.

Важное место в отношениях между СССР и США занимали поставки. Американские поставки Советскому Союзу имели большое значение для общего дела Объединенных Наций и представляли собой некоторую помощь советским вооруженным силам в их единоборстве с фашистскими полчищами. Но в осуществлении программы американских поставок обнаруживались и весьма серьезные недостатки. Советские представители в США встречались с большими трудностями при размещении заказов – многие подрядчики отказывались от заключения сделок по ним. Немалые трудности возникали и в транспортировке в Советский Союз закупленных в США военных материалов. Все это приводило к тому, что программа американских поставок, согласованная между правительствами СССР и США, выполнялась лишь частично. Так, США обязались поставить с октября 1941 г. по 30 июня 1942 г. 900 бомбардировщиков, 900 истребителей, 1125 средних и столько же легких танков, 85 тыс. грузовых машин и т. д. Фактически Советский Союз получил от США за это время только 267 бомбардировщиков (29,7%), 278 истребителей (30,9%), 363 средних танка (32,3%), 420 легких танков (37,3%), 16 502 грузовика (19,4%) и т. д.[160] Легко понять, как сильно затрудняла советскому командованию планирование военных операций невозможность положиться на обещания союзников. К тому же поставляемое союзниками вооружение зачастую было устаревших образцов или с дефектами.

Правительство США вынуждено было признать ненормальным нарушение программы поставок и обещало предпринять необходимые меры для своевременной доставки грузов из США в Советский Союз. 17 марта президент Рузвельт потребовал от руководителя управления по ленд-лизу Стеттиниуса список материалов, подлежащих отправке в СССР, с точным указанием сроков отправки и транспортных возможностей. Одновременно он направил председателю управления по снабжению сырьем и распределению Д. Нельсону указание, в котором писал: «Я желаю, чтобы все материалы, предусмотренные протоколом, были готовы к отгрузке в самые кратчайшие сроки, независимо от того, какое это окажет влияние на какую-либо часть нашей военной программы». Адмирала Лэнда Рузвельт инструктировал: «Выполнение русского протокола должно иметь приоритет в транспортировке. Я хочу, чтобы вы обеспечили для этого дополнительные суда, затребовав их с карибской и южноамериканской линий, невзирая на любые другие соображения»[161]. Во время первой беседы нового посла США в СССР адмирала Стэндли в Кремле 23 апреля 1942 г. он передал Сталину «сожаление» президента в связи с затяжкой американских поставок Советскому Союзу и сообщил ему о том, что президент «издал инструкции, чтобы осуществлению поставок России отдавался наивысший приоритет»[162].

Результаты мер, предпринятых Рузвельтом, не заставили себя долго ждать. Тоннаж грузов, отправленных в СССР из Соединенных Штатов, возрос с 91 тыс. т в феврале до 214 тыс. т в марте. 43 корабля с грузами лая СССР отчалили из портов США в марте. Это было столько, сколько в январе и феврале, вместе взятых. В апреле 1942 года мартовский тоннаж был более чем удвоен. Из 78 кораблей, отправленных в этом месяце, 62 следовали северным маршрутом. Правда, не все грузы, отправлявшиеся из США, достигали Советского Союза. По утверждению Стеттиниуса, в период март – май 1942 года 1/4 всех судов, следовавших северным маршрутом, была потоплена немцами[163].

При всем значении американских поставок они, разумеется, никак не могли оказать решающего влияния на ход второй мировой войны. Только совместные, объединенные военные усилия государств антигитлеровской коалиции были способны изменить ее ход. Со всех концов Соединен ных Штатов Белый дом получал тысячи резолюций, писем, петиций, в которых американцы требовали открытия второго фронта с целью скорейшей победы в войне.

В противоположность Черчиллю, являвшемуся решительным противником высадки союзных войск в Европе, Рузвельт высказывался за открытие второго фронта. Так, например, в начале марта 1942 года он заявил советскому послу в США, что «нажимает на англичан», добиваясь создания второго фронта, и готов для этого послать американские войска в Англию. В начале апреля 1942 года Рузвельт направил главе Советского правительства послание, в котором указывал, что имеет «весьма важное военное предложение, связанное с использованием наших вооруженных сил таким образом, чтобы облегчить критическое положение на Вашем западном фронте»[164]. Подчеркивая, что он придает этому большое значение, Рузвельт просил направить в Вашингтон для переговоров соответствующих советских представителей. Этими заявлениями, которые делались Рузвельтом, видимо, под влиянием все нараставших требований американской общественности об активизации военных усилий США и Англии, президент стремился показать себя сторонником скорейшего открытия второго фронта.

В связи с апрельским посланием американского президента Советское правительство поручило своему послу в Вашингтоне уточнить, какие конкретные вопросы президент хотел бы обсудить при встрече с советскими представителями. В ответ на это Рузвельт сообщил, что он со своими советниками пришел к выводу о необходимости открытия второго фронта против Германии путем высадки во Франции, но что план этот еще не одобрен Англией и что он хотел бы, чтобы Советское правительство помогло ему «укрепить этот план»[165].

20 апреля 1942 г. в ответном послании президенту правительство СССР заявило, что согласно направить в Вашингтон советских представителей «для обмена мнений по вопросу об организации второго фронта в Европе в ближайшее время». В послании указывалось, что эти представители побывают также в Лондоне для обмена мнениями с английским правительством[166].

Во время беседы, которая состоялась при вручении этого послания, Рузвельт информировал советского посла о миссии Маршалла и Гопкинса в Англию. Он сказал, что англичане за второй фронт только «в принципе», но практически стремятся отложить его открытие на 1943 год, тогда как он настаивает на том, чтобы создать второй фронт теперь же. Рузвельт сказал также, что ему представляется желательным, чтобы советские представители на обратном пути из Вашингтона остановились в Лондоне, с тем чтобы, выступая как от своего, так и от его имени, оказать двойное давление на правительство Англии[167].

Молотов и сопровождающие его лица прибыли в Вашингтон 29 мая. С американской стороны в переговорах участвовали Рузвельт, Хэлл, Гопкинс, Маршалл и др. Хотя правительство США аргументировало поездку советской делегации в Соединенные Штаты необходимостью обсудить важные военные проблемы, на деле оказалось другое. Вопросы, выдвинутые правительством США на переговорах, носили весьма второстепенный характер. Вот, например, перечень вопросов, которые государственный департамент предложил обсудить с советскими представителями:

«А. Создание авиатрассы Соединенные Штаты – Советский Союз через Аляску и Сибирь для переброски самолетов.

Б. Открытие линии, обслуживаемой гражданской авиацией, между Соединенными Штатами и Владивостоком или каким-нибудь другим железнодорожным узлом в Сибири через Аляску.

В. Открытие гражданской авиационной линии между Соединенными Штатами и Советским Союзом через Африку и Средний Восток.

Г. Открытие пути для доставки снаряжения через Советский Союз и Китай.

Д. Финляндия.

Е. Экономические вопросы.

Ж. Иран.

3. Турция.

И. Женевская конвенция 1929 года об обращении с военнопленными»[168].

Гопкинс справедливо комментировал эту программу переговоров следующим образом: «…Ни один из этих вопросов (программы госдепартамента. – В.И.) не имел ни малейшего отношения к войне на русском фронте, хотя первые четыре имели важное значение для нас, но очень малое для русских, если бы мы не поднимали их всерьез»[169].

Придерживаясь программы госдепартамента, представители США потратили много времени для изложения своих взглядов по упомянутым вопросам. Они, в частности, предлагали свои «добрые услуги» в разрешении «трудностей» в советско-иранских и советско-турецких отношениях, рекомендовали произвести обмен списками военнопленных между СССР и Германией и т. д.

Тем не менее центральным вопросом переговоров в Вашингтоне, так же как и в Лондоне, являлся вопрос о втором фронте. Упорно отказываясь принять на себя какие-либо конкретные обязательства об открытии второго фронта, Черчилль стремился удержать и Рузвельта от подписания соответствующего конкретного обязательства в этом вопросе. В телеграмме от 28 мая 1942 г. он предупреждал Рузвельта о том, чтобы последний в переговорах с советскими представителями не слишком оптимистически смотрел на возможность осуществления крупной военной операции в Европе, подчеркивая, что «мы никогда не должны забывать о «Гимнасте» (т. е. о высадке в Северной Африке). Все другие приготовления будут полезны в случае необходимости для достижения этой цели»[170].

Во время переговоров в Вашингтоне Рузвельт утверждал, что хорошо понимает серьезность положения на советско-германском фронте и что он «убеждает американских военных пойти на риск и произвести высадку 6-10 дивизий во Франции. Пусть не будет гарантии, что эта операция будет успешной, – говорил Рузвельт. – Надо идти на жертвы, чтобы помочь СССР в 1942 году. Возможно, что придется пережить Дюнкерк и потерять 100-120 тыс. человек»[171].

Однако, когда Молотов прямо спросил Рузвельта, как «ответить в Лондоне и Москве на вопрос, что он привез с собой из Вашингтона?», Рузвельт сказал, что «в Москве он заявил бы, что американское правительство стремится и надеется на создание второго фронта в 1942 году… Одним из способов ускорения организации второго фронта было бы сокращение поставок из США в СССР в целях высвобождения дополнительного тоннажа для переброски американских войск и вооружений в Англию. В Лондоне он, Рузвельт, сказал бы, что американское правительство ожидает приезда Маунтбэттена и Портала, с тем чтобы получить их согласие на второй фронт в этом году». Рузвельт заявил, что «он один не может решить вопрос о втором фронте. Необходимо проконсультироваться с Англией…»[172]. В американской записи беседы Молотова с Рузвельтом в Белом доме 30 мая 1942 г. говорится: «Советская делегация поставила вопрос прямо – можем ли мы предпринять такие наступательные действия, которые отвлекли бы 40 германских дивизий?» Для ответа на этот вопрос Рузвельт спросил генерала Маршалла, «достаточно ли ясно ему положение дел и можем ли мы сказать Сталину, что мы готовим второй фронт». «Да», – ответил генерал. Тогда Рузвельт попросил советских представителей «уведомить Сталина, что мы надеемся на создание второго фронта в этом году»[173].

Через два дня, 1 июня 1942 г., во время прощальной беседы накануне своего отъезда из Вашингтона советская делегация во избежание каких-либо недоразумений опять официально поставила тот же вопрос. Цитируем американскую запись: «Каков ответ президента в отношении второго фронта?».

На этот прямой вопрос президент ответил, что «мы надеемся открыть второй фронт»[174].

Советское правительство было готово ради открытия второго фронта в 1942 году пойти на предложенное Рузвельтом сокращение заявки Советского Союза на тоннаж и на то, чтобы ограничиться вывозом из Америки главным образом вооружения и оборудования для заводов[175].

В телеграмме Черчиллю, направленной после завершения советско-американских переговоров, Рузвельт писал: «…Я больше, чем когда-либо, хочу, чтобы «Болеро» (под, этим Рузвельт подразумевал высадку в Западной Европе. – В.И.) началась в августе и продолжалась до тех пор, пока позволит погода»[176].

В результате энергичных усилий советской дипломатии в коммюнике о советско-английских и советско-американских переговорах было указано, что «достигнута полная договоренность в отношении неотложных задач создания второго фронта в Европе в 1942 году»[177]. Правда, в Лондоне по возвращении советской делегации из Вашингтона ей была вручена памятная записка, в которой содержались следующие фразы: «Невозможно сказать заранее, будет ли положение таково, чтобы сделать эту операцию (высадку на Европейский континент. – В.И.) осуществимой, когда наступит время. Следовательно, мы не можем дать обещания в этом отношении; но если это окажется здравым и разумным, мы не поколеблемся претворить свои планы в жизнь»[178]. Но если учесть безоговорочное согласие Вашингтона на открытие второго фронта в 1942 году, а также то обстоятельство, что Черчилль на первом этапе советско-английских переговоров придавал позиции Вашингтона в этом вопросе решающее значение, и, наконец, согласие английского правительства на опубликование коммюнике с предложенной советской делегацией формулировкой о втором фронте, то оговорка англичан приобрела подчиненное значение. Советское правительство, да и вся мировая общественность рассматривали итоги советско-английских и советско-американских переговоров как полную договоренность в отношении того, что второй фронт будет открыт в 1942 году.

В связи с тем, что вашингтонские переговоры происходили в период истечения срока действия первого протокола о поставках, советские и американские представители рассмотрели итоги осуществления программы поставок и согласовали основные вопросы второго протокола на период с 1 июля 1942 г. по 30 июня 1943 г. Было решено, что со второй половины 1942 года военные поставки и снабжение для СССР со стороны США будут улучшены и ускорены. В новой программе поставок Соединенные Штаты определяли общую их сумму в размере 3 млрд. долл. Правда, представители США отказались удовлетворить полностью заявки Советского Союза как в отношении тоннажа, так и видов поставок. Сокращение тоннажа поставок они мотивировали трудностями транспортировки в связи с подготовкой второго фронта в Европе. Сокращение тоннажа «высвободило бы большое число судов, – говорил Рузвельт, – которые мы смогли бы использовать для отправки в Англию боеприпасов и снаряжения для второго фронта, ускорив тем самым его открытие»[179]. Важно вместе с тем отметить, что сокращение объема поставок не затрагивало таких видов вооружения, как танки, самолеты и боеприпасы. На совещании были также согласованы ежемесячные квоты некоторых важнейших поставок.

Наконец, в результате переговоров, уже после отъезда советской делегации из США, 11 июня 1942 г. Хэллом и Литвиновым было подписано соглашение «О принципах, применимых к взаимной помощи в ведении войны против агрессии», которое в своих главных чертах повторяло обычные соглашения по ленд-лизу, заключенные в годы войны Соединенными Штатами. Хотя это соглашение затрагивало в основном вопрос о взаимных поставках, его подписание явилось серьезным шагом на пути развития дружественных союзнических отношений между СССР и США. В основу этого соглашения был положен «принцип взаимной выгодности помощи, оказываемой друг другу обеими странами». Соглашение исходило не только из признания факта установившегося боевого сотрудничества Советского Союза и Соединенных Штатов Америки в войне против гитлеровской Германии, но и предусматривало согласованность действий между обеими странами в послевоенный период.

В ходе вашингтонских переговоров президент Рузвельт высказал свои соображения относительно будущего разоружения Германии и Японии, о контроле над их военной промышленностью, о будущих действиях «четырех главных держав» (СССР, США, Англии и Китая) по поддержанию безопасности и мира. Подробно изложил он свои взгляды и по вопросу о будущем колониальных и зависимых стран. Состоялся обмен мнениями по некоторым другим вопросам.


Черчилль бьет отбой. Визит в Москву

Летом 1942 года обстановка на советско-германском фронте была чрезвычайно тяжелой. Гитлеровское командование, создав превосходство в живой силе и технике на юго-западном участке советско-германского фронта, начало крупное наступление и вновь временно захватило инициативу в свои руки. Без всякого риска и опасения за свой западноевропейский тыл немецко-фашистское командование бросило все свои резервы против Советского Союза. Достаточно сказать, что за период с марта по ноябрь 1942 года на советско-германский фронт было дополнительно переброшено более 80 дивизий. Осенью 1942 года противник имел здесь 262 дивизии и 16 бригад.

Советский Союз по-прежнему был.вынужден вести войну против гитлеровской Германии и всех ее сателлитов один на один. Летом 1942 года на советско-германском фронте развернулись гигантские сражения. Казалось бы, в этот период союзники незамедлительно приступят к осуществлению высадки в Европе. Все необходимые для этого предпосылки были: английский и американский народы показали себя твердыми сторонниками активного, наступательного ведения войны; боевой дух личного состава вооруженных сил США и Англии был достаточно высок; экономика союзников уже в течение длительного времени была переведена на военные рельсы; военное командование США и Великобритании имело более чем достаточно времени для того, чтобы подготовить детальные планы военных операций и осуществить необходимые для этого мобилизационные мероприятия; наконец, была достигнута договоренность между правительствами трех держав – СССР, Англии и Соединенных Штатов Америки – об открытии второго фронта в 1942 году.

Во всех уголках земного шара каждый день ожидали открытия второго фронта, – кто с надеждой и верой, кто с тревогой и страхом. В политписьме из Вашингтона от 14 августа 1942 г. А.А. Громыко сообщал: «Вопрос о втором фронте в Европе, безусловно, волнует миллионы людей США. Обсуждение этого вопроса не сходит со страниц американской печати. Рабочие крупных городов США собираются на митинги, на которых выражают свое отношение к данному вопросу, выносят резолюции, призывающие правительство Рузвельта ускорить открытие второго фронта…»[180]. Повсеместно господствовало убеждение, что союзники самым энергичным образом готовятся к осуществлению крупной десантной операции. Но время шло, а высадка союзников на западноевропейском побережье Европы все задерживалась.

Что же происходило в это время за кулисами политической сцены США и Англии? Вскоре после отъезда советской делегации из Соединенных Штатов в Вашингтон прибыл Черчилль. Главной целью его визита в Вашингтон – как он признался впоследствии сам – было добиться согласия американского правительства на отказ от открытия второго фронта в Европе в 1942 году. Имея точные данные о Том, что у американцев отсутствуют конкретные планы форсирования Ла-Манша, английский премьер-министр задал своим собеседникам много вопросов, относящихся к практическому решению проблемы открытия второго фронта. Так, например, Черчилль спрашивал: «Имеют ли какой-либо план американские штабы? В каких пунктах они хотят нанести удар? Какие имеются десантные и транспортные суда? Кто из офицеров мог бы взять на себя командование этой операцией? Какие требуются английские войска и какая помощь?»[181]. Американские представители не готовы были вразумительно ответить на поставленные вопросы. Этого и добивался Черчилль.

Сославшись на неподготовленность английского и американского высшего военного командования к высадке десанта в Европе, Черчилль предложил вернуться к своему старому плану – к высадке в Северной Африке. Американские представители не дали своего формального согласия на английское предложение, и переговоры Черчилля с Рузвельтом зашли в тупик.

Бездеятельность высшего военного руководства Англии и США вызывала растущее недовольство среди английской и американской общественности. «Именно сейчас следует открыть второй фронт», – писали многие английские и американские газеты, отражая настроения общественности в Англии и США. Большой интерес в этой связи представляет опрос, проведенный газетой «Ньюс кроникл» летом 1942 года. На вопрос, «каково Ваше мнение, должны ли союзники попытаться высадиться в Европе в этом году или нет?», 60% ответили положительно, 28% ответили «не знаю» и всего лишь 12% – отрицательно[182].

Критика официальной позиции по вопросу о втором фронте явилась одной из главных причин политического маневра, предпринятого правительством Черчилля, организовавшим летом 1942 года ряд мелких десантных операций на западном побережье Франции (Дьепп, Сен-Назер). Большие потери в этих операциях, предпринятых ничтожными силами, были использованы в качестве «аргумента» не только в дипломатических переговорах, но и для борьбы против сторонников немедленного открытия второго фронта как в Англии, так и в США. «Это был удар, направленный против нас», – рассказывал лорд Бивербрук, являвшийся одним из сторонников скорейшего открытия второго фронта, автору книги. По его мнению, дьеппская операция была политически направлена лично против него, она должна была ослабить его престиж и влияние в английском правительстве. Из-за серьезных разногласий по вопросам ведения войны Бивербрук был вынужден уйти в отставку в 1942 году.

Для окончательного согласования плана действий на вторую половину 1942 года Рузвельт направил в середине июля в Лондон Гопкинса, Маршалла и командующего военно-морским флотом адмирала Кинга. Они имели с собой инструкцию Рузвельта, в которой излагалась точка зрения американского правительства по вопросам военной стратегии союзников в 1942 году. В этом важном документе президент трезво оценивал значение открытия второго фронта как для советско-германского фронта, так и для всего хода второй мировой войны. В одном из пунктов инструкции по этому поводу говорилось следующее: «Что касается 1942 года, то вы тщательно изучите возможности проведения операции «Следжхэммер». Такая операция определенно поддержала бы Россию в этом году. Она могла бы создать перелом в ходе войны, и в результате Россия была бы спасена в этом году. «Следжхэммер» имеет такое огромное значение, что по всем соображениям ее необходимо провести. Вы должны энергично настаивать на немедленной широкой подготовке к этой операции…»[183]. Вместе с тем в этом же документе допускалась возможность того, что высадка в Европе в 1942 году будет отложена ввиду позиции англичан.

Приехав в Лондон, американские представители встретились с английскими начальниками штабов, которые наотрез отказались рассматривать возможность открытия второго фронта в Европе в 1942 году. Новое совещание, в котором принял участие Черчилль, не принесло никаких результатов. Переговоры грозили закончиться полным провалом. 22 июля представители США сообщили президенту о создавшемся положении. Рузвельт ответил им, что «он не особенно удивлен разочаровывающим исходом лондонских переговоров», и, по существу, согласился с английским предложением по поводу операции в Северной Африке. Переговоры возобновились, и предложенный англичанами план высадки главным образом американских войск в Северной Африке (операция «Факел») был согласован.

Давая оценку позиции английского правительства в этом вопросе, посол СССР в Великобритании сообщал в НКИД СССР 16 июля 1942 г., что на основании бесед с Черчиллем, Иденом, Бивербруком и другими английскими деятелями становится ясным, что в кампании 1942 года Советскому Союзу придется рассчитывать только на свои силы. «Таким образом, – писал посол, – необходимо констатировать, что в самый критический для нас момент мы оказались по существу брошенными на произвол судьбы нашими союзниками. Это очень неприятная правда, но нет никакого смысла пытаться смягчить ее. Ее необходимо также запомнить на будущее»[184]. Одностороннее решение Англии и США являлось грубым нарушением их союзнического долга перед Советским Союзом в период, когда советский народ переживал тяжелейшие испытания.

По-иному к своим союзническим обязательствам относилось Советское правительство. В качестве примера следует привести такой факт. Летом 1942 года англичане потерпели тяжелое поражение в Северной Африке. 20 июня итало-немецкие войска овладели Тобруком и захватили при этом более 30 тыс. английских пленных. Преследуя поспешно отступающие английские войска, итало-немецкие соединения вступили на территорию Египта; 28 июня они овладели городом Мерса-Матрух и в первых же числах июля достигли рубежа к югу от Эль-Аламейна. «Это был один из самых тяжелых ударов, – вспоминал впоследствии Черчилль, – которые я перенес во время войны»[185].

В связи с критическим положением, создавшимся в Египте, Черчилль обратился к Рузвельту со следующей просьбой: он спрашивал, не согласится ли президент сообщить в Москву, что 40 американских бомбардировщиков, которые находились в то время в Ираке на пути в Советский Союз, «отчаянно» нужны англичанам. Черчилль писал: «В то время, когда бои в России в самом разгаре, это будет тяжелая просьба…»[186]. Президент обратился с телеграммой к правительству СССР, в которой упомянул о просьбе Черчилля относительно 40 американских бомбардировщиков. Глава Советского правительства ответил на эту просьбу незамедлительно: «Ввиду создавшегося для союзных войск положения в Египте, не возражаю против передачи 40 бомбардировщиков А-20 из числа находящихся в Ираке для СССР на египетский фронт»[187]. Получив сообщение о решении Советского правительства, английский премьер-министр выразил глубокую благодарность за «быстрое и великодушное» решение Советского правительства[188]. Это – небольшой эпизод, но он весьма характерен для отношения Советского Союза к своим партнерам. СССР всегда выражал готовность помочь союзникам, в особенности тогда, когда они оказывались в тяжелом положении. Не так, очевидно, понимали свой союзнический долг правительства Англии и Соединенных Штатов.

Приняв сепаратное решение по важнейшим вопросам стратегии второй мировой войны, английское и американское правительства лишь задним числом известили Советское правительство о том, что второго фронта в 1942 году не будет. В телеграмме английского премьера на имя главы Советского правительства от 18 июля 1942 г. ничего даже не говорилось о причинах принятого решения, равно как и не сообщалось об англо-американских планах ни на 1942, ни на 1943 год. Это сообщение не могло, разумеется, не вызвать резкого протеста со стороны Советского правительства. В одном из своих посланий английскому правительству оно указывало, что вопрос о втором фронте начинает принимать несерьезный характер. Исходя из создавшегося положения на советско-германском фронте, Советское правительство заявляло самым категорическим образом, что оно не может примириться с откладыванием организации второго фронта в Европе на 1943 год[189].

Желая ослабить неблагоприятное впечатление от своего послания, Черчилль решил направиться в Москву для объяснения с Советским правительством. «Мы все были озабочены реакцией Советского правительства на неприятное, хотя и неизбежное сообщение о том, что в 1942 году не будет произведено вторжение через Ла-Манш»[190], – писал Черчилль в своих мемуарах.

Английский премьер-министр прибыл в Москву в середине августа 1942 года, его сопровождали представитель президента США Гарриман и группа военных советников. О настроении, с которым Черчилль летел в СССР, свидетельствуют его собственные воспоминания: «Я размышлял о моей миссии в это угрюмое большевистское государство, которое я когда-то так настойчиво пытался задушить при его рождении и которое вплоть до появления Гитлера я считал смертельным врагом цивилизованной свободы. Что должен был я сказать им теперь? Генерал Уэйвелл, у которого были литературные способности, суммировал все это в стихотворении, которое он показал мне накануне вечером. В нем было несколько четверостиший, и последняя строка каждого из них звучала: «Не будет второго фронта в 1942 году». Это было все равно, что везти большой кусок льда на Северный полюс»[191].

Черчилль имел ряд встреч со Сталиным, во время которых были рассмотрены ход военных операций и международное положение в целом. Поставив в известность Советское правительство об англо-американском решении не открывать второго фронта в Европе в 1942 году, Черчилль от имени правительства Англии и США вновь заверил Сталина в том, что второй фронт в Европе будет, безусловно, открыт в 1943 году. Для этой цели к весне 1943 года в Англии, по его словам, будет сосредоточено 48 дивизий.

Черчилль утверждал, что к августу 1942 года в Великобритании находилось всего две с половиной американские дивизии и что союзное командование располагало транспортными возможностями лишь для высадки шести дивизий. Черчилль сообщил о намеченной в 1942 году англо-американцами высадке в Северной Африке и детально обосновывал ее мнимые преимущества перед десантной операцией в Западной Европе в 1942 году.

Советское правительство выразило свое решительное несогласие с позицией союзников по вопросу о втором фронте. «…Мы спорили почти два часа, – рассказывает Черчилль об одной из своих встреч с советской делегацией, – за это время Сталин сказал очень много неприятных вещей, особенно о том, что мы слишком боимся сражаться с немцами и что если бы мы попытались это сделать, подобно русским, то мы убедились бы, что это не так уж страшно; что мы нарушили наше обещание относительно «Следжхэммера»; что мы не выполнили обещаний в отношении поставок России и посылали лишь остатки после того, как взяли себе все, в чем мы нуждались»[192]. На второй день переговоров англичанам был вручен советский меморандум, в котором указывалось, что организация второго фронта в Европе в 1942 году имела бы своей целью отвлечение немецких сил с восточного фронта на Запад и облегчение, таким образом, положения советских войск на советско-германском фронте в 1942 году.

«Легко понять, – говорилось в упомянутом меморандуме, – что отказ Правительства Великобритании от создания второго фронта в 1942 году в Европе наносит моральный удар всей советской общественности, рассчитывающей на создание второго фронта, осложняет положение Красной Армии и наносит ущерб планам Советского Командования»[193].

Сталин доказывал Черчиллю, что 1942 год представляет наиболее благоприятные условия для создания второго фронта в Европе, так как почти все силы немецких войск, и притом лучшие силы, были отвлечены на восточный фронт, в то время как в Европе оставались незначительные, слабо подготовленные соединения. «Неизвестно, будет ли представлять 1943 год такие же благоприятные условия для создания второго фронта, как 1942 год, – отмечалось в советском меморандуме. – Мы считаем поэтому, что именно в 1942 году возможно и следует создать второй фронт в Европе»[194].

Тем не менее Черчилль в памятной записке, врученной Советскому правительству 14 августа, подтвердил отказ Англии и США открыть второй фронт в Европе в 1942 году. Союзники ограничились обещанием начать операцию «Факел» в Северной Африке и открыть там новый фронт войны. Гарриман полностью поддержал английского премьер-министра.

Давая оценку позиции Черчилля, И.В. Сталин телеграфировал послу СССР в Лондоне: «У нас у всех в Москве создается впечатление, что Черчилль держит курс на поражение СССР»[195].

Несмотря на очевидные факты, Черчилль заявил в ходе московских переговоров, что ни Великобритания, ни Соединенные Штаты не нарушили якобы никакого обещания в отношении второго фронта, сославшись при этом на оговорку, сделанную английским правительством во время англосоветских переговоров в июле 1942 года.

Английский премьер-министр всячески стремился доказать, будто англо-советские и советско-американские переговоры о втором фронте весной 1942 года носили сугубо предварительный характер и что само по себе сообщение о достигнутой договоренности уже сыграло свое положительное значение тем, что ввело в заблуждение противника.

Эту своеобразную версию Черчилль развивал и в своем выступлении в английском парламенте осенью 1942 года, ее же он приводит в своих мемуарах. Так, в парламенте британский премьер-министр говорил: «Почему же тогда, спрашивают нас, вы позволили зародиться ложным надеждам в сердцах русских? Почему же вы согласились вместе с Соединенными Штатами и Россией опубликовать коммюнике о втором фронте в Европе в 1942 году? Я должен заявить совершенно откровенно, что считал вполне оправданным обмануть противника, даже если бы одновременно пришлось ввести в заблуждение собственный народ»[196].

Можно ли считать убедительной версию английского премьера? На самом ли деле совместное англо-советско-американское коммюнике имело положительный эффект в том смысле, что вынудило командование вермахта в ожидании высадки перебросить часть войск с Востока на Запад? В действительности командование вермахта сосредоточило на советско-германском фронте летом 1942 года максимальное количество своих войск. Если к 1 января 1942 г. на советско-германском фронте было сосредоточено 70% сухопутных войск гитлеровской армии, то к 1 июля того же года немецкие войска на восточном фронте составляли уже 76,3% от общего количества сухопутных войск гитлеровской Германии[197]. Никогда ни до, ни после этот процент немецких войск на советско-германском фронте не был так велик, как летом 1942 года.

Грешит против истины Черчилль и в том, что изображает достигнутую договоренность о втором фронте как некий камуфляж, а свою оговорку – как абсолютную истину. Соглашение по вопросу о втором фронте явилось результатом длительных англо-американских, англо-советских и советско-американских переговоров в апреле-июне 1942 года, в ходе этих переговоров ни Советское, ни американское правительства вообще никаких оговорок не делали, а английское, сделав, присоединилось к согласованному коммюнике. Нельзя забывать и того, что в английской памятной записке содержалось заверение о подготовке к высадке на континент в августе или сентябре 1942 года. А этого как раз и не было сделано.

Следует обратить внимание еще на одну «деталь»: афишируя свою верность союзническому долгу и принципиальность, Черчилль «забывает» упомянуть в своих мемуарах, что пресловутая памятная записка от 10 июня 1942 г. содержала и такой пункт: «Наконец, и это является наиболее важным из всего, мы концентрируем наши максимальные усилия на организации и подготовке вторжения на континент Европы английских и американских войск в большом масштабе в 1943 году. Мы не устанавливаем никаких пределов для размеров и целей этой кампании, которая вначале будет выполнена английскими и американскими войсками в количестве свыше 1 миллиона человек при соответствующей авиационной поддержке»[198]. Следуя черчиллевской логике, видимо, и это заявление следовало рассматривать как сделанное в расчете на обман противника. В 1943 году, так же как и в 1942, второй фронт в Европе не был открыт. Так обстояло дело с вопросом о союзническом долге и о втором фронте в 1942 году.

Причины позиции английского правительства в отношении открытия второго фронта определялись старой стратегической концепцией британского империализма – вести войны чужой кровью. Исходя из этой концепции, английские правящие круги полагали, что поскольку Советский Союз продолжал вести гигантские сражения с гитлеровскими полчищами, то время работало на них. Но так как оставаться дальше в стороне от активного участия в войне было невозможно, в частности из-за позиции английской общественности, было принято решение организовать под видом второго фронта высадку в Северной Африке (не случайно Черчилль всячески уговаривал своих собеседников в Москве назвать эту операцию вторым фронтом). Осуществление этой операции планировалось провести силами американских войск на территории французских колоний в Северной Африке. Таким образом, по расчетам Лондона, Соединенные Штаты вовлеклись бы в затяжные военные операции, враг был бы ослаблен (заодно истощились бы и силы США), а тем временем британские империалисты занялись бы восстановлением и укреплением своих былых мировых позиций.

В Вашингтоне разделяли в целом политику английского правительства в отношении открытия второго фронта, и поэтому американские руководители не были до конца настойчивы в осуществлении собственных предложений относительно военных операций на 1942 год. Что касается североафриканской операции, то она оказалась хорошей приманкой для Вашингтона, политики которого с осуществлением этой операции связывали далеко идущие планы США на новое «урегулирование» колониальной проблемы в послевоенный период.

Согласившись на проведение операции «Факел», США тем самым разделили с Англией ответственность за отсрочку открытия второго фронта, за затяжку войны. Это было ярким проявлением империалистических тенденций в политике Англии и США. Явно кривит душой английский премьер-министр, когда пишет в своих мемуарах о том, что ему не пришлось якобы выступать против плана «Следжхэммер», то есть высадки в Европе в 1942 году, так как этот план отпал сам по себе из-за собственной слабости[199]. Факты говорят о другом – возможности для осуществления такой операции в 1942 году были, не было лишь готовности руководителей Англии, а также американских лидеров провести эту операцию.

Высказывая свое мнение относительно планировавшейся высадки союзников в Африке, Сталин отмечал в беседе с Черчиллем в Москве, что она не имела непосредственного отношения к Советскому Союзу. С военной точки зрения она имела второстепенное значение[200].

Особенно беспокоила Сталина политическая сторона операции. Он считал, что если бы во главе этой операции стоял де Голль, то французы оказали бы ему поддержку, но если эта операция будет «проводиться американцами и англичанами, то народ мог бы быть против этого». Сталин подчеркнул, что «очень важно показать, что операция «Факел» предпринималась в интересах Франции, а не Соединенных Штатов»[201]. Он отметил также некоторые возможные положительные последствия: в результате этой операции могли бы быть открыты коммуникации через Средиземное море, союзники могли получить базы для бомбардировки Италии, выйти в тыл армии Роммеля и закрыть оси путь на Дакар[202].

В ходе московских переговоров Сталина с Черчиллем был затронут и вопрос о поставках союзников Советскому Союзу.

Несмотря на исключительно напряженную обстановку на советско-германском фронте, английское правительство, сославшись на большие потери конвоя с военными грузами для СССР, следовавшего в конце июня из Исландии в Архангельск, решило приостановить вообще снабжение Советского Союза военными материалами северным путем. Об этом Черчилль сообщил в Москву в своем послании в середине июля 1942 года[203].

Решение английского правительства, ставившее под серьезную угрозу снабжение СССР по важнейшему северному маршруту, вызвало решительное возражение со стороны Советского правительства. В своем ответном послании английскому премьер-министру глава Советского правительства писал: «Наши военно-морские специалисты считают доводы английских морских специалистов о необходимости прекращения подвоза военных материалов в северные порты СССР несостоятельными. Они убеждены, что при доброй воле и готовности выполнить взятые на себя обязательства подвоз мог бы осуществляться регулярно с большими потерями для немцев. Приказ Английского Адмиралтейства 17-му конвою покинуть транспорты и вернуться в Англию, а транспортным судам рассыпаться и добираться в одиночку до советских портов без эскорта наши специалисты считают непонятным и необъяснимым. Я, конечно, не считаю, что регулярный подвоз в северные советские порты возможен без риска и потерь. Но в обстановке войны ни одно большое дело не может быть осуществлено без риска и потерь. Вам, конечно, известно, что Советский Союз несет несравненно более серьезные потери. Во всяком случае, я никак не мог предположить, что Правительство Великобритании откажет нам в подвозе военных материалов именно теперь, когда Советский Союз особенно нуждается в подвозе военных материалов в момент серьезного напряжения на советско-германском фронте. Понятно, что подвоз через персидские порты ни в какой мере не окупит той потери, которая будет иметь место при отказе от подвоза северным путем»[204].

Несмотря на высказанные Советским правительством веские аргументы, снабжение Советского Союза военными материалами по северному пути было приостановлено. В этой связи Сталин со всей остротой поставил этот вопрос перед Черчиллем в ходе московских переговоров. Он указал на то, что западные союзники нарушают график военных поставок. Сталин отклонил объяснения Черчилля, утверждавшего, что действия противника привели к сокращению поставок. Он заявил, что Англия и США недооценивают значение русского фронта и направляют туда лишь остатки. Как вспоминает Гарриман, Сталин.потребовал больших усилий от западных держав, отметив, что проблема заключается не в отсутствии доверия со стороны русских, а в нежелании англичан воевать так, как это делают русские[205]. Черчилль обещал приложить все усилия для возобновления в полном объеме поставок в СССР.

Несмотря на напряженную атмосферу на московских переговорах и на выявившиеся разногласия, они в целом имели положительное значение – был установлен личный контакт между руководителями СССР и Англии, между ними состоялся откровенный, прямой разговор. Гарриман вспоминает о переговорах следующее: «Сталин, как обычно, пытался оказать максимальное давление на Черчилля. И он оказывал это максимальное давление до тех пор, пока не понял, что никакие дополнительные усилия не приведут к открытию второго фронта в 1942 году. Он проявил достаточную мудрость, с тем чтобы не позволить Черчиллю вернуться в Лондон с чувством какого-то надлома».

Лично убедившись в непреклонной решимости Советского Союза разгромить гитлеровскую Германию, Черчилль был весьма удовлетворен московскими переговорами. «Премьер-министр, который впервые встретился со Сталиным, – свидетельствует Гарриман, – считал, что это была самая важная конференция за всю его долгую жизнь»[206].

В ходе переговоров Сталин неоднократно подчеркивал заинтересованность в развитии дружественных отношений между СССР и Англией. Он сказал, что всегда надеялся на подобное развитие отношений, но это оказалось невозможным во времена, когда на Даунинг-стрит был Н. Чемберлен. В качестве примера он привел неудавшиеся переговоры между Англией, Францией и СССР в 1939 году, отметив, что, по его впечатлению, западные державы хотели лишь предупредить Гитлера, а затем достичь с ним договоренности. Черчилль после этого разговора сказал Гарриману, «что он не мог не согласиться с тем, что английская и французская делегации не были достаточно весомыми»[207].

