Записки брюзги, или Какими мы (не) будем (fb2)

Записки брюзги, или Какими мы (не) будем   (скачать) - Дмитрий Павлович Губин

Дмитрий Губин
Записки брюзги, или Какими мы (не) будем. Статьи, эссе

© ООО «Издательство К. Тублина», 2011

© А. Веселов, оформление, 2011


Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.


© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)


Необходимое предисловие

Я пишу это предисловие в самолете над Атлантикой. Мою поездку оплачивает компания Bentley, которая в модели Continental Flying Spur заменила аудиосистему и хочет, чтобы я написал про это в журнал для миллионеров Robb Report. В стоимость Bentley уже включены мои расходы. А стоимость автомобиля уже включена в цену йогуртов с живыми бактериями или телешоу с полуживыми политиками, – или что там еще втюхивает обывателю бизнесмен, покупающий Bentley.

Я был одним из винтиков этого торгового оборота. Ведь все, кто имеют сегодня отношение к media, обычно занимаются пропагандой потребления – и неважно, какого продукта: политического, эстетического или технического.

Журналы и телеканалы интересуются отношениями не между людьми, а между людьми и продуктами (а лучше – сразу между продуктами и продуктами).

Уж я-то знаю.

Когда-то я был политобозревателем ВГТРК, а потом уехал в Лондон работать на Би-Би-Си, потому что на ВГТРК стали требовать продвижения продукта «вертикаль власти». Вернувшись, я возглавлял FHM, мужской жеребячий глянец: то есть с продукта типа «Единая Россия» переключился на продукт типа «Маша Малиновская». Получается, я почти всю жизнь продвигал чей-то продукт.

Единственное, что может извинить мою работу в продуктовой индустрии – интервьюирования девиц с большими грудями, сенаторов с большими карманами, обкатку автомобилей с большими моторами – это то, что я параллельно писал и про отношения между людьми. И про то, как отношения между людьми подменяются отношениями между потребителями – тоже. То есть я все же старался продвигать не продукты, а идеи.

Я писал такие статьи по преимуществу для «Огонька», но также и для GQ, где был колумнистом: этот образцовый глянец, что называется, «позволял себе» – то есть позволял писать не только о потреблении.

Мне кажется, это единственный способ остаться в живых – работая за деньги, продолжать делать что-то бесплатно. Гонорары, полученные за собранные в этой книге тексты, а уж тем более за саму книгу, вряд ли превысят расходы Bentley на одну мою поездку в США.

Читать тексты можно в любом порядке, даже по диагонали, выхватывая глазом отдельные слова – скажем, «Путин» (на с. 137), «пидор» (с. 32) или «Пелевин» (с. 220): каждому свое. Я лишь сгруппировал тексты по месту публикации. Когда-то это оказывало влияние на число сверкающих словесных камушков внутри. Порой камушки не по моей вине выпадали из оправы; здесь я потери восстановил.

Спасибо, что взяли в руки эту книгу.


Часть 1
Практически чистый гламур: колонки в GQ


Козы на склоне. К 300-летию Петербурга

И, умоляю, только не в Питер в мае 2003-го.

После краха империи чудо как хороши развалины «Колизея», не портят их ни просящие милостыню лаццарони, ни пейзане, пасущие коз. Но смотреть на ряженых под императоров аборигенов, орущих с завыванием: «Быть граду сему!», мучить глаз завитушками на растяжках: «300 лет! Красуйся, град Петров!» – увольте. Завитушки – здесь это, типа, культура.

Редкий путешественник избежит волчьей питерской ямы, образованной формой города и содержимым.

Спектакль отыгран, декорация осталась, в театре засели на постой пожарные, сантехники и престарелые (интеллигентные) дамы из литчасти. Они всерьез считают себя наследниками традиций. В мае у них праздник и повод сотворить месткомовское торжество. Стенгазета с цветочками, стишки, Боярский, Розенбаум и шампанское, – полутеплое, полусладкое, полугадкое.

Самый большой миф, не столько созданный Петербургом, сколько жадно впитанный страной – вовсе не миф белых ночей. Это сказка о том, что есть оазис, населенный тонкими, одухотворенными, благородными людьми.

Как и любой миф, он порожден душевным авитаминозом, недовольством физиономией в зеркале и взысканием идеала.

Граждане России так и не выработали иммунитета к бацилле идейки, что есть кто-то, кто по классовой сути, по факту происхождения или месту проживания – но лучше тебя.

В действительности же средний петербуржец – средней вредности жлоб. Я отдам их десяток за парочку голодных до жизни москвичей или стеснительных, как подростки в гостях, костромичей или вологжан.

Когда я бегаю здесь по набережным (чу! Летний сад, «Аврора» и Ши-Цзы), то режу подошвы кроссовок, а моя собака – лапы. Петербург – единственный город страны, где принято, допив пиво из горла, бить оземь бутылки. В провинции не бьют, поскольку бутылка стоит денег, а в Москве – просто потому, что не бьют.

На Невском, сойдя с поезда, полчаса тяну руку: хоть бы один гад подбросил до Петропавловки. В Москве в таких случаях материализуются разом машины три, и поездка в пять километров обходится от полтинника до сотни. Здесь же – злобный взгляд и требование отдать двести. Всю дорогу водила, врубив «Шансон» (здесь на FM целых два «Шансона»), будет хаять зажравшихся москвичей.

И ты поедешь, ты помчишься по той слегка твердой поверхности суши, которую здесь называют дорогами.

Да: бойтесь быть в Петербурге за рулем. Мало того, что нет разметки, мало того, что яма на яме, мало того, что гаишники пузырятся в левиафанском количестве в надежде на отстегнутое бабло (о! мой рекорд – три проверки за час!), так еще никто не уступает дорогу. Здесь все дорожные права у жлобья на джипах, признающиеся безоговорочно жлобьем на «Жигулях».

(…я не злобствую. Это заметки натуралиста. Честный Дидель описал повадки птичьи…)

Ну хорошо, от воли аборигена не зависит качество дорог. Не он виноват, что в тридцать градусов мороза здесь вспарывают асфальт, отогревают землю в специальных шатрах и укладывают посреди января тротуарную плитку. Не он виноват, что местный губер называет этот труд идиотов прорывом в благоустройстве. Но за этого губера, глядя в незатейливое лицо которого, прозреваешь взаимосвязь двух главных российских бед, голосовал – кто? В первом же туре, с подавляющим перевесом?!

Что там политика, что – выборы! На твое «здрасссь…» в подъезде реагируют, как на лязг затвора. Подъезды у них затем, чтобы в них ссать. Меня они, впрочем, возненавидят не за «ссать», а за то, что написал «подъезд» вместо «парадная». Здесь культурой почитают тайное знание.

Я их не ненавижу. Я просто к ним брезглив. Брезглив к жлобью и к интеллигентам, которые почти всегда есть продолжение совка и, следовательно, жлобья.

Здесь по-прежнему советская власть, куда более советская, чем в какой-нибудь Костомукше, куда еще не дошли IKEA и «Перекресток».

Советская власть – это торжество идеологии над комфортом и разумностью устройства жизни. Это одновременно оправдание неудобства и дискомфорта тем, что есть чуждое, навязанное, бесчеловечное начальство, государство, на которое ты не можешь влиять и от которого не можешь сбежать.

Здесь турникеты в метро по типу заводских проходных – так, что бьешься о них мошонкой. Здесь нет указателей на дорогах. Здесь по утрам ездят особые загрязнительные машины, взбивающие щетками пыль, что тучей оседает весь день. Здесь до кромешной тьмы не включают фонари. Здесь нет профессий «сантехник» и «дворник». Здесь женщины плохо ухожены. Здесь мужчины отстойно одеты. Здесь парень в турецкой коже… лет примерно тридцати… обнимает девку в юбке типа «господи, прости», – как писал поэт Быков, хотя и по иному поводу. Другой рукой этот парень опрокидывает в рот бутылку «Арсенального», а, допив, отшвыривает со словами «пиздец, бля». Это и есть настоящий петербуржец.

Собственно, Петербург рубежа веков – урок, напоминание, что жлобью нельзя оставлять ни малейшей возможности для оправдания. Что маленького человечка жалеть нечего, а жалеющих его – тем более. Что слово «традиция» воняет так же, как коммунальный подъезд. Что интеллигентом вне советской власти быть стыдно. Что советская власть должна быть выдавлена из себя по капле. Что монополии на историю не существует.

Блистательный Петербург – всехний, всеобщий.

Когда они отгундосят и отопьют свое 300-летие, мы, конквистадоры в панцирях железных, приедем туда, приобретем себе квартиры и будем гулять и нюхать розы в парках днем, а ночью колбаситься в клубах на набережной Лейтенанта Шмидта, у спящих там кораблей.

Нам нужно взять этот красивый город в свое полное распоряжение. Закрыть его на пол годика на дезинфекцию и, не обращая внимания на вопли прогрессивной общественности, технологично, с чувством, с расстановкой, начать жить, поглядывая сквозь эркер на освещаемый закатным солнцем «Колизей».

Козы склон не портят. А у пастушек родятся от нас красивые дети.


2003


Секс с большим городом. Метросексуалы на смену голубым фишкам

– А вы, Дима, слышали про метросексуалов?

Иааэх!

Когда за день спрашивают раз в третий (от бизнес-вумен с железной хваткой до редакторши с мягким сердцем), хочется, понятно, прохрипеть нецензурное.

Но я спохватываюсь, потому что прогрессивным девушкам, подпевающим Шнуру, говорить такое – как мазать сосиску валерьянкой коту.

Метросексуалы? Тоже, вопрос!

Городская публика, удаленная от сельских грядок, вечно алчет клубнички посвежей. Девять лет назад – яппи («ах, как жаль, что у нас их нет!»); шесть лет назад – фрики («ах, у нас они есть!»); три года назад – bobo (богемные буржуины, если чье-то ухо туговато). Сейчас – метросексуалы. Еще через три года в моде будут строгие юноши с платоническими установками на любовь. Новая бабочка в городской коллекции – классная тема для разговоров. Дайте, пожалуйста, гигиенический пакет. А проблевавшись, я скажу с вкрадчивой хрипотцой:

– О-о-о, дорогая, метросексуалы – это самая модная фишка сезона. Дэвид Бекхэм – один из самых дорогих футболистов планеты – носит саронги, красит ногти и утверждает, что не гей. Лак для ногтей он и вправду берет у жены (Posh из Spice Girls, кстати). Он действительно не гей, но и не стрейт, он – метросексуал, городская штучка, со всеми своими бусами, лосьонами, стретч-маечками, дизайнерскими фенечками и мужественной мордахой. Глосси-бой. Хочешь, проведу тебя в «Шамбалу», милая? Из мужчин там лишь лысые папики и вот эти самые, деточка, метросексуалы…

…Вру, не скажу.

Потому что от знакомых девушек, пусть и подпевающих матерные песни Шнуру, можно вполне схлопотать даже не за «деточку», а за интонацию. Меня окружают неглупые девушки, а вопросы, которые они задают, просто обычно стесняются задать неглупые мужчины.

ОК, давайте серьезно.

Термин «метросексуал» ввел в обиход американский журналист Марк Симпсон. Он первым заметил новый тип городских парней: «нарциссические, молодые, спортивные, классно одетые». Он же объяснил причину их появления: «настоящие парни» старого типа, сдержанные в поступках и покупках, не устраивали индустрию моды, ибо со своей аскезой были вне потребления, выполняя роль кошельков при подругах и женах. Модные фотосессии внутри мужских журналов шли настолько вразрез с идеологией текстов («22 способа, как завести ее в деле. Делай раз…» – полагаю, читали) – что рано или поздно ковбой «Мальборо» должен был ускакать с пастбища в бутик.

Он отложил скрипучее седло и отправился в Iceberg и Etro. Он был пенетрирован косметологом, маникюрщицей и куафером (первый раз – смущение, затем – облегчение: о господи, да сборная Кореи по футболу вообще перекрашивалась перед каждым матчем на чемпионате мира!). Брюки с низкой талией. Рубашка в цветочек. Тату. Цепочка, браслет, Calvin Klein, клуб «Пропаганда». Если появившийся на свет метросексуал был гетеросексуален – двусмысленные взгляды его забавляли: танкисту смешон арбалет. Если бисексуален – ориентировался на местности. Если гомосексуален – ходил в «Пропаганду» по воскресеньям.

Впрочем, в сексуальном плане метросексуализм имеет малое отношение к ориентации. Метросексуальность – это сексуальность по отношению к метрополису, к городу как таковому. Это, скорее, любовь к соблазну, чем к объекту соблазна (то, чем город отличается от деревни, а Лагутенко – и от Шнура, и от Шуры). На селе девки-парубки пляшут парами. В городе на танцполе каждый – сам по себе.

…Э-э-э… утонченный потребитель… от фитнеса до косметики… Горячая штучка, вызывающе прибарахленный не ради идентификации в кругу стареющих зайчиков, а ради удовольствия в игре с городской фауной (белочки… зайчики… львы, орлы, куропатки…). И если метросексуальные девушки заметны давно, то метросексуальные мужчины – для нас пока еще внове.

Возникает вопрос, нырять ли вслед (плыть ли рядом), и, типа, как относиться. Симпсон шипит на Бекхэма, нарываясь на иск и скандал: he sucks corporate cock with no gag reflex (Бекхэму платят за фелляцию $8 млн. рекламных гонораров в год). С таким презрением к рынку гламура относятся лишь те, кто из него намеренно вышел – и те, кого в него не пустили. Симпсон – вряд ли из вторых.

Нам важно не то, что в России появились метросексуалы. Важно то, что явление названо, обозначено.

Свойство большинства людей – не выбор свободы, а выбор несвободы, то есть идентификации со стилем, видом, группой. Ну, вроде: «я предпочитаю носить casual» – и уже жить проще. И простатит терпимее, если знать, что братьев по шилу в заду – целых сорок процентов. Выбор несвободы – хреново, конечно, ибо из штанов идентификации всегда торчит corporate cock. Но невозможность сделать выбор – вообще тихая смерть. Буриданова осла. С пучком сена возле рта и невидимой миру слюнкой.

Метросексуализм как обозначенное явление – щит для тех из городской фауны, кто хотел бы погорячей, но дрейфит. Метросексуализм в качестве модного явления – крепкий щит. «Я», определенное неважно как – как синий чулок или синяя борода – всегда ощутимо весомее неопределенного «я». Особенно, если возможен выбор не только между манерными парнями и парнями вообще без манер. Боязнь сделать шаг к соблазнам большого города почему-то всегда оборачивается прыжком в раннюю старость. Это когда носят сандалеты с носками не только в буквальном смысле. Ранняя старость – это стиль неплохих ребят: надежных, простых, работящих. Но все же немного колхозных. С ними тоскливо. Мы ж не на переборке подгнивших перцев.

Метросексуалы – прикольны, ярки, соблазнительны. Бекхэм – в котором есть все от Майкла Джексона, Джорджа Майкла и Боя Джорджа – тем не менее, настоящий мужчина, играющий в настоящую мужскую игру.

Держу пари: маечка-стретч, оказавшаяся для выхода в свет слишком педовой, припрятана в каждом третьем мужском гардеробе.

Что касается трусиков-стринг, то можно подождать, пока не прикупит Бекхэм.

Или, может быть, Симпсон?


2003


Бей, барабан, бей, бадабум! О совсем новых русских

Глава радиостанции «Юность», мой коллега по Alma Mater, пижон Мушастиков на вопрос об отношении к молодежи возопил:

– Бить ее надо! Бить! Двадцать четыре часа в сутки! Ногами! – сверкнул модными очками (у него к выпендрежным оправам слабость), прыгнул в иномарку и умчал.

Присутствовавшие при этом – хмыкнули.

Зря.

В поколениях сорокапятилетних циников и тридцатилетних яппи вдруг заколосилась привычка сюсюкать над тинейджерами, роняя скупую мужскую слезу в стакан с Jack Daniels. Ведь они гоняют на роликах по Невскому и Кусково. С детства болтают на двух языках (а мы-то, оболтусы?). Они не голимые лохи, они заливают грин в понтовый пластик.

Угу. Надень рюкзачок с Микки Маусом и завались к ним на тусовку.

Умиление перед «растущей сменой» – всегда признак собственной неполноценности: клетчатый пиджак на Евтушенко (русск. сов. поэт, если забыли), так и не поверившего, что без пиджака признают. «Я знаю, что живет мальчишка где-то, и очень я завидую ему…».

Тьфу.

На самом деле нынешние teens – душевно хилое, неприкаянное поколение, тяготеющее скорее к идеологии просоветских бабушек и дедушек, чем постсоветских пап и мам.

Это сорокапятилетним кажется, что «Идущие вместе» куплены майкой-пейджером-жвачкой. На самом деле, восемнадцатилетним комфортнее идти вместе. И бить «извращенцев». Им нравится быть новыми комсомольцами: духовными, сплоченными, идейными.

Это мы воротим нос при словах «в советское время», но для совсем новых русских Брежнев – симпатичный, даже прикольный дядька. Совсем новым хотелось бы пионерского лета, комсомольских строек, парадов на Красной площади, Гагарина в космос, собрания со знаменем, общего дела, бей, барабан, взвейтесь кострами. У них Андропов – этот гэбэшный арматурный пруток, верящий, что палочки должны быть «попендикулярны» – в героях, в Че Геварах. Они на стороне команданте Фиделя. Сталин «сделал страну великой».

Это не пелевинский стеб. Не пивняк «Жигули» с дизайнерским бетоном, не серпастые маечки от Симачева. У них искренняя любовь к СССР. К тому СССР, о котором среди нас неприлично поминать.

Я новых молодых ценю так же низко, как гринписовских идиотиков, в борьбе за права животных готовых порезать людей на меха. И так же боюсь: вдруг граница потеряет контроль.

Сорокапятилетних прожженных циников, прошедших школу фарцы с одновременной борьбой за избрание в комитет ВЛКСМ, хрен чем сломаешь: вывернутся. Тридцатилетние яппи при оверкиле переведут семью за бугор по безналу. А наших детей можно мять, лепить, ломать. Любой ветеран прошлых битв, старикашка из ДЭЗовского актива, с волоснею в ушах и ноздрях, склонит их к чему угодно, прям по Сорокину.

Детишкам интересно и хочется в пионеры у Мавзолея. Они готовы отдать за величие страны и свою жизнь, и нашу, не говоря уж про священную собственность.

Самые консервативные, кондовые звонки в моем прямом эфире на радио случаются либо от дедков, для которых даже старость кончилась, либо от юных. «В СССР была духовность», «у вас в молодости были идеалы». Писатель Дима Быков на «Маяке» вел программу «О чем нельзя», таскал на нее дюжину каких-то там студентов-школьников, так и они были такие же точно – уроды, гоблины: «В школе нужны уроки православия», «я за соборность». Это при быковском-то прогрессизме.

Мы по сравнению с этою мелкою шушерой – алмазы, кремень, гранит.

Мы, железно осознавшие мужскую ответственность. Мы, превратившие нацию нытиков, у которых все величие – в космосе, а дома – вечнотекущий желто-засранный горшок, в нацию трудоголиков. Мы, оплачивающие их английский, их тусовки, их поездки, их чегеварные маечки, их совковую тоску.

Железные и циничные настолько, что непринужденно обосрем искренность любой веры. Ценящие реальность, а не идеи. Напрочь забывшие, что в 13, 14, 15, 19 лет нужен прометеев огонь, взыскание смысла, безо всяких ироний и фиг в кармане. Нет ничего слаще для подростка, чем умереть за идею.

Я не беру глупых родаков, бросивших наследников на бабушек или прислугу. Но и самые продвинутые способны максимум на то, чтобы не лечить ребенка, позволив ему быть таким, каков есть. (О, это очень прогрессивно: позволить быть таким, какой есть!)

Беда в том, что в пятнадцать не знаешь, каков ты есть. Ты ищешь форму. И ради нее готов отдать себя, как девушка, кремлевскому старцу, коммунистической (что, режет глаз? Беги к офтальмологу, старичок. Вытаскивать соринку. В приватизированный центр Федорова) – идее. Ведь плебейское «Россия для русских» звучит по-настоящему мощно. Это не водопроводный кран от Филиппа Старка.

Я не собираюсь писать дурости, что они устроят в Москве Париж 68-го, пожгут троллейбусы и пустят кишки преподам (и даже азеров будут бить не они). Все будет хуже. Они даже из дома в сторону Вудстока не уйдут. Они будут жить с тобой, брать у тебя бабки и знать, твердо знать, что ты и все твои ценности – говно.

Они – козлы. Но и ты в козлиности равен им.

Кто из сегодняшних взрослых способен поговорить, хоть сам с собой, о смысле жизни? Кто способен не палить пух на рыльце православия, а объяснить причины самосожжения Аввакума? Ты хоть одно имя – я даже не о сути, а о бирке, о знаке – из современного объяснения мира знаешь? Ты хотя бы в критериях Барлоу с его Cybernomics или Фукуямы с «Концом истории» смысл мироздания объяснить можешь?

Милые, понятные мне, и даже не старые козлы!

Мы парнокопытно сегментировали мир. А из наших профессиональных сфер, как в абортарии, вычистили высший смысл и тайну. Мы знаем, что иной кары, чем жизнь, не будет, а наши жизни застрахованы в приличных компаниях.

Мы упускаем из виду одно: мы юны до тех пор, пока жаждем объяснить и мир, и его смысл, и смысл своего пребывания в нем.

Тогда и читают книжки для поиска смысла, а не для развлечения.

И алчут любви, а не безопасного секса (пусть вслух и говорят, что наоборот).

Если мы, состоявшиеся покорители жизни, не дадим свой вариант заполнения гудящей пустоты юности, она будет заполнена окаменевшим дерьмом.

Но заполнить ее можно, только когда сам не пуст.

Стой, если хочешь, на умилительных карачках подле отпрысков. Они – забавное и необычное (впрочем, как все предыдущие) поколение, просто – они первое поколение, предоставленное самому себе. Самых прикольных, необычных папиков в этом поколении зовут «продвинутыми динозаврами».

Только умоляю: в борьбе за это почетное звание не вешай портрет Че туда, где висела копия присутственного пейзажиста Клевера, и не крась волосы в радикальный красный цвет.

Это тяжкая хрень: вгонять себя в возраст teen, чтобы заново выдвигать задвинутые навсегда вопросы и, таким образом, проживать вторую жизнь.

Мушастиков, что у тебя в эфире?


2003


Гигиенический марш

В глазах российского middle class выборы – странное занятие для странных людей, в котором было бы странно участвовать. Это и вправду странная ситуация, свидетельствующая о детской аморальности миддлов.

…А вот еще снится – видали ль вы – что на улице без порток, и стыд не от того, что гол, а что при этом в рубашке и галстуке, ууууу…

А вообще, я был политическим журналистом. В начале карьеры пригласили на фракционную тусовку. Ресторан в Госдуме, музыка типа Алены Апиной, халдеи с нарисованным на мордах презрением, заливная рыба, водка, оливье.

– Товарищи! Господа! Предлагаю поднять бокалы за всеми уважаемого…

Помощники депутатов из Поволжья. Из самого, блин, сердца России. У них там, что – с шампунем напряженка?!.

Я рванул к выходу, прикрываясь придуманным телефонным звонком. Тетка по связям с прессой совала в портфель календарь и водку, жарко шепча в ухо:

– Водка харррошая, вы человек приличный…

Проснуться, йоооо!!!

Наш средний класс (про сущность которого д’Эстен говорил, что границы его размыты, но существование несомненно) стыдливо брезглив. Он отвоевал себе пространство под сенью родимых осин: подстрижены лужайки, резвятся детишки, обочь припаркована машина; есть очаг и огонь в очаге. Это и жизнь, и фильтр взгляда на жизнь. Не «подмышки бывают потными», а «без дезодоранта нельзя».

Средний класс занимается фитнесом, растит детей и приращивает капитал. Его заботы – дом, деньги, карьера, здоровье, образование, отдых, спорт. Люди, живущие иными ценностями, пугают миддлов глухой угрозой иррациональности, ночным стуком в окно.

Партийность Америки и Европы – домашняя, как тапочки. Тори и виги, демократы и республиканцы абсолютно понятны. Различие между ними – в, условно говоря, отношении к абортам, однополым бракам и шкале налогов. Отечественная же политика лежит вне и эстетической оси абсцисс, и практической оси ординат среднего класса.

– Это виртуальная реальность, – кривясь, цедят миддлы. – Это PR. Искусственно созданные партии. Мы читали Пелевина. Вы отличите программу «Единой», черт, как ее… – «России» от программы «Возрождения России»? Ребята пилят деньги, это мы понимаем. Но статистами быть не хотим.

Средний класс не участвует в выборах, как не участвует в продажах «Гербалайфа». Наверху в пирамиде делают, безусловно, деньги – но делают на лохах и уж как-то лохово.

Это они там, наверху, меняют костюмы в количествах и качествах, позволительных при доходе от $100 тыс. в год – и хвастаются жизнью на $500 оклада в месяц… Кого они лечат?! Их неденоминированные привычки провинциальной братвы, их три «ольги» в госномере, их совковые «шишки» и «крякалки»… В их телеречугах – вся пошлость мира, от «величия России» до «социальной справедливости» (господи, да вы о чем?! Справедливость без равенства – это кость, чтобы шавка не покусала…).

В наших мозгах работает чип, система распознавания «свой – чужой», на которой, вообще говоря, строятся в политике кампании и карьеры. Отечественная предвыборка адресована пассивному, убогому и немытому лузеру, которому надо впарить столь же лежалый товар.

Наш средний класс в понимании этого абсолютно прав.

Беда в том, что из верных посылок российские миддлы делают неверные выводы. Ибо решение не ходить на выборы – идиотично, безответственно, как и любое решение, портящее рынок, причем не только политический, а рынок вообще, en gros.

Этот рынок – как и все остальные. Избиратели или лоббисты инвестируют деньги в партии, партии перераспределяют их среди политтехнологов и т. д.; при эффективном вложении инвестиции окупаются, законотворчество стимулирует экономику: это банально, но это факт. Так вот, низкая явка на выборы не означает для заказчика, что исполнитель – козел: ее воспринимают как показатель слабости рынка («народ устал»). Вот если явка высока, а набранный процент мал – другое дело. Тут летят конкретные головы. За проигрыш кандидату «против всех» наказывают рублем. За невыборы в первом туре бьют по голове.

Уважающий себя гражданин из одной привычки смотреть на будущее как на следствие собственных поступков обязан идти на выборы и так или иначе голосовать.

Это – простая, без фиги в кармане, примитивная (ну, почти примитивная) по синтаксису фраза. Что не мешает ей быть верной, а мне не мешает презрительно относиться к аполитичному читателю, хотя это вроде бы и нечестно. Но точно так же нечестно поругивать в своем кругу «Макдональдс», питаясь бутербродами.

Люди с известным достатком и образом мыслей не должны позволять неэффективному – основанному на искаженной обратной связи – рынку перемалывать, как ни в чем не бывало, новые финансовые ресурсы.

Надо голосовать. Плохи все – голосовать против всех, посылая в задницу протухший товар. Это не то чтобы модно, пафосно или круто, это – просто как раз в год к дантисту: гигиенично.

Отдавать потенциально привлекательный, финансово емкий рынок на откуп маргинализированным интеллигентам в пучеглазых оправах, сообществу теток в кофточках на госслужбе и отставным мужичкам из ценителей «Балтики № 9» – все равно что отдавать им рынок, скажем, зубопротезных услуг.

И ты бы, дружок, ходил со своими золотыми (в лучшем случае) фиксами на резцах и клянчил в семь утра талончик в очередь, когда бы в свое время презрительно плевал в сторону – да, вороватого, да с бегающими глазками, да, хреново протезирующего племени первых российских дантистов. Ничо: изменились, выросли, отмылись.

И последнее.

Мой давний приятель, если не медиамагнат, то медиамагнит, прошедший школу жизни от Уренгоя до улицы Наметкина («Наш дом – “Газпром”»), человек молодого возраста и старой закалки (из чего следует, что верно и наоборот), сказал, что на выборы погонит все семейство, предварительно подсчитав доход от предвыборной рекламы, поступившей в казну его media. Кто дал больше – за того и будут многочисленные домочадцы голосовать.

– И вот, – протянул он как-то за ужином, гоняя во рту ролл с желтохвостиком, – порою я думаю: а вдруг как больше всех даст Зюганов?.. Придется ведь слово держать!

Циник, лапочка.

Ведь сдержит.


2003


За что мы их нелюбим

Любой приличный парень сегодня – пидор. Я не про то, что вызывает сладость мыслей и слабость коленей. О сексуальных пред почтениях что рассуждать? Между склонностью к пышногрудым арийкам и к плоскобедрым еврейкам – тоже дистанция огромного размера. Я о том, о чем Шнур поет: мы, пидорасы, шпана… И ведь не кокетничает, а констатирует, гад.

Пидорас – из меньшинства, он вышел вон из системы, он оппозиционер по определению, ибо ищет любви, но не находит, чудом найдя – теряет по закону малых чисел, он обречен на отсутствие семьи, на отчаяние, отвержение, отторжение, то есть, в конечном итоге, на оппозицию к большинству.

Не будем забывать, каковым мужское большинство было в России до массового пидормотства. Это быдланство в глазах, эта одежная жуть (свитер – в джинсы, шарфик – под курточку, как маменька одевала). Этот ресторан «с негромкой музыкой» для адреналина. Это «моя супруга» в качестве определения. Эта утонченность ритуалов, типа в баню и по пивку Эта покорность на четвереньках перед начальником.

Понятно, приличный малый зажмуривал глаза и говорил: среди вас, отстойных, я – пидор. И трахал я вас всех, и вы меня – нет, иначе вам тоже придется признать себя пидорами, а у вас на то ни пороху, ни духу А я парень хоть куда, у меня кольцо в ухе. У меня на груди два соска.

Моду и деньги делают смельчаки.

Моисеев, спевши с Трубачем «Голубую луну», был Мининым и Пожарским тех дней. Ополчение рвануло в долину под луной. Результат – налицо.

Откуда на нас прямоширокий нелиняный 501-й Levi’s loose fit? Откуда цепочки-бусики? Свитера-стретчи до старости, коль до старости рельефны грудные и широчайшие мышцы? Откуда, кстати, спортзал и аэробные нагрузки? Учителя танцев и колбасня в ночных клубах? Откуда дюжина одеколонов, маникюр, массаж лица, скраб, триммер для ушей и носа, высокие со шнуровкой ботинки, подбритый лобок, вообще Россия, в биде омытая?

Да посмотрите вокруг! Как прекрааааасен этот милый (мииилый!) мир. Даже манерность манер давно принята гетеросексуальными мужчинами, начинавшими с подчеркивающего дистанцию передразнивания. Мои семейные, многодетные друзья уже не замечают хабальных оборотов в речи. Не удивлюсь, если в какой компании с оборотом в миллиард директора на своем совете скоро будут общаться в стиле: «девааачки! Ой, чет я, дура, с утра такая щастливая…» В творческих коллективах, типа администрации президента, полагаю – уже.

Гомофобом быть немыслимо. Гомофобы – не латентные гомосексуалисты, как полагают наивные. Гомофобы – быдло, злящееся на ярких и прикольных геев, потому что проигрывают им в глазах и постелях женщин. Девушке интересен веселый, модный, умеющий себя вести и не спешащий вести к себе парень, которого тем и любопытней соблазнить. А поскольку оральный секс сделал амбивалентность природы сексуального наслаждения очевидной, попытка имеет шанс на успех. Пидоры модной девушке интересны всем, а папики – если только деньгами. Представьте лицо гомомора Райкова. Ему без трусов на лице выходить на улицу нельзя. Мужчина после тридцати за свою внешность в ответе.

Эстетический мир, созданный гомосексуалистами, мир, где мужчина может быть любым, даже не дву-, а многосмысленным – давно уже просто мир. И за создание этого мира гомосексуалистов надо бы поблагодарить, причем вариант – на коленях с продолжением сериала.

Но существует, как говорится в одном анекдоте, нюанс.

Дело в том, что половое влечение мужчины к мужчине все равно – тупик. У мужчины с мужчиной не может быть ребенка и продолжения рода. Осознание этого факта может приводить к попытке преодолеть непреодолимое, то есть к творческому (не всегда половому) акту, но не отменяет существование тупика. Гомосексуалист, отторгаемый большинством, подобен еврею, гонимому за черту оседлости. Трудно отрицать влияние рассеянных по миру евреев на историю мира, и невозможно поддерживать их гонителей. Глупо отрицать влияние геев на образ современного мужчины, и невозможно поддерживать гомофобов. Однако как построенное по национальному признаку государство Израиль не приносит миру мира, так и объединение по принципу однополой любви из тупика выводит лишь в публичный дом.

Геи, добившись признания своего сексуального статуса, своих тусовок, клубов и т. д., заплатили огромную цену. Цена – десакрализация чувств, замена любви (взгляд, удар, знакомство, отказ, отчаянье – полагаю, это у всех, с любой ориентацией, одинаково) – секс-индустрией. Мир для представителя гей-тусовки сокращен до справочника Spartacus, по которому всегда найдешь ближайший гей-дансинг, растопыришься под Freak и гарантированно перепихнешься с ближайшим парнем ближайшей же ночью.

Это такая же похабень, как и совковый «настоящий мужчина, примерный семьянин, товарищ», и не знаю, что гаже.

Меня пугает вовсе не то, что грань между гей-эстетикой и гей-жизнью тонка, а природа наслаждения при фелляции амбивалентна, и, следовательно – опс-с. Меня пугает то, что начавшееся за признанием гей-эстетики признание гей-движения неизбежно подменяет в мозгах и штанах сложные вещи простыми. Что любовь, предполагающая перед простыми движеньями совершение сложных движений, заменена единственным движеньем. Что геями, предполагающими нормальность объединения по половой склонности, тем самым признана желательность этой замены.

Раз мир прост – на хрена быть сложным самому.

И за это я ненавижу все гей-объединения мира, полагая их личными врагами, ведущими под видом битвы за тела битву за души на моей канонической территории.

Для меня личная жизнь есть жизнь. Приличный мужчина, коли приспичило, может поехать к девушкам, однако понимает, что любовь священная и любовь продажная обитают в разных местах. И тем самым, кстати, сохраняет возможность встретить любовь повсюду.

Меня страшно пугает недалекая мысль о том, что можно всем, всё и без усилий. Ее популяризаторы – типичные растлители, но они смотаются, сделав на растлении бабки, а растленные ими останутся на бобах.

Моралите? Извольте.

Воспользоваться без страха всеми эстетическими завоеваниями гомосексуализма (не забыв, кстати, про цветной ароматизированный презерватив).

Заткнуть уши на все вопли гей-тусовки о притеснениях, ответив цитатою, что любая стадность есть прибежище ординарности, будь то верность Марксу, Канту или Уайльду.

И закрыть свою личную жизнь ото всех, чтобы молитва, которую вы хоть раз в слезах бормотали, не пошла в жесткую ротацию на MTV.


2003


По-малому и по-большому

Неуютно сидеть на двух стульях, и тем более – на двух кольях. Отождествление себя то с отдельно наваристыми щами, то с Россией в целом мучительно, ибо выбор одного предполагает отрицание, а то и предательство другого. Однако нужно просто выбрать и насладиться. Выбор – вообще единственное оправдание предмету выбора.

Однажды на заре туманной ю., когда многострадальное Отечество опять сорвалось в пике, ввинтилось в штопор и полезло штопором в бутылку, я послал Отечество туда, где оно и так уже находилось – на пару с многострадальностью.

Мы с женой и ребенком переехали в большую питерскую расселенную коммуналку; не было денег на ремонт. Я прокрашивал в белый, с неуловимым фисташковым, цвет окна и двери, и чувствовал, как ложится краска и как упруга кисть, и с удивлением ощущал, что приятно красить большие расстекленные двери, отмывать окна, натирать мастикой пол и выгуливать под листопадом собаку (хорошо – под Хемингуэя – написано, черт побери).

То есть обрекал себя на третью-четвертую роль в большом театре социальной жизни, гнул к земле свою планку, хотя в Москве тогда горело-бумкало-ойкало-хрякало, творилась большая история, ровесники делали карьеры – зато потом, когда их руками выстроится их страна, они купят, какие хотят, дома, сделают, какие хотят, ремонты, да и жить будут там, где хотят. К тому времени вокруг все устаканится до серой зевоты, до газировки без газа и до сала без калорий, но у меня там уже не будет шансов стать героем, разве что выйти в гастарбайтеры внутренней эмиграции.

То есть понимал, что шанс большой истории упускать нельзя, да? – но окунал кисти. Да. Я. Провинциал. И. Знаю. Что. Мужчины. Выходят. В. Путь. Налегке. Если. Хотят. Завоевать. Мир. А у меня, понимаете ли, первая в жизни недвижимость, домочадцы и скарб, я получаю совокупно от всего трогательное в простоте наслаждение, и вон читаю мудрый текст в предназначенной для оклейки под обои газете: «у нас огромный опыт борьбы, а у англосаксов – жизни». Иди ты, Родина, на. Никогда не любил твою тушенку черного дня. Я хочу жить сейчас, жить свою частную жизнь. Это очень частное чувство – I wanna dance tonight…

В общем, уперся.

О том, что выбор может иметь конкретную цену, мне позже рассказала знакомая риелтор Ира, ныне скупающая исторический центр города на Неве подъездами, домами и разве что не островами, но когда-то начинавшая карьеру с бизнеса типа «купи-продай» с Турцией в качестве дефиса. Она тоже в одно историческое утро занялась частной жизнью, решив разморозить холодильник, несмотря на стоявшую в комнате коробку с миллионами полученных от торговли рублей, требовавших немедленной конвертации в деньги. Рубль к вечеру рухнул чуть не на четверть, и ей в течение дня звонили и звонили знакомые валютчики, но она мыла и мыла холодильник «Юрюзань», а когда поменяла обесценившиеся миллионы, то села у хирургически стерильного агрегата и зарыдала.

М-да.

Не факт, что девочки становятся консервативны после замужества, но мальчики после женитьбы определенно консервативны. Недавно (и счастливо) женившимся мужчинам Большое Время – по фигу. Они, конечно, собачатся с тещами по поводу засолки огурцов, но втайне не прочь завести свой погреб с квашеной капустой – ну, может, параллельно с погребом винным. После того, как Иван-царевич и Варвара-краса на сером волке по чащобе прорыскали и кощееву иглу в стоге сена нашли, сказке точка. Стали жить-поживать и добра наживать. У Варвары осложненная беременность; Иван корячится в офисе. Ребеночек, слава богу, рождается здоровеньким; Ford Focus в кредит. Первый зубик, ветрянка, школа; новая квартира, занять у мамы, давай сами, упругость кисти и запах краски; господи, да выруби телик, у нас и так каждый понедельник новая страна. Словом, они езжают по работам и ходят в баню по субботам.

И легко забывают, как метили по юности в принцев и принцесс.

Обычная, нормальная жизнь, состоящая из числа тех нормальных, стопроцентных вещей, что обозначены словами «молоко», «пальто», «хлеб», «утро», «посуда» (с несомненным привкусом правильности, очень точно обозначаемой английским словом straight), сразу же вылетает из Большого Времени, образовывая самодостаточный круг малого времени, затерянный в Большом Времени, как индейское племя в лесах на Амазонке. Как только люди перестают бороться и начинают жить, история заканчивается. Уже написан «Вертер», а также «Будденброки» и «Колобок».

Там, в большом историческом времени – битвы железных канцлеров, упоение понимания, как дальше будет течь время, вообще прогрессирующая дальнозоркость. Вон ниже по сплаву – плотина, о нее разобьется глупая, домашняя, почти слабого посола рыба, идущая на нерест. Холодный взгляд с вершин. Не то Манфред, не то Зигфрид.

В малом времени – мудрая мысль, что пальто с подстежкой на меху – вещь недурная. Варь, давай купим, а?

О мрак.

Красавицы положены только героям, и только красавицам положены герои. Неужели домострой притягательней бешеных скачек в ночи, ибо бешенство скачки – кровь героя?

Я бы мог сказать «нет», ибо это правда: скачки притягательней.

Я бы мог сказать «да», ибо большинство выбирают именно малое время, а следовательно, для большинства притягательней домострой.

Я мог бы сказать также, что ни один выбор не гарантирует результата, ибо вместо большой истории можно вляпаться в историю отношений, как, типа, Иван Иваныч в борьбе уел Ивана Никифорыча, да и погореть вместе с Никифорычем, – это будет третья правда, причем не противоречащая первым двум.

Но самое разумное, по-моему, полагаться все же на ощущения. На почти осязаемое, свинчаткой, нерефлексивное, straight, обретение жизнью веса вне зависимости от времени, в каком ты оказался, и действия, какое ты производишь в своей жизни. Будь то разбитый дачный газон или неприятельская разбитая армия. Где-то на этом уровне времена смыкаются. Большое Время тогда сбрасывает шелуху персоналий, а частный запрос формирует историческую тенденцию.

То внутреннее усилие, которое только и отличает человека морального от человека аморального, а нравственный ум от циничного ума, и надлежит, собственно, направлять на превращение заурядных, серых, никаких, скучных, посконных, пустых явлений в обладающие весом вещи, предметы, явления первого ряда.

Внутреннее усилие и внешнее действие, являющееся продолжением этого усилия, – вот то единственное, что придает жизни вес, то есть смысл. Это очень просто, и вы, быть может, разочарованы, что потратили время на чтение этой морализаторской колонки.

Но другой морали у меня для вас сегодня нет.


2003


Строгие юноши. Возврат к норме

Возможно, наступает время, когда право быть несерьезным придется отстаивать. Когда за двусмысленность придется отвечать. Старый коктейль (совки + стебки) выпит. Прошло даже похмелье. В новом времени цитата «душа обязана трудиться» может восприниматься как призыв.

Бля!..

Еще точнее: бля, бля, бля!..

Ненавижу тех, кто обожает миддл-класс. То есть себя, ибо сам его пестовал и ублажал, и вот ныне класс завоевал страну, и мне скучно, как Фаусту, зовущему Мефистофеля.

Бля! – я не ругаюсь, я вою.

Бля! – все помеченное знаком усредненности, нормы, есть лютая тоска, и отнюдь не Пуччини (да и норма – не Беллини). Differences make differences. Основное правило в театре жизни – «Больше!», как справедливо заметил гуру постиндустриальной эры Джон Перри Барлоу. «Больше, бля!» – если уж быть точным.

Энтропия, стремление к среднему – удел покойников. Жизнь буйна и левиафански избыточна, ей необходимы разные заряды полюсов, второй и третий смысл, за которыми – бездна. Отсутствие дна так пугает домашних резонеров, благоразумных слабаков. Тех, кто боится признать, что противоположность истины тоже истинна, что «Бога нет» столь же серьезно и важно, как и «Бог есть». Всех этих нелюбопытных недоучек, никогда не открывавших Канта, а если и открывавших, то не воспринимавших «Критику чистого разума» в банальном, прикладном к своей жизни смысле…

Так вот, все это – и миддл-класс, и Канта, и Барлоу, и блядей – я поминаю лишь потому, что вы этот текст прочитаете после марта 2004 года, когда президентом России перевыберут Путина.

Причитания по поводу угроз демократии мне (надеюсь, и вам) не интересны. В отличие от хода истории.

Путина непременно перевыберут, потому что те, кого вконец измотала неустойчивость, нестабильность, двусмысленность, нашли фигуру объединения. Слабаки прикрылись царьградским щитом. Они же там талдычат про имперский путь. Еще б: империя вечна, она империя даже после крушения, но про крушение можно и забыть.

Я непонятно говорю, да?

Тогда еще раз: в России завершается эпоха, начавшаяся при ветшающем Брежневе. Заканчивается параллельное существование отчаянных циников и трусливых любителей правил, седоков на трех стульях – и сторонников однозначности табуретки. Вторые победили. Эпоха, когда единственным способом выжить было умение одновременно утверждать и обгаживать – завершена.

Завершается время, адекватной формой которого в личной жизни была ирония, в публичной – стеб, в искусстве – постмодернизм. Досыпался песок, из которого дозволялось лепить любого горбатого.

Проигравшие интересны разве что историку: кого привлекут постаревшие фрики? Победители не интересны и подавно: они – пресловутый «устойчивый балласт», он же средний класс, надежный и тупой, как мешки с песком в трюме.

Однако новое время – еще как интересно. Хотя бы тем, что в нем рано или поздно будет обязан появиться нравственный mainstream. Отклонение от потока будет восприниматься именно как отклонение: не преступление, но и не норма. Принципы будут существовать не только для обозначения позиции, но и для их отстаивания (право на истину – о, это всерьез, в отличие от права на мнение!). Право быть вне нормы придется отстаивать, порою ценой жизни, без чего бытие вне нормы теряет всякую цену и, следовательно, смысл. Игры в слова будут подразумевать ответственность по типу игры в русскую рулетку. Секс и чувства перестанут быть разъединенными – по крайней мере, на уровне массового сознания. Релятивизм заменится проповедью. Основательность будет в почете. Белая рубашка и галстук в четырнадцать лет, незамутненность любви. Очищающие душу страдания (без иронии), труд во имя общественного блага, любовь к Отчизне, осознание миссии. Уважение к предмету и скепсис к бренду. Как на Monarchy Ball в Лондоне: мужчина либо в смокинге, либо в военной форме (на шотландском офицере допустим килт, но не юбка).

Начинается эпоха новой (термин Льва Лурье) серьезности, строгих юношей и положительных девушек.

Однако эти новые юноши и девушки будут все же симпатичнее постаревших стебков, ибо новая консервативность, со всей ее заботой о бедных, сексуальной контрреволюцией и нравственной реставрацией будет свидетельствовать о витальности общества куда вернее, чем коктейль из перепихона и потребления. Жизнь – всегда изменение устройства жизни.

Новая серьезность, новая строгость, новая моральность – единственно возможный принцип, чтобы не переживать, затаившись, новое имперское время, а жить в нем. В том числе и чтобы всерьез жить несерьезно. Однозначности времени нельзя противопоставлять стеб. Но можно – собственную однозначность.

Это время, в которое хорошо заниматься образованием, философией, историей, квантовой физикой, модернизацией земледелия, читать книги и их писать. И верить в наличие высоких идеалов. Вскрывать пороки и бороться с ними. И не скалиться при слове «мораль».

Повторяю: это время не достанется ни победителям, ни побежденным. Новые времена существуют для тех, кто не имеет за спиной ни опыта, ни ошибок тех, кто готовил их приход. Какое новое время может наступить для никогда не позволявших себе ничего, кроме мечты о «порядке»? Не ведающих, что в том и порядок, чтобы позволять поступки, отвечая за их последствия, – да за такое неведение надо откручивать башку, как избыточную финтифлюшку. Какое новое время может наступить для тех, кто позволял себе все и губил соблазнившихся? Им надо откручивать яйца, как финтифлюшку опасную.

Однако и те и другие могут утешаться тем, что среди добродетелей Нового Времени будет, безусловно, и почтение к старости.


2004


Когда игрушки не радуют

В стране, где экономика растет на восемь процентов в год, доходы – на двенадцать процентов, а спекулянты на недвижимости делают верные сорок, все больше людей убийственно быстро реализуют материальные желания. Про леденящую тоску, приходящую вослед, в России написаны уже, как минимум, один роман и одна статья. Вы ее сейчас и читаете.

Мой давний приятель, крупнейший гебраист, знаток еврейских инкунабул Сема Якерсон спросил тут меня, как правильно пить абсент. Чем поставил в тупик, ибо я, опалив локальным абсентным пожаром сахар на вилке, предпочитаю в отдельном стакане мирить полученную жженку с водой, а освобожденную емкость кувыркать кверху дном, просовывая снизу соломинку. Ну, и занюхивать затем. Однако есть тьма прочих способов, я же не абсентолог и не могу, например, с ходу сказать, приготовляется полынный напиток посредством дистилляции или мацерации, является ли крепость в 74 градуса предельной, и точно ли (и на что конкретно) вдохновляла La Fee Verte, Зеленая Фея абсента, Верлена и Рембо.

Однако и сказанного хватило, чтобы Якерсон посмотрел на меня так, что я замолчал и уткнулся глазами в написанную им «Еврейскую средневековую книгу. Кодикологические, палеографические и книговедческие аспекты» и возрадовался почерпнутому из нее факту, что жизнедеятельность книгоиздателей братьев Нахмиасов с 1493 по 1505 год до сих пор не ясна – и, следовательно, исследователям есть на что класть свои жизни.