В последний вечер пребывания Черчилля в Москве Сталин пригласил его к себе в кремлевскую квартиру, где в течение нескольких часов с глазу на глаз оба лидера откровенно поделились своими мыслями по широкому кругу вопросов. Черчилль в своих мемуарах довольно подробно описывает эту встречу.

Осенью 1942 года англо-американское командование приступило к осуществлению запланированной операции «Факел». К тому времени в Северной Африке было временное затишье. Несмотря на то что итало-немецкие войска находились в этот период в непосредственной близости от Суэца и Александрии, предпринять серьезное наступление с целью захвата важных стратегических пунктов они уже не смогли. Главная причина временного затишья в Северной Африке состояла в том, что гитлеровцы вынуждены были сосредоточить все свое внимание и ресурсы на восточном фронте.

Положение фашистских войск в Африке осложнялось и тем, что основные средиземноморские коммуникации находились под эффективными ударами английской авиации. В целом стратегическая обстановка в Северной Африке осенью 1942 года складывалась не в пользу гитлеровской Германии. Это позволило английской 8-й армии начать в ночь на 23 октября 1942 г. наступление на египетском фронте. В течение десяти дней в районе Эль-Аламейна происходили ожесточенные бои с германскими и итальянскими дивизиями. Фронт противника был прорван, и фашистские войска начали отступление в западном направлении. Это были первые успехи союзников во второй мировой войне. 8 ноября 1942 г. в Алжире, Оране и Касабланке высадились американские, а затем и английские войска.

Военные руководители США и Англии сумели использовать тяжелое положение немцев под Сталинградом и отсутствие у гитлеровского командования возможности усилить свои войска в Африке и развернули там успешное наступление против сил врага.

Некоторые органы английской и американской печати попытались представить высадку в Северной Африке как второй фронт. Однако общественность США и Англии хорошо понимала, что происходившие на Африканском материке военные действия по своей эффективности никак не могут приравниваться к высадке в Западной Европе. Многие открыто высказывали свое разочарование и даже недовольство тем, что новый фронт против фашизма оказался весьма далеко от жизненных центров держав оси, и выражали совершенно справедливое беспокойство по поводу того, что военные операции в Северной Африке вряд ли окажут влияние на военные действия на советско-германском фронте.

Не переоценивая значения североафриканской кампании союзников, следует вместе с тем отметить, что удачная высадка англо-американских войск и хорошо организованная сложная военная операция показали еще раз, что англо-американские руководители способны предпринять крупную военную операцию и имеют для этого все возможности, а английские и американские солдаты и офицеры могут с успехом драться с фашистскими войсками. Таким образом, утверждения союзников о том, что они не готовы к осуществлению крупных военных операций, были опровергнуты самой жизнью. После успешной высадки в Северной Африке английские и американские войска еще в течение нескольких недель теснили гитлеровцев и их итальянских союзников.

Подготовка и проведение североафриканской кампании сопровождались весьма активной закулисной дипломатической игрой. В этой игре США и Англия заботились не столько о подготовке условий для проведения военных операций, сколько о закреплении своих политических позиций на занимаемых территориях. Представление о характере и задачах американской и английской дипломатии дает соперничество Лондона и Вашингтона в решении так называемой французской проблемы.

В то время как английское правительство признало Французский комитет национального освобождения, Вашингтон, наоборот, поддерживал дипломатические отношения с вишистским режимом.

Критика американской политики по отношению к Франции как в США, так и в других странах антифашистской коалиции, с одной стороны, и укрепление международных позиций ФКНО – с другой, повлекли за собой некоторое изменение позиции правительства США. В октябре 1941 года представитель движения «Свободная Франция» был впервые официально принят в государственном департаменте.

Предпринимая эти шаги, правительство США, однако, не собиралось серьезно учитывать интересы движения французских патриотов. 13 декабря американское правительство задержало в портах США французский пароход «Нормандия» и 13 других судов, не предупредив об этом ФКНО.

В конце же 1941 года в отношениях между правительством США и Французским комитетом национального освобождения наступило ухудшение из-за того, что комитету удалось распространить свою власть на два небольших французских острова вблизи Ньюфаундленда – Сен-Пьер и Микелон.

Английское правительство разрешало деятельность комитета на территории Великобритании и в некоторых вопросах поддерживало его. Вместе с тем правительство Англии не порывало своих связей и с правительством Виши. По существу же английская политика во французском вопросе была направлена к тому, чтобы ослабить мировые позиции Франции как великой державы и стать наследником французской колониальной империи. К этому же стремились и США. Различие позиций США и Англии по французской проблеме было лишь тактическим. Американское правительство так и не решилось первым сделать шаг к разрыву с петэновской кликой. Дипломатические отношения США с правительством Виши были прерваны в ноябре 1942 года по инициативе последнего. Вместе с тем, поняв, что ставка на Петэна и его сторонников является бесперспективной, американские правящие круги стали лихорадочно искать какую-либо креатуру и в конце концов выбрали малоизвестного генерала Жиро, много лет прослужившего в провинции.

Касаясь американских планов в отношении Франции, представитель ФКНО в Москве Гарро заявил заместителю народного комиссара иностранных дел, что госдепартамент США намеревается сохранить режим Виши, его административную, военную и пропагандистскую машину, передав ее в руки Жиро, который первым со своей армией должен будет высадиться во Франции и при поддержке США захватить всю государственную власть, чтобы «помешать свободному волеизъявлению французского народа»[208].

Однако затруднения возникли и с самим Жиро. Когда за несколько дней до высадки в Касабланке, Алжире и Оране Жиро на подводной лодке был доставлен тайно из Франции в Гибралтар для окончательного урегулирования всех вопросов с командующим операцией по высадке Эйзенхауэром, он неожиданно потребовал себе большего, чем ему предназначалось. «Давайте внесем ясность в мое положение, – заявил он Эйзенхауэру и его заместителю Кларку. – Насколько я понимаю, когда я высажусь в Северной Африке, я приму на себя командование всеми союзными войсками и стану верховным командующим союзников в Северной Африке». «Я разинул рот, – рассказывает Кларк, – и подумал, что Айк (Эйзенхауэр. – В.И.) никогда, очевидно, не был так потрясен, хотя и проявил свои чувства очень мало. Это было чем-то вроде взрыва бомбы. «Тут, очевидно, какое-то недоразумение», – сказал Айк осторожно»[209]. Этим, однако, злоключения американской дипломатии в Северной Африке не кончились. Незадолго до высадки в Северную Африку прибыл адмирал Дарлан – правая рука Петэна, который после успешного осуществления союзниками операции в Касабланке, Оране и Алжире переметнулся на сторону союзников. США решили переориентироваться на Дарлана, кандидатура которого их вполне устраивала, так как Дарлан был настроен открыто антибритански. Что касается англичан, то они, разумеется, с недовольством восприняли известие о готовности Дарлана сотрудничать.

Активная деятельность Дарлана и его сторонников в Северной Африке, поддержанная американцами, вызвала резкую критику в Лондоне. Дарлан явно не устраивал англичан. Его карьера прекратилась быстро и трагически: 24 декабря 1942 г. он был убит в своей официальной резиденции в Алжире. Убийца Дарлана был схвачен и расстрелян с подозрительной поспешностью. Дипломатическая борьба между США и Англией по французскому вопросу продолжалась.

По-иному относился Советский Союз к движению «Свободная Франция». Признание правительством СССР Французского комитета национального освобождения в сентябре 1941 года означало, что теперь движение «Свободная Франция» становилось союзником Советского Союза в борьбе против общего врага – фашистского бловд. В лице СССР все патриотические силы Франции получали твердого и надежного союзника в своих усилиях отстоять интересы французского народа. Установление прямого контакта между Советским правительством и ФКНО закладывало основы для развития дружественных советско-французских отношений в будущем и создавало хорошие предпосылки восстановления международного престижа Франции.

Установление и развитие отношений с СССР де Голль стремился использовать для укрепления своих позиций перед лицом Англии и в особенности США. Эти соображения, а также правильная оценка комитетом решающего значения советско-германского фронта в общей борьбе против фашистской коалиции легли, очевидно, в основу его предложения направить отдельные воинские формирования движения «Свободная Франция» на восточный фронт. Французское предложение было одобрительно встречено советской стороной. В конце декабря 1941 года посол СССР при союзных правительствах в Лондоне А.Е. Богомолов заявил де Голлю, что Советское правительство согласно принять в ряды действующей армии французскую дивизию, находившуюся в Сирии[210]. После этого комитет решил согласовать вопрос о посылке французских соединений в СССР с английским правительством. Последнее отнеслось отрицательно к французской инициативе. Тем не менее де Голль направил в феврале 1942 года представителю комитета на Ближнем и Среднем Востоке генералу Катру указание переправить одну дивизию в Иран и на Кавказ[211].

Намерение свое де Голль, однако, так и не осуществил. После того как англичане разрешили участие французских частей в союзнических операциях на Ближнем Востоке, де Голль изменил свое первоначальное решение и направил в Советский Союз лишь группу летчиков-истребителей «Нормандия» (позже – эскадрилья «Нормандия-Неман»), которая, кстати говоря, являлась единственным воинским подразделением западных держав на советско-германском фронте.

В марте 1942 года в СССР прибыли представители движения «Свободная Франция» Гарро, Пети и Шмитлейн. Во время бесед в наркоминделе они информировали Советское правительство о делах ФКНО, о положении во Франции и т. д. Участники переговоров отметили взаимную заинтересованность в деле скорейшего разгрома гитлеровской Германии и в установлении тесного сотрудничества между СССР и движением «Свободная Франция». В этих беседах французские представители давали весьма критическую оценку политике США и Англии во французском вопросе. Так, в частности, 20 мая в беседе с заместителем наркома иностранных дел Вышинским Гарро заявил, что политика американского правительства в отношении Виши свидетельствует о наличии косвенного соглашения между Берлином и Вашингтоном[212].

В ходе советско-французских переговоров, происходивших в Лондоне 24 мая во время визита В.М. Молотова в английскую столицу, генерал де Голль также жаловался на политику Лондона и Вашингтона. Он указывал на трудности, которые встречает движение «Свободная Франция» со стороны Англии и США, «которые сводят значение движения свободных французов до уровня чисто военной организации, избегая всячески политической квалификации этого движения».

Де Голль информировал советских представителей о разногласиях между ФКНО и западными державами относительно заморских владений Франции, а также затруднениях, которые могут возникнуть в связи с «империалистическими тенденциями, проявляющимися в Америке»[213]. Советские представители еще раз подтвердили желание Советского правительства видеть Францию свободной и способной вновь занять в Европе и в мире свое место великой демократической, антифашистской державы. При этом была подчеркнута роль ФКНО в растущем сопротивлении французского народа и в утверждении прав французского народа на победу путем его участия в общей борьбе.

Советско-французские переговоры в Лондоне в значительной степени способствовали укреплению авторитета ФКНО. Вскоре после переговоров английское министерство иностранных дел заявило, что французский порт Дакар не будет занят союзниками без предварительного согласования с ФКНО, а США сообщили даже о своем намерении признать ФКНО как руководителя движения «Свободная Франция». Комиссар по иностранным делам ФКНО Дежан в беседе с советским послом Богомоловым прямо признавал, что указанные англо-американские заявления являлись результатом советско-французских переговоров[214].

Особенно ярко дружественное отношение Советского Союза к Франции проявилось в вопросе о статуте движения «Свободная Франция», который имел важнейшее значение для укрепления международных позиций этого движения. Французский комитет еще весной 1942 года поставил перед союзниками вопрос о признании его временным правительством, что позволило бы комитету занять надлежащее положение в антигитлеровской коалиции и лучше отстаивать интересы борющейся Франции. Однако из-за резко отрицательного отношения к этому вопросу со стороны Вашингтона и Лондона ФКНО вынужден был отказаться от этой идеи.

В июне 1942 года Французский комитет национального освобождения представил Великобритании, Соединенным Штатам и Советскому Союзу формулы, определяющие само понятие Сражающаяся Франция (так предлагалось отныне именовать движение «Свободная Франция»). Французы хотели, чтобы под понятием «Сражающаяся Франция» – «Франс комбатант» – понималась совокупность французских территорий и граждан, которые не признают капитуляции и активно борются за освобождение Франции и общее дело союзников. «Французский национальный комитет – руководящий орган Сражающейся Франции, – говорилось в формулировке комитета, – лишь один имеет право организовывать участие французов в войне и представлять при союзниках французские интересы, особенно в той мере, в какой эти интересы затрагиваются ведением войны»[215].

Английское правительство внесло в предложения комитета такие поправки, которые существенно изменяли французскую формулу. Оно, по существу, не желало выходить за пределы формулы «движения свободных французов», считая, что «Сражающаяся Франция» – это символ сопротивления французов державам оси. Кроме того, правительство Англии стремилось сохранить за собой свободу рук для установления отношений с другими органами французской власти, которые могли бы быть созданы в будущем[216].

Правительство США также внесло в проект комитета формулу, которая еще более отличалась от французского проекта. В американском документе вовсе не упоминалось о «Сражающейся Франции». Американцы продолжали упорно придерживаться старого термина – движение «Свободная Франция». Французский комитет национального освобождения определялся как «символ французского сопротивления вообще державам оси»[217].

Лишь Советское правительство полностью приняло предложенную французами формулу. Это решение правительства СССР 24 сентября 1942 г. посол Богомолов сообщил комиссару по иностранным делам ФКНО Дежану. Оно было высоко оценено французами, видевшими в этом «важный этап на пути, который должен все больше объединять Францию и Советскую Россию в едином стремлении разгромить агрессию и фашизм и вместе трудиться для восстановления мира, в условиях военной безопасности и экономического процветания»[218].


Глава IV
ДИПЛОМАТИЯ АГРЕССОРОВ НА ПЕРЕПУТЬЕ


Трещины в оси Берлин-Рим

Чем упорнее становилось сопротивление советских войск на восточном фронте и призрачнее победоносное для фашистского блока окончание войны, тем более выявлялась непрочность хищнической основы этого блока. Провал планов молниеносной войны против Советского Союза, которые так широко рекламировались гитлеровской пропагандой в 1941 году, заставил Гитлера и его сообщников призадуматься над дальнейшими перспективами войны.

Завершение создания коалиции антигитлеровских государств во главе с СССР, США и Англией, обладавшими огромными материальными и людскими ресурсами, не сулило ничего хорошего участникам фашистского блока. Было ясно, что как только эти ресурсы будут в полном объеме и эффективно пущены в действие, поражение гитлеровской Германии и ее союзников станет неотвратимым.

Это понимали, видимо, и заправилы фашистской Германии. Заметно изменились в 1942 году содержание и характер переговоров, которые Гитлер вел с другими фашистскими главарями. Если в 1941 году в сентенциях Гитлера звучали исключительно бравурные ноты, а его собеседники, поддакивая фюреру, спешили заручиться своей долей при будущем разделе добычи, то после поражения германских войск под Москвой Гитлер все настойчивее требовал более активного участия своих союзников в боях на советско-германском фронте. Он все еще бахвалился, расточал обещания, но все чаще и чаще прибегал к угрозам, запугиванию. Так, в одной из бесед с фашистским диктатором Румынии Антонеску он прямо заявил, что существует лишь одна альтернатива – полная победа или полное поражение[219].

В первой половине 1942 года гитлеровская верхушка все еще питала надежду на возможность завершения войны против Советского Союза крупным наступлением на восточном фронте. В этот период Гитлер продолжал предаваться иллюзиям о слабости советских вооруженных сил. Он заверял своих военачальников, что «с русскими покончено – у них ничего не осталось, чтобы бросить против нас»[220]. Однако по мере того, как становилась очевидной тщетность надежд на быструю победу, настроение главарей гитлеровской Германии заметно менялось. Так, министр вооружений гитлеровского «рейха» Шпеер в своих мемуарах вспоминает, что после двух месяцев тяжелых боев на советско-германском фронте летом 1942 года выражение на лицах участников ежедневных трапез у Гитлера становилось все угрюмей и «Гитлер также начал терять свою самоуверенность»[221].

Что касается союзников Гитлера, то и в 1942 году их войска вели бои на многих участках советско-германского фронта, а экономика в значительной мере работала на нужды Германии. Однако делали они это порой с оглядкой, стараясь переложить ббльшую ношу военного бремени на других. Стали предприниматься даже попытки взвалить ответственность фашистского блока за поражения и неудачи на советско-германском фронте исключительно на военное руководство Германии и на самого фюрера.

Этими чертами характеризовалась вся довольно активная дипломатическая деятельность фашистских государств в 1942 году, и прежде всего германо-итальянские отношения.

В начале 1942 года германское посольство в Риме с беспокойством сообщало в Берлин о том, что в различных итальянских кругах довольно откровенно й безбоязненно высказывают критику и недовольство германским руководством войной. Итальянский посланник в Дании Канинно, например, открыто выражал пораженческие настроения и заявлял о своем неверии в германскую победу, за что, по требованию немцев, был отозван из Копенгагена[222].

Гитлер был встревожен этими сообщениями и предложил Муссолини встретиться. Переговоры двух фашистских главарей состоялись в Зальцбурге 29 и 30 апреля 1942 г. В который уже раз повторилась знакомая картина. Присутствовавший на встрече диктаторов Чиано записал в своем дневнике: «Гитлер говорит, говорит, говорит. Муссолини, который привык сам говорить, а здесь был вынужден почти все время молчать, страдал. На второй день после завтрака, когда уже все было сказано, что можно было сказать, Гитлер проговорил непрерывно 1 час 40 мин. Он ничего не упустил, он говорил о войне и мире, религии и философии, искусстве и истории. Муссолини машинально посматривал на свои часы и думал о своих делах»[223]. Оснований же для печальных размышлений у дуче было более чем достаточно – сообщения о низких боевых качествах итальянских войск на советско-германском фронте, тревожные вести из самой Италии о быстро растущем антифашистском движении итальянского народа.

За всей многословной тирадой Гитлера крылось его желание оправдаться в глазах своего партнера по оси за поражения и неудачи в зимнюю кампанию на советско-германском фронте. Гитлер договорился даже до того, что расценил провал немецкого наступления под Москвой как несомненное «счастье», так как это «позволило сократить коммуникации, растянутость которых в условиях суровой зимы создавала большую опасность и могла привести к катастрофе»[224].

Гитлер убеждал своих итальянских собеседников, что в ближайшее время германские войска захватят все нефтяные источники Советского Союза на юге и что этим самым будет предрешено поражение СССР в войне. После этого будут предприняты меры, которые заставят капитулировать Англию. Что же касается Америки, то она, по мнению фюрера, не представляла серьезной опасности. Однако разглагольствования Гитлера в Зальцбурге произвели на Муссолини и его спутников значительно меньшее впечатление, чем раньше.

Во время этих переговоров рассматривались также предстоявшие операции в районе Средиземного моря, вопросы согласования политики Германии и Италии в отношении Турции, Индии и арабских государств. По утверждению Гитлера, «Турция медленно, но верно двигалась по направлению к оси». Несмотря на широкий круг вопросов, рассмотренных во время переговоров в Зальцбурге, они не сыграли важной роли ни в политическом, ни в стратегическом руководстве войной со стороны фашистского блока.

Сознавая, что сила находится на стороне гитлеровской Германии, итальянская дипломатия пыталась уравновесить положение фашистской Италии в оси Берлин – Рим различными политическими маневрами. К числу последних следует отнести заигрывание Муссолини с японцами.

Муссолини неоднократно подчеркивал в беседах с Чиано и другими своими приближенными желательность итало-японского сотрудничества, давал высокую оценку политике Японии, всячески преувеличивал значение ее военных успехов и т. д.

Главные надежды на восстановление престижа фашистской Италии в оси Муссолини все же возлагал на военные успехи итальянской армии, в частности на Африканском континенте, где итало-германские войска возобновили в первые месяцы и летом 1942 года наступление. Как отмечалось выше, в результате наступательных действий итало-германские войска вытеснили англичан на территорию Египта и достигли в начале июля рубежа к югу от Эль-Аламейна.

Муссолини был в восторге от новостей, поступивших из Африки, и всячески силился преувеличить роль итальянских частей в этой кампании. В середине июля Муссолини совершил поездку в Африку, где принял парад войск. Он демонстративно оставил там свой личный багаж в качестве гарантии своего быстрого возвращения в Африку после полного завоевания Египта. Вся эта буффонада имела, однако, обратный результат: авторитет Муссолини упал еще более, так как с его африканским вояжем совпало прекращение наступательных операций итало-германских войск. Вскоре же после этого, осенью 1942 года, английские войска перешли в контрнаступление, которое в конце концов окончилось полным изгнанием фашистских войск из Африки.

Успешная операция англичан у Эль-Аламейна и высадка американских войск в Марокко и Алжире в ноябре 1942 года застигли державы «оси» врасплох. Чиано был срочно вызван на переговоры в Мюнхен, где он вместе с Гитлером и Риббентропом обсуждал создавшееся положение. Интерес представляло заявление Гитлера о том, что высадка союзных войск в Африке в целом облегчила стратегическое положение Германии и Италии, опасавшихся открытия второго фронта в Европе. «Тепер.ь нет необходимости, – говорил Гитлер, – держать большое количество войск на огромном фронте, в отношении которого не было известно, в каком месте произойдет нападение». Сообщив Чиано, что в связи с возможностью высадки союзников в Европе немецкое командование сосредоточило во Франции 52 танковые и пехотные дивизии, Гитлер заявил: «В настоящий момент, когда стало ясно, что угроза больше не существует, можно будет рассредоточить эти сконцентрированные войска»[225].

Во время мюнхенских переговоров Гитлер изложил Чиано планы полной оккупации Франции и высказал свои предложения относительно участия Италии в этой операции. Собеседники согласились с тем, что Корсика, в частности, будет оккупирована Италией. Чиано сообщил Гитлеру мнение Муссолини,, который считал необходимым «с величайшей внимательностью следить за развитием событий» и «быть готовым к любым неожиданностям», хотя в целом ни в коей мере не расценивал обстановку как трагическую[226].

На мюнхенские переговоры был затребован и глава вишистского правительства П. Лаваль, которому было сообщено решение гитлеровцев оккупировать всю территорию Франции. Было принято также решение создать предмостные укрепления в Тунисе и Бизерте и с их помощью добиться разгрома англо-американских войск. Однако в условиях, когда Сталинградская битва вступала в решающую фазу и приковывала к себе львиную долю всех вооруженных сил фашистского блока, проведение крупных военных операций против союзных войск в Африке оказалось делом невозможным.


Грызня в фашистском стане

В 1942 году ось Берлин – Рим все еще продолжала функционировать. Участники оси по-прежнему пыжились, стремясь создать впечатление о наличии значительных потенций для достижения победы.

Усиление военных приготовлений на советско-германском фронте – такова была важнейшая тема переговоров Антонеску с Гитлером в феврале 1942 года. Фюрер подробно охарактеризовал военные операции на восточном фронте в зимнюю кампанию и попытался объяснить все неудачи германских войск сильными морозами. Однако привычка к хвастовству не покинула Гитлера и на этот раз. Он стал выдавать как большой успех то, что немецкую армию не постигла судьба наполеоновской армии. Главное внимание он уделил военным операциям 1942 года, которые имели бы своей целью «окончательное уничтожение русского могущества». При этом речь шла «не об оккупации каких-то новых территорий, а о разгроме и обезоруживании последних русских соединений». Гитлер нарисовал настолько радужные перспективы летней кампании, что Антонеску вновь подтвердил свою полную уверенность в германской победе и заявил, что «Румыния со всеми своими военными и экономическими возможностями находится распоряжении Германской империи»[227].

Готовность румынского диктатора к самому активному участию в военных действиях на советско-германском фронте вызывала полное удовлетворение Гитлера. Гитлеровская Германия рассматривала румынского союзника не только как поставщика живой силы, но и как важнейший источник стратегического сырья и продовольствия. С вступлением Румынии в войну против Советского Союза румынская экономика, по существу, была полностью подчинена интересам фашистского рейха.

Хищническая политика гитлеровцев в отношении Румынии, ставившая под угрозу все хозяйство страны, вызывала дальнейшее обострение внутренних противоречий и усиливала недовольство румынского населения правительством Антонеску. Этого не могла не понимать клика Антонеску. Поэтому в ходе многочисленных румыно-германских переговоров правительство Антонеску оказалось вынужденным поставить перед различными германскими представителями вопрос об облегчении экономического бремени Румынии. Так, в октябре 1941 года оно жаловалось на дезорганизацию румынского рынка, вызванную «многочисленными немецкими покупателями и немецкой армией, а также другими экспортерами, которые не соблюдают существующих соглашений»[228]. Этой же темы коснулся в своих переговорах с Гитлером, Герингом и Риббентропом в ноябре 1941 года другой фашистский главарь Румынии – М. Антонеску. Он особенно жаловался на чрезвычайно большие расходы, вызванные содержанием германских оккупационных войск в Румынии. Гитлеровцы, однако, продолжали выкачивать из Румынии необходимые для германской военной машины товары и сырье.

В связи с провалом гитлеровской стратегии «молниеносной войны» против Советского Союза между фашистскими лидерами Германии и Румынии стали проявляться и разногласия по военным вопросам. Особенно отчетливо эти разногласия выявились в период Сталинградской битвы. Гитлеровцы считали, что одной из главных причин их поражения под Сталинградом являлась низкая боеспособность войск союзников Германии, в том числе и румынских.

«Германия и ее союзники, – заявлял Гитлер во время упомянутой выше встречи с Антонеску в феврале 1942 года, сидят все вместе в одной лодке, которую никто не может покинуть по пути». Гитлер вместе с тем подчеркнул, что наибольший вклад в войну вносят германские вооруженные силы. Эта констатация понадобилась Гитлеру для того, чтобы отказать Антонеску в просьбе о некотором облегчении финансового и экономического бремени, возложенного на Румынии. Ссылаясь на большие технические трудности, Гитлер не удовлетворил и просьбу относительно поставки различного роенного оборудования для совершенствования противовоздушной обороны нефтеносных районов Румынии.

Одним из излюбленных приемов, к которым клика Антонеску прибегала с целью оправдания «невозможности» сосредоточения всех румынских вооруженных сил на советско-германском фронте, были ссылки на напряженность на румыно-венгерской границе, «провокационную политику Будапешта», наличие у венгерских правителей агрессивных намерений в отношении соседней Румынии и т. д. Правительство Антонеску всячески стремилось очернить в глазах Гитлера своего венгерского.союзника по войне против СССР и таким образом с помощью немцев добиться пересмотра решений Венского арбитража 1940 года.

Хотя Гитлер и не дал твердых обещаний относительно пересмотра Венского арбитража, он вместе с тем намекнул, что решение венгерско-румынского спора будет зависеть от степени участия в войне против Советского Союза. Он заверил своего собеседника, что в результате произведенного им на венгров нажима участие Венгрии в войне на советско-германском фронте будет значительно активнее[229].

Гитлеровцы пытались прекратить грызню между своими союзниками, так как хорошо понимали, что она может привести к ослаблению усилий участников фашистского блока в войне против Советского Союза. В этой связи Гитлер даже издал в начале 1942 года официальное распоряжение, в котором предлагал проявлять крайнюю осторожность в публичных высказываниях о союзниках Германии и их военных усилиях. Эти меры, однако, не сумели предотвратить процесс распада фашистского блока, вызванный победами советских войск. И как бы настойчиво ни применяли правители гитлеровской Германии различные методы фашистской дипломатии – угрозы, шантаж, подкупы и т. д., желаемых результатов они не давали.

В начале 1942 года, вскоре после разгрома гитлеровских войск под Москвой, на хортистское правительство был произведен «массированный» нажим с целью добиться направления на фронт новых венгерских войск. В январе в венгерской столице побывал Риббентроп, вскоре после него в Будапешт прибыл Кейтель. Одновременно с Риббентропом гостем венгерского регента был Чиано. Все высокопоставленные визитеры решительно потребовали от правительства Бардоши новых военных обязательств. В результате, желая продемонстрировать свою преданность идее «крестового похода против большевизма», венгерское правительство приняло в 1942 году решение направить на советско-германский фронт 2-ю венгерскую армию, насчитывающую около 180 тыс. человек. Кроме того, на восточный фронт были направлены десятки тысяч человек, находившихся в трудовых ротах. В течение года венгерское правительство продолжало увеличивать численность венгерских контингентов на советско-германском фронте.

Удовлетворяя требования Гитлера, подчеркивая «традиционную верность» немцам, правители хортистской Венгрии вместе с тем стремились выпросить у гитлеровцев новые территориальные подачки, добиваясь передачи Венгрии части Западной Украины и Сербского Баната[230]. Однако острие венгерских территориальных претензий было направлено против Румынии. Не удовлетворенные решениями Венского арбитража, венгерские правители надеялись добиться передачи Венгрии и части Трансильвании, остававшейся в составе Румынии. Любая встреча с германскими представителями использовалась венграми для резкой критики позиции румынского правительства. Бардоши во время переговоров с Риббентропом в Берлине в ноябре 1941 года заявил, что позиция Румынии рано или поздно приведет к вооруженному румыно-венгерскому конфликту[231]. Во время беседы с Гитлером в его ставке в 1942 году новый венгерский премьер Каллаи подробно остановился на венгерско-румынских Отношениях и, сославшись на антивенгерскую речь Антонеску, заявил, что Венгрия в ответ на это вынуждена воздержаться от посылки своих войск на советско-германский фронт и концентрировать их на румыно-венгерской границе в ожидании нападения Румынии[232].

Обостренные отношения у хортистской Венгрии были не только с Румынией, но и с другими участниками фашистского блока – марионеточными государствами Словакией и Хорватией. Так же как и Антонеску, диктаторы Хорватии и Словакии своим прислужничеством перед Гитлером стремились заручиться поддержкой последнего на случай нового пересмотра границ в Центральной и Юго-Восточной Европе и добиться ревизии территориальных изменений в этом районе Европейского континента, произведенных в 1938-1941 годах с большой выгодой для хортистской Венгрии.

В результате создалась благоприятная почва для румыно-словацко-хорватского сближения, образования в годы второй мировой войны нового варианта «малой Антанты» против Венгрии. С этой целью в январе 1942 года начались секретные румыно-словацко-хорватские переговоры. Правительства Румынии, Словакии и Хорватии исходили при этом также и из того, что гитлеровские правители проявляли определенное недовольство размерами участия Венгрии в войне против Советского Союза. Весной 1942 года в Словакии усилилась кампания против венгерского национального меньшинства, в этот же период была частично закрыта венгерско-румынская граница. Румынские дипломаты в Швейцарии информировали германскую разведку о секретных переговорах венгров с англичанами; со своей стороны венгерские представители обращали внимание немцев на подозрительную деятельность отдельных румынских дипломатов, в частности Гафенку. Одним словом, отношения между участниками фашистского блока накалялись с каждым днем[233].

Однако румыно-словацко-хорватские переговоры не привели к оформлению планировавшегося союза. Провал германских планов в весенне-летней кампании 1942 года потребовал от всех участников фашистского блока сосредоточения своих сил на восточном фронте. Это хорошо понимали прежде всего в Берлине. Во время упомянутой встречи с Каллаи в апреле 1942 года Гитлер заявил, что не возражает против того, чтобы румыно-венгерский спор был бы решен военным путем, но он подчеркнул при этом, что не позволит, чтобы этот конфликт помешал бы планам войны против России. Исходя из этого, Гитлер рекомендовал найти временное решение, которое оттянуло бы начало румыно-венгерского конфликта до окончания войны с Россией[234]. В связи с поражением немецко-фашистских войск под Сталинградом гитлеровцы стали проявлять все возрастающее недовольство по поводу внутренних распрей в фашистском блоке, которые отвлекали часть вооруженных сил блока от советско-германского фронта.

Важное значение придавало гитлеровское руководство расширению германо-финского сотрудничества. В 1942 году оно продолжало укрепляться, особенно в военной области. Находившийся в ставке Маннергейма в Миккели представитель германского командования генерал Эрфурт пользовался полным доверием финского верховного главнокомандующего. Гитлеровские генералы, командовавшие германскими войсками на севере советско-германского фронта, без каких-либо затруднений решали возникавшие вопросы со своими финскими коллегами. Важными шагами в германо-финском сближении являлись визит Гитлера в Финляндию 4 июня 1942 г. и ответный визит Маннергейма в ставку Гитлера 27 июля того же года, в ходе которых были согласованы планы новых совместных военных операций.

Экономические связи между двумя странами, учитывая ограниченные возможности экономики Финляндии, не имели для Германии такого значения, как с другими участниками фашистского блока. Тем не менее финские поставки никеля, молибдена, меди и других видов важного стратегического сырья представляли большой интерес для Германии. В свою очередь, в связи с тяжелым продовольственным положением в Финляндии, ей были направлены некоторые сельскохозяйственные продукты из Германии, что всячески рекламировалось гитлеровцами как проявление их «бескорыстия» и «союзнического долга».

Значительно ухудшившееся международное положение Германии после образования широкой антигитлеровской коалиции привело к тому, что гитлеровская дипломатия стала протягивать свои щупальца в различные нейтральные страны.

Так, учитывая формальный нейтралитет Болгарии, гитлеровцы стремились использовать в своих интересах ее внешнеполитические связи, в том числе и с Советским Союзом. Они бесцеремонно вмешивались в эти связи, а правительство Филова, как правило, безропотно принимало к исполнению все указания Берлина. Так, в мае 1942 года директор политического отдела германского министерства иностранных дел Верман писал германскому посланнику в Софии Бекерле: «Учитывая сохранение дипломатических отношений между Болгарией и Советской Россией, мы не возражаем против временного сохранения миссии (СССР. – В.И.) в Софии, но мы приветствовали бы закрытие консульства (советского. – В.И.) в Варне»[235]. Через несколько дней после получения директивы Берлина Бекерле посетил Филова и высказал ему точку зрения германского правительства, с которой Филов полностью согласился. Вскоре советское консульство в Варне было закрыто.

6 октября 1942 г. в специальной советской ноте отмечалось, что правительство Филова «по каким-то мотивам покровительствует клерете на народы Советского Союза, что в корне расходится с традициями взаимоотношений между русским и болгарским народами и является лишь повторением подобных же инсценировок против народов СССР в фашистской Германии». «Советское правительство, – говорилось в ноте, – заявляет против этого Болгарскому Правительству решительный протест и квалифицирует образ действия Болгарского Правительства, как проявление его враждебного отношения к народам Советского Союза»[236].

В 1942 году поддерживались контакты гитлеровской Германии с Болгарией на различных уровнях. В марте в ставке Гитлера побывал царь Борис, который подтвердил свою полную готовность к сотрудничеству и поддержке Германии в осуществлении ее агрессивной политики.

Отношения же Болгарии с другими участниками фашистского блока, несмотря на неоднократные взаимные заверения в дружбе и заявления об общности целей, носили довольно напряженный характер. Особенно напряженными были болгаро-румынские отношения. Многие трения между двумя соседними странами возникали в связи с обоюдным стремлением правящих клик Софии и Бухареста оговорить, очернить своего соседа и тем самым добиться большей благосклонности Берлина. В марте 1942 года германский посланник в Румынии Каллингер сообщал в Берлин, что румынское министерство иностранных дел распространило меморандум о предстоящей высадке советских войск в районе между Варной и Бургасом, за которой якобы последует переворот в. Болгарии. В меморандуме подчеркивалась неустойчивость внутреннего положения в Болгарии, что, по мнению авторов меморандума, должно было скомпрометировать правителей Софии в глазах Гитлера. Информированный о документе министерства иностранных дел Румынии Бекерле решительно опроверг содержащиеся в нем утверждения. «Меморандум румынского правительства, – говорилось в телеграмме Бекерле Риббентропу от 6 марта 1942 г., – опирается, очевидно, на донесения здешнего румынского посланника Каранфила, который настроен в отношении Болгарии недружественно и которого не любит болгарское правительство»[237].

Острый конфликт разыгрался в болгаро-румынских отношениях в конце 1942 года, когда болгарское правительство по совету немецкой разведки арестовало по обвинению в шпионаже двух румынских дипломатов – генерального консула и вице-консула в Софии. Дело дошло до резких дипломатических представлений и грозило разрывом отношений[238].

Серьезные трения в рассматриваемый период имелись и в отношениях Болгарии с Италией. Главной причиной этих трений являлась демаркационная линия между итальянскими и болгарскими оккупационными войсками в Югославии. Эта линия была установлена немцами и итальянцами весной 1941 года и впоследствии была признана болгарским правительством. Однако итальянские войска систематически нарушали линию и стремились к захвату районов, богатых залежами хромовой руды (северо-западнее Скопле).

Дело иногда доходило, как это было в октябре 1942 года, до вооруженных столкновений между итальянскими и и болгарскими войсками.


Новый нажим Берлина на Токио

Поражение германских войск под Москвой привело к усилению нажима гитлеровцев и на Японию с целью вынудить ее начать военные действия против СССР. В марте 1942 года Риббентроп в беседе с японским послом в Берлине Осима подчеркнул трудности, «перед которыми стоит Советский Союз», и настроения подавленности среди руководящих политических деятелей США и Англии. Исходя из этого, Риббентроп считал, что главным направлением для Японии «должен быть поход японских армий против Владивостока, затем по направлению к озеру Байкал». Гитлеровский министр убеждал своего собеседника: «Если бы в этом году Япония была достаточно сильной, чтобы напасть на Россию, это способствовало бы быстрому и окончательному уничтожению России, учитывая ее все ухудшающееся положение»[239]. Аналогичные представления делались гитлеровцами неоднократно в течение 1942 года.

Подталкивая японцев к нападению на Советский Союз и касаясь перспектив этой войны, Риббентроп в телеграмме от 15 мая 1942 г. в Токио писал: «Без сомнения удобный случай захвата сибирских приморских провинций и Владивостока, так жизненно необходимых для безопасности Японии, никогда не будет настолько благоприятен, как в настоящий момент, когда комбинированные силы России предельно напряжены на европейском фронте»[240].

Летом 1942 года оживленная дискуссия по вопросу о вступлении Японии в войну против СССР между Токио и Берлином продолжалась. В июле премьер-министр Японии Тодзио посетил немецкого посла в Токио Отта и гер майского военного атташе Петерсдорфа и обсудил с ними вопросы координации военных операций. Тодзио говорил, что Россия – смертельный враг Японии, что Владивосток является настоящей угрозой с фланга для Японии и что в ходе советско-германской войны имеется удобная возможность для того, чтобы устранить эту опасность. Тодзио заявил, что это сделать не так трудно, так как имеется Квантунская армия, в которую включены лучшие войсковые части[241].

Однако к лету 1942 года выявилось, что вермахт оказался неспособным добиться решающего перевеса над советскими вооруженными силами и что война приобретала затяжной характер. С другой стороны, одержав первые победы, Япония также не сумела развивать наступательные операции против США и Англии, и начинать в этих условиях войну против СССР было явно рискованно. Ей также было известно, что дальневосточная армия Советского Союза прочно стоит на охране советских рубежей. Все это оказывало сдерживающее влияние на японских правителей.

Гитлер же продолжал нажим на Токио. 9 июля 1942 г. Риббентроп пригласил к себе японского посла Осима и сообщил ему мнение Гитлера, который «ввиду успешного осуществления военных действий в России и полученного там опыта… пришел к выводу, что настал благоприятный момент для того, чтобы Япония вступила в общую борьбу с Россией в том случае, если она считает себя достаточно сильной»[242].

30 июля 1942 года японский посол Осима сообщил Риббентропу, что, как ответили на его запрос в Токио, выступление Японии против Советского Союза приведет к чересчур большому распылению японских сил и поэтому в сложившейся ситуации следует ограничиться военными операциями на юге и в Китае. Осима добавил далее, что он лично является сторонником немедленной войны против СССР и уже сообщил японскому правительству свое мнение о необходимости «произвести быстрейшую интервенцию в России». Поэтому, заявлял Осима, ответ, который он передал министру, не является окончательным, так как, «может быть, выступление против России окажется возможным еще до октября, а если нет, то не ранее следующей весны»[243].

Тем временем подготовка к войне против Советского Союза в Японии продолжалась. Разрабатывались планы оккупации советского Дальнего Востока, шла подготовка кадров для оккупационной администрации и т.д. Параллельно с этим японское правительство стремилось помешать военным усилиям Советского государства, в частности всячески препятствуя советскому судоходству на Дальнем Востоке. Советские суда подвергались обстрелу и бомбардировкам, задерживались на пути следования через проливы и т.д. За период с августа 1941 по 1944 год включительно японскими кораблями было задержано 178 советских торговых судов, в том числе три – с применением оружия[244]. Только в 1942 году японская военщина около 100 раз нарушала советскую границу. Все эти провокации японской военщины против Советского Союза до предела обостряли напряженность в пограничных районах Дальнего Востока.

Готовясь к войне против СССР, Япония в 1942 году продолжала держать в прилегающих к СССР районах около 35% всех своих сухопутных сил и около половины – военно-воздушных сил. Квантунская армия получила новую военную технику, строила стратегические дороги и укрепленные районы вблизи границ Советского Союза. Все эти действия японского правительства находились в полном противоречии с буквой и духом советско-японского пакта о нейтралитете. Советское правительство неоднократно обращало внимание Токио на враждебные действия Японии.

Несостоятельность надежд на победу Германии и опасность провокационной, антисоветской политики Токио сознавали некоторые японские деятели. Так, бывший посол в СССР Татекава в ноябре 1942 года в беседе с советским послом в Токио Я.А. Маликом сказал: «В силе и крепости Советского Союза и в стойкости духа советского народа просчиталась не только Германия, но и Япония. Ожидаемого краха Советского Союза не получилось»[245].

В 1942 году довольно ярко проявились особенности дипломатии агрессоров. Несмотря на единство антисоветских, антикоммунистических целей всех фашистских государств, все очевиднее проявлялась непрочность этого блока, преследовавшего в войне исключительно захватнические, грабительские цели. Неудачи и поражения государств фашистского блока на советско-германском и других фронтах войны немедленно отражались на характере отношений внутри этого блока: все более в нем усиливались раздоры и углублялись противоречия.

Суровый 1942 год подходил к концу. Осенью бои на советско-германском фронте принимали все более ожесточенный характер. Оборона Сталинграда превращалась в решающую битву всей второй мировой войны. Стремясь захватить волжскую твердыню, гитлеровские войска предпринимали одну атаку за другой. Тысячи самолетов ежедневно бомбили город. Гитлеровцы вновь начали трубить о близком поражении Советского Союза, о своем намерении уничтожить Советский Союз как государство.

Но и на этот раз планы фашистских агрессоров полностью провалились. Под руководством Коммунистической партии и Советского правительства был подготовлен сокрушительный удар Красной Армии по немецко-фашистской группировке войск под Сталинградом.


Глава V
КОРЕННОЙ ПЕРЕЛОМ В ВОЙНЕ И МЕЖСОЮЗНИЧЕСКИЕ ОТНОШЕНИЯ


Международные последствия Сталинградской битвы

Бои, которые вела Красная Армия в начальный период Отечественной войны, серьезно подорвали силы немецко-фашистских войск. В ходе этих боев было уничтожено большое количество вражеских солдат и офицеров и нанесен значительный урон в боевой технике противника. Гитлеровская армия окончательно потеряла те преимущества, которые она имела в начале войны, в том числе свое былое превосходство в технике.

19 ноября 1942 г. советские войска перешли в контрнаступление на сталинградском направлении, вскоре завершившееся полным окружением вражеской группировки и разгромом ее войск на флангах. Уже 23 ноября в районе Калача было замкнуто кольцо окружения немецкой группировки, в составе которой находились 22 дивизии общей численностью в 330 тыс. человек.

Все попытки противника спасти окруженные войска потерпели неудачу, и после того, как 10 января 1943 г. гитлеровцы отказались от капитуляции, советские войска приступили к окончательной ликвидации немецко-фашистских соединений под Сталинградом.

27 января 1943 г. вражеская группировка была расчленена на две части. Через несколько дней была уничтожена южная группа войск, а 2 февраля ликвидацией северной группы противника закончилась историческая Сталинградская битва. В ходе своего контрнаступления советские войска за период с 19 ноября 1942 г. по 2 февраля 1943 г. разгромили пять вражеских армий. Противник потерял полностью 22 дивизии и 3 бригады, 16 дивизий понесли значительные потери. Только за период с 10 января по 2 февраля войска Донского фронта взяли в плен 91 тыс. солдат и офицеров противника. Пленена была также большая группа генералов во главе с фельдмаршалом Паулюсом.

Советские вооруженные силы взяли в свои руки инициативу в военных действиях и уже не выпускали ее до конца войны. Успешно развивая наступление, начатое на волжской земле, советские войска добились в феврале – марте 1943 года новых крупных успехов, отодвинув линию фронта на сотни километров на запад.

Военные операции советских вооруженных сил зимой 1943 года были отмечены как событие, имеющее решающее значение для всего дальнейшего хода войны. В своей телеграмме Советскому правительству президент США Ф. Рузвельт отмечал, что эпическая борьба у Волги и достигнутый Красной Армией результат будут одной из самых прекрасных глав в истории второй мировой войны. В телеграмме говорилось, что командиры и бойцы советских войск на фронте, мужчины и женщины, которые поддерживали их, работая на заводах и на полях, объединились не только для того, чтобы покрыть славой оружие своей страны, но и для того, «чтобы своим примером вызвать среди всех Объединенных Наций новую решимость приложить всю энергию к тому, чтобы добиться окончательного поражения и безоговорочной капитуляции общего врага»[246].

Победа Советской Армии под Сталинградом высоко подняла международный и военный престиж Советского государства. Ее последствия вышли далеко за пределы советско-германского фронта. Сталинградская битва оказала огромное влияние на дальнейший ход всей второй мировой войны, а также на систему международных отношений, решительно склонив чашу весов в пользу Объединенных Наций. Она привела к глубокому кризису фашистской коалиции, серьезно подорвала влияние гитлеровской Германии в других фашистских государствах и в нейтральных странах, значительно ослабила политические и торговые связи последних с фашистским блоком, сорвала планы военного нападения на южные и дальневосточные границы СССР, наконец, создала чрезвычайно благоприятные условия для дальнейшего расширения и укрепления межсоюзнических отношений, для быстрейшего победоносного завершения войны. Победа под Сталинградом вызвала новую мощную волну солидарности с советским народом трудящихся всего мира.

Испытывая тревогу перед возрастающей мощью Советского Союза, Лондон и Вашингтон еще больше старались переложить на Советский Союз основное бремя войны, с тем чтобы ослабить его. В телеграмме посольства СССР в Лондоне от 13 февраля 1943 г. отмечалось, что в связи с военными успехами Советского Союза английские правящие круги испытывают двойственные чувства: «С одной стороны, очень хорошо, что русские так крепко бьют немцев, – нам, англичанам, легче будет. Сэкономим потери и разрушения. Еще раз используем наш извечный метод – воевать чужими руками. Но, с другой стороны, нам, англичанам, страшно, а не слишком ли в результате усилятся большевики?»[247].

Несмотря на высадку союзников в Северной Африке и их успешное наступление в октябре – декабре 1942 года, эти операции, разумеется, не могли оказать решающего влияния на исход войны. Однако, когда советские войска перешли в решительное контрнаступление на волжской земле, союзники резко замедлили темп наступления в Тунисе и вскоре почти полностью прекратили военные операции в Северной Африке. Тем временем немцы сумели перебросить подкрепления в Северную Африку и в начале декабря 1942 года силами до пяти немецких дивизий даже пытались потеснить союзников от Туниса и Бизерты на запад. В ответ на высадку союзников в Северной Африке фашисты оккупировали всю территорию Франции. Кроме того, немецкое командование предприняло попытку захватить французский военно-морской флот в Тулоне, но французские моряки потопили весь свой флот в составе около 60 кораблей.

С начала декабря 1942 года до середины февраля 1943 года союзники готовились к новым наступательным операциям и не вели серьезных боев на Африканском континенте. Наступившую длительную оперативную паузу выгодно использовали немцы, перебросив часть своих войск и авиации на советско-германский фронт.

Советское правительство сообщало в Лондон в феврале 1943 года, что, по имеющимся у него достоверным сведениям, «немцы за период времени с конца декабря, когда действия англо-американских сил в Тунисе почему-то приостановились, перебросили из Франции, Бельгии, Голландии и самой Германии на советско-германский фронт 27 дивизий, в том числе 5 танковых дивизий. Таким образом, вместо помощи Советскому Союзу путем отвлечения германских сил с советско-германского фронта получилось облегчение для Гитлера, который ввиду ослабления англо-американских операций в Тунисе получил возможность перебросить дополнительные свои войска против русских»[248].


Конференция в Касабланке. Де Голль или Жиро?

Перед лицом грандиозного наступления Красной Армии на восточном фронте и учитывая все возрастающие требования об активизации действий английских и американских вооруженных сил, руководители Англии и США решили провести в начале 1943 года совместную конференцию, которая имела своей целью выработку стратегического плана на 1943 год. На конференцию был приглашен и глава Советского правительства, но Сталин, сославшись на занятость руководством военными операциями, в конференции участия не принял.

Встреча Рузвельта и Черчилля произошла в Касабланке с 14 по 23 января 1943 г. Президента США и премьер-министра Англии сопровождали высшие военные руководители двух государств. Желая подчеркнуть, что конференция будет заниматься лишь вопросами военной стратегии, Рузвельт и Черчилль не взяли на конференцию министров иностранных дел.

Важнейшим вопросом на конференции в Касабланке было обсуждение перспектив военных действий союзников. Каждый из участников совещания понимал, что от союзников требуется вторжение в Европу через Ла-Манш. Тем не менее Черчилль и Рузвельт вновь уклонились от решения этого вопроса.

Еще до официального открытия конференции (Рузвельт приехал на конференцию на два дня позднее Черчилля) в Касабланке происходили совещания военных руководителей, на которых в качестве объектов для следующих атак были названы Сардиния, Сицилия, Крит, Родос, Додеканес и, наконец, Греция[249].

На военных совещаниях выявились весьма серьезные разногласия по поводу дальнейшего планирования войны. Так, адмирал Э. Кинг (США), поддержанный некоторыми другими высшими американскими офицерами, настаивал на том, чтобы главное внимание было уделено тихоокеанскому театру[250]. Маршалл, по свидетельству ряда источников, отдавал предпочтение открытию военных операций на Европейском континенте (так называемому «плану Раундап»[251]). Однако основу обсуждения всего комплекса стратегических вопросов, касавшихся европейского театра военных действий, было положено следующее программное положение, сформулированное Черчиллем: «Главной задачей, стоящей перед нами, является, во-первых, завоевание африканского побережья Средиземного моря и создание там военно-морских и авиационных баз, которые необходимы для открытия эффективного пути через Средиземное море для военных транспортов, и, во-вторых, использование баз на африканском побережье для нанесения удара по уязвимому подбрюшью держав оси крупными силами и в кратчайший срок»[252].

Точка зрения Черчилля была подробно изложена им еще накануне конференции в двух меморандумах – от 25 ноября и 3 декабря 1942 г. Из них вытекало, что Черчилль предлагает направить главный удар союзников против Сицилии и Италии; осуществление этого удара предполагалось произвести силами союзных войск, находившихся в Северной Африке. Второй удар Черчилль планировал осуществить в районе восточной части Средиземного моря. Здесь английский премьер-министр рассчитывал использовать Турцию для открытия на Балканах театра военных действий. Он намеревался также перебросить на этот новый театр войны английские вооруженные силы, находившиеся в Иране. И только последнее место отводил Черчилль организации десанта на западном побережье Европы, причем он оговаривал высадку в Западной Европе рядом условий, в том числе успешным осуществлением военных операций в Средиземном море, эффективным осуществлением стратегических бомбардировок и т. д.[253] Из этого следовало, что английские политические деятели не были сторонниками организации крупных военных операций в Западной Европе и в 1943 году.

На конференции в Касабланке стратегическая концепция Черчилля была в целом поддержана Рузвельтом. «…Я удовлетворен тем, – писал Черчилль из Касабланки в Лондон, – что президент считает, что приоритетом должен пользоваться средиземноморский театр военных действий. Он также, по-видимому, все больше склоняется в пользу операции «Хаски» (высадка в Сицилии. – В.Я.)»[254].

В конечном счете на конференции были приняты следующие основные решения: в июле или по возможности в июне занять Сицилию (операция «Хаски»); ускорить стратегическое наступление на Германию с применением бомбардировщиков; продолжать снабжение СССР продовольствием, промышленным сырьем и оружием в осуществление всех американских и английских обязательств; активизировать боевые действия на море и с воздуха против гитлеровских подводных лодок с целью обеспечения безопасности морских коммуникаций; продолжать наращивание американских войск на Британских островах (до 938 тыс. человек к 31 декабря 1943 г.) для обеспечения высадки во Франции[255].

Вопрос о вторжении в Европу через Ла-Манш в 1943 году так и остался на совещании в Касабланке открытым. Американские военные руководители, не говоря уже об английских, согласились с очередным переносом срока открытия второго фронта в Европе. По свидетельству американского историка Мак-Нейлла, представители американских ВМФ и ВВС накануне конференции в Касабланке «благожелательно относились к любому предложению о том, чтобы отложить крупные операции в Европе до 1944 года»[256].

Решения Черчилля и Рузвельта по вопросам стратегии явились логическим продолжением той линии, которая была принята американскими и английскими руководителями на предыдущих конференциях. Вместо массированных ударов по жизненным центрам Германии – отдельные отвлекающие маневры, которые, как впоследствии рассказал Маршалл, должны были скорее свидетельствовать о том, что союзники все время что-то предпринимают[257].

Планируемая высадка в Сицилии с последующим вторжением в Италию не могла, разумеется, сравниться по своей эффективности с открытием второго фронта в Западной Европе. Р. Шервуд, пытающийся всячески приукрасить политику США, пишет: «Что касается Гопкинса, то он опять был разочарован и удручен дальнейшей отсрочкой операции «Раундап»; он, как и Маршалл, был всегда твердо убежден, что не может быть никакой действительно равноценной замены открытия фронта во Франции»[258].

Договорившись, что второго фронта в 1943 году не будет, Рузвельт и Черчилль не рискнули зафиксировать это решение. Более того, они почти в течение полугода держали в неведении об этом решении Советское правительство.

На конференции был принят также план «Анаким», предусматривавший проведение в 1943 году операций в Северной Бирме и освобождение Рангуна. На конференции были рассмотрены и другие вопросы, связанные с ведением войны на Тихом океане.

Хотя задачей конференции в Касабланке было рассмотрение чисто военных вопросов, Рузвельт и Черчилль уделили большое внимание и политическим проблемам. По-прежнему одной из наиболее важных среди них была французская. Как свидетельствуют материалы конференции, ее участников отнюдь не занимали вопросы восстановления международного престижа Франции как великой державы, оказания французским патриотам помощи в их тяжелой борьбе против оккупантов. Участников совещания интересовали вопросы совсем иного порядка. Каждый из них пытался выдвинуть на роль руководителя французской администрации угодную для себя кандидатуру. США делали ставку на генерала Жиро, Англия – на де Голля. После убийства Дарлана правящие круги США наибольшие надежды возлагали на Жиро. Во время конференции в Касабланке состоялась встреча Рузвельта с Жиро, на которой последний изложил свои планы новой организации французской администрации. Во главе этой организации должен был стоять Жиро, на втором месте – де Голль. По свидетельству присутствовавшего при этой встрече Гопкинса, Рузвельт разрешил все проблемы, поставленные Жиро, к полному удовлетворению последнего, «но в вопросе о верховной власти он (Рузвельт. – В.И.) был непреклонен и настаивал на том, чтобы Жиро в данный момент действовал только как представитель Франции в Северной Африке». «Жиро и президент питают друг к другу взаимное доверие»[259], – отметил Гопкинс. Иное отношение со стороны США было к де Голлю. Когда он впервые прибыл на свидание с Рузвельтом, апартаменты последнего кишмя кишели агентами службы безопасности, которые зорко следили за французским генералом, предполагая всякие неожиданности. «Позже я узнал, – вспоминает де Голль, – что нашу беседу скрытно слушали Гарри Гопкинс и несколько секретарей…»[260].

Зная о враждебном к себе отношении правящих кругов Соединенных Штатов и считая, что занятие американцами и англичанами колониальных владений Франции в Африке ущемляет авторитет Французского комитета национального освобождения, генерал де Голль вначале даже отказался от поездки в Касабланку. Де Голль, который находился в Лондоне, считал, что если Рузвельт желал его видеть, то он мог бы поехать в Вашингтон, однако отказался встречаться с Жиро как француз с французом на французской территории в обстановке англо-американского господства. Рузвельту и Черчиллю пришлось несколько дней ждать приезда де Голля. Р. Шервуд рассказывает, что «упрямство» де Голля все больше и больше раздражало Рузвельта. В своей телеграмме Хэллу президент отмечал, что если бы французская политическая проблема представляла собой лишь «сравнительно пустякорое дело, то он был бы только рад отделаться смехом от всего этого и забыть об этом, предоставив де Голлю дуться у себя на Карлтон-Хауз-Террас (резиденция де Голля в Лондоне. – В.И.)». «…Но Рузвельт знал, – пишет Р. Шервуд, – какой поднялся бы шум, если бы он вернулся в Вашингтон, не добившись никакого сближения между де Голлем и Жиро. В виллах, где жили участники конференции в Касабланке, шутили о том, как бы соединить «жениха» с «невестой», но положение было, несомненно, серьезное, и все сознавали это»[261].

Черчилль был особенно заинтересован в достижении компромисса между де Голлем и Жиро, так как в случае отказа де Голля от сотрудничества управление французами колониальными владениями могло бы оказаться в руках американской креатуры, в связи с чем Черчилль оказывал давление на де Голля, призывая его к пересмотру занятой им позиции. Английский премьер-министр предупреждал руководителя движения «Свободная Франция», что в случае упорства лишит его поддержки Англии. «Позицию Правительства Его Величества в отношении Вашего движения, – писал Черчилль де Голлю из Касабланки, – до тех пор пока Вы будете его главой, также придется пересмотреть. Если Вы совершенно твердо и сознательно отвергаете эту единственную в своем роде возможность, то мы обойдемся без Вас. Дверь все еще открыта»[262].

Де Голль расценивал как «прямой шантаж» подобную линию Черчилля, который хочет помириться с американцами за его счет и «может пойти на признание за петэновцами вроде Пейрутона права представлять Францию в этой войне»[263]. Однако перед опасностью немедленного разрыва с Англией и США ему пришлось все же поддаться давлению.

Де Голль прибыл в Касабланку 22 января. В беседах с Рузвельтом и Черчиллем он высказал свою точку зрения по поводу французского руководства, в котором ему должна была принадлежать ведущая роль. В конце концов были достигнуты временное примирение и договоренность о необходимости создания в будущем единой французской администрации.

Однако реально удалось договориться лишь по таким второстепенным вопросам, как местное снабжение, почта, переезд французских граждан из одной колонии в другую и т. д.

Марокко оставило у де Голля тягостное впечатление: во всех учреждениях висели портреты маршала Петэна, петэновских чиновников. Во время переговоров его принуждали фактически сдаться Жиро, а его противодействие «приводило Черчилля в ярость»[264].

Впоследствии Гарриман вспоминал, что «Черчилль и Рузвельт, по существу, согласились с тем, чтобы убрать де Голля до освобождения Франции. Однако они так и не смогли договориться относительно сроков… В целом Рузвельт был больше Черчилля заинтересован в том, чтобы избавиться от де Голля. Однако даже Черчилль подумывал как-то о том, чтобы посадить его под домашний арест за неподчинение». «Мы, конечно, ошиблись, – продолжает Гарриман, – сделав ставку на Жиро, точно так же, как англичане – на де Голля. Жаль, что не появилось какого-нибудь другого француза, который обладал бы храбростью де Голля, однако был бы в меньшей степени эгоцентричен»[265].

На конференции в Касабланке обсуждался также вопрос о позиции Турции. Государственный секретарь К. Хэлл в своих воспоминаниях рассказывает о соглашении, достигнутом в Касабланке, в соответствии с которым Турция рассматривалась в качестве сферы влияния Англии, а Китай – в качестве сферы влияния США; Хэлл, однако, тут же подчеркивает, что, хотя США и согласились с тем, что Турция явится сферой влияния Англии, тем не менее они не отказались от своих притязаний в отношении Турции, которую рассматривали в качестве «полезной помощницы» в решении послевоенных проблем на Балканах[266].

Особенно острые противоречия возникали между участниками конференции по вопросу о судьбе колоний в послевоенный период. В многочисленных беседах Рузвельта с Черчиллем первый постоянно подвергал критике британскую колониальную систему, высказывал надежду на то, что в послевоенный период все будет устроено «по-новому», что с помощью американской экономики будет перестроена жизнь колониальных стран и т. д. Из рассуждений Рузвельта становилось ясно, что американские монополисты стремятся вытеснить британского конкурента йз колоний и установить свое собственное господство в них. Черчилль хорошо понимал, к чему клонит Рузвельт, и возмущенно отвергал все американские планы.

Забавный инцидент произошел, по рассказу Э. Рузвельта, в конце конференции. 22 января президент Рузвельт в присутствии Черчилля принял марокканского султана. Во время беседы Рузвельт рисовал перед глазами зачарованного султана картину небывалого расцвета Марокко, который наступит якобы в результате помощи США в послевоенный период. Султан выразил согласие с американскими планами и тут же заверил Рузвельта, что сразу же по окончании войны обратится к США за помощью. Черчилль с нескрываемым раздражением следил за беседой Рузвельта и султана и в конце концов, не выдержав, вышел из комнаты[267].

На конференции были рассмотрены и некоторые другие вопросы, в том числе и организационные. Генерал Эйзенхауэр был назначен главнокомандующим вооруженными силами союзников в Северной Африке, английский генерал Александер – его заместителем.

На пресс-конференции в Касабланке 24 января 1943 г. по окончании переговоров Рузвельт заявил: «Объединенные Нации убеждены в том, что мир может быть достигнут только в результате безоговорочной капитуляции держав оси». Он предложил именовать совещание в Касабланке Конференцией по вопросу о безоговорочной капитуляции.

Многие политические деятели и исследователи в послевоенный период и даже во время войны критиковали Рузвельта за выдвинутую им формулу безоговорочной капитуляции. Они утверждали, что эта формула дала хороший козырь в руки фашистской пропаганды, которая толковала ее как стремление государств антигитлеровской коалиции добиться уничтожения Германии, Японии и Италии. Такое толкование формулы безоговорочной капитуляции, по мнению ее критиков, помогло фашистским главарям продолжить войну.

С такой точкой зрения, однако, согласиться нельзя. Ни на самой конференции в Касабланке, ни до, ни после нее никто из руководителей государств антифашистской коалиции не заявлял о намерении ликвидировать Германию, Японию и Италию вообще и уничтожить их население. Формула безоговорочной капитуляции имела в виду полное искоренение фашизма, ликвидацию его последствий и отказ от каких бы то ни было переговоров и сделок с главными фашистскими державами. Она означала решительное осуждение мирового фашизма и несомненно сыграла положительную роль в годы войны.

По окончании конференции Рузвельт и Черчилль направили в Москву совместное послание, в котором сообщали Советскому правительству отдельные результаты переговоров в Касабланке. Послание не содержало сведений о политических переговорах и ограничивалось информацией о решении насчет военных операций, которые должны были быть предприняты американскими и британскими вооруженными силами в течение первых девяти месяцев 1943 года.

В пространном послании Рузвельта и Черчилля был, однако, полностью обойден главный вопрос межсоюзнических отношений – об открытии второго фронта. Оно было составлено в нарочито туманной форме. В своих мемуарах Черчилль признает, что указанное послание должно было состоять из общих намерений и не должно было включать никаких обещаний[268]. Американский посол в СССР Стэндли рассказывал, что когда он вручал текст упомянутого послания главе Советского правительства, то первое, что бросилось ему в глаза, – это полное отсутствие упоминания о втором фронте. Это обстоятельство вынудило Советское правительство настаивать на дополнительных разъяснениях по поводу принятых в Касабланке решений. «Понимая принятые Вами решения в отношении Германии, – писал глава Советского правительства союзникам в январе 1943 года, – как задачу ее разгрома путем открытия второго фронта в Европе в 1943 году, я был бы Вам признателен за сообщение о конкретно намеченных операциях в этой области и намечаемых сроках их осуществления»[269].

Такая постановка вопроса вынудила правительства Англии и США конкретизировать свои военные планы и дать ответ на вопрос о втором фронте. Однако вместо правдивой информации была сделана попытка ввести Советское правительство в заблуждение. Так, в ответном послании Черчилля от 9 февраля 1943 г. относительно второго фронта говорилось следующее:

«Мы также энергично ведем приготовления, до пределов наших ресурсов, к операции форсирования Канала в августе, в которой будут участвовать британские части и части Соединенных Штатов. Тоннаж и наступательные десантные средства здесь будут также лимитирующими факторами. Если операция будет отложена вследствие погоды или по другим причинам, то она будет подготовлена с участием более крупных сил на сентябрь. Сроки этого наступления должны, конечно, зависеть от состояния оборонительных возможностей, которыми будут располагать в это время немцы по ту сторону Канала»[270].

Вместе с тем хорошо известно, что на конференции в Касабланке не принималось никаких конкретных решений о высадке в Западную Европу в 1943 году. Наоборот, намеченные ею шаги практически исключали возможность организации такой операции. Леги, например, прямо пишет: «Американский план вторжения во Францию через Ла-Манш в 1943 году не был принят англичанами и вместо него (курсив мой. – В.И.) было принято решение о комбинированной операции против средиземноморских островов, в частности Сицилии»[271].

Результаты конференции в Касабланке показали прежде всего, что руководители США и Англии вновь откладывают организацию таких военных операций, которые смогли бы нанести сокрушительный удар по гитлеровской коалиции в ближайшее время. Принятая в Касабланке стратегическая линия вела к затягиванию сроков войны, практически снимала с повестки дня высадку англо-американских войск в Западной Европе в 1943 году.

Решения конференции не только не были согласованы с Советским правительством, но последнее держалось довольно долгое время в неведении о некоторых из них, в частности о втором фронте. Представляется, что участие СССР в конференции могло бы внести определенные изменения в принятые решения и уж во всяком случае исключило бы возможность дезинформации. В этой связи нельзя не отметить, что в период подготовки конференции ее организаторы не поставили вопроса о присутствии представителя СССР на ней, что имело отрицательные последствия. Не был поставлен этот вопрос и с советской стороны. В то же время на двусторонних встречах глав правительств СССР и Англии всегда присутствовал личный представитель президента США. Аналогичная процедура не была соблюдена во время многочисленных англо-американских конференций в верхах. В условиях же возможности англо-американского сговора присутствие советского представителя было бы, несомненно, полезным. Гарриман признает в своих мемуарах: «Отказ Сталина принять участие во встрече по существу избавил Рузвельта и Черчилля от необходимости отклонять выдвигаемые лично Сталиным требования (об открытии второго фронта. – В.И.[272].


«Турецкая карта» Черчилля

Немалое место в мировой дипломатии периода войны занимала позиция Турции.

Хотя Турция и провозгласила нейтралитет в войне, ее симпатии были явно на стороне гитлеровской Германии, с которой она поддерживала самые широкие политические и экономические связи. С другой стороны, несмотря на наличие советско-турецкого договора о дружбе и нейтралитете, позиция Турции в отношении Советского Союза была явно враждебной. Некоторые ее деятели разделяли гитлеровские планы в отношении уничтожения Советского Союза и физического истребления его народа. Премьер-министр Турции Сараджоглу заявлял германскому послу фон Папену в августе 1942 года, что он «страстно желает уничтожения России. Уничтожение России является подвигом фюрера… Русская проблема может быть решена Германией, только если будет убита по меньшей мере половина всех живущих в России русских…»[273]. Аналогичную точку зрения излагал и министр иностранных дел Турции Нуман Менемеджиоглу. «…Турция, как прежде, так и теперь самым решительным образом, – говорил турецкий министр германскому послу летом 1942 года, – заинтересована в возможно более полном поражении большевистской России…»[274].

Временные успехи гитлеровской Германии на советско-германском фронте летом 1942 года активизировали деятельность наиболее оголтелых врагов СССР, под влиянием которых Турция стала усиленно готовиться к войне против Советского Союза. Правящие круги Турции, сосредоточив на советско-турецкой границе большую часть своих войск, провоцировали пограничные инциденты, В документе германского министра иностранных дел, относящемся к июню 1942 года, говорилось, что нападение Турции на СССР предполагалось осуществить через Иранское плоскогорье по направлению к Баку. Этот документ, между прочим, показывает, что в Турции были уверены в том, что «англичане в Иране не окажут какого-либо значительного сопротивления…»[275].

Турция произвела летом 1942 года мобилизацию и решила объявить войну СССР сразу же после того, как Берлин объявит о падении Сталинграда. Некоторые источники указывают даже на дату предполагаемого вступления Турции в войну против Советского Союза – 17 октября 1942 г.

Прогерманская политика турецких правителей резко расходилась с той оценкой, которая давалась ей английским правительством. В английском меморандуме, переданном Советскому правительству весной 1942 года, говорилось в отношении позиции Турции следующее: «Турки желают победы союзников, а не победы немцев, так как они отдают себе отчет в том, что при господстве Германии в Европе современная Турция не будет иметь своего будущего.

Турецкое правительство считается с возможностью нападения со стороны Германии и проводит все приготовления, чтобы оказать сопротивление этому нападению»[276].

Провал германских планов на советско-германском фронте в 1942 году и начавшееся успешное контрнаступление Советской Армии на волжской земле привели к тому, что в Турции вновь стали усиленно подчеркивать турецкий нейтралитет в войне.

Изменившуюся в пользу антигитлеровской коалиции ситуацию в конце 1942 года английское правительство решило использовать для оказания давления на Турцию, которая занимала важное место в стратегических планах Черчилля. Турция должна была, по замыслам английского премьера, явиться одним из главных плацдармов для осуществления пресловутого «балканского варианта» второго фронта со всеми вытекающими из этого политическими последствиями.

Осенью 1942 года английский премьер-министр обратился к правительствам СССР и США с предложением активизировать политику союзников в отношении Турции. «Мне кажется, – писал Черчилль Сталину, – что мы все должны были бы сделать новое энергичное усилие, чтобы заставить Турцию вступить весной в войну на нашей стороне. Для этой цели я хотел бы, чтобы Соединенные Штаты присоединились к англо-советской гарантии территориальной целостности и статута Турции. Это поставило бы наши три силы в общий сомкнутый строй, а турки весьма считаются с американцами»[277]. Далее Черчилль сообщал об английских военных поставках Турции, а также о намерении английского правительства сосредоточить в Сирии значительные английские вооруженные силы, что, по его мнению, произвело бы соответствующий нажим на Турцию. «Очевидно, что Ваши операции на Кавказе или к северу от него могут также оказать большое влияние, – продолжал в своем послании Черчилль. – Если бы мы могли вовлечь Турцию в войну, мы могли бы не только приступить к операциям, цель которых состоит в том, чтобы открыть судоходный путь к Вашему левому флангу на Черном море, но мы могли бы также усиленно бомбить с турецких баз румынские нефтяные источники, которые имеют такое жизненно важное значение для держав оси ввиду успешной защиты Вами главных нефтяных ресурсов на Кавказе. Преимущество вступления в Турцию состоит в том, что оно произойдет главным образом по суше и может явиться дополнением к наступательной акции в центральной части Средиземного моря, которая займет наши морские силы и значительную часть нашей воздушной мощи»[278].

Москва положительно отнеслась к идее привлечения Турции к сотрудничеству с антигитлеровской коалицией. Советское правительство разделяло мнение английского и американского правительств о желательности вступления Турции весной 1943 года в войну на стороне союзников. Это имело бы большое значение для ускорения разгрома Гитлера и его сообщников.

«Между Президентом Рузвельтом и мной было условлено, – писал Черчилль Сталину 27 января 1943 г., – чтобы я предложил Президенту Турции встречу со мной для того, чтобы принять меры к лучшему и более быстрому снаряжению турецкой армии, имея в виду возможные события в будущем. Президент Турции ответил, что он сердечно приветствует этот план увеличения «общей оборонительной безопасности» Турции»[279].

Встреча между английскими и турецкими представителями состоялась в Адане 30 и 31 января 1943 г. Черчилль изложил свои соображения по поводу позиции Турции в войне и ее будущей политики в пространном меморандуме, который он подготовил для передачи турецкому президенту Исмету Иненю. «В пути (к Адану. – В.И.) я подготовил заявление, адресованное туркам и написанное с учетом их психологии, – вспоминает Черчилль. – Я решил, что это должно быть уговаривающее письмо, содержащее предложение о платонической женитьбе, исходящее как от меня, так и от президента»[280].

Черчилль сообщил турецкому правительству, что Рузвельт и он хотят, чтобы Турция стала сильной и была тесно связана с Англией и США. Это было особенно необходимо, по мнению Черчилля, поскольку «на Балканах может возникнуть “состояние анархии”, которое “вынудит турецкое правительство вмешаться в целях защиты своих интересов”»[281]. В этом контексте на англо-турецкой встрече самым подробным образом рассматривались различные аспекты, связанные с возможными английскими и американскими поставками вооружения в Турцию, с коммуникациями, с деятельностью английских и американских инструкторов и т. д.

Главное же место в переговорах в Адане заняло обсуждение будущего Балкан. Из рассуждений английского премьер-министра туркам стало ясно, что Черчилль добивается сотрудничества Турции для того, чтобы совместно предотвратить развитие революционного движения на Балканах и освобождение балканских стран Красной Армией.

Точка зрения английского премьер-министра встретила сочувствие и понимание со стороны турецких политиков, которые решили воспользоваться случаем для того, чтобы предложить свое посредничество в установлении мира между Англией и Германией. Как свидетельствует германский посол в Анкаре фон Папен, президент Иненю заявил Черчиллю, что полное поражение Германии привело бы к тому, что Россия стала бы «большой угрозой для Турции и Европы». Он даже запросил мнение Черчилля, не согласится ли английский премьер встретиться с фон Папеном для того, чтобы обсудить возможности англо-германского мира, от чего, по утверждению фон Папена, Черчилль отказался[282].

Что касается «опасений» турецких правителей относительно «советской угрозы», то Черчилль, по существу, был солидарен с антисоветской позицией турецкого правительства, заявив, что «если и случится так, то лучше, чтобы Турция была сильной и тесно связанной с Соединенным Королевством и Соединенными Штатами»[283].

По окончании конференции Черчилль сообщил в Москву некоторые итоги своих переговоров. Он, в частности, писал, что не просил турецких деятелей о каком-либо «точном политическом обязательстве или обещании относительно их вступления в войну на нашей стороне». Однако, по мнению Черчилля, Турция вступит в войну до конца 1943 года.

Свои переговоры с турецким правительством относительно советско-турецких отношений Черчилль изложил следующим образом: «Они (турки. – В.И.), конечно, озабочены тем положением, в котором они окажутся после войны ввиду большой силы Советского Союза. Я сообщил им, что, на основании моего опыта, Союз Советских Социалистических Республик никогда не нарушал ни обязательств, ни договоров, что сейчас для них настало время заключить выгодное соглашение и что самое надежное место для Турции – это место возле победителей, как воюющей страны, за столом мирной конференции. Все это я сказал, исходя из наших общих интересов, в соответствии с нашим союзом, и я надеюсь, что Вы это одобрите». Далее английский премьер-министр рекомендовал осуществить какой-либо дружественный жест в отношении Турции со стороны СССР[284].

Глава Советского правительства в ответном послании Черчиллю охарактеризовал советско-турецкие отношения и позицию Турции в войне. «…Я считаю уместным напомнить, – писал он в начале февраля 1943 года, – что с нашей стороны по отношению к Турции как за несколько месяцев до начала советско-германской войны, так и после начала этой войны был сделан ряд заявлений, дружественный характер которых известен Британскому Правительству. Турки не реагировали на эти шаги, опасаясь, видимо, разгневать немцев. Можно предположить, что предлагаемый Вами жест встретит со стороны турок такой же прием».

Сталин назвал положение Турции довольно щекотливым. «С одной стороны, – отмечал он, – Турция связана с СССР договором о дружбе и нейтралитете и с Великобританией – договором о взаимопомощи для сопротивления агрессии, а с другой стороны, она связана с Германией договором о дружбе, заключенным за три дня до нападения Германии на СССР». В этой связи высказывалось сомнение, как Турция сумеет совместить выполнение своих обязательств перед СССР и Великобританией с ее обязательствами перед Германией. Далее Советское правительство вновь выражало готовность к улучшению советско-турецких отношений в случае, «если турки, со своей стороны, заявили бы о соответствующем желании»[285]. Следует заметить, что начатые весной 1943 года советско-турецкие переговоры не привели, однако, к заметному улучшению отношений между СССР и Турцией, так как турецкое правительство продолжало придерживаться своих антисоветских позиций.