О Сема! Собственно, благодаря ему (и отчасти – действию входящего в состав абсента психоактивного туйона) мне очевидно то, что было не ясно миру еще лет пятнадцать назад. Тогда ведь действительно не было еще ясно, что мы не просто переходим от потребления товаров к потреблению стилей жизни. Новый тип потребления размыл, сокрушил, разрушил границу между материальным и духовным, низким и высоким, ибо потребление стало и наукой, и культурой, и чертом в ступе инфрастуктуры. Потребление вообще приобрело все внешние признаки жизни души. И теперь попробуйте, например, популярно объяснить, почему орнаменталисгика у этрусков – тема для диссертации и вообще высокая материя, а крепкие анисовые напитки – это потреблявство и пфффуй. Удастся?

Это раньше книжный червь, пыльный сухарь, поглядывал свысока на фарцу, а фарца, хоть и отвечала тем же, от осознания второсортности ужиралась водкою под оливье. Теперь, господа, мы знаем, что в мире музеев водки больше, чем экспозиций, посвященных заселявшим в 1 тысячелетии до н. э. северо-запад Апеннин племенам. Кстати, и посетителей там погуще. Зачем и кому, спрашивается, ваша палеография нужна?

Я не издеваюсь и не преувеличиваю. Потребление скопировало даже такую черту внутренней жизни, как непрерывность развития. От простых моделей – к дорогим; от штамповки – к лимитированным сериям; новые коллекции – дважды в год; плюс ежемесячные журналы, открытые выставки и закрытые дегустации, – можно смело нырять: дна не будет.

То есть проблема наличия желаний при отсутствии возможностей в России закрыта. Тем более – при нашем экономическом метаболизме, когда год идет за три, и парнишка, вчера заправлявший 92-м бензином «девятку», сегодня, глядишь – выбирает между Golf и Passat. Да ладно машина – старый джентльменский набор, включающий также квартиру и дачу, на добывание которого гробили жизнь, удобряя родимую почву shit, blood & tears, у неленивых стал как-то сам собой образовываться до сорока, а то и до тридцати лет, причем без крови и дерьма. Хотя именно тут проявилась проблема, описанная в англо-саксонской культуре Палаником и Уэлшем и состоящая в том, что оставшуюся жизнь надо чем-то заполнять, но заполнять ее нечем, и купленные для елки игрушки не радуют, и обретенный, наконец, диван от Baxter мягко стелет, да жестко спать. У нас о том же написал Владимир Спектр в Face Control. Коли не читали, вот краткое содержание: герой повествует о невыносимой тоске гламура и потребительского бытия, признаваясь с одинаковым равнодушием как в своих добрых, так и дурных поступках, вследствие превосходства, быть может мнимого, основанного на знании того, что шестипроцентный абсент – безмазово, джинсы с рынка – отстой, a Bikkembergs – актуально. Герой мечется по клубам и жизни, нигде не находя счастья и страдая от боли.

Я тогда еще вел вечернее шоу на федеральном радио и модного романиста незамедлительно в студию притащил, надеясь, что он так же честно своим презрением к человечеству поделится в эфире, – и что человечество в своих звонках платит ему той же монетой. Я на эфире даже его защищал. До тех пор, пока участвующая в программе эксперт-психолог Бережковская не сказала примерно следующее. Что проблема героя – это проблема инфантильной личности, чьи запросы удовлетворены раньше, чем сформированы. Что от боли он даже не рефлексирует, ибо в его личности страданию не от чего отражаться. Что это вызывает к нему сочувствие, но не пробуждает любви. И что это есть плата за презрение к духовной части жизни, которая личность и формирует.

И, видимо, психолог Бережковская была в чем-то права, коли гость после эфира бежал, оставив в студии ключи от BMW.

Потом, правда, за ними вернулся…

Я хочу сказать даже не о том, что кризис реализованных желаний есть угроза нашему миру Но меня искренне пугает, что все, что нематериально, все, что касается чувств, все, что связано с культурой, и многое из того, что связано с образованием – у нас отдано на откуп тем, кто не сумел обустроить существовавшую прежде России страну и кто слишком мертв для России новой. И это наша, и только наша вина, что слово «духовный» сегодня пахнет, как совесть нации с просроченной датой употребления. И хотя давать советы по формированию личности – глупо, но еще глупее ее не формировать и не ухаживать за ней.

Поэтому замечу кротко, что неисследованность жизни еврейских книгопечатников братьев Нахмиасов, проживавших в Турции на рубеже XV и XVI веков, может оказаться для кого-то спасением. Как и наличие хотя бы одной книжной полки в хорошей, ухоженной, дизайнерской квартире.

Что же до абсента, то мы его в честь выхода книги с гебраистом Якерсоном вмазали просто из водочных рюмок. Якерсон, правда, добавлял кусок льда. Сидели на кухне, болтали до трех ночи, и было нам хорошо.


2004


В(б)ремя второй настоящей любви

Все дискуссии, как быть, когда влюбляется не мальчик, а муж, у которого жена и дети, начинаются с того, что универсальных советов нет. После чего и заканчиваются. Ответ про отсутствие универсальных советов типичен для дяденек, так и не выросших из коротких штанишек.

То, что пушистым цыпленком, нежным котенком сворачивается на груди и по ней же скребет – я про детскую, юношескую любовь – лет примерно с тридцати если и клюет в темя, то жареным петухом.

Кто, кто, скажи, придумал эту любовь? Скажи, зачем я жду звонка, зачем немые облака? Зачем я что-то там еще и плачу?

Симптоматика – та же, что и в первый раз: и слезы в ночи, и крышу уносит в страну Оз, и плющит, и колбасит, и растопыривает. Однако вторую любовь от первой отличают как минимум два обстоятельства. Первое: уже можно понять, насколько объект страсти подходит для совместной жизни (как говаривала моя студенческая знакомая: «Представь, сможешь ли жить с ней в общаге в одной комнате, а потом уж женись»). Второе: эту любовь совершенно не ждут.

И вот неожиданность любви, столь – прошу прощения за слово из дамских романов – прелестная в юных летах, оказывается для мужчин, обремененных семьей, корпоративными планами, банковским кредитом и дружбой с другими семьями, – совершенным убийцей.

Самые трусливые просто не верят, что оно случилось. Говорят: семья, говорят: обязательства, говорят: я приношу себя в жертву, – что, совокупно, маскирует трусость, банальный страх обнулить счет в жизни, в которой вполне могут быть и другая семья, и новые обязательства. Не отменяющие, кстати, прежних. Чем больше при этом ссылок на мораль и нравственность – тем больше трусости. Любовь – это не измена, которая почти всегда есть замена внутренних перемен внешними перестановками. Любовь – это лифт вне расписания, который переносит в другую реальность, дает возможность не изменить, а измениться, принять то, что ранее казалось невозможным и неприемлемым. И вот – делать вид, что лифт не за тобой? Ах, мы не такие, трамваи наши другие? Трусливейшие из трусливых обращаются за утешением к кому ни попадя, наитрусливейшие признаются женам: вот так, зайка моя, оно все получилось, и как же мне теперь после этого всего жить…

Что, спрашивается, должна ответить своему уроду зайка?

Те, кто посильнее, от неожиданности отдаются страсти так, что горит под ногами земля, а на голове – шапка, особенно, когда объект страсти годится в дочки, и все становится по фигу. Дискотеки, огни, все девочки-мальчики, и в башке только дятлом стучит, что больше такого не будет, так что к чему и на что оглядываться. И когда сук под дятлом обламывается, то вместе с ним летят в пропасть и новая любовь, и прежняя семья, и наш взрослый мальчик (дятел благополучно перелетает на другой сук). Я уважаю таких ребят. Им будет что вспомнить, перемены в них – необратимы. Но я не принимаю их решения в тридцать пять лет вести так, как будто им пятнадцать. Не потому, что после тридцати пяти что-то поздно. А потому, что во взрослой любви определяющее слово – «взрослый», и это не минус, а плюс.

Между трусостью и безбашенностью нет никакой золотой середины. Золотых середин вообще не существует, все их золото – самоварное. Что, разве середина – завести параллельную семью? Это выбор холодного рассудка, но любовь не признает компромиссов, и слава богу, что не признает. Она может завершиться либо браком, либо завершением любви.

Тьма выслушанных историй убедили меня в том, что у половины взрослых парней есть какой угодно опыт, кроме опыта чувств; похоже, что у взрослых мальчиков этого опыта остается даже меньше, чем когда мы влюблялись впервые; семейная жизнь расслабляет. И, умоляю, не надо стариковских пошлостей, что нельзя всех под одну гребенку. Можно. Потому что любовь – столь бескомпромиссное состояние, что не признает вариативности мнений, приватизируя истину в обход залоговых аукционов.

Так вот, если без компромиссов. У рухнувшего в любовь взрослого парня есть единственный выбор. Либо – создать новую семью, не принимая во внимание никакие условия существования семьи прежней. Про все нажитое совместно имущество, движимость и недвижимость – забыть. Никаких разборок и претензий. Прежней семье остается все, жизнь обнуляется, ты выходишь в поход налегке, а иначе – зачем нам поход?

Либо – переживать новую любовь тайно, понимая всю ее обреченность, но испивая сладкую горечь до дна. Именно тайно, хотя сила чувства обычно такова, что не удержать, и больше всего хочется тайной поделиться. Но делиться нельзя, потому что нельзя ни с кем делиться ответственностью за то, что твое, и только твое, и не может быть ничьим, кроме как твоим.

Нельзя приводить новую любовь в дом, созданный для и ради прежней любви. Нет сил не встречаться – снимай квартиру; нет денег снять – сиди дома. Потому что морально ли изменять – зависит от обстоятельств, но тратить на измену деньги из семейной кубышки – аморально всегда.

Нельзя знакомить с новой любовью тех, с кем дружишь семьями – почему они должны париться, принимая на себя чужую тайну, бремя недомолвок и конспирации?

Не надо резать кроликов в ванной, обедать в спальне и тащить тайную любовь туда, где есть шанс пересечься со знакомыми или, тем более, с собственными подрастающими детьми. Тайная любовь – утонченнейшая из отрад и острейшее из страданий. Но взрослость в том и состоит, чтобы понимать ход времени (страсть угасает) и знать, что обеспечение тайны – тоже работа, и не только души. Доблесть мужчины начинается, как минимум, с технологии мужского поведения. Хотя, полагаю, большинству это и так понятно.

Удачи, ребята. И, кстати, привет вашим женам.


2004


И действительно смерть придет

Мужчины удивительно мнительны. Закололо в боку (или, хуже, в паху) – ужас, конец, расплата. Хотя, кажется, пора понять, что муки смертельной болезни затем и даются, чтобы с радостью принимать избавление от мук. Но это когда еще будет, а пока для профилактики – парочка еще столь же утешительных замечаний.

В нежном возрасте 30+, когда соотнесение с миром вчерне завершено, мужчина переживает второе рождение. Он начинает интересоваться пластической хирургией, практической косметологией, узнает про дыхание по методу Бутейко, исключает из рациона соль и сахар и, как идиот, ищет на этикетке йогурта содержание жира. То есть в тех или иных формах пытается купить бессмертие – ибо очень, очень начинает бояться смерти. Весь мир гламура убеждает его, что сделка вполне возможна, стоит лишь правильно питаться, давать телу достаточную нагрузку и вовремя обращаться к толковому лекарю. Это действительно многим помогает, ибо процесс часто затягивает, заставляя забыть про результат: с кем не случалось.

Сам страх при этом редуцируется, замещается, вытесняется, однако не отменяется как страх.

Потому что настоящее рождение, будь оно вторым или третьим, – это всегда мордой о вопрос: «Неужели же я настоящий и действительно смерть придет?», – как Мандельштам писал про обретение ребенком сознания. А за этим вопросом следует неизбежное: «Что есть жизнь и что есть смерть?» То есть тот вопрос, от которого обычно отмахивались, как отмахиваются от пустых высоколобых бредней, и на который теперь, ввиду отсутствия высокого лба, чуть не лобком дается ответ: жизнь – это жизнь моего тела, а смерть – уничтожение моего тела. Что бы там ни писал Мандельштам про душу, а Пушкин – про лиру.

Все, вперед, за любые бабки бегом к бессмертию, сколько бы там ни стоили стволовые клетки или пересаживание семенников обезьяны.

Это – путь настоящих марксистов, со школы вызубривших дурацкую формулу про жизнь как существование белковых тел. Да, белковые тела существуют. И они умирают. Окисление, сгорание, распад протеина необратим. Свое (несомненно белковое) тело является, следовательно, и формой жизни, и ее содержанием. И попробуйте на это хоть что-нибудь возразить.

Кроме того, разве что Карл Маркс, написав в XIX веке про жизнь как существование белка, не мог ничего знать про заворачивающуюся жгутом спираль дезоксирибонуклеиновой кислоты, ДНК, содержащей всю необходимую информацию для синтеза нового белка. И, следовательно, не имел возможности задуматься: а что, собственно, важнее – белок как носитель информации или сама информация, спрятанная внутри белка? И нельзя ли, в таком случае, использовать другой носитель?

Я не умничаю, ребята. Я о том, что, начиная с некоторого возраста – а в своем развитии мужчина, коль не дурак, пробегает основные этапы развития человечества – должно приходить понимание, что главное в тебе отнюдь не тело; что жизнь – это обработка переданной тебе информации и передача ее дальше по списку.

Мы живы, пока обрабатывается обработанная нами информация, на чем бы она ни была зафиксирована: на бумаге, на которой отпечатан этот номер GQ, на жестком диске ноутбука, на котором я этот текст сейчас набираю, или в нейронах вашего мозга, который теперь обрабатывает то, что было написано мною и напечатано GQ.

Пушкин был банально, но неопровержимо прав со своей заветной лирой. А Дантес практически умер, ибо информации о нем сохранилось ровно столько, сколько можно уместить на кусочке свинца. Неправильный выбрал носитель товарищ. Понимаете, к чему я клоню?

Хотите бессмертия, сделайте так, чтобы информацию, которая составляет ваше уникальное ego, как максимум – хотели обрабатывать и перерабатывать, а как минимум – не могли уничтожить.

А если и это недостаточно ясно, то позвольте пример, который я обычно использую, болтая с младыми и незнакомыми, которые, правда, считают, что я играю с ними в слова. Но я-то серьезен.

Самый продвинутый на пути бессмертия парень – Кощей Бессмертный – был все-таки лохом.

Всю информацию о себе он держал во флэш-памяти – чем, спрашивается, еще могла быть пресловутая игла?

И вот он прятал иглу – в яйцо, яйцо – в утку, утку – в зайца, зайца – в сундук, сундук – на дуб и т. д. Пришел Иван, иглу сломал, конец Кощею.

Дурак: сделал бы backup – до сих пор был бы жив.

Так что бэкапьтесь, господа. Размножайтесь, клонируйтесь информационно.

С точки зрения вечности это вопрос действительно морали, а не науки и техники.


2004


Родня

Христос был ужасающий имморалист, если судить по оставшимся о его жизни запискам. Он ни в грош, ни в тридцать сребреников не ставил то, что все вокруг уважали: ни субботу, ни семью, ни родню. Нам пора перенять его опыт. А поскольку физически истреблять родню негуманно, ее имеет смысл перепозиционировать.

А вот еще: не разрешить ли нам однополые браки?

Общественная дискуссия (у нас – телезвезда Парфенов, у них – кандидат в президенты Керри) и т. д.

Друзья мои, дело не в сексе. Потому что завтра сочетаются узами две гетеросексуальных, но до ужаса одиноких старушки, которым выгоднее жить семьей, или два вполне молодых, но убежденных холостяка – и опять-таки вне темы, которая все еще вызывает в России «гы-гы».

Мы просто пришли к тому, к чему должны были прийти. Семья – больше не союз для продолжения рода, а клуб по интересам. Род продолжается не биологически, а информационно. Приемные дети, изолированная жизнь в городах, низкая рождаемость, нацеленность на карьеру – вот черты новой цивилизации.

Понятие родни в прежнем смысле – умерло. Все эти кровные, родственные, однокоренные связи отыграли свое на уровне общины, битвы за мамонта и урожай, когда сведения о мотыжении и сноповязании только и сохранялись, что при биологической передаче: там, яйцеклетки-сперматозоиды, дюжина детишек, кто-нит да выживет, и отцовскую мотыгу в руки возьмет.

Звоночек прозвенел, когда парень из Галилеи послал куда подальше своих единоутробных (ха! О девственности Марии…) сестер и братьев, ограничив возлюбленную родню учениками. Для него страховой полис кровной связи был явно просрочен. Враги человеку – его домашние. В какой заднице оказалось бы христианство, когда б Христос пекся о племянниках да качал на ноге внуков? И, кстати – я уже о наших днях – какое отношение родственные обязательства имеют к морали Христа?

Наши друзья, соавторы, сотворцы, сожители – вот возлюбленные сестры и братья наши. Тратить время на тетушку из Салехарда, с ее шумными разговорами, прокисшими блинчиками и девичьей страстью увидеть живого Баскова – преступление, времяубийство. И кто нам – наши биологические братья, сестры, родители, если единственный повод и мотив встречи с ними – «не прийти – обидятся»? Ах, им одиноко? Это – расплата за то, что не выстроили свой круг, как выстраиваем его мы – подчиняясь мозгу или чувству, но строя по личному плану. И кто нам реальные дети: те, кто наследует нашим генам – или нашим идеям?

Повторяю: родня, родственность, стадность в нашем урбанистском, постиндустриальном бытии потеряли смысл так же, как средневековые цеха в эпоху паровой машины. Понять это легко. Но принять в чистом виде так же непросто, как хлебнуть 96-процентного ректификата.

И этот консерватизм утешителен.

Преуспевающий человек в любом обществе – и особенно в нашем – обретает социальные обязательства (и, умоляю, без ухмылок. Да, я про помощь бедным, про charity shops, Армию спасения, пожертвования и т. д. Да, социальная успешность предполагает ответственность за окружение). И самое легкое, что преуспевающий человек может сделать – это откупиться от обязательств по переделке мира. Откупиться банально, деньгами, будь то налоги или благотворительность «вообще».

И не то чтобы это скверно (это лучше, чем ничего), но для продвинутых парней есть игра посерьезнее. Наша родня, наш племенной атавизм – это, как ни странно, идеальный полигон для отработки социальных идей. Легко вытаскивать из нищеты детей (благотворительный концерт. Рояль. Официанты разносят шампанское) – но попробуй оттуда ж вытащить двоюродного брата. Так, чтобы дальше он поднимался сам, чтобы не офигел от денег, не спился и не объявил тебя зажратым негодяем. Попробуй помочь пожилой тете превратить недвижимость в ренту, чтобы она не чувствовала себя ни обманутой, ни униженной. Попробуй, наконец, собственных сына, дочь из просто наследников (кстати, почему? Почему мы оставляем все им, если реально нам наследуют другие?!) – в союзника, в наперсника, в сообщника.

О, вот это задача. Наш круг крови, наш круг родства – благодатное поле для эксперимента, ибо здесь быстры и результат, и ответственность за него. И, кстати, богоданное поле: ведь это не наш, а нам выбор, сделанный там, наверху. Такие вот выпали жизнь и обязательства, такая предлагается игра.

Стыдно уходить в распасы.


2004


Трехпенсовая опера

Дихотомия русского стиля поведения за границей состоит в некоем купеческом кутеже с одновременным пониманием, что кутеж не совсем comme il faut. Дурен, однако ж, не разгул с попаленным баблом, а дурно то, что любой иной вариант поведения – допустим, рюкзачок за спину и вперед – нашими ребятами слабо представим в качестве стиля и тренда.

Я с марта живу в Лондоне, пишу свои вирши, живется легко. Приезжающим показываю рынок Camden, где тусуют фрики, и Eaton Square, где живет Абрамович. Мои знакомые – прогрессивные люди, они от Абрамовича в ужасе. Они говорят, что он закупил игроков для «Челси» на двести миллионов у.е. (что правда). Они говорят, эти деньги не отобьются никогда (наверное). Они говорят, что Абрамович тем самым испортил трансфертный рынок: мне предлагается идею поддержать как аборигену.

Не знаю, не знаю. Опыт подсказывает мне, что основная идея, питающая русских за рубежом – это идея исключительности, причем неважно, какой. Мы либо хуже других, либо лучше, но уж точно не такие, как все.

Все во мне против этого вопиет. Ну господи, вбухал Абрамович в «Роллс-Ройс» пятьдесят штук фунтов поверх стандартного пакета – так саудовские шейхи этих «ройсов» вообще в год по пятьдесят штук покупали. Ну, хвалятся наши напоказ, что ужинают у Гордона Рамзи – так местные ребятишки из Сити однажды отобедали на сорок три тысячи фунтов. Ну, хочет русский человек делать шоппинг непременно в Harrods – так и японцы туда идут косяком. И вообще, если Абрамович испортил трансфертный рынок, то это проблемы трансфертного рынка, а не Абрамовича.

Почему, собственно, мы должны стесняться того, что играем в потребление, как малые дети? Что, лучше сразу – в старички-скупердяи, похоронить с любимым гроссбухом? Да, The Sun или Daily Mail с сарказмом пишут о «Боинге-76?», заказанном Абрамовичем (триста шестьдесят мест в стандартной комплектации, прикуплен в дополнение к «Боингу-737» и двум вертолетам) и называют эту флотилию Chelski Air, но почему мы должны уважать эти газеты больше, чем «Московский комсомолец»?

Почему – почти ору я своим прогрессивным друзьям – мы вообще должны доверять вкусам англичан? Этих представителей самой безобразно одетой в мире нации? Страны худшего в мире общепита, где для обозначения хоть сколько-нибудь съедобного придуман термин organic food? Обладателям некачественного, микроскопического по габаритам и убийственно дорогого жилья? Это они – авторитеты? Это они учат нас не ковыряться в носу?!

Веди себя, как ведешь; мир – твой, и ты на него имеешь столько же прав, сколько и остальные! Почему я должен стесняться, что наши в Лондоне скупили треть Найтсбриджа, Белгравии и Челси, что взвинтили и без того безумные цены, что дали району возле Harrods прозвище Little Moscow, а всему Лондону – Moscow-upon-Thames?!

Но все же я не кричу.

Мешает пара обстоятельств. Первое состоит в том, что русский размах (и размер) есть следствие не столько финансового благополучия, сколько стремления доказать, подтвердить факт благополучия перед миром. Большинство наших транжир все еще не уверены, что нажили деньги по уму, совести и закону – и уж тем более не уверены, что смогли бы повторить успех при других обстоятельствах и в другой стране. И эта смутно ощущаемая неполноценность успеха требует заливать его деньгами, словно горе – водкой.

И второе: в своем консьюмеристском поведении русские редко осознают себя частью мира, Европы, другой страны, что подразумевает знание не только стиля, но и последствий его нарушения.

Те самые люди, что ругают Абрамовича, кривятся – «Ты еще на метро нас отправь!» – когда я советую добираться из Хитроу электричкой. Цены на игроков «Челси» не мешают им заказывать в ресторане вино по сорок долларов за бутылку, нимало не задаваясь вопросом, планировал ли я эти расходы и порушат ли они мой личный трансфертный рынок. О нет, они не скупердяи, они отваливают официантке лопатой сверх уже включенных в счет процентов, и они не слушают мой лепет про отсутствие наличных при наличии карты – они заплатят за меня, ведь это у нас здесь, в Англии, денег нет, а у них, в России – есть. То, что официанты после русских чаевых начинают суетиться исключительно вокруг русских, и то, что мне такое покровительство неприятно – нимало их не смущает.

Они ведут себя так всегда и везде. Они не хотят знать, что можно жить по-другому Для них лишь деньги есть символ успеха. Говорящие иное – стопудовые лохи. И я, если честно, больше с ними не спорю.

Они все равно не поверят, что в Лондоне можно классно жить и на три пенса. По будням ходить на блошиный рынок Портобелло, где меж антикварных рядов торгуют дешевой спаржей и сладкой картошкой-бататой. По выходным летать дискаунтером Ryanair на континент. По утрам бегать по Кенгсингтон-Гарденс с белками наперегонки. По ночам гонять с гиком и свистом в компании роллерблейдеров от Арки Веллингтона до собора Сент-Пол.

И понимать из своего прекрасного далека, что потребительский лозунг – создать в России миддл-класс и стать его частью – устарел, ибо не сулит никакой перспективы. Ведь средний класс – это просто идентификация по доходу и потреблению, и больше решительно ничего. Миддлы в России победили – ну, и что дальше?

Прогрессивным российским людям пора взять на вооружение другой лозунг – быть европейцем. То есть открыть мир, открыться миру и добавить к своей жизни еще одно измерение.

Act a European, be a European.

Присоединяйтесь, барон.


2004


Убить Versace

Непременная безупречность быта и вида российских прогрессивных людей плоха не потому, что новодел означает отсутствие истории, хотя бы и кредитной, а потому, что самостоятельно свой стиль прогрессивные люди устраивать не решаются. Все дано на откуп дизайнерам, консультантам, ребятам со стороны. Этот комплекс – сродни привычке секса в единственной миссионерской позиции. Раскрепощайтесь!

Если, товарищи, взять билет до города Лондона и прогуляться по Гайд-парку, то возле озера Серпантайн можно найти одноименную галерею из тех, что путеводители помечают как «рекомендуется; плохих выставок не бывает». Побродить по exhibition мексиканца Орозко (мячики в пакетиках, войлок на веревках) и услышать за спиной по-русски: «По-моему, нас дурят».

Идиотизм ситуации в том, что, с одной стороны, в общем, да, соглашаешься. А с другой, внутренне споришь: вы че, ребят, по Церетели загрустили?

Впрочем, о чем спор. Ребята правы. Пока родное искусство торчало на реалистической точке зрения и замерзания, Запад произвел техническую революцию: грянул век пара. Турбиной был Пикассо. Он первым поставил во главу угла не мастерство, а технологию. Он плохо рисовал. Загляните в его музей в Барселоне: хилый ужас этюдов. Поскольку в испанском реализме удача не светила, Пикассо уехал в прогрессивный Париж, где и представил результат применения не навыка, но идеи. Кубизм стал технологией, доступной любому: Пикассо или Брак – картинка одинакова. В середине века Уорхолл (кстати, отличный рисовальщик) сделал произведением искусства консервную банку: это попало в струю, и в искусство пришел тираж. А завершился век чередой инсталляций, где понятие мастерства отсутствует вообще. Не нужно уметь рисовать, чтобы завалить венецианскую пьяцца Сан-Марко скомканными газетами, среди которых, шурша, будут взлетать и садиться голуби. Не нужно знать композицию, чтобы слепить из глины тридцать пять тонн глазастых гуманоидов и уставить ими выставочный зал (моя колонка о морали? Да, о морали: сейчас)… Можно посреди зала поставить пустую раму: все, что попадет внутрь нее, мгновенно превратится в артефакт. Искусство пришло к тому, что все могут все. На этом же оно завершилось.

Можно расписывать фломастером черепа, или хоронить акулу в стеклянном гробу, или трахаться под видеозапись с собакой – если повезет, тебя признают. Поскольку о качестве говорить смешно (что считать мастерством в видеозоофилии?), успех зависит от куратора. Куратор – держатель бренда. Отлично, если тебя выставили в «Саатчи». Но и «Серпантайн» – тоже ничего. Вполне нормальный арт-рынок, впрочем, и без приставки «арт».

Вдохнуть в эту схему божью искру можно, только если ее к чертовой бабушке попалить. И соотечественник, отказывающий во внимании бренду «Серпантайн», для меня герой времени: контрреволюционер, белая гвардия, Георгий Победоносец, топчущий артефакт.

Как писали в романах эпохи искусства? «Взор его замутился»? Я прочувствованно обернулся: на ниспровергателе устоев были лаковые кроссовки от Yamamoto, на его подружке – джинсы с дырами от Prada (универмаг Harrods недалеко от Гайд-парка, на распродаже такие джинсы можно ухватить долларов за 150: хозяйке на заметку).

Это были, увы, не герои. То есть герои, но не мои.

Я не ругаю, я скорблю. Это был вызов моих соотечественников серому быту и философии буржуа. Штаны были в дырах – потому что обладатели имели всех, а от Prada – чтоб сомнений не возникло, не по бедности ли имеют.

Меня пугает не то, что приподнявшийся на деньгах российский папик хочет в квартире кожаный диван и хрустальную люстру, потребляя то, что каталог или архитектор впаривают ему как «вечно актуальную классику»: набор как набор. Меня пугает, что прогрессом в жизни считается другое потребление. И что искусство жизни – то самое, что теперь доступно всем по технологии – прогрессивными людьми отдано на откуп другим людям. Что Calvin Klein, что Versace – они давно не созидатели, а просто кураторы.

В принципе, выход есть.

В городе, в котором я пятый месяц живу, запредельная стоимость жилья, транспорта, ресторанов. Но все искупает запредельный дизайн – то есть то, во что перетекло умершее искусство. Лондонские прогрессивные молодые люди живут в районе с ржавыми рельсами, брандмауэрами и фабричными корпусами где-нибудь у эмигрантской Брик-лейн, снимают квартиру на пятерых и жрут всухомятку поганые треугольные сэндвичи. Но нужно видеть силу, с который они ломают асфальт, пробиваясь из своих подземелий. У них нет денег – только идеи и дешевые подручные материалы. Это они прикрутили для своих подружек к кедам 10-сантиметровые шпильки. Это они придумали не скрывать швы и торчащие нитки. Это от них пошло красить стены по кирпичу без штукатурки. Это они родили лондонские клубы с нулевым интерьером, но с безумной музыкой. Какая еще, на хрен, Прада? Если бы им потребовались действительно прогрессивные рваные джинсы, они бы расстреляли имеющиеся штаны на заднем дворе из револьвера, одолженного у знакомого драгдилера.

Придите на любой лондонский рынок. Из дешевых материалов, руками полулегальных швей здесь сотворены не столько вещи, сколы ко идеи: шарфы в дырочку, пиджаки с граффити и заплатами. Среди покупателей можно столкнуться с Вивьен Вествуд или Полом Смитом, пришедшими, как вампиры, на запах молодой крови.

Мораль? Бегите на распродажу, а то дизайнерские джинсы кончатся. Ничего не имею против них, но где те, кто оттиснет на майке «Who the fuck is Prada?»?

Ловите идею, пока Лондон не опередил.


2004


И не будет вам ренты на старости лет

Вера в то, что упорная работа сегодня принесет спокойную старость завтра, держится на экономической пирамиде. Когда пирамида рухнет, станет ясно, что старики и старухи заслужили свое разбитое корыто.

Пищеварительный звук старых столиц.

Вот автобус из свежеевропейской Варшавы, семьдесят шесть человек на борту, при каждом семьсот среднестатистических долларов, втягивается в лондонский пищевод, наловлю счастья и зарплат.

Хрюп.

Через пару недель шестьдесят из семидесяти шести окажутся на Виктория-стейшн, без пенни в кармане, в ожиданье отправки домой.

Сокращенье кишечника: переварили.

Вот девочки-мальчики, с чемоданчиками на колесах, слетаются в очередную School of English.

Они разделят на шестерых комнату ($400 в месяц за койку), будут подрабатывать официантами, но их английский никогда ни за что не будет таким, как у держателей прав, аборигенов.

Хрюп.

Мой однокурсник работает в Лондоне десять лет, но не может найти дорогу – смешно – в «Ковент-Гарден». Его дом в часе от города электричкой, после службы – сразу туда, он типичный компьютер. Квартира в Лондоне – это для тех, кто успел взять кредит лет пятнадцать назад. Новички цепляются за Ноттингемширы, Глостеширы, уползая с каждым годом все глубже: спрашивается, на фига приезжали? Средняя квартира с одной спальней в Лондоне – полмиллиона долларов (плюс ипотечный процент), средняя зарплата в Лондоне – пятьдесят тысяч долларов в год (минус налоги). Недвижимость дорожает в год процентов на двадцать – где же мы это встречали?..

И не надо про инвестиции, инфляцию и ставку рефинансирования.

Ваша инфляция, с моей точки зрения, есть не экономический, а социальный процесс, дающий преимущества не тем, кто лучше, а тем, кто раньше: как и в армии – старикам.

Энергичные, работоспособные мальчики и девочки пройдут – хрюп! – все дерьмо городского кишечника, нищеты и отчаяния, жизни в подвалах красных кварталов, прежде чем получат доступ к тому, что схвачено стариками – то есть когда станут стариками сами.

Сынок, почисти сапоги дедушке. Хрюп.

Рост цен на недвижимость и объем начального капитала гарантирует дедам превосходство, потому что в Лондоне, Москве и, наверное, уже в Варшаве цена покупки среднего рабочего мяса недостаточна для покупки этим мясом среднего уровня жизни.

Это экономика старых столиц, это строительство пирамиды; она неизбежно связана с моралью, охраняющей рантье. Старые общества говорят: «Не смейте!» – не смейте забывать учителей, не смейте не чтить память прошлого, не смейте не уважать нашу старость. Как будто остановка, отсутствие новой вышивки по канве жизни достойны уважения.

Если хотите жить – лично вы – забудьте про это дерьмо.

Старость нельзя уважать, ибо уважения заслуживает лишь действие или, точнее, его результат, старость же есть отсутствие изменений.

Уважать можно лишь тех, кто с возрастом не остановился, но и это не повод уступать место в метро.

Развал СССР был самым высокоморальным моментом в его истории, когда каждый бросил свой труд на весы мира и стал получать действительно по результату, – а не по стоянию в очереди. Прошлое перестало существовать. О, вот вам катарсис с пением ангелов: начни жить с нуля, доказывай себе, стране, веку, небу, что эта планета, время, страна – твои!

Уважение прошлого за то, что оно прошлое – глупость. Это как уважать Microsoft Word версии 1.0 и кричать, что апгрейд есть предательство предков. Тогда можно не созидать, жаловаться на болячки, рано сваливать на покой и эксплуатировать, эксплуатировать молодых, обеспечивающих приток ренты.

Однако пирамиды достигают потолка. В Лондоне, где я пишу эту колонку, уже говорят о подъеме пенсионного возраста до семидесяти или семидесяти пяти лет и о том, что нынешнее поколение европейских стариков будет последним поколением обеспеченных стариков. Следующих стукнет обломками пирамиды. Старики не желают работать, но молодые не в силах прокормить их.

Россия идет по тому же пути. Я, опять-таки, не про экономику. Просто сегодня возвышенный идеал российского тридцатилетнего городского парня из породы новейших русских – это не просто квартира, машина, дача и стабильный доход, но еще и рента «для покойной старости», то есть как минимум еще одна квартира или еще один гарантированный источник дохода, хотя бы и пенсионный фонд, хрюп-хрюп.

Все больше прогрессивных молодых людей будут класть жизни на этот священный алтарь. Но не факт, что им с него обломится. Рухнет рынок жилья, поднимется пенсионный возраст (а не поднимется – рухнут пенсионные фонды), в дряблый живот уткнется острый ножик Востока – пирамиды не бесконечны.

Вот почему жить ради будущей ренты – идиотизм. Не идиотизм – вкладываясь в ренту, полагать, что пожить на нее не придется.

Что тогда буду я? Кто буду тогда я? В чем моя функция в мире? Кого я люблю? Нуждаются ли во мне? От чего я действительно счастлив? Что я сделал из того, что никогда не делали до меня? Чем хотел бы заниматься?

О, вот вопросы! Игнорируемые активными, продвинутыми, зацикленными на бизнесе (и на деньгах) молодыми людьми, так уверенными, что придет их день ренты сродни бесконечному дню сурка – они оказываются так спасительны, когда понимаешь, что день не наступит.

Не заботься о том, чтобы умереть комфортно, живи; сгореть на работе – прикольно.

И пусть мертвые хоронят своих мертвецов.


2004


Крупный план на среднем фоне

Уильям Сароян как-то написал: зачем глупцы вменяют себе в обязанность быть добрыми, если поделиться им нечем? Вот и я думаю: отчего успешные, обеспеченные, безупречные в своем поведении мужчины начинают страдать, если их жизнь лишена перца и уксуса? Зачем в своих замечательно сшитых костюмах лезут туда, куда впускают лишь нази и бози? Отчего ради приправ отвергают главное блюдо?

Как-то в летней (и, понятно, дивной) ночи за мной заехал мой друг, фотограф Miguel, по причине жизненной неприкаянности тратящий гонорары на спортивные мотоциклы. На умеренной скорости 150 км/ч мы подъехали к «Пирамиде» на Пушкинской площади.

Было около двух, вид у нас был еще тот.

Miguelito, затянутый в кожу, в мотосапогах, перчатках, шлем на руке, с гривастой мордочкой семнадцатилетнего лисенка (на самом деле ему двадцать четыре, но официанты всегда спрашивают паспорт) – и я, в белых чинос, соломенной шляпе, гавайке и сандалиях на босу ногу Плюс, разумеется, чудовище «Хонда», рвущее до сотни за пять секунд.

Поднимали глаза даже девушки, имеющие обыкновение в таких заведениях по ночам красиво скучать, читая Кундеру или Уэльбека до последней сигареты.

Через столик сидел мужчина в окружении двух спутниц, каждую из которых я бы с чистым сердцем записал себе разом в сестры, жены и деловые партнерши, если б уже не имел жены, сестры и привычки к индивидуальному творчеству. Мужчина был также неплох. Его летний костюм сделал бы честь Сэвил-роу. Живот давил на ремень не более чем пятью избыточными килограммами. Стрижечку «зачесом назад» легко было починить.

– Батяня, – зашептал на всю площадь Мигель, лелеющий образ подросткового максимализма, – ну почему иностранным луям достаются всегда такие классные телки?

– Он русский, – ответил я, прикидывая, что лет мужику точно не больше, чем мне, – и занимается нефтью. В любовницах у него лишь одна из подруг, и не по страсти, а потому что духу не хватило отказать. Семья в Москве. Сам большей частью в Сибири. Сейчас он девушек бросит и подойдет к нам.

– С твоим талантом на сказках бабло зарабатывать! – заорал Мигель так, что пара Кундер захлопнулись. – Он что, с дуба упал таких классных бабцов бросать?

– Он взыскует жизни, полной гламурного риска. У него кризис среднего возраста: хочет удрать из самим же построенного дома. Нас он не может идентифицировать, а выпитое открывает дорогу в бездны… («Дорогу в бездны» – по-моему, я хорошо для трезвого человека сказал.)

Мужик подошел к нам минут через пять: понятное дело, за спичками. Ну да, юганск… или печор… какой-то там нефтегаз. Но ты такого не подумай, вот, я собираюсь, на лыжи в Куршевель. (О господи! Отчего все они – в Куршевель? Жизнь их – раскрытая книга, издательский дом «Коммерсантъ»…) А чем занимаешься ты? – Да вот, катаюсь на байках с подростками, которые пялятся на чужих теток, потому что никак не могут завести своих… («Я не могу?! – возопил Miguel. – Да я их могу косить комбайном, да только на фиг надо!» – я же говорю, дитя…) – Я тоже собираюсь такой байк купить… – Не купишь. На фиг тебе он в Сибири. На фиг он тебе вообще. Для таких, как ты – немецкие тачки. Небось, у тебя «Ауди-6»? – Нет, у меня «пятая» BMW, но ты не подумай, она спортивная… – Спортивных с четырехдверным кузовом не бывает. Тебе же дочек на заднем сиденье возить. Ты же ведь семейный, не правда ли?..

Мужик извивался ужом и сворачивался ежом. Он доказывал, что не из семейных. Хвалился, что летал на истребителе (а я-то гадал, что там у него в анамнезе – пейнтбол? танкодром?). Он признавался в связях на стороне (в единственной связи; как и следовало ожидать, столь непатетичной, что на месте его жены я бы не обращал внимания – она, полагаю, и не обращает). Он говорил, как тяжело в Сибири с инструкторами по серфингу Он спросил, где делать татуировку – на щиколотке или на лопатке. Спутницы подошли прощаться, он вяло клюнул их в щеки. Он замечательно предавал свой круг, в котором есть дорогие рестораны, первая рубашка от Zegna (с мечтой о второй от Brioni), загородный дом для семьи, отдых на островах, черные немецкие автомобили, туфли от Church’s, гильотины для сигар Cohiba, деловые партнеры, односолодовый виски.

Меня охватывала тоска. Чужая жизнь кренилась так, что из чувства равновесия хотелось первым самолетом улететь к своей семье в Петербург, на дачу под Выборг, на грядки и в парники, чтобы синие треники с пузырями на коленях и мотыга в руке, как у красного кхмера. Свершающееся предательство всегда отвратительно, и особенно отвратительно, когда совершается незаметно. О, тонкая красная линия. Пересекая которую, любить свой мир – просто живя в нем, не глумясь, и не распахивать ворота без необходимости – сил надо не меньше, чтобы этот мир создать.

Миры домашних обедов, столов под абажурами, велосипедов в парках, лыжных (не горных) прогулок, пижам (а не черных револьверов) под подушкой, а если и охотничьего ружья, то убранного так, чтобы не нашли дети. Это сложный мир. Серфинг на Бали – дерьмо вопрос, но попробуй устрой чемпионат дачного поселка по пинг-понгу.

Умение наслаждаться обыденностью, а не экстримом, семьей, а не страстью, правилом, а не исключением, – это то, чего новым российским мужчинам решительно не хватает. Потому их и крутит на сквозняках, как воздушные шарики. Потому что только эстетизация рутины и повседневности дает ощущение тяжести, наполненности – серьезное, как наполнение ведер колодезной водой.

Именно это наполнение создает ощущение братства в поколении, мужского родства, сомкнутых рядов.

К тому же эти ряды – тот самый фон, на котором так выигрышно выглядят ночные всадники вроде меня и Мигеля.


2004


О, настоящая мужская трусость

Лишняя пара ботинок королю нужнее, чем нищему. И пересадка из «гелика» в «гольф» – как пересадка почки: куда проще из «Жигулей» в метро. Эти банальности не стоят чернил принтера, когда б не пределы действия вышеозначенного правила.

– Тебе необходимо время для адаптации в России. Ты вернулся в другую страну. Не лезь на рожон. Плетью обуха – сам знаешь. Ну-ну, расскажи про ценности демократии. Ты и в пятьдесят будешь пробавляться статеечками?

Yes. I will. Буду, блин, да.

Я вернулся из Лондона. Я влетел в страну после Беслана. Я беспомощно тыкал пульт телика, где не осталось ни одного драматического (dramatically) прямого эфира и ни одной из программ, что я любил, в начале года улетая. Я даже не про Парфенова или Шустера. Андрюшу Егоршева, растамана-пофигиста, с его смешным обзором прессы на НТВ прикрыли тоже, после шуточки о Путине, сказав, что критиковать надо по существу, а не по личности.

Меня, собственно, это все не пугало.

Испытав в нежном возрасте отчаяние после прихода Андропова, когда хватали на улицах за праздность в рабочее время, пережив это продление советско-тюремного срока, очень хорошо понимаешь, что такое ноль, пустота, точка отсчета в тупой империи. И мой мудрый приятель поэт То лик, передавая Солженицына, завернутого в петрово-водкинскую селедочную газетку, уже тогда говорил: «Имей в виду: прежде чем вступить в борьбу можно быть отлученным от борьбы».

Диалектика, развитие по спирали.

Наполучав синяков, научившись лечить шишки на лбу фигами в кармане, ты понимаешь, что лишь лавирование позволяет идти против ветра, несмотря на который, мужчина должен делать простые мужские вещи, о которых все знают: строить дома, сажать сады, защищать семью.

То есть превращаться, шаг за шагом, в sugar dad, «сахарного папочку», папика, для которого вторичные признаки пола – первичны. Потому что дома, сады, карьеры, классный секс, дети, счета, машины не могут быть первичны. Ибо единственный и главный признак мужчины – передача себя вперед по времени, бегство от энтропии. В спокойные времена ты передаешь себя через семя, через семью, через слова и дела (и материальный успех здесь – отличный индикатор). Но что же, спасать BMW, когда к подруге лезет подонок? А если друзья начитались «Тараканища» и дружно задрожали, в обморок упали – валить в «Единую Россию»? И если самарский губер завидует Монике Левински – что, становиться в очередь к президенту в позе Левински? В скромном платье из черного ситца?

Ребята, меня полгода не было среди вас. Вы мне теперь говорите, что вертикаль укрепилась и что правят бал из-за «стенки» (для простодушных: кремлевская стена). Вы приводите в пример Шустера, который после похорон «Свободы слова» остался на НТВ, дабы не быть отлученным от борьбы. Вы сочувствуете, узнав, что из моей статьи, написанной для политического журнала, сняли абзац о том, что, если после Беслана общество не задается вопросом об эффективности работы Путина, это значит, что оно боится Путина больше, чем террористов.

Но я не знаю имен живущих за стенкой – или орущих из-за нее. Я вижу страх в конкретных людях, среди которых много мне близких. Я не знаю, кто составлял списки разрешенных и запрещенных ньюсмейкеров – но знаю имена коллег, которые этими списками руководствуются. Мои тексты, кстати, цензурировали тоже не безымянные Медведев и Сурков. И вот мы смеемся, говорим о том, что во всяком безобразии следует соблюдать приличия, но на прощание я ловлю мимолетный взгляд: понял ли я, что плетью обуха? Осознал ли, что лишь дебилы идут в отлученцы?

У нас давние дружбы. Мы пережили август 91-го – когда лезли на баррикады – и август 98-ш, когда мы орали: «А в плиточники пойдем! Мы ж умеем плитку классно л ожить!» – и сбрасывали со стола заблокированные по причине отсутствия денег мобильники. То есть мы (они?) все в теории знаем, что настоящим страхом мужчины должен быть страх исчезнуть завтра, а не получить по морде сегодня. Страх, что наследники не примут наследства. Страх войти в историю Моникой при отсутствии Клинтона. Но они (мы?) очень хорошо научились менять галс, рассчитывая проскочить вперед бейдевинд.

Мы все больше говорим на разных языках. Потому что в области морали не существует тактики и стратегии. Сталин раз позвонил Пастернаку, спросил: «А что ви думаитэ о Мандэльштаме?» – Тот замялся: «Видите ли, Иосиф Виссарионович, дело в том, что…» – Сталин оборвал: «Спасибо, товарищ Пастэрнак…» – и повесил трубку. И Мандельштама не стало. И мой студенческий друг, поэт Толик, поведавший когда-то этот примечательный факт, остался вне борьбы и неборьбы: он просто умер от сахарного диабета. Во времена Андропова все были уверены, что он далеко пойдет.

У вас все в порядке с сахаром в крови?

Вы, надеюсь, намерены жить вечно?

Корабли лавировали?

И Толстой, по-вашему, с ума сошел – бежать в Осташкове?

Тогда ура.

Мужская трусость всегда исторически конкретна, как и любая истина.

Я больше не буду талдычить на смешную тему морали.

Эта моя колонка для GQ – последняя. Я не уполз в чистую политику из критики чистого разума, который, несомненно, отвечает в человеческом организме за мораль. Но порой в жизни надо все же делать повороты, не позволяющие плыть по прежней реке.

Увидимся где-нибудь там, в море.


2004


Часть 2
Практически чистая «социалка»: статьи в «Огоньке»


Какими мы (не) будем

Я все понимаю.

Но: почему ОНИ заворачивают пульты от телевизоров в полиэтилен? Почему ОНИ зиму переживают, а не живут? И почему ОНИ на черный день копят, но никогда не тратят?

Пятнадцать лет назад ОНИ были поколением моей бабушки.

Сейчас ОНИ – поколение моей мамы.

Пятнадцать лет назад я думал, что с ИХ уходом исчезнет слой людей, проклинающих государство и одновременно уповающих на него, инфантильных до детскости, тяготеющих к коммунальной жизни, голосующих за КПРФ, ненавидящих соседа за пенсию на рубль больше, хитрящих по мелочам, путающих миллиард с миллионом, которые одежду берегут, а не носят…

Я заранее оплакивал ИХ уход, потому что такими, или почти такими, были мои бабушка и дедушка, которых мне до безумия не хватает. Разве для любви нужны аргументы?

Сейчас я знаю, что ОНИ самовоспроизводятся.

Меня это пугает.

Неужели через двадцать лет МЫ тоже будем замачивать белье, чтобы «не перегружать» машину, смотреть мыльные оперы, смеяться над Петросяном и осуждать падение нравов?

ВОЗРАСТ

На пенсию в пятьдесят пять, в шестьдесят – это планка, установленная так, что веришь: Брумель умер и никогда не жил. Ранняя старость воспринимается как должное, как андипал, амалгел, энзистал, старческий валокордин.

– Доча, я человек старааай, мне скоро шестьдесят, – звонят на «Радио России» моей коллеге, рассчитывая на ириску сочувствия.

У «дочи» в дальней коробчонке пылятся пенсионная книжка и ветеранская медалька. Когда я об этом узнал, то офигел, потому как однажды встретил медалистку в час ночи в клубе «Китайский летчик Джао Да».

Но радиодоча – исключение.

Чудовищно низкая (нигде в мире!) пенсионная планка дает формальное право считать себя старым уже в расцвете сил (должна же похоронам предшествовать подготовка?). Старость воспринимается как оправданное бездействие, помножаемое на право на социальный шантаж. Дайте пенсию – льготы – скидки – бесплатный проезд – а не то – марш кастрюль – не проголосуем.

Ну почему, если женщины живут на пятнадцать лет дольше, то выходят на пенсию на пять лет раньше мужчин?

Почему в стране, где «до пенсии не доживают», пенсионером является каждый четвертый (а «опасно стареющей» считается страна, где на пенсии – каждый пятый)?

И не проще ли платить больше действительно старым, чем размазывать тонким слоем – всем?

Ах, ничего из ответов не вижу, и бедное ухо оглохло. Сурик и блеклая охра банальностей сводятся к тому, что в пятьдесят пять пенсионерки-де могут нянчиться с внуками (что, все нянчатся?), а мужчинам и в пятьдесят не найти работу (то-то они шустрят по кадровым агентствам!).

Проблема в том, что феномен ранней старости заразителен. Уже которое поколение, вполне способное разбавлять молодежь на танцполах, кататься на роликах, гонять на байках, тусовать и зажигать, искренне полагает, что жизнь в полсотни лет кончена. Сынок, у нас ведь такая страна, дети роются по помойкам и учителя голодааают… Предполагается: в знак солидарности – вслед за ними.

Пора завязывать с этой зюгановской геронтологической лабудой.

Пора научиться НЕ уважать раннюю старость.

Если ты в пятьдесят пять или шестьдесят сел на шею пенсионного ослика, ты достоин… ну, скажем, так – жалости… с долей брезгливости.

Пора признать вредной чушью все эти разговоры о возрастной безработице и т. д. Безработица – для тех, кто не хочет искать работу, кто вял, пьян, груб, хмур, кому в лом отрывать задницу от дивана и морду от телика, кто не согласен меняться и ничего в своей жизни менять. Потому что в реальной жизни есть дефицит нянь и домработниц, консьержек и хаускиперов – то есть профессий, требующих не столько мастерства, сколько желания работать. Потому что в реальной жизни есть спрос на глиняные кувшины и лоскутные одеяла, на бабушкины кружева и плетеную мебель – то есть на то, что производят себе в удовольствие и людям на забаву пенсионеры Финляндии, Германии, Греции.

Но нет: я, доча, ста-а-а-рыя, мне ж пятьдесят пять, а жисть была тяжелая, это ж в какие домработницы при моем высшем образовании, а вот при советской власти у меня бы пенсия сто сорок была и жила бы счастливо, а дерьмократы ваши все разворовали, тьфу.

Это и есть смерть.

Если мы хотим жизни, пенсионный возраст должен быть поднят минимум на пять лет. Хотя покойники будут, понятное дело, с косами поперек дороги стоять.

ВОЗРАСТНОЕ

Однако низкий пенсионный барьер – лишь техническое ограждение смерти. Главный забор российской возрастной резервации, причем выстроенный добровольно – забор восприятия жизни.

Жизнь есть борьба.

Лишь тот достоин счастья и свободы, кто ради них готов идти на.

Стрекоза и муравей.

Внутри забора мерилом труда почитают усталость, – как точно подметил поэт и переводчик Илья Кормильцев.

Нынешний российский пенсионер не просто человек, проживший тяжелую, трудную, полную лишений и бытового идиотизма жизнь, но убежденный, что Только Страдание Оправдывает Звание Человека.

Тьфу три раза на мелкий пафос крупных букв. На убеждения, что муравей – молодец. Чревоугодник, любитель устерсов Крылов дал бы дуба при мысли о жизни в СССР, но советская традиция – она во многом и русская, причем из гнуснейших. Это традиция требования справедливости по мучению, а не по результату.

Какой там Моцарт! – Сальери настоящий русский герой. Наш парень. Он алгеброй – гармонию; он от станка не отходил. А замочил гаденыша – так поделом. Это что ж, ежели каждый у полюбовницы во хмелю начнет дуэт для скрипки и альта писать? Да работал ли он лето? При Сталине бы не побаловал. Порядок был. Худсовет.

Я ненавижу 9 мая за то, что двое в медалях непременно начнут выяснять, кому из них хуже приходилось на фронте.

Как у собесов всегда выясняют, кто корячился растопыристей.

Для них справедливость – это когда воздается за муки, а для такой справедливости потребна революция с последующим наведением порядка. Потому что эти два принудительных действия прикроют главное: отсутствие результата жизни. Хоть какого: хоть цитаты в учебнике, хоть конвертируемых сбережений, хоть покоя в душе.

«Да такой жизни вы не видели мы детьми ходили с торбами за плечами ели гнилую картошку весной и даже дрались грызли кочерыжки капусты работали все дети а вот я хотела бы спросить что вы умеете делать пером писать мы страну поднимали не будет таким как вы жизни верните стаж теперь мы все нищие», – пишет мне Тарасенкова Мария Васильевна, город Смоленск.

Таких писем у меня мешок: «Мы всю жизнь в говне прожили, а пришел Чубайс и ограбил».

Старость советского типа – это когда требуют дивидендов даже не с позабытых рекордов, а с позабытых тренировок. Когда ненавидят современный спорт жизни за разнообразие форм, яркость одежд и непредсказуемость результата. Когда убеждают себя, что этот сверкающий мир – не для тебя, а потому он развратен и гадок. И тогда остается – в обносках на шесть соток. «Содить» обреченную картошку. Крестьянином в достолыпинскую общину, чтоб всем миром одно и одно на весь мир.

Поселите их во дворце – на следующий день они вобьют два гвоздя и повесят наискось бельевую веревку. И будут стирать в корыте, загадив дворцовую прачечную. Ведь страдания – их единственный капитал.

ДЕНЬГИ

Они «не мильонеры», чтобы тратить деньги попусту. То есть на:

квартплату;

газеты;

транспорт;

развлечения;

врачей;

моду и прочую нематериальную хрень.

Так считают они в своем большинстве. Финансовая граница между старыми и молодыми пролегает в России по ответу на вопрос, какие расходы считать оправданными.

Вскормленные советской идеологической кашицей, ОНИ подошли к закату жизни стопроцентными материалистами, отказывающимися, однако, признать деньги всеобщим эквивалентом, потому что глядеть на себя сквозь призму эквивалента нет сил. Слезы капают.

Оттого деньги для стариков сакральны, как Грааль. Как можно пить из священной чаши? Как можно на дрова – икону? Тратить – кощунство. Советский пенсионер, в матрасной нычке которого не залежалось бы пятисот долларов – это антисоветский пенсионер.

В стремлении к накопительству наши старики удивительно смыкаются с зарубежными миддлами, которые тоже в массе осуждают расточительство и видят богатство не в приобретенных вещах, а в сбережениях, savings. Однако сходство – внешнее, ибо западный миддл-класс копит, во-первых, на счастливую старость, то есть возможность натянуть цветастые шорты, кислотную майку, и плюнув в харю молодежной культуре, заколбаситься по миру. А во-вторых, накопление поглощает лишь часть дохода, и доллар не откладывается ценой сидения на каше-затирухе, если она не есть часть особой диеты.

У нас же копят либо на «чтобы как у покойников» (пресловутые «похоронные»), либо на «чтобы как у людей» (то есть – как у знакомых пенсионеров).

Я знаю одну даму в годах, вполне себе меломанку, вставными зубами вырывающую контрамарку на Гергиева или Темирканова. У дамы в квартире бьет тонкой струйкой арендный источник дохода, и за последние годы она приобрела приличный телик, стиральную машину, сделала ремонт. При этом музыкальный центр не купила и никогда не купит: другие старушки на CD не тратятся, и значит – блажь, дурь!

А как вам тихое лукавство «похоронных» средств? Их «на похороны» – это не чтоб легче тем, кто остался, а чтоб самому лежать «не хуже других». И у кто из пенсионеров заключает при жизни договора на погребение или хотя бы пытается про это узнать? Наоборот, их возмущает мысль о частных кладбищах. Не допустить. Чтобы всех – в общее дерьмо советских погостов.

То есть деньги копятся просто так, вне применения. Сконцентрированная в деньгах витальная энергия страшит. Они действительно не знают, что делать с жизнью.

ПАМЯТЬ

Моя теща совершенно забыла торговлю по карточкам.

– Полно врать-то, – говорит она, – карточки были после войны, но недолго. Раньше я бы на пенсию в сто тридцать рублей отлично жила. Молоко четырнадцать копеек, а доллар пятьдесят восемь копеек стоил.

– Доллар, – возражаю я, злясь на себя, ибо сто раз зарекался не вмешиваться в бессмысленный спор, – стоил четыре рубля плюс тюрьма. А пенсионеры при совке платили безо всяких льгот и за электричество, и за телефон, и за квартиру, и за транспорт.

– Никогда на пенсии ни за что не платили, – поджимает губы и начинает всхлипывать моя, между прочим, любимая теща, и прибавляет громкость телевизору, ибо в соседней комнате смотрит другую программу по второму телевизору тесть.

Оба телевизора – заграничные, с пультами управления и т. д. Квартира – двухкомнатная, в центре. На исходе советской власти они жили в восьмиметровой комнате в коммуналке и из имущества имели двух глиняных сувенирных козлов.

Защитный механизм памяти, стирающий плохие воспоминания и щадящий хорошие, наливает прошедшую жизнь приятной тяжестью общественной значимости, но берет за это немалую плату, причем с внуков.

Они все никак не могут успокоиться по поводу пропавших вкладов: даже те, у кого нечему было пропадать.

Они в воспоминаниях видят себя богачами.

Они не спят, пересчитывая тогдашние рубли на нынешние доллары, представляя, как сладко было бы тогда с баксами, а еще лучше – с евро, какой же тогда был курс евро?., ну, не такой грабительский, как сейчас… Ощущая под подушкой, кадушкой, макар-девушкиной геранькой, в чулке на немощной ноге (чулок – с тех времен. Штопаный. Не тратиться ж на новый!) эти вырванные из жизни ценой жизни деньги.

Им никогда не объяснить, что здесь другая страна, другая валюта, с другим обеспечением. Они, как дети: наесться вместо супа варенья, но чтоб не ругала мама и не пучило живот. Их, как детей, власть гладит по голове.

Это – ошибка власти: потакание причудам памяти. Это рассыпание в любезностях под каждый праздник: «Дорогие ветераны труда, без вас бы мы…»

Дорогие ветераны труда, без вас бы мы не родились на свет, это сущая правда. Но те, кто родились бы вместо нас, жили не в столь засранной вами стране, что тоже правда.

Власть могла бы устроить, пусть виртуально, образцово-показательный, изолированный от страны городок, Старосоветск, заселенный взыскующими СССР. Чтобы получали реальные советские пенсии в советских рублях. Чтобы ходили в советские магазины. Чтобы – «третья касса, колбасу за два двадцать не пробивать! Куда прете?!» Чтобы пельмени из крахмала и туалетной бумага – в очередь, и чтоб кульки из серой бронебойной бумаги, и алюминиевые совки. Чтобы взрывающийся телевизор «Горизонт» – по записи через три года, и только инвалидам, а программ по этому телику – только две, и по обеим – решения ЦК, и никаких мыльных опер. За мясом – плацкартой в Москву. Газета – «Правда». В универмаге – сандалеты. Лекарства – затри копейки, но лишь советские.

И всюду сотни, тысячи скрытых камер.

Те пенсионеры, что остались, пусть смотрят это reality-show в режиме online. Трансляция на избирательных участках – в обязательном порядке.

ЭГОИЗМ

Они не признаются в предательстве идеалов.

Всю жизнь уверяли, что существуют «ради будущих поколений» («если не дети, то внуки…»). Вынырнув из совка, про поколения забыли, замкнувшись на себе.

«Дайте нам умереть спокойно, а дальше делайте, что хотите» – начертано на первой странице каждой пенсионной книжки.

Диалектика, косым клином вбивавшаяся в институте, давно заброшена в ветхий чуланчик мозга. В полученных мною сотнях писем упоенно описана советская ничтожная зарплата и такая же колбаса.

Мысль о том, что нынешним молодым неохота жить и на мэнээсовские сто тридцать, и на профессорские четыреста, равно как и вообще есть колбасу а, не, скажем, гамбургеры или суши – вытеснена из сознания. Успехи внуков – знающих языки, одевающихся по моде, уже в студентах снимающих квартиры и покупающих машины, имеющих банковские карточки, подрабатывающих на каникулах за границей – игнорируются.

Покупки и подарки, сделанные детьми, торжественно прячутся, потому что разве можно портить такие красивые вещи.

Сто каналов по антенне-кабелю-спутнику, раблезианское изобилие в магазинах от мебельных до книжных, строительный бум, упятерение автомобилей, кинотеатры с dolby, сетевые харчевни, ночные клубы – это все «разврат», потому что достается их детям за деньги, а не на халяву лично им.

Мой коллега, переселивший своих стариков из коммуналки в отдельную квартиру, долго не мог понять их слез. Сначала думал: от счастья. Но сквозь всхлипы услышал: «эта квартира не наша». Принялся объяснять, что собственность и правда оформлена на него (таким образом он получает льготу на подоходный налог), но что они прописаны постоянно, так дай Бог им долгих лет. Не помогло.

Оказалось, что «не наша» – значит, «не государственная». Они хотели не приватизированного, а именно Государственного Жилья, потому что Государство в их глазах было вечным, и под его дланью были вечны и бессмертны они.

Такой российский Хеопс, пирамиды, новый древний Египет.

Вот почему они так отчаянно, так яростно ратуют за сохранение госсобственности, госучета, госконтроля: оставляя итогом жизни неухоженную, неумытую, истеричную страну, а также не всегда пылающих любовью потомков, они вне государства теряют право на бессмертие, с чем примириться не хотят. Вечное, сильное, мудрое государство – это их ultima ratio и одновременно ultima thule. Борьба с государством – это борьба против их рая.

Ведь признаться в собственной смертности – значит спросить себя: каков итог жизни? Что я сделал, в чем должен покаяться, что изменить, что оставлю? И поверить в бессмертие духа можно, только когда ответы на эти вопросы для духа утешительны.

Одна из моих родственниц умерла в эпоху тотальной частной собственности, жилплощадь отошла государству. С ней нельзя было говорить ни о приватизации, ни, тем более, о завещании: «Я пока жива». В итоге без квартиры осталась моя сестра, подобно сестре милосердия ухаживавшая за ней последние годы.

В общем, «дайте нам дожить спокойно!».

Это их право.

Когда б не одно обстоятельство.

В переводе с лукавого на обычный язык их требование означает: «Пока мы живы, ухаживайте за нами и платите за нас! Дотируйте телефонные разговоры, квартиры, газ, электричество, транспорт, лекарства! Мы со своей прежней властью, страной, государством – банкроты, но вы, нынешняя власть, страна и государство, вы обслуживайте нас, потому что вы же не смеете бросить нас в одиночестве!»

Бросать, действительно, аморально.

Но власть должна иметь дело не только с благом банкротов, но и с интересами тех, кто сегодня зарабатывает личное и общественное богатство, а также с интересами тех, кто будет зарабатывать это богатство завтра.

Не просто поднять пенсионный возраст, но и жестко регламентировать предоставление социальных льгот, как это делается даже в таких социалистических странах, как Швеция или Финляндия. Там собственник квартиры или машины не имеет права на льготы. Там обладатель телевизора не может рассчитывать на социальное пособие, а, наоборот, обязан платить налог на ТВ.

Иначе поколение за поколением страна будет воспроизводить не просто беспомощных нищих стариков, но вполне молодых людей, которым вполне симпатична такая старость.

ПОЛИТИКА

Они будут воспроизводить свое, ставшее привычным и даже удобным существование, когда можно вволю тосковать по «прекрасной» жалкой жизни в СССР, совать палки в часовые колесики времени и плевать на всех, полагая бедность индульгенцией от грехов. Каждый стремится воспроизводить себя.

И никто не смеет им сказать, что они достойны жалости, но не уважения.

Потому что они – это треть, если не половина голосующего электората. Попробуй-ка погладь против шерсти: откусят руку. Но давно пора не просто гладить, но стричь. Вводить либо возрастной, либо имущественный ценз.

Живешь на пенсию, не имеешь собственности – получай бесплатную соцзащиту, доплаты и льготы, но отойди от политики и, соответственно, избирательного участка. Потому что за последствия выбора нужно отвечать, а чем ты можешь ответить, если у тебя ничего нет?

Если имеешь собственность – привыкни к тому, что ее нужно использовать, поддерживать, обслуживать, в противном случае – откажись, передай, продай, доверь заботы по ее обслуживанию наследникам.

Иначе политически активные пенсионеры будут отдавать в избирательный залог то, что у них реально имеется под рукой и что они с удивительным упорством отдают в залог сегодня: жизни детей и внуков.

Уже которая Госдума шагу не ступает без пенсионерского кадила. Все – с оглядкой на униженных и оскорбленных, с подтекстом народничества, с Шандыбиным в роли Петрашевского и Глазьевым в качестве экономического гения (маленький, ученый, обиженный – вылитый Ильич).

Права среднего класса, заботы наемных профессионалов, проблемы мелких и средних собственников наших политиков не волнуют. Не до них.

Строительство автобанов, разгон ГИБДД с последующим созданием дорожной полиции и службы регистрации, переход на страховую медицину и пенсию, контрактную и компактную армию, развитие ипотеки и кредита – все это либо не обсуждается, либо ползет по болоту социальной справедливости.

Возьмите банальность, технический акт, какой-нибудь закон об обязательном страховании гражданской ответственности автовладельцев. Мы приняли его, если не ошибаюсь, последними в мире, наряду с Монголией и Арменией. А все потому, что перед законодателем маячил пресловутый дед-подснежник за рулем: откуда возьмет он деньги на страховку?! О том, откуда возьмет деньги на ремонт подержанного «Опеля-Астры» молодой парень, в которого дедан вмажется на повороте, законодатель не говорит.

Зюгановские двадцать или тридцать процентов – это стариковские проценты.

Они работали в стране под названием СССР, работали так, что она развалилась с грохотом и вонью, и вот теперь требуют материальных благ от страны под названием Россия, причем требуют в единственной доступной форме: максимального приближения ее к Советскому Союзу.

Обеспечить это приближение должны те, кто сегодня работают.

Такова цена «спокойного умирания»: жизнь тех, кто не собирается ни быть спокойным, ни умирать.

Политика всегда цинична, вопрос – куда повернут цинизм. Сегодня политик цинично работает на избирателя-пенсионера, латая ему тришкин кафтан советских благ, потому что иного лапсердака этот избиратель не признает. Пусть лучше он работает на того избирателя, который уже дважды в год обновляет свой гардероб – пусть, из экономии, и на распродажах.

КАК БЫТЬ

Мне их и вправду жалко.

ОНИ потому так громко скрежещут зубами на яркую, прикольную молодежь, что не имели возможности быть ярко и прикольно молоды.

ОНИ потому находят «разврат», даже в теленовостях, потому что не знали, на какие облака заносит гремучая смесь любви и бесстыдства – даже когда к ним приходила любовь.

ОНИ, как бунинская стряпуха, что «от дури да от жадности» носила подаренный платок наизнанку в ожидании праздника: сберегла до дыр, а праздник не наступил.

ОНИ сэкономили свои жизни почти целиком.

Я не хочу оставлять после себя гробовые баксы в матрасе. Я хочу оставить наследство. Я страхую жизнь на случай смерти внезапной. А смерть мне кажется делом прикольным. Ее боишься, когда недоволен существованием, когда жизнь тускла и бесцветна. Вот тогда и суешь нос в щелку возможной надежды: дотянуть до рассвета, а там, глядишь, солнце взойдет.

Но когда живешь на форсаже, смерть может только избавить от тихого снижения, непривычно медленной скорости и жизненной скуки.

Я вообще не понимаю, отчего все так бьются за высокую продолжительность жизни. Какой-то совковый, количественный показатель. Когда галстуков выпускали больше всех в мире, но не могли сшить ни одного, на котором было бы не стыдно повеситься.

За жизнь вообще не надо биться, – и здесь опять стена между НАМИ и НИМИ.

Давид Самойлов когда-то написал о Светлане Аллилуевой: «Не отрекаясь от отца, не приняла наследства».

Принять наследство собственных родителей, бабушек и дедушек никак не можно: в нем есть уважение к душевности, но нет уважения к собственности, есть уважение к труду, но и равнодушие к результату; там много детского эгоизма и столь же детсадовского обмана.

Вот моя позиция, для простоты – по пунктам.

Первое. Их не нужно переделывать. Они застыли, жизнь их ранит. По поводу прошлого нужно спорить не с ними, а, скорее, с нынешними тинейджерами, которые все чаще сочувствуют пионерии, комсомолии и полны нежных мыслей про СССР, как были полны левацких идей французские студенты в 1960-х.

Второе. Мы обязаны их содержать. Да, отстегивать ежемесячно «на продукты», даже зная, что они не потратят, а спустят на рассаду вечнозеленых помидоров. Да, покупать им сотовые телефоны на дачу и возить в купленных в кредит иномарках мешки с картошкой. Мы много чего должны. Есть исключение: нельзя их привозить в этот, как его, распределитель, где бедным дают продовольственные наборы. Нужно объяснить, что это – действительно нищим, а они таковыми не являются. И дать еще денег, зная, что опять-таки не потратят. Это – не покупка индульгенции у собственной старости. Это – ответственность сильного перед слабым.

Третье. Это не так просто, как может показаться, но нужно и можно получать удовольствие от того, что они – такие! Не раздражаться, а забавляться необходимости каждый раз перепрограммировать пульт (они, понятно, тыкали в кнопочки, как в белый свет, игнорируя инструкцию, пусть и выведенную на экран). Умиляться их звонку в шесть утра: если не привезешь сто долларов, мы погибли!!! Рэкетиры, бандиты? – нет, привезли машину навоза, и нужно срочно платить. Ей-богу, прикольно отменять деловые встречи и мчаться переводить деньги в дерьмо в самом буквальном смысле. Все это забавно и мило именно потому, что зыбко, преходяще. Потому что потом таких беспомощных, тыкающихся бесприкаянно по новому миру старичков уже не будет. Они – малые сии. Их будет не восстановить ни за какие деньги, как ни за какие деньги не найти сейчас деревенских нянь, надтреснутыми голосами поющими у колыбели: «Ехал я на меленку-у-у… видел я диковинку-у-у…»

Четвертое. МЫ должны не стать такими. МЫ должны решить для себя, что каждый заслуживает собственную старость, и винить в ней, кроме себя, некого. МЫ будем меняться до тех пор, пока сможем меняться, ибо изменение – это и признак жизни, и ее услада. МЫ будем обходиться без государства, а если удастся, то настроим его на обслуживание нас. МЫ забудем слово «пенсия». МЫ будем работать до тех пор, пока сможем, и пока работа будет приносить удовольствие или деньги. Про обеспечение в немощности МЫ позаботимся сами. И МЫ не будем никому завидовать. МЫ забудем, что в каком-то возрасте что-то «неприлично» или «нельзя», потому что будем помнить, что все барьеры мы строим внутри себя сами. Потому что МЫ не хотим стать такими, как ОНИ.

И последнее.

К моей покойной бабушке, с социальной – и некомплиментарной – точки зрения относится практически все, что я написал.

Но она меня любила, баловала, и еще раз любила, и прощала все на свете, и благодаря этому у меня был простор в детстве и убежище в юности.

Мне ничто не заменит ее.

Теперь уже действительно – точка.


2003


Эксгумировать Матросова

2002-й год, четверг, 24 октября, двадцатый, что ли, час захвата заложников на Дубровке.

Все телевизионные, радийные эфиры перекроены.

У меня на «Маяке-24» вместо Петрушевской, с которой мы должны говорить об экстремальных хобби – психиатр Тарабрина, крупнейший специалист в области посттравматического стресса.

Идея разговора – не бог весть какой оригинальности, зато уж точно в кассу дня: как вести себя, если (тьфу-тьфу-тьфу!) в заложниках оказался ты или твои близкие.

Милейшая Надежда Владимировна, одно присутствие которой заменяет группу «Альфа» в смысле надежд на лучшее, говорит:

– В этой ситуации все переживают стресс. Важно не поддаваться желанию сделать резкое движение. Нужно вести себя максимально спокойно. Ничего не доказывать террористам и не спорить с ними. Попробовать физически расслабиться и смотреть за происходящим как бы со стороны. Помогать соседу тихим разговором. Дать выговориться. Постепенно попробовать установить человеческий контакт с тем, кто вас захватил. Рассказать о себе. Ведь убивать того, о ком ты что-то знаешь, психологически гораздо тяжелее, чем незнакомого человека…

Я жду, что в эфир будут звонить и выпытывать детали (ну, например: если ты устанавливаешь этот самый «человеческий контакт» с террористом, надо рассказывать только о себе – или уместно задавать вопросы? Имеет смысл «стокгольмский синдром» имитировать – или, наоборот, его надо в себе подавлять?). Однако первый же звонок такой:

– Категорически с вами не согласен! Как можно вести себя пассивно! Террористы только этого и ждут! Нужно действовать! Если бы пассажиры «Боинга», который упал в Пенсильвании, не бросились в атаку, самолет бы врезался в атомную станцию!

Тарабрина спокойно замечает:

– Но Театральный центр никуда не летит. Это разные ситуации. Я говорю о том, что нужно вести себя пассивно и спокойно применительно к конкретной ситуации. Пассивное спокойствие дает возможность вести себя обдуманно.

Однако и второй звонок того же свойства.

И третий.

Это звонят люди старшего поколения. Я вообще давно делю все эфирные звонки не по содержанию, а по поколениям. «Старшие» смотрят на любую проблему советскими глазами (глазами бывшего партийного сановника или диссидента «с кашей в бороде»), а «младшие» демонстрируют свободу взглядов, но по узким проблемам доверяют исключительно специалистам. «Старшие» готовы оспорить мнение любого специалиста, однако удивительно монолитны в поведенческих стандартах.

Действовать, сопротивляться, не быть пассивным – это из общих школьных книг. Это от подростковых искренних слез, пролитых над «Молодой гвардией». Это от восхищения Гастелло и Матросовым. Это железный, вбитый гвоздем в голову принцип советского поведения в «решающий миг». Это вера, что в жизни всегда есть место подвигу, – и установка на подвиг, а не на жизнь.

Между Гастелло и Матросовым столько же общего, как между пассажирами «Боинга» 11 сентября 2001-го и зрителями «Норд-Оста» 23 октября 2002-го. У Гастелло не было выбора: самолет горел, оставалось выбрать точку падения. Александр Матросов – нервный, взвинченный детдомовец – имел время, чтобы подумать о силе, с которой пуля отшвыривает от амбразуры навалившееся тело, о скорострельности пулемета, о том, что сектор обстрела разумнее закрыть не собой а, черт его знает, шинелью. Но он был ранен, был в истерике, и он избрал самоубийство как самый простой, хотя и не самый разумный выход. Нельзя судить человека, оплатившего неудачный выбор ценой жизни. Однако самоубийство Матросова было объявлено национальным подвигом, то есть примером для подражания. Примеру Матросова последовали десятки людей, которые в аналогичной ситуации копировали аналогичное поведение. А в послевоенное время шоферы вскакивали на подножки загоревшихся грузовиков и уходили из жизни факелами во плоти, но спасали колхозные поля (это сегодня можно недоумевать – да и черт бы с ними, с полями, человек важнее!).

Я, увы, с небольшим оптимизмом смотрю в будущее: скорее всего, теракты (и захваты заложников) будут повторяться. А значит, и угодившие под них люди, и общество в целом будут испытывать стресс. А в ситуации стресса будут действовать по принятому лекалу.

Так вот: таких поведенческих стандартов сегодня несколько, и советский – один из самых привычных, распространенных, но и самых опасных.

Когда «старшие» требуют: «Прекратите хаять прошлое, глумиться над историей отцов и дедов!» (вариант: «Возьмите из прошлого самое лучшее, ведь не все плохо было!») – то, по сути, пытаются сохранить старую социальную кальку.

Это тип поведения, при котором человек абсолютно отчужден от власти: неважно, признает он себя с мазохистским восторгом ее рабом («Да, пусть государство меня использует!», – как с восторгом заявила мне однажды девушка из современных комсомольцев) или врагом: разницы между глупой девушкой и бородатым демократом я нимало не вижу.

А жизнь, при которой люди настроены на стопроцентное, абсолютное отчуждение от власти, при любом обострении неизбежно загоняет в тупик, выход из которого – либо подвиг и чудо, либо отчаяние и социальное самоубийство. Люди, которые сегодня доказывают себе, что операция в Театральном центре была проведена по худшему сценарию, что нужно было по-другому, что виновных среди силовых структур не найдут и не накажут – это люди как раз такого, самоубийственного склада. Калька их поведения безумна и безумно непрактична: в самом деле, если ты живешь в стране с людоедской властью, где от тебя ничего не зависит, то лучше не жить (запятая: а существовать, потихоньку вымогая у власти мелкие блага…).

Обратите внимание: и демократы образца 90-х, и те, кто называет их «дерьмократами» равно убеждены в каком-то неповторимом, особом, уникальном пути развития России. Если нет выхода, остается культивировать уникальность ситуации. Мы не такие, как все. Мы гораздо хуже (тоталитарнее, коррумпированнее, непрофессиональнее, лживее) или лучше (душевнее, щедрее, соборнее, духовнее) – но не такие.

Между тем базовый постулат и отправная точка в социальном поведении «младших» – то, что мы более или менее такие, как все. По крайней мере – в рамках конфликта цивилизаций. Мы по одну сторону горы с Германией, Францией, Израилем, США, Японией, то есть с цивилизацией евроамериканской. Для принадлежности к ней не важны ни национальность, ни вероисповедание, ни гражданство: нас объединяет убежденность, что свобода других не ограничивается ничем, кроме нашей свободы. А раз жизненный принцип общий, то общим становится и отношение к власти: она есть часть нас, и мы есть часть ее, как бы скверно она (и мы) свои функции ни выполняли.

Установка «младших» – очень практичная установка. Признавая тождество жизненных принципов внутри цивилизации, она позволяет копировать технологии жизни, в том числе – и в экстремальных ситуациях. Это «старшие» презрительно смеются над средним американцем, который для замены лампочки вызывает электрика и «стучит» в полицию, увидев неправильно запаркованный автомобиль. А «младшие», копируя технологию, доверяют специалистам (зачем ставить свою жизнь под угрозу удара электротоком?) и полагают, что соблюдение закона – это общая обязанность.

Практичность и обкатанность технологий жизни, принятых в западной цивилизации, дает «младшим» невероятную фору перед «старшими», поскольку не маскирует тупики, но указывает пути выхода из них – или более или менее комфортного в них обустройства. На вопрос «что делать?» дается конкретный ответ применительно к личному поведению, а не формулируется общий призыв в пространство («Найти виновников случившейся трагедии и наказать!», «Применить в Чечне стратегическую авиацию!», «Начать переговоры с Масхадовым!»).

Что делать нам после 23 октября 2002 года?

Я не уверен, что первостепенной важности навык, которым предстоит овладеть, – это привычка сообщать власти обо всех подозрительных людях, явлениях, автомобилях, сумках, не испытывая стыда за пресловутое «сгукачество». Хотя бы потому, что мы не так часто сталкиваемся в своей жизни с подозрительным.

Но мне кажется важным, например, научиться страховать свою жизнь. Это, увы, не снижает вероятность стать жертвой террора (или просто жертвой жизни), но сильно ослабляет стресс, добавляя душевного спокойствия: ведь даже в худшем варианте ты защитишь близких от нищеты. Это западный, европейский, американский вариант понимания ответственности перед теми, кто зависит от нас, в противовес неосоветскому: «Я больше ни одной страховой конторе не верю!» (Не веришь? Почитай обзоры, выйди на сайты, прими участие в форуме. Нет доступа в интернет? Иди в интернет-кафе. Боишься? Так ругай себя, а не страховщиков!)

Мне кажется важным научиться не бояться психиатра, психотерапевта и научиться не считать заплаченный им гонорар напрасной тратой.

Мне кажется первостепенно важным научиться договариваться с такими же родителями, как и мы, о схеме найма и оплаты школьной охраны, перестав привычно ругать администрацию школы. Закон позволяет создать при любом учебном заведении попечительский совет, контролирующий абсолютно все – от набора учебных дисциплин до прохождения финансовых потоков: вот вам делегированная власть, и если она не реализована, то негодяев ищите не в РОНО и не в Кремле, а в собственной квартире.

Мне кажется важным научиться пользоваться имеющимся у нас правом организовывать (и защищать) свою жизнь именно на этом первичном уровне, уровне подъезда, двора, школы, жилтоварищества, community. В русском языке, заметьте, отсутствует этот термин. Но пока «старшие» глупо борются за посконную чистоту русского языка, «младшие» мудро насыщают его терминами, делающими понятными действие цивилизационных технологий.

В толпе выявить чужака, оценить степень его опасности для окружающих, связаться, коли надо, с силовыми структурами – крайне трудно. В community подобное поведение – норма.

Я знаю, что нельзя защититься от всего, но знаю, что защищаться надо. Поэтому я с «младшими» против «старших».

У себя на радио я порой дразню умерших гусей из прошлого, и тогда мне звонят интеллигентные женщины и говорят: да сколько можно! Не ворошите мертвецов! Вы, Губин, долбаете советскую власть, потому что ее боитесь!

Целую им ручки. Как выясняется, мертвые гуси больно щиплют, и призрак Александра Матросова все ждет, кто следующий закроет амбразуру живым телом. Матросов не виноват, просто его не там похоронили. Вместо поля жертв – на аллее героев.

Надо бы перезахоронить, пока вновь не застрочил пулемет.


2002


Москвичи и лондонеры

Гады демократы, довели страну.

Где прежнее счастье вылазок в закордонье? Парфюмерная свежесть аэропортов?

Я несколько недель в Лондоне, жизнь структурно неотличима от прежней. Ну, в Москве бегал по утрам по Миуссам – а здесь по Гайд-парку, там плавал в бассейне – и здесь плаваю (только здесь дешевле), там держал под рукою «Афишу» – здесь TimeOut. От местных газет и вовсе ощущение deja vu. «Несмотря на всю экономическую мощь, уровень безработицы в Лондоне на 7 % выше среднего по стране (4,9 %). Кроме того, 48 % лондонских детей живут в бедности на фоне 30 % в среднем по стране». Привет Зюганову. Каждый день я узнаю, как очередная звезда умотала из Лондона, потому что здесь грабят, убивают, насилуют, не работает метро и жизнь с детьми невозможна.

Мазохисты, выбирающие жизнь в нищете, без метро и работы и с насильником под окном, называются лондонцами, или, если быть точным, Londoners, лондонерами. Половина лондонеров – желтые и черные, в чалмах, сапогах на шнуровке до пупа, в зеленых париках, бритые наголо, в проклепанных косухах, при пирсинге и тату, сбежавшие из своих Норфолков и Уэльсов, Бангладеш и Египтов. Именно они бросили в чайник театрального Вест-Энда заварку чайна-тауна, они превратили помоечный железнодорожный Камден в прикольный веселый район, они сотворили местную униформу – голубые джинсы, пиджак, кроссовки, они сделали предметом гордости звучание в Лондоне трехсот языков. Самые крутые из них читают сегодня «Тревоги статуса» Алена де Ботона, бегают на выставку Роя Лихтенштейна и зажигают под бразильского DJ Marky.

Стоило, спрашивается, ехать работать на Би-Би-Си, если в России работал на «Радио России», читал Жижека и тусовал в «Б2» под Tiger Lillies? Мы, лондонцы, москвичи, питерцы – столичане – крутые, улетные, wow & cool. Именно мы даем 16 % национальной экономики и получаем обратно лишь 84 % от уплаченных налогов (цифры привожу местные, но нет сомнений, в Москве все точно так).

Однако различия есть. Не может не быть. Иначе как объяснить, что в лондонском чайна-тауне – сто тыщ дешевых китайских ресторанов, а в московском Китай-городе – лишь администрация президента, Минфин да Минтруд, который как раз китайской миграцией в Москву недоволен?

May I ask your kind attention, леди и джентльмены?

Тут у нас вышел очередной TirneOut с шапкой: ЛОНДОН ЗАЯВЛЯЕТ ОБ ОТДЕЛЕНИИ. (Господи, а о чем еще мечтают Питер и Москва? Понаехали тут…) Внутри журнала – карта новой Европы: Германия, Франция, Ла-Манш, Лондон. Вместо привычных очертаний Британии – размывы океана. «Что случилось с вашей страной, господин премьер-министр?» – «Она утонула». Рядом – плакат: «Голосуйте за Народную республику Лондон!» Возможный гимн республики – «Закат на Ватерлоо» The Kinks, возможный флаг – лоскутное одеяло, возможный глава республиканской сборной по футболу – Абрамович (шучу. Согласно интернет-голосованию, он оказался седьмым, заняв то же место, что и поп-звезда Дайдо в номинации «президент»).

В своей регулярной колонке би-би-сишник (подозрительно, кстати, смахивающий на меня) Роберт Элмс популярно объясняет экономический базис отделения (без Англии Народная Республика Лондон численностью восемь миллионов человек станет восьмой по богатству страной мира, перестав субсидировать незадачливые Шотландию и Уэльс) и даже возводит надстройку (независимый город в единой Европе). Но самое главное, объясняет причины отделения.

«Дело не только в экономике. Культурно и расово Лондон сегодня дальше от остальной страны, чем когда бы то ни было. Наша восхитительная мешанина рас и религий, языков и кухонь давно не смешивается ни с чем. Стоит съездить на денек-другой в эту монокультурную Англию, с ее белым хлебом, теплым пивом, ненавистью к иностранцам, травлей лисиц и меньшинств, чтобы понять, насколько далеки от них мы».

Ну, и далее в том же духе: мы, лондонеры, изменим миграционную политику и практику выдачи лицензий, изменим законодательство в отношении наркотиков и т. д.

Понимаете, да?

Они не закрывать собираются ворота, а открывать. Чем больше польских, китайских, русских, индийских, таиландских эмигрантов «с их невероятной энергией и драйвом», тем нам, лондонерам, лучше. Чем меньше сажают за марихуану – тем лучше. Чем меньше лицензий на торговлю и бизнес – тем мы, лондонеры, богаче.

Они там у себя в редакции созвали экспертный совет из двенадцати человек, включая членов парламента, актеров, директоров туристических обществ и театральных компаний, ребят из Лондонской школы экономики, а на следующий день три часа обсуждали идею отделения Лондона на радио ВВС London. «Делай что хочешь, пока это не мешает другим». Вот в чем они сходятся. Лондонеров классическая, с овечками по полям, с овсянкой, пэрами и сэрами, Англия не устраивает, потому что такая Англия тормозит их perpetuum mobile.

В Питере же и Москве риелторы и туркомпании умоляют вернуть лицензирование, ибо боятся «недобросовестной конкуренции» (добросовестная – это та, которая тебе не страшна). У нас не только миддлы, но и up-миддлы до смерти боятся, что лицо России ненароком станет смуглым и раскосым, – хотя, по-моему, бояться надо той тупорылой самодовольной хари, которую наше великое отечество сегодня имеет, мечтая о солидности, респектабельности и единой национальной идее.

И с точки зрения среднего лондонера средний москвич – это английский провинциальный быдлан, со всеми его потугами на викторианский стиль и великой верой, что звезды не ездят в метро (в Лондоне члены парламента ездят на работу на великах, за это им даже доплачивают из бюджета), со всей его клаустро– и гомофобией и стоеросовым желанием жить «прилично», – ибо это картина Шишкина, утро в советском лесу.

Здесь мэр Кен Ливингстон популярен среди лондонеров, потому что открывает фестиваль эмигрантов в Поттинг-Хилле, одобряет уличную торговлю (кило мартовской клубники с лотка – сто рублей), отдает перестраивать старые фабрики Норману Фостеру (от его стеклянного огурца крышу сносит реально) и приветствует эксперименты вроде стеклянного куба с людьми на Трафальгарской площади. При Ливингстоне, кстати, регистрация в полиции (бессмысленная, тем не менее, процедура) занимает минут пять.

Там мэр Лужков популярен среди населения, потому что носит пролетарскую кепку, кричит, что Москва для москвичей, запрещает свободную торговлю, покровительствует Церетели и Шилову, устраивает облавы на приезжих и делает все для того, чтобы зарегистриваться в течение отведенных трех дней было решительно невозможно. Его влияние огромно. Мои московские друзья чуть не поголовно лужковцы.

И вот это убивает меня наповал.

Лондонерам, случайно затусовавшим в Москве или Питере, пора объединяться в братство. Пора начать выдавливать из Москвы так называемых коренных москвичей во главе с их любимым мэром. Если они хотят своей русской жизни, пусть ее строят в чистом поле, где со всеми их церетелями делают себе красиво. На фига им для таких глобальных целей мегаполис со всей его сложностью и мешаниной устремлений?

Москва и Питер – для мировых нахалюг; для беженцев из Таджикистана (так старательно одевающих своих детей для воскресной прогулки по центру); для наглых парней из Харькова, вопящих под акустические гитары о-фи-генными голосами; для азиатов, пятью рыбинами кормящих тысячи проголодавшихся не хуже Христа; для растиньяков и космополитов, у которых если что-то и есть – это жизненный драйв.

Пас, лондонеров, в Москве все-таки прибывает.

Когда мы победим, мы вернем Китай-город китайцам. Мы объявим сезон открытой охоты на членовозовские мигалки и отдадим улицы велосипедистам и роллербл ей дерам. Мы объявим английский вторым государственным языком и запретим по телику дубляж фильмов, ибо загадочность русской души, обычно выражающаяся в шовинизме, обычно и зиждется на ущербности, вытекающей из незнания языков.

Сколько можно терпеть мертвечину, притворяющуюся живой?


2004


Беспредел разрешенного

Есть, знаете, в России тип таких старичков в пучеглазых очках, что до сих пор читают газеты, подчеркивая ручкой. Надо полагать, репетируют политинформации в аду, ибо в раю политинформаций нет. И хуже нет, когда они вдруг вопиют: «Демократия не означает вседозволенность! А-а-а!!!»

Нет хуже не потому, что старичку нельзя в ответ дать по кумполу – положим, ему не привыкать, жизнь и так приложила, подтверждая подозреваемое, что по делам может воздаться уже на этом свете, – а потому, что ведь как бы, зараза, прав. Как бы не означает.

И на идиотский вопрос, где граница, тоже невозможно ответить. Ибо, разумно отвечая, сам превращаешься в надутого индюка с пионерским галстуком на груди.

И я, получается, разумно поступил, улетев поработать в страну, где существует libel law, закон о диффамации, и границы свободы очерчены четко, и вседозволенность уж точно не спускается с рук.

Правда, в одном из респектабельных английских журналов я прочитал в статье про Бекхэма: «Не sucks corporate cock without gag reflex» («Он сосет у корпораций член и не давится»). И испытал чувство, сходное с тем, которое ощутил в школе, прочтя есенинский «Сорокоуст» нецензурированным. Помните? «Вам, любители песенных блох, не хотите ль пососать у мерина…».

Ну ладно, Бекхэм – звезда, celebrity, черт с ним, может, здесь так со звездами полагается. Но вот открываю в лондонской подземке местную «вечерку» Evening Standard: «Блэр по отношению к идиоту Бушу – то же, что была Тэтчер по отношению к идиоту Рейгану». О gosh!

На Би-Би-Си, где я сейчас работаю, новичков прогоняют сквозь учебные курсы, как сквозь строй шпицрутенов, в том числе вбивают знания и о libel law, и я бегу к одному из тренеров: так и так, разве можно безнаказанно оскорблять главу сопредельного государства, а также футболиста сопредельного государства?

На что тренер переспрашивает: а кто, собственно, назвал Буша идиотом, а Бекхэма – ммм… cocksucker?

То есть как кто? Назвали газета и журнал. Нет, конкретно, кто? Ах, журналист? Автор колонки? И это не редакционная статья, которая идет обезличенно, без подписи? И в ней не утверждалось, что Бекхэм такого-то числа, у такого-то господина?.. Да впрочем, пусть бы и утверждалось – в Великобритании к фелляции нейтральное отношение, это вам не США, где в ряде штатов, включая Нью-Йорк, оральный секс вне закона. В Великобритании любой человек имеет право на выражение личной точки зрения. В том числе и публичное. В том числе и той, что Буш – идиот, а Бекхэм – сами-слышали-кто. И за это никто ничего ни человеку, ни изданию сделать не сможет. Потому как право на личное мнение, в том числе и оценку – это неотъемлемое право индивида, завоеванное демократией.

Что же, и ограничений нет? Почему же, есть. То, что позволено частному лицу – не позволено организации. Если газета в редакционной статье назовет президента США идиотом, у нее могут быть проблемы. Это раз. Два – закон защищает от диффамации других частных лиц. То есть публично отозваться о соседе по дому так, как вы только что отозвались о Бекхэме, нельзя. Ибо сосед – фигура непубличная, в отличие от футболиста, который давно принадлежит не себе, а миру. Более того: нельзя публично бездоказательно высказать отрицательное мнение о фирме, если в ней работает меньше двадцати пяти человек, ибо это может повредить ее репутации. То есть высказать частную точку зрения, скажем, о Би-Би-Си, что это, допустим, разжиревший от государственных щей кот – можно, а о районной радиостанции – только предварительно поинтересовавшись ее штатным расписанием. Понимаете, где watershed, водораздел, да?

В Великобритании существует как бы обратная пирамида: чем более известен человек, чем выше его общественный статус – тем больше он открыт публичному обстрелу. Помните, не так давно в Блэра сухим красителем кинули? И это – симптом. Премьер-министр и королева – самые незащищенные от обстрела мнений люди. О них могут высказаться все и всюду. Взобравшись, в самом примитивном варианте, в Гайд-парке в уголке ораторов на любое возвышение: старое правило действует до сих пор. И никакому частному лицу, высказавшемуся публично о том, что, с его точки зрения, премьер-министр «этой страны» (здесь так все и говорят: this country, что в России считалось бы непатриотичным) – жалкий притворщик, мелкий хвостик американской собаки, – ничего за это не будет.

Ответственность наступает не за мнения, а за ложь, каковой признается изложение фактов, не соответствующее фактам, и это принципиально.

Я не берусь утверждать, что британская система – самая идеальная в мире, хотя бы потому, что не знаю других, кроме британской и русской.

Но происходящее в России меня определенно пугает.

У нас граница разрешенного-запрещенного все больше сдвигается в сторону способа реализации прав, а не их сути. То есть если ты на кухне назвал Путина земляным червяком – это твое личное дело. А если заявил об этом публично – тебя могут упечь за оскорбление президента, ибо демократия, как известно, не значит вседозволенность.

Очень боюсь, то в этом случае российская демократия – вообще не демократия. Ибо, убей бог, не понимаю, чем она отличается в этом случае от того, что существовало при идиоте Брежневе. Тогда тоже за разговорчики на кухне не сажали.

Любая власть своими поступками всегда вызывает разнообразные эмоции, которые на низовом, частном уровне нуждаются не в обоснованиях, а в выражениях, ибо это есть часть самодиагностики общественной системы, ее обратная связь.

И Путин может, конечно, проводить в премьеры Фрадкова, набирать в команду бесконечных серых ленинградцев, разрешать им гонять на членовозах с «мигалками», и тратить деньги управделами на содержание резиденций, которых у него в разы больше, чем у президента США и даже – чем у королевы Великобритании. Но и граждане должны иметь право сказать, что подобное поведение Путина довольно отстойно, хамовато, как поведение дворового пацана, по капризу судьбы вдруг взявшего под контроль все дворы.