Таким образом, переговоры в Адане не привели к вступлению Турции в войну на стороне антигитлеровской коалиции. Более того, турецкие деятели никаких обязательств на этот счет на конференции так и не дали. Объяснялось это, с одной стороны, тем, что турецкие политические деятели не желали в то время выступать против Германии, а с другой – тем, что Черчилль, собственно, и не оказывал сильного давления на турок, чтобы привлечь их к немедленному участию в войне на стороне антигитлеровской коалиции. Английский премьер-министр стремился скорее к тому, чтобы укрепить позиции Англии в Турции и подготовить ее к будущим политическим и военным акциям на Балканах. На конференции в Адане Черчилль не ставил перед турецкими руководителями вопрос об объявлении Турцией войны Германии в ближайшем будущем. Более того, судя по мемуарам Черчилля, английский премьер-министр сам не особенно верил в возможность того, что Турция выступит против фашистского блока в 1943 году.

Из всего этого явствует, что хотя английский премьер-министр и писал осенью 1942 года, что следует стремиться к тому, чтобы заставить Турцию вступить в войну весной 1943 года, но он в этом направлении ничего, по существу, не сделал. Он довольствовался тем, что изложил туркам свои планы, в частности в отношении Балкан, и пообещал им некоторые виды военных поставок. Что касается военных переговоров, которые велись в Адане между английскими и турецкими военачальниками, то они носили чисто информационный характер.

Сами турки решительным образом опровергали утверждения о том, что аданская встреча привела якобы к сближению Турции с антигитлеровской коалицией. Болгарский посланник Киров в своем донесении в Софию следующим образом охарактеризовал позицию официальных анкарских кругов: «Турки не перестают уверять, что в Адане они не взяли на себя никаких обязательств и что вооружение Турции Англией имеет целью сделать Турцию после войны таким фактором, который в случае поражения Германии был бы в состоянии предохранить от большевизации как Турцию, так и Балканы»[286].


Вопрос о втором фронте. Поставки и межсоюзнические отношения

31 марта 1943 г. советские войска успешно завершили зимнюю кампанию против немецко-фашистских войск. За это время Красная Армия нанесла фашистским войскам крупнейшее поражение на волжской земле, разгромила немцев на Северном Кавказе и Кубани, нанесла ряд ударов врагу в районе Среднего Дона и Воронежа, ликвидировала вражеский плацдарм на центральном фронте (Ржев, Гжатск, Вязьма). За 4 месяца и 20 дней наступления советские войска в труднейших условиях зимы продвинулись на запад на некоторых участках на 600-700 км. Была освобождена большая территория в 480 тыс. кв. км.

К концу зимней кампании советских войск после продолжительной оперативной паузы 21 марта 1943 г. началось наступление союзных войск в Северной Африке. Оно развивалось успешно и привело к тому, что сопротивление немецких и итальянских войск в Тунисе было сломлено. 12 мая главнокомандующий итало-германскими войсками в Африке маршал Мессе заявил о капитуляции итальянских войск, а генерал-полковник фон Арним – германских. По данным союзников, число пленных возросло до 240 тыс. человек.

За сравнительно короткое время фашистский блок потерпел тяжелейшие поражения на всех основных фронтах. Немцы лишились того превосходства, которым они обладали в начале войны. Для союзников становилось все труднее и труднее отказываться от прежних обязательств по открытию военных действий в Западной Европе. Вооруженные силы США и Англии были подготовлены для открытия второго фронта весной 1943 года. Об этом свидетельствовали многочисленные заявления британских и американских военных и политических деятелей.

Обстановка для высадки была в 1943 году настолько благоприятной, что сами гитлеровские главари с большим страхом со дня на день ожидали вторжения. Гитлеровский фельдмаршал фон Рундштедт рассказывал после войны: «Я ожидал вторжения в 1943 году…, ибо понимал, что вы (англо-американское командование. – В.И.) сразу же воспользуетесь тем обстоятельством, что германские войска на западе оказались растянутыми на очень широком фронте»[287]. Геббельс в марте 1943 года после продолжительной беседы с Герингом о военной ситуации записал в своем дневнике: «Он (Геринг. – В.И.) также обеспокоен тем, в какой степени нам пришлось оголить западный фронт для того, чтобы стабилизировать восточный. Страшно подумать, что может случиться, если англичане и американцы внезапно предпримут попытку вторжения»[288].

Однако англо-американские союзники не предприняли этой попытки; более того, они и не готовились к форсированию Ла-Манша и открытию второго фронта в 1943 году, несмотря на многочисленные обещания по этому поводу. Достаточно сказать, что количество американских войск в Англии с двух с половиной дивизий в 1942 году сократилось к маю 1943 года до одной пехотной дивизии. Опытные английские офицеры и солдаты были переброшены на средиземноморский театр военных действий.

Советское правительство и в 1943 году неоднократно напоминало союзникам о необходимости скорейшего открытия второго фронта. Сразу же по получении информации о касабланкской конференции правительство СССР попросило уточнить сроки открытия второго фронта в 1943 году. Тогда союзники назвали в качестве крайнего срока указанной операции август – сентябрь того же года. «…Нынешняя ситуация требует того, – писал глава правительства СССР 16 февраля, – чтобы эти строки были максимально сокращены и чтобы второй фронт на Западе был открыт значительно раньше указанного срока. Для того чтобы не дать врагу оправиться, по-моему, весьма важно, чтобы удар с Запада не откладывался на вторую половину года, а был бы нанесен еще весной или в начале лета». В ответ на это послание Черчилль 11 марта вновь дал заверение об открытии второго фронта в 1943 году, добавив, что «в том случае, если противник достаточно ослабеет, мы готовимся ударить раньше августа, и с этой целью еженедельно вносятся соответствующие изменения в планы»[289].

На самом же деле британский генеральный штаб вовсе не занимался вопросами планирования высадки во Франции в 1943 году. Начальник имперского генерального штаба, главный военный советник Черчилля А. Брук также был решительным противником открытия второго фронта в Западной Европе.

Что касается США, то и они не готовились к высадке в Европе в 1943 году. Все усилия союзников, и главным образом англичан, были направлены на дальнейшее развитие так называемой средиземноморской стратегии, то есть высадку в Италии с последующим распространением военных операций на Балканы.

Время шло, а Советский Союз не получал той действенной поддержки, на которую он вправе был рассчитывать после почти двух лет кровопролитнейшей войны. Воздушные бомбардировки, с помощью которых союзники якобы намеревались уничтожить всю или большую часть германской военной промышленности и таким образом ослабить натиск немцев на восточном фронте и даже выиграть войну, оказались малоэффективными.

Английская и американская общественность по-прежнему горячо поддерживала идею открытия второго фронта в Западной Европе и была твердо уверена, что эта долгожданная операция будет, наконец, осуществлена в 1943 году. Весьма показательным в этом отношении является опрос, проведенный весной 1943 года Британским институтом общественного мнения. 67% опрошенных ответили утвердительно на вопрос: «Ожидаете ли вы высадки союзников на Европейский континент в этом году?». Лишь 14% высказались отрицательно[290].

Для того чтобы ослабить неблагоприятную для правительств Англии и США позицию общественности этих стран по вопросу о втором фронте и отвлечь ее внимание от этого вопроса, в Вашингтоне и Лондоне стали усиленно преувеличивать роль поставок по ленд-лизу в общей борьбе с фашизмом. Характерным в этом отношении явилось нашумевшее заявление американского посла в СССР У. Стэндли. 8 марта 1943 г. на пресс-конференции в американском посольстве в Москве Стэндли, коснувшись вопроса об обсуждении второго протокола о поставках в американском конгрессе, заявил, что, как он полагает, советскому народу не дается полная информация об американской помощи в России. «Я искал в русской печати, – заявил он, – сообщений о том, что русские получают большую материальную помощь от британцев и нас не только по ленд-лизу, но и через Красный Крест и разные благотворительные организации, но я не нашел никакого подлинного признания этого». Кроме того, Стэндли утверждал, что ему якобы не удалось обнаружить, что американские и английские поставки были использованы на советско-германском фронте. В заключение Стэндли даже намекнул на то, что такая якобы позиция Советского правительства может побудить конгресс отказаться от утверждения упомянутого протокола[291].

Заявление Стэндли пришлось по вкусу многим политическим деятелям Лондона и Вашингтона. Гарриман, например, сообщал из Лондона: «Многие из моих здешних друзей, как англичане, так и американцы, как старшие, так и младшие по служебному положению, втайне довольны заявлением Стэндли в Москве, даже если оно и было неосторожным»[292].

Во время беседы Стэндли в народном комиссариате иностранных дел 10 марта 1943 г. ему были приведены факты, свидетельствующие о полной необоснованности его утверждений. Опасаясь, что заявление Стэндли может вызвать отрицательные последствия для советско-американских отношений и учитывая реакцию американской общественности на него, государственный департамент срочно отмежевался от этого заявления. Исполняющий обязанности государственного секретаря США Уэллес на пресс-конференции заявил, что выступление Стэндли было сделано без предварительной консультации с американским правительством и без ссылки на него. Как рассказывает сам Стэндли, как только было получено известие о его заявлении, Уэллес поспешил в Белый дом и с большой тревогой заявил президенту Рузвельту: «Господин Президент, наш посол в Москве совершил огромную дипломатическую ошибку; я боюсь, что мы должны немедленно отозвать его»[293].

Каков же в действительности был объем американских поставок в Советский Союз к марту 1943 года? Подробные данные относительно американских поставок были приведены в отчете об использовании Закона о передаче взаймы или в аренду вооружения, который был сделан руководителем управления по ленд-лизу Стеттиниусом во вторую годовщину действия этого закона. Отчет Стеттиниуса был почти полностью опубликован в советской печати. В этом отчете указывалось, что за первый год действия закона о ленд-лизе, окончившегося 1 марта 1942 г., было отправлено в Англию 68% всех материалов, в Африку и на Средний Восток – 13, в Советский Союз – 6, в Индию, Китай, Австралию, Новую Зеландию – 9 и в другие страны – 4%. За второй год действия этого закона удельный вес Англии начал сокращаться, хотя в Англию по-прежнему отправлялось значительное количество материалов. В течение второго года действия закона – с 1 марта 1942 по 1 марта 1943 г. – около 29% всех материалов, поставленных на его основе, было отправлено в Советский Союз. Общая стоимость этих материалов определялась в 1553 млн. долл.

Из общего количества материалов, которые были переданы на основе закона о ленд-лизе за все время его действия – с марта 1941 по март 1943 года, Англии было предоставлено 46% этих материалов стоимостью 4430 млн. долл., Советскому Союзу – 19% стоимостью 1826 млн., Африке и Среднему Востоку – 16% стоимостью 1573 млн., Китаю, Индии, Австралии и Новой Зеландии – 14% стоимостью 1344 млн. и другим странам – 5% стоимостью 459 млн. долл.[294]

Поставки по ленд-лизу играли, несомненно, положительную роль. Но вместе с тем нельзя забывать и того, что они являлись лишь выполнением Соединенными Штатами Америки своих союзнических обязательств. Не приходится говорить и о том, что эти поставки составляли незначительную часть военного производства Советского Союза, что, кстати, признавалось и в отчетном докладе Стеттиниуса, где отмечалось, что Советский Союз ведет «свою великолепную борьбу против нацистов главным образом при помощи вооружения, произведенного на русских предприятиях»[295].

Приняв решение сменить Стэндли, Рузвельту, однако, нелегко было найти преемника на этот важный пост. Дело в том, что на пути успешного развития советско-американского сотрудничества было немало трудностей и препятствий, создававшихся в США противниками дружественных отношений с Советским Союзом, которых было немало в государственном аппарате Соединенных Штатов. Взять, например, частный вопрос об информировании американской общественности о Советском Союзе. Излишне говорить об огромном интересе, который проявлял американский народ ко всем областям жизни и деятельности своего союзника – советского народа. В этой связи колоссально возросли потребности в соответствующей информации. Естественно, что в Советском Союзе с готовностью откликнулись на запросы многих американских научных и других организаций, а также частных лиц на различную советскую литературу. Однако американские власти стали чинить всевозможные препятствия доставке советской литературы американским адресатам. В течение 1941-1942 годов посольство СССР в Вашингтоне неоднократно делало представления государственному департаменту по поводу недоставки, уничтожения и возвращения отправителям американскими властями советских газет и книг, отправляемых из СССР американским научным, культурным и другим учреждениям и частным лицам[296]. Американской книготорговле «четырех континентов», специализировавшейся в годы войны на покупке и продаже советских книг и газет, было предложено на рассылаемый советский печатный материал наклеивать ярлыки: «Пропаганда, не одобряемая американским правительством». Такое же требование было предъявлено департаментом юстиции телеграфному агентству Интерконтинент Ньюс, доставлявшему ряду американских печатных изданий телеграфную информацию, поступавшую из Советского Союза.

Указанные акции американских властей носили столь недружественный Советскому Союзу характер, что правительство СССР вынуждено было через своего посла в Вашингтоне М.М. Литвинова сделать в марте 1943 года новое представление правительству США. В советском представлении приводились многочисленные факты антисоветской позиции ряда американских органов и деятелей. В заключение в меморандуме говорилось: «Вышеуказанные суждения и действия американских властей не могут не рассматриваться как дискриминационные в отношении СССР и образующие препятствия к поддержанию культурных связей и взаимной информации между обеими странами и не соответствующие нынешним отношениям между обеими странами»[297].

Ухудшение советско-американских отношений могло бы нанести ущерб военно-стратегическим интересам США. Это хорошо понимали в Вашингтоне. Поэтому был принят ряд шагов, направленных на сглаживание шероховатостей, образовавшихся в этих отношениях в 1943 году. Президент Рузвельт назначил в качестве нового посла США в СССР видного политического деятеля, уже хорошо знакомого с вопросами советско-американских отношений А. Гарримана. В этот же период американский президент выступил с инициативой о проведении двусторонней советско-американской встречи в верхах.

Для организации такой встречи Рузвельт направил в СССР сенатора Джозефа Дэвиса, прибывшего в мае 1943 года в Москву. В письме, которое он привез главе Советского правительства, говорилось, что единственной целью миссии Дэвиса является обсуждение возможности советско-американской встречи. «Я хочу избежать трудностей, – писал в указанном письме американский президент, – которые связаны как с конференциями с большим количеством участников, так и с медлительностью дипломатических переговоров. Поэтому наиболее прюстым и наиболее практичным методом, который я могу себе представить, была бы неофициальная и совершенно простая встреча между нами в течение нескольких дней». Рузвельт предлагал организовать советско-американскую встречу на высшем уровне летом 1943 года. Что касается места встречи, то он предлагал организовать ее либо на советской, либо на американской стороне Берингова пролива. Желая придать встрече со Сталиным как можно более неофициальный характер, Рузвельт предлагал ограничить состав участников предполагавшихся переговоров. «Меня сопровождал бы Гарри Гопкинс, переводчик и стенографист, и Вы и я переговорили бы в весьма неофициальном порядке, и между нами состоялось бы то, что мы называем „встречей умов“»[298].

В своем ответном послании глава Советского правительства сообщил президенту, что полностью согласен с ним в отношении необходимости организации советско-американской конференции на высшем уровне и что такую конференцию не следует откладывать. Вместе с тем глава Советского правительства информировал Рузвельта о том, что в связи с предполагавшимся новым летним наступлением немцев советские войска усиленно готовились для отражения возможного наступления. В этой связи он считал затруднительным договориться по всем вопросам, связанным со встречей с американским президентом. «Не зная, как будут развертываться события на советско-германском фронте в июне месяце, – писал глава Советского правительства, – я не смогу уехать из Москвы в течение этого месяца. Поэтому я предложил бы устроить нашу встречу в июле или в августе. Если Вы согласны с этим, я обязуюсь уведомить Вас за две недели до дня встречи, когда эта встреча могла бы состояться в июле или в августе»[299].

Цели миссии Дэвиса были сугубо законспирированы. В течение некоторого времени Рузвельт не сообщал о предпринятой им инициативе даже английскому правительству. Содержание послания американского президента не было известно и послу Соединенных Штатов в Москве. Последний был глубоко убежден в том, что Дэвис приехал для того, чтобы присутствовать на просмотре фильма «Миссия в Москву», поставленного по его одноименной книге.

Лишь в конце июня 1943 года Рузвельт поручил Гарриману устно сообщить Черчиллю о его намерении организовать советско-американскую встречу до конференции глав трех правительств. В Вашингтоне хорошо было известно, что английский премьер-министр отнесется крайне неблагоприятно к такой перспективе. По свидетельству Гарримана, ему пришлось потратить немало времени для того, чтобы объяснить Черчиллю целесообразность советско-американской встречи на высшем уровне[300].

Черчиллю не оставалось ничего иного, как принять к сведению информацию Гарримана, хотя он не мог скрыть того, что был разочарован перспективой встречи глав правительств СССР и США без его участия.

Советско-американская встреча на высшем уровне все же так и не состоялась. Это, разумеется, нельзя объяснить только противодействием Черчилля. Главная причина заключалась в том, что в силу отказа правительств США и Англии от открытия второго фронта в 1943 году, сообщенного Советскому правительству в июне того же года, общая атмосфера в советско-англо-американских отношениях ухудшилась, что не благоприятствовало проведению летом 1943 года советско-американской конференции глав правительств. Определенное значение в этом имел, несомненно, и колоссальный размах летних боев на советско-германском фронте, требовавших от Сталина постоянного участия в руководстве военными операциями.

12 мая 1943 г. в Вашингтоне открылась новая англо-американская конференция на высшем уровне. Инициатива о созыве конференции, имевшей условное обозначение «Трезубец», была проявлена Черчиллем, который взял с собой в Вашингтон большую делегацию. Весь цвет английского верховного командования был представлен на конференции. В первый же день ее работы Черчилль выступил с пространным заявлением, в котором обосновывал преимущества так называемого балканского варианта второго фронта. Он утверждал, что дальнейшее развитие военных операций в направлении Сицилия – Южная Италия даст якобы наилучшие результаты. Всячески преувеличивая и приукрашивая перспективы средиземноморского, или балканского варианта. Черчилль решительно выступал против форсирования Ла-Манша в 1943 году. По свидетельству одного из участников конференции – У. Леги, Черчилль, касаясь открытия второго фронта в Европе, заявил, что «для осуществления такой попытки весной 1943 года не смогут быть произведены необходимые приготовления, но что такое вторжение в Европу должно быть осуществлено когда-нибудь в будущем. Не было сделано и намека на то, что он благосклонно относится к такой попытке в 1944 году, пока Германия не будет разбита в результате русской кампании и возрастающих бомбардировок союзников»[301].

Перенос открытия второго фронта на 1944 год не вызывал каких-либо возражений со стороны Рузвельта. Он лишь высказал сомнения в целесообразности высадки в Италии, так как это, по его мнению, привело бы в конце концов к высвобождению германских дивизий.

Хотя по вопросу о переносе открытия второго фронта участники конференции сошлись во взглядах, по другим вопросам военной стратегии возникли горячие дебаты. Американские представители считали, что англичане вовлекают их в операции, политические результаты которых не представляли для них первостепенного значения. Балканы – Греция, Турция, средиземноморские острова, где Англия имела в течение столетий прочные позиции, интересовали в то время правящие круги США значительно меньше, чем проблемы Западной Европы. Кроме того, США опасались, что принятие английской стратегии могло бы отвлечь их от другого важнейшего участка войны – тихоокеанского. Поэтому, когда Черчилль предложил, чтобы в соответствующем решении было указано, что после завершения операций в Сицилии последует высадка в Италии с дальнейшим распространением военных действий на Югославию и Грецию, американские представители высказались против. Рузвельт лишь дал указание американскому штабу изучить с военной точки зрения возможности нанесения удара Германии через Болгарию, Румынию и Турцию и сказал, что он изучит политическую сторону такой акции. При обсуждении положения на Тихом океане англо-американские противоречия проявлялись еще острее. Американские представители стремились зафиксировать на вашингтонской конференции такие решения, которые обеспечивали бы быстрейшее восстановление позиций американского империализма на Дальнем Востоке и Тихом океане. Английские представители этому всячески препятствовали. На этой почве и возникали дипломатические баталии между англичанами и американцами.

Следует, однако, подчеркнуть, что, несмотря на отдельные разногласия между военачальниками Англии и США, они отнюдь не носили принципиального характера. Об этом свидетельствует хотя бы тот факт, что на всех англо-американских конференциях военного времени участникам удавалось достичь взаимопонимания и согласованных решений по всем важным вопросам. В итоге вашингтонской конференции 25 мая было принято согласованное решение о дальнейших военных операциях союзников. Был установлен срок открытия второго фронта (в который раз!?) в Западной Европе – 1 мая 1944 г., хотя вначале английские представители вообще возражали против установления точной даты. Было решено высадиться в Сицилии, чтобы вывести из войны Италию, согласованы планы военных операций на тихоокеанском театре войны, планы воздушных бомбардировок и т. д.

После окончания конференции Рузвельт направил в Москву информацию о принятых решениях. Впервые Советское правительство было поставлено в известность о новой отсрочке высадки в Западной Европе, хотя это решение фактически было принято еще в январе 1943 года. «Это Ваше решение, – писал в ответ глава правительства СССР, – создает исключительные трудности для Советского Союза, уже два года ведущего войну с главными силами Германии и ее сателлитов с крайним напряжением всех своих сил, и предоставляет советскую армию, сражающуюся не только за свою страну, но и за своих союзников, своим собственным силам, почти в единоборстве с еще очень сильным и опасным врагом.

Нужно ли говорить о том, какое тяжелое и отрицательное впечатление в Советском Союзе – в народе и в армии – произведет это новое откладывание второго фронта и оставление нашей армии, принесшей столько жертв, без ожидавшейся серьезной поддержки со стороны англо-американских армий.

Что касается Советского Правительства, – подчеркивалось в послании, – то оно не находит возможным присоединиться к такому решению, принятому к тому же без его участия и без попытки совместно обсудить этот важнейший вопрос и могущему иметь тяжелые последствия для дальнейшего хода войны»[302].

Последовавший за этим обмен посланиями с Черчиллем носил еще более резкий характер. В своем послании от 24 июня 1943 г. Советское правительство напоминало английскому правительству о всех обещаниях, сделанных союзниками по вопросу о втором фронте в течение 1942-1943 годов, цитируя соответствующие выдержки из посланий английского премьер-министра. «После всего этого Советское Правительство не могло предполагать, что Британское и Американское Правительства изменят принятое в начале этого года решение о вторжении в Западную Европу в этом году, – говорилось в послании Сталина. – Напротив, Советское Правительство имело все основания считать, что это англо-американское решение будет реализовано, что должная подготовка ведется и второй фронт в Западной Европе будет, наконец, открыт в 1943 году.

Поэтому, когда Вы теперь пишете, что «Россия не получила бы помощи, если бы мы бросили сотню тысяч человек через Канал в гибельное наступление», то мне остается напомнить Вам о следующем. Во-первых, о Вашем же собственном меморандуме от июня месяца прошлого года, когда Вы заявляли о подготовке к вторжению не одной сотни тысяч человек, а о количестве англо-американских войск свыше 1 миллиона человек уже в начале операции. Во-вторых, о Вашем февральском послании, в котором говорилось о больших подготовительных мероприятиях к вторжению в Западную Европу в августе – сентябре этого года, чем, очевидно, предусматривалась операция не с одной сотней тысяч человек, а с достаточным количеством войск…

Я уже не распространяюсь о том, – писал в заключение глава Советского правительства, – что это Ваше ответственное решение об отмене предыдущих Ваших решений насчет вторжения в Западную Европу принято Вами и президентом без участия Советского Правительства и без какой-либо попытки пригласить его представителей на совещание в Вашингтоне, хотя Вы не можете не знать, что в войне с Германией роль Советского Союза и его заинтересованность в вопросах второго фронта достаточно велики.

Нечего и говорить, что Советское Правительство не может примириться с подобным игнорированием коренных интересов Советского Союза в войне против общего врага.

Вы пишете мне, что Вы полностью понимаете мое разочарование. Должен Вам заявить, что дело идет здесь не просто о разочаровании Советского Правительства, а о сохранении его доверия к союзникам, подвергаемого тяжелым испытаниям. Нельзя забывать того, что речь идет о сохранении миллионов жизней в оккупированных районах Западной Европы и России и о сокращении колоссальных жертв советских армий, в сравнении с которыми жертвы англо-американских войск составляют небольшую величину»[303].

В результате очередной задержки срока открытия второго фронта в Европе гитлеровцы смогли начать свою третью летнюю кампанию против советских войск без какого-либо существенного раздвоения своих вооруженных сил.


Расширение международных связей СССР. Советско-польские отношения

Победа советских вооруженных сил зимой 1943 года способствовала росту международного авторитета СССР и создала хорошие условия для деятельности советской дипломатии. В этот период были установлены и восстановлены дипломатические отношения СССР с Голландией, Австралией, Кубой, Люксембургом, Канадой, Мексикой, Уругваем, Колумбией и рядом других стран. Были достигнуты соглашения между Советским правительством и правительствами некоторых государств о преобразовании на основе взаимности дипломатических миссий в посольства. Значительно расширились контакты между СССР и другими Объединенными Нациями. Весь демократический мир выражал свое восхищение советскому народу в связи с его героической борьбой против фашизма.

Политика националистического и реакционного эмигрантского польского правительства в отношении Советского государства представляла собой резкий контраст на фоне общей тенденции улучшения и укрепления связей с СССР. Заключив с Советским Союзом ряд союзнических соглашений, польское правительство на деле неоднократно уклонялось от выполнения своих обязательств. Заняв с самого начала непримиримую позицию по вопросу о границе между СССР и Польшей, польские реакционные круги в Лондоне превратили указанный вопрос в краеугольный камень всей своей внешней политики. В самый тяжелый для Советского государства период, когда гитлеровские войска достигли берегов Волги и Красной Армии приходилось прилагать гигантские усилия для того, чтобы сдержать натиск врага, польские войска, сформированные на советской территории при поддержке советской стороны, были выведены в Иран.

Одновременно с указанными действиями польское эмигрантское правительство усилило свою дипломатическую активность в США и Англии. Польские представители ходатайствовали перед Вашингтоном и Лондоном, чтобы было оказано давление на Советское правительство с целью передачи Польше ряда украинских и белорусских земель.

Таким образом, не стремление к дружественному взаимопониманию между двумя соседями, не желание ликвидировать историческую несправедливость, допущенную после первой мировой войны при определении судьбы западных украинцев и белорусов, не добрая воля к развитию истинно союзнических отношений между СССР и Польшей, а единственная цель – во что бы то ни стало сохранить за собой украинские, белорусские, литовские земли – вот что руководило польским правительством в Лондоне. Если к этому добавить многочисленные случаи привлечения к ответственности различных польских должностных лиц в СССР за шпионаж, антисоветскую пропаганду, спекуляцию, станет ясным то ненормальное состояние, в котором находились советско-польские отношения по вине польских эмигрантских кругов.

Казалось бы, что после решительных побед советских вооруженных сил зимой 1942/43 года, когда Красная Армия начала свое победоносное продвижение на запад, с каждым днем приближаясь к границам Польши и неся освобождение ее народу, польское правительство должно было серьезно пересмотреть свою позицию и найти пути к улучшению советско-польских отношений. В действительности произошло нечто противоположное. Весной 1943 года польское правительство в Лондоне немедленно подхватило клеветническую кампанию, начатую фашистской пропагандой и имевшую целью вызвать раскол среди союзников, и всячески подогревало антисоветские страсти. При этом польское правительство даже не сочло нужным обратиться к Советскому правительству с какими-либо вопросами или разъяснениями по поводу измышлений гитлеровских палачей, которые стремились клеветой на СССР замести следы своих собственных злодеяний в районе Смоленска.

Учитывая неизменно враждебную позицию польского правительства к Советскому Союзу, правительство СССР решило порвать с ним дипломатические отношения. 25 апреля 1943 г. польскому послу в Москве была вручена соответствующая советская нота. В этой ноте Советское правительство высказало уверенность в том, что «враждебная кампания против Советского Союза предпринята Польским Правительством для того, чтобы путем использования гитлеровской клеветнической фальшивки произвести нажим на Советское Правительство с целью вырвать у него территориальные уступки за счет интересов Советской Украины, Советской Белоруссии и Советской Литвы». За несколько дней до этого правительство Советского Союза известило Черчилля и Рузвельта о принятом им решении. И первый, и второй, в особенности Черчилль, всячески старались отговорить СССР от разрыва с правительством Сикорского. Черчилль для видимости признавал ошибочность действий польского правительства. Он писал в Москву: «Его (польского правительства. – В.И.) обращение к Международному Красному Кресту было явной ошибкой, хотя я убежден в том, что оно не было сделано в сговоре с немцами». Обещав «навести должную дисциплину в польской прессе в Великобритании», Черчилль просил главу Советского правительства «оставить мысль о каком-либо перерыве отношений»[304].

Черчилль счел возможным даже упрекнуть Советское правительство в том, что своим решением оно якобы нарушило дух англо-советского договора 1942 года, в соответствии с которым оба правительства должны были консультироваться друг с другом по важнейшим международным вопросам. Советское правительство отклонило этот упрек как совершенно необоснованный. В своем ответе в Лондон Советское правительство отмечало, что, сообщая англичанам о своем решении прервать отношения с польским правительством, оно исходило из того, что начатая еще 15 апреля поляками известная антисоветская кампания в печати, усугубленная сперва заявлением польского министерства национальной обороны, а затем заявлением польского правительства 17 апреля, «не встретила чьего-либо противодействия в Лондоне, причем Советское Правительство не было предупреждено о готовящейся антисоветской кампании со стороны поляков, хотя трудно представить, что Британское Правительство не было информировано о проектировавшейся кампании». Советское правительство указывало, что с точки зрения духа англо-советского договора было бы вполне естественно удержать одного из союзников от нанесения удара другому союзнику, особенно когда такой удар оказывал прямую помощь общему врагу. В заключение советского послания говорилось: «Поскольку поляки продолжали все больше раздувать клеветническую антисоветскую кампанию, не встречая противодействия в Лондоне, нельзя было ожидать, что терпение Советского Правительства может быть безграничным»[305].

Позиция СССР была принципиальной и непреклонной Она основывалась на горьком опыте отношений с эмигрантским польским правительством в течение почти двух лет. Последнее так до конца и не поняло, что освобождение Польши и ее возрождение в качестве сильного и независимого государства неразрывно связано с делом всемерного укрепления взаимного доверия и дружбы с Советским Союзом.

В мае 1943 года по просьбе Союза польских патриотов (СПП) в СССР началось формирование первой польской пехотной дивизии имени Тадеуша Костюшко. Верное своему интернациональному долгу, Советское правительство придавало большое значение этому польскому регулярному соединению на советской территории и оказывало ему всяческую помощь. Приближение Красной Армии к границам Польши, боевое содружество советских и польских воинов явились мощным стимулом для нового подъема национально-освободительной борьбы польского народа. В ноябре 1943 года Польская рабочая партия опубликовала декларацию «За что мы боремся?», в которой изложила программу строительства народной Польши.


Глава VI
КРИЗИС ФАШИСТСКОЙ ДИПЛОМАТИИ


Бесплодные потуги итальянской дипломатии

Весной и летом 1943 года фашистский блок переживал тяжелый кризис и стоял перед катастрофой. Этот кризис являлся прежде всего результатом тех сокрушительных ударов, которые были нанесены Красной Армией по германской военной машине и по армиям вассальных стран в ходе зимней кампании 1943 года.

В начале февраля 1943 года правительство фашистской Германии сообщило о разгроме своих 22 дивизий под Сталинградом, в связи с чем в стране был объявлен траур. Все более широкие круги немецкого населения понимали пагубность гитлеровской авантюры. Даже некоторая часть промышленников, банкиров и высших офицеров осознала, что война, развязанная Германией против СССР, ведет ее к неизбежному краху. Многие генералы возлагали на Гитлера всю ответственность за поражение германских войск под Сталинградом и были склонны считать себя в этой связи свободными от присяги, которую они дали фюреру, как верховному командующему, каковым Гитлер самозванно провозгласил себя в конце 1941 года[306].

Страх стали испытывать и гитлеровские главари. «Геринг ясно представляет, – записал в своем дневнике в марте 1943 года Геббельс, – что события на восточном фронте в минувшую зиму серьезно подорвали доверие к нам. Генералы делают все возможное, чтобы обвинить в этих событиях фюрера. Они берут реванш за прошлогоднюю зиму, когда фюрер пытался взвалить вину на них»[307].

Десятки лет германские милитаристы воспитывали в среде населения страны уверенность в непобедимости немецкой армии. Даже поражение в первой мировой войне было истолковано ими как политическое, а не военное. Разгром немцев под Москвой был воспринят в кругах вермахта как грозное предзнаменование возможности серьезных поражений в будущем, но не как военная катастрофа. Проигрыш же Сталинградского сражения нельзя было оправдать никакими стратегическими соображениями; всем было ясно, что речь шла о крупнейшем в истории военном поражении германской армии.

Вскоре после поражения под Сталинградом в Германии была проведена первая тотальная мобилизация. В армию были призваны остатки мужского населения, не занятого на квалифицированной работе или в военной промышленности, с тем чтобы хотя бы частично восполнить огромные потери на советско-германском фронте.

После разгрома немецко-фашистских войск под Сталинградом многие руководящие деятели гитлеровской Германии, предвидя неизбежный крах гитлеровской авантюры, стали искать выход из создавшегося положения в достижении сепаратного соглашения с США и Англией. В их числе были руководители гестапо Гиммлер и Кальтенбруннер, глава немецкой разведки адмирал Канарис и др. По их заданию подведомственная им агентура стала налаживать связь с американской и английской разведками.

Со своей стороны разведка США через своего специального уполномоченного Аллена Даллеса также возобновила контакт с группой немецких монополистов и милитаристов, с которой в предвоенное время были тесно связаны американские монополии. Эта группа, руководителями которой являлись Герделер, Бек и др., длительное время подготавливала в Германии государственный переворот. Заговорщики намеревались устранить Гитлера и, взяв власть в свои руки, добиться заключения выгодного для Германии мира, играя на имеющихся между участниками антигитлеровской коалиции различиях в целях и задачах послевоенного устройства мира. Так, заговорщики планировали впустить в Германию англо-американские войска, одновременно бросив всю немецкую армию на советско-германский фронт для того, чтобы остановить продвижение советских войск на запад. А. Даллес, в свою очередь, настаивал на том, чтобы переворот был совершен как можно быстрее, до ликвидации немецко-фашистской группировки, попавшей в «котел» под Сталинградом. Покушение на Гитлера было намечено сначала на январь, затем на март 1943 года. Однако заговорщикам не удалось осуществить свой план.

Важные политические переговоры велись также в феврале 1943 года между А. Даллесом и князем М. Гогенлоэ, близким к правящим кругам гитлеровской Германии. В ходе этих переговоров были затронуты важные вопросы, касавшиеся Австрии, Чехословакии, Польши, Румынии, Венгрии, и, что особенно важно, вопрос о возможности заключения сепаратного мира с Германией. А. Даллес, по существу, высказался за сохранение за Германией захваченных ею территорий. Он сказал, например, М. Гогенлоэ, что «об отделении Австрии не может быть и речи». Касаясь Польши, Даллес заявил, что «путем расширения Польши в сторону востока и сохранения Румынии и сильной Венгрии следует поддерживать создание санитарного кордона против большевизма и панславизма». Далее в записи переговоров отмечается, что Даллес «более или менее согласен с государственной и промышленной организацией Европы на основе больших пространств, полагая, что Федеративная Великая Германия (подобная США) с примыкающей к ней Дунайской Конфедерацией будет лучшей гарантией порядка и восстановления Центральной и Восточной Европы». Даллес также заявил, что он вполне признает притязания германской промышленности на ведущую роль в Европе[308].

Характерным признаком кризиса фашистского блока являлась все нараставшая изоляция гитлеровской Германии на международной арене. За время войны против Советского Союза Германии не удалось завлечь в возглавляемый ею блок ни одного из новых союзников. Наоборот, в ходе войны заметно ослабевали международные позиции Германии. Об этом, в частности, свидетельствует сокращение ее дипломатических связей. Если, например, в августе 1940 года Германия поддерживала дипломатические отношения более чем с 40 государствами, то к лету 1942 года это число сократилось до 21 государства, причем в числе последних были различные марионеточные режимы, существовавшие в условиях германской оккупации, такие как в Дании, Хорватии, Сербии и т. д.

Победы Красной Армии в зимнюю кампанию 1943 года сказались прежде всего на итало-германских отношениях.

Катастрофическое поражение фашистских войск под Сталинградом окончательно подорвало веру итальянских руководителей в возможность победоносного завершения войны. «Сталинград воспринимается и союзниками (Германии. – В.И.) как перелом в войне, после которого она может закончиться лишь немецким поражением, – пишет западногерманский автор Э. Куби. – Оптимизму Муссолини наносится тяжелый удар, который усугубляется широко распространенными слухами о подготовляемом против него заговоре, к которому причастен и Чиано»[309]. Бывший итальянский посол в Берлине Альфиери прямо заявил, что Сталинградская битва сыграла решающее значение для дальнейшего развития итало-германских отношений и позиции Италии во второй мировой войне[310]. Выход из создавшегося для Италии тупика клика Муссолини видела в сосредоточении в Средиземноморье всех сил фашистской коалиции. Этого, однако, достигнуть при наличии восточного фронта, приковывавшего к себе львиную долю фашистских вооруженных сил, было, разумеется, нельзя. Отсюда вытекала и тактика итальянской дипломатии – заключить сначала сепаратный мир с СССР, перебросить все фашистские войска на средиземноморский театр военных действий и при выгодном соотношении сил сговориться с западными державами о новом переделе мира. Впервые эту мысль Муссолини высказал в беседе с германским послом в Риме Макензеном в начале ноября 1942 года, когда стало очевидным, что битва под Сталинградом приобретала явно невыгодный для фашистских держав оборот. «Я хочу сообщить вам мое личное убеждение, – заявил дуче, – что нам нужно заключить сепаратный мир с Россией как можно быстрее, а также урегулировать французский вопрос, иначе дальнейшее ведение войны станет слишком тяжелым»[311]. К этой же теме Муссолини вернулся во время встречи с Герингом в Риме, когда контрнаступление советских войск под Сталинградом было уже в полном разгаре. В беседе, проходившей с глазу на глаз, Муссолини поведал Герингу свои сомнения. Он считал, что война с СССР должна быть завершена заключением договора. Этот договор должен был путем «территориальной компенсации России» в Центральной Азии «создать оборонительную линию, которая расстроила бы любую вражескую инициативу с наименьшей затратой вооруженных сил оси»[312].