А еще должен сказать, что в Лондоне мне довольно часто приходится защищать российскую власть, в том числе и персонально Путина. Особенно когда мои знакомые начинают утверждать, что Путин взорвал дома в Москве и устроил новый этап войны в Чечне – для того, чтобы прийти к власти. У меня нет никаких доказательств для того, чтобы в это поверить.

Однако то серое чиновничье хамство, в которое облекается его правление, заставляет меня все же думать, что его сравнение с земляным червяком не так уж и неверно.

Прошу заметить: это моя частная точка зрения.


2004


Шаги командоров

Yyyyes!

У меня маленькая английская радость: на Трафальгарской площади не установят памятник Нельсону Манделе. Local council, райсовет, не дал добро. Решил, что хватит и того Нельсона, который адмирал и на колонне. Но я искренне ликую, несмотря на то, что Мандела – дядька что надо, ЮАР благодаря ему сильно (от местных знаю) поднялась, и бывшие задворки Африки, пропахшие апартеидом, теперь продуты ветров экономического подъема.

Памятник, кстати, был не самый страшный, в стиле легкого примитивизма. Будь я Манделой – непременно б купил, чтобы после кончины водрузить над могилой: мне было бы приятно, а наследникам – не стыдно.

Правда, моя радость греется не тем, что Трафальгарскую площадь оставят в покое. На ней и так чего только не устраивают.

Но памятники – это иное. Дело в том, что с точки зрения скульптуры Великобритания – примитивная, не сказать – убогая страна, веками подходившая к этому искусству с точки зрения агитации и пропаганды.

Тут даже хуже, чем у нас.

Во всяком случае, в имперском Петербурге из четырех бронзовых всадников каждый чем-нибудь примечателен (даже у скучного Петра работы Растрелли-отца, что перед Михайловским замком, приподнятое копыто лошади в час ночи шевелится – жуткое дело, я наблюдал). Поверхность же Лондона заполнена десятками скачущих и стоящих медных людей, героев войны и труда, чьих имен не знает никто. Даже туристы на их фоне не фотографируются: неинтересно. Весь лимит исторической памяти исчерпан Трафальгарской колонной. В пяти минутах от нее, на террасе Карлтон-Хаус, стоит колонна ничуть не хуже, и тоже с бронзовым дядечкой наверху – но она всем побоку. Да и на самой Трафальгарке, кроме бронзового Нельсона, есть еще три памятника. Газета Evening Standard накануне выборов мэра попросила главных кандидатов назвать, кто это такие – правильно не ответил никто.

То есть Великобритания с точки зрения скульптурной среды – антипример. Если равняться, то лучше на Данию, где на тихонькой улочке у частного дома можно найти пару бронзовых сапог. И, кажется, даже не скороходов. И где персонажи Андерсена, за исключением витающих в облаках Пастуха и Пастушки, стоят на одном уровне с огибающей их толпой. Ну, разве еще Русалочка сидит грустно на камне. (Для сравнения: в Лондоне Шерлока Холмса затащили на постамент. Я, выйдя на Бейкер-стрит из метро, поначалу решил, что это – Дзержинский.)

Словом, все убеждает, что бронзу на улицах городов нужно разбрасывать только тогда, когда она остраняет (по терминологии Школовского), забавляет и улучшает городскую среду. То есть делать памятники привлекательными для туристов и увлекательными для аборигенов. Пожалуй, единственный приличный лондонский памятник – Черчиллю и Рузвельту на Нью-Бонд-стрит – примечателен не своими героями, а тем, что командоры сидят на обычной скамеечке, и между ними есть место любому. И место пусто не бывает.

…Так вот, все описанное выше я излил бурным потоком по единственной причине: за то время, что Россия была оставлена мной без присмотра, многие вещи пошли вкривь и вкось. Например, комиссией по монументальному искусству Мосгордумы решено установить в Москве памятник Мусе Джалилю, композицию героям-олимпийцам, а также стелу погибшим на войне жителям Тушино.

Я в шоке.

Я знаю, что дальше произойдет, причем за счет налогоплательщика.

Будут изваяны «идейные», то есть скучнейшие произведенья, которые не только не увековечат чью-то память, но приведут к прямо противоположному результату.

Приходилось ли вам бывать в Тушино, господа? Там можно жить лишь от нужды и отчаяния; там «Макдональдс» выглядит, как церковь в стане язычников; там шатаются подростки с пустыми глазами, все поголовно в спортивных штанах. В этом районе действительно позарез необходима городская скульптура, чтобы создать хотя бы видимость города. Установите в Тушино бронзового Ленина с головой Микки Мауса (давняя идея Александра Косолапова) – туда будут приезжать со всего мира, фотографироваться, есть шаурму, совершать покупки в местных магазинчиках, а тушинские дети перестанут по мере взросления осознавать, что их родители – лузеры, проигравшие жизнь совки, и в знак бессмысленного протеста не будут громить могилы на кладбищах и рисовать свастики на военных мемориалах.

Какой памятник Мусе Джалилю, какие олимпийцы?! Джалиль был татарский поэт, его замучили в гестапо, но, умоляю, вы помните хоть строчку из его стихов?! Очень может быть, они гениальны, но тогда книги Джалиля должны хорошо продаваться в Казани, где, кстати, ему памятник уже есть, а если не гениальны, то зачем памятник?! Обстоятельства, в каких творец принимает смерть, никак не влияют на величину таланта, иначе б бездари кончали с собой.

Современной России нужны не вчерашние памятники, а современная городская скульптура, которой у нас практически нет (о, сходство империй!). Идеология этой скульптуры, повторюсь, проста: украшать место и привлекать людей. Лужков как мэр радует тем, что вроде бы хорошо чувствует деньги – переделка Манежной площади была мероприятием гениальным, что бы ни говорили ее эстетические хулители, поскольку создала новый центр туризма. Но деньги он почему-то связывает исключительно с мраморными балясинами, многопудьем, Церетели. То есть дедушка, увы, не понимает, что парочка реализованных идей из арсенала, условно говоря, Гельмана или Бренера будет стоить меньше, а привлекать денег – больше.

Не надо мемориалов олимпийцам – ибо получили они уже награды свои.

Не надо бронзы почившим мученикам – ибо в рай входят наги.

Распустите комиссию по монументальному искусству: хватит тратить по десять миллионов рублей в год на искренние, но идиотские замыслы жителей. Вы знаете, что эта комиссия действительно работает «по обращениям трудящихся» и что половина обращений получает добро? А если распустить не выйдет, то пусть рассмотрят и мою идею «Путин (стоя) и Ходорковский (сидя) обсуждают будущее России». Если статистика верна – одного из двух точно изваяют.

И последнее: специально для тех, кто с моими идеями не согласен и считает, что память увековечивать нужно (смешно: «память увековечивать». «Увековечить оперативную память PC АТ-286». Но это так, к слову…).

ОК, я тоже считаю – можно. И даже знаю, как. С тех пор, как по весне побывал в Королевских ботанических садах Кью Гардене.

Был ранний март. Шел фестиваль орхидей. Я шатался из оранжереи в оранжерею безумным ботаником, дорвавшимся до Эдема. Всюду, сколько хватало взгляда, тянулись поляны, затканные крокусами. У озера, с которого с шумом взлетали гуси, рос гигантский, десятиохватный дуб, окруженный скамейкой. Я подошел. На дубе была табличка: «Экипажу рейса 103, Локерби, 21 декабря 1988». На спинках скамьи – имена.

Когда потом Блэр встречался с Арафатом, чьи люди взорвали тот самолет, я чувствовал себя так, как будто при мне дуб пилили на дрова для лейбористской кухни.

Понимаете, да?

Зато потом уже воспринимал как должное, что в Моунт-стрит Гардене – в одном из потайных лондонских пространств, таком, знаете, садике из «Цветика-семицветика» – стоят ряды скамеек, сплошь помеченных табличками типа: «Памяти Джо Блейча, 1910–1990, американца, который не смог найти в Нью-Йорке парка красивее». Это местная иезуитская церковь Фарм-Стрит обеспечивала уставшим телам отдых под платанами, а параллельно и завлекала их души.

И я, ей-богу, помянул Джо Блейча добрым словом.

Р. S. Пока я писал этот текст, выяснилось, что у Нельсона Манделы все же остались шансы попасть на Трафальгарскую площадь. Кен Ливингстон решил обжаловать решение местного совета. И теперь судьба памятника в руках вице-премьера Джона Прескотта.

Лондонцы и москвичи, объединяйтесь в борьбе против имперского идиотизма!


2004


Кому он нужен, твой диплом?

Одна моя знакомая в возрасте тридцати лет впервые поступила в институт. До этого с образованием не складывалось, а тут она поняла, что дальше тянуть нельзя (да еще я подбадривал примером Ломоносова, начавшего образовываться в двадцать девять).

Повидав в жизни всякое, она прагматично выбрала приличный естественнонаучный вуз, прошла конкурс двадцать человек на место и стала учиться по специальности, обещавшей в ближайшие пятнадцать лет быть модной, дефицитной и денежной. Но через год не плевала ректору в лицо только потому, что он и так божьей росой умывался.

Курс был забит теорией типа «что такое наука и перечислите шесть ее признаков».

Преподы не ходили на занятия, ибо те, кто поумнее, в это время подрабатывал, а кто поподлее – рассчитывал на взятки за незнание темы.

Учить английский пришлось на платных курсах.

Блатников была тьма.

Практики не было, а то, что ею называлось, было теоретическим курсом по использованию архаичного оборудования.

А в довершение выяснилось, что диплом ее вуза для работодателей – свидетельство профнепригодности.

И девушка стала заниматься тем, чем оставалось: сидеть в библиотеках, искать контакты, подрабатывать, а также получать удовольствие от шальной студенческой жизни.

Таких разочарований в России – тьма: унаследованная от СССР высшая школа строится на том, что нет ничего практичнее теории, и что главное – дать скелет знаний; мясо само нарастет. Отсюда и специализация лишь с третьего курса, и результаты практики, которые никого не волнуют.

Между тем, все в этом суповом наборе не так. Я полагаю, это обретение навыка, овладение мастерством подстрекает к поиску избыточной информации, вроде истории и теории, – а не наоборот. Что до теорий, то единственный смысл многих из них сводится к тому, что советскую профессуру выкидывать на помойку жизни жалко: они ж уважаемые (такими же полутрупами) люди.

Расточительный идиотизм этой ситуации не виден сегодня лишь тем, кто сам всеми четырьмя копытами состоит в этом стаде.

А после того, как богатейшим человеком страны стал Роман Абрамович, вообще не имеющий высшего образования, этот идиотизм стал требовать публичного разрешения.

Потому что родитель, говорящий, что надо хорошо учиться, «и у тебя все в жизни будет», говорит неправду. Потому что учитель, говорящий, что математика развивает способность логически мыслить, а, черт его знает, изучение зонтичных или спектра звезд влияет на что-то еще, – тоже лжет. Потому что преподаватель, грозящий отчислением за пропущенные (подрабатывал) семинары есть угроза твоей карьере: подрабатывать по специальности часто важнее.

Я бы резюмировал, что весь постулат «от теории – к практике» есть большая панама, что разумнее постулат «от практики – к теории, когда есть такая потребность», если бы не то соображение, что для кого-то (я допускаю) действительно важнее теория. И у кого-то алгебра какую-то там гармонию развила.

Настоящая проблема отечественного образования (и нашего общества в отношении к образованию) состоит в том, что оно рассматривает единственную образовательную модель. В то время как их может существовать несколько. Я насчитал по крайней мере семь.

1. ОБРАЗОВАНИЕ НАВЫКА

Практический навык у нас никогда не ценился. Можно писать гениальные статьи и вылететь с журфака за несданную теорию журналистики; во ВГИКе традиционно недовольны участием студентов в съемках; выпускник столярного ПТУ знает «Каштанку», но понятия не имеет, как обрабатывать свилеватую древесину.

В итоге о Чехове у нас поговорит любой сантехник; однако попробуйте найти хоть одного, после которого бы трубы не текли.

Паши ребята, рванувшие по перестройке на Запад в бизнес-школы, рассказывали, как потрясло их решение «кейсов» (от «case», «случай») – принятие решений по реальным ситуациям. Другие, что ехали не за бизнесом, поражались тому, что можно выбирать предметы и что набор из античной литературы, стрельбы из лука и компьютерного дизайна вполне допустим. В Англии кое-где учебной дисциплиной признали дайвинг, газеты прокомментировали, типа «ха-ха, хи-хи», однако, что смешного? Если все меньше народа занято в производстве, а все больше – в сервисе, значит, инструктора дайвинга ныне потребны так же, как железнодорожные инженеры были потребны век назад.

Поставьте практику впереди теории, наймите преподавать знатоков своего дела; слейте теоретические институты с учебными (как в США: научные центры – при университетах; Нильс Бор, между прочим, учил студентов) – получите другой результат.

Очень может быть, что первокурсники какой-нибудь Лесотехнической академии вообще должны первый год проводить в лесах и садах, и только потом садиться за парты: я не готов говорить о деталях чужих профессий. Но в моей собственной диплом журфака не ставится ни в грош. Там же ведь нет ничего про умение добывать информацию, брать интервью и печатать слепым десятипальцевым методом.

Система, при которой ВУЗ перекладывает овладение профессией на работодателя, веря, что фундаментальные знания создают конкурентные преимущества, не то чтобы абсолютно порочна, но она, как в советском отделе кулинарии, предлагает исключительно полуфабрикаты. В то время как у современного работодателя нет времени разогревать сковородку и пассировать блюдо с заправками: максимум, на что он согласен – на разогрев в офисной микроволновке.

Если он хочет фаст-фуда – дайте качественный фаст-фуд.

2. ОБРАЗОВАНИЕ ГЕДОНИЗМА

В тот день, когда русский «Форбс» опубликовал список богатейших людей России (Ходорковский, если помните, шел первым, Абрамович – вторым, Березовский – сорок седьмым), я взял у Березовского интервью. И, не удержавшись, подколол – вот вы большой ученый, академик, а у Абрамовича образования и вовсе нет, как же так, он вас обскакал?

На что Березовский заметил, что умение зарабатывать деньги с образованием напрямую не связано, с образованием связано умение их тратить.

Попробуйте возразить.

Занятие такими вещами, как изучение орнаменталистики у этрусков, может себе позволить либо уж совершенно двинутый на предмете, либо очень богатый человек. В западном обществе всегда были богатые наследники, которым равно претили и стяжательство, и праздность: именно они двигали историю, археологию, философию, – гуманитарные и отчасти естественные дисциплины. То есть то, в чем прямой общественной потребности нет, но с чем общество расставаться тоже не хочет, предоставляя возможность изучать споры Фейербаха с Гегелем за свой счет. Да и в Советском Союзе в обеспеченных семьях всегда рождались красивые девочки с романтическими душами, которым путь был, понятно, на филфак, а оттуда – в завидные невесты.

Умение остроумно ввернуть цитату, потрясти собеседника историей вопроса, получать удовольствие от музыки и искусства, вообще, получать удовольствие от жизни по причине знания ее потайных, скрытых от невеж структур, от Кумранских рукописей, читаемых в оригинале, – все это следствия перечисленных выше видов образования.

И поголовная гуманитаризация российского образования, от кулинарного ПТУ до нефтехимических институтов, дает нашим выпускникам куда больше возможностей жить и тратить со вкусом, чем их сверстникам, нацеленным исключительно на работу.

Проблема лишь в том, что прежде чем начать тратить, надо иметь, что тратить. Ртов – больше, чем серебряных ложечек.

3. ОБРАЗОВАНИЕ СОЦИАЛЬНОГО СЛОЯ

В мире есть две школьных модели. Первая – «прусская» (дисциплина, зубрежка, строгость во всем), после которой высшая школа кажется отдыхом. Вторая – «американская», когда ребенок не перегружается знаниями (ведь он имеет право на счастливое детство? Kids have to be happy…), а настоящая пахота начинается в университете.

Я в американской модели долго не понимал, как это так – дети не перегружаются знаниями, скверно (по сравнению с российскими сверстниками) пишут, читают и считают? Пока мне не объяснили: дети во время школы учатся общаться, выстраивать социальные отношения. Ребенок, научившийся выстраивать коммуникации с миром, обретает базис, на котором можно выстроить что угодно.

Российская школа, «прусская» по своему устройству, зажимающая любое проявление жизни тисками дисциплины, оставляет подростков недосоциализированными. В высшей школе наступает гиперкомпенсация. Невероятно низкий процент выпускников, работающих по специальности – тому косвенное свидетельство. Среди моих однокурсников есть депутат Госдумы, владелец стрип-клуба, инструктор того же дайвинга и чуть не посланник Папы Римского. Если факультет не дает образования, мощно заточенного под специальность (а журфак в мою пору отношения к журналистике точно не имел), остается определяться в координатах большого мира.

Нередко за образование можно признать лишь образование поколенческих связей, которые крепче даже родственных, и в этом смысле высшее образование у Романа Абрамовича есть. Он по молодости тусовал в Московском институте нефтехимической и газовой промышленности, где приобрел куда большее, чем диплом: Евгений Швидлер, Валерий Ойф, Андрей Блох – все будущие руководители «Сибнефти» были однокурсниками.

4. ОБРАЗОВАНИЕ ВРЕДА

Я порой думаю, что министр народного образования граф Уваров, противник учебы кухаркиных детей, автор «православия, самодержавия, народности», был прозорлив в своей борьбе против знаний.

Всеобщая грамотность, по которой вздыхали спасители человечества, способна была разрушить слаборазвитую страну, подобно тому как Лиз Дулиттл разрушили бы уроки профессора Хиггинса, продолжи она торговать цветами.

Сравните образование с чем угодно – с автомобилем, с недвижимостью, со всем тем, что требует ухода и ответственности – и вы увидите, как в руках того, кто не способен им распорядиться, оно разрушается, параллельно уничтожая обладателя.

Советский Союз был переобразованной страной, там все – от швеи до партбосса – были перегружены избыточным знанием: миф о самой читающей, самой образованной стране мира не был мифом.

У меня есть синопсис фильма о том, как влюбленный в Достоевского американский профессор покупает квартиру в перестроечном Петербурге: бригада братьев Карамазовых спорит с ним о красоте и Содоме; регистратор Девушкин рыдает-с над жизнью маленького человека, – но в итоге ремонт завален, стены рушатся, свидетельства на собственность нет, все вкривь и вкось, и даже Соня Мармеладова оказывает некачественные услуги.

Избыточное образование, то есть знание без применения, губительно: факт вымирания советской интеллигенции это доказал.

Латынь и греческий есть забава обеспеченного класса: водителя такси они сожгут огнем неудовлетворенных амбиций. Гордится прочитанными книгами лишь советский человек: антисоветский человек гордится результатами труда.

Ребята, хорош забивать Достоевским голову.

Забейте на него.

5. ОБРАЗОВАНИЕ СЧАСТЛИВОЙ ЮНОСТИ

В полной контрадикции с предыдущей находится другая теория.

Министр одной европейской страны рассказывала о высокой безработице среди итальянских выпускников: что-то около двадцати процентов. И я спросил, не проще ли на двадцать процентов сократить учебные места. На что услышал, что одна из задач итальянского образования – занятость молодежи. Там полагают, что последствия безработицы для выпускника вуза не столь трагичны, как для выпускника школы; что холостой оборот образовательной машины гасит преступность, социальную напряженность и т. д.

Объяснение, прелестное в социальном цинизме.

Но, положа руку на сердце: должно у детей, замордованных в школе, быть право на счастливую юность? Может общество это пятилетнее гарцевание оплатить (потом все равно возьмет свое налогами)? У американских школьников есть счастливое детство с ненавязчивой школой, у британских школьников, измученных сдачей экзаменов на A-level (аналог нашего ЕГЭ), есть возможность перед учебой в универе взять gap year, годовой отпуск, и поехать в Мозамбик учить английскому местных детишек. А нашим как быть? Сначала учиться, учиться, учиться; потом работать, работать, работать, а потом быстренько помереть, не перегружая Пенсионный фонд?

Дети, тусуйтесь, колбасьтесь и растопыривайтесь, вы – имеете право. Все прочие – отженитесь от них со своими экзаменами и зачетами.

6. ОБРАЗОВАНИЕ НЕПРЕРЫВНОСТИ

Каждый раз, когда нужно заполнять графу «образование», меня тянет написать правду: «Московские пивные “Яма” и “Сосиска”» (споры до хрипоты о Ницше, Гумилев в самиздате). Или: «Давид Самойлов, Москва и Пярну» (он действительно учил многому, топая порой ногами и размахивая палкой: «Историческая истина конкретна! Век величайшего возвышения Монголии был веком величайшего унижения для России! В истории нет “хорошо” или “плохо”, но есть – “Кому хорошо?” “Кому плохо?”». Или: «Валерий Аграновский, Москва», потому что именно Аграновский, а не журфак учил меня технологии работы с текстом…

Нет, серьезно: почему мы признаем образованием лишь пять лет высшей школы? Вы не находите ханжеским общество, в котором, с одной стороны, уважаем Горький с его жизненными университетами, а с другой – человек без диплома человеком как бы не считается?

В моей компании есть парень, единственный из нас университета не кончавший. В 1990-х, когда в страну потекли компьютеры, он отучился на курсах «Майкрософта», прошел все тесты, подтянул английский, и сегодня работает IT-директором в международном банке, развлекая друзей рассказами типа: «А на третий день нам и в Австралии стало скучно, и решили мы сгонять на уик-энд в Шри-Ланку…»

Я свой диплом вообще доставал два раза в жизни. Первый – в районной газете «Заветы Ильича», второй – в Лондоне на Би-Би-Си и, честно говоря, не понимаю, зачем он нужен вообще.

Если критически важен уровень знаний и навыков – введите непрерывное, раз в год или в пять лет, тестирование. Не подтянулся боевой полковник пятнадцать раз на перекладине – в отставку, ошибся терапевт с выбором лекарства – на переучивание; Акела промахнулся – на покой.

Образование – непрерывно, непрерывен и контроль, – почему должно быть по-другому?

7. ОБРАЗОВАНИЕ ЗАКОСА ОТ АРМИИ

Кажется, это единственная теория, которую Министерство образования не решается обсуждать публично – но это одна из самых популярных теорий, реализуемых на практике.

Наличие военной кафедры в институте перекашивает структуру, спрос и предложение среди мальчиков, как перекосила бы ботик Петра, будь на него поставлена, чугунная мортира.

Можно сколько угодно говорить о реформах армии или угрозах обороноспособности страны, но любой восемнадцатилетний мальчик знает, что армия от тюрьмы отличается лишь сроком да отсутствием вины. Лучше уж пять лет провести на свободе, с полноценной личной жизнью, с достаточным запасом времени для обдумывания профессии, пусть даже в нелюбимом институте – чем ходить строем, трястись год при виде старослужащих и зарабатывать язву.

В том, что ситуация с армией не меняется я, кстати, виню Министерство обороны в последнюю очередь. Армейский статус-кво поддерживается самим обществом, которое устраивает игра в жмурки: вслух мы говорим, что армия нужна и что денег на оборону жалеть не следует (приписываемую Наполеону фразу, что общество, которое не кормит свою армию, вынуждено кормить чужую, цитирует любой дурак, который потому и дурак, что не знает, что время наполеоновских войн прошло, и не помнит, чем кончил Наполеон) – а на деле отмазывает от армии сыновей всеми средствами. Будь иначе – общество прокатило бы на президентских выборах любого, кто не пообещал бы рекрутский забрив отменить.

И, значит, образование как синоним ухода от армии по-прежнему в нашей стране будет существовать.

* * *

Подвожу черту.

Я мало верю в радикальные перемены в системе образования: она инертна и консервативна.

Но еще меньше я верю в то, что послушное следование ее коридорчикам и чуланчикам, прилежная учеба и дисциплина приведут в жизни к хорошему результату, какую бы форму ни принимал этот результат.

Иногда систему надо дурить.

Иногда – бороться.

Иногда – использовать.

Те образовательные концепции, которые я, как мог, описал, есть способы добиться результата внутри системы, слабо ориентированной на результат.

Систему трудно разрушить, но можно не лгать себе и близким.

Перед поступлением в институт важно знать, какой тип образования он реально дает: то есть, как минимум, иметь информацию, каков процент трудоустройства среди выпускников, сколько из них работают в частном и государственном секторах, какую зарплату получают спустя год, три и пять лет, многие ли работают по специальности, владеют ли иностранными языками и т. п.

Если Минобраз не может обязать ВУЗы эти данные публиковать, то пусть хоть закажет исследование на тему.

А пока его нет – господа родители, дайте почитать эту статью своим детям.

Господа дети, дайте почитать эту статью своим преподам.

А вы, господин министр образования, попробуйте возразить по существу.


2004


Блаженство духом

На концерте в Малом зале филармонии – в Петербурге на Невском – напал кашель. Кто хоть раз испытал, тот поймет. Тем более – концерт фортепианный. Комкая воздух в трахеях, я в поту дожидался паузы между руколомным Дебюсси и хрестоматийным Шуманом, и вот – ура.

У меня было хорошее настроение. Я выпил шампанского. Я был прилично одет. Мишель Шаплен – лучший исполнитель Дебюсси в мире. Именно в такой последовательности. К тому же, наконец, я прокашлялся.

И тут сосед, который был, несомненно, интеллигентен, бит жизнью, беден и знал про импрессионизм в музыке куда больше меня, с ненавистью прошипел, что надо пить таблетки, и что не надо ходить на концерты, и что пользоваться надо платком, и что постыдился бы я.

Я вскипел, невероятно расстроив жену, которая сто раз говорила, что в таких случаях отвечать нужно скромно: «Спасибо, что вы напомнили мне, что я нахожусь в культурной столице России». И не выглядеть идиотом.

Знаю, да.

В Петербурге глупо разъяснять, что стремление учить, поучать, лечить – есть первейший признак советскости или, по крайней мере, неевропейскости. В Лондоне, где я жил последнее время, кашляющего соседа будут либо терпеть, либо от него отсядут, либо предложат какой-нибудь Strepsils.

В Петербурге бедность, неуспех чаще, чем где бы то ни было, проявляются в агрессивной защите своей территории. Здесь нувориш на «Хованщине» – объект исключительно анекдота. Здесь чаще, чем где-либо, защищают право быть неуспешным. Сирым. Убогим. Начитанным. В очках, вышедших из моды лет двадцать назад. С придыханием говорящим «культура». Собирающим непременную дань ощущения неполноценности со всех, кто на иномарке, но Пушкина не читает. Пушкина не отдадим-с. Наш-с. И руки, если сунут, отобъем-с.

У этой позиции фундамент держится на стольких сваях, что урагану времени не свалить. Интеллигентность и бедность, осанна культуре и бедность, почтение к традициям и бедность – это все явления одного порядка, ибо основаны на простенькой схеме: требовании платить за потребление, а не за производство. Причем на единственном основании, что это потребление не колбасы или водки, а – музыки, истории, литературы или (и что даже важнее) жизненного страдания.

Петербург постсоветского времени, хоть и не без изменений юбилейного обустройства, остался во многом городом шантажирующей нищеты. Нищеты, настаивающей на праве превосходства бедняка – над богачом-мироедом, непризнанного гения – над тиражируемым автором, графомана – над успешным профессионалом, скромного знатока культуры – над богатеньким дилетантом.

Это отличается от ситуации в других городах.

Московский бедняк, ненавидя толстосума, проецирует на него претензии к самому себе: что недостаточно умен, образован, трудолюбив, жесток, хитер. Завидев малейшую социальную щель, он мгновенно укрепляется в ней плющом, тянется вверх, глядишь – вот уже и покупает «девятку», «ДЭУ», «гольф», «Лексус», не испытывая ни малейшего сострадания к тем, кто остался ниже. От московской бедности до нуворишей – один шаг, в Москве даже среди бедняков прибедняться не принято.

Провинциальный бедняк, ненавидя богача, на самом деле ненавидит условия, которые не позволяют ему жить «не хуже других»: стороннюю силу. Он обречен прибедняться, но его манят, зовут обои с золотой финтифлюшкой, ковер под ногами, хрустальная люстра и телевизор с большим экраном: дайте только деньгам прийти в регион.

Петербургский бедняк совсем иной. Он бедняк с идеологическим обоснованием: Макар Девушкин, Акакий Акакиевич. Богатство, деньги, успех для него – не проекция неблагоприятных условий или собственной слабости. Он хотел бы уничтожить богача не от злобы или из зависти, а оттого, что этот мир успешных, довольных и, как правило, энергичных людей сужает площадь его тихой заводи. Отдать им ее? Господи, ну это ж как Курилы – Японии. Предательство идеи.

Петербургские риелторы рассказывают потрясающие истории про старушек-вымогательниц, получавших за оставшиеся последними в цепочке расселений коммунальные комнаты по 70 тысяч долларов – то есть про старушек, так сказать, московского типа. Но на практике они куда чаще сталкиваются с коммунальным народцем, который отказывается расселяться за любые деньги. А что? Здесь же соседка Тася. Три привычных плиты в кухне на пять семей. Лампочка на 25 ватт в сортире. Я могу Тасе плюнуть в борщ. И пошли вы все, а будете воду мутить – я Путину напишу, мы ж ветераны труда.

Что пенсионеры! В Петербурге среди моих вполне юных, то есть до пятидесяти лет, знакомых, есть спивающийся художник, отказывающийся сделать копию картины, и есть так и не добившийся популярности журналист, твердящий одно: «на заказ не пишу» (хотя, вообще-то, журналистика вся – социальный заказ). Они талантливые люди. Сделав простой шаг к потребностям других – и никому не сделав дурного – они могли бы улучшить свое материальное положение и обрести ту энергию, которую неизбежно несут с собой деньги. Однако они не хотят: они боятся большей игры, большего мира, больших возможностей. Я полагаю, что боятся большей ответственности. Боятся держать на плече часть мира, которую ты получаешь всегда, вместе с деньгами вступая в игру, а с большими деньгами – в большую игру.

Ужасно не то, что эти люди отстаивают свое право на подобную жизнь, а точнее, на подобную смерть. Право на смерть – свято. Ужасно то, что они виртуозно освоили механизм вымогательства. Не назовешь же ведь старой гадиной старушку-блокадницу, даже когда она гадина и есть. Еще ужаснее то, что они мнут, подминают под себя и закон, и прецедент, который могли бы использовать те, кто намерен жить. Никто не смеет тронуть засравшие сотни гектаров земли садоводства, с их архитектурным полиомиелитом, хотя это напрямую оскорбляет Творение и зарождает сомнения в существовании Творца. Но как приятно – атуууу! Теть, сволочь, геть! – добиваться сноса постройки миллионной дачи, построенной без разрешения. Никто не может бросить укоризненный взор на газетку, убого прикрывающую окно вместо штор или жалюзи. Но как же приятно не дать разрешение построить над потолком мансарду! Не дать сменить разводку отопления, перекрыть крышу, тронуть нашу могилку!

В Петербурге более чем в других городах страны Макар Девушкин – национальный герой, годный для поклонения и уважения. Достоевский такой молодой и юный Октябрь впереди.

Эти связь и цепь давно были бы прерваны, если бы не посредник: интеллигент. Интеллигентность и бедность – одинаковы ваши приметы. И, собственно, грех защиты воинствующей бедности – это тяжкий грех, достойный того, чтобы не жалеть о вымирании класса. Петербург – все еще интеллигентный город. К сожалению. Это правда.

Оттащите интеллигента от бедняка – и бедняк окажется просто слабовольным лентяем, отделите Солженицына от Матрены – и она станет просто деревенской дурой, бабой-грязнулей, которой несчастья жизни все – поделом.

Петербург и так лет на пять отстает от Москвы – даже не по числу супермаркетов или отремонтированных крыш (здесь отставание лет на семь), а по выражению сытости, удовлетворенности на лицах в толпе. По несвежему запаху в метро. По доброжелательности на остановках. Деньги, в которых для интеллигентных петербуржцев символизировано сакральное зло, могли бы эту ситуацию изменить. Тем более что деньги, судя по всему, в город приходить будут.

Глупо надеяться изменить классического советского ленинградца, отчаянно борющегося за право жить среди геранек и текущих труб парового отопления.

Еще глупее останавливать того, кто хочет эти трубы починить.

И уж совсем глупо, невозможно, преступно поощрять что словом, что делом тех, кто искренне пытается доказать, что первые – святые, а вторые – негодяи.

«Проблемы маленького человека нет, и жалеть Акакия Акакиевича не за что».

Цитату узнаете?

Правильно, Ахматова.


2004


Китайский синдром

Мне в эфир (я веду передачу на радио) дозвонился замечательный юноша.

Я, говорит, согласен, что Россия державная, то есть Россия с орлами, с Путиным, Михалковым – порождает шовинизм… Пусть даже никто из них лично не… Я, говорит, признаю, что иммигранты работают лучше – у нас в деревне азербайджанцы автосервис открыли и телятник отстроили, а русские пьют и пьют… Но все же боязно. Вот у меня дочка растет. А вдруг она мусульманкой станет? – А мусульмане – они изверги, да? Намаз пять раз в день – это хуже, чем водку с утра? – Да нет, но она же славянка, она не мусульманкой, она православной быть должна!

Какой замечательный мальчик! Нет, господа, все же серпасто-орластая Россия – особая страна.

Вся ее гордость от убежденности, что диктовать волю можно (и нужно) по праву происхождения. Это – печенежская, допетровская Русь. Высунуть нос за море, нагадить и смыться: они ж – кааазлы! А мы – загадочная душа и святой крест.

Вот свежий пример. В Петербурге на месте свалки китайцы напросились строить квартал. В «китайскую деревню» Шанхайская индустриально-инвестиционная компания обещала вложить 1,25 миллиарда долларов, создав миллион квадратных метров квартир, офисов и общественных помещений. Петербуржцы закатили протест и скандал: они не то чтобы хотят свалки, просто китайцев они не хотят еще больше, и плевать им на доводы, что Китайская деревня – она для всех.

И я очень боюсь, что после пенсионных бунтов власть к ним прислушается. Хотя, с моей точки зрения, лучше напустить в Петербург как раз трудолюбивых, не боящихся миграции, умеющих готовить кисло-сладкий соус и рыбу-хризантему китайцев, чем слушать жирномясых, в меховых шапках дядек и теток, которые талдычат одно: «Мы в советские времена – уууу!»

Мне вообще кажется, что рост экономики и, как это сказать? – Великой Русской Идеи долго совмещаться не может. Нельзя ходить по китайским ресторанам и требовать депортации китайцев. Нельзя требовать европейской зарплаты и плевать на европейские законы. Нельзя жить как в Америке и государственно управлять экономикой. Нельзя делать круглые глаза – «ты не представляешь, как в Шанхае круто!» и давать под зад шанхайским компаниям. А поскольку раздвоение личности – верный признак шизофрении, я ни в какое здоровье Великой Руси не верю.

Потому что страна либо опять опустит железный занавес, нагадит под одеялом, потрясет атомной бомбой, устроит международный конфликт, но потом пройдет путь, уже пройденный Германией и Японией, то есть признания вины не руководителей, а нации в целом. Либо развалится (и это более вероятно), на две страны, на консервативную Россию-1 и либеральную Россию-2, после чего Россия-2 участи занавеса, одеяла, бомбы, поражения и покаяния может избежать. В конце концов, мой личный паспорт давно вставлен в обложку с надписью «Россия-Два», где голубое небо и облака, стекая, как краска по стеклу, закрашивают душевную, как трактор, символику империи.

Потому что я не хочу испытывать раздвоения собственной личности, профессионально гордясь и стыдясь того, что я русский. Потому что лично я этим не горжусь и не стыжусь, хотя, например, жалею, что родился не финном. Актер Вилле Хаапасало, тот самый, который особенность национальной охоты и кино двух стран, как-то сказал, что завязал с вегетарианством, когда у него родилась дочь, потому что не хотел лишать ее выбора. Вот и я бы предпочел родиться в маленькой либеральной стране, которая своим детям ничего не диктует.

Хотя потом, конечно, сбежал бы из Финляндии в большую страну с большими страстями. Хоть в Китай.


2005


Грязное дело

Я только вернулся из Екатеринбурга, в который раз досадуя, что куда у нас ни лети – от Архангельска до Хабаровска – все везде одинаково. Церковь-новодел, туша бывшего обкома, щепотка дореволюционных домишек, уныние брежневских панелек, да частные ресторанчики со столь спорыми официантками, что, верно, и беременность у них длится месяцев восемнадцать.

Впрочем, Екатеринбург отличался от других городов тремя вещами: невероятной красоты и ухоженности девушками, бьющим в глаза изобилием бутиков вроде Мах Мага (девушки и бутики явно состояли между собой в связи), а также покрывающей абсолютно все, от каблучков до ступенек, особой, серой, никогда прежде не виданной грязью. Слой в палец, не меньше. Будто выпустили кишки цементному производству.

Много городов и стран я видел, и красавицам, а уж тем более бутикам, давно не удивляюсь, но вот российская грязь, не говоря о екатеринбургском замесе, поражает, как в первый раз. Поскольку она отсутствует в других странах, кроме России, и объяснений ее появлению, кроме как пресловутого «умом не понять», я долгое время дать не мог.

То есть банальные объяснения известны: и развал ЖКХ, и карбюраторные «Жигули» без катализатора, и промзоны в городской черте – однако это, друзья, байки. Потому что бывал я и в Париже в разгар забастовки мусорщиков, видел и в Таиланде дорожную полицию в респираторах, и по Иматре (где сталелитейный завод) гулял, однако чтоб грязь – нигде.

Я даже как-то устроил в эфире по поводу этого явления дискуссию, и звонящие кричали, что «грязь от пробок» (да видели б вы пробки в Лондоне!), «от климата» (господи, а в Хельсинки – климат другой?), «от отсутствия дворников» (да у меня в Москве они с пяти утра метут!), пока кто-то из слушателей, фыркнув, не сказал, что грязь есть внешнее проявление даже не бедности, а поощрения бедности. Что там, где бедность не порок, грязь будет всегда.

И я присвистнул, к справедливому гневу звукооператора.

Однако ж действительно так.

Грязь – всего лишь пустая почва, грунт, земля, разнесенная ветром. А чистый город – это отсутствие свободной земли, где вместо нее асфальт да газон. Причем они разобраны до последнего метра – так что нельзя бросить машину иначе, кроме как на дорогущей стоянке, и жить в центре нельзя иначе, кроме как в дорогущем кондоминиуме, в цену которого входят частный садик и мытье тротуара с шампунем. И в этом центре бедный человек жить не может, ему тут места нет, но нет места и грязи. Бедный человек приезжает в центр города на общественном транспорте, дабы ходить по чистым, ухоженным улицам пешком.

Разговоры в пользу бедных (лужковская идея, что городскую землю распродавать нельзя) – это разговоры в пользу грязи, которой, кстати, в Москве немногим меньше, чем в Екатеринбурге. О да, можно сочувствовать жильцам, протестующим против уплотнительной застройки, бьющимся за площадки для выгула детей или собак, за право парковать машину бесплатно, но съездите-ка в Берлин. Там идеально чист застроенный до скуки, вымытый до тоски западный город – и ветер метет пыль в разлапистом, расхристанном, зияющем пустырями, заброшенными фабричными пространствами Восточном Берлине.

Грязь – это коммунальное бытие городской земли, сходной с бытием коммунальной квартиры, где красиво и чисто не бывает. Нет недвижимости дешевле комнаты в коммуналке. Но нет надежнее способа превратить дворец в лачугу как отдать его коммунальному народцу.

И тут уж надо выбирать. Либо социальная справедливость и грязь – либо чистый подъезд, быстрый официант, сверкающие штиблеты.

Разговоры про социальную справедливость меня утомили. У меня вторую неделю машина грязна и немыта. Вряд ли в таком виде мы с ней понравимся екатеринбургским красавицам.


2005


Теперь они попались!

Движение «Паши» вывело в мае на улицу шестьдесят тысяч молодых людей в одинаковых майках. Демократическая общественность, как ей и положено, в шоке: ах, за деньга, ах, новый комсомол.

Барышню нежного возраста взяли на фильм ужасов – Фредди Крюгер барышню ужаснул.

Меня, признаться, тоже: после развала комсомола, еще никому – даже Никите Михалкову – не удавалось собрать такую прекрасную большую толпу. Потому что собрать прекрасную большую толпу лишь обещанием мелкой денежки, поездки в Москву или халявной маечки – невозможно. Там нужна идея: и организационная (говорят, лидер «Наших» Якеменко использовал структуру украинской «Поры»), и глобальная («нет – олигархам и западным колонизаторам России!»).

Обе идеи замечательно прокатили. Это не мелкой группкой книги Сорокина в сортир бросать.

То есть в России если не появился новый комсомол, то показано, что может появиться. Тут и спонсоры найдутся, и денег особых не надо. Я как-то ехал в Питер с активистами «Наших», слышал разговоры в тамбуре. Плохо одетые, прыщавые, выкормыши какого-нибудь панельного Купчино, – такие будут чужими и бизнесменам, и тусовщикам, и браткам (но среди провинциальных ментов много таких кривозубых мальчишек). Они говорили о принципах партийного устройства, об уставах, о старших товарищах, об обязанностях по привлечению новичков, о том, как на средства США в других странах делаются революции.

Я давно не слышал таких тихих, упорных, пробивающихся бледным подвальным ростком карьерных разговоров.

То есть да – комсомол. Резерв партии. Штурмовой отряд. Путинюгенд. И нас, демократов, теперь точно раздавяяяяяяя…

Не знаю, очевидно ли из вышеизложенного, но я очень не люблю демократическую общественность. Я глупости вообще не люблю.

Комсомол, вопреки ходульному мнению, никогда не был резервом власти. Во власть в СССР у резервиста путь был один: армия, производство, партком, райком, горком, обком, ЦК. По мере пути у человека появлялись зачес назад, предпенсионный возраст и фрикативное «г»: так они друг друга узнавали. А комсомол был презервативом, отстойником, ловушкой для тех молодых людей, которые пытались сделать карьеру ловким прыжком, минуя военкомат и мартеновский цех. Вы хоть кого-нибудь из комсомольских активистов, выбившихся в вожди, знаете? Комсомол – это реакция номенклатуры на внутреннюю угрозу от молодых да ранних, заслон внутренней конкуренции.

То же и теперь. Нынешняя власть прошла общий путь: приватизация, администрация, силовики, углеводороды, выборы. Они тоже друг друга определяют по взгляду. И если посадка Ходорковского – внутренний передел, то потребность в «Наших» – реакция на поколение, которое старый путь пройти не может (все приватизировано), но власть получить хочет. «Наши» – презик, каплеуловитель, капкан для ретивых. Василий Якеменко, в общем, тоже ведь для системы чужой – что для питерских юристов-чекистов, что для чубайсовских экономистов.

Если чиновный класс стал реагировать не только на внешние (от нацболов, от коммунистов, от демократов), но и внутренние (от молодых карьеристов) угрозы – значит, строительство нового СССР завершено. Это чиновничья система, где правит клан, вход в который жестко фильтруется, где умирают, но власть не отдают и где все направлено на поддержание стабильности, то есть застоя. Вы ведь хотели, чтобы в стране был «порядок»?

Очень клево будет посмотреть на распад и этого СССР.

Poor Путин.


2005


Без мужчин

В разгар белых ночей нелегкая журналистская судьба занесла меня на концерт Бориса Моисеева – хэдлайнера питерского мероприятия «Ночь музыки», когда народ, по замыслу организаторов, до зари подпевает-подплясывает на дюжине музыкальных площадок.

Со времени «Я уехал, я уехал в Петербург – а приехал, а приехал в Ленинград» Моисеев, намой вкус, является эталоном представления о российском духовном вообще и о питерском культурном в частности. Российский середняк любит ведь лишь прошлое, для него Петр и СССР едины, и если добавить про любовь, то получится мило, а если про связь поколений – то умно и правильно.

В общем, на концерт Белого Кролика (с лицом откормленного Энтони Хопкинса) я, правда, хотел взглянуть. Действительность же превзошла ожидания. Гигантское поле возле яхт-клуба было забито раскачивающейся толпой. Передо мной рыдала, переживая катарсис, дама в возрасте. Мужичонка из тех, что украдкой подбирают бутылки, орал: «Боря, ты гений!» Трио обнявшихся окраинных мальчуганов в бусиках тянулось на цыпочках: «Боря, мы тебя любим!» Несколько разнополых пар жестоко вальсировало. Моисеев, перекрикивая «плюсовую» фонограмму, проникновенным речитативом повторял: «Питер!», «Любовь!», «Девочки!», «Мальчики!», «Боря!», «Ручки!».

При слове «ручки!» поле отвечало воплем и лесом рук с зажигалками. Я видел подобное семь лет назад на концерте ДДТ под Выборгом и год назад на концерте Red Hot Chilly Peppers в Гайд-парке.

Я заболевал. Со мной такое было однажды после пазолиниевских «120 дней Содома» – там тоже происходило то, что не должно, не могло происходить.

– Почему его так любят? У него нет голоса. Он не умеет петь. Он пошляк, ведь пошлость – это вторичность, повтор, – сказал я жене (Моисеев причитал: «Расссия!.. Люблю вас!.. Пииитер!»).

– Ты не понимаешь. Он добрый. Он добрый и ласковый. Он глупый, но как ребенок.

– Не понимаю. Его обожают даже мужики. Даже те, которые орут, что пидоров надо мочить. Которые жрут пиво из горлышка. То есть те, из которых, к сожалению, на девяносто процентов состоит эта страна.

– Их привели сюда их женщины. А Боря несчастный. Несчастных прощают и любят. А тебе Боря разве не нравится? Я рада, что посмотрела.

И тут я понял, что мне Белый Кролик – нравится. Потому что он больше мужчина, чем девяносто процентов российских мужчин. Он, по крайней мере, делает на доброте и несчастности деньги. А другие просто мечтают отобрать деньги у тех, кто жесток и счастлив. Российский мужик – трус, за которого вкалывает баба. Он орет, что все продано, и тырит по мелочи, как только выпадает возможность. Тираж женских глянцевых журналов в России в десять раз больше тиража мужских: наш мужик удавится, но не потратит сотню, чтобы прочесть, что свитер в джинсы не заправляют и что барсетки носят лишь лохи. Самая распространенная в России профессия – охранник. В здании, где мы арендуем помещение, при входе смотрит телик дюжина мордоворотов в форме. Это у них такая работа. Вдоль дорог, по которым я езжу, сидят в кустах жирнозадые прапора, которые предлагают за деньги услуги, монопольно закрепленные за ГИБДД. В Думе и Совфеде сидят дяди, которые принагнутся ровно настолько, насколько этого потребует текущий момент, и осознают текущий момент ровно на требуемую глубину. Все перечисленное считается настоящим мужским делом – как и отращивание живота и зада, потребление пива из горла и мечтание о дне, когда Россия поднимется с колен. Не считать же мужским делом размышления о том, а какого хрена она на них встала.

И как только это все пронеслось перед моим внутренним взором, на сердце вдруг полегчало. Я полюбил Борю.

– Девааачки! Мальчики! Отпустиииите меня! Дайте погулять по Пиииитеру! Любовь! – проникновенно шептал он в микрофон, что означало: концерт окончен.

– Боря, возьми нас! – рыдали трое обнявшихся пареньков.

На месте Моисеева я бы взял.

В России мужчины ни на что другое не годны.


2005


Укусить вампира

Ну вот и понеслось.

Бритоголовые пацаны убивают мальчишек, называющих себя антифашистами (аккурат под огненными буквами «Ленинград – город-герой», что в Питере перед Московским вокзалом); друзья убитого всерьез обсуждают месть; остатки интеллигенции лепечут про «ответ злу злом порождает зло», их не слушают, и правильно: кому слушать-то?

Те, кто считают, что есть право мужчины жахнуть из ствола меж глаз своему убийце, живут в ненавидимых россиянами США: у них там на правах личности строилась страна.

А те, кто живут в России, считают, что потребна национальная идея: то есть освящение права личности другим, куда более важным правом: исторического старшинства, или титульной нации, или правой веры, или социального равенства (каждому – свое).

Я не ерничаю, я признаю, что действия необходимы, но полагаю все же, что разные действия совершаются в разных условиях в разные времена.

Глупость интеллигентов (и цинизм тех, кто таковыми быть перестал) состоит в утверждении, что Россия – это антифашистская страна, в которой есть угроза возрождения фашизма. Мы же ведь пережили войну, и двадцать миллионов павших дедов и отцов, и т. д.

Однако в голливудском ужастике вампир-оборотень, под титры испуская дух, прощается лишь с оболочкой. И спокойно переселяется в красивую девушку (невесту главного героя) или даже в милую мамочку (тоже главного героя). Начинается новая серия.

В этой серии Россия в единодушных слезах празднует 9 мая, отказываясь признавать, что в этот день в 1945-м пало одно вампирское, но невероятно укрепилось другое вампирское государство. И отказываясь видеть, что немцы признали вину нации в целом, а мы – ни шиша. Мы – победители, и горе тому, кто против нас.

Я всю эту теорию прописываю не ради тренировки мысли, а ради самой что ни на есть практики. А она в том, что ответить сегодня фашизму физическим действием очень просто: надо пойти и убить любимую мамочку, или бабушку, или девушку, или дедушку. Почти наверняка не ошибешься. Тут все инфицированы. Среди тех, кто вам мил, любим и ценим – нет ли тех, кто так же мило говорит о черных, захвативших рынки, или о том, что в русских школах скоро не останется русских, или что Москва для москвичей? Среди моих – изрядно. Я их должен убивать, да? А это ведь они, а не потакающая прокуратура (что, как мне кажется, присутствует) или молчащий Путин (скорбящий о развале СССР) образуют тихую, ползучую, массовую базу фашизма.

В условиях, когда весь город населен вампирами, задача героя – не сносить им из кольта черепок, а дожить до рассвета, когда морок сгинет, а герой с новой девушкой начнет новую жизнь.

А вот как выжить – вариантов масса. Зарываться в библиотечную глушь (в Ленинграде так многие поступали). Не выходить в темноте на улицу (я вырос в Иванове, где ни один мальчик не переступал вечером границу района: могли и избить, и убить). Идти не в прокуратуру, а к бизнесменам-миллионщикам: они создали корпоративные отряды самообороны, так пусть кинут денег на конкретный и жесткий разгром скинов (но не на музей антифашизма). Затусовать с дочками Путина в клубе Infinity: говорят, они бывают в этом ненавидимом скинами рассаднике r’n’b, пусть расскажут папе, почем жизнь в стране мертвецов.

В конце концов, можно поставить вопрос еще проще. Что должен был делать свободный человек, живи он в России в 1913-м (ну, хорошо, 1916-м) и знай, чем все обернется? Или живи он в Германии в 1935–1936-м? Строить, жить, беря ипотечный кредит? Класть жизнь за фюрера-царя-Отечество, беря винтовки новые, на штык – флажки?

В таких ситуациях, я полагаю, надо уезжать из страны. Это честное выяснение отношений с мироустройством. Ты обязан продлевать себя в мире, ты обязан жить. А позиция «никуда не уеду, буду жить где вырос, бороться до последней капли крови» означает, что для тебя величие страны дороже жизни как таковой.

Тогда валяй, вцепляйся вампирам в горло.

Я нелюдей презираю, но дураков тоже не люблю.

Когда нация признает свою вину, в город можно будет вернуться. Поэтому крайне действенен для начала поиск вампира в самом себе.


2005


Русь, собака, ru

Если щеночка бить по морде газетой зато, что, подбегая к хозяину, он закидывает на него лапы, а потом за прямо противоположное, – известно, что произойдет.

Сбитое с толку животное вырастет забитым, но агрессивным, при появлении хозяина станет прятаться в угол, скалить зубы и рычать, а на жесткое проявление, так сказать, вертикали власти – однажды покусает.

Это банальность, а теперь по делу.

В ноябре 2006 года страна по имени Россия, унаследовавшая долги СССР (не только финансовые), впервые игнорирует дату главного праздника Советской империи, заменяя его равным по весу, своим. Название его, если верить ВЦИОМ, большинство не помнит, и я верю, поскольку не помню сам. Что-то такое в честь изгнания поляков из Москвы в XVII веке, то есть – во славу русскости, если не заморачиваться вопросами, кто и зачем поляков в Москву пустил. Коли в СССР на 7 ноября полагалось ходить на демонстрацию торжества идей Октября, то 4 ноября вполне логично ходить Русским маршем – по-моему, так. И если 7 ноября в призывах побить мировой империализм звучало немало искренности, – то почему бы 4 ноября не звучать призывам надрать задницу инородцам, не навести русский порядок на рынках, тем более, что в засилье кавказцев верит буквально всяк (моя теща верит, и квартирная хозяйка – верит, и друг школьных лет – верит, а это все милые и симпатичные люди). Навести порядок на рынках призвал сам Путин, я только слово «русский» добавил от себя, но какой же еще? Ведь не Евросоюза, правда?

Так что логично, если 4 ноября внук серба Дмитрий Рогозин и полковник в отставке Алкснис хотят возглавить Русский марш, который – минуточку! – не они собирали. Его собрала воля народа или, если угодно, толпы (найдите три отличия) – ну, той части, которой не лень мерзнуть на улице ради идеи. Россия – для русских, вычистим грязь, Ющенко – заплыви своим салом, Саакашвили – сдохни от пестицидного саперави, и только шпротами желают давиться не персонифицированно, поскольку русский человек не помнит, кто там в Латвии главный.

Но вот русская власть (Матвиенко, Лужков) этот марш запрещает, и Путин – не одобряет (а что – одобряет? да ладно!). И прогрессивная общественность аплодирует власти, и раввин (который по версии Конгресса еврейских общин) тоже, и муфтий, и все-все-все.

Я, кажется, – единственный либерал, кто хочет, чтобы Русский марш был разрешен. Потому что мне хочется видеть лицо русской идеи. Почувствовать соответствие формы и сути. Великие вещи ведь случаются неизменно от резонанса, усиления, а не бодания власти со строем, как в пост-сталинском СССР (это точно подметил Давид Самойлов. Он же сказал, что строй у нас сильнее власти).

Наш строй (сакрализированный народом как источником власти, согласно Конституции), если я правильно понимаю, называется так: империя. Империя – это когда личность являются говном по сравнению с государством, а само государство является не наемным рабочим по поддержанию санитарии в местах общего пользования, и не рефери на едином игровом поле, а сверхсмыслом бытия, тотемом. Если будет Россия – значит, буду и я, как писал Евтушенко времен предыдущего империализма.

Конечно, рабы признают себя говном с легкостью, но требуется опиат, наполняющий любовь к империи искренностью. Таковых мне известно три: идея социальной исключительности, религиозной исключительности и национальной исключительности. Первая дискредитирована коммунистами, вторая – прошу прощения, слабостью кишки православия против фанатизма ислама, а третья – вот она: Москва – Третий Рим; Россия, Россия, превыше всего!

По-моему, прелестно – в том случае, если власть разделяет выбор народа и потребляет опий сама. Гитлер же не стеснялся говорить о превосходстве арийцев (мир, не согласный с этим, он завоевывал), а Бен Ладен – об уничтожении иноверных (иноверных он уничтожает и будет уничтожать).

Но поведение российской власти оскорбляет мое эстетическое (историческое) чутье. То есть понятно, что власть, оно же новый менеджмент ООО «Россия», разогнало прежний менеджмент, провело допэмиссию, получило долю в собственности – и все это под лозунгом, что прежний (либеральный) менеджмент только и грабил народ. Но почему бы не отреагировать на заказ народа, взыскующего империи («развал СССР был величайшей трагедией века» – Путин, аплодисменты), по законам империи?

Например, можно Русский марш расстрелять: в народе, требующем от власти силы, это было воспринято бы тепло: так тепло Путин принимал Каримова после расстрела им Исламского марша.

Или встать во главе марша – в косоворотке, на белом коне, хлеща нагайкой инородцев.

И то и другое было бы хорошей, на крови, смычкой власти и народа, и у каждой либеральной блохи было бы время и повод спрыгнуть в демократическое зарубежье, к радости, кстати, пса.

Но если власть запрещает Русский марш, а Русский марш не исчезает, а в буквальном смысле уходит под землю, то дела наши плохи.

Это значит, что топ-менеджмент ООО «Россия» в действительности бьется не за империю, а за монополию на рынке. Потому что хочет жить, как живет топ-менеджмент либеральных демократий, но не отвечать за последствия. И потому не готов с либеральным миром воевать. Его народ призвал кровопролитие учинять, а он чижика съел.

И вот это меня пугает больше всего, потому что съеденного чижика битый и сбитый с толку пес может и не простить – и прыгнуть. И тогда новый топ-менеджер, приведенный толпой (как толпой был приведен к власти Ельцин, во что никак не мог поверить Горбачев), может оказаться из тех, кто ничего не боится, потому что сам из голытьбы, из недокормленных мужчин с окраин, или из наставников недокормленных мужчин с окраин, что выросли из недокормленных пацанов с горящими глазами, не боявшихся громить рынки.

Понимаете?

При таком раскладе ни у кого не будет времени на то, чтобы продать обесценившуюся недвижимость, проскочить под железным занавесом и, переводя дух, обустроиться в какой-нибудь Новой Зеландии, где, как либеральным блохам известно, дивно хорош совиньон-блан, который, если честно, я ставлю как ценность выше империи.

Ужас в том, что менеджмент ООО «Россия», похоже, ставит его выше тоже.


2006


Рублево-Куршевельский склон

Хемингуэй, описывая послевоенную dolce vita – открытие Ривьеры богачами, освоение Cote d’Azure – использовал, если не ошибаюсь, образ рыбы-лоцмана, акулы и прилипалы. Рыба-лоцман открывала неизвестное место, акула-миллионер делала его модным, а рыбки-прилипалы разбалтывали тайну и портили все. Приходилось искать новое.

Я к тому, что русским сезонам Куршевеля, в котором этим январем кое-кто рисковал свободой (пока вы, граждане, кушали оливье), – уже примерно пять лет. Роман Абрамович, в прошлом году передвигавшийся по склонам на меховых охотничьих лыжах – в этом не приехал. Михаила Прохорова, как известно, бросили в кутузку (мне повезло, я успел вовремя смыться). На главной площади Круазетт, где из достопримечательностей раньше была одна карусель, компания «Мегафон» воздвигла ледяную Спасскую башню – спасибо, не в натуральную величину. То есть те, кто злорадствуют по поводу «конца Куршевеля», правы. Новогодняя игрушка, прелестная альпийская деревушка перестала, условно говоря, быть личным открытием горнолыжной семьи Потаниных-Прохорова-«Норникеля» и узкого круга примкнувшего гламура.

«Куршевель» (через «е», а не «а»!) перестал быть паролем клана богатых и красивых – и стал понятием собирательным, стоящим в словаре синонимов напротив «Ксюша Собчак» (Ксюши, кстати, я в этом году тоже в К. не видел). Каждый теперь фамильярен с К., и судит о К., и презрителен к К. – а отчего ж не быть, если там просаживают миллионы, развратничают миллиардеры и катаются на лыжах, инкрустированных бриллиантами?

И ведь лыжи с бриллиантами – от Lacroix – в К. действительно продаются. Тридцать шесть тысяч евро пара. Кто-то их покупает. Но это единственная правда о К. Остальное – миф.

МИФ О ДЕНЬГАХ

Газета, когда-то бывшая рупором либералов, отводит К. три полосы и пишет взахлеб: самый дорогой курорт в мире! Ски-пасс на подъемники – сорок шесть евро! Занятие ребенка с инструктором – пятьсот евро! Цены в гостиницах – за облаками! (Истерика 98-го: доллар будет стоить тридцать рублей! Нет, пятьдесят! А я говорю, сто, и все мы умрем!) Понятно, никто из писавших в К. не был.

На самом деле русская неделя в Куршевеле, с 2 по 9 января (далее джет-сет перемещается в Санкт-Мориц) – это сезон снижения цен: основной контингент, французы, разъезжаются после рождественских отпусков. Номер в дизайн-отеле Куршевеля-1650 Le Seizena стоит уже не триста, а двести тридцать евро. В самом шикарном и престижном Куршевеле-1850 (весь К. – четыре деревеньки, разбросанные по разным высотам) экономные умники заранее бронируют номера по сто двадцать евро, а приезжающие большой компанией снимают шале: так еще выгоднее. То есть по ценам на проживание – выходит Финляндия.

Кататься на лыжах и вовсе не дорого. Прокат полного комплекта – от двадцати евро за день. В парке Волен под Москвой, в Коробицино под Петербургом придется отдать от пятисот до шестисот рублей за пару часов. Ski-pass, пропуск на подъемники на день – тридцать пять евро (два часа в Сорочанах на выходных). Если кататься после полудня – двадцать пять. Подъемники на учебные горки (а они фантастические, до 1,5 км длины) – вообще бесплатно. Если добавить, что действуют в К. сто тридцать склонов и полсотни отличных подъемников – то обдираловкой покажется Красная Поляна, с ее единственной скучной трассой, чудовищным сервисом и безумными очередями к полудохлой канатной дороге.

Я не хочу сказать, что К. – дешевое место. Но там есть выбор между очень дорогой жизнью, скажем, в отеле Byblos – и жизнью бюджетной. Между устрицами в Le Tremplin и крепами с гран-марнье в соседней блинной. На Рублевке такого выбора нет. Может быть, поэтому наши соотечественники выбирают – и это правда – не блины, а устрицы. С европейской точки зрения, это некоторый перебор, свойственный русским.

Но все же предпочитать устриц – лучше, чем предпочитать спиртное с утра в турецких «все включено».

Хотя с точки зрения европейцев лучше – не перебирать.

МИФ О РАЗВРАТЕ

– Там правда проститутки стоят тысячу евро?

О господи. Вот как объяснить, что начиная с некоторого уровня, то есть с уровня сардинского Порто-Черво, или генуэзского Портофино, или Кап-Ферра, или Монте-Карло, проституция как таковая – по схеме «я плачу, ты делаешь» – исчезает до пренебрежимо малого числа одиночек. Здесь другие игры, и главная, по точному определению веселого журналиста и пиарщика Карахана, называется oligarch-hunting – охота на олигархов.

Вот прелестная девушка, катающаяся на лыжах с мамой (летом вы их с мамой встретите на пляже Никки-бич в Сен-Тропе): денег у семьи в год ровно на две поездки, но девушка мила, и главное – на выданье. Ну, а в Куршевеле есть, за кого выдавать. Дочки-матери вовсю стреляют глазами, но осмелился бы кто предложить им деньги!

Вот на веранде пьет свежевыжатый сок (четыре с половиной евро, кстати) глава адвокатской фирмы Виталий, который на лыжах и вовсе не стоит. Зато Виталий умеет находить хороших клиентов, среди которых у него сейчас и Пушкинский музей, и Спиваков. Возможно, будет и Прохоров: полтусовки уже говорит о том, что у Прохорова лежит на сохранении забытое Виталием пальто.

Вот знаменитый светский фотограф Левитин, снимающий со вспышкой длиннющими очередями от живота, как немец в землянке: цель его пребывания здесь вообще объяснять не нужно.

Вот дико модный PR-директор Вадим: это он устраивает четвертый год знаменитые «синие» вечеринки Martell, куда стремятся попасть все – но Вадиму надо, чтобы попали кто надо и чтобы модельер Шаров специально для его вечеринки пошил специальную коллекцию (и Шаров честно шьет).

В Куршевеле вообще 95 % русских – в отличие от 95 % иностранцев – на работе, то есть на охоте. Окруженная горами крохотулька-деревушка с пятком пятизвездных отелей и двумя ночными клубами попросту не дает дичи скрыться. И если кто-то из лесных царей готов зафрахтовать самолет, покатать на вертолете над Альпами и подарить на память шубку или кольцо с камушком – то охотница, пожалуй, согласна полезть к такому во л чаре в берлогу. А что? Обычный русский мужик пьян и скучен. А этот – по крайней мере, богат.

А кроме того… вы видели вблизи Прохорова или Абрамовича? Они удивительно молодо и ухоженно выглядят.

Полиции Лиона, пытающейся выдать дичь за сутенеров, остается только посочувствовать.

КОНЕЦ ИСТОРИИ

Русских в К. вычислить проще простого.

Вот пальто от Zileri, под ним пиджак Kiton, под ним пузечко и рубашка Zegna, короткая стрижка, готовность к обороне, взгляд шарит по витрине Omega – наш, из сургутских топ-менеджеров.

Вот старик, черный бушлат, в зубах сигара, выгуливает кривоногого белого бульдога – швейцарец или француз.

Фишка в том, что русские здесь – да, впрочем, и всюду – живут не в свое удовольствие, а напоказ. Точнее, удовольствие именно в том, чтобы напоказ выставлять удовольствие. А европейская идея в том, чтобы получать удовольствие от удовольствия, не мешая другим получающим. У продвинутого, хорошо образованного европейца, вообще, высший шик – понять устройство чужой страны, выучить язык, стать своим и, таким образом, на одну страну обогатиться.

У русских же повод гордости – жить всюду, как в России.

Несколько куршевельских сезонов эта гордость била фонтаном, но все же для внутреннего потребления. Да, пел в ресторане отеля Les Aireles казацкий хор «хавана гилу» для Романа Абрамовича – но ведь не на улице же. Да, лилось в прошлом году из автомобильных динамиков про «желтые очки, два сердечка на брелке» – но в таком варианте Рома Зверь даже как бы и мил, как мило, бывает, потанцевать под «Тату» на дискотеке где-нибудь в Таиланде.

Однако в этом году пошло через край.

Про Спасскую башню я уже говорил.

А «Звери» два часа пели на Круазетт вживую – сцена и звук у них были такие, что Мадонна с Лужниками отдыхают. Тоже, положим, не криминал, но вот через всю сцену тянулся транспарант: «Олигархический ерш дарит зверей простым людям» с портретом мужика, неизвестного самому продвинутому гламуру, за исключением фотографа Левитина, презрительно фыркавшего: «Да это ж Ершов, детка! Считай, что Прохоров!» И резал глаз не плакат, а то, что никто не удосужился перевести его на французский.

И означало это, что олигархические ерши говорили всем местным сомам в куршевельской заводи: а пошли вы все на. Это наше. Мы платим бабло. И ведем себя, как у себя, где бабло побеждает что угодно – хоть добро, хоть зло.

…Я не хочу утверждать, что этот перебор был причиной известных событий, связанных с арестом двадцати шести россиян. Более того, я абсолютно уверен, что в Европе жизнь в пределах закона охраняется тем же законом.

Но версия у меня есть: все же наши перебрали. С детонировал о. Нарочито показная гульба оказалась последней каплей. Ну, а материал кой-какой уже имелся, и решили проверить, невзирая, как говорится, на. В Европе на материальное и социальное положение полиция, знаете ли, вообще не взирает.

Те русские, что поедут на следующий год в Куршевель, будут это помнить очень хорошо. Настолько хорошо, что русский Куршевель – от души, громкий, навынос – скорее всего, позабыт.

Отличный, сытый, буржуазный, прекрасный горнолыжный курорт разбит в качестве русской хрустальной мечты.

Появится новый смысл поехать туда: наконец-то от души покататься. К нам, кстати, местные там относятся исключительно хорошо.


2007


Время толпы

В Лондоне в 2008-м прошла четвертая по счету «Русская зима». На Трафальгарской площади было людно, пьяно, шумно, гамно. В общем, так, как на любой российской площади во время праздничных дивертисментов.

– Ну, – говорили мои информированные знакомые, – в Лондон на пару дней сгонять, конечно, приятно. Но какая в этом году, к черту, «Русская зима»? Колушев попал. Посмотри, что с Англией творится. Напрасный труд. Увидишь – никого у него в этом году не будет.

И другие знакомые загадывали, что «Колушев попал». И что я вместе с ним попал тоже.

– Ты хоть себе эту «Русскую зиму» представляешь? Надежда Бабкина, пара хоров, песня и пляска, Дима Билан и какая-нибудь «Фабрика звезд» номер сто. Славься, славься, Советский Союз.

– Ну, там еще будет Бартенев, – слабо отбивался я, – и Кинчев.

– Этих там только и не хватало! – взмахивали руками знакомые. – А группы «Лейся, песня», часом, не предполагается?

Я отводил взгляд. Там предполагалась группа «Земляне». А также «Фабрика звезд» и просто «Фабрика» с Сати Казановой. Но мне ужасно хотелось защитить Колушева. Вы бы что запустили в центр Лондона в качестве собирательного образа России? Предполагаю, что то же бы самое – половецкие пляски, песни с посвистом, чуток попсы, немножко рока, конферанс от Comedy Club. Это и есть сегодня Россия в культурном пространстве, и по-другому ее не представить – если только не организовать сводный хор сотрудников ФСБ (всех вместе взятых) или не залить Трафальгарскую площадь нефтью. Потому что по-иному визуализировать предметы национальной гордости россиян, то есть престолонаследие и стабильность, не получится. Даже у Колушева. Особенно, когда в России закрывают «Британский совет» и третируют британского посла.

Сергей Колушев, если кто не знает, – наш человек, живущий в Лондоне. Он возглавляет фонд Eventica, проводящий «Русскую зиму», а также Российский экономический форум. Ну, и кое-что еще по благотворительным мелочам. То есть внимание: лицом страны по имени Россия в Великобритании уже который год подряд занимается никакой не МИД, не администрация президента, не конгресс соотечественников или русских общин, а частное лицо. И поэтому лицо державы, который год поднимающейся (в собственных глазах) с колен, выглядит настолько ухоженным, насколько Колушев и Eventica соберут денег, чтобы устроить на площади праздник.

Денег, говорят знающие люди, в этом году удалось собрать немного. Колушев ведь не может, как Росприроднадзор или налоговики, напомнить бизнесу про социальную ответственность. А те, кто могут напомнить, занимаются ухудшением российско-британских отношений.

Бедный, как Йорик, Колушев.

Но я бы, конечно, соврал, что летел в Лондон из сочувствия. Я летел понять, зачем в эту недружественную официальной России страну едут и едут русские граждане? Зачем они едут туда, где разовый проезд на метро стоит, в пересчете, двести рублей, а зарабатывать в час (после налогов) они будут примерно двести пятьдесят? Где цены на жилье такие, что в эмигрантской газете «Англия» в двадцати четырех частных объявлениях предлагают снять угол, в ста восьмидесяти – комнату, и лишь в трех – отдельное жилье? Где без английского языка нет шансов подняться по социальной лестнице? Где невкусно – и на ходу – столуются и безвкусно одеваются? Кто эти русские люди, которых четыре года назад в одном только Лондоне было двести тысяч человек, а теперь уже двести пятьдесят? И что значит для них оставшаяся на материке Россия?

* * *

Концерт начинался в полдень. В Лондоне, для сведения, нет ни главной площади, ни центральной улицы (по скучнейшей Пикадилли гулять может только Лайма Вайкуле). Лондон – союз сотни самостоятельных районов, в каждом из которых есть своя хай-стрит – главная улица. Вот и Трафальгарская площадь не главная, хотя весьма известная. Здесь – Национальная галерея, за углом – Вест-Энд, Чайна-таун и Сохо, за другим углом – Британский музей с египетскими мумиями. На «Трафальгарке» принято устраивать массовые празднества – китайский Новый год, например, или гей-парад. Отсюда хороший вид вниз к Темзе, на псевдосредневековый Биг-Бен.

Пока на сцене поют детишки из лондонских русских школ (родители умилены, их можно понять), я гуляю по площади. Здесь торгуют горячим вином – сто семьдесят пять рублей и, в ту же цену, пивом «Балтика» и пельменями числом шесть штук за порцию: плата за экзотику. Из русских в этот час – в основном брежневская эмиграция (диссидентура распознаваема по старомодным бородкам), но иностранцев – полно. Индусы в чалмах, мусульманки в пенджабах. Едят пельмени и blini. Покупают матрешки с лицом Путина. Спрашивают, что значат надписи на продающихся майках. Решительно невозможно объяснить им сакральный смысл «Россия – сделано в СССР». Много ветеранов войны. Для них Колушев накрывает отдельный стол в соседнем «Хилтоне». Ветераны ухожены и благообразны. Я смотрю выступление бурятского ансамбля танца «Байкал» (выполняющего роль половецких плясунов, им много хлопают), Надежду Бабкину со «Славянами», но на Марке Тишмане из «Фабрики звезд» ломаюсь и убегаю взглянуть на Учелло в National Gallery. Государственные музеи в Великобритании бесплатны, и можно позволить роскошь зайти ради одной картины. По пути я сталкиваюсь нос к носу с приехавшим мэром Кеном Ливингстоном. Приехал он на метро. Он и на работу ездит на метро, поскольку в новом здании мэрии – «кривом яйце» по проекту Фостера – мест на служебной стоянке сделано намеренно мало. Кен агитирует за общественный транспорт личным примером. К нему подходят и просят сфотографироваться, причем в обнимку. Кен не возражает. Двести пятьдесят тысяч русских – часть лондонской экономики. Точно так же он приезжает приветствовать и китайцев, и лесбиянок с геями. Everyone is a Londoner, «каждый – лондонец», как гласит надпись на одном из лондонских билбордов.

* * *

Когда я выхожу из музея, на площади что-то меняется. Выглядывает солнце, на сцене – шоу Бартенева «Аквааэробика», где затянутые в латекс фрики швыряют в публику резиновых крокодилов и пенопластовые гитары. Впрочем, не то.

– Ladies and gentlemen, – звучит со сцены, – you are really welcome for the fourth traditional Russian Winter festival!

– По-русски, мля, давай! – раздается в ответ из толпы.

Это уже не брежневская, это современная эмиграция, которая прибывает и прибывает. У мужиков в кожанах жесткий взгляд.

– Да. ал я эту работу пластера, – раздается рядом со мной, – пошли пивка …банем.

«Пластер» – штукатур. Здесь дорог ручной труд. Покрасить дверь – пять тысяч рублей. Правда, почти столько же придется отдать за комнату Причем в неделю.

Когда раздается «Земля в иллюминаторе», публика начинает подпевать и кричать «Россия!». Появляются очереди за пивом, триколоры в руках, а матюжки крепчают. Я не придумываю – ведь в той многотысячной толпе не было петербуржцев (потому что они если и эмигрируют, то в Москву), и не было москвичей (им нет смысла эмигрировать). Там были Тамбов, Воркута, Челябинск, Хабаровск, там была «Россия минус две столицы», которую москвичи либо не знают, либо идеализируют – пришедшая под колонну Нельсона без английских знакомых, выпить пива, отвести душу. Там даже Диму Билана встречали, как мне показалось, не очень – потому что он совершил грубый промах и пел по-английски.

– Че они, мля, бормочут? – раздавалось рядом, когда со сцены говорили без перевода. Я не удивлялся: все та же газета «Англия», опросив своих читателей, узнала что 10 % не говорят по-английски совсем, а еще 30 % говорят на «двойку» и «тройку».

– Россия! Россия! – бушевала толпа, особенно когда прозвучал гимн, а потом прогремела «Калинка», и над площадью при +10 пошел искусственный снег.

– Пусть чурки местные нос не задирают, – сказал рядом со мной угрюмый парняга. – Россия!

Я бы соврал, написав, что так говорили все на площади. Но многие, как говорится, сочувствовали. Я вспомнил, как в аэропорту Хитроу, в очереди на паспортный контроль кто-то буркнул: «Ане пустите – мы вам газ перекроем!» – и все засмеялись. Все понимали так, что если Россия перекроет газ, то мир встанет на колени. То, что если она перекроет, то останется без денег, понимали, похоже, немногие. А может, большинство было согласно терпеть безденежье ради стоящих на коленях иноземцев.

* * *

Когда все окончилось и отпел свое Кинчев, Лондон от Ковент-Гардена до Даунинг-стрит говорил по-русски.

– Ой, как хорошо Костенька сказал, – «желаю вам любви в эти смутные времена!». Так любви в Лондоне не хватает! – говорила женщина средних лет подруге.

Я шел за ними. Они вошли в дверь шалманчика Mr. Wu, где за двести пятьдесят рублей можно набрать китайской еды до отвала. Все столики были заняты русскими, я сел вместе с женщинами, мы встретились взглядами, я кивнул:

– Как вам здесь?

– Нормально. Здесь побывала – и полегчало. Понимаете, англичане как-то без душевности живут.

– А с языком у вас как?

– Да мне уж поздно всерьез учиться. Неправде, не очень он здесь и нужен.

Я промолчал, потому что понимать душу другой нации без языка, и правда, невозможно.

– А у вас там что, как? Мне так Путин нравится! Порядок навел. Наконец-то мы перестали на весь мир унижаться, а то стыдно было смотреть.

– У нас Британский Совет закрывают.

– Говорят, там шпионов много.

Я снова промолчал. Вряд ли женщина узнала о шпионах через программы ВВС или Sky News. Из них она бы, скорее, узнала, что Британский Совет за всю историю существования закрывался лишь в Иране и Мьянме. Она, вероятнее, смотрела «Первый», «Россию» и НТВ по рекламирующейся среди эмигрантов приставке Simply TV. Праздник русской зимы оканчивался, перетекая в эмигрантские будни.

* * *

Не желающие изучать местный язык и следовать местным обычаям иностранцы, не желающие также и возвращаться на Родину – явление, с которым давно столкнулись многие страны мира, причем Великобритания и Франция столкнулись трагически.

В России такие общины наблюдаются среди гастарбайтеров, но обособленность русских общин за рубежом – явление новое. К чему приведет нежелание иностранцев ассимилироваться – вопрос открытый.

Это не означает, что Сергею Колушеву следует оставлять свои старания по проведению в Лондоне «Русской зимы».

В конце концов, в этом году там видели Наталью Водянову, Василия Ланового, Алексея Смертина, Вячеслава Никонова. Говорят, видели и дочку министра иностранных дел России Сергея Лаврова. Вполне может быть.

Пока отец ведет битву с Великобританией, она получает образование в Лондонской школе экономики.


2008


Стать иным в желаньях

То, что братство богатых не есть союз разжиревших сумасшедших вдалеке от меня, я осознал, когда мой бывший подчиненный, младший редактор Рома спросил, не продает ли кто соток тридцать в ближнем Подмосковье: он хочет строить дом.

Челюсть (моя) выпала. Я ценил Рому за полную (во всех смыслах) безбашенность, позволявшую гонять на сноуборде по совсем уж отвесным скалам – и за умение жить на свою зарплату, причем с женой и ребенком. Поэтому мягко, чтобы не нервировать, я объяснил, что на рынке почем. И получил в ответ, что цены известны, но не волнуют, поскольку получено наследство. И Рома меняет работу. А жить хочет именно домом. Пустяки, дело житейское.

Обратите внимание: все больше наших знакомых, друзей, коллег получают наследство, вырастают до топ-менеджеров с приятными годовыми бонусами, удачно вкладываются в недвижимость или акции. Или просто накапливают достаточно, чтобы не только получить заветное (машина, квартира, дача), но и жить на процент с инвестиций. После чего незамедлительно сталкиваются с вопросом: зачем жить? Это и есть кризис реализованных желаний, он же – бешенство с жиру, пусть даже вам ваш жир таковым и не кажется. Но если в вашем гардеробе ни у одной вещи нет шанса быть заношенной до дыр – значит, и вы на этом пути. Вот в качестве ориентира несколько возможных исходов.

КОМПЕНСАЦИЯ ЗА ДЕТСТВО

На моем столе стопка приглашений в частные школы танца. Презентация – в московском «Марриотт». «Мы можем вам предложить занятия в малых группах, где вы не будете ощущать социальной неловкости». Я, как блондинка, включившая приемник на фразе: «Вы слушаете “Русское радио”», готов воскликнуть – и как только они догадались?!

Да, я дико хочу научиться танцевать. В этом же мне признавался совладелец знаменитой на всю страну корпорации N. Потому что горный велосипед, горные лыжи, сноуборд и ролики мы с ним уже освоили.

Первое, что бросаются делать люди, столкнувшиеся с достаточностью (уж не говорю: избыточностью) средств, – это получать недополученное в детстве, а в советском детстве мало кто получал в подарок скейтборд. Неудивительно, что, например, депутат и шарикоподшипниковый магнат Олег Савченко, скопив первые миллионы, построил на них скейтпарк «Адреналин», причем замышлял его вовсе не как бизнес-проект: надо же было самому где-то оттягиваться.

Посмотрите, кто гоняет на досках по целине на Красной Поляне, кто знаток ледниковых трасс Леха и Зельдена? Вовсе не младший редактор Рома, у которого на такую поездку нет (точнее, до получения наследства не было) денег. А сорокалетний мужчина с вполне себе пузиком и задиком. И он, конечно, объясняет потребность в экстриме необходимостью разогнать стресс – но на самом деле, катя с горы, превращается в собственных глазах в шестнадцатилетнего Рому. Потому что в свои шестнадцать он спал на раскладном диване «Наташа» под верблюжьим одеял ком, копил деньги на фотоаппарат «ФЭД» и бывал бит хулиганистой пацанвой.

Еще примеры? Пожалуйста. Однажды я попросил маленьких мальчика и девочку нарисовать замок и принцессу. Что вы думаете? На рисунках обнаружились до боли знакомая фазенда с Рублево-Успенского шоссе и красотка, неуловимо напоминающая Ульяну Цейтлину, образцовую девушку из той же топографической зоны. Дело не в том, что ныне все детские сказки подсмотрены на ТВ. А в том, что образцовые герои взрослого телеэкрана вышли из сказок детских. Остроконечная башенка, высокий забор, «английская» расстекловка – да просто хозяин в детстве мечтал о рыцарских битвах, а ему дарили набор железных, крашеных серебрянкой солдатиков (пулеметчик лежащий – 2 шт., стрелок с колена – 1 шт., мотоциклист – 2 шт., отлиты плохо и падают). А у каждой второй Ульяны Цейтлиной множится коллекция дорогих фарфоровых кукол. Надо ли объяснять, почему?

Гиперкомпенсация за голодное детство – не худший вариант использования появившихся денег. В конце концов, рублевские дворцы уродуют пейзаж меньше брежневских «панелек». Ну да, есть некоторая инфантильность вкуса (до райтовского «дома на водопаде» наши нувориш (к) и не дотянулись) – но в принципе, и это терпимо, пока в памяти не иссяк запас детских верблюжьих одеял.

ДАУНШИФТИНГ

У меня накоплен целый набор историй, повторяющих с вариациями тему, однажды сыгранную на сцене собственной судьбы Владимиром Яковлевым, владельцем и создателем издательского дома «Коммерсантъ». Продав лет десять назад «Ъ» за миллионы, смешные по нынешним дням, но вполне серьезные по тогдашним, оставив жене в подарок журнал «Домовой», он вдруг сгинул, пропал, исчез. Не то чтобы совсем (ходили глухие слухи, что он то ли медитирует в Тибете, то ли расширяет сознание на Ибице) – но просто спикировал куда-то прочь из того слоя, где варятся большая история, большая политика, большие деньги.

Явление, при котором человек сознательно идет на понижение социального статуса ради душевного комфорта и, простите за банальность, радости бытия, не у нас зародилось, а потому обозначается английским словом downshifting, сдвиг вниз.

Вот, по слухам, сидит на подмосковной даче и читает Бунина Ксения Пономарева – бывшая глава ОРТ. Годы Ксении Юрьевны, по нынешним временам, вполне девичьи, так что работа возле, а то и внутри Кремля ей бы нашлась. Однако ж нет. Вынырнула на поверхность однажды, когда создала «Столичную вечернюю газету», проект лопнул, и – снова Бунин.

А вот, по другим слухам, в лондонском Ноттинг-Хилле в собственном доме читает милновского «Вини-Пуха» (почитаемого за образчик дзэна) Игорь Малашенко – помните, был такой глава НТВ, поклонник гольфа и любимец либеральной интеллигенции? Злые языки на русском и английском языках утверждают, что особняком-де от Малашенко откупились за выход из российской политики, но суть не в этом, а в том, что он согласился на несомненнейший downshifting. И видел в нем, вероятно, смысл. В отличие от своего бывшего подчиненного Леонида Парфенова. Которому, быть может, тоже что-то там предлагали.

Кстати, кто вообще весь этот богатый русский Лондон, русские Пайтсбридж, Кенсингтон, Челси? В известной степени – дауншифтеры. Как, например, бывший всесильный глава кремлевской администрации Валентин Юмашев, которого теперь только и встретишь, что в роли зрителя на Russian Rhapsody во время Российского экономического форума. Слушает Казарновскую, кушает салатик.

Есть и менее известные люди, сделавшие дауншифтинг после продажи бизнеса. Их рассказы как под копирку: достало все, я ходил(а) под статьей, я ходил(а) под братками, я ходил(а) под гэбэшниками и ментами, я ходил (а) с охраной, и на Старую площадь в том числе. Задолбало, пришло время выйти из игры. Что делают вышедшие? Путешествуют, в том числе и на всякие экономические форумы. Растят розы. Обустраивают прикупленную недвижимость. Занимаются сыновьями или внуками. Пишут мемуары (в ЖЖ бы их, в ЖЖ!) и читают мемуары других. И часто смотрят на мир тем взглядом, каким смотрит старый вояка на построение новобранцев на плацу. Но в строй, что характерно, не возвращаются. Разве что уж совсем кончатся деньги. Как, опять же по слухам, это произошло с Владимиром Яковлевым, в 2006-м неожиданно объявившимся в Москве и даже с какой-то бизнес-идеей.

ГЭП-ТРЕВЕЛЛИНГ

Гэп-тревеллерами в Европе называют людей, которые прерывают на год привычный ход жизни (gap – пробел, разрыв) и отправляются путешествовать, чтобы разобраться в себе и в мире. Категорий гэп-тревеллеров в мире три: первокурсники университетов, сразу же берущие академотпуск (это популярно в Англии среди вчерашних школьников, измученных сдачей A-level, единого госэкзамена). Научные работники, контракт которых включает накапливающиеся допотпуска, за семь или восемь лет капитализирующиеся в дополнительный год, который можно не проводить в лаборатории. А третья – топ-менеджеры, в минуту смертельной усталости осознающие необходимость длительного, но полного отхода от бизнеса и от текучки.

Признаться, я считал гэп-тревеллинг полнейшей для России экзотикой (студенты? Кандидаты наук? Ха!), причем и для бизнесменов тоже. Пока однажды мне в эфир не позвонил симпатичный дядечка, бывший военный, а ныне владелец строительной фирмы числом в двести работников. И сказал, что продает долю в бизнесе и едет на год сначала в Италию, а потом во Францию. Учить язык и учиться в школе сомелье.

– Я что-то вас плохо после начальников в роли рантье-сомелье представляю, – признаться, хмыкнул я тогда в микрофон.

– А я полностью из бизнеса и не выхожу, – парировал он. – Просто мне нужна большая передышка. Может быть, через год признаю, что моя идея была пенсионерской, и вернусь к строительству. А может, стану по вечерам работать сомелье в собственном ресторане.

Гэп-тревеллинг, таким образом, – это такой дауншифтинг со страховкой от полного ухода из большого исторического времени. Но с гарантией новых впечатлений. И что-то подсказывает мне, что сомелье-строителей у нас будет все больше и больше.

ПОТРЕБЛЕНИЕ

И все же: гиперкомпенсация, дауншифтинг и гэп-тревеллинг – это все, как Белинский бы сказал, благоуханные цветы на теле русского богатого класса, который в массе своей занят не благоуханным садоводством, а – правильно! – обильным, повсеместным и безудержным потреблением. Которое, однако, имеет свой механизм и свое устройство, отличающееся от общепринятого.

Это только дилетант покрутит у виска, узнав, что Роман Абрамович закладывает на стапелях уже четвертую яхту. И только продвинутый дилетант решит, что Абрамович после «Ле гранд бле» купил «Пелорус» по причине уродливости первой (певица Ширли Басси, исполнительница песенки «Привет, большой транжира», заявляла местной прессе, что «Ле гранд бле» испортила ей весь вид из окна квартиры в Монте-Карло).

На самом деле, Абрамович покупает яхту за яхтой по той же причине, по какой модная студентка меняет дважды в год гардероб и рыдает безутешно, если в нем остается только оранжевое с зеленым, в то время как носить предписано коричневое с розовым.

Система, диктующая не просто модный стиль жизни, но постоянно меняющийся, причем так, что не успевший уловить изменение превращается из правильного парня в позорного лоха, называется гламур. Смысл гламура – именно в этом, а не в сверкающих стразах от «Сваровски». Ничто, кроме гламура, не способно объяснить, почему важно, и даже жизненно необходимо, тратить пол миллиона евро на крепящийся на руку предмет, физическая функция которого сводится к показу времени, пусть даже предмет и называется «Вашерон Константин» и представляет собой часы-скелетон в платиновом корпусе с двойным турбийоном. Но гламур преспокойно объясняет и это, и то, почему вслед за покупкой «Вашерон Константина» необходимо приобретать последнюю «Омегу»: ведь «Омега» только что в Кран-Монтана, или Санкт-Морице, или где еще из jet-set списка провела презентацию нового механизма (а это в часовом мире большое событие).

Некоторое время назад Жак Y., известный международный управленец, стены немаленькой квартиры которого увешаны с пола до потолка Бакстом, Добужинским, Сомовым и прочими мирискусниками, сказал, слушая в пол-уха какой-то там струнный квартет: потребление рано или поздно упрется в предел, а духовное развитие безгранично.

Я тогда повелся на красоту фразы, но теперь вижу, что Жак ошибался.

Потребление (неважно чего: вина, машин, самолетов, сигар) тоже бесконечно. За часами с турбийоном следуют часы с формулой времени, за бутылкой выдержанного помроля следуют магнумы с «Шато Петрюс». А гламур – это такое устройство красивой жизни, при котором в тот момент, когда что-то становится дико модным и желанным для большинства, оно тут же выходит из моды. И входит в моду другое.

МИССИОНЕРСТВО

И все же: есть, представьте себе, люди, которым большие деньги помогли осознать одну важную вещь. А именно: их миссию в мире. То есть для осознания своей миссии никакого богатства не нужно, но зачастую без денег эту миссию трудно выполнить.

Потому что миссия обычно состоит в изменении мира: чего бы стоило миссионерство британских колонизаторов, их распространение англо-саксонских ценностей, без денежной мощи империи?

Людей, осознающих, что от них зависит изменение мира, среди богатых не так уж и мало. Миссионером был Ходорковский. Даже если верно то, что он подкупал депутатов, пытался прийти к власти, и за это его посадили, он вряд ли пытался прийти к власти ради умножения миллиардов. Скорее всего, думал об изменении природы власти в России – но кто бы из, что называется, приличных людей сегодня ее не изменил?

Упомянутый Жак Y. таких глобальных задач не ставит, зато, по причине безудержного меломанства, спонсирует один из классических квартетов, а также входит в многочисленные общества друзей российских музеев, членскими взносами укрепляя их финансовую базу.

Дмитрий Зимин, основатель «Вымпелкома» и самый знаменитый российский пенсионер-мультимиллионер, основал и контролирует фонд для одаренных детей, которым ничем не может помочь государство. Полагаю, благотворительностью он занялся не ради откупа от общественного мнения (или от налоговых инспекторов). Похоже, критике государственной образовательной системы он предпочел непосредственное влияние на систему.

Я не говорю, что так должен поступать каждый, но это дико симпатично мне. Хочешь изменить мир? Для начала вымой посуду на собственной кухне. А для этого заработай на квартиру, где эта кухня и будет находиться.

RESUME

Когда я писал этот текст, пискнувший телефон принес sms из Бомбея от моего теперь уже взрослого ребенка, устроившего себе гэп-тревеллинг, пусть пока его доходы и несопоставимы с размером наследства, которое он однажды получит. «Совершенно дикий город. Утром час ехали через чудовищные трущобы, никаких правил, бешеные толпы людей и резкие запахи. Сейчас лежим в снятой на несколько часов чиповой комнате и приходим в себя. Обнимаю». И понял, что не про все варианты в жизни после денег упомянул.

Потому что есть еще эскапизм – полное бегство от цивилизации, когда абсолютно успешные люди зависают навсегда в Индии, смешиваясь с толпой, или просто курят бамбук на пляже в Гоа.

А есть полная смена профессии, когда управляющие хедж-фондов становятся инструкторами по дайвингу или сноубордингу, и опять же видят в этом смысл.

Ведь деньги – это энергия, которую ты накопил. Ею можно разрушать города (как разрушается сейчас старая, двухэтажная Москва где-нибудь в районе «Белорусской»), а можно создавать планеты.

Единственное, что глупо делать, добравшись до больших денег – это преумножать их ради преумножения. Хотя… это тоже, пожалуй, вариант.

Хотя и совершенно другая тема.


2007


Гламур: идеология победивших углеводородов

– Некоторые эксперты утверждают, что в современном обществе нет идеологии, поскольку она не сформулирована явным образом. Но это заблуждение. Идеологией анонимной диктатуры является гламур.

Виктор Пелевин, Empire V

Вопреки расхожему мнению, гламур – это не пайетки, Куршевель и леопардовые стринги от Cavalli с бусиной в заду.

Речь о вещах серьезных, и Пелевин прав. Что бы ни писали партии в своих программах, как бы ни ругали их ехидники за отсутствие хоть каких идей, – главной и тотальной идеологией современной России является торжествующий гламур. То есть нарочитое, показательное и шикарное потребление. Гламур, с одной стороны, избыточное потребление поддерживает, а с другой – одухотворяет. Точно так же марксизм поддерживал и одухотворял социальный передел в 1917-м.

Именно показное безоглядное потребление и делает нас сегодня единой нацией: от Романа Абрамовича, покупающего четвертую океанскую яхту, до бедной студентки, хватающей на распродаже третий топ со стразами.

Здесь возникают, как минимум, два интересных вопроса: насколько широко гламур по(за) – разил Россию? И второе – почему именно нас?

ШАНХАЙСКИМ СИНДРОМ

Все эти очевидные, на взгляд стороннего наблюдателя, вещи все еще кажутся малотусующему россиянину какой-то экзотикой, пусть он и сам насквозь пробит гламуром, будь то страстная мечта о внедорожнике-джипе (о господи, и это для поездок по городу?!) или ожидание фуршета на день рождения фирмы – который, по идее, должен являться городским вариантом пикника, но оборачивается неизменно смесью халявы, попсы и обязательного (в Москве) фейерверка.

Кстати, и бесконечные поиски среднего класса (по безнадежности сравнимые с поисками Грааля) у нас ведутся по той причине, что средний класс ищут в системе классических буржуазных координат. Но сегодня в поведении различных социальных групп в России нет иного смысла, кроме стремления к еще большим деньгам и еще большему потреблению. И уж совсем глупо искать политическую силу, выражающую интересы того или иного класса. Политика в России сегодня – это инструмент, позволяющий его владельцу получить внерыночный доступ к материальным ресурсам и, следовательно, к квартире на Остоженке, дому на Рублевке, отдыху на Лазурке. А уж гламур объяснит, почему Остоженка круче Полянки, Рублевка – Ленинградки, а Лазурка – Берега Басков, и заставит страдать, коли ошибся с выбором. Как он заставляет домохозяйку испытывать нравственные страдания от сочетания полусапожек с юбкой, поскольку убогость этого сочетания ей только что разъяснила Ксюша Собчак.

А раз так, то вместо споров о том, как нам обустроить Россию, давно пора переходить к дебатам, как нам обустроить гламур: они будут не менее страстными, но более практичными.

Издеваюсь? Нисколько.

В ноябре 2006-го на бизнес-конференции РБК в Шанхае проходили две дискуссии, посвященные отношениям бизнеса и СМИ. Первая относилась к бизнес-прессе непосредственно, шла в рабочее время, вел ее глава «Коммерсанта» Андрей Васильев. Однако сказать, что народ на нее валом валил, было бы преувеличением.

Вторую же секцию, посвященную гламуру и глянцу, перенесли на вечер, на время ужина на кораблике, когда приятно не обсуждать проблемы, пусть и гламурные, а любоваться сияющими в ночи небоскребами Пудонга, попивая себе винчишко и хватая палочками жареный бамбук.