Вопрос о прекращении военных действий на восточном фронте был впервые поставлен итальянцами перед германским правительством во время переговоров Чиано с Гитлером в декабре 1942 года. По поручению Муссолини итальянский министр подробно изложил взгляды дуче относительно прекращения войны против СССР, приведя в качестве образца Брест-Литовский мир. Отдавая отчет в том, что заключение такого мира может встретить трудности, итальянцы предложили «занять такую позицию на русском фронте, которая позволила бы державам оси перебросить большое количество войск с Востока на Запад в кратчайшее время». Они высказались также в пользу того, чтобы привлечь Японию «к политическому решению с Россией». «При этом было бы необходимо, – говорил Чиано, – направить русскую экспансию в Центральную Азию»[313].

Гитлер отнесся к предложению Муссолини отрицательно. Он заявил, что не верит в такую возможность, так как, по его словам, все попытки, которые он сам предпринимал в 1940-194 Г годах для того, чтобы «толкнуть русских в Центральную Азию», успеха не имели. Кроме того, Гитлер всячески обосновывал нецелесообразность такого решения с точки зрения интересов оси. Он, в частности, ссылался на то, что мирное урегулирование на Востоке может привести к потере фашистским блоком важного источника сырья на ныне оккупированной советской территории. Кроме того, предлагавшееся решение, по мнению Гитлера, вряд ли привело бы к возможности переброски значительных сил с Востока на Запад, не говоря уже о том, что оно нанесло бы большой моральный ущерб оси. «Что касается Запада, – отметил Гитлер, – то Германия даже при условии политического урегулирования с Россией не смогла бы проявить там активность, так как до тех пор, пока существует русская армия, Германия не смогла бы никогда перебросить свои дивизии с Востока»[314].

Переговоры Гитлера с Чиано происходили в дни, когда советские войска Юго-Западного и Воронежского фронтов вели успешное наступление в районе среднего Дона против 8-й итальянской армии, группы немецких войск и остатков 3-й румынской армии. В ходе этого наступления войска фашистского блока были разгромлены, и германское командование было вынуждено спешно начать переброску в этот район войск с других участков фронта, а также из Франции. «Атмосфера здесь тяжелая, – записал Чиано в своем дневнике, находясь в ставке Гитлера. – К плохим новостям следует, пожалуй, добавить печаль здешнего сырого леса и скуку совместного проживания в бараках верховного командования… С момента прибытия никто не скрывал ни от меня, ни от моих сотрудников тяжелого впечатления, произведенного известием о развале германского фронта в России. Делаются открытые попытки возложить ответственность на нас»[315]. Во время одной из бесед с Чиано Гитлер настаивал на том, чтобы Муссолини направил личную телеграмму итальянским войскам на советско-германском фронте, потребовав от них, чтобы они не отступали ни на шаг. Гитлеровцы подчеркивали особую тяжесть положения на итальянском участке восточного фронта, а Риббентроп укорял своего коллегу тем, что некоторые итальянские части покинули свои позиции слишком поспешно[316].

В ставку Гитлера во время пребывания Чиано приехал и Лаваль. Выразив ему свое полное доверие, Гитлер вместе с тем подверг резкой критике некоторых деятелей вишистского режима. В беседе с Чиано Гитлер определил главную роль совместной политики по отношению к Франции – «сохранить по меньшей мере фикцию французского правительства и Петэна в качестве главы государства»[317].

Вернувшись в Рим, Чиано информировал Муссолини о результатах своего визита к Гитлеру, настаивая на том, чтобы дуче не оставлял попыток убедить фюрера в целесообразности прекращения военных действий на советско-германском фронте. Кроме того, ссылаясь на информацию из Бухареста и Будапешта, Чиано считал целесообразным воспользоваться инициативой румынских и венгерских правителей, направленной на установление контактов с англо-американцами, и присоединиться к ней. Отрицательная позиция Муссолини к этой инициативе, разногласия между дуче и его министром иностранных дел, а также пессимистическая оценка Чиано перспектив фашистского блока сыграли важную роль в отставке последнего в феврале 1943 года.

Отставка Чиано и другие правительственные перемещения, которые Муссолини охарактеризовал как «смена гвардии», вызвали определенное беспокойство в Берлине. Это явилось одной из причин новых итало-германских переговоров во второй половине февраля 1943 года. Прибывший в Рим Риббентроп хотел не только выяснить причину правительственных перемещений и обсудить с Муссолини текущую обстановку, но и подготовить почву для очередной встречи Гитлера с дуче.

При первых же встречах с Муссолини у Риббентропа исчезли всякие опасения – дуче заверил в своей непоколебимой приверженности политике оси. Высказываясь по центральной теме переговоров – положение на восточном фронте, – Риббентроп подчеркнул решающее значение Сталинградской битвы, рассматривая ее как поворотный пункт… к наступлению фашистских войск. Он заявил, что отныне Германия поведет тотальную войну против Советского Союза, ощутимые результаты которой будут уже видны через два-два с половиной месяца. Риббентроп утверждал, что у Гитлера нет намерения продолжать вторжение в безграничные пространства России и он собирается ограничиться оккупацией Украины, которая «обеспечит Германию продовольственными поставками и будет способствовать существенному росту ее военного потенциала»[318]. Для осуществления этого намерения, подчеркивал гитлеровскйй дипломат, необходимо нанести решающее военное поражение Советскому Союзу, а это потребует максимальных усилий со стороны всех участников фашистского блока. Муссолини, однако, считал необходимым сосредоточить все усилия держав оси на африканском театре войны. Тунис является «бастионом Южной Европы», говорил Муссолини своему собеседнику.

Эту же точку зрения Муссолини высказал в двух письмах Гитлеру в марте 1943 года. В одном из них он, в частности, писал: «Я заявляю вам, что русский эпизод мог бы быть теперь закончен. Если возможно, – а я думаю, что это так, – мы должны закончить его заключением сепаратного мира или, если из этого ничего не получится, созданием оборонительной системы – внушительного восточного вала, который Россия никогда не смогла бы преодолеть… Учитывая размеры, которые остаются ее величайшим преимуществом, мы не сможем стереть Россию с лица земли. Ее территории настолько обширны, что их никогда нельзя завоевать и удержать»[319].

Существенные расхождения в определении военнополитической стратегии в условиях разгрома фашистских войск под Сталинградом, выявившиеся между руководством держав осй, потребовали проведения новой встречи фашистских диктаторов.

Очередные переговоры Гитлера с Муссолини состоялись в Зальцбурге 7-10 апреля 1943 г. Сторонникам пересмотра стратегии фашистского блока эта встреча вселяла большие надежды. Накануне свидания с фюрером Муссолини заверил своих приближенных, что он полон решимости добиться желательного решения. Но, как это было всегда, особенно в последние годы существования оси, дуче в присутствии Гитлера терялся и не был в состоянии отстоять свою точку зрения.

Правда, в своих мемуарах, излагая содержание состоявшихся в Зальцбурге переговоров, Муссолини писал: «Я советовал Гитлеру достичь соглашения с Россией, а позднее пойти на это любой ценой, возвратив все, что он захватил, включая Украину… Я ему говорил, что начиная с июня 1942 года мы потеряли инициативу, а нация, которая потеряла инициативу, проиграла войну. Мы не сможем вновь вернуться в Африку, итальянские острова будут захвачены. Существует лишь одна последняя надежда – заключить мир с Россией и переключить весь наш потенциал на Средиземное море. Вы не сможете помочь нам не потому, что вы этого не захотите, а потому, что вы этого не можете сделать до тех пор, пока вы не заключите мир с Россией»[320].

Муссолини не нашел поддержки у Гитлера. Последний хорошо понимал, что судьба всей второй мировой войны решается на советско-германском фронте. Всему миру была также хорошо известна непреклонная воля и решимость Советского Союза сражаться до полного уничтожения фашизма, его торжественный отказ от сепаратного мира. Не случайно во время зальцбургских переговоров Риббентроп выразил сомнение в том, что германские условия мира окажутся приемлемыми для Советского Союза.

Отклонив предложение Муссолини, Гитлер настаивал, наоборот, на концентрации всех военных усилий на советско-германском фронте. Он говорил о необходимости сплотить все «европейские силы» для борьбы против Советского Союза, проявляя при этом некоторую склонность к примирению с западными державами. По мнению некоторых исследователей, говоря о «европейской солидарности против России», Гитлер надеялся на этой основе найти общий язык с Англией[321].

Не сумел добиться Муссолини и согласия Гитлера на опубликование так называемой «европейской хартии», которой итальянская дипломатия придавала большое значение и с помощью которой она надеялась притупить бдительность европейских народов утверждением о том, что «война, которую ведут Германия и Италия, революционна по своему характеру»[322]. Однако Гитлер и его единомышленники отвергли и эту идею, считая, что провозглашение «Европейской хартии» может создать во всем мире впечатление слабости оси и приведет к падению престижа фашистских держав.

Проходившие параллельно итало-германские военные переговоры показали, что немцы не желали рассматривать совместно со своим итальянским союзником ни общей стратегии, ни вопросов снабжения итальянской армии оружием и боеприпасами. Просьба итальянского командования о срочной поставке 500 самолетов была отклонена под тем предлогом, что итальянские аэродромы не в состоянии принять такое количество машин.

В последний день переговоров Гитлер заявил Муссолини на прощание: «Дуче, я гарантирую Вам, что мы защитим Африку. Положение серьезное, но не безнадежное»[323]. Это безапелляционное заявление, как и многие другие заявления фюрера, было пустым хвастовством. Положение фашистской Италии было безнадежным. Не случайно участники конференции были поражены подавленным видом двух диктаторов. «Они выглядят как два инвалида», – заметил один из очевидцев. «Скорее как два трупа»[324], – добавил другой.

Переговоры в Зальцбурге остались безрезультатными. Италия не получила от своего партнера по оси ни танков, ни самолетов. Причину этого откровенно признал на переговорах в Зальцбурге гитлеровский генерал Кессельринг: «Если бы мы не имели катастрофы под Сталинградом, большая часть заявок могла бы быть удовлетворена, но германский генеральный штаб вместо этого оказался вынужденным бросить все свои резервы для того, чтобы остановить советский паровой каток»[325].

Встреча диктаторов выявила наличие глубоких разногласий между Италией и Германией и положила начало военно-политическому кризису оси. Несмотря на то что ось Берлин – Рим все еще существовала, фашистские союзники окончательно потеряли доверие друг к другу.


Новый нажим Гитлера на своих союзников

Потеря участниками фашистского блока на восточном фронте значительной части своих армий привела к серьезному ухудшению их военного положения. В ходе наступления Красной Армии в районе Сталинграда были, например, разгромлены две румынские армии, то есть две трети всех вооруженных сил Румынии на советско-германском фронте. Во время беседы с гитлеровским генералом Ганзеном в июле 1943 года Й. Антонеску, жалуясь на тяжелое положение Румынии, определил потери румынской армии в 300 тыс. человек[326]. В результате крупного наступления советских войск в районе Острогожск – Россошь и Воронеж – Касторная зимой 1943 года была наголову разбита и 2-я венгерская армия; в беседе с Гитлером в апреле 1943 года Хорти определил потери венгерской армии в 146 тыс. убитыми и 30 тыс. ранеными.

Большие потери насчитывались и в финской армии. В одной из бесед с немецким генералом Эрфуртом в 1943 году Маннергейм заявил:«Я больше не буду наступать. Я потерял уже слишком много людей»[327].

Поражения на советско-германском фронте зимой 1943 года привели к резкому обострению внутриполитической обстановки в странах фашистского блока. В них заметно активизировалось антифашистское движение, участились выступления против внешней и внутренней политики правительств, тучи над горизонтом фашистских правителей сгущались. В этих условиях Гитлер считал необходимым проведение консультаций на высшем уровне. В дополнение к переговорам с Муссолини фюрер встретился весной 1943 года с Антонеску, Хорти и другими фашистскими главарями. Центральной темой этих переговоров явилось рассмотрение возможности дальнейшего продолжения войны. Гитлеровцы всеми силами стремились восстановить свой пошатнувшийся авторитет в фашистском блоке. «Эти конференции и визиты, – отмечает западногерманский историк Гёрлитц, – должны были прежде всего помочь преодолеть тяжелый кризис доверия в германской сфере влияния, который был вызван катастрофой под Сталинградом»[328].

Гитлер назойливо повторял всем своим собеседникам, что главная задача состоит в том, чтобы укрепить советско-германский фронт. Все остальное представлялось ему делом второстепенным и несущественным. М. Антонеску следующим образом передал впечатление о переговорах с Гитлером, которого он охарактеризовал как человека, одержимого навязчивой идеей – русской проблемой: «Он рассказывал нам подробно о своем прошлом, о своем одиночестве, о своей революции. Казалось, что он черпает силы из великих воспоминаний о своем прошлом, чтобы нейтрализовать горечь настоящего. Поскольку все его внимание сосредоточено на русском вопросе, он не в состоянии учесть Америку и Англию»[329]. Гитлер уже меньше говорил о наступательных операциях и захвате новых советских территорий, а все больше об укреплении завоеванных позиций. Собеседники Гитлера не могли не заметить серьезной трансформации в стратегических взглядах фюрера от концепции наступательной войны и «блицкрига» к тотальной обороне и созданию «европейской цитадели». Объявив о своем решении вести тотальную войну и проведя ряд мер по мобилизации людских и материальных ресурсов Германии, Гитлер требовал, чтобы и остальные участники фашистского блока придерживались указанной линии.

В первой половине 1943 года И. Антонеску дважды побывал у Гитлера. Первый раз встреча состоялась 10-12 января в ставке фюрера в Восточной Пруссии, во второй – 12-13 апреля в Зальцбурге. Во время этих встреч Гитлер пытался преуменьшить значение Сталинградской битвы и вселял румынскому диктатору убеждение, что эта битва не окажет серьезного влияния на ход войны. Вместе с тем хорошо зная ненависть Антонеску к Советскому Союзу и коммунизму, Гитлер запугивал своего собеседника мрачными перспективами поражения фашистского блока. Он утверждал, что в этом случае победа англосаксов будет носить чисто теоретический характер, «так как в случае поражения оси и ее союзников Россия станет такой сильной на континенте, что англосаксы потеряют там всякое влияние»[330]. В ходе германо-румынских переговоров фашистским диктаторам удалось договориться о переформировании и перевооружении румынских войск на восточном фронте. Было решено, что всего заново будет укомплектовано 19 румынских дивизий[331].

Аналогичные тирады Гитлер высказывал и во время переговоров с Хорти, состоявшихся 17 апреля. «Надо довести борьбу с большевиками до конца, – говорил он венгерскому регенту. – Это величайшая борьба, которая может длиться десятилетия». Гитлер попытался взвалить вину за поражения на советско-германском фронте на войска союзников Германии. «Моральное состояние частей союзных армий, – заявил он Хорти, – было очень плохим». Резкой критике он подверг поведение венгерских войск, сославшись на случаи, когда венгерские солдаты бросали занимаемые позиции и оголяли отдельные участки фронта. Хорти воспринял упреки Гитлера с обидой и заявил, что «венгерские войска своевременно и должным образом не были экипированы и вооружены, несмотря на соответствующие обязательства со стороны Германии»[332]. На это же обстоятельство ссылался и фашистский диктатор Й. Антонеску. В одном из своих писем Гитлеру он отмечал: «Если бы нам вовремя была оказана помощь, другими были бы наши возможности и сегодня».

Летом и осенью 1943 года Гитлер возобновил свои требования дальнейшей мобилизации всех материальных и людских ресурсов на нужды советско-германского фронта. Он обратился к своим союзникам, настаивая на принятии срочных мер. В письме от 25 октября 1943 г. Гитлер строго предупреждал румынских правителей, чтобы они сосредоточили свои усилия на привлечении всех резервов для нужд войны. В августе 1943 года в ходе германо-венгерских переговоров гитлеровцы предложили венграм выставить помимо 100-тысячной армии, находившейся на территории СССР, дополнительные войска для обороны тыла германских дивизий.

Однако, несмотря на сильный нажим Гитлера, его союзники не были уже в состоянии выполнить его требования. Переговоры в верхах в фашистском лагере весной и летом 1943 года не привели к определению общей линии в вопросе о перспективах войны. Сателлиты Германии стали уклоняться от дальнейшего укрепления и развития военно-политического сотрудничества с гитлеровцами.


Мирный зондаж сателлитов гитлеровской Германии

В связи с изменением военно-стратегической обстановки в 1942-1943 годах правящие круги Румынии, Венгрии, Финляндии и Болгарии стали усиленно подчеркивать якобы оборонительный характер войны этих государств и их «историческую роль» как антисоветского барьера, пытались сыграть на противоречиях по вопросам войны, имевшихся у союзников по антигитлеровской коалиции, и опереться на поддержку антисоветских элементов в Лондоне и Вашингтоне. Антонеску, Хорти, царь Борис, Рюти и их единомышленники были уверены в том, что указанные антисоветские элементы сделают все возможное, чтобы остановить наступление Красной Армии и не допустить ее в Восточную Европу. Так, бывший посланник Румынии в Турции Крецеану сообщает в своих мемуарах, что Антонеску был убежден в том, что «западные союзники заинтересованы в предупреждении советского вторжения в Европу больше, чем в ликвидации гитлеровского режима»[333]. Не скрывали своих надежд на разногласия в лагере союзников венгерские правители: премьер-министр Венгрии Каллаи заявил, например, 19 февраля 1943 г. в парламентском комитете по иностранным делам, что участие Венгрии во второй мировой войне ограничивается ее борьбой против Советской России, «в то время как борьба между державами оси, с одной стороны, и Англией и США – с другой, ее не касается»[334].

Политическая линия фашистских правителей стран – сателлитов гитлеровской Германии, рассчитанная на использование разногласий внутри антигитлеровской коалиции, в значительной мере явилась следствием антисоветских высказываний и действий некоторых официальных лиц США и Англии[7].

Самые большие надежды на сохранение своей власти господствующие, эксплуататорские классы стран Восточной Европы возлагали на так называемый балканский вариант второго фронта, выдвигавшийся Черчиллем. Упомянутый Крецеану рассказывал, что на фашистских правителей стран-сателлитов черчиллевское выражение «мягкое подбрюшье держав оси» произвело «огромное впечатление». Результатом намеков английской пропаганды о возможности высадки англо-американских войск на Балканах явилось, свидетельствует Крецеану, то, что в Бухаресте, так же как в Будапеште и в Софии, меньше интересовались значением формулы «безоговорочная капитуляция», которая «была провозглашена в Касабланке, чем возможными последствиями официального визита Черчилля в Турцию, который имел место сразу же после конференции в Касабланке»[335].

Надежды реакционных правителей стран Восточной Европы на сохранение своей власти укрепились еще больше, когда вслед за англо-турецкими переговорами правительство Турции предприняло ряд шагов, которые были направлены на создание политических предпосылок для осуществления черчиллевского плана на Балканах. В феврале 1943 года турецкие представители в Бухаресте и Будапеште передали румынскому министру иностранных дел М. Антонеску и венгерскому премьер-министру Каллаи предложение принять участие в создании «оборонительного блока государств». «Турецкий посол, – рассказывал М. Антонеску итальянскому посланнику в Бухаресте, – специально посетил меня, чтобы сообщить, что Америка и особенно Англия спешат в Европу, чтобы завершить войну, но они хотели бы любой ценой избежать выгодного для России краха европейской системы»[336].

Со своей стороны главари государств – сателлитов гитлеровской Германии стали проводить усиленный зондаж относительно возможности заключения сепаратного мира с западными державами. Теперь центр тяжести дипломатической активности Италии, Финляндии, Венгрии, Румынии, Болгарии и других участников фашистского блока перемещался с усилий по укреплению всестороннего сотрудничества с гитлеровской Германией на установление контактов с правительствами США и Англии с целью выхода из войны.

В начале февраля 1943 года на совещании финского правительства было высказано общее мнение, что война достигла поворотного пункта и что Финляндия должна использовать первую же возможность, чтобы выйти из нее[337].

13 февраля 1943 г. министр финансов финского правительства Таннер обратился с письмом к первому лорду адмиралтейства Англии Александеру, в котором он запрашивал о путях, при помощи которых можно было бы восстановить мир между Англией и Финляндией[338]. Для установления контактов между финнами и англичанами было использовано также и посредничество шведского министра иностранных дел. В этот же период финское правительство произвело первую мирную рекогносцировку через американские каналы.

В середине декабря 1942 года президент Рюти сообщил американскому посланнику в Хельсинки о том, что Финляндия намерена выйти из войны. Американцы тотчас же решили выступить посредниками между СССР и Финляндией. 29 января 1943 г. американский посол в Москве Стэндли в беседе с В.М. Молотовым изложил позицию США в финском вопросе.

В ответ на просьбу правительства США Советское правительство передало американцам свои условия соглашения о перемирии с Финляндией: немедленный разрыв Финляндии с Германией и удаление германских войск из Финляндии; восстановление советско-финского мирного договора 1940 года; демобилизация финской армии и перевод ее на мирное положение; возмещение хотя бы в половинном размере ущерба, причиненного Финляндией Советскому Союзу во время войны[339]. Вместе с тем было подчеркнуто, что Советское правительство не желает брать на себя инициативу в переговорах с Финляндией и сообщает указанные условия перемирия для информации правительства США.

Сообщая американцам условия перемирия с Финляндией, Советское правительство не возлагало, однако, больших надежд на возможность соглашения с тогдашним финским правительством, о чем весьма определенно писал И.В. Сталин в своем послании У. Черчиллю в марте 1943 года. По требованию немцев, которые были информированы о контактах финнов с американцами, дальнейшие переговоры об условиях выхода Финляндии из войны были прерваны.

Летом и осенью 1943 года финские правители вновь возобновили попытки достижения сепаратного мира с Англией и США[340]. Однако и они не имели никаких реальных результатов, так как велись за спиной Советского Союза, наиболее заинтересованного в мирном урегулировании с Финляндией.

Усиленный мирный зондаж провела в 1943 году и Румыния. Этот зондаж шел в двух основных направлениях. С одной стороны, румынские правители стремились выйти из войны в сотрудничестве с Италией, с другой – они предпринимали различные попытки установить непосредственную связь с западными державами. Министр иностранных дел Михай Антонеску в беседе с итальянским посланником в Бухаресте Бова Скоппа в январе 1943 года подчеркнул, например, необходимость как для Италии, так и для Румынии «установить контакт с союзниками».

В целях практического осуществления этих планов Михай Антонеску предпринял в июле 1943 года поездку в Рим, где беседовал с Муссолини. Дуче в принципе согласился со взглядами Антонеску, однако считал, что практическое осуществление предлагаемых планов должно было быть начато при более благоприятной военной обстановке. Договориться о каких-либо совместных практических шагах М. Антонеску в Италии не удалось[341].

Идея сепаратного сговора Румынии с англо-американцами вызывала сочувствие среди определенных кругов США и Англии. Так, американский посол в Мадриде Карлтон Хэйс в беседе с секретарем румынской миссии в Испании 14 ноября 1943 г. заявил, что «единственным способом избежать полной оккупации Румынии Красной Армией явилось бы направление Михаем Антонеску правительству Соединенных Штатов формального заявления о безоговорочной капитуляции»[342]. Американский план был в принципе принят правительством Антонеску, однако претворить его в жизнь не удалось, так как вопрос о выходе Румынии из войны мог быть решен только с участием Советского Союза, вооруженные силы которого стремительно приближались к границам Румынии.

Тяжелые поражения, нанесенные зимой 1943 года венгерским войскам на советско-германском фронте, вынудили искать выхода из войны и правителей Венгрии. При этом в Будапеште, так же как и в Бухаресте, большие надежды возлагались на сотрудничество с Италией в поисках заключения приемлемого мира. Венгерские правители заметно активизировали свою политику в отношении Италии, они подчеркивали традиционную итало-венгерскую дружбу, совпадение, взглядов по важнейшим вопросам мировой политики и т. д. Одно время в Будапеште обсуждался даже вопрос об избрании на венгерский трон герцога Аоста, двоюродного брата Виктора-Эммануила, а впоследствии итальянского короля.

Большую активность в укреплении итало-венгерского сотрудничества развил тогдашний венгерский премьер-министр Каллаи. Во время своего визита к Муссолини в апреле 1943 года Каллаи прямо заявил, что он приехал главным образом для того, чтобы обсудить возможности прекращения Венгрией войны[343]. Не сумев уговорить Муссолини предпринять совместную акцию, направленную на установление контакта с западными державами, Каллаи обратился в Ватикан. В переговорах с Папой и некоторыми кардиналами Каллаи вновь высказался за заключение сепаратного мира с Англией и США.

Важные переговоры между венграми и англичанами завязались летом 1943 года в Стамбуле. В ходе этих переговоров венгерские представители заявили о готовности Венгрии капитулировать и подчеркнули, что капитуляция Венгрии вступит в силу только после того, как англо-американские войска достигнут венгерской границы. Кроме того, венгры просили сообщить им предварительные условия капитуляции Венгрии.

9 сентября английский посол в Турции Нэджбэлл-Хьюджесен встретился с венгерскими представителями на борту английского корабля в Мраморном море и информировал их о принятии предложения о капитуляции Венгрии, сообщив одновременно и предварительные условия. Последние предусматривали сохранение в тайне достигнутого соглашения и опубликование его только тогда, когда союзники подойдут к венгерской границе. Венгры обязались поставлять некоторую информацию англо-американским военным властям. Как подтверждает бывший американский посланник в Венгрии Монтгомери, текст соглашения о перемирии был парафирован английским и венгерским представителями[344]. Клика Хорти установила в 1943 году и ряд других контактов с представителями западных держав в Швейцарии, Португалии, Ватикане.

На сговор с западными державами рассчитывали и некоторые проанглийские и проамериканские круги в Софии Они собирались создать новое правительство, главной задачей которого явился бы выход Болгарии из войны. В Каир направился один из лидеров буржуазной оппозиции Димитров («Гемето»), который установил непосредственный контакт с английскими военными и политическими представителями, заявив о готовности определенных кругов Софии оказать необходимую поддержку в момент высадки англо-американских войск на Балканах[345].

Несмотря на то что победа советских войск под Сталинградом вызвала растерянность среди всех участников фашистского блока, ставших искать пути выхода из войны, им не удалось договориться о совместных действиях. Попытки, предпринимавшиеся в этом направлении, кончались неудачей из-за существовавших между ними разногласий. Мирный зондаж предпринимался участниками фашистского блока сепаратно, как правило, втайне друг от друга. Сведения о тайной дипломатии своих союзников приводили Гитлера в ярость. Во время, например, встречи с Й. Антонеску в Зальцбурге 12-13 апреля 1943 г. Гитлер высказал свое крайнее недовольство внешнеполитической деятельностью румынского правительства и потребовал отставки М. Антонеску с поста министра иностранных дел и отзыва румынских посланников в Мадриде, Лиссабоне и Берне за их «предательство». Особое возмущение Гитлера вызвал тот факт, что, по имевшимся у гитлеровской разведки сведениям, предпринимая некоторые дипломатические шаги, румынские представители утверждали, что делают это с одобрения Гитлера. Фюрер сообщил Антонеску о том, что ему, например, хорошо известно о разглагольствованиях румынского посланника в Мадриде Димитреску, который высказывал мнение, что Гитлер готов якобы к заключению мира и хотел бы договориться с англичанами и американцами, освободив при этом все оккупированные им страны, кроме Украины. Димитреску утверждал также, что Германия в случае необходимости была бы готова согласиться на высадку крупных англо-американских вооруженных сил на Балканах и даже на занятие Рейнской зоны американскими войсками. Гитлер расценил эти разглагольствования как крайне опасные и заявил, что немедленно отозвал бы и арестовал любого германского посла, который позволил бы себе такие высказывания[346].

Гнев германских правителей вызывала и позиция венгерского правительства М. Каллаи. В руки германской разведки попали многочисленные свидетельства о различных контактах венгерских дипломатов с представителями западных государств и сведения о высказываниях и взглядах самого Каллаи. Во время встречи Гитлера с Хорти в Зальцбурге 16-17 апреля 1943 г. фюрер предъявил все эти факты венгерскому регенту и высказал полное недоверие М. Каллаи. Гитлер настойчиво требовал прекращения всяких контактов с англо-американцами и смещения неугодных ему лиц. В знак недовольства тем, что М. Антонеску и М. Каллаи не были в результате переговоров Гитлера немедленно смещены, германским посланникам в Бухаресте и Будапеште было дано указание демонстративно избегать встреч с указанными деятелями и поддерживать контакт непосредственно с И. Антонеску и Хорти[347].

Нескрываемое раздражение в Берлине вызвал и мирный зондаж Финляндии. Недовольство Берлина дипломатическими маневрами финского правительства было в самой грубой форме высказано Риббентропом во время визита в германскую столицу министра иностранных дел Финляндии Рамсея в конце марта 1943 года. Выражением недовольства германского правительства политикой Финляндии явился также демонстративйый отзыв из Хельсинки на некоторое время германского посланника Блюхера.

Глубокое возмущение Гитлера вызвали также планы создания балканского блока, инспирированные Англией и принятые к осуществлению турецкой дипломатией. Он понимал, что помимо антисоветского острия этот план имел своей целью прежде всего вытеснение Германии из стран Юго-Восточной Европы. Во время переговоров с Хорти в апреле 1943 года Гитлер высмеял цели планировавшегося блока. «Если даже 200 немецких дивизий, – говорил он, – не окажутся в состоянии приостановить русских, то, конечно, английские или американские дивизии не могли бы даже и думать о том, чтобы успешно противостоять им… Никакой балканский блок Турции, Румынии и Венгрии не сможет добиться против русских большего, чем Германская империя с ее 240 дивизиями»[348].

Несмотря на угрозы, шантаж и запугивание своих союзников, гитлеровской,дипломатии не удалось предотвратить процесс распада фашистского блока. Дело было, разумеется, не в личных качествах Риббентропа и его сподручных, которых многие гитлеровские главари считали виновниками ослабления внешнеполитических позиций Германии. Попытки участников фашистского блока добиться сепаратного мира вытекали из резко ухудшившейся военнополитической обстановки, которая сложилась для Германии и всего блока в период коренного перелома во второй мировой войне.

Отклонение Гитлером предложений о сепаратном мире с западными державами, исходивших со стороны его союзников, объяснялось прежде всего опасением, что принятие любого варианта в конечном итоге приведет к ослаблению международных позиций Германии. Гитлер не без оснований полагал, что предлагавшаяся его союзниками тактика является лишь первым шагом на пути развала фашистского блока. И действительно, вынашивая планы сепаратного мира, фашистские правители Италии, Румынии, Венгрии проектировали создание новых политических союзов без участия Германии. Так, Каллаи во время переговоров с Муссолини в апреле 1943 года говорил о необходимости создания союза антибольшевистских государств, в который вошли бы Италия, Испания, Португалия, Венгрия, Польша, Турция, Финляндия и некоторые другие страны[349]. 17 мая 1943 г. итальянскому правительству было передано предложение Румынии о создании «средиземноморской антанты», в которой также не предполагалось участие Германии.

Все это, разумеется, никак не входило в расчеты Гитлера. И если он был в определенной степени склонен к сепаратному миру с западными державами, то только при тех условиях и тогда, когда это оказалось бы наиболее целесообразным и выгодным с точки зрения интересов Германии. Наконец, самое важное: готовность Советского Союза, всех свободолюбивых народов мира сражаться против фашизма до победного конца была так велика, решимость искоренить фашизм так тверда, стремление добиться безоговорочной капитуляции настолько ясно выражено, что вряд ли главари фашистского блока, даже при наличии определенных контактов с западными странами, могли серьезно рассчитывать на успех своих планов. Поэтому все попытки выйти из войны, предпринимавшиеся правителями фашистского блока в 1943 году, не дали желательных для них результатов.


Победа под Сталинградом и маневры японской дипломатии

Поражение гитлеровцев под Сталинградом оказало огромное влияние и на изменение военно-политической обстановки в Тихом океане. Оно похоронило надежды японских милитаристов на создание «благоприятной ситуации» для нападения на СССР.

Свою позицию по этому вопросу японское правительство изложило гитлеровскому руководству через своего посла в Берлине Осима в начале марта 1943 года. «Японское правительство полностью сознает желание своего союзника – Германии, чтобы Япония также вступила в войну против России, – сообщал Осима Риббентропу. – Однако ввиду сложившейся в настоящее время военной обстановки японское правительство не может вступить в войну». Объясняя это решение, Осима заявил, что «с давних пор Япония имела намерения обратить свои силы против России. Но пока она не чувствует себя достаточно сильной, чтобы сделать это»[350]. Гитлеровцы решили оказать новый нажим на японское правительство. 18 апреля 1943 г. Риббентроп вызвал к себе Осима и заявил ему: «Для Японии, если она чувствует себя достаточно сильной и обладает достаточным количеством противотанкового вооружения, этот год представляет самую удобную возможность напасть на Россию, которая никогда больше не будет такой слабой, какой она является теперь…» Посол Осима заявил, что хотя он и не знает замыслов правительства, «но одно неоспоримо, что уже 20 лет все планы генерального штаба разрабатывались для наступления на Россию»[351]. Осима заверил Риббентропа, что «если можно будет предвидеть успех в этом направлении, то они, несомненно, начнут наступление». Эти заверения не могли, однако, удовлетворить Риббентропа, но положение Японии было не таким, чтобы она могла рискнуть напасть в тех условиях на СССР, хотя наиболее агрессивные военные круги не теряли надежд на осуществление этих планов.

Продолжая внешнеполитическую ориентацию на союз с Германией, в Токио было решено осуществить в новой обстановке ряд дипломатических маневров с целью оказания практической помощи Германии. Японский дипломатический аппарат разработал серию мероприятий для прекращения войны на главном театре военных действий – советско-германском фронте, которые должны были спасти гитлеровскую Германию от полного разгрома. Вместе с тем Япония рассчитывала на то, что с прекращением войны на этом фронте все силы Германии будут обращены против Англии и США. Таким путем Германия помогла бы Японии добиться коренного изменения обстановки на Тихом океане. Японская дипломатия вела в этом направлении активную подготовительную работу через свои посольства во многих странах.

В сентябре 1943 года японское правительство поставило вопрос о посылке в Москву специальной миссии. Разъясняя сущность задач миссии, японский посол в Москве Сато заявил, что миссия хотела бы не только обменяться мнениями с Советским правительством, но и продолжить поездку в другие страны, изучить там обстановку, а затем снова начать переговоры с Советским правительством[352]. Дело явно шло о посредничестве между СССР и странами «оси».

СССР отказался принять предложение Японии о приезде специальной миссии. В ответе Советского правительства указывалось, что «при существующей обстановке в условиях нынешней войны Советское правительство считает возможность перемирия или мира с гитлеровской Германией или ее сателлитами в Европе совершенно исключенной». Ввиду изложенного «Советское правительство не может принять предложения японского правительства»[353]. Таким образом, маневры японской дипломатии, имевшие целью улучшить положение Японии в войне, спасти гитлеровцев от разгрома и ослабить единство антифашистской коалиции, были сорваны.

Отношение Советского Союза к возне фашистской дипломатии было ясно и четко сформулировано в приказе Верховного Главнокомандующего от 1 мая 1943 г. В нем, в частности, отмечалось, что «болтовня о мире в лагере фашистов говорит лишь о том, что они переживают тяжелый кризис. Но о каком мире может быть речь с империалистическими разбойниками из немецко-фашистского лагеря, залившими кровью Европу и покрывшими ее виселицами? Разве не ясно, что только полный разгром гитлеровских армий и безоговорочная капитуляция гитлеровской Германии могут привести Европу к миру?»[354]


Глава VII
КРАХ ОСИ БЕРЛИН-РИМ И АНГЛО-АМЕРИКАНСКАЯ ДИПЛОМАТИЯ


Победы Красной Армии летом 1943 года и события в Италии

Летом 1943 года гитлеровцы, несмотря на крупное поражение и огромные потери в живой силе и технике, понесенные ими в зимней кампании, предприняли новое наступление в районе Курского выступа, образовавшегося во время зимнего наступления советских войск в 1943 году.

Начав наступление 5 июля и вклинившись в советскую оборону местами до 15-30 км, немецкие войска натолкнулись на непреодолимую стойкость советских войск, которые уже 12 июля, измотав противника в оборонительных боях, перешли в решительное контрнаступление. 5 августа они освободили Орел и Белгород, а 23 августа – Харьков.

В течение трех месяцев советские войска отбросили гитлеровцев на запад местами на 400-500 км. За время летней кампании они очистили от врага левобережную Украину, Донбасс, Тамань, Орловщину, Смоленщину, вступили в правобережную Украину и Белоруссию, заняли подступы к Крыму.

Победа советских войск в Курской битве имела исключительно важное военное и политическое значение. В эту битву с обеих сторон были втянуты огромные силы: более 4 млн. человек, свыше 69 тыс. орудий и минометов, более 13 тыс. танков и самоходных орудий и до 12 тыс. боевых самолетов. В ходе. Курской битвы было разгромлено 30 отборных дивизий противника, в том числе 7 танковых[355].

Провал летнего наступления вермахта навсегда похоронил созданный фашистской пропагандой миф о том, что Красная Армия может наступать якобы только зимой.

Победой под Курском и выводом советских войск к Днепру завершился коренной перелом в ходе Великой Отечественной войны, что оказало огромное влияние на дальнейший ее ход. В результате разгрома значительных сил вермахта на советско-германском фронте создались условия для успешного осуществления военных операций союзников в районе Средиземного моря, для важных политических перемен в этом районе Европы[8].

В 1943 году обстановка в Италии крайне обострилась. Итальянские трудящиеся все настойчивее требовали выхода Италии из войны. Тяжелым было экономическое положение страны. Серьезный кризис переживала итальянская армия. Особенно тяжелое поражение было нанесено ей на советско-германском фронте. Италия потеряла все свои владения в Африке[9].