Однако что бы вы думали? Именно на это обсуждение пришли ну просто все. Что там пришли! Опережая намеченных к выступлениям в прениях певицу Цой, владелицу ресторана «Марио» Курбатскую, продюсера Шульгина, к микрофону прорвались вдруг политик Томчин и политолог Бунин, светская хроникерша Антонова и банкирша Парамонова. Нет, вы можете себе представить первого заместителя ЦБ, с жаром защищающую гламур? Я вот тоже не мог, пока не увидел.

Причем страсти кипели так, как кипят сегодня разве в московском клубе «Билингва», популярном среди студентов и блоггеров – единственном, насколько мне известно, месте, где могут драться до крови остатки независимых депутатов с каким-нибудь Движением против нелегальной иммиграции.

До сих пор жалею, что не взял в Шанхай диктофон. Потому что говорилось в дискуссии и о том, что гламур – это компенсация за голодное советское детство. И что давно существуют несколько гламуров: появился, например, чекистский гламур (это когда часы у тебя на правой руке, а костюм от Zileri или Zegna, а ушанка «политбюрошная», а девушек ты любишь гулять в «Дягилеве», но больше всего любишь, конечно, нашу советскую Родину. И еще президента).

Там много еще чего было сказано – и про гламур как систему распознавания «свой-чужой» (чтобы внутрь «наших» не прошмыгнули те, кто, скажем, банально разжирел на ремонтных подрядах: мы же приличные люди!). И про то, что гламур – это состояние общества, в котором секс постепенно подменяется сексуальностью, то есть действие – образом действия, глагол – наречием.

Но повторяю, ни по какой другой теме, включая тему иммиграции, я не слышал таких яростных выступлений.

Кстати сказать, и в иммигрантах мы видим чужаков все по той же причине: они вне нашего гламура. Им бы на жизнь заработать.

РОССИЙСКИЙ ПУТЬ

Какая бы из теорий ни была верна, любой непредвзятый путешественник согласится, что у гламура в России особый размах. Ну да, есть небрежное умение итальянца навернуть шарфик поверх пиджака – но это не значит, что шарфик должен быть непременно от Paul Smith. Есть французское умение получать наслаждение от жизни – но, опять же, с показным потреблением это не связано. Или вот в Лондоне, когда в кинотеатрах на Лейстер-сквер премьера – там, конечно, и лимузины, и красные дорожки, и шампанское, и платья от Гальяно в жемчугах – но только для узкого круга celebrities, мира звезд. А зрителям по другую сторону сцены никакой Гальяно и в голову не придет, они одеваются в Mad House, где самая дорогая шмотка – долларов 25. У нас же, если верить Romir Monitoring (опрос 2005-го, накануне Russian Fashion Week), и у беднейших, и у богатейших в чести одни и те же бренды. На первом месте – Dolce & Gabbana. Далее – Armani, Versace… Разница в том, что бедные покупают китайский фальшак на оптовом рынке, а богатые – подлинник в бутике.

Повсеместность русского гламура объяснима, с моей точки зрения, единственной вещью. Российские писаные законы и официальные заявления все больше превращаются в ширму, картонную декорацию для реальных и быстро меняющихся правил игры. Что само по себе уже дает повод для театральной условности, со всем ее фальшивым золотом и блеском. Верите ли вы главному санитарному врачу Онищенко, когда он клеймит токсичность французских вин и пестицидность грузинских? Верите ли вы природоохраннику Митволю, что, требуя сноса домика над рекою, он радеет о чистоте водоемов?

Нет, их слова – декорация. Точно так же, как розовые галстуки самого Митволя, которого следует воспринимать как веселого циника, персонажа светских хроник и фигуру чужого эндшпиля.

Реальное же устройство современной российской жизни таково, что больше всего напоминает жизнь на зоне: оглянитесь вокруг.

В реальности в нашей повседневности вместо среднего класса есть класс честных мужиков, или честных фраеров, которых особо не трогают, потому как с их труда кормятся все, а против неписаных правил они большей частью не протестуют. Есть класс надсмотрщиков – силовиков и кое-кого из правительства, из числа аффилированных с силовиками. Есть беспредельщики – это менты. Есть воры в законе – бизнесмены, которые платят дань силовикам. Есть класс опущенных – это политики, которые доставляют удовольствие ворам и надзирателям. (Идея не моя. Опять сошлюсь на Пелевина: «Какие бы слова ни произносились на политической сцене, сам факт появления человека на этой сцене доказывает, что перед нами б… и провокатор. Потому что если бы этот человек не был б… и провокатором, его бы никто на политическую сцену не пропустил – там три кольца оцепления с пулеметами».)

И вот тут многое непонятное в загадочной русской душе становится понятным. Почему для езды в городах европейцы приобретают маленькие автомобильчики, а у нас – гигантские внедорожники (что может быть гламурнее Range Rover с блондинкою за рулем?)? Казалось бы, и там и там проблемы с трафиком и парковками. Однако в России удобство пользования машиной вовсе не в передвижении, а в зримом повышении зонного класса: из мужика – в вора в законе или надсмотрщика (это ведь их джипы летают как хотят, правда?). А гаишники, понятно, следят не за безопасностью, а за своим статусом, для подтверждения которого беспредельщику положено хватать любого из низших каст и творить беспредел. Именно по этой причине они трясут дряхлые «Жигули» (низший сорт честных фраеров) и джипы с фраерами, косящими под фараонов: получи, обман раскрыт. И пригламуренная девушка, с ее голым пузиком и пирсингом в два карата, претендует на статус подруги олигарха, а вовсе не несчастной шалавы, устремившейся на подработки древнейшим способом в ночной клуб. И правильный гламурный чекист из бандита, крышующего бизнес под видом службы Отечеству, тоже ведь превращается в современного, тонкого, практически богемного персонажа, звезду своего жанра, которому можно простить и пускание золотых стерлядок по венам, и какую-нибудь, надо понимать, «гусеницу», так убедительно описанную Сорокиным в «Дне опричника».

А еще надо учесть, что особая пикантность ситуации – в нестабильности, состоящей в том, что «черная» зона может стать «красной» (что за последние семь лет и случилось). Поэтому гламур в России – необходимость. Это повсеместная и абсолютная маскировка: мы тут все богаты, прекрасны и молоды, мы веселимся и счастливы. Только так можно не сойти с ума при взгляде на добывающую в немыслимых количествах углеводороды, но до сих пор очень грязную страну, где учитель на госслужбе получает недостаточно для воспроизводства собственного белка, и при этом врет, что другого дохода у него нет.

И сдается, это все мы уже проходили. Последний раз систему, равноценную всеобщей гламуризации страны, мы имели в СССР при Брежневе, когда тотальной и повсеместной идеологией был вещизм.

* * *

Так случилось, что пару лет я проработал в одном вполне себе гламурном журнале. Вначале гламур со всеми его правилами (на вечеринку вовремя приходят лишь лохи; дресс-код соблюдают они же; тебя должен знать в лицо фейс-контроль, а не устроитель вечеринки) мне казался правдой. Потом – сном. А сейчас – просто очень удобным индикатором. Чем больше в России «Бентли» с украшенным бриллиантами рулем, тем больше в России лжи, но тем и меньше шанс пролиться крови. Если лжи и сопутствующей ей роскоши будет через край, то нас ждет судьба, условно говоря, древнего Рима, павшего перед новой и ничуть не заботящейся о матблагах религией (надо ли говорить, как гламурна нынешняя православная церковь с ее золотыми иконостасами и бриллиантовыми панагиями на выях патриархов!). Это не самый плохой выход: конечно, погибнем, но про нашу гибель снимут сотни фильмов и напишут тысячи книг.

А если ложь постепенно начнет отмирать, заменяясь свободой, братством и равенством перед законом, если неписаные правила обретут вид писаных, а писаные – будут обязательны к исполнению, то гламур постепенно скукожится и уползет туда, где его ареал обитания: к кино– и поп-звездам, богеме и эксцентричным миллионерам, вроде Чичваркина.

А пока некрасивые девочки по всей России обречены рыдать, уткнувшись в глянцевый журнал с умопомрачительно разодетой Ксюшей Собчак («Она же уродина! Урооооодина! Ыыыы!!!), обеспечивая тем самым безбедное существование глянцевым журналам.

И, кстати, Ксюше тоже.


2007


Новое русское увольнение

В России входит в обычай увольнять, не просто не предупреждая и не объясняя причин увольнения, но и не задумываясь, что предупреждать и объяснять положено не только по трудовому законодательству. Впрочем, слово «совесть» у работодателей давно вызывает смех.

Некоторое время назад я испытал свежее, сильное чувство удара, которое, должно быть, испытывает зазевавшийся на ринге брат Кличко – или министр, узнающий о своем увольнении из выпуска новостей.

Одна телекомпания попросила меня вести теледебаты, эдакий бойцовский клуб, в условиях реального клуба, объединяющего отмороженных блоггеров (идея, сколь прекрасная в разгул демократии, столь невозможная сейчас). Я в нее ни секунды и не верил, проходя исключительно из интереса (ну, хорошо: самопиара) сначала кастинги, потом написание сценариев и всякие брейн-штормы; потом эфирный пилот. Я и правда не верил, пока мне не объявили, что в Главной Администрации Страны пилот посмотрели. И некие всемогущие Байбаков и его заместитель Лучков все это дело одобрили. Так что давай срочно фото на пропуск и подпиши контракт, в который вписана сумма еще более прекрасная, чем сама передача.

И я дрогнул. Хотя должен был понимать, что факт переговоров еще не означает успеха переговоров. Но на Байбакове я сломался. Если в Главной Администрации, существующей, по идее, для того, чтобы в кремлевских графинах не переводилась вода, а в ручках – чернила, принимают решение о моей судьбе, тогда да. Нельзя не поверить.

Я уже мысленно считал новые деньги в старом портмоне и с некоторой наглостью отверг предложение конкурирующего телеканала.

Ну, а потом вышел в интернет и в одном блоге прочел, что моей программы не будет. Ну, или будет, но с другим ведущим. Я позвонил продюсеру; телефон был хронически недоступен. Я оставил комментарий в ЖЖ со словами, обидными всякому мужчине. Продюсер тут же нашелся и сообщил, насупившись, что за такие отвратительные слова дико на меня обижен.

Дико обидеться на неинтеллигентное поведение бывшего коллеги – это куда более возвышенно, чем за него заступиться. Приятно ведь осознавать, что есть кто-то, такой же гадкий, как ты.

* * *

И вот в те самые дни, когда злость во мне кипела, как чайник, я вдруг стал конфидентом десятков историй чужих увольнений. Знаете, как это бывает? О чем-то начинаешь думать, и вдруг всякое лыко встает в строку Мне рассказали, например, как отстраняли от эфира ведущего «Вестей» Сергея Брюлева. Он якобы уже садился в самолет все с тем же Байбаковым, дабы лететь на Важную Съемку, как вдруг ему сказали, что отныне он может не утруждать себя появлением на телеэкране. Я Сережу помню по временам его собкорства в Лондоне – был симпатичнейший парень, хотя в последнее время, говорят, стал настоящим верным Русланом, – тут не мне судить, поскольку я телевизор лет пять как не смотрю. Но примечательно другое: то, что человеку так и не удосужились объяснить, за какой такой казус он был любви лишен. То ли за то, что не там гавкнул, то ли, наоборот, за то, что был слишком верен.

Пострадавший с другого телеканала шел по коридору компании, в парадном костюме и гриме, навстречу, условно, опять же Байбакову, как вдруг под ноги метнулась серой мышью администраторша: «А разве вам не сообщили, что вы у нас больше не работаете?» И телеведущий, мускулом не дрогнув на лице, пожал Байбакову руку и сказал, что дико извиняется, но у него срочная съемка, так что интервью запишет другой.

Я еще спросил коллегу, какого черта он не оскорбился, не дал интервью Daily Telegraph или «Новому времени», – но в ответ услышал: «Ну, знаешь, скандал испортил бы мою репутацию. К тому же канал должен был мне деньги». – «И что, репутацию улучшил?» – «Ни фига. И по деньгам кинули». – «То есть тебя отымели, а ты промолчал?»

Слышал я истории, как приходили на работу и находили на столе коробку со сложенными личными вещами; слышал и то, как до рабочего места не доходили – переставали работать магнитные пропуска, и охранники таращились и говорили, что знать ничего не знают. Но всегда: а) об увольнении узнавали случайно, б) причина не объяснялась, в) ранее никаких претензий не было.

Кстати, ровно так же проходили отставки премьера Касьянова, генпрокурора Устинова и, скажем, министра атомной энергетики Румянцева, без разъяснений замененного на Кириенко. То есть перед нами форма, если не формула нового типа увольнения.

* * *

Меня интересует не число новых русских увольнений (в статистическом смысле) и даже не вопрос о том, как они соотносятся с законодательством. Тем более не интересует вопрос, как защищать при таком повороте судьбы свои права (а я ведь тоже брал кредит и строил планы, мне тоже хочется домик в деревне).

Меня интересует явление как таковое.

Вот, скажем, я за последние десять лет терял различные работы десять раз, причем один раз по глупости, два раза – по желанию, еще два – по причине завершения проекта, и пять раз – по описанной схеме. Вследствие чего приобрел привычку относиться к любой работе как к временному проекту, а в конечном итоге, относиться как к временному проекту и к жизни, когда однажды тоже узнаешь об увольнении не от подлинного увольняющего, а, скорее всего, от рядового онколога.

Однако походить в начальниках пару раз из этих десяти мне тоже довелось. И прямо скажу, что одна из самых неприятных и самых сволочных начальских обязанностей – это увольнять тех, кто мешает (по твоей версии) работе и бизнесу.

Был у меня лихой случай, когда подчиненного, британца, я летал увольнять в Лондон, где нашел его квартирующим в прелестнейшем, обжитом еще Вирджинией Вулф, районе Блумсбери, но в подвальном этаже, где каблуки прохожих мелькали в крохотном оконце под потолком и пахло сыростью, болезнью и бедностью. И подчиненный рассказывал, как сломал три месяца назад палец ноги, по причине чего не может вернуться на работу в Россию, и в доказательство снимал с ноги носок и тыкал в лицо ступней. А я жестко спрашивал, где же, в таком случае, его sick list, больничный, и думал о том, что его работу уже три месяца делают другие люди, которым приходится платить дополнительно, отчего рушится бюджет компании. И, кстати, мой годовой бонус.

Или я увольнял однажды проработавшую с первого дня компании барышню, которую сам же заманивал на повышение, с которым она категорически не справлялась, и барышня спрашивала: «Я что, десять лет работала и была на хорошем счету, а теперь раз – и уволить?» – и я кривился от этого вопроса, как от зубной боли, поскольку почти невозможно было сказать честное «да».

И спасало разве то, что технологии и логике увольнения меня учил мой собственный начальник, немец Михаэль фон Ш., который требовал, чтобы я минимум дважды в подробностях объяснял подчиненному, почему им недоволен, и только на третий раз ставил вопрос ребром.

Знаете, оказывается, это ужасно тяжело – обосновывать причину своего недовольства. Приводить рациональные аргументы. Опускать эмоции. Объяснять, чего ты ждешь. И вообще, быть объективным.

А потом, когда все аргументы исчерпаны, так же невыносимо тяжело думать об ответственности за доверенный тебе бизнес и говорить человеку в лицо, что ты с ним расстаешься, и обсуждать условия расставания.

Вот тогда я и понял, почему начальник при увольнении должен глядеть в глаза подчиненному. Потому что в этом случае он разделяет стресс увольнения вместе с ним. И вот эта боль, этот ужас, эта тяжесть страхуют от опрометчивых, случайных, эмоциональных решений куда надежнее, чем весь КЗОТ от Гостомысла до наших дней.

* * *

Но теперь я точно знаю, откуда проистекает новое русское увольнение.

От разлитого в обществе цинизма.

Увольнение – это очень внутренне циничная вещь: ведь, увольняя, ты ценой крушения чужой карьеры строишь карьеру собственную, – карьеру рачительного руководителя, которому интересы бизнеса важнее душевного спокойствия. То есть идешь по чужим головам, какими бы соображениями это не объяснялось.

А циники, как мне когда-то объяснял один умный, но цинизма также не лишенный человек, бывают трех типов.

Старые циники – это те, которые идут по головам, когда другого выхода нет.

Просто циники – это те, что идут по головам, когда это самый прямой путь.

А новые циники идут по головам, удивленно спрашивая «Какие головы?». И фишка тут не в том, что они притворно не замечают чужих – и живых – голов. А в том, что они, и правда, считают, что слабые головы созданы для хождения по ним. Ведь им же однажды объяснил популярно их лидер, что «слабых бьют». И, соответственно, дал отмашку слабых бить.

И вот эти, третьего типа, циники, составляют ключевую фигуру наших дней – причем, боюсь, вне зависимости от возраста, пола, вероисповедания и даже политической ориентации. Они не встречаются с тобой, не объясняют резонов и не смотрят тебе в глаза по той простой причине, что эти действия – лишняя работа их сердца, лишняя загрузка их мозга и вообще неприятная эмоция, которой они, новые тонко устроенные гедонисты, платонианцы и неогегельянцы, хотели бы избежать. Зачем портить себе настроение? Ведь коли явление не существует в мозгу – оно ведь и вправду не существует?

Если вы читали данные февральского, этого года, исследования ВЦИОМ, то помните, что в ответе на вопрос, как изменились россияне за последние годы, первое место занял ответ: «стали более циничными». 59 %.

Следует уточнить: циничными по третьему типу. Прежние русские стали новыми циничными русскими.

Это значит, что увольнений в новом стиле будет больше, и к ним должен быть готов любой.

Крайне забавно будет поболтать на эту тему с Байбаковым, если накануне президентских выборов он узнает о своем увольнении от собственного шофера.


2007


Я приду плюнуть на ваши могилы

Зимой я катаюсь на сноуборде, летом – на роликах; оптимальное место в Москве для последнего – Поклонная гора с ее военным антиквариатом и ровным асфальтом, а упоминаю об этом по той причине, по какой драматург, еще до первой реплики, сообщает: «в столовой, слева от камина, висит охотничий карабин». Ну вот, вы предупреждены, а теперь пьеса.

В подмосковном горнолыжном местечке Степаново, одном из немногих с кресельными подъемниками, я в феврале с этого кресла чуть не свалился, не поверив глазам. Сбоку от леса и почти на самом спуске находилась – сомнений никаких – могила: с оградой, железным памятничком и даже, кажется, полуоблетевшим венком.

Таких фальшивых, без покойника, но упрямо борющихся за внимание могил немало произрастает вдоль российских дорог, но это была первая могила сноубордиста. И она меня чудовищно злила: и своей фальшивостью (при том, что смерть была настоящей), и тем, что взывала к скорби там, куда я приехал развлекаться, и тем, что устанавливали ее наверняка такие же тупорогие, что и (тут я уж совсем переходил грань) покойник. Потому что память – это не только продолжение той красоты или ужаса, которые человек производил при жизни, но и возможность реванша, если красоты произведено недостаточно. Память – продолжающийся со смертью матч, шанс на бессмертие. Хотите в годовщину помянуть друга – зажгите свечи, бросьте охапкой на снег цветы. Знаете, каким он парнем был… Устройте покатушки с факелами в ночи, черт возьми, заведите страницу в интернете. Но если вы ради него собираетесь портить и вид, и склон, и мне настроение – то что, спрашивается, я должен о нем и о вас думать?

* * *

Фальшивые могилы, называемые греческим словом «кенотаф» – явление, с одной стороны, древнее, а с другой стороны, в промышленном масштабе – неорусское. Их не было в СССР, их нет (вне кладбищ) в современной Европе. Впрочем, дважды я встречал там их подобие, но столь отдаленное, что уже и противоположное по смыслу.

Первый раз – в Греции, на горном серпантине, где чуть не на каждом втором повороте встречалась иконка; ночью у иконок горели свечи. Я там спросил закутанную в черное селянку, в честь чего горят. В ответ я услышал, что не в честь, а за упокой – тех бедолаг, которые, в отличие от меня, не вписались в поворот.

Но там все же были иконы и свечи, а не ограды и памятники, да и ставили их на своей территории местные жители, а не вторгающиеся к ним чужие родственники и друзья.

Второй же раз во Франции на Атлантике я наткнулся на могилку у тропы над скалами. В крохотный холмик был воткнут сделанный из камышинок крест с табличкой, на которой значилось: «Здесь покоится лягушонок Леонардо, который жил у Паскаль, Андре и Юго, которые его любили».

Паши массовые придорожные могилы поражают иностранцев. Помню, я долго объяснял английскому журналисту, что это имитации, а хоронить можно только на кладбищах, санитарные нормы и все такое – после чего коллега выразил желание на нашем кладбище побывать. Я отвез его на Южное под Петербургом. Была поздняя осень. Приторно пахло свежим трупом. Перед нами расстилался кладбищенский мегаполис – со всеми своими разномастными оградками, убогими памятничками и не менее убогими двухметровыми изваяниями конкретных пацанов на бандитской части погоста сразу у входа. Хлюпала вода. По правой границе на могилах росли камыши. Иностранцу нужно было в туалет, я остался снаружи. Он выбежал с выпученными глазами, я зашел. Этим сортиром мог пользоваться только мертвый, и то, если был не брезглив.

На обратном пути я услышал вежливо сформулированное предположение, что у нас делают фальшивые могилы возле дорог, потому что на настоящих кладбищах стыдно и противно людей хоронить.

По-моему, это была наивная концепция.

Она не объясняла, почему, сбегая из убогой коллективной тюрьмы на простор, люди воспроизводили такую же убогость, только индивидуальную.

* * *

Есть люди, любящие посещать кладбища; я – нет. Однако запомнил Хайгейтское в Лондоне (с могилой Карла Маркса), на которое как-то влетел с толпой человек в пятьсот роллерблейдеров: такой тогда был выбран устроителями маршрут. Представьте: бесшумно летящие среди ангелов люди, Лондон, закат. До сих пор перед глазами.

Или крохотное кладбище в Лаппеенранте, в самом центре городка: несколько старых гранитных плит со стертыми именами, сосны.

Или кладбище при церкви под Портсмутом, с крестами, поросшими таким идеальным мхом, что они казались реквизитом для Голливуда; оно соседствовало забор в забор с футбольным полем, по которому бегал на тренировке игравший тогда за «Портсмут» наш Леша Смертин.

А на Тянь-Шане мне показали кладбище погибших альпинистов: куски скал, неведомо как перетащенные в расщелине к ручью (техника там точно пройти не могла).

Все эти места объединяло одно. Они располагали к размышлению, элегии, даже грусти, но только не к отчаянию от того, что в дерьме жил, в дерьме и будешь погребен.

Это была эстетизация завершенного жизненного цикла. Красиво жил, достойно похоронен; наследники в черном и вдова благородно смотрятся у гроба. Я же говорю: Голливуд.

* * *

Кладбища в СССР были отчаянной попыткой добиться частной собственности на землю, пусть и посмертно. Эта интенция реализовывалась посредством оград; именно разномастные ограды придают советским, а теперь и российским кладбищам убогий вид (без них они были б бедны, но терпимы). Урвать, ухватить право на четыре квадратных метра и не дать посягнуть на них соседу (а ведь нет сомнений, что посягнет, – сами такие), установить межевой знак. Когда в 80-х под городом Иваново открыли новое кладбище, где ограды на европейский манер были запрещены, похороны там приравнивались к немилости, к публичному изгнанию в низы; мало-помалу там стали расти низенькие огражденьица; постепенно все перешли на кинг-сайз.

Вторая интенция состояла в неколебимом материализме, понимаемом так: тем скорбим сильнее, чем матерьял дороже. Реализация популярной мысли, состоящей в том, что смерти можно дать взятку, облегчала скорбь и повышала социальный статус (в глазах самого утешаемого). Наследник со связями добывал на могилу гранит и мрамор (провинции они во времена СССР не полагались), наследник без связей ограничивался мраморной крошкой, а люмпен выводил по бетону «золотой» краской звездочку или лавровую ветвь. Типа, богато.

Борьба за «хорошее» место на кладбище была сравнима с битвой за гараж или за урожай. Государство же, будучи осведомлено об индивидуалистических склонностях подданных, в отместку выделяло места под кладбища непременно на неудобицах, вдоль железных дорог и в подтопленных низинах, – кстати, точно также, как и места под гаражи. Оно и землю под садоводство на одной шестой части суши демонстративно ограничивало шестью сотками.

Работой советского государства, вообще, было уничтожить человека.

Надо признать, работа была выполнена качественно и в срок.

* * *

Эльдару Рязанову больше не снять про гаражи фильм; недвижимость приватизирована, проблема решена. С дачами тоже вроде все ясно: при наличии денег можно иметь дворец и парк при дворце.

Но кладбища по-прежнему остаются исключительной вотчиной государства, и с ними происходит то, что обязано происходить. Потому что в частном бизнесе результат может быть хорош или плох, но в государственной вотчине он только плох, причем во всем, от армейской службы до пенсионной реформы, от ГАИ до ЖКХ. Он отвратителен настолько, что ты, узнав о гибели близкого в катастрофе, не можешь свою память этому государству доверить, а бежишь давать взятку директору, условно, ФГУП «Востряганьковское»; а потом, рыдая, прибиваешь к сосне у шоссе скрюченное автомобильное крыло и врываешь в землю крест.

То есть делаешься от государства неотличим ни эстетически, ни морально. Там конкретные люди приватизировали общественные посты – тут ты приватизировал общественную сосну.

Это и есть картина царящей сегодня в России стабильности и общественного согласия.

Когда я катаюсь на роликах по Поклонке, превращенной в мемориал, то есть тоже по своего рода кладбищу-кенотафу – я думаю, как замечательно, как бы прекрасно было это место, если бы средь кущ и рощ, средь свежепокрашенных танков и «Катюш», была бы выстроена не церетелевская пошлятина, а устроены скейтпарк и рампа для трюкачей-экстремалов на смешных маленьких велосипедах ВМХ, плюс пара склонов для даунхилла. Представляете, как сильно звучала бы там тема смерти и жизни? Это мог быть мирового уровня мемориал. А то, что сделал Церетели, все эти храмы-фонтаны-купола-стелы-бронзы-мраморы – это надпись краской-бронзовкой «для красоты».

Самое печальное, что вкусы Церетели, Лужкова и, я полагаю, народа – едины. И по той причине народ будет получать то, что получает – от кладбищ до армии и парламента.

В Думе про закон о частных кладбищах, со всеми его прелестями, вроде права на ликвидацию могилы после прекращения аренды, даже не заикаются. Там грозят кулаком Эстонии по поводу Бронзового солдата. Я к Эстонии без иллюзий отношусь, они из Пярну вдову Давида Самойлова с больным ребенком когда-то буквально выдавили. Но вот то, что эстонцы прах наших солдат достойно перезахоронят, я не сомневаюсь. И что могила Самойлова на ухоженном, с горящими в стеклянных колпаках свечами, кладбище не будет оскорблена – не сомневаюсь тоже. Мне просто хочется иногда, чтобы вместо заботы о давно истлевшем прахе в Таллинне очередной государственный муж хоть что-нибудь квакнул о не успевших истлеть прахах под родными осинами. Впрочем, он и не квакнет: у них там наверняка спецпогребение.

Так что правильно Бродский улегся на общих основаниях в землю Венеции, а не получил по мандату место на давно закрытом Смоленском кладбище в Петербурге.

Я его понимаю.

И хочу вполне серьезно, чтобы меня по отделении души от тела не хоронили, а кремировали, прах же развеяли в ветреный день у Петропавловки над Невой, когда меж крепостью и Зимним дворцом вскипают бурунчики на волнах.

Вдова пусть накинет шаль с кистями, которые красиво будут взлетать на ветру.

Пусть другие уродуют своими смертями мир.


2007


Р. S. Эта статья была опубликована, когда я получил ехидное письмо, в котором сообщалось, что лжемогила в Степаново – это не кенотаф сноубордиста, но военного летчика, разбившегося здесь во время войны с фашистами. Согласен, mea culpa. Но я перечитал еще раз текст – решительно ничего в нем это уточнение не меняет.


Хмурое утро

Всемирный Экономический Форум (World Economic Forum, есть такая организация) выдал на-гора рейтинг туристической привлекательности стран: Россия заняла шестьдесят восьмое место из ста двадцати четырех.

Ну заняла и заняла, делов-то. Любой человек, путешествовавший от Хабаровска до Казани и от Архангельска до Сочи, знает, что гостиницы наши скверны, сервис хром, дороги разбиты и что – самое главное – смотреть в России решительно не на что: города наши большей частью безрадостны и одинаковы, и Омск на Иртыше на вид неотличим от Иваново на Уводи; и я, ей-богу, зайду в тупик, если спросят, чем заняться в крайне симпатичной мне Вологде, кроме как заглянуть на час в Кремль да пройтись по району жутких панельных пятиэтажек, где убили поэта Рубцова.

В общем, обидно, конечно (тем более, что привлекательнее нас и Литва, и Латвия, и даже Грузия), но понятно, что семьдесят лет унификации даром не прошли. Что же до крррасот природы – то у нас специфическая красота, с комарами, и непонятно, почему ради скромных красот надо ехать в Россию, а не в Финляндию, где природа все та же, но комаров нет, они остаются на погранпунктах со стороны России. Ей-ей, можете проверить: в Торфяновке вас облепит туча гнуса, а в Valimaa не найдете ни единого комарика, хотя Торфяновка и Valimaa – это сто метров расстояния.

Но, повторяю, нет смысла расстраиваться, а тем более злиться на рейтинг: он заранее прогнозируем. Однако в его деталях таится дьявол. Дело в том, что рейтинг WEF – интегрированный, сводный. Для его составления использовалась как статистика, так и исследования еще пяти международных организаций, включая ЮНЕСКО, а оценивалась масса параметров. В России, например, самый низкий риск заболеть малярией (1 место); у нас все хорошо с количеством врачей (4 место) и внутренними авиаперевозками (6). Все очень плохо с милицией (120 место: они понятно – менты не народ, а власть от народа охраняют).

Но вот на показатель доброжелательности населения по отношению к приезжим хочу обратить внимание. Потому что оценка доброжелательности – это, с моей точки зрения, и есть оценка той самой пресловутой души, о которой в России не говорит только немой; доброжелательным быть население может и при плохой инфраструктуре, и при скверных правителях. Так вот: в рейтинге из ста двадцати четырех национальных душ российская душа занимает пятое место. С конца. А если считать с начала, то мы сто девятнадцатые.

Это – реквием по мечте, которая, во времена голодной перестройки и высоких надежд, звучала так: «Когда проклятая советская власть забудется окончательно и настанет капитализм, все будут улыбаться друг другу». Да-да, я тоже верил, что в 2007-м году в российском сервисе меня будут с улыбкой и счастьем в глазах вылизывать с головы до ног.

* * *

Не будут. Не вылизывают, вообще не улыбаются. Я не Всемирный Экономический Форум, у меня вся статистика – холодные наблюдения и горестные заметы (у вас, полагаю, тоже). Так вот, количество приличных магазинов, гастрономических шалманов, вообще всяческого сервиса у нас невероятно возросло. Доброжелательность обслуживания – в той же пропорции упала.

Дело не в возврате к советскому хамству; с хамством встречаешься редко, хотя дух возврата к СССР ощутим. Дело и не в отсутствии улыбок, которых лет десять назад было больше: раньше хотели выглядеть «как на Западе», а теперь, когда что на Западе, что на Востоке одни враги, фигли ж с врагов брать моду.

Дело в том, что сегодня в России на клиента вообще не обращают внимания. Он – лишний по отношению к той внутренней жизни, к тому общению, которым озабочены два швейцара в некогда почитаемом мною за эталон гранд-отеле «Европа»: они болтают друг с другом и продолжают болтать, даже заметив меня. В салончике «Евросети» я пытаюсь провести платеж через автомат; никак не получается; девушка за прилавком с ненавистью смотрит на меня, потому как занята написанием sms и понимает, что сейчас я обращусь к ней. Действительно обращаюсь, она – «Смотреть надо, какие цифры вводите!»

И так – всюду, везде, на каждом углу. Я сначала думал – дело в том, что мы, я и вы, по отношению к людям из сервиса лишние, пока не понял: для людей из сервиса лишней является их работа.

Для них является лишней любая работа, кроме той, которая дает возможность либо сразу заработать миллион, либо мгновенно прославиться, либо каким-то другим способом стать персонажем глянцевой жизни, героем времени.

Неглянцевая жизнь, как и неглянцевая работа, жизнью и работой не считаются.

* * *

Большинство моих либеральных знакомых, тоже видящих и чувствующих эти изменения, все же склонны объяснять их общим разворотом страны в сторону СССР, в котором винят власть. Логику я уже описал: если за семь лет правления Путина у нас в мире исчезли друзья, и все приезжие наши враги, то с какого дуба мы должны им улыбаться?

По большому счету, любой человек, приезжающий в другой город и даже просто выходящий из собственной квартиры, становится таким врагом: что ему тут делать? Чего ему у себя не сиделось?

Однако мне кажется, что наши правители есть производное от народа в не меньшей степени, чем народ от правителей. А русский народ сегодня исповедует вполне простую религию: деньги – это все, а все остальное – ничто, и ради всего можно поступиться ничем.

Я далеко ухожу от темы? Нисколько. Если страна подсела на деньги, то уважаемыми профессиями в ней становятся только те, что дают много денег. А содержанием профессии становится добывание денег.

Я видел фантастических отельеров в Испании и Франции; это были семьи, передававшие свой отельчик из поколения в поколение. В одной такой гостиничке в Каннах был потайной сад с замшелыми статуями, и в этом саду сервировали завтрак; восьмидесятилетняя хозяйка разносила, светясь от счастья, круассаны, а потом, так же светясь от счастья, выстукивала на «Ремингтоне» счет за номер. Она меня любила, отель был ее жизнью, каждый клиент к этой жизни что-то добавлял. Я видел в Париже стариков-официантов, молниеносно обслуживавших разом дюжину столиков, при этом не записывавших заказ, а просто запоминавших: они получали удовольствие от этого своего виртуозного лавирования, как получает удовольствие от жонглирования цирковой артист.

У нас я такое встречал лишь в кафе «Клон» на Дмитровке, устроенном на месте знаменитой советской таксистской забегаловки «Зеленый огонек». В «Клоне» фантастической красоты девочка принимала заказ, присев перед столиком, положив на стол руки, уперев в них подбородок и немигающе глядя на тебя. Потом она повторяла заказ слово в слово и так же не отрываясь смотрела.

Это были какие-то просто шелка и туманы, я долго ходил в «Клон» ради нее, пока девушка не исчезла и «Клон» не закрылся.

Это было исключение, щемяще прекрасное на фоне правила.

* * *

Общее же правило, повторяю, таково.

Уважается только то, что дает деньги. Работа в сервисе денег дает немного, и неприветливость – это демонстрация, что обслуживающий тебя человек тут временный и вот-вот отчалит в сторону блестящих перспектив.

Ты зашел в магазин посмотреть? Ты нам не нужен, оставляй деньги или выметайся. Ты заехал в гостиницу? Давай деньги и не говори про Европу, а не нравится – сваливай туда, здесь мы все такие.

Деньги – товар – деньги.

Все проявления жизни, к которой относится любопытство, радость, удивление, желание помочь, любезность, улыбка – исключены. Обратите внимание: за границей уличные музыканты играют, чтобы развлечь толпу, развлечься самим, да еще и подзаработать. У нас большей частью играют, чтобы извлечь прибыль из сострадания прохожего к их мучениям, заставить откупиться от вида человека, принужденного играть на улице, – это заработок на шантаже.

Удивительно, что мы заняли всего сто девятнадцатое место.

Неужели есть страны, где деньги значимы еще больше, чем у нас?


2007


С широко закрытыми глазами

Если не давать слово врагам, их место займут фантомы, в борьбе с которыми мы и увязнем.

Есть в Москве, в кишечнике переулков близ Мясницкой, клуб «Билингва», с пивом и музыкой – из числа, что называется, неформальных. Главной его особенностью являются политдебаты, на которые раз или два в месяц специально собираются авторы страничек в Живом Журнале.

Ради дебатов в «Билингву» и имеет смысл идти. Там сходятся в драке и алогубые, нежнолицые блондины, исповедующие арийского типа нацизм, и низколобые, из подмосковных районов, скины, и холеные европеизированные либералы. Страсти кипят нешуточные и непроплаченные; ощущение – будто в трюме «Титаника» близ топки.

Я там помню схватку по русскому вопросу. На дуэли сошлись автор «Духlеss’а» Сергей Минаев – и Константин Крылов, главный идеолог русского национализма в ЖЖ. На стороне Крылова выступила одна вполне себе милая девушка, вынужденная, по ее словам, десять лет назад сбежать из Узбекистана. Судя по недурному брючному костюму и обильным украшениям – побег удался. И вот, позвякивая цепочками и кольцами и ломая, что называется, пальцы, девушка заговорила. О том, что если ее ровесница носит хиджаб, ее это страшно пугает. Что непозволительно, нельзя, живя в России, пять раз в день становиться на коврик лицом к востоку и творить намаз, что это оскорбляет верования и уклад коренных жителей. Что вот ей же в Эмиратах не дадут ходить в мини-юбке, а что ж они у нас ведут себя как дома?! Нет, пусть снимают хиджаб! (Дался ей этот платок!)

Это был прелестный момент.

Ах, если бы это могла видеть ее бабушка в далеких 1960-х! Представляете, что бы сказала она о внешнем виде вот такой фифы?

Проститутка. Агент капитализма. Ни чести, ни совести, срам. Раздавить гадину (ой, нет, это из более поздней оперы).

Но ничего – всего два поколения сменилось, и мы вполне принимаем агентессу империализма в свои ряды и даже позволяем говорить о морали.

* * *

Банальная мысль о том, что страхи с развитием общества меняются, но не исчезают, не стоит пафоса предыдущих абзацев хотя бы потому, что неверна. Страх – это материализация неизвестности; неизвестность можно и устранить.

Вот в центре Лондона в 1970-х возник Чайна-таун – с сотней китайских ресторанов и китайских же аптек. Там даже дорожные указатели писаны иероглифами. Можете себе представить, какие крики о гибели России вызвало бы подобное в Хабаровске? А вот лондонцы – ничего, приняли. Почитают кто за честь, кто за достопримечательность. Как почитают за достопримечательность наличие на севере аналогичного индийского района – с запахом карри, с выставленными в витрине сари – и надписями исключительно на хинди. А уж то, что дамы в хиджабах с сумочками от Gucci заполоняют и Оксфорд-стрит, и Гайд-парк – это вообще общепринятая реальность, которая пугает и возмущает, по моим наблюдениям, исключительно русских туристов. Во всяком случае, полиция у них документы не проверяет, и эти два факта – русское возмущение и британская невозмутимость в отношении одного и того же явления достойны внимания.

Дело в том, что лондонцы куда лучше знакомы с тем, что такое инаковость в ее теории и практике; они даже о причинах исламского экстремизма неплохо осведомлены, причем из первых уст. В Лондоне долго читал проповеди имам Абу Хамза Аль-Масри, прозванный Имам Ненависть. Он призывал к созданию мирового халифата, утверждал, что Гитлер был послан для наказания евреев и даже призывал к убийству немусульман. Его в итоге судили и осудили, но покуда суд не вынес вердикт, он проповедовал, реализуя свое право на точку зрения, а лондонские газеты его цитировали, реализуя право читателя знать эту точку зрения.

Правда, это для нашего уха звучит чудовищно?

Правда, мы не хотим такого в России?

Абсолютная правда.

Потому что в свое время мы проглотили: нельзя давать слово террористам, – и не уточнили: а кто, собственно, ставит клеймо «террорист»? Меня на Би-Би-Си когда-то резануло, что в сообщениях о терактах не используется слово «теракт». Но мне объяснили, что его заменяют нейтральными, потому что не имеют стопроцентной уверенности, что это теракт, а не, скажем, провокация спецслужб. И пока доказательств нет (выяснять истину – дело суда), они не имеют права, поддавшись эмоциям, давать оценку, влиять на слушателя и портить репутацию беспристрастного источника информации.

У нас все не так. Приняв, что вердикт может быть вынесен в досудебном порядке, мы позволили и дальше искажать картинку: теперь нельзя давать слово экстремистам, причем под экстремизм попадает абсолютно все, что выросло без разрешения. Нацболы – экстремисты, слова не давать (публика орет: а то! Лимонов – он же нацболо, фашист! – хотя уж к чему-чему, но к фашизму Лимонов отношения не имеет). Скинхеды – тоже экстремисты, это на вкус либеральной общественности (а у меня дома есть фотоальбом «Скины» Гэвина Ватсона, из которого с неизбежностью следует, что первые скины – просто дети окраин и пролетариев, шокировавшие бобби по выходным черными высокими башмаками, белыми галифе, подтяжками, котелками и вскинутыми пальцами в букве «V»). Эстонцы – опять же, враги России, слова не давать (вы хоть раз слышали эстонские аргументы за перенос Бронзового солдата?). Березовский – госпреступник, спонсор госпереворота (и вот на эфире у Соловьева Березовского судит Хинштейн, и понятно, что у Березовского шанса на защиту нет, хотя он есть в суде даже у серийного убийцы). Все эти Закаевы-Басаевы-Дудаевы-Вачагаевы – платные слуги Березовского и террористы, слова не давать (и теперь половине из них уже действительно не дать).

Причем последние имена бесят, подобно хиджабу, даже разумных людей, которые вдруг обрастают пеной у рта: «Это же тер-ро-рис-ты! Они убивали детей! Ты что, не знаешь, кто такой Басаев?! И этой гниде надо было давать слово?!!»

Ой-ля-ля. Я, положим, не слишком хорошо знаю, кто такой был Басаев. Но мне очень хочется понять, что заставило бывшего шабашника, недурно, по слухам, строившего коровники в центральной России, стать убийцей. И какую роль в его безжалостности к русским детям сыграло убийство русскими военными его собственных детей во время бомбежек. Потому что если ясна логика врага – есть шанс ему противостоять. Если логику врага запрещено понимать – значит, появится фантом врага, наделенный нашей логикой, и мы будем биться не с врагом, а со своими стереотипами. Причем с заранее прогнозируемым результатом.

* * *

– Дим, ты сдурел! Не строй из себя дурачка! Быдло должно знать: у нас есть враги, и враги не имеют права даже пикнуть, а ты что предлагаешь? Соскучился по Березе – возьми да и позвони. Потом расскажешь, интересно.

Это мой бывший друг, ныне циник. В разговорах со мной он без смущения говорит, что нация делится на элиту и быдло, пастухов и стадо. (А как же Пушкин: «Зачем стадам дары свободы, уделом их из года в годы?..») А потому умный человек имеет два пути. Либо притворяется быдлом, потакая предрассудкам, а сам ведет стадо на скотобойню, где сдает по рыночной цене (таков Жириновский), либо, когда шансов выглядеть бараном в глазах баранов нет, устраивается непосредственно мясником. Ну, или (если брезглив) стрижчиком руна.

А я веду себя неправильно, рассказывая стаду про мясников – а стадо меня все равно не полюбит, а мясники накажут. Это реальность. И умный должен ее понимать. А цинизм – это попросту мудрость. И вовремя предать – значит, уметь предвидеть.

И я со знакомым еще встречаюсь, но уже не спорю, потому что процесс зашел далеко.

Если сначала элита создает врагов для быдла, а потом отрубает любую возможность понять, что врагами движет, то затем сама начинает верить, что эти симулякры, фантомы, плакаты – реальны.

Сейчас мы на этом этапе. Российская элита по знанию мира стала занимать уровень лондонского быдла. Мой знакомый уже верит в заговор против России. Вот он ездит по заграницам, а там все его спрашивают про Политковскую и «Марш несогласных»: вестимо дело, Береза проплатил. Он теперь не верит, что людей в другой стране просто так, без денег, может интересовать гибель журналиста или избиение мирных граждан. Не верит, потому что давно сам ничего не делает за бесплатно, и ничем не интересуется за границей, кроме шоппинга. А ведь было время, и он, абсолютно искренне, ужасался бойне на Тяньаньмэнь. Тиражировал самиздат и жаждал знать правду. А теперь кривится на замечание, что устав Би-Би-Си не позволяет ей заниматься пропагандой («Ну, поговори еще со мной о преимуществах демократии!»: предполагается, умные люди знают, что у демократии нет преимуществ, и что в Европе демократии нет, и что Би-Би-Си занимается пропагандой по заказу властей, просто делает это тонко).

Он судит мир по себе, а его последний опыт жизни таков, что государство приватизировано и что в закон верят только лохи.

Он нашел себе идеал; он определил врагов идеала.

Пока он еще не на третьем этапе – не начал с врагами серьезную, полномасштабную войну. Но война эта, боюсь, все же будет. И за нее все заплатят. Абсолютно все – тут уж без деления на погонщиков и стадо. И абсолютно все – и погонщики, и стадо – будут в этой войне виноваты.

* * *

Впрочем, это я убежал далеко, а пока есть еще шанс насладиться предвоенной жизнью (кажется, в наслаждении состоит новейшая российская идея). Чему, конечно, мешает страх, у каждого всякий: одни трясутся при виде хиджаба, другие – налысо стриженых подростков, третьи (те, которые в хиджабах или налысо стриженые) – милиции или ОМОНа. Впрочем, я ОМОНа тоже боюсь, не понимая совершенно, что делать, если окажусь рядом во время очередного «Марша несогласных», и дубинки, стучащие по щитам, приблизятся ко мне. Может ли меня спасти искренний крик:

– Ребята, не бейте!

Или, наоборот, они смилостивятся, услышав:

– Я член «Единой России»!

Как они там внутри устроены? Что чувствуют, когда бьют людей? Про ваххабитов я все же знаю больше, чем про ОМОНовцев.

А потому у меня есть идея, которую пока трудно признать подрывной и антигосударственной. Ради уменьшения страхов нужны книги типа «Милиция для чайников», «Нацболы для чайников», «Ислам для чайников», «Быдло для чайников», «Коррупция для чайников», «Администрация президента для чайников».

Чем-то таким, просвещающим, пытался заниматься в свое время Илья Кормильцев, основавший издательство «Ультра. Культура»: выходившие книги представляли другие точки зрения на мир. Кончилось, правда, плохо: за публикацию научного труда о марихуане против Кормильцева возбудили уголовное дело, он скрывался в Лондоне, где и умер от рака.

Но вряд ли бы он одобрил в этой ситуации опускание рук.

А пока такие книги пишутся, хотя и не нами. На чемпионате мира по хоккею иностранные журналисты рассказывали, что снабжались на родине инструкцией по поведению в России. Где, в частности, им настоятельно рекомендовалось избегать контактов со стражами порядка. Коллеги походили по Москве, повосхищались храмом Василия Блаженного, поужасались состоянию ВДНХ и подивились существованию возле нее торговых рядов, где в открытую торгуют ворованными телефонами. Затем они взяли такси, договорились о цене и поехали в гостиницу. Когда же приехали, таксист затребовал с них в десять раз больше. Они попробовали возмутиться, но он пригрозил милицией.

Они вспомнили еще раз инструкцию – и заплатили.

Я полагаю, правильно сделали.


2007


Предчувствие гражданской вины

Никогда еще в России так сладко не ели, так мягко не спали и так разухабисто не потребляли: по моим наблюдениям, называющие себя миддл-классом в Москве живут на уровне up middle в Лондоне. С чего бы тогда постоянно, настойчиво и всюду – разговоры, что скоро все накроется?

Чем успешней социальный слой, тем чаще внутри него подобные разговоры: это примета последних лет трех. Их важная составляющая-слово «подушка». Подразумевается, смысл жизни в России – заработать столько денег, чтобы превратить их в постоянный источник дохода, и с этой подушкой перенести семейную спальню в Прованс или тот же Лондон. Показательно даже не стремление к жизни рантье (мечта о ней характерна для всей корпоративной культуры), а то, что жизнь рантье в пределах России не признается жизнью. И то: русское население Лондона выросло за три года с двухсот до трехсот тысяч!

Успешный россиянин – получивший в рекордные сроки с жизни в России очень большую, по западным меркам, премию – мучим эсхатологическими настроениями. Я насчитал десять объяснений этой тревоги.

ВЕРСИЯ 1: ИСТОРИЧЕСКИХ АНАЛОГИЙ

Точно так же, как литературу в России порой считают «учебником жизни» (хотя она – лишь развлечение, и изредка – корм для ума), так и историю многие полагают инструментом прогноза.