Несмотря, однако, на критическое положение Италии и на соответствующие обещания, данные итальянцам во время переговоров в Зальцбурге, Гитлер не оказал практически никакой материальной помощи своему союзнику. Взамен танков и самолетов, о которых так настойчиво просил Муссолини, в начале мая 1943 года гитлеровцы предложили ввести в Италию пять германских дивизий. Учитывая ненависть итальянского народа к гитлеровским войскам и опасаясь дальнейшего обострения внутреннего положения в стране, а также репрессий со стороны Гитлера в случае каких-либо неугодных для немцев внешнеполитических акций Италии, Муссолини соглашался на ввод в Италию лишь трех германских дивизий, полагая, очевидно, что тем самым покажет, с одной стороны, готовность к компромиссу, а с другой – проявит твердость. После такого жеста Муссолини в Берлине все больше призадумывались над перспективой военной оккупации всей итальянской территории. В середине мая 1943 года генеральный штаб вермахта даже представил на рассмотрение Гитлера «Обзор положения на случай выхода Италии из войны», в котором содержались предложения об укреплении германских позиций на юге Европы. Одновременно были разработаны планы военной оккупации Италии под кодовым наименованием «Аларик» и «Константин». В Риме, разумеется, об этих планах ничего не знали.

Очередные военные поражения в Африке в апреле – мае 1943 года еще более сгустили тучи над горизонтом оси. В начале мая союзники овладели Тунисом и Бизертой. Не имея транспортных средств для эвакуации, итало-немецкие войска 13 мая полностью капитулировали. Через месяц после этого англо-американские войска высадились на острове Пантеллерия. Десант не встретил, по существу, никакого сопротивления. Теперь ожидалась высадка англо-американских войск на юге Европы. Среди гитлеровского командования имело довольно широкое хождение предположение, что союзники предпримут десантную операцию в районе Балкан. Исходя из этого, гитлеровское командование настаивало на проведении совместных германо-итальянских операций против партизанских отрядов, стремясь таким образом «расчистить» тылы на случай высадки союзников на Балканах. Этому, однако, противилось итальянское командование, уделявшее первостепенное значение обороне собственно итальянской территории. Возражения итальянцев вызвали негодование Гитлера, который в письме Муссолини подверг резкой критике действия и позицию итальянского командования, итальянского губернатора Черногории, обвиняя их в непонимании серьезности положения, вызванной возможной высадкой союзников на Балканах[356].

Гитлер утверждал, что проявил «поистине ангельское терпение», но что его усилия не увенчались успехом в результате повторного саботажа с итальянской стороны, не пожелавшей выполнить соглашение о совместных операциях и «об установлении порядка» в районе, представляющем «жизненно важное значение» для обеих стран.

Муссолини в своем ответном послании пытался оправдать позицию итальянского командования в Черногории и высказал готовность к соглашению относительно совместных операций на Балканах. Он согласился с тем, что Северная Африка была утеряна в результате трудностей в снабжении войск, упрекнув при этом Гитлера в неоднократном нарушении Германией своих обязательств обеспечить господство фашистских держав в воздухе.

Итак, взаимные упреки и недоверие, столь характерные в тот период для отношений между гитлеровской Германией и фашистской Италией, стали подтачивать «дружбу» Гитлера и Муссолини. Целебным средством для спасения оси Берлин – Рим, находившейся в состоянии смертельной агонии, могли явиться лишь военные успехи фашистских держав на фронтах войны, и прежде всего на решающем, советско-германском фронте. Это отчетливо понимали правители гитлеровской Германии, уделявшие кампании на восточном фронте первостепенное внимание. Однако летом 1943 года военные планы гитлеровцев потерпели новую катастрофу.

Победы советских вооруженных сил под Курском и Орлом, преимущественное внимание, которое уделяло восточному фронту немецкое командование, стремившееся во что бы то ни стало взять реванш за поражение под Сталинградом и стабилизировать фронт, – все это в значительной степени облегчило и обусловило успешное осуществление военных операций союзников в районе Средиземного моря.

10 июля 1943 г. англо-американские войска в соответствии с решением конференции в Касабланке высадились в Сицилии.

После начала операций в Сицилии Муссолини немедленно запросил у Гитлера срочную помощь, предупреждая, что в противном случае Италия не сможет удержать остров. Однако, бросив все свои резервы на восточный фронт, Германия была не в состоянии оказать помощь своему союзнику. 13 июля, то есть на другой день после перехода советских войск в контрнаступление на Курской дуге, Гитлер утвердил директиву в отношении Сицилии, в которой, признавая невозможность удержать остров, ставил перед германскими войсками задачу лишь оттянуть его сдачу.

В то же время германское командование по указанию Гитлера втайне от своего союзника приступило к осуществлению практических мер по созданию линии обороны на севере Италии на случай внезапного краха гитлеровского партнера по оси: к границам Италии были переброшены эсэсовские войска, несколько парашютных дивизий и т. д.

Стремясь выжать из своего союзника максимум возможного, гитлеровцы упрекали итальянское командование в нерасторопности и неумении организовать оборону, а итальянские войска – в отсутствии боевого духа. Наглая форма, в которой все это высказывалось, вызывала возмущение даже у приближенных Муссолини.

18 июля из Рима было направлено письмо Гитлеру, в котором Муссолини отвергал выдвинутые против итальянцев упреки. Указывая, что помощь со стороны Германии на средиземноморском театре была недостаточной и что успехи союзников в Сицилии объясняются наличием у них господства в воздухе, Муссолини обращал внимание фюрера на то, что целью англо-американского командования является не только завоевание Италии, но и выход в районе Балкан на фланги Германии. Отмечая, что Италия не согласна быть принесенной в жертву ради отсрочки прямого нападения на Германию, дуче в заключение письма высказывал горькую истину. «Моя страна, – писал он, – которая вступила в войну на три года раньше, чем было предусмотрено, и которая была, таким образом, не подготовлена, постепенно истощила себя, расходуя свои ресурсы в Африке, России и на Балканах.

Я думаю, фюрер, что наступила минута, когда необходимо совместно рассмотреть обстановку, чтобы сделать выводы, наиболее отвечающие интересам обеих стран»[357].

Получив тревожные сведения о возможности скорого краха фашистской Италии, Гитлер согласился с предложением о новой встрече с Муссолини. Накануне этой встречи, 18 июля, в Берхтесгадене на совещании гитлеровских военачальников был принят документ, который должен был явиться основой для переговоров с итальянцами. Суть предложений, содержавшихся в этом документе, сводилась к тому, чтобы, сохраняя номинально положение Муссолини как главы правительства и главнокомандующего, всю фактическую власть в Италии, в первую очередь в военной области, передать германскому командованию, которому подчинить итальянский генеральный штаб и итальянскую армию. Речь шла, таким образом, об узурпации гитлеровцами власти в Италии и о ее полной военной оккупации.

Встречу Гитлера с Муссолини, которая состоялась 19 июля вблизи Вероны, следовало бы назвать не переговорами, а монологом Гитлера в присутствии небольшой группы итальянских и германских фашистских лидеров. Об этом красноречиво свидетельствует следующий факт: все 45 страниц стенографической записи встречи Гитлера с Муссолини, сделанной переводчиком Шмидтом, содержат изложение длинной речи, произнесенной фюрером, и лишь одна фраза (!), согласно этой записи, была произнесена Муссолини: на опасения Гитлера о внутренних беспорядках в Сардинии и на Корсике Муссолини заметил, что «население на Корсике пока остается довольно спокойным»[358].

Вначале Гитлер остановился на характеристике материальных ресурсов держав оси, необходимых для успешного продолжения войны. По его утверждению, Германия, Италия и их союзники обладали всеми необходимыми для военной промышленности сырьевыми источниками. В области мобилизации рабочей силы, по утверждению Гитлера, преимущество было на стороне фашистского блока[359].

Характеризуя обстановку на фронтах войны, Гитлер решительно высказался против дальнейшего отступления на советско-германском фронте – так называемого выравнивания линии фронта, предлагавшегося некоторыми военными советниками. Он косвенно вынужден был признать наличие в Германии лиц, которые считали, что настало время закончить войну и возложить окончательное решение величайшей битвы на грядущие поколения. «Мы не должны соглашаться, – говорил он, – с этой абсолютно неправильной точкой зрения, будто последствия нынешних поражений можно будет исправить будущим поколениям». Со свойственной ему спесивостью он заявил, что «придерживается, может быть, несколько нескромной точки зрения, что после него не будет более великого человека, который смог бы разрешить эти дела лучше него. Поэтому он (фюрер) жертвует все свое время и все свои удобства для того, чтобы еще при своей жизни добиться окончательного решения»[360].

Большую часть своего выступления Гитлер посвятил критике своего партнера. Прежде всего он высказал крайнее недовольство ведением войны со стороны итальянского военного руководства в Сицилии. Главную причину поражений итальянских войск Гитлер видел в низком моральном уровне итальянцев, в отсутствии решимости бороться до конца, в низкой дисциплине. «Речь идет теперь о таком кардинальном вопросе, – говорил Гитлер, – есть ли действительное желание воевать?» Он вновь и вновь говорил о необходимости принятия самых жестких мер в отношении колеблющихся. Возможность оказания военной помощи со стороны Германии он поставил в прямую зависимость от эффективности дальнейших мобилизационных мероприятий в Италии, от укрепления в итальянской армии дисциплины и т. д.

Понурив голову, Муссолини молча выслушивал упреки и разглагольствования фюрера. Нотация Гитлера была прервана сообщением о крупном налете союзной авиации на Рим. После совещания некоторые участники итальянской делегации стремились подбодрить дуче, уговорить его объяснить Гитлеру всю серьезность положения. Начальник генерального штаба итальянской армии Амброзио потребовал от Муссолини, чтобы последний прямо заявил Гитлеру, что Италия не в состоянии продолжать войну. Однако Муссолини никаких решительных заявлений так и не сделал, ухватившись за уверения Гитлера о незыблемости оси, как утопающий за соломинку. «Эта встреча, – рассказывает присутствовавший на ней переводчик Гитлера Шмидт, – была одной из самых удручающих встреч, в которых я когда-либо принимал участие»[361].

Помимо переговоров в присутствии своих советников Гитлер и Муссолини беседовали также с глазу на глаз. Как свидетельствует в своей книге адмирал Маужери, являвшийся в то время начальником итальянской морской разведки, беседа между двумя фашистскими главарями за завтраком проходила весьма «оживленно». Гитлер «несколько раз что-то выкрикивал, стуча кулаком по столу, а дуче пытался его изредка и тщетно перекричать»[362].

Конференция в Вероне закончилась без каких-либо практических результатов. Она лишь свидетельствовала о том, что ось Берлин – Рим доживает свои последние дни. Комментируя конференцию, один из ее участников – представитель гитлеровской ставки при главном командовании итальянской армии Ринтелен в своих воспоминаниях вынужден признать унизительное положение дуче и сопровождавших его лиц на конференции[363].

О характере итало-германского «сотрудничества» в тот период свидетельствует и тот факт, что выступление Гитлера на конференции даже не переводилось на итальянский язык, в результате чего некоторые итальянские участники встречи многое из сказанного Гитлером просто не поняли.

Нерешительность Муссолини и его полное непонимание безвыходности создавшегося для Италии положения привели некоторых из его бывших сторонников к убеждению о необходимости смещения Муссолини. Возникшие в правящих кругах Италии группы заговорщиков преследовали главную цель – сохранить существующий в стране порядок, устранив от власти лишь наиболее скомпрометированных лиц.

24 июля 1943 г. по требованию группы членов «большого фашистского совета» было созвано чрезвычайное заседание. Выступившие на заседании подвергли критике деятельность Муссолини, а один из них, Гранди, поддержанный Чиано, внес резолюцию, которая выражала недоверие Муссолини, хотя формально и не требовала его отставки. При голосовании этой резолюции 19 голосов было подано за нее и только 7 – против. Даже очевидное разложение среди своих же сподвижников не могло отрезвить Муссолини. На следующий день, 25 июля, не проявляя особых признаков беспокойства, он продолжал вести дела. Тем временем группа наиболее ярых соперников Муссолини подготовилась к его устранению. Во второй половине дня он был вызван к королю, который предложил ему уйти в отставку, сообщив о назначении на пост премьер-министра маршала Бадольо. Даже король, в течение 20 с лишним лет поддерживавший Муссолини, вынужден был ему сказать: «В настоящий момент вы являетесь человеком, которого более всех ненавидят в Италии[364]. Сообщение короля об отставке было воспринято дуче как гром среди ясного неба. После аудиенции у короля Муссолини был посажен в полицейскую машину и заключен под стражу.

Когда Гитлеру сообщили о решении «большого фашистского совета», он не поверил этому. «Вы не должны верить этим глупостям», – сказал он генералу Йодлю, сообщившему ему эту новость, и, обратившись к другому участнику совещания, потребовал, чтобы была доложена обстановка на советско-германском фронте[365]. Когда же из Рима пришло известие об отставке Муссолини и создании правительства Бадольо, Гитлер воспринял его как удар в спину. «Это чистейшее предательство!» – восклицал он на совещании в своей ставке[366]. Его первой реакцией было немедленно направить в Рим самолет со специальной группой для ареста короля, правительства Бадольо, всех тех лиц, которые были замешаны в смещении Муссолини. План осуществления этой акции неоднократно обсуждался в ставке фюрера.


Капитуляция Италии

Известие о смещении Муссолини вызвало всеобщее ликование итальянского народа. Когда поздно вечером 25 июля об этом было сообщено по радио, люди стали выбегать на улицу, многие в чем попало, обнимали друг друга, поздравляли, плакали от радости.

Итальянский народ ожидал, что в результате свержения диктатуры Муссолини затеянная им военная авантюра будет прекращена, ось Берлин – Рим окончательно ликвидирована, и мир в стране – восстановлен. Однако новое правительство в первом же своем обращении заявило о намерении продолжать войну. Своей главной задачей оно считало подавление революционного, антифашистского движения итальянского народа. Через день после образования нового правительства Бадольо обратился к Гитлеру с заверением в прочности и незыблемости германо-итальянского союза и предложил организовать встречу с ним. Гитлер, не доверяя бывшему опальному маршалу, высказался за конференцию министров иностранных дел и начальников штабов обеих стран.

Переговоры между Риббентропом и Кейтелем, с одной стороны, и Гуарилья и Амброзио – с другой, состоялись 6 августа 1943 г. на итальянской станции Тарвис.

Об атмосфере, которая царила во время этой встречи, свидетельствовал тот факт, что Риббентроп, пересекая итальянскую границу, распорядился оставить на германской стороне все секретные документы. Гуарилья клялся и божился, что внешняя политика Италии остается неизменной и что правительство не собирается вести с Англией и США никаких переговоров о мире, что смена правительства в Италии была вызвана исключительно внутренними обстоятельствами, а Амброзио выражал удивление по поводу ввода новых германских дивизий в Италию и просил возвращения на родину итальянских дивизий, находившихся во Франции и на Балканах. Гитлеровцы не поверили заверениям представителей правительства Бадольо и не вняли их просьбам. Было очевидно, что они по-прежнему рассматривали Италию как своего бесправного сателлита. Такая позиция гитлеровской Германии способствовала тому, что правительство Бадольо активизировало свои поиски сепаратного выхода из войны. Имевшиеся у него связи с западными державами были использованы для начала переговоров с представителями Англии и США, которые и состоялись летом 1943 года. Однако смена внешнеполитического курса итальянского правительства происходила довольно медленно.

Оттягивая неминуемый разрыв с Германией, правительство Бадольо рассчитывало выторговать наиболее выгодные условия выхода Италии из войны. Оно надеялось, что, оттянув разрыв с Германией, ему удастся добиться отказа Англии и США от применения формулы безоговорочной капитуляции в отношении Италии.

Зондаж об условиях выхода Италии из войны был предпринят правительством Бадольо в начале августа 1943 года. 4 августа советник итальянской миссии в Лиссабоне Дайета встретился с британским послом в Португалии П. Кэмпбеллом и заявил о желании итальянского правительства выйти из войны и порвать с Германией.

Опасаясь, однако, за свою свободу в случае открытого разрыва с Германией, итальянское правительство просило содействия и помощи со стороны союзных войск. Отчитываясь о состоявшейся встрече, Кэмпбелл писал в Лондон: «Дайета ни разу в течение всего разговора не упомянул об условиях перемирия, и весь его разговор представлял собой не больше как мольбу о том, чтобы мы спасли Италию от немцев, равно как и от нее самой, и чтобы мы это сделали как можно быстрее»[367].

Пока в Лондоне и Вашингтоне изучалась информация о мирном зондаже, предпринятом итальянцами в Лиссабоне, в Мадрид прибыл новый посланец правительства Бадольо генерал Кастельяно. С рекомендательным письмом от английской миссии в Ватикане он обратился к английскому послу в Мадриде С. Хору. Кастельяно заявил, что он уполномочен сообщить о готовности Италии безоговорочно капитулировать при условии, что она сможет присоединиться к союзникам. Через несколько дней, 18 августа, Кастельяно встретился с представителями штаба Эйзенхауэра, которые информировали его о.том, что безоговорочная капитуляция Италии будет осуществлена на основе так называемых «кратких» условий перемирия, которые, как и «исчерпывающие», или «развернутые», были подготовлены союзниками летом 1943 года в связи с предстоявшими военными операциями на итальянской территории. «Краткие» условия состояли из 11 статей и касались в основном военных вопросов, таких, например, как немедленное прекращение военных действий со стороны итальянской армии, вывод итальянского флота и авиации в пункты, указанные союзниками; предоставление союзникам всех аэродромов и военно-морских портов на итальянской территории, немедленный отвод в Италию всех вооруженных сил со всех фронтов второй мировой войны и т. д.

«Развернутые» условия капитуляции Италии, состоявшие из 44 статей, содержали не только военные, но и политические, экономические и финансовые условия, связанные с выходом Италии из войны[368].

31 августа на новой встрече с представителями союзного командования в Сицилии Кастельяно заявил, что правительство Бадольо готово принять «краткие» условия перемирия, но оно настоятельно просит не объявлять о перемирии до тех пор, пока союзники не добьются решающего перевеса в Италии и их войска не будут вблизи или севернее Рима, для того чтобы защитить правительство Бадольо. Эта оговорка оказалась неприемлемой для союзников, которые потребовали подписания перемирия, согласившись отсрочить оглашение лишь до высадки в Италии своих основных сил. 3 сентября 1943 г. «краткие» условия были подписаны в Сицилии Кастельяно – от имени Италии и генералом Б. Смитом – от имени всех Объединенных Наций. В этот же день началась высадка союзных войск в Южной Италии – Калибрии.

В самый последний момент, испугавшись возможной германской акции, правительство Бадольо попыталось, однако, забить отбой. 7 сентября Бадольо направил Эйзенхауэру следующую телеграмму: «В связи с изменением положения, вызванным дислокацией и мощью германских сил в районе Рима, более не представляется возможным принятие немедленного перемирия, так как это могло бы вызвать оккупацию столицы и насильственную акцию в отношении правительства со стороны немцев»[369]. Тем не менее по настоянию союзников 8 сентября был опубликован текст «кратких» условий и Бадольо вынужден был выступить по радио и заявить о повсеместном прекращении военных действий итальянских войск. Бадольо, король и их приближенные бежали из столицы в район расположения англо-американских войск и обосновались вскоре в Бриндизи. В этой связи 12 сентября Комитет национального освобождения Италии опубликовал декларацию, в которой осудил бегство главы правительства и короля в ответственный момент борьбы против германских захватчиков[370]. Немцы хорошо были информированы о переговорах представителей правительства Бадольо с англо-американскими военными властями. Им даже удалось подслушать телефонные разговоры Черчилля с Рузвельтом, касающиеся перемирия с Италией. Эта информация, а также нерешительность правительства Бадольо позволили немцам провести ряд военных контрмер. Разоружив основные силы итальянской армии, немецкие войска оккупировали Северную и Центральную Италию и большую часть Южной Италии. На оккупированной территории было объявлено военное положение.

Наступление союзных войск в Италии развивалось медленно. Это возродило у итальянских фашистов надежды на восстановление своей власти. Интернированный после 26 июля правительством Бадольо Муссолини был 12 сентября выкраден немцами, вывезен на самолете и доставлен в Мюнхен. Вскоре он провозгласил в местечке Сало (на берегу озера Гарда) так называемую Итальянскую социальную республику и возглавил «правительство», которое держалось лишь с помощью гитлеровских войск.

Хотя наступление союзных войск в Италии шло замедленными темпами, судьба оси Берлин – Рим была решена.

29 сентября 1943 г. на острове Мальта Эйзенхауэр и Бадольо подписали «развернутые» условия капитуляции Италии. Вскоре после этого, подчиняясь настойчивым требованиям итальянского народа, правительство Бадольо объявило 13 октября 1943 г. войну Германии. В этой связи Италия была признана союзниками – СССР, США и Англией – совоюющей стороной. В специальной декларации правительств СССР, Англии и США о признании Италии совместно воюющей стороной говорилось, в частности: «Три правительства признают обязательство итальянского правительства подчиниться воле итальянского народа после того, как немцы будут изгнаны из Италии, и подразумевается, что ничто не может ущемить абсолютного и неотъемлемого права народа Италии принять конституционными средствами решение о демократической форме правительства, которую он в конечном счете будет иметь»[371].

Таким образом, Италия – главная союзница гитлеровской Германии в Европе – вышла из фашистского блока, присоединилась к Объединенным Нациям и объявила войну Германии. Ось Берлин – Рим перестала существовать. Сам факт выхода Италии из фашистского блока имел серьезное международное значение. «Нет никакого сомнения, что безоговорочная капитуляция Италии произведет сильнейшее впечатление на тех союзников и сообщников Гитлера в Европе, – отмечалось в редакционной статье газеты «Правда», – которые еще состоят в его разбойничьей коалиции». Выход Италии из фашистского блока ухудшил также военное и политическое положение Германии. «Выход Италии из войны, – указывалось в той же статье «Правды», – усиливает международную изоляцию гитлеровской Германии, резко ухудшает ее военное и стратегическое положение. Крупнейшие победы Красной Армии, а также победы англо-американских войск создали все предпосылки для нанесения смертельного удара по гитлеровской Германии и скорейшего завоевания победы»[372].


Конференция в Квебеке

В разгар летних операций 1943 года Черчилль и Рузвельт договорились о новой англо-американской встрече, которая состоялась в Квебеке (Канада) и была посвящена главным образом вопросам войны как на европейском, так и на тихоокеанском театре. Созыв новой, шестой по счету, конференции Рузвельта и Черчилля объяснялся серьезным изменением военной обстановки, обусловленным прежде всего крупнейшими победами Красной Армии под Курском и Орлом, которые крайне обострили кризис в лагере фашистских государств и создали весьма благоприятные условия для полного разгрома общего врага. В результате военных событий на советско-германском фронте летом 1943 года многие ранее разработанные планы союзников значительно устарели[10].

Квебекская конференция, продолжавшаяся с 14 по 24 августа, представляла собой серию совещаний между английскими и американскими военными советниками, министрами иностранных дел, итоги которых рассматривались на пленарных заседаниях с участием президента и премьера.

Споры по вопросам военной стратегии начались с первых же дней работы конференции. Вместо вторжения в Европу через Ла-Манш Черчилль опять предлагал вторжение через Балканы. Он считал, что для осуществления «балканского варианта» летом 1943 года имеется особенно благоприятная обстановка. В конечном счете завершение операций союзников в Сицилии и сосредоточение крупных англо-американских сил и боевой техники в районе Средиземного моря создавали, по мнению Черчилля, хорошие возможности для проведения военных операций на Балканском полуострове. В качестве довода в пользу таких действий Черчилль выдвигал также и то обстоятельство, что в результате возможного выхода Италии из фашистского блока итальянские войска на Балканском полуострове прекратят сопротивление, будут выведены из Балкан, что облегчит положение союзных войск, которые могли бы высадиться в Греции, Югославии и на островах Эгейского моря.

Хэлл в своих мемуарах свидетельствует, что на конференции в Квебеке в 1943 году Черчилль решительно высказался против форсирования Ла-Манша и за высадку на Балканах для того, чтобы помешать «советскому вторжению в этот район, которое нанесло бы ущерб английским и американским интересам». Черчилль утверждал, что высадка в Западной Европе является якобы непосильным бременем для Англии, «она никогда не сумеет оправиться от нее и будет так ослаблена, что Советский Союз станет, несомненно, господствовать в Европе»[373].

Помимо явно антисоветского характера пресловутого «балканского варианта» в планах Черчилля нетрудно было разгадать стремление Англии сохранить за собой господствующее положение в Европе.

На конференции в Квебеке антисоветизм Черчилля стал проявляться все более и более откровенно. Иден, тоже не питавший дружественных чувств в отношении СССР, вскоре после возвращения из Квебека в Лондон сказал своему секретарю, что Черчилль «становится все более угрожающе антирусским»[374]. «Впервые стало очевидным, – отмечает американский автор Григг, – что война на восточном фронте завершится не тупиком, а явной победой русских. Немецкое наступление под Курском в начале июля было сдержано, а через несколько дней русские пошли в наступление. Вполне естественно, что страх Черчилля перед большевизмом возрождался по мере того, как устранялась угроза поражения русских»[375].

Многие политические деятели США, по существу разделяя антисоветские планы Черчилля в отношении Восточной Европы, тем не менее высказывались за открытие второго фронта во Франции, считая, что такая высадка, во-первых, приведет к сравнительно быстрому завершению военных операций в Европе, что позволит американцам перебросить свои силы на тихоокеанский театр, к которому правящие круги США проявляли особый интерес; во-вторых, усилит американское влияние в Западной Европе и существенно ослабит позиции Англии на Европейском континенте[11].

После длительного рассмотрения перспектив отдельных военных операций участники квебекской конференции приняли решение продолжить «итальянскую кампанию» и приступить к практической подготовке открытия второго фронта в Европе 1 мая 1944 г. (операция «Оверлорд»). Значение и место каждой операции, которую собирались осуществить союзники, были определены в заключительном докладе объединенного комитета начальников штабов в последний день работы конференции.

В Квебеке было принято решение дополнить операцию по вторжению в Северную Францию высадкой союзных войск в районе Тулона – Марселя на юге Франции. Это была операция, известная вначале под названием «Энвил», затем – «Драгун», против которой, кстати сказать, Черчилль боролся вплоть до последних дней ее осуществления (15 августа 1944 г.), считая, что она приведет к дальнейшему ослаблению военных усилий в восточном районе Средиземного моря.

При утверждении плана операции «Оверлорд» между американскими и английскими представителями возникли разногласия по вопросу о главнокомандующем. Хотя Черчилль предполагал выдвинуть на этот пост А. Брука, на конференции он согласился с предоставлением этой должности какому-нибудь американскому генералу. Уступка Черчилля была вызвана частично тем, что американские представители, в свою очередь, дали согласие на назначение английских генералов командующими союзными войсками в Средиземном море и в Юго-Восточной Азии.

Утвержденный на конференции в Квебеке план вторжения в Европу через Ла-Манш в 1944 году представлял собой в высшей степени любопытный документ. В нем содержалось такое количество оговорок, которое давало возможность Вашингтону и Лондону в любой момент вновь отказаться от открытия второго фронта. Так, осуществление всего плана «Оверлорд» ставилось в зависимость от следующих факторов: если ветер не будет слишком сильный; если прилив будет как раз такой, какой нужен; если луна будет именно в той фазе, какая требуется; если немецкая оборона за это время – между разработкой плана и его выполнением – не будет усилена; если у немцев к тому времени окажется в Северо-Западной Европе не более 12 подвижных дивизий резерва и при условии, что немцы не смогут перебросить с русского фронта более 15 дивизий за первые 2 месяца и т. д. и т. п.[376]

Много времени на квебекской конференции заняло обсуждение операций на тихоокеанском театре войны. К моменту конференции союзники готовились к открытию военных операций против японских войск в Северной Бирме. Несмотря на то что в Индии в распоряжении английского командования находилось около 15 дивизий, оно не пожелало выставить их на бирманский фронт. Эти войска предназначались для того, чтобы не допустить развития национально-освободительного движения в стране. Комментируя решения квебекской конференции по вопросам военных операций в Тихом океане, Шервуд пишет: «Что касается войны против Японии, то, кроме создания громоздкого и в значительной степени бесплодного (хотя и не по его вине) командования Юго-Восточной Азии, Квебекская конференция, по-видимому, ничего не достигла, если не считать значительного числа отдельных запланированных операций, большинство которых никогда не было осуществлено»[377].

По окончании конференции в Квебеке президент и премьер сообщили в Москву в общих чертах о результатах, достигнутых в ходе англо-американских переговоров относительно военных операций на 1943-1944 годы.

Среди политических вопросов, рассматривавшихся в Квебеке, наибольшие разногласия вызвала опять-таки так называемая «французская проблема». Дело в том, что после длительных переговоров в начале июня 1943 года в Алжире был образован Французский комитет национального освобождения (ФКНО) во главе с двумя председателями – Жиро и де Голлем. Указанный комитет опубликовал заявление, в котором говорилось, что он является центральной французской властью. Исходя из этого, ФКНО обратился к союзникам с просьбой признать его. Советское правительство, как отмечалось выше, отнеслось положительно к этому обращению комитета, однако американское, а вслед за ним и английское правительство заняли недружественную позицию, отказавшись от признания. При этом правительства США и Англии ссылались на то, что военное командование союзников якобы не уверено в том, «какие действия может предпринять генерал де Голль, и не уверено также в его дружественных чувствах к союзникам»[378]. На деле такая позиция логически вытекала из курса, который представитель ФКНО в СССР охарактеризовал как «саботаж попыток объединения де Голля и Жиро»[379].

Советское правительство в своем послании в Лондон от 27 июня 1943 г. указывало, что ему казалось, что английское правительство «до сих пор поддерживало генерала де Голля, и это представлялось вполне естественным, так как с момента капитуляции Франции генерал де Голль возглавлял французские антигитлеровские силы и руководил борьбой французских патриотов, объединенных вокруг «Сражающейся Франции». Последующее развитие событий в Северной Африке с ноября прошлого года и участие в проводившихся англо-американскими войсками операциях французских вооруженных сил, возглавлявшихся генералами Жиро и де Гдллем, создали условия для их объединения. Это объединение считалось целесообразным всеми союзниками, и в данном вопросе не возникало никакого сомнения»[380]. Однако поскольку английское правительство просило отложить признание Французского комитета национального освобождения и обещало не предпринимать никаких сепаратных действий в этом направлении, в Москве выразили согласие подождать с признанием. Тем временем английское правительство пыталось выработать общую формулу признания ФКНО, выдвинув летом 1943 года два варианта указанной формулы (в нотах Советскому правительству от 26 июля и 5 августа 1943 г.). И та и другая формула, по существу, обходила вопрос о признании ФКНО в качестве представителя государственных интересов Франции. Вторая формула отличалась от первой своим введением, из которого явствовало, что англичане предлагали признать ФКНО не как единственный орган, объединяющий французов, а как один из органов[381].

На квебекской конференции американцы занимали откровенно враждебную позицию в отношении де Голля и не желали рассматривать ФКНО в качестве центральной власти. Все попытки добиться какой-либо общей формулы потерпели неудачу. В итоге было решено, что каждое правительство само определит свое отношение к комитету и направит соответствующее обращение к де Голлю и Жиро. В этих условиях 26 августа 1943 г. Советское правительство заявило о своем решении «признать Французский комитет национального освобождения как представителя государственных интересов Французской республики и руководителя всех французских патриотов, борющихся против гитлеровской тирании, и обменяться с ним полномочными представительствами»[382]. Одновременно английское правительство передало Французскому комитету национального освобождения меморандум, а президент США опубликовал декларацию о признании комитета. Однако признание этих правительств содержало ряд оговорок.

В английской и американской формулах подчеркивалось, что ФКНО является лишь органом, действующим в пределах определенных ограничений во время войны и лишь на тех французских территориях, «которые признают его власть»[383]. Данная формулировка давала правительствам Англии и США полную возможность не допускать присоединения к движению «Сражающаяся Франция» тех фран цузских владений, которые представляли особый интерес для английских и американских монополий.

Советская формула признания Французского комитета национального освобождения существенно отличалась от англо-американской – она выражала полное и безоговорочное признание ФКНО со стороны Советского правительства.

Де Голль выразил свое глубокое удовлетворение советской формулой признания. Он подчеркивал в беседах, что стал смотреть оптимистически на возможность укрепления положения ФКНО, особенно после того, как советская формула стала достоянием общественности. (Не было бы лишним заметить в этой связи, что, по словам представителя ФКНО в СССР Гарро, сказанным им советским представителям в Алжире, «союзная цензура препятствует прессе оценить перед общественностью» советское признание[384].)

Хэлл и Иден обсудили в Квебеке и ряд других политических вопросов. Так, они обменялись мнениями о будущем устройстве Германии. «Дискуссия показала, – вспоминает Хэлл, – что британцы также уделяют много внимания возможности расчленения германских государств с помощью нейтральных сил…»[385]. В ходе переговоров Хэлл ознакомил Идена со своим проектом международной опеки над несамоуправляющимися народами, принятие которого,.по мнению английских представителей, привело бы к ослаблению английской колониальной системы. Именно поэтому Идену явно не понравился проект Хэлла.

Американская делегация представила также на рассмотрение конференции свой проект декларации о создании международной организации и об ответственности четырех держав (США, Англии, СССР и Китая) за сохранение мира после окончания войны против фашистских агрессоров. Англичане одобрили американский проект, и было решено обсудить принятую декларацию с Советским правительством. В Квебеке были рассмотрены и некоторые другие вопросы.

Рассмотрение политических проблем на квебекской конференции носило сугубо предварительный характер и не потому, что ее участники не могли договориться по ним, а потому, что решение этих вопросов без Советского Союза не имело бы практического значения.

Главное значение квебекской конференции заключалось в решениях по военным вопросам. Благоприятные условия, созданные грандиозным наступлением советских войск, вновь не были в должной степени использованы союзниками. Решения, принятые в Квебеке, не свидетельствовали о готовности западных держав отказаться от стратегии «малых дел», от затяжной войны. Операции в Средиземном море, на Балканах вновь занимали важнейшее место в стратегических планах Англии и США. Принятый план «Оверлорд» содержал такое количество различных оговорок, что его практическое осуществление оставалось под большим вопросом. И все же успешные боевые операции Красной Армии в 1943 году привели к тому, что наиболее дальновидные политические деятели Запада поняли, что необходимы активные боевые действия западных держав, ибо в противном случае советские вооруженные силы способны одни окончательно разгромить врага и освободить не только страны Восточной, но и Западной Европы. В беседе со своим сыном в конце 1943 года президент Рузвельт заметил: «Ведь если дела в России пойдут и дальше так, как сейчас, то, возможно, что будущей весной второй фронт и не понадобится!»[386].


Глава VIII
ВАЖНЫЕ ВСТРЕЧИ БОЛЬШОЙ ТРОЙКИ.


Московская конференция

В летне-осенней кампании 1943 года советские вооруженные силы последовательно разгромили центральную и южную группировки немецко-фашистских войск и сорвали последнюю попытку врага осуществить большое летнее наступление. Стратегическая инициатива уже бесповоротно перешла в руки Красной Армии. Попытки немецкого командования перехватить ее оказались полностью сорванными.

Однако, несмотря на успехи, одержанные Красной Армией, враг, располагавший ресурсами почти всей Европы, был еще весьма силен и полон решимости взять реванш за поражения. Достижение окончательной победы над опасным противником требовало колоссального напряжения сил и ресурсов всего Советского государства. Поэтому задача сокращения сроков войны, мобилизации с этой целью усилий всех участников антигитлеровской коалиции продолжала занимать приоритетное место в советской внешней политике.

Наряду с этим победы вооруженных сил антигитлеровской коалиции, и в первую очередь Советского Союза, поставившие Германию и ее вассалов перед неминуемой катастрофой, выдвинули в повестку дня международных конференций и переговоров вопрос о послевоенном урегулировании. С целью разработки советской позиции по конкретным вопросам этого урегулирования в начале сентября 1943 года по решению Политбюро ЦК ВКП (б) были созданы Комиссия по вопросам мирных договоров и послевоенного устройства, возглавляемая М.М. Литвиновым, и Комиссия по вопросам перемирия во главе с К.Е. Ворошиловым[387]. Программа Советского правительства, относящаяся к послевоенному устройству мира в целом, была изложена в докладе И.В. Сталина о 26-й годовщине Великой Октябрьской социалистической революции. Эта программа предусматривала: освобождение народов Европы от фашистских захватчиков и оказание им содействия в воссоздании своих национальных государств; предоставление освобожденным народам полного права и свободы самим решать вопрос об их государственном устройстве; суровое наказание виновников войны; создание необходимых условий для предотвращения возможности новой агрессии со стороны Германии; обеспечение длительного экономического, политического и культурного сотрудничества народов Европы[388]. В своей практической деятельности советская дипломатия исходила из указанной программы.

Важнейшие вопросы, касающиеся сокращения сроков войны и послевоенного устройства мира, были обсуждены в конце 1943 года на ряде международных конференций. Среди них – первая в годы войны встреча министров иностранных дел Советского Союза, Соединенных Штатов и Англии, состоявшаяся с 19 по 30 октября 1943 г. в Москве. Конференция имела широкую повестку дня из 17 пунктов, включавшую все вопросы, предложенные для обсуждения делегациями СССР, США и Англии.

Работа конференции проходила весьма интенсивно: за время конференции было проведено 12 пленарных заседаний, параллельно с которыми работали различные редакционные группы, проходили консультации экспертов. Состоялся также и ряд двусторонних встреч делегаций, в том числе с участием главы Советского правительства. Делегации СССР, США и Англии внесли на рассмотрение конференции значительное количество документов.

В результате обсуждения широкого круга вопросов на конференции по одним из них были приняты решения, по другим – согласованы основные принципы, с тем чтобы дальнейшее изучение их проходило по дипломатическим каналам или же в специально созданных на конференции для этого органах, по третьим – состоялся лишь обмен мнениями.

Главной целью Советского правительства на конференции являлось принятие таких совместных решений, которые были бы направлены на скорейшее завершение войны и дальнейшее укрепление межсоюзнического сотрудничества. Советский Союз предложил рассмотреть на конференции в качестве отдельного пункта повестки дня мероприятия по сокращению сроков войны против Германии и ее союзников в Европе. В первый же день ее работы глава советской делегации В.М. Молотов передал другим участникам конференции конкретные предложения Советского Союза на этот счет. В них, в частности, предполагалось в первую очередь «осуществить такие безотлагательные мероприятия со стороны правительств Великобритании и США еще в 1943 году, которые обеспечат вторжение англо-американских армий в Северную Францию и которые, наряду с мощными ударами советских войск по основным силам германской армии на советско-германском фронте, должны коренным образом подорвать военно-стратегическое положение Германии и привести к решительному сокращению сроков войны»[389]. На конференции четко был поставлен вопрос: остается ли в силе обещание Черчилля и Рузвельта, данное ими в июне 1943 года об открытии второго фронта весной 1944 года. Для ответа на советский запрос глава английской делегации А. Иден получил специальную инструкцию Черчилля, в которой последний всячески уклонялся от прямого ответа, вновь подчеркивая в преувеличенном виде трудности на пути высадки в Западной Франции.

Английский премьер поручил министру иностранных дел информировать главу Советского правительства о сложностях, с которыми приходится сталкиваться англо-американским войскам в Италии и которые могут повлиять на вопрос о дате форсирования Ла-Манша. Исполняя поручение Черчилля, Иден посетил Сталина и ознакомил последнего с содержанием послания английского премьера. В ответ на заверения Идена в том, что «премьер-министр хочет сделать все, что в его силах, для борьбы против немцев», Сталин заметил, что он в этом не сомневается. Однако, продолжал Сталин, «премьер-министр хочет, чтобы ему доставались более легкие дела, а нам, русским, – более трудные. Это можно было сделать один раз, два раза, но нельзя этого делать все время»[390].

В конце конференции на имя Идена поступило еще одно послание – на этот раз от генерала Г. Александера из Италии с предупреждением о том, что неудачи союзников там, вероятно, приведут к задержке высадки войск через Ла-Манш. 27 октября Иден поспешил сообщить эту неприятную новость Сталину.

Выступившие на одном из заседаний конференции, генералы Исмей (Англия) и Дин (США) информировали советскую сторону о решениях, принятых на конференции в Квебеке, и о проводимых в Англии и США в соответствии с этими решениями мероприятиях по подготовке высадки в Западной Франции. Оба военных представителя обусловливали успешное осуществление этой операции различными военными, метеорологическими и другими факторами. Ни американская, ни английская делегации так и не назвали точной даты начала операции по форсированию Ла-Манша. «Советы приняли к сведению наши разъяснения о военных планах, – докладывал с конференции посол США А. Гарриман в Вашингтон, – однако в целом прочные отношения между нами в значительной мере зависят от их удовлетворенности нашими будущими военными операциями. Невозможно переоценить то значение, которое они придают стратегически открытию так называемого второго фронта будущей весной. Я полагаю, что приглашение на следующую (англо-американскую. – В.И.) военную конференцию является существенным для того, чтобы семена, посеянные на этой конференции, дали всходы. Ясно, что они никогда не будут мириться с положением, когда им будет предложено уже готовое англо-американское решение…»[391].

Из обсуждения вопроса о дальнейших военных операциях стало ясно, что, несмотря на заверения Черчилля и Рузвельта, возможность новой отсрочки открытия второго фронта была не исключена. Советское правительство решило вернуться к вопросу о сокращении сроков войны во время намечавшейся встречи глав правительств трех держав. На московской конференции 1 ноября 1943 г. был подписан особо секретный протокол, в котором, в частности, было зафиксировано, что Советское правительство принимает к сведению заявление Идена и Хэлла, а также заявления генералов Исмея и Дина, «и выражает надежду, что изложенный в этих заявлениях план вторжения англо-американских войск в Северную Францию весной 1944 года будет осуществлен в срок»[392].

Так закончилось обсуждение вопроса об открытии второго фронта в Европе. Хотя представители Англии и США так и не дали твердого и точного обязательства по этому пункту повестки дня, они согласились включить в заключительное коммюнике конференции заявление о том, что три правительства признают своей «первейшей целью ускорение конца войны»[393].

Предложение Советского Союза о сокращении сроков войны помимо вопроса о втором фронте содержало еще два пункта: о вступлении Турции в войну на стороне антигитлеровской коалиции и о предоставлении союзникам авиационных баз в Швеции для проведения военных операций против Германии.

Выступая на одном из заседаний конференции, глава советской делегации подчеркнул: «Все, что помогает главному вопросу – о сокращении сроков войны, полезно нашему общему делу». Поэтому Советское правительство предлагало потребовать от имени трех держав, чтобы Турция «немедленно вступила в войну и оказала помощь общему делу»[394]. В этом же плане Советское правительство рассматривало и возможность получения военных баз в Швеции.

Однако делегации Англии и США не проявили интереса к советским предложениям, долго отмалчивались по ним, ссылаясь на отсутствие инструкции, и в конце концов уклонились от принятия каких-либо определенных решений по этим предложениям.

Внимание правительств Англии и США было сосредоточено не на вопросе о сокращении сроков войны, а на рассмотрении предложенных ими мер, которые обеспечили бы за западными государствами максимальные плоды победы над фашистским блоком. Для Лондона и Вашингтона становилось все более очевидным, что недалек тот день, когда Красная Армия, изгнав оккупантов со своей территории, приступит к освобождению стран Европы. Приближение советских войск к государственной границе СССР решительно меняло военно-политическую и стратегическую расстановку сил на международной политической арене. Вот почему стремление побыстрее поставить свою ногу в двери, ведущие в соседние с Советским Союзом страны, сквозило во многих предложениях как английской, так и американской делегации. Не случайно, что многие вопросы, внесенные на рассмотрение московской конференции английской делегацией, касались именно положения и политики в отношении соседних с СССР стран. Вот некоторые из них: «Отношения между СССР и Польшей и политика в отношении Польши вообще»; «Будущее Польши, Дунайских и Балканских стран, включая вопрос конфедераций»; «Политика в отношении территорий союзных стран, освобождаемых в результате наступления вооруженных сил союзников»; «Вопрос о соглашениях между главными и малыми союзниками по послевоенным вопросам», то есть о заключении советско-чехословацкого союзного договора и др.[395]

Ставя эти вопросы, правительство Англии и, как правило, солидаризовавшееся с ним американское правительство руководствовались отнюдь не интересами улучшения отношений между Советским Союзом и его соседями, а заботились прежде всего о том, чтобы обеспечить приход к власти в странах, которые будут освобождаться Красной Армией, различных прозападных политических деятелей и группировок. В беседе с тогдашним польским послом в США Цехановским глава американской делегации К. Хэлл заявил как-то после московской конференции, что он считал одной из главных своих задач на конференции восстановление отношений между СССР и прозападным эмигрантским правительством[396]. Этого же настойчиво добивался в ходе конференции и А. Иден.

Особую активность английская делегация проявляла в продвижении различных вынашивавшихся в Лондоне планов создания федеративных объединений малых европейских государств Центральной и Юго-Восточной Европы. Выступая на одном из заседаний конференции, Иден заявил: «Мы должны обеспечить, чтобы группировки или объединения малых государств, которые могут возникнуть, получили поддержку со стороны всех великих держав»[397].

Из представленного англичанами документа и из всего хода рассуждений английского министра вырисовывалось намерение создать на востоке Европы объединение малых государств, которые следовали бы в фарватере политики Запада.

Еще откровеннее стремление Лондона вмешаться в отношения между Советским Союзом и его соседями проявилось в вопросе о советско-чехословацком договоре, который рассматривался в связи с предложенным Англией специальным пунктом повестки дня.

Дело в том, что летом 1943 года английское правительство возразило против поездки тогдашнего президента Чехословацкой Республики Бенеша в Москву с целью, заключения советско-чехословацкого договора о дружбе, взаимной помощи и сотрудничестве якобы на основании достигнутой в Лондоне во время англо-советских переговоров 1942 года соответствующей договоренности. Позиция англичан была настолько неубедительной, что она не получила поддержки даже американцев.

В этом же плане следует рассматривать и попытки английского правительства вмешаться в характер советско-югославских отношений. На конференции Иден настойчиво рекомендовал Советскому правительству установить контакт и сотрудничество с войсками генерала Михайловича, скомпрометированного сотрудничеством с фашистскими оккупантами.

Советское правительство решительно отклонило попытки создания вокруг Советского Союза антисоветского «санитарного кордона» и препятствий для налаживания дружественных, добрососедских отношений со странами Восточной Европы. Так, на одном из заседаний конференции глава советской делегации подчеркнул, что вопрос о взаимоотношениях между Польшей и СССР – двумя государствами соседями – прежде всего касается самих этих государств и должен быть разрешен ими самими[398]. Таким же образом было отклонено намерение Лондона вмешаться в советско-чехословацкие отношения. Советская делегация указала на то, что никакой договоренности между правительствами Англии и СССР относительно невозможности заключения договора между СССР или Англией, с одной стороны, с каким-либо другим малым государством – с другой, не имелось.

«Советское правительство, – говорилось в заявлении, зачитанном главой советской делегации, – … считает правом обоих государств, как Советского Союза, так и Соединенного Королевства, в целях сохранения мира и сопротивления агрессии, заключать соглашения по послевоенным вопросам с пограничными союзными государствами, не ставя это в зависимость от консультации и согласования между ними, поскольку такого рода соглашения касаются вопросов непосредственной безопасности их границ и соответствующих пограничных с ними государств, как, например, СССР и Чехословакии»[399]. Вскоре, 12 декабря 1943 г. в Москве был подписан советско-чехословацкий договор о дружбе, взаимной помощи и послевоенном сотрудничестве.

По вопросу создания конфедераций в Европе советская делегация сделала специальное заявление, в котором подчеркнула, что, по мнению Советского правительства, освобождение малых стран и восстановление их независимости и суверенитета являются одной из важнейших задач послевоенного устройства в Европе. В заявлении отмечалось, что «такой важный шаг, как федерирование с другими государствами, и возможный отказ от части своего суверенитета допустимы лишь в порядке свободного, спокойного и хорошо продуманного волеизъявления народа». Советская делегация заявила об опасности преждевременного, искусственного прикрепления малых стран к теоретически запланированным группировкам. Она указала, что попытки федерирования правительств, не выражавших действительной воли своих народов, означала бы навязывание решений, не соответствующих желаниям и постоянным стремлениям народов. Кроме того, в заявлении подчеркивалось, что «некоторые проекты федераций напоминают советскому народу политику санитарного кордона, направленную, как известно, против Советского Союза и воспринимаемую поэтому советским народом отрицательно»[400]. По этим соображениям Советское правительство считало преждевременным намечать и искусственно поощрять объединения каких-либо государств в форме федерации и т. п.

Советское правительство высказалось также решительно против раздела Европы на отдельные сферы влияния. «Что касается Советского Союза, – заявил на конференции глава советской делегации, – то я могу поручиться, что мы не давали никакого повода предполагать, будто он выступает за разделение Европы на отдельные зоны влияния»[401]. Когда же советский представитель поставил вопрос, не распространить ли идею об отказе от сфер влияния на весь мир, английская делегация предпочла быстро прекратить обсуждение предложенного ею же самой пункта повестки дня. Никакого решения на конференции по вопросу о конфедерациях, да и по другим вопросам, имевшим своей целью вмешаться в отношения между Советским Союзом и его соседями, принято не было. А. Гарриман писал по этому поводу в Вашингтон, что русские «преисполнены решимости добиваться того, чтобы в Восточной Европе не было ничего похожего на старую концепцию «санитарного кордона». Молотов говорил мне, что отношения, которые они ожидают установить с соседними странами, не препятствуют установлению также дружественных отношений с Англией и нами»[402].

Вместе с тем, когда речь заходила о положении в странах Западной Европы, освобождение которых было начато англо-американскими войсками или в которых предполагалась высадка этих войск, то здесь позиция делегаций Англии и США была совершенно иной. Тут они всячески стремились обеспечить такое положение, которое позволило бы Англии и США полностью командовать в этих странах, осуществляя там сепаратную политику по своему собственному усмотрению. Взять, например, положение в Италии, рассматривавшееся на конференции в соответствии с ее повесткой дня.

К моменту конференции значительная часть итальянской территории была очищена от фашистских войск. На освобожденной же части страны американские и английские власти продолжали проводить сепаратную политику, носившую антидемократический характер. Действия англо-американских оккупационных властей в Италии с первых же дней их создания подвергались критике как со стороны демократических кругов Италии, так и со стороны мировой общественности. В этой связи советская делегация выразила пожелание получить всестороннюю информацию о выполнении соглашения о перемирии с Италией и представила конкретные предложения в отношении Италии, направленные на ликвидацию остатков фашизма в стране и ее демократизацию. Англичане и американцы, как и накануне конференции, пытались представить положение в Италии в розовом свете. Однако в результате настойчивости советской делегации ее предложения вошли в подписанную на московской конференции «Декларацию об Италии»[403]. Принятие этого важного документа, а также создание Консультативного совета по вопросам Италии, состоявшего из представителей Англии, США, СССР и Французского комитета национального освобождения с последующим включением в него представителей Греции и Югославии, явилось положительным фактором. Действия американских и английских властей на освобожденной от германских войск части территории Италии были несколько ограничены.

Или взять другой вопрос – о положении во Франции, который также рассматривался на конференции. Английская делегация внесла на конференции документ под названием «Основная схема управления освобожденной Францией». Согласно этой схеме верховная власть в освобожденной Франции должна была принадлежать главнокомандующему союзными войсками; что же касается гражданской администрации, то она осуществлялась бы французскими гражданами, но под контролем союзного главнокомандующего и только в ограниченных объемах. При решении гражданских дел главнокомандующий должен был консультироваться с французской военной миссией, находящейся при его штабе. Таким образом, Французский комитет национального освобождения фактически этой схемой устранялся от управления освобожденной Францией, а на ее территории предусматривалось создание оккупационного режима. Предложение английских представителей было одобрено американской стороной.

Сам Французский комитет национального освобождения не был ознакомлен с английским проектом, и поскольку Иден добивался одобрения этого документа московской конференцией, то становилось очевидным его стремление получить согласие Советского Союза на право безграничной власти англо-американских органов на территории Франции. Советское правительство с этим предложением не могло, разумеется, согласиться, в результате чего «основная схема» не была одобрена конференцией.

Этот документ по решению конференции был передан на рассмотрение созданной Европейской консультативной комиссии.

Позиция правительства США на московской конференции мало чем отличалась от позиции английского правительства. Как правило, американцы поддерживали предложения и соображения, высказываемые англичанами. Вместе с тем между позициями США и Англии проглядывались и некоторые различия. Если интересы Англии были сконцентрированы главным образом на европейских проблемах, то США выдвигали на первое место вопросы, имеющие отношение к установлению послевоенного порядка в мире в целом. Вашингтон стремился прежде всего добиться полного устранения своего потенциально наиболее опасного империалистического противника – Германии. Кроме того, американцы предложили принять на конференции решения по широкому кругу экономических проблем (продовольствие, сельское хозяйство, транспорт, средства связи, финансы, торговля и др.) периода послевоенной реконструкции, которые позволили бы американским монополиям, разбогатевшим в годы войны, распространить свои щупальца на весь земной шар.

Правда, на конференции американская делегация была несколько пассивнее своих английских коллег. Частично это объяснялось тем, что делегацию США возглавлял государственный секретарь К. Хэлл, который впервые принимал непосредственное участие в обсуждении проблем трехсторонних отношений и на котором, видимо, еще лежал груз изоляционизма. Он порой уходил на конференции от высказывания точки зрения по некоторым европейским вопросам, считал их делом, которое должно быть урегулировано между Англией и СССР, очень часто ссылался на отсутствие позиции, не раз предлагал сократить время обсуждения тех или иных вопросов и т. д. На практике все важные переговоры на конференции проходили между главами советской и английской делегаций. Кордел Хэлл, как сообщал в Лондон английский посол в Москве Кларк Кэрр, «выглядел и передвигался как великолепный старый орел» и «его вводили… со всем должным уважением в существо решений, которые принимались» его двумя коллегами. Это была, пожалуй, последняя важная международная встреча, на которой не американцы, а англичане выступали от имени Запада в переговорах с Советским Союзом[404].

Наиболее существенные предложения, внесенные американцами, касались германской проблемы и декларации четырех государств по вопросу о всеобщей безопасности. 23 октября 1943 г. Хэлл представил конференции подробно разработанное предложение об обращении с Германией. Оно состояло из трех частей. Первая – включала основные принципы безоговорочной капитуляции Германии, во второй речь шла об обращении с Германией в течение периода перемирия и, наконец, в третьей излагались основы будущего политического статуса Германии. Американское правительство предложило провести децентрализацию германской политической структуры и поощрять направленные на это различные движения внутри самой Германии, в частности движения «в пользу уменьшения прусского влияния на рейх».

Иден выступил на конференции с одобрением американского предложения, изложив на заседании 25 октября план британского правительства относительно будущего Германии. «Мы хотели бы разделения Германии на отдельные государства, – сказал Иден, – в частности мы хотели бы отделения Пруссии от остальной части Германии. Мы хотели бы поэтому поощрять те сепаратистские движения в Германии, которые могут найти свое развитие после войны. Конечно, сейчас трудно определить, какими возможностями мы будем располагать для осуществления этих целей, и можно ли будет их добиться путем применения силы»[405].

Что касается позиции Советского Союза по вопросу о будущем Германии, то, выступая на одном из заседаний конференции, глава советской делегации подчеркнул, что СССР занимает в этом вопросе особое положение. «Поскольку германские войска все еще находятся на значительной части территории Советского Союза, – заявил он, – мы особенно чувствуем потребность в том, чтобы как можно скорее сокрушить гитлеровскую армию и выбросить ее с нашей территории»[406]. Поэтому Советское правительство считало нецелесообразным в данный момент выступать с какими-либо заявлениями, которые могли бы привести к ужесточению германского сопротивления. Кроме того, как заявил Молотов, Советское правительство еще не пришло к какому-либо определенному мнению по вопросу о будущем Германии и продолжает его тщательно изучать. А. Гарриман докладывал в Вашингтон, что, по его мнению.

«подход русских к Германии, как выяснилось на конференции, в основном является удовлетворительным. Разумеется, несомненно то, что они склонны добиться полного уничтожения Гитлера и нацизма. Они готовы заниматься Германией на основе трехсторонней ответственности…»[407]. Видимо, под влиянием высказанных советской делегацией соображений участник конференции, американец Ф. Мозли констатировал наличие сомнений относительно выгод расчленения; на конференции была выражена «возрастающая склонность держать этот вопрос открытым»[408].

Центральной темой московской конференции было укрепление сотрудничества между главными государствами антигитлеровской коалиции. Особенна подчеркивали необходимость расширения и совершенствования сотрудничества представители Советского Союза. Так, на одном из заседаний глава советской делегации, касаясь этой темы, заявил: «Мы располагаем опытом сотрудничества, имеющим величайшее значение, – опытом совместной борьбы против общего врага. Наши народы и наши государства и правительства заинтересованы в том, чтобы уже теперь принимать такие меры, которые предупредили бы агрессию и нарушение мира в будущем, после этой тягчайшей войны»[409]. Главным условием укрепления сотрудничества между тремя великими державами Советское правительство считало честное, добросовестное выполнение союзнических обязательств. Так, в беседе главы Советского правительства с министром иностранных дел Англии 21 октября 1943 г. был затронут вопрос об англо-американских поставках Советскому Союзу и имёвшей по этому поводу место переписке между Сталиным и Черчиллем. Ссылаясь на эту переписку, Сталин сказал: «Мы поняли это так, что англичане считают себя свободными от своих обязательств, которые они взяли по договору с нами, а отправку транспортов считают подарком нам или милостью. Это непереваримо для нас. Мы не хотим ни подарков, ни милости, но мы просто просим выполнить по мере возможности свои обязательства»[410]. При постановке вопроса о сокращении сроков войны Советский Союз также добивался того, чтобы союзники – США и Англия – выполнили те обязательства, которые они взяли перед Советским Союзом в различных соглашениях и договоренностях.

Несколькими днями спустя, в очередной встрече со Сталиным, когда английский министр иностранных дел назвал англичан «маленьким мальчиком», а СССР и США – «двумя большими мальчиками», глава Советского правительства на это заметил, что такое определение является неправильным выражением. «В этой войне, – говорил он, – нет ни маленьких, ни больших. Все делают свое дело. Мы не развили бы такого наступления, если бы немцам не угрожало бы вторжение на Западе. Уже один страх вторжения, один призрак вторжения не позволяет Гитлеру значительно усиливать свои войска на нашем фронте. На Западе немцев удерживает только призрак. На нашу же долю выпало более трудное дело»[411].

Принятие ряда важных решений конференцией отражало готовность участников московской конференции продолжать политику сотрудничества. К их числу относится прежде всего Декларация четырех государств по вопросу о всеобщей безопасности, заложившая фундамент создания Организации Объединенных Наций[412].

Поскольку речь шла о принятии документа, имевшего значение для всех государств антигитлеровской коалиции, было признано необходимым пригласить представителя Китая подписать принятую декларацию. В ней указывалось, что после окончания войны усилия союзников будут направлены к достижению мира и безопасности, что в ближайшее время будет создана международная организация по обеспечению мира и безопасности и что в послевоенной политике державы не будут применять военных средств в решении спорных вопросов без взаимной консультации. В этой декларации правительства четырех держав торжественно провозглашали, что они будут совещаться и сотрудничать друг с другом и с другими членами Объединенных Наций в целях достижения осуществимого всеобщего соглашения в отношении регулирования вооружений в послевоенный период.

В этом первом совместном заявлении великих держав о необходимости создания международной организации по сохранению мира и безопасности народов нашли свое отражение большие изменения в международной обстановке, происшедшие с начала второй мировой войны. Исторические победы советских вооруженных сил, одержанные в 1942-1943 годах, и возросший международный авторитет СССР привели к тому, что планы создания англо-американских полицейских сил в послевоенный период, вынашивавшиеся Вашингтоном и Лондоном в начале войны, оказались бесперспективными. В предложенной четырьмя державами широкой системе международного сотрудничества и безопасности активное участие должны были принять все миролюбивые государства, большие и малые – принцип, неизменно отстаивавшийся Советским государством с первых же дней его существования.

Советская делегация на конференции внесла важный вклад в решение проблемы создания международной организации безопасности, предложив образовать в Вашингтоне, Лондоне или Москве комиссию в составе представителей трех держав, а через некоторое время на определенной стадии работы и представителей других Объединенных Наций, для предварительной совместной разработки вопросов, связанных с учреждением всеобщей международной организации.

Московская конференция рассматривала также и другие вопросы, в частности об общей линии поведения в случае попыток мирного зондажа со стороны вражеских государств. При обсуждении этого вопроса глава делегации СССР заявил, что Советское правительство категорически возражает против того, чтобы вести с союзниками гитлеровской Германии какие-либо переговоры о половинчатых мерах. «Мы считали и считаем, что переговоры могут быть только о капитуляции, – заявил советский представитель. – Всякого рода другие переговоры – это нестоящие переговоры, они даже могут помешать решению главного вопроса. Во время теперешней войны переговоры могут идти не о перемирии, а только о капитуляции, о сдаче»[413]

Согласно принятому на московской конференции решению, три правительства обязывались «немедленно информировать друг друга о всякого рода пробных предложениях мира», а также проводить консультации друг с другом для согласования действий в отношении подобных предложений[414].

Важно отметить также, что правительства великих держав антигитлеровской коалиции впервые в ходе войны совместно подтвердили формулу безоговорочной капитуляции фашистских государств как единственное условие прекращения войны. В упомянутой декларации по вопросу о всеобщей безопасности правительства антигитлеровской коалиции заявили о своей решимости «продолжать военные действия против тех держав оси, с которыми они соответственно находятся в состоянии войны, пока эти державы не сложат своего оружия на основе безоговорочной капитуляции»[415]. Министры иностранных дел приняли специальную декларацию об Австрии, в которой захват Германией Австрии в 1938 году объявлялся недействительным.

В целях согласования своей политики по важнейшим вопросам послевоенного устройства мира, и в частности по вопросам, связанным с выходом из фашистской коалиции отдельных ее членов, на московской конференции было решено создать две международные комиссии – Европейскую консультативную комиссию (ЕКК) и Консультативный совет по вопросам Италии. На одну из них – Европейскую консультативную комиссию – возлагалась задача «изучать европейские вопросы, связанные с окончанием военных действий, которые три правительства признают целесообразным ей передать, и давать трем правительствам по ним объединенные советы». «Правительства трех держав выражают пожелание, – говорилось в решении московской конференции, – чтобы комиссия в качестве одной из первых своих задач как можно скорее выработала детальные рекомендации по поводу условий капитуляции, которые должны быть предъявлены каждому из европейских государств, с которым любая из трех держав находится в состоянии войны, а также по поводу механизма, необходимого для обеспечения выполнения этих условий»[416].

Наряду с созданными на московской конференции органами союзников министры иностранных дел СССР, США и Англии в целях постоянного сотрудничества по различным политическим вопросам предусмотрели специальную дипломатическую процедуру трехсторонних консультаций. Иден рассказал об этой процедуре следующее: «Мы положили на конференции начало тому, что я считаю в известной мере новшеством в дипломатической практике…, – мы согласились с тем, что могут возникнуть проблемы, которые мы захотели бы поставить на рассмотрение в одной из столиц, где министр иностранных дел данного государства и два посла могли бы встретиться, обсудить проблему и выработать соответствующие рекомендации. Иногда это может происходить в Лондоне, иногда в Вашингтоне, иногда в Москве. Каждая такая встреча будет иметь характер трехсторонней конференции ad hoc…»[417].

Таким образом, московская конференция министров иностранных дел не только создала новые органы международного сотрудничества, такие как Европейская консультативная комиссия и Консультативный совет по Италии, но и предусмотрела новую дипломатическую процедуру с целью обеспечения тесного сотрудничества государств антигитлеровской коалиции по вопросам, связанным с организацией послевоенного мира.

По окончании конференции главы трех делегаций подписали заключительные документы конференции: особо секретный протокол, посвященный внесенному Советским Союзом предложению о сокращении сроков войны, и секретный протокол, в котором были зафиксированы решения по всем остальным пунктам повестки дня. За подписями глав трех держав была принята декларация «Об ответственности гитлеровцев за совершаемые зверства».

Решения московской конференции были с большим одобрением встречены в Советском Союзе, Англии, США и в других странах. В передовой статье газеты «Правда» 2 ноября 1943 г., озаглавленной «Важный вклад в общее дело союзников», говорилось: «Важной стороной всей Московской конференции является то, что она впервые дала возможность прийти к общим существенным решениям трем ведущим союзным государствам. Конференция стояла перед сложной и трудной задачей дальнейшего укрепления англо-советско-американского сотрудничества, которое лежит в основе великой борьбы народов против гитлеровской тирании и которое должно заложить фундамент для широкого и прочного объединения миролюбивых стран в послевоенный период». В статье отмечалось, что конференция добилась успеха в решении важных и неотложных вопросов ведения войны и вместе с тем выработала общие принципы для подготовки послевоенного сотрудничества больших и малых государств, заинтересованных в обеспечении национальной безопасности и всеобщего мира[418].

Высокая оценка работы московской конференции давалась и в США, и в Англии. «Результаты московской конференции, – отмечала газета «Нью-Йорк тайме» 2 ноября 1943 г., – превзошли самые оптимистические ожидания и должны приветствоваться как крупная победа Объединенных Наций».


Конференция в Каире

Московская конференция создала благоприятные условия для проведения встречи руководителей трех союзных держав. Принципиальная договоренность о проведении такой встречи была достигнута между главами правительств СССР, США и Англии осенью 1943 года. Разногласия возникли по вопросу о месте встречи. Рузвельт предлагал провести конференцию либо в Каире, либо в Багдаде. Называл он и другие города. Со своей стороны Сталин, ссылаясь на обязанности верховного главнокомандующего, обязывающие его к повседневному руководству военными операциями на фронте, не видел возможности направляться в отдаленные места, в особенности туда, где установление бесперебойной связи с фронтами вызывает затруднения. Поэтому ort предложил Рузвельту провести встречу в верхах в Тегеране. После длительной советско-американской переписки Рузвельт согласился с предложением Сталина.

Черчилль не возражал против проведения конференции глав трех правительств в любом из предложенных городов, в том числе в Тегеране. Он, однако, настаивал на том, чтобы встрече «большой тройки» предшествовала очередная англо-американская конференция. Необходимость в такой конференции английский премьер обосновывал наличием якобы многих неясных вопросов в запланированной в Квебеке операции «Оверлорд». Он прямо писал президенту о том, что полагает необходимым вновь подробно рассмотреть планы открытия второго фронта в Северной Франции в свете влияния этой операции на военные действия в Средиземном море и внести соответствующие поправки в принятые уже решения. Рузвельт хорошо понимал, чего добивается Черчилль – поддержки американцами его пресловутой «балканской стратегии». Было ясно, что проведение новых англо-американских переговоров могло привести к пересмотру принятых в Квебеке решений.

Идеи Черчилля, однако, не совпадали с планами американского военного командования, отдававшего приоритет операциям на Тихом океане и в Западной Франции. Кроме того, Рузвельт, выступавший за проведение двусторонней советско-американской встречи еще летом 1943 года, полагал нежелательными предварительные переговоры между американцами и англичанами, считая, что такие переговоры могут быть восприняты как сговор против Советского Союза. Такой же точки зрения придерживался и американский посол в Москве А. Гарриман[419].

Однако ввиду того, что Черчилль продолжал настаивать на своем, Рузвельт решил изменить характер намеченной встречи, местом которой был избран Каир. Он пригласил на нее представителей Советского Союза – народного комиссара иностранных дел и военных советников, а также главу китайского гоминьдановского правительства Чан Кай-ши. Черчилль негодовал по поводу принятого Рузвельтом решения. С большой обидой писал английский премьер-министр президенту о том, что англичане и американцы имеют право, как казалось ему, встречаться друг с другом наедине для обсуждения операций их собственных вооруженных сил.

На каирской конференции (22-26 ноября 1943 г.) кроме Рузвельта и Черчилля, сопровождаемых многочисленными советниками, присутствовала китайская делегация во главе с Чан Кайши. Хотя сначала советская сторона дала согласие на участие народного комиссара иностранных дел СССР в конференции, однако позже глава Советского правительства сообщил Рузвельту, что Молотов не сможет прибыть в Каир[420].

Участие советского представителя в каирской конференции накануне встречи в верхах действительно вряд ли было оправданным, Оно могло бы привести к тому, что СССР оказался бы связанным решениями указанной конференции, на которой был бы представлен скорее в качестве наблюдателя, имея в виду как характер обсуждавшихся вопросов (тихоокеанский театр военных операций), так и ранг своего представителя (США, Англия и Китай были представлены главами правительств). Кроме того, это могло бы вызвать нежелательные осложнения в советско-японских отношениях, которые и без того были напряженными из-за постоянного нарушения Японией советско-японского пакта о нейтралитете от 13 апреля 1941 г.

Работа каирской конференции была сосредоточена в основном вокруг дальневосточных проблем. Английские представители не скрывали свое недовольство этим обстоятельством. Черчилль вспоминает в своих мемуарах: «Присутствие Чан Кайши, – пишет он, – привело как раз к тому, чего мы опасались. Китайский вопрос, длинный, запутанный и второстепенный, сильно мешал переговорам английских и американских штабов. Кроме того, …президент, преувеличивавший значение индийско-китайской сферы, вскоре оказался поглощенным продолжительными совещаниями с генералиссимусом. Надежда убедить Чан Кайши и его супругу посмотреть пирамиды и развлечься до тех пор, пока мы не вернемся из Тегерана, оказалась тщетной, и в результате китайские дела заняли в Каире не последнее, как это должно было быть, а первое место»[421].

Переговоры в Каире по вопросам дальневосточной стратегии не привели к каким-либо существенным результатам из-за англо-американских разногласий. И хотя Рузвельт дал обещание Чан Кайши осуществить морской десант в Юго-Восточной Азии, ввиду отрицательной позиции Англии в отношении указанной операции она не была осуществлена в срок.

В беседах между Рузвельтом и Чан Кайши были также рассмотрены некоторые политические вопросы, относящиеся к Дальнему Востоку и Юго-Восточной Азии. Они касались будущего Индокитая, Гонконга, Северо-Восточного Китая, Малайи, Бирмы и др.

Участники каирской встречи согласовали коммюнике, которое было опубликовано после окончания Тегеранской конференции, 1 декабря 1943 г. Оно представляло собой заявление США, Англии и Китая о целях войны против Японии и позже стало известно под названием Каирской декларации.

В ней указывалось, что США, Англия и Китай ведут войну против Японии, чтобы «остановить и покарать» агрессоров и принудить их к безоговорочной капитуляции. Цель США, Англии и Китая заключается в том, чтобы лишить Японию всех островов на Тихом океане, которые она «захватила или оккупировала с начала первой мировой войны 1914 года, и в том, чтобы все территории, которые Япония отторгла у китайцев, как, например, Маньчжурия, Формоза и Пескадорские острова, были возвращены Китайской Республике». Далее в декларации говорилось, что «они не стремятся ни к каким завоеваниям для самих себя и не имеют никаких помыслов о территориальной экспансии»[422].

Вторая мировая война показала всю слабость колониальной системы империализма, привела к дальнейшему обострению противоречий внутри ее, к расширению и усилению национально-освободительного движения народов Азии против колонизаторов. Война обнажила также и слабые стороны колониальных держав. Сравнительно легкие победы Японии над западными колониальными державами продемонстрировали азиатским народам возможность успешной борьбы против ненавистного колониального ига. В Вашингтоне и Лондоне не могли игнорировать все эти факторы: продолжать политику старыми средствами становилось все менее перспективным. Поэтому авторы Каирской декларации пытались придать ей привлекательную форму, сделать ее созвучной с настроениями народов азиатского материка. Она должна была сгладить тот отрицательный эффект, который имело заявление Черчилля о том, что Атлантическая хартия не распространяется на Азию.

Другим мотивом, которым руководствовались авторы Каирской декларации, было, несомненно, их стремление ослабить позиции своего империалистического конкурента на Дальнем Востоке – Японии. В этом вопросе Англия и США были единодушны. Что же касается будущего Дальнего Востока, то здесь их цели расходились. В Вашингтоне не скрывали намерения потеснить другие колониальные державы в районе Тихого океана и Дальнего Востока и занять здесь господствующее положение с помощью гоминьдановской клики. Этим, между прочим, и объясняется позиция США по вопросу о китайских территориях. В Лондоне же помышляли главным образом о возвращении захваченных японцами английских колониальных владений и полном восстановлении британской колониальной империи.

В Каирской декларации Рузвельт и Черчилль впервые за годы войны принимали решения по конкретным территориальным вопросам. До этого они отвечали отказом на неоднократные обращения Советского правительства об официальном признании США и Англией западных границ Советского Союза, существовавших к началу Великой Отечественной войны, ссылаясь на Атлантическую хартию. В свете принятого в Каире решения становилась очевидной тенденциозность и фальшивость утверждения Лондона и Вашингтона о невозможности для них рассмотрения территориальных вопросов до окончания войны.

По настоянию английских представителей на каирской конференции были обсуждены и некоторые вопросы англо-американской стратегии в Европе. Точка зрения Черчилля и английского командования по этим вопросам была изложена в ряде документов, в которых проводилась мысль о неизбежности новой оттяжки открытия второго фронта в Северной Франции. Однако на конференции в Каире не было принято никаких решений по вопросам стратегии союзников в Европе. Руководители США и Англии, видимо, отдавали отчет в том, что решение такого рода вопросов в самый канун конференции «большой тройки» было бы справедливо расценено как недружественный Советскому Союзу акт.


Тегеранская конференция

Закончив переговоры в Каире, Рузвельт и Черчилль отправились в Тегеран, где встретились с советской делегацией, возглавляемой Сталиным.

В течение четырех дней – с 28 ноября по 1 декабря 1943 г. – главы правительств СССР, США и Англии обменивались мнениями по важнейшим вопросам войны и мира. В составе делегаций были министры иностранных дел и военные советники. Вместо государственного секретаря США К. Хэлла в Тегеранской конференции принял участие Г. Гопкинс. Конференция не имела заранее согласованной повестки дня, каждая из делегаций сохраняла за собой право затрагивать любые интересующие ее вопросы. Участники излагали свои точки зрения не только на совместных пленарных заседаниях, но и во время двусторонних встреч, а также бесед на протокольных мероприятиях.

Учитывая дальность расположения американского посольства от места конференции и вытекающие отсюда неудобства и угрозу безопасности американского президента, глава советской делегации пригласил президента остановиться в советском посольстве. Английское посольство находилось по соседству с советским. Президент с удовлетворением принял приглашение.

Диалог «большой тройки» начался в Тегеране с беседы Сталина с Рузвельтом, состоявшейся 28 ноября, еще до официального открытия конференции. В течение часа собеседники затронули значительное число вопросов: обстановка на советско-германском фронте, подготовка к открытию второго фронта в Европе, военные операции против Японии (Сталин: «…Войска Чан Кайши плохо дерутся»), перспективы советско-американских отношений (Рузвельт: «…Американцам после войны потребуется большое количество сырья, и поэтому… между нашими странами будут существовать тесные торговые связи»), положение в Ливане, будущая роль Франции (Рузвельт: «Французам придется много поработать, прежде чем Франция действительно станет великой державой»), судьба колониальных территорий (Сталин: «…Нужно подумать о том, как заменить старый колониальный режим режимом более свободным»), послевоенное развитие Индии (Рузвельт: «Было бы лучше создать в Индии нечто вроде советской системы…»[12].), распределение торгового флота и некоторые другие [423].

Участники беседы не стремились к поиску взаимоприемлемых решений. Они скорее прощупывали друг друга, кратко и лаконично излагали свои мысли, обнаружив, что многие их оценки совпадают. Это касалось и отношения собеседников к позиции Черчилля по ряду вопросов: о будущем колониальных народов, о судьбе Индии, о роли Франции.

Черчилль был крайне недоволен самим фактом этой беседы Сталина с Рузвельтом. Английский премьер-министр просил Рузвельта встретиться с ним в тот же день утром, для того чтобы обговорить заранее военные вопросы, которые предстояло обсудить со Сталиным на первом пленарном заседании конференции, открывшемся в 4 часа дня. «Однако Рузвельт был непреклонен, – отмечает А. Гарриман. – В первую очередь он хотел встретиться со Сталиным и поговорить с ним наедине в присутствии лишь переводчика»[424].

Широкий круг вопросов, рассматривавшихся на конференции, можно разбить на две категории: относящиеся к ведению войны и к послевоенному устройству мира.