Когда еще, спрашивается, Россия развивалась так бурно? Когда на 10 % в год рос ВВП? Когда страна переживала такой строительный бум? Правильно: в серебряный век 1900-х, кажущийся теперь золотым. Чем кончилось – известно: войной, революцией, крахом. Второй бум потребления, уже в конце 1990-х, был краток и, опять же, завершился дефолтом и пятикратным падением рубля. Следовательно, и нынешние изобильные годы, с их миллионами продающихся иномарок и гектарами вводимых в строй гипермаркетов – наваждение, морок и жизнь взаймы.

Возражения, что спады сменяют подъемы всюду и везде, отметаются: известно же, что мы не такие, как все.

ВЕРСИЯ 2: НЕРАВЕНСТВА РАСПРЕДЕЛЕНИЯ

Россиянин, путешествующий по миру, не всегда сформулирует, но всегда чувствует важное отличие России от Европы. Нигде нет такого контраста между провинцией и столицей: отъедьте от Москвы на полсотни верст. Провинциальные французские Тур, Амбуаз, Санлис – прелестны, как бонбоньерки; то же с итальянской Вероной, испанской Валенсией. Дело не в истории (Ярославль, что ли, менее историчен?), а в поголовной бедности наших регионов, вид которых вызывает неизбежное ощущение, что московский пир изобилия – пир грабителей во время чумы. Грабителями же и устроенной.

Владение же «Мерседесом» в окружении «Жигулей» уверенности в будущем не прибавляет. Прибавляет – владение «Ламборджини» в окружении «Мерседесов».

ВЕРСИЯ 3: ПЛАСТМАССОВОЙ ДИКТАТУРЫ

Смысл в том, что пресловутая анонимная «власть», управляющая политически пассивным населением, к тому же преданным президенту, ведет себя так, как будто этого президента все только и мечтают свергнуть – чем порождает нервозность даже среди лояльных.

Спрашивается: зачем избивать участников митинга в Петербурге, тихо-мирно шедших к метро? Зачем придумывать идиотские даже для идиота способы недопущения в Самару участников «Марша несогласных»?

Когда власть сильна, она либо позволяет оппозиции все, либо уничтожает ее на корню. То есть если бы «Другая Россия» допускалась к митингам и эфиру (или если бы Каспарова, Рыжкова и Касьянова расстреляли на стадионе), обыватель был бы спокоен. А так, как говорит мой знакомый лондонский банкир – «авторитаризм в России пластмассовый. Закручивает пластмассовые гайки пластмассовым ключом». Миддл-класс знает за пластиком свойство дешевого заменителя металла – и невольно вибрирует, подозревая за властью не силу, а постыдную тайну.

ВЕРСИЯ 4: КРЕДИТНАЯ

Треть населения страны прочно влезла в кредиты. Вице-президент ритейлового банка из первой тройки по размеру капитала рассказывал о попытке год назад выйти на Урал: оказалось, что в Екатеринбурге местными банками выдано двести шестьдесят тысяч кредитов. Ну и что, город-то – миллионник? А то, что в пересчете на экономически состоятельное население – это два кредита на семью. Набрав же кредитов, россияне обрекли себя на нервозную жизнь от выплаты до выплаты. И вот сидит московский менеджер, переехавший в Беляево из «однушки» в «трешку», и трясется: зарплата у него $4500, а выплаты банку $2500, а в новой квартире кладут полы из дубовой доски, а старая квартира, продажей которой он рассчитывал свести концы с концами, зависла в листинге, хотя уже трижды снижали цену И вот – очередная выплата, а зарплата на карточку еще не переведена. Как ему смотреть с оптимизмом в будущее?

ВЕРСИЯ 5: КРИЗИСА ОСУЩЕСТВЛЕННЫХ ЖЕЛАНИЙ

Словно в анекдоте, в котором нового русского не радуют старые елочные игрушки, многие из самых обычных россиян напоролись на то, за что боролись. А боролись они со времен СССР за материальную обеспеченность, в процессе борьбы придя к убеждению, что любые штучки типа «духовности», «нравственности», «морали» или, не к ночи будь сказано, «культуры» есть либо удел лохов, либо инструмент их разводки.

И вот телевизор, машина, квартира и дача приобретены, но место счастья занимает тоска. Счастье, как выясняется, не продается, а другие потенциально ведущие к нему пути поросли травой.

ВЕРСИЯ 6: НЕФТЯНАЯ

Упоминаю лишь потому, что большинство уверено: именно углеводороды есть источник их благ – пусть даже их личные блага проистекли из торговли каким-нибудь китайским трикотажем. На самом деле, продажи нефти и газа обеспечивают лишь 40 % ВВП, а в последние пару лет не они, а потребительский спрос является главным двигателем российской экономики. Другое дело, что основные нефтепотоки национализированы, то есть переведены от известных владельцев к неизвестным. Это приводит к ситуациям, когда, при росте мировых цен на нефть, капитализация нефтяных госкорпораций падает. Когда такое случилось, спрашиваете? Да вот в этом, 200? году.

ВЕРСИЯ 7: КАЧЕСТВА ГОСУПРАВЛЕНИЯ

Парадокс: какое социологическое исследование ни возьмешь, деятельность всего государства, кроме главы государства, оценивается ниже уровня воды в сортире, в котором когда-то глава государства обещал замочить всех врагов. Государственное здравоохранение? – Зурабова готова разорвать не только чернь, но и приличные портфельные инвесторы; пенсионная система? – полный кошмар; армия? – дедовщина и три копейки в год на довольствие.

Попробуйте хоть раз проехать по трассе Москва-Петербург. Там мириады автопоездов с новенькими иномарками и километры кошмарной разбитой двухрядки с засевшими в кустах гаишниками. Иномарки в страну ввозятся благодаря частному бизнесу, дороги не ремонтируются и поборы взимаются благодаря государству. Десятки моих знакомых в последние годы построили себе дачи, но ни к одной их них не подведен газ. Хотя в стране существует «Газпром», и глава его неплохо выглядит.

ВЕРСИЯ 8: ИНФЛЯЦИОННАЯ

Уровень инфляции в стране (около 10 %) в полтора раза ниже роста доходов. Казалось бы, это повод не для тревоги, а так, для раздражения, которое вызывает, скажем, подорожавший на два рубля йогурт. Если бы не одно: растет и расслоение по доходам. Так что доходы опережают инфляцию у богатейших, а что у беднейших (да и среднейших) – вовсе не факт.

Вот моя знакомая петербургская барышня десять лет курсирует (как и я) между двумя столицами. Только предыдущие девять лет она курсировала в купе, а в этом году – в плацкартном вагоне. Если самый дешевый купейный билет в январе стоил девятьсот рублей, то в мае – полторы тысячи. За билет на скоростной поезд в один конец (пять часов, шестьсот пятьдесят километров) надо выложить две тысячи семьсот рублей. Для сравнения: поезд Париж-Биарриц (те же пять часов, но девятьсот километров) обходится в сто евро в оба конца. Барышня является переводчиком-синхронистом, а потому подумывает из России отчалить. В сторону Биаррица.

ВЕРСИЯ 9: КУПЛЕННОЙ ФЕМИДЫ

У приятеля детства, владельца автосервиса – большие проблемы. Сына схватили средь бела дня и забрили в армию. У жены, работающей в химпроме, Госнаркоконтроль остановил производство, объявив растворитель этанол наркотиком, а ее саму – сотрудницей наркокартеля.

Сын был отмазан за пятьсот долларов (дешево отделались), с женой сложнее: эмвэдэшная крыша знакомого объяснила, что передел собственности в химической промышленности крышует ФСБ.

Я не знаю, что здесь правда (кроме проблем), приятель тоже. Возможно, его крыша разводит его на деньги; возможно, на деньги разводят крышу Факт в том, что любая серьезная крыша давно стала государственной, а разница между бандитами без формы и бандитами в форме только в форме. В возможность решать проблемы по закону, через суд, он не верит ни на грош. «Суды куплены, МВД поголовно куплено, ФСБ втрое дороже, но куплено, администрация куплена», – говорит он, не доводя рассуждение до главного: а кем, собственно, куплено все?

Бизнес приятеля недавно был оценен в миллион. В полмиллиона – его квартира. Сегодня он думает, что – бизнес или квартиру – выгоднее продать, и, опять же, свинтить. Он просто не уверен, что не придут за его автосервисом.

ВЕРСИЯ 10: ГЛОБАЛЬНОГО КРИЗИСА

Между прочим, 60 % российского фондового рынка – деньги зарубежных инвесторов. А мировой фондовый рынок переживает не лучшие времена. Многие предрекают скорый кризис: начнется все с США, где ждут обрушения рынка недвижимости, вызванного, в свою очередь, кризисом ипотеки.

Какая связь между ипотекой в Айове и работой в Курске? Прямая. При глобальном кризисе инвесторы в первую очередь выводят деньги с emerge markets, рискованных рынков, к которым относится и Россия. Капитализация наших компаний падает, кредиты для них становятся золотыми, сотрудники теряют работу, а банки банкротятся, потому что ипотечные и потребительские кредиты перестают возвращаться. А политическая элита, так же обедневшая, вмиг перегрызается и начинает рассказывать друг о друге весьма интересные вещи.

И тут уж действительно – требовать импичмента и строить баррикады. Чему МВД, ФСБ, спецназ и ОМОН, потерявшие доход от крышевания, вряд ли будут сопротивляться…

* * *

Честно говоря, я попытался суммировать все версии. Но в итоге пришел к еще одной – собственной. Разваливая с яростной радостью СССР (а его погубила нелюбовь суммарного «мы»), строя новую России в голоде и холоде (буквально), мы, в общем, грезили о стране европейской, или точнее, пан-атлантической цивилизации. Базовые принципы которой едины от Ванкувера до Копенгагена: равенство, свобода, справедливость, закон, благосостояние. И где последнее есть только следствие из первых четырех. И к которому (в смысле, богатству) некоторые страны шли десятилетиями.

Мы же мгновенно, при первой углеводородной оказии, разменяли на деньги и равенство, и свободу, и справедливость, и закон. По уровню потребления – мы вполне Европа. По типу внутреннего устройства – даже не Азия, где картель, семья, жус, клан открыто узурпируют власть. Мы стали вновь, как и во времена СССР, уникальной страной.

И теперь трясемся, не видя ни примера, ни поддержки нашей уникальности – чувствуя только, что дом стоит на песке. Ну, или на нефти: качается.

И к этому привели не Ельцин и даже не Путин, а общее коллективное – и, боюсь, что сознательное. Поэтому каждый, способный хоть к малейшему анализу, и ощущает сегодня так тревожно свою вину. Потому что знает: на этом свете или на том, самому или наследникам, но ее придется искупать.


2007


Ничего не меняется

С кем ни поговори – все твердят о возвращении СССР. С тоской или с пионерской улыбкой. Да я и сам (мне казалось) видел признаки этого возвращения. А 10 июня этого года прозрел: не СССР.

Я люблю кататься на роликах и катаюсь.

И 10 июня я летел на них через Троицкий мост и Дворцовую площадь на Стрелку Васильевского острова, где когда-то собирался умирать Иосиф Бродский, но с которого я рассчитывал вернуться живым.

Стоял прекрасный воскресный вечер; набережные были полны публики; над Невой вздувались паруса; играла музыка и били фонтаны – в общем, империя праздничным днем. Кататься в толпе, замечу, не очень удобно, но тут уж без выбора. Второй год любимое место питерских роллерблейдеров, памятник архитектуры Кировский стадион сносится ради строительства нового стадиона. Сторонники проекта упирают на то, что новый проект будет шедевром технической мысли Кисе Курокавы, а скептики утверждают, что единственный смысл разрушения старого – в освоении средств, и что японца Курокаву позвали ради прикрытия, как звали до этого ради неосуществленного строительства Мариинского театра Доминика Перро: прозрев, и Перро, и Курокава из России бежали.

Но это так, к слову. Я же летел по праздничной картинке империи, счастливый, как бог, и соблазнительный, как дьявол; свернув с Биржевого моста на Кронверкскую протоку, улыбнулся обильно толпившейся милиции, ни на секунду не задумавшись, имеет ли милиция отношение ко мне. В ушах были наушники от плеера, губы у стражей беззвучно шевелились; я их строй проскочил за секунду. То, что они меня собираются бить, я понял позже, когда сквозь музыку услышал свистки и меня, догнав, схватили откуда-то сбоку.

Схвативших было трое. Они являли, с поправкой на время, троицу Никулин-Вицин-Моргунов. Бить меня собирался толстозадый ментяра, в руку вцепился мертворожденный сержант-женщина, рядом мялся кривобокий и кривозубый подросток-курсант, с болтавшейся в ступе воротничка шейкой. Такие обычно растут в деревнях в самых убогих хатах: они, мечтая о выходе в люди, карьеру делают не через курсы комбайнеров, а через школу милиции, со временем эволюционируя в толстозадых ментяр.

Вот представьте, любезный читатель, что это вы летите с насыщенной эндорфинами кровью по прекраснейшему в мире виду, а вас хватают и собираются бить. Я, конечно, не знаю, что вы при этом думаете, но я лично испытал мысль из числа двойных, хорошо описанных Достоевским в «Братьях Карамазовых».

Первая мысль была, что 10 июня в Петербурге завершается Международный экономический форум, и, следовательно, сановники с форума изволят откушивать в плавучем ресторане «Летучий голландец», жандармы же их охраняют, перекрыв все дороги вокруг, дабы подлая чернь, вроде меня, не нарушала покой.

Вторая же мысль состояла в том, что я отчетливо, почти на физиологическом уровне вдруг понял, почему Вера Засулич стреляла в Трепова, Степан Халтурин готовил убийство Александра II, а Александр Ульянов – Александра III. Более того, в эту секунду я в некотором смысле стал одновременно Засулич, Халтуриным и Ульяновым-старшим (получается, меня правильно схватили).

А третьей одновременной мыслью, не описанной Достоевским, но несомненно распускавшейся в моем воспаленном мозгу, была та, что сегодня Россия в своем развитии вернулась вовсе не в СССР, то есть в странную и чуждую русскому духу утопию, где милиция охраняла народ, а не бар от народа. Мы вернулись к нормальной, естественной и единственно возможной форме существования страны, дихотомия которой выражена формулой: «здесь барство дикое и рабство тощее», а также «страна рабов, страна господ».

Более того: никогда, ни в какие времена жизнь у нас, в России, другой не была – и, подозреваю, никогда другой и не будет. Про «возвращение в СССР» мы же твердим, будучи сбиты с панталыку формой, вроде советских песен или советских названий: на самом же деле, милиция (слово, подразумевающее в противовес полиции народность) – она никакая не милиция, а жандармерия: в той степени, в какой ОМОН – это не особый милицейский отряд, а казаки с нагайками (то-то ряженое казачество так добивается прав ОМОНа!).

Хотите понять, что сегодня в стране происходит? Проводите параллель не с правлением Брежнева, а, условно, Николая Второго, тем более, его управленческие таланты, на мой невзыскательный вкус, равны менеджерским талантам Владимира Путина. В стране есть две группы: баре и быдло, между ними мятущаяся прослойка напрасно сочувствующих быдлу интеллигентов, вчерашних разночинцев. Невиданный экономический подъем подогревает сочувствие, усиливает социальные сдвиги и порождает революционные ожидания, то есть разговоры, что деление на тиранов и рабов несправедливо и надо это дело, на европейский манер, прекратить. Вот, 9 января (ну, или какого-то там мая) в Петербурге прошел мирный «Марш несогласных», который казачество покрошило. Шествие, как полагает государь император, было устроено на деньги германских агентов, которым выгодно ослабление российской империи, и Каспаров – немецкий шпион и агент. Что, я что-то не так описал?

Между тем деление на бар и быдло – не столько требующая разрешения несправедливость, сколько симбиоз, существовавший, повторяю, во все времена и являющийся сущностью русскости.

Если в Европе в Средние века стеной обносили города, страхуя от разорения не только барона с вассалами, но и свободных ремесленников, составляющих основу городов, то в России кремли защищали лишь бояр да попов, оставляя подлый люд в чистом поле под ударами (подлый люд, несмотря на это, яростно защищал именно кремль, а не свои дома: к вопросу о симбиозе). В Европе социальные потрясения означали смены социальных устройств (начиная с голландской революции 1566-го), а в России – лишь смену элит, причем борьба во имя справедливости приводила только к репрессиям: вспомните декабристов. У нас такая страна, и другой она быть может, либо лишившись русского населения, либо перестав быть Россией – что, в сущности, одно и то же, и что есть крайне интересный проект, но пока не о нем.

Сейчас же хочу поделиться тремя простенькими соображениями.

Первое: в российской жизни не надо ничего принципиально менять (да-да, я понимаю, что Сурков этой идее рукоплещет, но он, возможно, рукоплещет и в театре – это ж не повод, чтобы не идти на спектакль). Сочувствие униженным и оскорбленным – доброе чувство, но не повод, чтобы приводить их во власть. Представьте, что оппозиция победила и что Касьянов – премьер, а Немцов – президент. Оба будут гонять по Кутузовскому с мигалками: собственно, оба уже и гоняли. Среди оппозиции особняком только Лимонов и Каспаров, первый из которых натуральный Бакунин, а второй – не столько агент Европы, сколько либеральствующий барин, эдакий Некрасов: немножко попашет – попишет стихи. В единственном удавшемся случае построение нового социального строя в России привело к тирании столь кровавой и мерзкой, что померкла Ходынка. СССР стал более-менее терпим, лишь когда обрел привычное деление на номенклатуру и совков, чему совки в массе были только рады. То есть, еще раз: любые изменения в России – это изменения не социального строя, а внутри строя. Из грязи можно попасть в князи (или в мрази, что обычно одно и то же): история дает массу примеров, взять хоть Меншикова. Хотя можно, не рассчитав силы, из князи попасть в грязи: привет Ходорковскому, который, наверное, не раз пытался припомнить, чем закончилось житие Меншикова в Березове.

Второе: тем, кому мерзки оба клана, остается возможность побыть пресловутой прослойкой, причем не без комфорта, имея доход выше раба, но не имея политических рисков бар: надо только держать баланс. Кажется, именно это и имел в виду империалист Дима Быков, сказав как-то, что любит империю за возможность спрятаться в ее складках (ну да, в прозрачной демократии не спрячешься). И кто бы сказал, что пышущий жаром Быков, эдакий Алексей Толстой нашего времени, некомфортно живет?

Третье: надо получать удовольствие от восстанавливаемой связи времен, о которой так грезила интеллигенция во времена СССР. От созерцания картины Руси и России, воссоздающейся на глазах. Ну да, квартал под Мариинский театр снесли, а театр не построили; ну да, небоскреб «Газпрома» убьет небесную линию Петербурга. Но Николай Второй вообще планировал снести часть петербургского центра под строительство «возвышенного метро» (представляете Северную Венецию с сабвэем?) Не нравится ста сорокаметровый небоскреб? – не надо участвовать в его строительстве и надо терпеливо ждать, пока средства на зачистку района под стройку будут освоены; тогда там вместо газпромовского гиганта возведут квартал элитного жилья. Что же до справедливости, то в Петербурге в 1913-м году судили группу строительных подрядчиков, наворовавшихся на двухсотлетии города: время ускорилось, и нам, возможно, надлежит ждать не 2013-го, а всего лишь 2008-го.

Зато оглянитесь по сторонам: нынешний переход России на дореволюционные рельсы делает ясными многие прежде туманные картины: мечта историка! Как пел Окуджава, «а прошлое яснее и ясней». Вот я долго не мог понять, как после революции народ-богоносец мог крушить храмы и допускать расстрелы попов – а теперь, после попыток ввести основы православия в школах, после пасхальных служб со словами: «Дорогой Владимир Владимирович», очень даже пониманию. Потому что православие в России есть не вера в бога, а вера в русское – с барством и рабством – устройство жизни. Исчезнет устройство – рухнет и православие, сохранившись на уровне кружка ревнителей старины. Сегодня вообще очень понятно, откуда взялась революционная ситуация в России в 1905-м и в 1917-м. Понятно, например, почему Морозову давали заигрывать с революционерами: просто его не успели отправить, отобрав собственность, в Краснокаменск.

Конечно, общественное устройство по принципу «барство-рабство» есть вещь опасная в том смысле, что постоянно провоцирует смену элит: шантрапа, пробравшись во власть, хамеет и перестает ощущать запросы толпы. Но с другой стороны, хамство – это глубинный настрой толпы: какой обладатель на последние деньги купленного «жигуленка» не мечтает на джипе сгонять с дороги тех, кто на «Жигулях»? И значит, мягкая смена элит успокаивает толпу, в отличие от революции – а мягкая смена элит скоро нам предстоит.

Здесь бы я и поставил точку рассуждением о приоритете эволюции над революцией, тем самым превращая письмо ученым соседям в некотором роде в письмо Булгакова товарищу Сталину, но есть еще одно соображение, касающееся поведения той самой укрывшейся в складках империи прослойки, к которой я сам принадлежу – и, подозреваю, к которой принадлежит немало читателей «Огонька».

Во-первых, хватит иллюзий по поводу альтернативных – европейских, американских, протестантских, азиатских, китайских – путей России. Быть русским – это значит принимать как данность барскорабство. Кто это принимает – тот и русский, будь то гастарбайтер, подставляющий выю под строительное ярмо, или атомный православный, своими хоругвями, как отмычкой, отворяющий дверь во власть. А кто не принимает – тот эмигрирует в мир с иным устройством жизни (горькая правда в том, что большинство российских фрондеров просто боится или не может в этом ином мире с тем же комфортом существовать: в России мыслящий класс во многом кайфует именно от того, что не причастен ни к тупости черни, ни к мерзости власти).

А во-вторых, прослойке пора определяться с правилами и параметрами своего прослоечного существования. Иначе получится, как с милым и тонким что-где-когдашником Михаилом Барщевским, который, придя работать во власть, тут же нацепил наличный «Мерседес» хамскую «мигалку», хотя его не принуждали.

Никто не мешает сегодня внутри своего кондоминиума, своего дома, своего подъезда, своего двора жить абсолютно европейским укладом, – то есть в равенстве, справедливости, законности и чистоте. Как, собственно, никто не мешал и до революции, когда ходили в галошах и не воровали галошных стоек из Калабуховского дома. У меня есть подозрение, что именно этот стиль жизни внутри образованного (но не являющегося властью) класса до революции и создает у нас теперь иллюзию дореволюционной России как европейской державы.

И еще одно: с властью можно сотрудничать тогда, когда сотрудничество не подло (читает же профессура в госуниверситетах лекции за мизерную плату). И нельзя сотрудничать – ни за какие деньги – когда это сотрудничество подло. Нельзя работать на пропагандистской программе даже звукорежиссером, нельзя участвовать в строительстве небоскребов в Петербурге даже инженером, нельзя участвовать в экономическом форуме, ради которого перекрывают движение в городе (но в лондонском форуме – можно). Как видите, даже краткого списка запретов достаточно, чтобы убедиться, что миссия мыслящего тростника настолько сложна, что революционное физическое устранение градоначальника на этом фоне выглядит соблазнительно легко.

Но быть Верой Засулич – тоже нельзя. Нужно попросту милиционеров (не говоря уж про градоначальников) на своих роликах объезжать за километр.

И, Сурков, довольно аплодировать: это не вода на вашу мельницу, это просто вода.


2007


Борцы и джентльмены

В России с времен Льва Толстого никто не предлагал модели поведения в ситуациях, когда окружающее возмущает тебя. Но это не значит, что модели не существует. Быть европейцем в России – вполне достойная среднего класса миссия.

Недавно на дорогах Москвы со мной произошел случай, который вполне мог приключиться и в Питере, и в Ярославле, и в Ковыкте, и не только со мной.

Мы ехали на машине приятеля в умеренно плотном потоке по Садовому кольцу, когда сзади обнаружилось авто из числа Больших Черных Машин – имя им легион. Машина металась из ряда в ряд, не показывая, разумеется, поворота, подрезая всех и всякого, и, пристроившись сзади, стала сигналить ксеноном фар (я так полагаю, что мущщщине за рулем дико хотелось продемонстрировать, что у него не лампы накаливая, а именно дорогой, голубого спектра свечения ксенон).

– А вот хрен ему, – угрюмо сказал приятель, купивший иномарку гольф-класса в кредит.

– Да пропусти, – посоветовал я.

Большая Черная сзади сигналила в истерике.

– Свинья, – сказал приятель.

Свинья при этих словах метнулась вправо-вперед, а потом так же эпилептически шуранула влево в дырочку между нами и шедшей впереди машиной. Приятель двинул по тормозам, и, судя по визгу, то же проделало все Садовое за нами. А свинье хоть бы что: только вылетела пустая пластиковая бутылка из приоткрывшегося на секунду окна. Полетела хрюкать дальше.

В общем, крики приятеля про мочить в сортире и жарить на гриле я опущу, потому как после вылетевшей бутылки сам к ним присоединился, за что теперь стыдно. Но я давно искал повод рассказать совершенно другую историю, и вот этот повод нашелся.

История же такова.

Несколько лет назад, в Англии, до приезда в которую я был убежден, что это чопорная, замороженная условностями страна, у меня состоялся с одним английским господином разговор по поводу того, что такое есть джентльмен.

– Видите ли, Dmitri, – сказал мне мой vis-a-vis. – Gentleman – это тот, кто gentle born, то есть рожден в мягкости, в терпимости. Кто мягок по отношению к внешнему миру, кто принимает все его проявления.

– Хорошо, – гнул я заложенную в России и, как теперь понимаю, дурацкую линию, – а белые носки джентльмен носить может? С костюмом? Разве джентльмен не носит всегда только черные?

– Видите ли, Dmitri, – не моргнув глазом, продолжал собеседник, – костюм вообще ужасно формальная вещь, не обращайте на него внимания. Джентльмен носит носки того цвета, какого хочет. Черные носки носит шофер джентльмена.

– Отлично, – не унимался я, – а разве можно представить себе джентльмена в рваных носких?

– Если джентльмен, Dmitri, ходит в рваных носках, значит, у джентльмена сейчас трудный период. Но от этого он не перестает быть джентльменом.

Как видите, мы абсолютно не понимали друг друга: русским и внутри страны, и уж тем более за рубежом свойственны поиски каких-то внешних признаков, образующих решетку, за которую можно посадить любого человека, привинтив табличку и приклеив ярлык. Оттого-то мы столько внимания уделяем одежде, ксеноновым фарам или, допустим, швейцарским часам, которые всегда есть предмет страданий юного Вертера на должности менеджера среднего звена.

Мне же предлагали взглянуть на вид мироустройства, который не отделен от большого живого мира даже стеклом.

Я вспоминаю тот разговор и пишу о нем с простой целью. Очень многие из людей, переживших большой и тяжелый переход от СССР к России и образовавших ее средний класс, столкнулись с тем, что принадлежность к этому классу не дает ответа на вопрос о правилах поведения в своей собственной стране.

Ведь средний класс – это стратификация по имущественному признаку: квартира, машина, детишки в хорошей школе, утро на даче с зеленой лужайкой, йогурт с живыми бактериями, отдых у моря; средний класс – это классификация для маркетологов.

Но эта консьюмеристская картинка не дает ответа на вопрос, как быть, если сосед, у которого все то же самое, что и у тебя, плюс собачка, опять не убирает говно своей собачки у твоего крыльца. Кто виноват – ясно. Но что делать? С чего начать? Ругаться? Убираться? Травануть тявкащую гадину ядом, подсыпав в корм?

Как быть, если старший менеджер вдруг говорит, что в интересах службы отпуска отменяются, или что в тех же интересах все скопом должны вступить в единую, неделимую, монолитную или какую-нибудь еще Россию? Бороться ли против уплотнительной застройки вообще или только когда перекрывается вид на парк под твоими личными окнами? Прокалывать ли шины мчащимся под теми же окнами в ночи стритрейсерам? Класть ли в багажник бейсбольную биту на предмет разговора о правилах хорошего тона за рулем?

Увы: последняя модель поведения в таких обстоятельствах, предназначавшаяся для российского образованного класса, называлась «непротивление злу насилием» и была предложена более ста лет назад Львом Толстым, и жалко, право, что ей мало кто последовал, когда дошло до баррикад.

Так вот, у сегодняшнего успешного представителя среднего класса, обнаружившего вдруг, что материальные успехи ничуть не гарантируют ни спокойного сна, ни чистой совести, то есть у россиянина, видящего вокруг себя очень много грязи, хамства, лжи и прочего, что вы знаете не хуже меня, есть вполне перспективная задача: быть европейцем в собственной стране и вести себя, как европеец.

Говорю «европеец», а не, допустим, «буддист» (что тоже способ решения проблемы) потому, что именно европейская цивилизация, с ее и материальным достатком, и терпимостью, и культурой была все-таки уделом мечтаний большинства русских образованных людей – почитайте хоть письма Пушкина к Вяземскому («Ты, который не на привязи, как ты можешь оставаться в России?…Когда воображаю Лондон, чугунные дороги, паровые корабли, английские журналы или парижские театры… то мое глухое Михайловское наводит на меня тоску и бешенство»).

Быть европейцем, или джентльменом, или подберите какой еще синоним – это значит быть открытым своей собственной стране, это значит сочувствовать происходящему (когда оно вызывает сочувствие), но не бороться с несправедливостью, пусть даже основанной на насилии, силовым путем. Это значит убирать дерьмо чужой собачки от собственного крыльца, это значит продолжать после уборки дерьма здороваться с соседом, это значит ездить в городе на малолитражной машине, это значит при перестроении показывать поворот, это значит бороться за каждое дерево в общественном сквере и не вступать туда, где думают лишь о карьере, а не о достоинстве человека. Это означает еще и равное отношение к окружающим, что, конечно, легко декларировать, но очень трудно воплощать на банальном бытовом уровне, когда дело доходит до азербайджанского торговца, московского мента или машины с ксеноном на дороге.

Стать европейцем в России – это значит стать по отношению к собственной стране немножечко иностранцем, в чем, право, нет ничего зазорного: мыслящий тростник всегда иностранен по отношению к окружающей его неживой природе. На то он и мыслящий.

Итак: быть терпимым, мягким, равным, открытым к пониманию, – что может быть прекраснее в данный момент? Я уж молчу про осознание миссии и ответственности и про определенный труд души, который обычно связан с культурой и который дает наслаждение куда более острое и сильное, чем те материальные блага, которыми довольствуется абориген.

Хотя нельзя не признать, что те красивые, умные и, ведь самое главное, абсолютно правильные слова, для нынешнего взрослого российского поколения обречены остаться словами. И я тут, увы, не исключение из поколения. Моя бейсбольная бита всегда со мной (я и не покупаю ее потому, что боюсь пустить в ход). Но есть новые поколения, и есть растущие дети, которым до известного возраста свойственно слушать нас просто потому, что мы старше: и вот здесь-то и есть настоящее поле битвы, потому что мы обязаны их растить джентльменами. Дети имеют право быть gentle born.

А потом, став взрослыми, они скажут: привет, родители, мы понимаем, вы прошли перестройку, коррупцию, ментуру и ад на дорогах, но мы хотим жить по-другому, то есть без всего перечисленного. Гудбай, нам не нужны ваши банковские счета и квартиры.

И уйдут от нас. Но будут приходить в гости, потому что все-таки какие-то правильные слова мы им говорили, проповедуя мягкость.

Так что надежда есть, и правильные слова надо говорить, а биту не надо покупать.

Пару лет назад мой ребенок, тогда еще живший с нами вместе, смотрел программу, как сейчас помню, на НТВ про группу «Ласковый май» и возвращение Юры Шатунова. «Целлулоидный пупс», «сладенькая кукла» – твердил и твердил ведущий, на фоне старых шлягеров «Эта седая ночь, лишь тебе доверяю я» и, разумеется, «Белые розы». И тут ребенок, на дух не переносящий попсы, выключил телевизор, сказав:

– Зачем они над ним издеваются? Ведь про что он пел – это было так трогательно! Зачем над тем, что трогательно, смеяться?

Я же говорю: есть надежда.


2007


Обезьяний питомник

Я провел неделю во Флоренции: там шла знаменитая выставка моды Pitti Immagine Uomo; меня пригласили.

Утром я ходил по бесконечным павильонам, заполнявшим до краев старую крепость Фортецца да Бассо, и понимал, что счастье на земле есть, и оно материализовано в прекрасных, как утро влюбленного мужчины, пиджаках Cantarelli, – а после обеда тихонечко исчезал в город. Где застывал от восторга уже в Капелле Волхвов во дворце Медичи-Риккарди, этой волшебной шкатулке, расписанной Беноццо Гоццоли; рассматривал чеканные лица в невероятных уборах, эти отстраненные, не пересекающиеся с тобой, взгляды пажей, все эти картинки, которые в детстве показывала мне в альбоме мама. Только тогда я не знал, что на шкатулке изображено византийское посольство 1439 года: последняя напрасная, но прекрасная попытка объединения католицизма и православия; что надменный юноша с живым леопардом на лошади, по имени Джулиано Медичи, будет убит вскоре неподалеку, на ступеньках собора Санта-Мария-дель-Фьоре, того самого, с куполом-яйцом Брунеллески…

Знание истории, соединяясь со старыми камнями, дает наслаждение не меньшее, чем алкоголь или же любовная страсть, – каждый, кто это хоть раз испытал, поймет, о чем я говорю. Я простоял в крохотной капелле минут сорок и – о чудо! – в одиночестве, несмотря на туристический сезон.

А еще во Флоренции мы играли. Сложилась у русских, приехавших сюда за счет итальянского налогоплательщика – у наших байеров и журналистов, такова уж для итальянцев важность выставки Pitti Immagine – сама собой игра. После очередного показа, мы окидывали взором мир окрест и спрашивали друг друга: «А представляешь, если бы мэром Флоренции был Лужков?» – «Mamma mia!»

Нет, ну на минуту поставьте себя на наше место. Вот вы на приеме, устроенном патриархом моды Роберто Капуччи, на высоком левом берегу Арно – том же, где дворец Питти. В залах старой виллы Бардини выставлены запредельной красоты платья. С бокалом шампанского вы спускаетесь в сад, любуясь садящимся в sfumato солнцем и видом на город. Вот галерея Уффици. Вот вдоль Арно вышагивают белые цапли. Вот внизу района Ольтрарно стоят бедняцкие дома с сушащимся в окнах бельем, однако они тоже прекрасны, потому что это старые дома. И тут вы задаете друг другу вопрос: «А вот что было бы, если бы мэром Флоренции был Лужков?» – и заходитесь в гомерическом хохоте. «Палаццо Строццо?» – «Сначала он бы сгорел, потом воспроизвели бы в монолите и устроили мегамаркет!» – «Санта-Мария Новелла?» – «Рядом начали бы уплотнительную застройку, собор пошел бы трещинами, воспроизвели бы в монолите, устроив подземный паркинг!».

И уж совсем истерика с нами случилась, когда мы представили, что сделал бы Лужков с Понте-Веккьо, самым древним сохранившимся мостом Европы, построенном в 1345 году. Понте-Веккьо и сегодня, как 660 лет назад, застроен угрожающе нависающими над водой лавками в несколько уровней, и даже дилетант легко представит, как это впечатляюще выглядит, если удосужится посмотреть «Парфюмера».

Нас и правда корчит от смеха: ведь невозможно вообразить, чтобы сегодняшняя московская (а шире – российская) власть не признала бы аварийной и не потребовала бы немедленного сноса рухляди, что мокнет в воде шесть с лишним веков! Не Лужков с аварийностью – так Митволь с водоохранной зоной. Что париться по поводу истории? Прикажут – перепишут. И воспроизведут в монолите. Тем более история у итальянцев нам вредная. Вот, скажем, устроил Козимо Медичи в XVI веке внутри моста крытый переход, чтобы ходить в гости к сыну на другой берег. А проход, ныне известный как коридор Вазари, пришлось сделать кривым, потому как какие-то граждане, проживавшие на линии его прокладки, наотрез отказались жилплощадь освобождать. И вот – представляете?! – всесильные Медичи ничего не смогли с бунтовщиками поделать.

Их бы да в Южное Бутово! (Новый взрыв хохота.) И вое… (смех) про… (хохот) извести… (ой, мамочки!) в моноли… (ой, ой, ой!).

* * *

Вечером, после шоу мужского белья от Биккембергса (в здании бывшего вокзала человек пятьдесят мужиков в одних белых трусах картинно застыли на подиуме, изредка меняя позы под «Лебединое озеро». Когда Чайковский сменяется прогрессив-хаусом, в зале гаснет свет, и в бликах фотовспышек становится ясно, что мужики снимают трусы. Женщины радостно визжат. Когда свет включается, видно, что белые лебеди сменились черными: в смысле цвета трусов. Ты ходишь вокруг подиума, опять же, с шампанским, испытывая чувства, которые испытывала, должно, рыба в СССР по четвергам, когда был рыбный день) – так вот, вечером мы гуляем по городу.

Наша гостиница – на окраине, у старых городских ворот. Идти до окраины минут пятнадцать. Флоренция – город маленький. Пять веков назад – то есть тогда, когда на местный рынок нельзя было зайти, чтобы не наступить на ногу либо Микеланджело, либо Караваджо – здесь обитало двести тысяч человек, а сейчас всего в два с половиной раза больше. Зато туристов приезжает каждый год по пять штук на одного местного.

Туристы – народ восторженный, но глупый. Им подавай непременно вековую седину, старые фрески, они без ума от Леонардо и Бронзино, от странных историй и темных времен. А обмануть народец ничего не стоит. Видел я, как в Москве туристы охали у фальшивой Иверской часовни (воспроизведена в монолите) и якобы Китай-города (аналогично). Да и сам охал, приняв по глупости в Риме возвышающийся над Форумом многоколонный монумент Витторио-Эммануила (новодел, историзм, конец XIX века) за камни Возрождения. Отчего гид ужасно смущался и говорил, что «эту пошлость» сами римляне презрительно называют «пишущей машинкой».

Собственно, чтобы предотвратить обман дилетантов, архитекторы мира подписали так называемую Венецианскую конвенцию (Россия к ней присоединилась). Суть в том, чтобы защитить историю от подделок. Когда старые камни рушатся, их нельзя заменять копией. Если Колизей и Форум погибли, можно либо демонстрировать их могилу, либо строить на могиле, условно говоря, небоскреб. Что тоже есть памятник времени, только другому. Но возводить копию Колизея – нельзя, как вывешивать, скажем, в Уффици фальшивого Караваджо, прикрываясь тем, что оригиналы велел сжечь Савонарола (тоже, кстати, был мэром Флоренции. Пока недовольные сограждане его самого не сожгли). Историческая подлинность состоит в том, что история не переигрывается назад.

Ни в монолите, ни в кирпиче, и ни за какие деньги.

* * *

А еще, гуляя, мы говорим о том, что Лужков (что есть, по сути, не имя, а торговая марка столичного стройкомплекса), надежда и гордость москвичей, лишил их – и поделом, коль так монолитно его переизбирали, пока еще можно было избирать – той Москвы, про которую когда-то написал Давид Самойлов: «Снега, снега, зима в разгаре, светло на Пушкинском бульваре, заснеженные дерева, прекрасна в эти дни Москва. В ней все уют и все негромкость». В Москве не осталось соразмерного человеку района: она теперь – сплошной офис, соразмерный занимающим его корпорациям. (Лужков ведь, если не ошибаюсь, сказал, что в центре не должно остаться пятиэтажных домов? – правильно, скоро и не останется. Он ведь сказал, что «сталинки» будет сносить? – правильно, и снесет.)

А в офисе туристу делать нечего. На весь осмотр столицы РФ сегодня нужен максимум день: меньше, чем на Суздаль. Красная площадь, Кремль, Третьяковка – и все. Прочее либо торговые комплексы, либо фальшак, начиная с храма Христа Спасителя. Символ сегодняшней Москвы – фальшиво признанная аварийной и воспроизводимая (в монолите) фальшивая гостиница «Москва» (а федеральный символ – незаконно перестраиваемая «Россия»).

В Москву туристу если и есть смысл приезжать, то как в Лас-Вегас, с его имитациями мировых шедевров. И не парадокс ли, что Лужков бьет себя в грудь, требуя вывода из Москвы казино.

И мы, наслаждаясь прогулкой вдоль Арно, решаем, что это он на публику бла-бла-бла. Не выведет. Воспроизведет. В монолите. В Москве сегодня можно жить, только чтобы зарабатывать крутые деньги и круто их тратить.

Не было в Москве праздника смешнее, чем 850-летие Москвы.

Это праздник новодела, прикидывающегося старым городом. Истории у Москвы больше нет.

* * *

У нас последний вечер во Флоренции, пора собирать чемоданы.

Уже сворачивая к гостинице, мой собеседник, знающий Италию не в пример лучше меня и куда больше здесь живущий, говорит, что понимает любовь москвичей к Лужкову.

Большинству, говорит он, трудно жить в европейских старых городах. В Венеции, с ее сыростью и гниением каналов, не осталось итальянцев. Там покупают недвижимость американцы, англичане и русский художник Андрей Бильжо. А аборигены живут на берегу лагуны, в Местре, потому что не хотят поступаться удобствами жизни ради Большой Истории. И вопрос не в том, чтобы упрекать людей за то, что они разменяли историю на удобства, а в направлении исхода.

В Европе, продолжает он, вслед за Америкой после войны случилась suburban revolution, революция пригородов, когда средний класс из Парижа, Рима, Флоренции, Барселоны стал перебираться в домик с лужайкой в пригороде. Все, что потребовалось для революции – строительство пригородных дорог и коммуникаций. В России же с коммуникациями известно что. Вот удобства и стали создаваться прямо на старых камнях.

Ты понимаешь? – спрашивает он.

Я машинально киваю. Я не москвич, я петербуржец. Мне легко подчинять жизнь истории, потому что жизнь в Петербурге означает подчинение хотя бы графику разводки мостов.

Я знаю, что в Петербурге в последние годы риелторы делят квартиры в центре, делят на два типа: «московский» и «иностранный». «Московский» – это когда монолит и подземный гараж. «Иностранный» – это когда сохранились лепнина и печи. Второй тип приводит в восторг европейцев, первый скупают с инвестиционными целями москвичи.

Я обойдусь без подземного гаража: не может быть подземного гаража под, условно говоря, Трезини. Зато в моем окне Петербург ровно в том виде, в каком он существует последние двести лет. Смотришь в окно – видишь золотой сон.

– А представляешь, если Лужков – губернатором в Питер?! – выводит меня из задумчивости приятель.

Я вздрагиваю.


2007


Сниму недорого, после ремонта

Отношения между теми, кто снимает квартиру, и теми, кто ее сдает – это и есть отношения внутри нашего общества, только без телевизионного, идеологического глянца. А вы думали – бывает иначе?

Я довольно долго убеждал свою московскую квартирную хозяйку, что старость придумали трусы, и вот – убедил. На семьдесят пятом году жизни она завела бойфренда. Как говорится, «я знаю силу слов, я знаю слов набат». Теперь они собирались жить в пробном браке, дабы вместе ходить по театрам-филармониям-магазинам и вести прочее совместное хозяйство.

Это означало, что квартиру, которую я снимал без малого десять лет, предстояло освободить. Пожилым не терпелось (их можно понять: у них, в отличие от молодых, впереди не было всей жизни), и хозяйка вкрадчиво спросила, может ли она начать «небольшой ремонтах», пока я поищу новое жилье. Я опрометчиво кивнул, и однажды, вернувшись с работы, не обнаружил в квартире ванной, зато обнаружил бригаду гастарбайтеров. Словом, новое жилье было нужно срочно.

Драмы в том не было – большинство людей в мире живет на съемных квартирах, я сам в свое время открывал для себя рынок аренды Лондона, где по одну сторону Гайд-парка был мир заоблачных цен Кенсингтона, но тут же, в шаге от самой дорогой в мире улицы Кенсингтон-пэлас, жил не тужил райончик Бэйсуотер (тот, про который Голсуорси писал «она жила на плохой стороне парка»), где цены были ниже втрое, хотя удобства в виде метро и парка оставались прежними.

Вот и в Москве мне были потребны метро, парк-сквер-сад для бега и возможность на машине добраться равно легко до любой из моих многочисленных – каюсь – работ. То есть не «фешемебельный» (по определению одной знакомой), но все же центр. Центр второй ценовой категории.

Москва, если кто из иногородних не в курсе, – это такой мега-офис, заточенный не под жить, а под делать деньги (в чем, кстати, ее сильное отличие от европейских столиц, включая Петербург). Поэтому главный признак крутости москвича – как раз жить не в Москве, а за городом, пусть до офиса приходится добираться долгие часы по пробкам. Найти место для жилья, удобное для жизни, в Москве трудно (здесь нет ни Латинского квартала, ни Петроградской стороны), но все же парочку подходящих я знал.

Увы, я не знал многого другого.

БИЗНЕС ПО-РУССКИ

То, что в Москве (и в России в целом) нет крошечных, в одну комнату, агентств недвижимости, где объявления об аренде и фотографии жилья удобно выставлены прямо в окне – для меня новостью не было. У нас ведь если бизнес – то в сорок тысяч курьеров, и когда в большом агентстве снимают трубку, то говорят, что агент «обязательно перезвонит», а он ни фига не звонит, а если звонит, то заспанно спрашивает «а чо нада», после чего приходится вежливо отвечать, что теперь уже ничо.

После общения с третьим или четвертым большим агентством я пошел на прием к частному специалисту: главному редактору газеты «На Рублевке» златокудрому юноше Эдуарду Дорожкину, подрабатывающему в сторонних изданиях колонками про рынок квартир, эдакому Есенину недвижимости.

Дорожкин ловко, как пятерых тузов к шестому прикупному, выложил мне адрес сайта, «единственного реального» в поисках жилья. Записывайте, дарю: www.cian.ru – главная риелторская база данных. Я там проторчал неделю, как вуайерист на чердаке против бани, и вскоре уже понимал, что «маленькие агентства» в России есть, просто они, не выдерживая аренды-налогов-поборов, работают в интернете. Вот риелторы Сережа и Руслан плотно окучивают один из интересных мне районов. Вот Ангелина Ивановна – другой. Фраза «ваши 40» в их объявлениях означает передачу сорока процентов от риелторского вознаграждения посреднику, приведшему клиента. Правда, Сережа с Русланом наивных посредников кидают. С Русланом я познакомился на просмотре, куда меня привела как раз Ангелина Ивановна. Квартира не понравилась, но я машинально сказал, что «подумаю», а на выходе получил, как любовник тайком на балу, записочку от Руслана с номером телефона. Я позвонил. Руслан предложил «мои 20» – но чтобы духу Ангелины Ивановны близко не было. Можно подумать, нынешние олигархи не с подобного начинали.

КТО НУЖЕН

Даже если вы далеки от проблем сдачи и найма, рекомендую все же заглянуть на вышепомянутый сайт «циан». Почувствуйте цианистый привкус объявлений центрального интернет-агентства недвижимости. Зато потом у вас будет противоядие.

Я, например, выработал иммунитет к обильным «сдам строго славянам», и даже к прицельному «киргизам не сдаю» (встретилось один раз такое – полагаю, речь шла о квартире близ посольства Киргизии). Я начал спокойно воспринимать даже «некурящих славян без домашних животных и без детей с пропиской в Москве или МО». Я не ожидал одного: что я сам, некурящий, спортивный, в меру упитанный мужчина в самом расцвете сил – вовсе не идеальный квартиросъемщик.

– Нет, боюсь вы хозяев не устроите, – сказал мне первый же агент, которому я выложил всю правду: что моя семья живет в Питере и что я работаю в Москве журналистом. – Ну, статейку тиснете или снимете там чего.

– Да ладно, я пошутил, – пошутил я. – Я питерский чекист.

– Еще хуже, – сказал агент, – хозяева подумают, что вы квартиру отберете. Знаете, давайте время не тратить. Я уже по голосу слышу, что вы им не подойдете.

Удивительно, но и второй звонок привел примерно к тому же, и я уже собирался вновь обращаться к Дорожкину, как третий агент сжалился и посоветовал придумать легенду: что я буду снимать квартиру на двоих с женой, которая переезжает из Ленинграда («из Петербурга», поправил я, «из Ленинграда», поправил агент), что мы оба – менеджеры среднего звена в сети супермаркетов, ожидаем повышения, а по этой причине детей в ближайшие пять лет не хотим.

И представляете: сработало!