Основное внимание на конференции было уделено военным вопросам. На первом же пленарном заседании главы делегаций подробно изложили свою оценку положения на фронтах и дальнейших перспектив военных операций. Несмотря на то что на советско-германском фронте произошел коренной перелом и Красная Армия успешно изгоняла немецко-фашистских оккупантов с территории СССР, Советское правительство выступало в пользу полного и эффективного использования огромного военного и экономического потенциала союзных держав, настойчиво требуя организации крупных военных операций в Западной Европе. Оно считало, что это приведет к сокращению сроков войны, к сохранению миллионов человеческих жизней, огромных материальных ценностей.

«Я думаю, – говорил на первом заседании Тегеранской конференции Сталин, – что история нас балует. Она дала нам в руки очень большие силы и очень большие возможности. Я надеюсь, что мы примем все меры к тому, чтобы на этом совещании в должной мере, в рамках сотрудничества, использовать ту силу и власть, которые нам вручили наши народы»[425].

Хотя на предыдущих англо-американских совещаниях решение о высадке во Франции в 1944 году как будто было принято, тем не менее впоследствии, на московской конференции, а также из переписки между главами правительств становилось очевидным, что английское правительство вновь стремится поставить под сомнение открытие второго фронта в Европе в 1944 году. Эти опасения подтвердились и на Тегеранской конференции. Выступая с анализом военной обстановки на фронтах, Черчилль отдавал явное предпочтение развитию военных операций на Балканах, в восточной части Средиземного моря. Особое место в этих планах Черчилль отводил участию Турции в войне. «Если бы нам удалось склонить на свою сторону Турцию, – рекламировал он свою идею, – тогда можно было бы, не отвлекая ни единого солдата, ни единого корабля или самолета с основных и решающих фронтов, установить господство над Черным морем с помощью подводных лодок и легких военно-морских сил, протянуть правую руку России и снабжать ее армии гораздо менее дорогим и более быстрым путем и гораздо обильнее, чем через Арктику и Персидский залив»[426].

Все свое красноречие Черчилль употребил для того, чтобы поставить открытие второго фронта в Западной Европе в зависимость от успеха предлагавшейся им акции в юго-восточной части Европейского континента. Он не раз пускался в длинные рассуждения на одну и ту же тему – об операциях в Италии, десанте в Югославии, на острове Родос, в Турции.

Политическая подоплека стратегии Черчилля была очевидна. «Всякий раз, – рассказывал впоследствии своему сыну Эллиоту президент Рузвельт, – когда премьер-министр настаивал на вторжении через Балканы, всем присутствовавшим было совершенно ясно, чего на самом деле он хочет. Он прежде всего хочет врезаться клином в Центральную Европу, чтобы не пустить Красную Армию в Австрию и Румынию и даже, если возможно, в Венгрию»[427].

Итало-балкано-турецкие планы Черчилля, нацеленные, по существу, на воссоздание антисоветского «санитарного кордона», не отвечали ни общим целям борьбы антигитлеровской коалиции, ни объективным условиям ведения войны в Европе. Перенесение центра тяжести операций союзников в район Средиземного моря, расположенный вдали от важнейших стратегических, экономических и политических центров гитлеровской Германии, имело бы своим следствием дальнейшее затягивание войны и увеличение числа ее жертв. Начальник штаба армии США генерал Маршалл прямо заявил на совещании у президента Рузвельта накануне Тегеранской конференции, что результатом проведения операции на Балканах явилось бы продление сроков войны как в Европе, так и на Тихом океане.

Сталин выступил на конференции против плана Черчилля. Он сказал, что если конференция призвана обсудить военные вопросы, то СССР рассматривает в качестве наиболее важного и решающего из них осуществление операции «Оверлорд», то есть высадки в Западной Европе. Он подчеркнул: «Мы, русские, считаем, что наилучший результат дал бы удар по врагу в Северной или Северо-Западной Франции». Глава Советского правительства настаивал на том, чтобы операция «Оверлорд» была для союзников основной в 1944 году и чтобы одновременно с этой операцией был предпринят десант в Южной Франции в качестве отвлекающего маневра в поддержку операции «Оверлорд».

По мнению советской делегации, на конференции должны были быть решены следующие три основных вопроса: во-первых, установлен срок начала операции «Оверлорд»; во-вторых, принято решение об одновременной высадке союзного десанта на юге Франции и, в-третьих, решен вопрос о главнокомандующем операцией «Оверлорд». Что касается срока проведения операции «Оверлорд», то советская делегация считала, что она должна начаться не позднее мая 1944 года[428].

Американское правительство также не разделяло мнения британского премьер-министра относительно операции на Балканах. «Любая операция, предпринятая в восточной части Средиземного моря, – говорил на конференции Рузвельт, – повлекла бы за собой отсрочку операции «Оверлорд» до июня или июля». Поэтому он предложил, чтобы «военные эксперты рассмотрели возможность организации высадки на юге Франции в сроки, предложенные Сталиным»[429].

Еще более откровенно свою точку зрения по этому вопросу Рузвельт изложил в беседе со своим сыном Эллиотом. «Я уверен в одном, – говорил он. – Если путь к скорейшей победе ценой минимальных потерь со стороны американцев лежит на западе, и только на западе, и нам нет нужды понапрасну жертвовать своими десантными судами, людьми и техникой для операций в районе Балкан, – а наши начальники штабов убеждены в этом, – то больше не о чем и говорить…

Я думаю, я надеюсь, Черчилль понял, что наше мнение именно таково и что оно не изменится»[430].

Черчилль, однако, продолжал настаивать на своем. Не имея возможности отклонить операцию «Оверлорд», он, тем не менее, всячески цеплялся за свою «балканскую стратегию» и просил на одном из заседаний конференции отметить в протоколе, что он ни при каких обстоятельствах не согласится «приостановить операции средиземноморских армий, включающих двадцать английских и подчиненных англичанам дивизий, к тому же только для того, чтобы точно выдержать срок – первое мая – начало операции «Оверлорд»[431].

На какие только хитрости не пускался Черчилль, чтобы добиться принятия угодного ему решения. Так, на одном из заседаний конференции он пытался изобразить позицию своих оппонентов как призыв к бездействию многочисленных британских войск, дислоцированных в районе Средиземного моря. С такой якобы постановкой вопроса Черчилль» не соглашался. «Мы должны оказывать помощь нашим русским друзьям», – с пафосом восклицал он. На это Сталин с сарказмом заметил: «По Черчиллю выходит, что русские требуют от англичан того, чтобы англичане бездействовали»[432].

Наконец, для того чтобы затянуть принятие решения по вопросу об операции «Оверлорд», Черчилль предложил поручить весь комплекс сложных военных вопросов на окончательное согласование военных советников. Сталин решительно возразил и против этого, понимая, что это очередная уловка английского премьер-министра. Он сказал, что указанный вопрос эффективнее и быстрее могут решить сами главы правительств.

Несговорчивость и упрямство премьера заставили Сталина спросить Черчилля в упор: «…Верят ли они (англичане. – В.И.) в операцию «Оверлорд» или они просто говорят о ней для того, чтобы успокоить русских». На этот прямой вопрос Черчиллю пришлось дать заверения в том, что англичане будут обязаны перебросить все возможные силы против немцев, когда начнется осуществление операции «Оверлорд»[433].

В конце концов английский план военных операций в восточной части Средиземного моря был отклонен и было утверждено важнейшее решение об открытии второго фронта в Западной Европе в мае 1944 года («Оверлорд»). На одном из последних пленарных заседаний Тегеранской конференции А. Брук зачитал собравшимся единогласно принятое объединенным комитетом начальников штабов решение о том, что начало операции «Оверлорд» состоится в течение мая и что она будет поддержана операцией в Южной Франции. Масштабы последней зависели от количества десантных судов, которые к тому времени имелись бы в наличии у союзников.

Желая помочь осуществлению плана «Оверлорд», делегация Советского Союза заявила, что советские вооруженные силы начнут наступление одновременно с высадкой союзников во Франции. «Чтобы не дать немцам возможности маневрировать своими резервами и перебрасывать сколько-нибудь значительные силы с восточного фронта на запад, – заявил глава советской делегации на конференции, – русские обязуются к маю организовать большое наступление против немцев в нескольких местах, с тем чтобы приковать немецкие дивизии на восточном фронте и не дать немцам возможности создать какие-либо затруднения для “Оверлорда”»[434]. Это заявление было с одобрением и благодарностью встречено другими участниками конференции.

Правительства Англии и США приняли на себя обязательства также и относительно численности армии вторжения, определив ее в 35 дивизий. По настоянию советской делегации президент и премьер дали согласие на быстрейшее решение вопроса о главнокомандующем операцией «Оверлорд», с тем чтобы союзники в ближайшее время приступили к практической подготовке десанта.

В декларации, опубликованной после Тегеранской конференции, руководители трех держав заявили, что они согласовали планы уничтожения германских вооруженных сил и «пришли к полному соглашению относительно масштабов и сроков операций, которые будут предприняты с востока, запада и юга».

«…Никакая сила в мире, – заявляли авторы декларации, – не сможет помешать нам уничтожить германские армии на суше, их подводные лодки на море и разрушать их военные заводы с воздуха»[435].

Трудно переоценить значение решений о согласованных операциях, об открытии второго фронта в Западной Европе и отклонении различных «балканских вариантов» Черчилля. Комментируя военное решение Тегеранской конференции, газета «Известия» 7 декабря 1943 г. писала: «Это решение является величайшим торжеством принципа согласованной коалиционной стратегии против общего врага. Осуществление подобного принципа во все времена считалось самой трудной среди всех задач, выдвигаемых ведением совместной войны. Ныне военные штабы союзников разработали планы решительных операций, согласовали их между собой в объемах и сроках, получили санкцию руководителей трех держав, утвердивших эти планы и сроки»[436].

На первом заседании конференции, комментируя заявление Рузвельта относительно войны в районе Тихого океана, Сталин сделал важное заявление: «Мы, русские, приветствуем успехи, которые одерживались и одерживаются англо-американскими войсками на Тихом океане. К сожалению мы пока не можем присоединить своих усилий к усилиям наших англо-американских друзей потому, что наши силы заняты на западе и у нас не хватит сил для каких-либо операций против Японии. Наши силы на Дальнем Востоке более или менее достаточны лишь для того, чтобы вести оборону, но для наступательных операций надо эти силы увеличить, по крайней мере, в три раза. Это может иметь место, когда мы заставим Германию капитулировать. Тогда – общим фронтом против Японии»[437]. Намерение Советского Союза активно участвовать в военных действиях на Дальнем Востоке, его решимость объявить войну Японии глава Советского правительства подтвердил и накануне закрытия конференции.

Сообщение об этом намерении было встречено с большим удовлетворением другими участниками. Черчилль назвал упомянутое заявление Сталина историческим. Оно свидетельствовало о решимости Советского Союза в тесном сотрудничестве с другими государствами антифашистской коалиции добиться ликвидации основных очагов второй мировой войны и установления прочного и длительного мира как в Европе, так и на Дальнем Востоке.

При обсуждении военных вопросов на конференции английская делегация, как уже отмечалось, неоднократно поднимала вопрос о вступлении Турции в войну. Подоплека позиции Англии с предельной ясностью раскрыта в документе Форин Офиса, в котором говорится, что «вступление Турции в войну явилось бы наилучшим, если не единственным, средством удержать русских от установления контроля над Балканами… Если турки сохранят нейтралитет, британские силы не смогут, по-видимому, попасть на Балканы до того, как оттуда уйдут немцы, или до того, как там утвердятся русские»[438].

В ходе конференции стало ясно, что в случае вступления Турции в войну союзники отвлекут от проведения главных военных операций часть своих сил, что приведет к очередной затяжке открытия второго фронта. Советский Союз был против такой отсрочки. Поэтому советская делегация указывала, что планирование всех других военных операций не должно мешать основной операции, а напротив, всячески содействовать ей. Это в полной степени относилось и к военным акциям, связанным с обеспечением вступления Турции в войну.

Ввиду положительного решения конференцией основного вопроса – об открытии второго фронта в Западной Европе – советская делегация согласилась на включение в военные решения Тегеранской конференции договоренности о желательности, с военной точки зрения, вступления Турции в войну на стороне союзников до конца 1943 года. На конференции была также достигнута договоренность направить приглашение президенту Турции прибыть в начале декабря 1943 года в Каир для проведения переговоров с Рузвельтом и Черчиллем[13].

В рамках обсуждения военных вопросов Рузвельт передал в Тегеране Сталину меморандумы, в которых ставился вопрос о возможности использования вооруженными силами США советских военно-морских и авиационных баз. При этом американский президент просил, чтобы военной миссии США в Москве была в срочном порядке передана необходимая информация, касающаяся аэродромов, жилищ, снабжения, средств связи и метеорологических условий в Приморском крае. Поставленный американцами вопрос не был разрешен на Тегеранской конференции. Советская сторона проявляла в этом деле вполне оправданную осторожность, чтобы не дать повода к новым провокациям с японской стороны.

Что же касается вопроса об использовании американцами авиационных баз в Советском Союзе для сквозной бомбардировки Германии, также поставленного на Тегеранской конференции делегацией США, то Советское правительство вскоре после конференции выразило согласие на эту просьбу американцев. В ноте правительства СССР от 25 декабря 1943 г. говорилось, что «с советской стороны в принципе не имеется возражений к предоставлению на территории СССР для американских военных самолетов воздушных баз в целях осуществления сквозной бомбардировки Германии». Соответствующим советским военным органам было дано указание начать переговоры по данному вопросу с военными представителями Соединенных Штатов в Москве.

На Тегеранской конференции были рассмотрены также многочисленные вопросы международной жизни. Наиболее важными из них были: создание Организации Объединенных Наций, будущее Германии и польский вопрос. Обсуждение этих ключевых вопросов послевоенного устройства мира имело особое значение, так как заложило основу последующих решений по ним.

Особый интерес к вопросу о создании будущей международной организации безопасности проявлял американский президент. Участник конференции А. Гарриман в своих воспоминаниях отмечает, что «главной политической целью Рузвельта в Тегеране было добиться согласия Сталина на создание Объединенных Наций в конце войны»[439].

Во время беседы со Сталиным Рузвельт нарисовал схему этой организации, из которой следовало, что международная организация будет, по мнению США, состоять из трех основных органов. Одним из этих органов должна быть Ассамблея, в состав которой вошли бы все Объединенные Нации. Ассамблея «собиралась бы в разных местах в определенное время для обсуждения мировых проблем и дачи рекомендаций для их разрешения».

Вторым органом будущей международной организации должен был быть Исполнительный комитет в составе СССР, США, Англии и Китая, двух европейских стран, одной латиноамериканской, одной средневосточной, одной дальневосточной и одного из британских доминионов. Этот Исполнительный комитет имел бы своей задачей рассмотрение всех невоенных вопросов – экономических, продовольственных, вопросов здравоохранения и т. д.

Рузвельт не сумел дать четкого ответа на вопрос о характере решений, принимаемых указанным Исполнительным комитетом.

Третий орган будущей международной организации президент назвал «полицейским комитетом», состоящим из представителей СССР, США, Англии и Китая. Этот орган должен был быть органом принуждения, который располагал бы полномочиями немедленно принимать меры против угрозы миру или в случае возникновения чрезвычайного положения[440].

На самой конференции Рузвельт не высказывался определенно относительно порядка принятия великими державами – главными участницами будущей международной организации тех или иных решений. Однако в беседе со своим сыном он изложил точку зрения по этому вопросу более определенно. Он сказал: «…Мир до такой степени зависит от единства действий этих трех государств (СССР, США и Англии. – В.И.), что в важных вопросах отрицательная позиция хотя бы одного из них должна будет налагать вето на «спорное предложение в целом». «Отец сказал, – вспоминает Эллиот Рузвельт, – что вопрос о праве вето подлежит еще тщательному обсуждению, но, что, вообще говоря, он поддерживает этот принцип, учитывая бесспорную необходимость сохранения единства «тройки» в будущем»[441].

Соображения Рузвельта относительно будущей международной организации, высказанные им в Тегеране, мало чем отличались от того, что президент говорил другим своим собеседникам, в частности Идену в марте 1943 года. Главное отличие заключалось в том, что теперь речь уже шла о «четырех полицейских», тогда как ранее США считали, что главная ответственность за «порядок в мире» должна находиться в руках двух держав – Соединенных Штатов и Англии.

Сталин с интересом слушал разъяснения Рузвельта и в целом поддержал идею создания международной организации по сохранению мира и безопасности. Он назвал схему, изложенную президентом, хорошей и высказал вместе с тем мнение о целесообразности создания не одной, а двух организаций: одной – европейской, а второй – дальневосточной или, может быть, мировой. Эти соображения свидетельствовали, в частности, о том особом значении, которое Советский Союз всегда придавал обеспечению мира в Европе, европейскому сотрудничеству. Большое внимание уделяла советская сторона предотвращению новой агрессии со стороны Германии и Японии. «Для того, чтобы предотвратить агрессию, – говорил Сталин Рузвельту, – тех органов, которые намечается создать, будет недостаточно. Необходимо иметь возможность занять наиболее важные стратегические пункты с тем, чтобы Германия не могла их захватить. Такие пункты нужно занять не только в Европе, но и на Дальнем Востоке для того, чтобы Япония не смогла начать новой агрессии»[442].

Вопрос об установлении контроля над стратегическими пунктами в целях «предупреждения новой большой войны» был рассмотрен на совещании министров иностранных дел 30 ноября. В результате обсуждения этого вопроса участники совещания пришли к выводу о необходимости установления контроля со стороны Объединенных Наций над германскими и японскими базами, которые были использованы агрессорами для нападения и развязывания войны.

Хотя дальнейшего углубленного обсуждения вопроса о будущей международной организации на конференции так и не состоялось, тем не менее главы трех правительств пришли к единому мнению о целесообразности создания одной мировой международной организации гш сохранению мира и безопасности.

Участники конференции обменялись мнениями о будущем Германии. Этот вопрос занимал особое место в союзнических планах послевоенного устройства мира. От его решения во многом зависела судьба Европы и всего мира. Развязывание германским империализмом на протяжении жизни одного поколения двух мировых войн с особой остротой ставило вопрос о создании условий, которые исключали бы возможность новой германской агрессии. На конференции столкнулись, по существу, два подхода к решению проблемы: один – англо-американский, направленный на раскол, расчленение Германии, а другой – советский, имевший своей целью ликвидацию германского милитаризма, фашизма и создание условий для демократического развития миролюбивой Германии.

Глава Советского правительства в беседе с президентом США 29 ноября говорил, что через 15-20 лет Германия сможет восстановить свои силы и начать новую войну, если ее ничто не будет сдерживать. Чтобы не допустить этого, сказал И.В. Сталин, союзники должны создать сильный орган, который будет иметь право занимать стратегически важные пункты. В случае угрозы агрессии со стороны Германии эти пункты должны быть немедленно заняты, чтобы окружить Германию и подавить ее. Рузвельт ответил, что он полностью согласен с этим мнением. Английский премьер-министр считал долгом США, Англии и СССР обеспечить безопасность в мире по крайней мере на 50 лет путем разоружения Германии, предотвращения перевооружения, установления контроля над германскими предприятиями, запрещения авиации и путем далеко идущих территориальных изменений.

На Тегеранской конференции американская и английская делегации изложили свои планы расчленения Германии. В последний день работы конференции Рузвельт выдвинул предложение о разделе Германии на пять автономных государств: 1) Пруссию, уменьшенную в размерах; 2) Ганновер и северо-западную часть Германии; 3) Саксонию и область Лейпцига; 4) Гессен-Дармштадт, Гессен-Кассель и область к югу от Рейна; 5) Баварию, Баден и Вюртемберг. Кроме того, Гамбург, Кильский канал, Рурскую область и Саар предлагалось поставить под международный контроль[443]. Американский план послевоенной организации Германии имел в своей основе сохранение и упрочение связей между американскими и германскими монополиями на условиях, выгодных для разбогатевшей на войне американской финансовой олигархии[14].

Английское правительство также стояло за расчленение Германии. Основу планов Черчилля составляла, однако, идея не американского, а английского господства в Германии. Английские правящие круги надеялись поставить под свой контроль рурскую промышленность и, опираясь на нее, занять господствующее положение в Европе. Черчилль предложил в целях ослабления Германии изолировать Пруссию, отторгнуть Баварию и ряд других южногерманских земель, объединив их с некоторыми странами Центральной Европы в Дунайскую конфедерацию.

Подход Советского Союза к германской проблеме коренным образом отличался от американских и английских планов расчленения Германии. С первых же дней войны Советский Союз провозгласил своей задачей не уничтожение германского государства и народа вообще, а ликвидацию гитлеровского государства и его армии, суровое наказание их руководителей. Эту же самую линию проводила советская делегация и на Тегеранской конференции. Как в ходе двусторонних бесед с Рузвельтом и Черчиллем, так и на заседаниях конференции, Сталин подчеркивал необходимость создания условий, которые исключали бы возможность повторения германской агрессии. В этом плане он говорил и о необходимости сурового наказания военных преступников, создания стратегических баз союзников в Европе для принятия необходимых военных мер для предотвращения германской агрессии, дальнейшего укрепления фронта антифашистских государств и т. д.

Что касается планов расчленения Германии, изложенных Рузвельтом и Черчиллем, то у Сталина возникли на этот счет серьезные сомнения. После выступления Черчилля на одном из заседаний глава советской делегации прямо сказал, что ему не нравится английский план расчленения Германии. В итоге на конференции не было принято решения по германскому вопросу; он был передан на дальнейшее рассмотрение в Европейскую консультативную комиссию.

Польский вопрос обсуждался в Тегеране главным образом между советской и английской делегациями. Американцы в целом солидаризировались с англичанами, но большой активности в этом вопросе не проявляли. Рузвельт в беседе со Сталиным прямо признался, что для него польский вопрос имеет значение главным образом с точки зрения избирательной кампании в США. «В Америке имеется шесть-семь миллионов граждан польского происхождения, – говорил он, – и поэтому я, будучи практичным человеком, не хотел бы потерять их голоса»[444].

Еще незадолго до конференции правительства Англии и США предприняли попытку добиться восстановления отношений между СССР и польским эмигрантским правительством[15]. А накануне самой конференции они запаслись дополнительной аргументацией указанного правительства, которая должна была служить «ориентиром» для Рузвельта и Черчилля при определении их позиции по польскому вопросу в Тегеране.

Вот какие «ориентиры» намечали авторы указанных документов: необходимость в «постоянной настороженности по поводу советского влияния, которое становится все возрастающим в союзных. странах», нежелание польского правительства вступать в какие бы то ни было дискуссии по вопросу о границах, подготовка «политической акции против СССР» в случае, если к моменту вступления советских войск на территорию Польши советско-польские отношения не будут восстановлены, и т. д. В одном из документов польское эмигрантское правительство ставило Лондон и Вашингтон в известность о том, что восстание в Польше против Германии запланировано осуществить во взаимном согласии с Англией и США либо накануне, либо в тот самый момент, когда советские войска вступят в Польшу[445].

Несмотря на эту неприкрыто антисоветскую позицию польской эмиграции, Рузвельт в начале обсуждения польской проблемы на Тегеранской конференции выразил надежду, «что Советское правительство сможет начать переговоры и восстановить свои отношения с польским правительством». Аналогичные надежды высказал и Черчилль. В ответ на это советская делегация подчеркнула особую заинтересованность СССР в наличии дружественных отношений с Польшей, ибо это связано с безопасностью западных границ Советского Союза. Вместе с тем советская делегация вновь указала на враждебную позицию, которую занимают польские эмигранты в отношении Советского Союза, и на подрывную деятельность польской подпольной реакции, которая наносит немалый ущерб как Советскому Союзу, так и освободительному движению польского народа.

Советское правительство подтвердило свое стремление видеть Польшу независимым, демократическим и сильным государством и свое желание развивать дружественные отношения с ней. «Мы – за восстановление, за усиление Польши»[446], – говорил на конференции Сталин. Было, однако, совершенно очевидно, что политика эмигрантского польского правительства исключала возможность развития таких отношений.

Главное внимание при обсуждении польской проблемы было уделено вопросу о границах Польши. Позиция советской делегации по данному вопросу сводилась к тому, чтобы обеспечить польскому народу справедливые, исторически обоснованные границы, которые явились бы границами мира с соседними с Польшей государствами.

На заседании 1 декабря Сталин разъяснил, что советская позиция по этому вопросу заключается в том, что «украинские земли должны отойти к Украине, а белорусские – к Белоруссии», то есть между СССР и Польшей должна существовать граница 1939 года. Советское правительство, сказал он, «стоит на точке зрения этой границы и считает это правильным»[447]. По той же причине Советский Союз считал справедливым возвращение Польше ее исконных земель на западе.

Со своей стороны Черчилль изложил Сталину свою позицию по вопросу о польских границах. Во время беседы после обеда, устроенного делегацией СССР в честь делегаций США и Англии, английский премьер-министр показал на трех спичках, какими он представляет границы между СССР, Польшей и Германией после войны. Одной спичкой он обозначил Германию, другой – Польшу и третьей – Советский Союз. По мнению Черчилля, все три спички должны быть передвинуты на запад с целью обеспечения защиты границ СССР. Глава английской делегации внес предложение, в соответствии с которым «очаг польского государства и народа должен быть расположен между так называемой линией Керзона и линией реки Одер, с включением в состав Польши Восточной Пруссии и Оппельнской провинции»[448].

В ответ на это Сталин указал, что Советский Союз не имеет незамерзающих портов в Балтийском море. Поэтому ему нужны были бы незамерзающие порты Кенигсберг и Мемель и соответствующая часть территории Восточной Пруссии[449].

Англия и США в принципе согласились удовлетворить советское пожелание. В послании Сталину, полученном в Москве 27 февраля 1944 г., Черчилль указал, что передачу СССР Кенигсберга и прилегающей к нему территории английское правительство считает «справедливой претензией со стороны России… Земля этой части Восточной Пруссии обагрена русской кровью, щедро пролитой за общее дело… Поэтому… русские имеют историческую и хорошо обоснованную претензию на эту немецкую территорию»[450].

Согласие Черчилля с изменениями границ Польши объяснялось рядом причин. Во-первых, английское правительство стремилось договориться по этому вопросу до того, как Красная Армия приступит к освобождению Польши от немецко-фашистских захватчиков. Иден в своих мемуарах признает это, отмечая, что «если эти вопросы (о границах Польши. – В.И.) оставались бы нерешенными до вступления советских войск в Польшу, то было бы еще труднее разрешить советско-польские проблемы»[451]. Другой причиной английской позиции была надежда на то, что в послевоенный период в Польше установится власть прозападных, антисоциалистических сил, что «линия Керзона» явится границей двух систем[16]. Наконец, передача Советскому Союзу части Восточной Пруссии укладывалась в рамки планов ослабления германского государства, за что ратовали в Тегеране как Рузвельт, так и Черчилль.

Руководители трех держав рассмотрели и другие вопросы. Они приняли декларацию об Иране, в которой заявляли о «желании сохранить полную независимость, суверенитет и территориальную неприкосновенность Ирана». Советская делегация информировала своих союзников о мирном зондаже, предпринятом финляндским правительством летом и осенью 1943 года. Состоялся обмен мнениями относительно передачи Советскому Союзу части итальянского флота и по ряду других вопросов.

Вечером 1 декабря закончилось последнее, четвертое пленарное заседание Тегеранской конференции. На следующий день ее участники стали разъезжаться.

Тегеранская конференция занимает особое место в истории международных отношений, внешней политики и дипломатии Советского Союза. Это была первая конференция руководителей трех ведущих держав антифашистской коалиции – СССР, США и Англии, в ходе которой был рассмотрен ряд важнейших вопросов войны и послевоенного устройства мира. Впервые в истории антигитлеровской коалицией была согласована коалиционная стратегия против общего врага. Это способствовало принятию совместных решений, важнейшим из которых было одобрение операции «Оверлорд» – открытие второго фронта в Европе.

Решения Тегеранской конференции были проникнуты оптимизмом, верой в победу. Это было одной из самых характерных особенностей конференции. Закрывая конференцию, Рузвельт заявил: «Наши обычаи, философия и образ жизни отличаются друг от друга. Каждый из нас разрабатывает свою схему действий в соответствии с желаниями и идеями своих народов.

Однако здесь, в Тегеране, мы доказали, что различные идеалы наших стран могут идти вместе как гармоничное целое, продвигаясь совместно вперед на общее благо наших стран и всего мира»[452].

Встреча в Тегеране оказала весьма положительное влияние на межсоюзнические отношения. Между СССР, США и Англией укреплялось и расширялось сотрудничество во многих областях. Так, например, в декабре 1943 года между советским и американским правительствами было достигнуто соглашение об обмене информацией, которое способствовало расширению политических и культурных связей между двумя государствами. Расширялись также и контакты между военными органами союзных держав.

Первая встреча руководителей трех союзных держав вызвала исключительно благоприятные комментарии в странах антигитлеровской коалиции, среди всех борцов против гитлеровской тирании. Ее результаты получили высокую оценку в докладе главы Советского правительства о 27-й годовщине Великой Октябрьской социалистической революции. Сообщая о реакции официальных и дипломатических кругов Вашингтона на итоги Тегеранской конференции, посол СССР в США А.А. Громыко писал, что «в качестве первостепенного по важности факта подчеркивается достижение единства в вопросе военных операций в Германии» и что, по мнению вернувшихся из Тегерана членов делегации, «соглашение было достигнуто легко ввиду того, что СССР четко продолжает свою политику, исключающую стремление к территориальным захватам»[453].

Важное значение Тегеранской конференции заключалось и в том, что она показала всю бесперспективность расчетов фашистской дипломатии на раскол среди союзников.

Встреча в Тегеране была также первой международной конференцией, в которой приняло участие высшее руководство Советского государства. Успехи советских вооруженных сил на фронтах второй мировой войны, а также последовательная и настойчивая борьба советской дипломатии за упрочение антигитлеровской коалиции благоприятствовали осуществлению линии советской делегации на конференции, нацеленной на принятие решений, способствующих сокращению сроков войны[17].

На конференции произошло знакомство главы Советского правительства с президентом Соединенных Штатов. Рузвельт был удовлетворен своими беседами со Сталиным, о чем он впоследствии рассказывал своему окружению. И со стороны Сталина был проявлен интерес к встречам с американским президентом, его подходу к вопросам войны и мира. Гарриман вспоминал в своих мемуарах: «Когда говорил президент, Сталин слушал внимательно и с большим уважением. В то же время он мог без колебаний прервать Черчилля или пошутить над ним, когда представлялась возможность»[454].

Глава Советского правительства, разумеется, помнил, что в установлении дипломатических отношений между СССР и США в 1933 году личную роль сыграл президент Рузвельт. Имело значение и то, что в ходе Тегеранской конференции выявилась близость позиций Советского и американского правительств по вопросу о военных операциях на 1944 год.

Черчилль на протяжении всей конференции стремился к проведению совместной англо-американской линии. Вместе с тем он приложил немало усилий, чтобы добиться поддержки своего подхода, в частности, по вопросам военной стратегии, со стороны советской делегации. Тут он пускался даже на попытки дискредитации американцев. Так, в одной из бесед со Сталиным Черчилль, хотя и заверял своего собеседника в том, что «относится с большой любовью к американцам» и «не хочет унизить их», тем не менее стремился создать впечатление о некомпетентности американского руководства в вопросах стратегии[455].

Обсуждение вопросов на Тегеранской конференции проходило не всегда гладко, дело иногда доходило до горячей полемики, до острейших политических дискуссий и споров, некоторые вопросы так и остались нерешенными. Но главное было не в этом. Тегеранская конференция вошла в историю международных отношений как свидетельство решимости СССР, США и Англии продолжать и развивать сотрудничество между государствами, объединившимися в антифашистскую коалицию, в целях разгрома общего врага.


Глава IX
ДИПЛОМАТИЯ СОЮЗНИКОВ В ПЕРИОД ОСВОБОЖДЕНИЯ ЕВРОПЫ ОТ ФАШИСТСКОЙ ОККУПАЦИИ


Крепнущее сотрудничество

Отношения между главными союзниками по антигитлеровской коалиции к началу 1944 года продолжали укрепляться. Согласованные решения правительств трех держав, принятые в 1943 году, давали свои положительные результаты. Надежды гитлеровцев на раскол между союзниками рушились. Несмотря на некоторые, порой немалые, трудности в решении отдельных политических проблем, общность интересов свободолюбивых народов в их борьбе против фашизма и растущая мощь и авторитет Советского Союза определяли к началу 1944 года прочность и единство антигитлеровской коалиции.

Высокая оценка сотрудничества великих держав антигитлеровской коалиции давалась в начале 1944 года во многих заявлениях государственных деятелей СССР, США и Англии, в органах печати и среди широких кругов общественности. В докладе народного комиссара иностранных дел на сессии Верховного Совета СССР в феврале 1944 года отмечалось: «Впервые за время существования Советской власти мы установили не только дружественные, но и союзные отношения с Великобританией. Такие же хорошие отношения у нас установились с Соединенными Штатами Америки. Создалась мощная антигитлеровская коалиция, возглавляемая Советским Союзом, Великобританией и Соединенными Штатами Америки, военное и политическое значение которой для всего круга демократических государств трудно переоценить»[456].

В своем приветственном послании по случаю 26-й годовщины Красной Армии президент Рузвельт писал: «В результате победоносного наступления Красной Армии освобождены от рабства и угнетения миллионы советских граждан. Эти достижения вместе с сотрудничеством, о котором было достигнуто соглашение в Москве и Тегеране, обеспечивают нашу окончательную победу над нацистскими агрессорами»[457]. Оптимистическую оценку сотрудничеству великих держав в период войны и после давал в своих выступлениях и премьер-министр Англии Черчилль. Так, в своем выступлении в парламенте в апреле 1944 года он заявил: «Я никогда не предполагал, что братское сотрудничество с США может быть каким-нибудь образом направлено против единства Британского содружества наций и империи или породит какие-либо трудности в отношениях с нашим великим русским союзником, с которым мы связаны 20-летним договором. Я не думаю, что нам нужно было бы выбирать одно из двух. С мудростью и терпением, энергией и мужеством мы должны извлекать наилучшее из обоих этих союзов»[458].

Понеся в 1943 году тяжелейшие потери на советско-германском фронте, гитлеровцы вынуждены были отказаться в дальнейшем от наступательной стратегии. Они стремились любой ценой стабилизировать фронт на Востоке и затянуть войну против Советского Союза. Гитлеровское командование, как и прежде, уделяло главное внимание советско-германскому фронту. Из 315 дивизий и 10 бригад немецко-фашистской армии на советско-германском фронте к началу 1944 года находилось 198 дивизий и 6 бригад; в Италии же англо-американским войскам противостояло всего лишь 19 дивизий и 1 бригада. К началу 1944 года против Красной Армии действовало также 38 дивизий и 18 бригад сателлитов Германии.

Новое крупное наступление Красной Армии, начавшееся зимой 1944 года, сорвало надежды гитлеровского командования на ведение затяжной оборонительной войны на Востоке. Этому не помогли ни мощная система укреплений под Ленинградом, ни «восточный вал» на Днепре, ни многочисленная передислокация войск.

В ходе успешного осуществления стратегического плана Верховного Главнокомандования Красная Армия весной и летом 1944 года подошла к государственно.й границе СССР. В связи с этим, а также высадкой союзных войск в Италии перед главными государствами антигитлеровской коалиции – СССР, США и Англией – со всей остротой встал вопрос о судьбе освобождаемых от фашизма стран.

Правда, союзники не раз заявляли в ходе войны о своем намерении предоставить освобожденным народам полное право самоопределения. Но то были декларации. Каковы же будут дела? Как будет осуществляться согласованная политика в освобожденной Европе? Вот те вопросы, которые занимали все более важное место в советско-англо-американских отношениях. Для того чтобы получить правильное представление о позиции СССР, США и Англии по этим вопросам, было бы полезно вновь обратиться к польской проблеме, ознакомиться с некоторыми закулисными переговорами, которые велись весной 1944 года с сателлитами гитлеровской Германии, посмотреть, что проис ходило в ту пору в Италии. Это помогло бы также правильнее оценить то, что произошло в Европе значительно позднее описываемых событий.


Начало освобождения Польши и польский вопрос

Победоносное наступление советских вооруженных сил приближало час освобождения Польши. В этой освободительной борьбе уже выполняли свои задачи Союз польских патриотов в СССР и созданный им польский армейский корпус, действовавший рука об руку с Красной Армией. Перспективы возрождения Польши как независимого и сильного государства становились все более реальными.

Советское правительство по-прежнему стояло за создание сильной, независимой, демократической, дружественной Польши. 11 января 1944 г. Советское правительство вновь заявило, «что оно стремится к тому, чтобы установить дружбу между СССР и Польшей на основе прочных добрососедских отношений и взаимного уважения и, если этого пожелает польский народ, – на основе союза по взаимной помощи…»[459]. При этом подчеркивалось, что возрождение Польши должно произойти не путем захвата украинских и белорусских земель, а путем возвращения в состав польского государства занятых ранее немцами исконных польских земель. Советское правительство не считало при этом неизменными восточные границы Польши 1939 года. Оно полагало, что в эти границы могли быть внесены исправления в пользу Польши и что советско-польская граница могла бы в этом случае пройти примерно по так называемой «линии Керзона». «Справедливое стремление польского народа к своему полному объединению в сильном и независимом государстве, – говорилось в заявлении Советского правительства, – должно получить свое признание и поддержку»[460].

В заявлении правительства СССР содержалось резкое осуждение антинародной, антисоветской политики эмигрантского польского правительства. В нем указывалось, что лондонские эмигранты оказались неспособными организовать активную борьбу против германских захватчиков в самой Польше и своей неправильной политикой нередко играли на руку немецким оккупантам. «Между тем интересы Польши и Советского Союза заключаются в том, – отмечалось в советском заявлении, – чтобы между нашими странами установились прочные дружественные отношения, и чтобы народы Польши и Советского Союза объединились в борьбе против общего внешнего врага, как этого требует общее дело всех союзников»[461].

Заявление Советского правительства вызвало широкий резонанс. В официальных комментариях английского министерства иностранных дел по поводу советского заявления отмечалось, что оно рассматривается как «важнейший вклад для окончательного разрешения спора»[462].

Однако ответ польского эмигрантского правительства на советское заявление, опубликованный 15 января, свидетельствовал о том, ч