Мне показалось, что я вжился в требуемый образ: русская пара, без вредных привычек (включая детей), которая будет платить, но в налоговую не заложит.

Но это было вершиной айсберга. Русские – второй сорт для самих же русских. Даже самый разлюли-патриот мечтает сдать квартиру иностранцу. Самые чистые, ухоженные и, кстати, не самые дорогие квартиры, особенно в центре, русским не сдаются вообще. У меня вышел забавный случай: я разболтался с агентом владельца одной симпатичной квартирки о жизни в Лондоне, и он организовал просмотр. Квартира в переулках у Бульварного кольца была и впрямь неплоха. Мы с хозяином почти ударили по рукам, как он спросил про мой паспорт. Я достал краснокожую паспортину. Хозяин удивленно вскинул брови, спросив, двойное ли у меня гражданство. Тут удивленно вскинул брови я. И милейший пенсионер со строевой выправкой – вдруг посуровел: «Знаю я вас таких! Девушек водить будете! Или еще хуже, не девушек!» – «А будь я англичанином, что, не водил бы?» – выдавил я из себя. «Тогда бы других водили, приличных. У них и мужчина с мужчиной в браке живут!»

Квартира уплыла. Но зато я узнал окончательную правду об арендаторе мечты. И что русские люди – даже со строевой выправкой – точно толерантны.

Но только применительно к иностранцам.

КТО СДАЕТ

Легкомысленный Дорожкин, весь в своей Рублевке, махнул рукой на мой вопрос, хватит ли тысячи долларов снять маленькую «однушку» в центре.

– Ну, чуть больше. Полно таких.

Увы: он отстал от жизни минимум на полгода. Сегодня за тридцать-тридцать пять тысяч рублей у не самых престижных, близких к вокзалам, станций метро кольцевой линии если и сдается что-то однокомнатное, то убитое в хлам.

К некоторым объявлениям в «циане» прилагались фото квартир, и я день за днем, как фильм Хичкока, просматривал снимки советского жилья с кухнями, мебелью и удобствами, знававшими времена не только Брежнева, но, боюсь, и Хрущева. Тогда я решил звонить по объявлениям, не содержавшим фотографий: наивный, я не знал, что на них – как на сайтах знакомств: если девушка не вывешивает фотографию – значит, вариант уж вконец безнадежный.

Помню, было объявление про квартиру «в ретро-стиле с роялем, с окнами в сад» – наделе оказалось, что последний ремонт делали в семидесятых, что это был низкий первый этаж и что пианино хозяева не вывозили, потому что за вывоз нужно было платить, причем о снижении цены они говорить не желали, тыча пальцем в пластмассовую жердочку на стене: «Шкафчик, смотрите, только купили!»

Никто не желал делать ремонт, а если делали, то для проформы, и в этой проформе невозможно было жить, потому что зеркало в ванной, к примеру, мертво крепилось на подходящей лишь для дяди Степы высоте.

Все это касалось квартир ценой тридцать-тридцать пять тысяч рублей в месяц, то есть в полторы средних зарплаты москвича. Агент Руслан начал звонить мне со словами: «надо бы повысить планочку бюджета», но и в квартирах ценой в сорок тысяч было все то же самое – ну, разве разбитая кухня была поновее или квартира была ближе к метро.

Однажды я спросил Руслана, с какой цены начинается квартира, не унижающая достоинство, чистая, с человеколюбивой мебелью из IKEA. «И чтобы было где поставить машину? И скверик, чтобы бегать? – переспросил Руслан, к тому моменту знавший про меня практически все. – От ста тысяч. Если ремонт дизайнерский – от двухсот. Это, само собой, только однокомнатные. Ну так что, поднимем планочку?».

Я не соглашался. Мой друг в Париже снимал за тысячу евро приятнейшую мансарду на бульваре Сен-Жермен прямо у метро. В Москве же хозяева отказывались показывать квартиры ценой в тысячу двести евро в то время, когда удобно мне (хозяева, как правило, жили за городом, и устраивали смотрины раз в неделю, сразу для всех, по принципу «вас много – мы одни», что было сущей правдой). Те, кто не отказывались, ставили условия типа содержать их кота или проплатить за полгода вперед.

Это был фильм Хичкока с героями Феллини. Он длился, пока однажды я, вернувшись домой, не обнаружил, что в квартире, вслед за ванной, исчез унитаз. Таджик-гастарбайтер, улыбаясь белозубой улыбкой Азии, сообщил, что новый горшок будет через два дня. Я уже знал, что рабочий снимал квартиру на первом этаже моего подъезда, только примерно с дюжиной сотоварищей. То есть он был мне, может, двоюродный, но брат по Москве. И я дрогнул. Я позвонил Руслану и сказал, что согласен на повышение планочки.

Так что пишу я этот текст в профессорской однокомнатной квартире. Два шага до Тверской. Есть сквер, где я бегаю по утрам. Правда, в кухню влезают либо стол, либо холодильник, поэтому холодильника в кухне нет. Из мебели есть диван и шкаф-купе, дверцы которого имеют привычку вылетать из пазов с грохотом. Слышимость в доме на уровне видимости, а занавески прозрачные, а шторы не повесить, потому что карнизы брежневские и поломанные.

Отдаю я за эту квартиру зарплату в «Огоньке» плюс, наверное, еще половину профессорской зарплаты.

Но жизнь налаживается. Холодильник я уже заказал, а стол из кухни перенес в комнату. Он, правда, качается, как бычок на доске, так что компьютер, того гляди, упадет, и мне надо спешить закончить статью.

Как я буду из этой ситуации выкручиваться?

Ну, дело в том, что у меня самого в Петербурге есть на сдачу отличнейшая квартира в центре – и с прекраснейшим, кстати, ремонтом…

Эй, ни у кого нет на примете парочки иностранцев?!

Ваши 30.


2008


Элитные граждане

Не знаю, плакать или смеяться: теща скоро переезжает в элитное жилье. Вместе с двумя кошками, мешком картошки, стратегическими запасами круп и швейной машинкой одного с тещей возраста, на которой она строчит прихватки для кастрюль.

Эту квартиру купила, понятно, не теща, а ваш покорный слуга. Но понимаете, какая штука: я ни сном ни духом не ведал, что квартира элитная. Просто теща – пожилой человек, с больными ногами и плохим сердцем, ей тяжко стало карабкаться на четвертый этаж старого петербургского дома без лифта. У меня же, вследствие инфляции, таяли сбережения, да еще и цены на жилье дрожали в низком старте, а в новом доме напротив как раз продавалась умеренно-дорого квартира на втором этаже, – обстоятельства сошлись, я и решился. Закрыл депозит, взял кредит. Теще – жилье, мне – потенциальное умножение капитала.

И вот, пока в квартире шел ремонт, в подъезде появилась стойка для газет, и на нее вначале выкладывали «Цены на стройматериалы», потом стали интерьерные «За город» и «Под ключ», а затем – и вот тут я испытал, как это лучше назвать? ага, катарсис! – запечатанный в глянцевый пакет журнал Robb Report.

Вполне вероятно, вы никогда не слышали об этом издании. Неудивительно: в США Robb Report возник как бюллетень для членов клуба владельцев «Роллс-Ройсов», потом стал главным журналом о роскоши, а недавно начал издаваться в России. Где он не поступает в киоски, а доставляется на рублево-успенские небеса к людям из первой тысячи Forbes особой ангельской почтой – даже когда сам Forbes не знает, что это люди из его тысячи. Не говоря уж про ангелов.

Я систему знаю наверняка, поскольку этот журнал редактирую.

Когда же мое изумление прошло, выяснилось, что в Петербурге Robb Report доставляется не только в виллы Репино и Комарове, но и еще примерно по двадцати «элитным адресам». Квартира для тещи оказалась по одному из них.

Ура, аплодисменты; музыка вышних сфер.

Так я узнал, что дом, построенный компанией БСК сикось и накось (в стене вместо одного слоя кирпича был пенопласт, цементная стяжка на полу треснула, ливневую канализацию пустили по лопнувшей трубе внутри квартиры); дом, квартиры которого были спланированы архитектором Явейном так, что все квартировладельцы их переделывали, – он, оказывается, элитный.

А знаете, почему? Потому что:

1) он в центре;

2) новый;

3) из монолитного железобетона;

4) есть консьержка;

5) а также парковка и подземный гараж (и это, как потом мне объяснили знающие люди, можно смело ставить на первое место).

Я от объяснений завыл: как волк, задрав морду в низкое питерское небо.

* * *

«Элитное жилье» – русское словоизобретение. Никакого elite estate (elite immobilier, Elite Liegenschaften) в мире не существует. Жилье в мире бывает просторным, роскошным, бывает дорогим и дико дорогим, оно бывает лофтом на Манхэттене, шале в Альпах, палаццо в Венеции, а в идеальном случае бывает home, sweet home: домом, милым домом. Для обозначения дорогого жилья в англо-саксонском мире используется префикс «prime», но нигде – понимаете? – нигде в определении не встречается классовой сегрегации: мы-де элита, а вы дерьмо.

Мой друг, редактор газеты «Недвижимость и строительство Петербурга» Дима Синочкин вообще полагает, что «элитная недвижимость» – это магическое заклинание, крэкс-пэкс-фэкс, позволяющее втюхивать клиентам жилье на 30 % дороже того, что иначе не втюхать.

Ведь что определяет удовольствие жизни в Петербурге? Возможность гулять по городу пешком, испытывая острейшее наслаждение от нахождения внутри старой гравюры. В рукописном отделе Публичной библиотеки читать переписку Екатерины с Вольтером в подлиннике. А еще шататься по музеям, или, глядя на Петропавловку, подбрасывать полено в горящий камин, или изучать витиеватую историю собственного дома, или плавать на корабликах и заниматься виндсерфом прямо в городе (да-да: на Васильевском острове). А еще кататься на велосипеде меж вилл и дворцов на островах.

И если твой питерский дом способен обеспечить все перечисленное в шаговой, как говорится, доступности – он прекрасен. А все прочее, включая отсутствие гаража и присутствие бомжей – вторично. Вон, в подъезде дома, где когда-то жил драматург Шварц, а ныне живут писатель Гранин и переводчица Беляк (это она блистательно перевела на русский Аготу Кристоф), довольно долго обитал местный бомж. Я его однажды вытурил на улицу – и потом выслушивал от Гранина по полной программе: бомж был чистоплотен, не давал мусорить, его подкармливали, он человек приличный, за что ж вы его?

Однако такова лишь моя точка зрения, и моих друзей, включая редактора Синочкина и переводчицу Беляк, а вы прочтите экспертов по недвижимости в той же «Недвижимости и строительстве»! Вон что заявляет по поводу «элиты» эксперт Real Estate & Development Consulting RDC Александр Захаров, дай бог ему доброго здоровья: «Приобретение недвижимости этого класса основано исключительно на соображениях престижа, на потребности максимально зафиксировать достигнутый уровень материального благосостояния и социальный статус. Квартира должна быть только в доме, доступном не широкому кругу избранных». Нет, определенно: либо эксперт Захаров переутомлен, либо его избранные избирались по принципу уродства. Достаточно заменить «недвижимость этого класса» на «милый, любимый дом» – уродство станет очевидным.

В другом номере «элитку» обсуждает целый ареопаг: застройщик и восемь риелторов, включая ООО «Элитные квартиры». Гендиректор «Элитных квартир» Леонид Рысев расстроен: «Развитию элитного бизнеса в Петербурге мешает отсутствие амбиций у покупателей. Люди, обладающие достаточными средствами, чтобы иметь помощников по хозяйству, личных водителей и пр., живут в скромных квартирах. Хотелось бы поднять уровень амбиций элитного покупателя в Петербурге до московского».

Господи, мой боже, зеленоглазый мой. Пока Земля еще вертится – вразуми этих людей. Особенно с учетом того, что ареопаг в основном талдычил про элитную недвижимость на Крестовском острове. Это был когда-то на карте Питера такой провинциальный, зеленый уголок, с бараками 1930-х, со стадионами 1950-х в виде античного амфитеатра, с проржавевшим колесом обозрения, с гребным каналом. В 2000-х там начали строить двух– и трехэтажные кондоминиумы, и Валентина Матвиенко, став губернатором, поклялась, что выше строить не даст. Сейчас там, кажется, ниже восьми этажей вообще ничего нет, элитными громадами утыкан каждый пустырь, вместо скрипучего колеса визжат американские горки, на мосточке на Большую Землю уже сейчас пробки по часу – а вскоре на месте прежнего стадиона построят новый для шестидесяти пяти тысяч поклонников «Зенита» и пива и введут в строй сто пятьдесят три тысячи метров нового жилья.

Разумеется, элитного – какого ж еще при таких инвестициях?

* * *

Дорогие компатриоты!

Не кажется ли вам, что в погоне за материальным достатком, а также за инвестициями в будущую счастливую старость мы решительно охренели? Забыв, что в гробу карманов нет, как это и ни печально. Вырываясь из тесноты и скученности советских хрущевок (а в Питере – из шпротных банок коммунальных квартир), мы развенчали немало глупых советских мифов (вроде того, что совмещенный санузел – это ужас и жуть), но создали не меньшее количество новых, типа мечты о загородных хоромах в пять этажей. Глядя на такие фазенды, я всегда думаю: как же эти страдальцы на свой пятый этаж карабкаются? Они не ведают, что настоящая роскошь – это один этаж, и второй – он от ограниченности участка, от экономии на отоплении и фундаменте?

Ха, элитное жилье! Дался вам там непременный подземный гараж – разве не удобнее прыгать в машину, запаркованную на улице у подъезда, чем спускаться в подземный бункер и ждать, пока поднимутся-опустятся ворота?

И откуда, черт побери, эти требования по поводу консьержки? Что, все сторонники консьержек ведут примерную семейную жизнь? А веселые холостяки? А не менее веселые вдовы и просто дамы? Они и вправду хотят, чтобы консьержка точно знала, с кем и как долго они уединялись за своими элитными дверями?

А как можно гордиться тем, что живешь в монолитном железобетоне? Что тебя окружают не дерево, не камень, не луг и не озеро, а цемент с железными прутьями внутри?

И главное – зачем нужно отгораживаться внутри своих элитных кварталов от мира, формируя гетто? Я однажды был приглашен на презентацию в пентхаус «Алых парусов». Там была пробка на въезд в охраняемый двор, потому что машины были у всех, а шлагбаум на всех был один. Потом очередь томилась в ожидании пентхаусного лифта, потому что небесные чертоги были рассчитаны на бал с Наташей Ростовой, а лифт – лишь на трех персон, и то при условии, что третья будет собачкой, вмещающейся в сумочку второй. Приглашенные плевались и уходили (я плевался, но полчаса ждал своей очереди).

Или еще: может кто-нибудь объяснить, почему элитная квартира непременно бездарно спланирована? Почему там всегда есть гигантский темный холл, превышающий по размеру гостиную? Отчего любая «сталинка» на фоне нынешней «элиты» – просто палладианский эталон?

Даже «брежневское» типовое жилье – только не смейтесь! – кажется мне в чем-то более человечным, чем сегодняшнее. Там, например, в подвалах водились клетушки-сарайчики, где хранили не только консервы, но велосипеды и лыжи. Спрашивается: где в своем монолитном железобетоне хранят лыжи и сноуборды российские завсегдатаи Куршевеля и Мерибеля?! В гостевом санузле или в гардеробной? Почему ни в одном, черт бы его подрал, элитном комплексе я ни разу не встречал ни велосипедной стойки (не говоря про галошную), ни места для колясок? Почему при входе в элитнейшие дома нет ванночек для собачьих лап?! Почему у всех так усохли мозги, что ни архитекторам, ни девелоперам, ни риелторам, ни жильцам – все перечисленное не кажется важным?!!

* * *

В ярости я хватаю гусиное перо и строчу email своей давней подруге, главреду журнала «Мезонин» Наташе Барбье. Помимо красоты, я люблю Барбье за ироничный ум. Собственно, я спрашиваю у нее совета – каким должен быть идеальный элитный дом.

И получаю с голубиной почтой ответ: дорогой, а ты сам не знаешь? Пентхаус, но никаких штор на окнах. Система «умный дом», но домработницу к системе не подпускать. Большие белые диваны, и все вообще черно-белое, но девушкам и геям можно розовое или зеленое. Огромная стальная кухня, но готовить не обязательно. И двери из небьющегося стекла – чтобы их, в отличие от башки, не разбили. И никаких фотографий родни и друзей, и никаких красных носов во время простуды, и из комнат самая главная – гардеробная: для показа гостям. И никаких любимых заношенных халатов, потому что могут засечь из пентхауса напротив. И живи, дорогой, в этом добре счастливо.

– Барбье, – откликаюсь я, – в такой заднице невозможно жить счастливо.

– А кто тебе сказал, – отвечает она, – что элитный дом создан для счастья? Вовсе наоборот.

Она, конечно, сговорилась с экспертом Захаровым.

* * *

Многие обеспеченные, образованные, но при этом тертые жизнью российские граждане убеждены, что счастье – это товар. Понятно, что это дорого, но все же бутик по продаже счастья есть: возможно, про него написано в свеженьком Robb Report.

Я вполне могу этих людей проконсультировать по ходовым качествам Mercedes SLR MacLaren или вкусовым качествам ресторана Cinq в парижском отеле George V.

И машины, и рестораны доступны за деньги.

Но счастье – не-a. Там в ход идет такая глупая, наивная штука, как работа души.

Поэтому все больше и больше, за все большие и большие деньги, в России будут покупать демонстрацию счастья.

Поскольку, повторяю, счастье не купить.


2008


Баллада об автомобильном угоне

Самонадеянность должна быть наказуема. Мне наказанием были потерянные две тысячи девятьсот шестьдесят два рубля шестьдесят копеек и четыре часа времени: у меня исчезла машина. С платной стоянки на площади трех вокзалов.

У среднего класса в чести экономия, я не исключение. Я знал, например, что, уезжая в Петербург, глупо оставлять машину на стоянке за шлагбаумом прямо у перрона: обойдется в восемьсот рублей за ночь. Шлагбаум поодаль снижает цену до пятисот. Но парковаться нужно, разумеется, не за ним, а рядом, где призывно машут руками парковщики в униформе: ночь тогда будет стоить триста. И квитанция на руки, чин-чинарем.

Тогда я не знал, что махальщиков заступает на работу двенадцать человек в смену, по две смены в сутки, и каждый в конце работы обязан отдать бригадиру две тысячи рублей. Сорок восемь тысяч за день – неплохая прибыль с торговли воздухом, ибо ни парковщики, ни их бригадир, ни тайный босс бригадира никакого права парковочным бизнесом заниматься не имеют, а фальшивые квитанции покупают по пятьсот рублей за сто штук.

Об этом, да и многом другом, мне рассказал мой новый друг Эльмар, и я вас непременно с ним познакомлю, вдруг пригодится.

А пока – вот моя ситуация. Педелю назад замечательным утром я возвратился «Красной стрелой» в Москву Настроение было прекрасным, как прекрасным оно становится всякий раз, когда на перроне звучит гимн столицы нашей Родины, в котором особо радует рифма поэта Газманова «по просторам твоих площадей / шагают шеренги бойцов». Летящей походкой я направлялся в сторону трехсотрублевого паркинга, не обращая внимания на настойчивое «Эй, друг, машин нэ нада?» – и лишь отмечая с удивлением, что обычно суетящихся парковщиков что-то не видать. А потом я понял, что моего авто не видать тоже. Совсем. Вот пустая парковочная разметка, на которой я его оставлял. И тут я с ужасом осознал, что мне теперь «машин нада». Пусть даже то, что Эльмар называет «машин», является старомодным ветхим «жигулем». «Что, друг, пропал машин? Нэ волнуйся, щас найдем! Есть три мэста, куда эвакуируют! Нэ волнуйся, я каждый дэнь чужой машин нахожу! Меня Эльмар зовут!» – кричал Эльмар.

То есть я, без сомнения, попал в ад, но Вергилий у меня был.

* * *

Когда человек неправильно паркует машину, ее отвозят на штрафстоянку, это называется эвакуацией. Когда человек оставляет машину на парковке, а машину отвозят неведомо куда, это, по-моему, называется угоном, даже если угон осуществляют ГИБДД и МВД. А вот как назвать процесс, когда под носом ГИБДД и МВД работают фальш-парковки, с которых потом машины эвакуируют, я не знаю. Чума на все их дома до третьего поколения.

Впрочем, эмоции опущу: они мало что дают. Я ведь не сразу сел в разбитую лоханку к Эльмару. А поначалу начал искать справедливости, то есть моих парковщиков, размахивая квитанцией, но какой-то полусонный детина в будке, позевывая, объяснил, что я лично у него машину не оставлял, а других парковок рядом нет. Как нет?! А так, – совсем нет. Но ведь люди в униформе с надписью: «парковка» руками махали? Так бог его знает, что это за люди, может, они с бала-маскарада. А, говоришь, квитанцию за парковку дали? А удостоверение президента страны не дали? Нууу, тогда извини…

Еще я опущу, как звонил в милицию, как там дали телефон, который полчаса был занят, а потом не отвечал, а потом смурной дядька сказал, что компьютер у него завис и надо перезванивать позже.

И я перезванивал и перезванивал, а Эльмар, про которого в ту секунду я еще не знал, что это Эльмар, ходил вокруг меня кругами, как щука возле карася. А потом у меня сел телефон, и я сдался на милость Эльмара. Он достал свой мобильник, набрал какой-то другой, волшебный номер, и через секунду дама с приятным голосом сообщала мне, что моя машина находится на штрафстоянке на Бауманской, а штраф мне выпишут на Ново-Битюринской.

– Где это, Ново-Битюринская?

– Ну… если вы по карте поедете, то там ее вообще нет. На карте она у вас обозначена как Проектируемый проезд.

– Эльмар, где этот Проектируемый проезд?

– В заднице, мамой клянусь! Эльмар все знает!

* * *

Человеку, у которого в Москве эвакуируют машину, будет полезно знать следующее. Штраф за неправильную (в моем-то случае?! Впрочем, что спорить…) парковку составит всего сто рублей. Первые сутки хранения на стоянке бесплатны. Но прежде чем отдать сто рублей и забрать машину, вы, по мудрому замечанию Эльмара, должны еще познакомиться с задницей.

Для плохо знающих и задницу, и столицу: улица Бауманская, где находится штрафстоянка, расположена в километре от вокзала. Но улица Ново-Битюринская, где выписывают штрафы и дают разрешение забрать машину со штрафстоянки, находится за пределами человеческого разумения.

– Тут ночью жють как ехать! Фонарей нэт, огней нэт! Ты нэ расстраивайся, ты нэ один такой! Вот, гляди, слэва тюрьма мэстный жэнский… Тут ночью девушку вез, она говорит – стой, вылезу, дальшэ боюсь! Я говорю – нэ бойсь, кто за тэбя взятку будет мэнтам давать?!

– Какую взятку, Эльмар? Штраф – сто рублей, штрафстоянка – бесплатно?

– А мы с дэвушкой приехали, очэрэдь чэлавэк пятьдэсят! Она говорит: вот, Эльмар, три тыщи! Я дал мэнтам три тыщи, сразу все выписали! Я там ночных мэнтов знаю, знаю кому дать! А если ты русский, они дэньги нэ возьмут! Нэ хотят под статью! А у черного возьмут! Потому что у мэня прав нет, я на них нэ заявлю! У меня один раз паспорт отобрали, пятьсот баксов платил!

Я поглядел на часы. Прошло полтора часа с моего приезда в Москву Задница была все ближе и ближе.

– Эльмар, а дневные менты у тебя знакомые есть?

– Днэвных нэт… – загрустил Эльмар, но через пять минут вдруг радостно засветился:

– Павезло, дарагой! Пасредников нэт! Значит, очэреди нэт!

Я поднял голову. На гигантском здании, выросшем на краю Ойкумены, способном разместить если не «Мегу», то «Ашан», значилось: «Городская служба перемещения транспортных средств».

* * *

Таким бедолагам, как я, для ожидания в колоссальном здании полагалась комнатенка с двумя хромоногими стульями. Из четырех окошек работало одно. Бедолаг было шестеро:

– Ребят, очередь быстро движется?

– На человека – восемь с половиной минут, – ответил парень, неотрывно глядевший на часы.

В этот момент из какой-то двери вынырнул образцовый гаишник с необъятным, как пушкинский дуб, задом:

– Больше двух в помещении не скапливаемся! Дышать нечем! – он достал сигарету.

Мы покорно вышли на улицу, радуясь, что не дождь и не зима.

Через пятьдесят две минуты окошечко на секунду отворилось, меня спросили:

– Возражения есть?

– Никак нет, – отрапортовал я бодро.

– Тогда штраф платите в течение месяца в Сбербанке и привозите квитанцию к нам.

– Как – к вам?!!!! – просипел я, но новый бедолага уже рвался к окну.

Заканчивался третий час возвращения собственности владельцу.

* * *

По пути на штрафстоянку, с документами на освобождение, я еще и еще расспрашивал Эльмара о механизме увозов.

Все началось, по его словам, несколько лет назад, после крутой разборки ментов с «дагестанскими и еще немного с татарскими». После чего парковки с шлагбаумами отошли к ментам, а территория вне их была отдана на откуп «дагестанским» (и, вероятно, еще немного татарским). Механизм делания денег из воздуха ясен. Но в последнее время коррективы вносят эвакуаторы: в ночь с пятницы на субботу, когда главные поезда отбывают на Неву, лжепарковщики разбегаются, и запаркованные под их надзором машины начинают увозить. В пятницу – потому что возвращаются люди в понедельник, когда первые бесплатные сутки нахождения на штрафстоянке истекают. И когда ищущих свои машины наберется столько, чтобы образовать очереди на выписку штрафов, – начнут работу посредники-гастарбайтеры, которые никогда не побегут к своим юристам или чекистам заявлять о взятках. Правда, «крутые» машины, то есть со всякими нужными буквами и цифрами в номерах, эвакуаторы не трогают, а лишь перемещают в сторонку. Вот так и вертится это колесо, мало-помалу набирая обороты: два года назад взятка за быстрое освобождение была пятьсот рублей, а сейчас – уже три тысячи.

Это приличная месячная зарплата на исторической родине Эльмара.

* * *

Ну, а дальше все было уже совсем просто. На штрафстоянке выписали квитанцию в размере одной тысячи трехсот двадцати рублей и отправили в Сбербанк. Очередь из стариков на костылях тянулась к кассе. Через тридцать минут я протянул операционистке квитанцию, куда собственной рукой вписал девяносто шесть цифр, означающие БИК, ИНН КПП, Л/С, Р/С, ОКАТО, поскольку в Городской службе перемещения транспортных средств, заполненных квитанций, разумеется, не выдавали – на фиг им было это надо. Квитанцию пришлось переписать, потому что в паре цифр я все же ошибся. Безногие за моей спиной терпеливо ждали, поскольку не представляли, что по-другому может быть. А еще с меня взяли сорок два рубля шестьдесят копеек комиссионных, потому что стоянка относилась не к тому району, к которому относилось отделение банка.

Но все же через четыре часа после приезда в Москву я гордо протянул все бумажки в окошечко тети на штрафстоянке. Подоконник перед окошечком был исписан шариковой ручкой, включая «Ждал вас, суки, целый час» и «Менты – пидорасы».

С последним трудно было не согласиться.

* * *

Ну вот, а теперь, когда все окончилось хорошо и когда вы знаете все, что однажды с вами может случиться, – пару слов об Эльмаре.

Каждые три месяца он уезжает из России, чтобы получить штамп в паспорт о пересечении госграницы: три месяца после этого он имеет право в нашей стране проживать. Один штамп ему ставят бесплатно в городе Белгороде наши погранцы, а второй – в городе Харькове за взятку в $50 погранцы украинские. Временную прописку на три месяца за три тысячи рублей ему делает одна женщина из Люберец, хотя могут сделать за те же деньги и менты.

А живет Эльмар с тремя земляками в однокомнатной квартире у МКАД, но теперь, когда эвакуаторов стало больше, думает улучшить условия.

Страну Эльмара я вам по причинам безопасности не скажу, да и имя, чтобы не навредить, я слегка изменил.

Взял с меня Эльмар за четыре часа работы тысячу пятьсот рублей.

На эти деньги, сказал он, в столице его республики четыре человека могут кушать плов, кушать шашлык и смотреть танец живота в самый дорогой ресторан.

Я же завершаю историю, где описательная часть должна перетечь в вывод.

Вывод, по-моему, таков. Как бы ни была ужасна действительность, на какие бы мучения ни обрекала нас власть, сходная, по определению Мандельштама, с руками брадобрея, всякая мерзость у нас теперь немедленно обрастает маленьким бизнесом, с которым, глядишь, все не так уж и мерзко.

Потому что мы, русские, очень-очень пластичный народ, и даже когда не хватает собственных сил – тут же пристраиваем к бизнесу Эльмаров.

То есть, как говорится – слава России!


2007


Страшная сила

То, что красота не только товар, но и валюта, давно не новость, а медицинский факт, особенно с превращением косметологии в индустрию. Однако слово «красота» все чаще означает совсем другое, нежели привлекательная внешность.

Я не так давно прошел кастинг в качестве телеведущего на канале, популярном у домохозяек. Там искали мужчину для аудитории «женщины 25+», и, как сказали, я был именно то, что надо. Все было замечательно, пока вдруг не позвонила продюсер и, дико смущаясь, сказала, что у них, как в известном анекдоте, концепция изменилась. Они перепозиционируют программу для аудитории «женщины 18+», и тридцатипятилетний ведущий для этого не подходит, максимум – тридцатилетний.

«Тридцатипятилетний» – это была, конечно, бесстыдная лесть, но против логики продюсера не попрешь: телевидению в нашей стране (на любом канале) требовались и требуются большей частью молодые лица.

А мне, между прочим, перед тем предлагала косметолог, владеющая в Петербурге клиникой красоты своего имени, вколоть по специальной цене ботокс (долой морщины на лбу) и рестилайн (прочь, носогубная складка!) и вообще омолодиться. Но я затянул мужскую кокетливую волынку типа да на фиг нам, парням, это дело… А вколол бы – и ездил бы сейчас на новеньком «Мини Купере», раздавая автографы девушкам в супермаркетах.

Скинуть десяток лет, тем более, весьма реально. Пару лет назад футболист Смертин познакомил меня с Романом Абрамовичем. Потрясло меня не то, что Абрамович материализовался у столика в ресторане без охраны, а то, что олигарх (почти мой ровесник) выглядел цветущим юношей максимум тридцати лет, как будто ему завтра тоже к домохозяйкам. То есть он никак не походил на небритого дореформенного (и, подозреваю, докосметизированного) братана, каким смотрелся на старых снимках. И ведь, казалось бы: ни на политический вес, ни на рост миллиардов внешность влиять не может. Но самому Абрамовичу омоложение зачем-то было нужно. Какой-то такой кастинг он проходил. Возможно, небритый брателла не очень канал в той среде, где есть графство Сассекс, поместье Файнинг-Хилл и игра в поло, участники которой гоняют мяч верхом на лошадках с подвязанными хвостами. А возможно, ему хотелось, чтобы девушки вздыхали: «Какой интересный мужчина!», а не: «Вот бы этого папика на миллиард развести!»

Держу пари на инъекцию ботокса, что-то было…

Рассказываю это я, впрочем, не затем, чтобы похвастать шапочным знакомством с владельцем трех с половиной мегаяхт, и уж тем более не затем, чтобы пожаловаться на незадавшуюся телекарьеру.

В тексте выше я лихо подменил – а вы, что характерно, не заметили – понятие красоты понятием молодости. А не заметили потому, что в мире вообще, а уж в России с трехкратной силой эти слова действительно становятся синонимами. Результат состоит в том, что когда встречаешь элегантную, волевую бизнесвумен, выглядящую на тридцать, неизменно начинаешь соображать, сколько же ей на самом деле: сорок пять? Или все же пятьдесят?

Мужчины, впрочем, туда же: как точно заметил ехидный английский публицист Тони Парсонс, если раньше мужчина, проходя кризис среднего возраста, обзаводился молодой любовницей и красной спортивной машиной, то теперь он обзаводится всем тем же, плюс косметологом.

Сегодня за деньги время можно повернуть назад, более того: повернутое назад время становится показателем успеха.

Чтобы получить хорошо оплачиваемое место во фронт-офисе, чтобы попасть в телеэкран, чтобы тебя приняли в тусовке, чтобы пропускал фейс-контроль, нужно выглядеть молодо и красиво. А чтобы выглядеть молодо и красиво, надо получить хорошую работу, попасть в телеэкран или иметь связи в тусовке.

И это колесо катит с той же неотвратимостью, с какой, скажем, при квартирном ремонте в России непременно сносятся старые стены, возводятся из гипрока новые, устраивается трехуровневый потолок (это десять лет назад) или выкладывается декоративный кирпич (это сейчас).

И суммарно мне все это весьма нравится, потому что квартиры с протечками по потолкам, а также старики с торчащими из ноздрей и ушей седыми волосами мне нравятся меньше.

Но радоваться в полном объеме мешает одно обстоятельство.

В России почти не встретить людей зрелого возраста, чьи лица заставили бы застыть в восхищении от картины жизни, читаемой по ним: со страстями, достоинством, преодолением. А вот в мире я встречал немало роскошнейших пятидесятилетних бизнесменов, эдаких Ричардов Гиров, вся внешность, вся стать, все манеры которых заставляли преисполниться уважением не только к их капиталам, но и к ним самим. И встречал фантастических женщин типа Фанни Ардан, которые и соблазнительны, и интересны, и даже ничуть не скрывают, что им под (или даже давно за) шестьдесят. Там, повторяю, встречал, а у нас как-то не очень.

То есть девочек с персиками в России – пруд пруди (и мальчиков тоже), а с картинами старых мастеров напряженка. Все двадцать четыре Рембрандта – в Эрмитаже. Среди актеров не встретить Черкасова, среди творцов – Пастернака, и среди всех телеведущих есть лишь один, кто прошел бы кастинг на Би-Би-Си: Сергей Колесников в программе «Фазенда» на Первом канале. Рекомендую смотреть. Глядя на него, веришь почему-то, что человек любил, страдал, принимал нелегкие решения, книжки читал умные, а к людям относился без подлости.

Моя личная гипотеза, объясняющая все это дело, далеко не научна и применима, скорее всего, большей частью к мужчинам, да и то не ко всем (Пастернак был внешне красавец, но Мандельштам – урод). Состоит она в том, что после тридцати лет человек в ответе за свое лицо, потому что жизнь наносится понемногу тонкой кисточкой на него. И если красиво живешь, если превозмогаешь желание кинуть, отнять, продаться и прочее – это на твоей внешности каким-то образом скажется. А если нет – скажется тоже. Мы же мгновенно вычисляем, например, по внешности гаишников или политиков. Какое там кисточкой! Там малярным валиком нарисовано, чем они занимаются.

И вывод из моей теории таков: чем дальше, тем больше мои сограждане будут стремиться омолодиться. То есть не стремиться рисовать на своем лице картину жизни, а, наоборот, снимать следы нарисованного, переписывая внешность, как палимпсест. Объяснять они это будут, понятное дело, желанием соответствовать деловым, половым или социальным стандартам. Однако сам стандарт состоит в том, чтобы не выставлять на всеобщее обозрение личный кошмар. Лучше уж миленький натюрморт с бутончиками, чем «Капричос» Гойи.

И вот этот стандарт меня убивает. Потому он сегодня в России един: говорить одно, думать другое, а поступать по-третьему; платить государевым слугам отступные; слышать по телику либо тупые шутки, либо такую же ложь, и лизать пятки, а также все, что выше, одному-единственному мужчине, невзирая на личные эротические предпочтения. Стандарты в вопросах красоты вообще губительны: так в модном клубе глаз скользит мимо неотличимых друг от друга тюнингованных тридцатилетних блондинок (выглядящих, как одна, на двадцать), а в интерьерном журнале останавливается исключительно на зарубежных домах, потому что в наших есть все, что угодно, кроме старых библиотек, старых камней, вообще истории – они все свежевыпущены из косметологической операционной.

Ну, а чтобы не нагнетать совсем уж депрессию, вот вам немного жизнеутверждающего. В июне я провел несколько дней в Германии в отеле, устроенном в охотничьем замке Шлосс-Бенсберг: шеф-повар с тремя звездами от Мишлена, первокласснейший спа, дремучий лес под окном. И каждый день видел одну и ту же картину. К парадному подъезду на скорости подлетает машинка, какой-нибудь Mercedes со спортивным индексом, из машинки выскакивает гостиничный мальчишка и, учтиво улыбаясь, передает ключи роскошному седовласому господину, садящемуся за руль, и его немолодой спутнице. И один раз это был старик с таким идеально габсбургским профилем, что, как писал тот же Мандельштам, хотелось спросить – как делишки святой инквизиции? От старика пахло хорошим одеколоном, большими деньгами, властью, силой и судьбой – причем, как минимум, Европы.

Когда он выходил из дверей, басбой согнулся перед ними перочинным ножом пополам, и даже я чуть было не склонил голову А старик прошествовал мимо, даже кивком не поблагодарив, даже не заметив слугу, как Гамлет в исполнении Смоктуновского рассекает, не замечая, расступающуюся толпу.

Я подумал сначала злобно: ага, вот этот, небось, всю жизнь на золоте ел! – но тут же хлопнул себя рукой по лбу Неизвестно, как в детстве, но в 1945-м он наверняка сидел в лагере, стоял в очереди за оккупационной похлебкой и оплакивал погибших родственников, друзей и подруг.

Так что лично я омолаживание очень рекомендую. Если отскрести себя до мая 1945 – есть шанс на обретение впоследствии европейской красоты.


2007


Акакий Акакиевич, охранник, updated

Мужичонка-охранник, с ходу опознаваемый персонаж российской действительности, сравнимый лишь с мандельштамовским командированным («нету его ни страшней, ни нелепей» – помните, с пузырями треников на коленях и вареной курицей в купе?) на самом деле есть кривое, но отражение общемировой тенденции.

Вот уже лет десять, а то и пятнадцать, серьезные люди на Западе ведут дискуссии о кризисе мужской самоидентификации. Если эта проблема и кажется надуманной в России, то по той же причине, по какой у нас пренебрежительно машут рукой в сторону, скажем, экологии – несмотря на российские пыль, грязь и уничтожение лесов, полей и рек.

Суть в том, что прежние мужские рыцарско-мачистские добродетели (физическая сила, отвага, готовность к защите любви, семьи и родины) в нынешнем мире не востребованы. И значит, как минимум, – старомодны, а как максимум – напрасны и смешны.

В нынешнем мире физическую силу заменяют механика и электроника (а в прочих случаях – албанские, польские, таджикские гастарбайтеры). А что до семьи и любви – то там изменилась роль женщины, не просто отказавшейся от роли бесплатной стряпухи, няньки, швеи и любовницы, но успешно нашедшей себя в массе иных общественных ипостасей.

Женщина-бизнесмен, с утра до вечера зарабатывающая деньга в офисе, опрокидывающая с подругами стаканчик-другой в баре после офиса, делающая предложение мужчине первой, а при необходимости оплачивающая «увольнительную» стриптизеру в женском клубе? – Вполне уважаемая фигура, мечта многих юных особ.

Вечно двадцатилетняя девушка с известными добродетелями в виде пышного бюста и светлых волос, мечтающая познакомиться с торговцем «лохматым золотом» Петей Листерманом, но еще больше – с персональным спонсором, причем не скрывающая, что ищет именно спонсорства с машиной, фазендой, отдыхом на островах? – Да никто, кроме провинциальных бабуль на скамеечках у подъезда, не посмеет кинуть в нее камень.

Женщина-профессионал творческого склада, чье сердце полно прекрасными идеями, а также охотой к перемене мест и Любовей? – Общество, включая мужское, восхищено и этим.

Женщина, решившая сохранить «старые добрые ценности» и счастливая в многодетности варкой борщей? – Это тоже мило и даже как-то по-новому модно.

Словом, абсолютно любое социальное обличье современной женщины признается обществом разумным, нормальным и стопроцентно женским, без намека на гендерный кризис – включая то, в котором женщинам вообще не нужен мужчина. (Кто бы сомневался в женственности Ренаты Литвиновой после того, как она оставила мужа, предпочтя ему общество певицы Земфиры! Она по-прежнему женский идеал, ничуть не нарушающий общественной морали. Но можно представить, какой вопль поднялся бы среди моралистов, если бы муж Ренаты Литвиной бросил ее ради, условно говоря, Димы Билана…)

Потому что женщинам сегодня можно все.

А вот мужчинам нельзя очень много чего – хотя бы потому, что непонятно, чего им можно. Это и есть кризис мужской самоидентификации.

И я вовсе не увожу ловким приемом разговор от того, с чего начал – то есть от вожделеемой российским мужчиной должности, предполагающей выдачу военизированной униформы с нашивкой: «security» (в провинции – «охрана») на рукаве. За тысяч шестнадцать (в Москве) или восемь (в провинции) рублей зарплаты в месяц. С работой «сутки через двое». Не способного при этом никого ни от чего защитить. Я просто хочу сказать, что этот, прости, господи, охранник есть очень российское проявление проблемы, известной всему миру.

Как-то был я в командировке в Таиланде, на острове Пхукет. В 2004-м там собрались на встречу около тридцати главредов мужского журнала FHM. Я был один из них. FHM – британское издание, но по лицензии выходит по всему миру Причем, если сравнить выпуски, именно британский вариант является проводником мачистской культуры в ее намеренно грубоватом варианте, – типа, долбануть пивка, двинуть в глаз, схватить девку, завалить в койку, – во, гы-гы, ништяк. Главное, чтобы и в койке, и в пабе, и в драке парень был на высоте.

И вот среди тридцати апостолов этого британского гопничества случился раскол. Англосаксонская часть, в лице американцев, австралийцев и южноафриканцев (это вообще близкие цивилизации), ничуть не отрицая кризиса маскулинности, потребовала канонизировать традиционного самца: исследователя и путешественника, академика и героя, мореплавателя и плотника – дав отпор всяческим отщепенцам, феминизированным гадам и метросексуалам. Назад, к героям-ковбоям! (Тогда еще не была снята «Горбатая гора».)

А романо-германский люд вполне себе к метросексуалам мирволил, требуя меняться с меняющимся миром. То есть новый мужчина, порядком феминизированный, посещающий спортзал не ради силы мускулов, а ради красоты тела, при этом заглядывающий к косметологу ничуть не реже, чем в спортзал, следящий за модой похлеще иной женщины, – был для них тоже вполне уважаемой фигурой. Может, даже более уважаемой, чем вонючий и немытый пастух.

Знаменем обновленцев стал главред Китайского FHM по имени Чен. С одной стороны, он был чуть не жертвой компартии, которая в Китае пыталась FHM прикрыть (журнал, публикующий фото девушек в бикини, обвиняли, как водится, в растлении молодежи и пропаганде «чуждых идеалов»), а с другой – сам был отчаянным метросексуалом. Все его очечки, браслетики, бусики, разноцветные пиджачки одним своим видом вызывали раздражение у традиционалистов.

Окончательно же гром грянул в день, когда основной доклад делал первый среди равных, главред британского FHM Росс Браун. Он привел данные социологического исследования, который они заказали. Оказалось, что мужчины Великобритании не хотят больше исповедовать прежнюю, грубую, потную, славящую силу «парневую» (laddish) культуру. Они согласны на более сложное, многоплановое устройство мужского мира. Терпимое к тому, что еще вчера осуждалось как отклонение от нормы. Но определить, что хорошо и что плохо в этом разноплановом устройстве, мужчины Великобритании пока не могли.

Это был, конечно, шок, и для многих – доклад изменника. Поэтому половина главредов не смотрела друг на друга, даже когда набитые нами катера неслись по направлению к коралловой отмели близ острова Пхи-Пхи ради фантастического совершенно снорклинга в окружении мириадов рыб.

А поскольку я открыто к обновленцам не примыкал, но рубашки носил таких евтушенковских расцветок, что завидовал даже Чен, меня на обратном пути с острова попросили определиться.

На что я ответил (и до сих пор считаю это верным), что достоинство мужчины не в форме его жизни, а в ответственности, которую он за эту форму несет. Что кризис мужской самоидентификации – это, прежде всего кризис ответственности. Что сегодняшний гонимый ветром перемен мужчина мало за что отвечает: ни за последствия секса, ни за необходимость кормить семью в браке, ни за жизнь с женщиной вне брака, ни за воспитание, ни за содержание детей после развода, ни за производимый им общественный продукт, ни за политическое устройство общества, ни за экологию – вообще ни за что. Что ему его ответственность представляется таковой: выглядеть крутым и сильным. И при этом избежать пенделя под зад от того, кто круче и сильнее его.

– Ну, это ты, наверное, говоришь про Россию, – сказали мне традиционалисты и обновленцы, примиряясь чуть не на глазах.

Я пожал плечами: не про Китай же было мне говорить.

Русский мужчина, насколько мне позволял судить опыт путешествий, действительно выглядел крайне невыигрышно на фоне мужчин из других стран. Именно тем, что был безответственен. И пока его женщины сбивались с ног, на ходу меняя специальность, делая карьеру, растя детей, варя борщи, зарабатывая деньги, договариваясь с бандитами, сочиняя (и закручивая) женские романы, – он дул пиво и надувал щеки.

И вот тут я возвращаюсь в Россию к нашему охраннику.

Потому что эта социальная фигура, с моей точки зрения, и является олицетворением современного российского мужчины. В охранники потому так и прут, что эта позиция – апофеоз мужской безответственности.

Это безответственность профессиональная – кто из этих человечков способен скрутить грабителя или поразить метким выстрелом цель? Они сами давно скручены авитаминозом и гиподинамией, а оружие им не дают, и правильно делают: спички детям не игрушка.

Это безответственность материальная – деньги, которые они получают, позволяют разве что валяться на диване (купленном еще мамой) в приватизированной квартире (полученной на работе еще папой), смотреть телевизор, дуть пиво и жрать чипсы.

Это безответственность социальная – устроился, и ладно, а делать карьеру, менять мир и меняться самому не обязательно.

И при этом охранник – это дикая гордость, в смысле: «Вася, ты меня уважаешь?» – «Уважаю, Петя, вон у тебя какая крутая форма». Типа, серьезная форма, крутая, военная!

Форма без содержания – вот что такое массовый российский охранник. Давно бы фотоэлементами заменить этих парней, – как пел на заре перестройки бит-квартет «Секрет».

Форма без содержания – вот что такое массовый российский мужчина. И правильно делают российские женщины, что ищут в мужья себе иностранцев.

У Акакия Акакиевича тоже, как известно, была одежда серьезная и крутая: шинель. А исчез он, когда шинели не стало. Господи, когда б не Гоголь – так и тьфу бы на него совсем.


2007


Они среднерусские. Это многое объясняет

У российского среднего класса два хобби. Во-первых, выяснять, кто к этому классу может быть отнесен; а во-вторых, выяснять, существует ли он вообще.

Ясности со средним классом у нас никакой – и это несмотря на массу трудов, от периодических опросов ВЦИОМа до двенадцатого уже, если не ошибаюсь, этапа исследования ROMIR «Стиль жизни среднего класса». Определений среднего класса тоже тьма, нередко остроумных – начиная от «это все, кто зарабатывает от $500 в месяц в провинции и от $1000 в Москве» и до «это те, у кого есть посудомоечная машина» (зря улыбаетесь: пару лет назад, по данным того же ROMIR, обладание именно этим агрегатом отделяло российский «высший» средний класс от «низшего»).

Словом, резюмирую то, что вы и так знаете: судя по народу в магазинах, средний класс у нас есть. А как поднесешь лупу – выясняется, что нет.

И никто не может внятно сказать, отчего такая ерунда в России, если в прочих странах пан-атлантической цивилизации middle class очень даже легко обсчитывается – к великой радости маркетологов.

Я вот тоже не знал ответа на этот вопрос, но недавно вдруг получил – в Германии, в Баварии, в шестидесяти километрах от Мюнхена, в городишке с приятным русскому уху именем Бухло. Именно в этом городке расположена автомобильная фабрика Alpina, которая в кооперации с BMW производит знаменитые спортивные автомобили.

Ну, что такое завод по производству люксовых автомобилей, каждый русский себе более или менее воображает. Буйство стекла и стали в комбинации с вооруженной охраной. А тут – пара одноэтажных модулей размером с школьный класс, улыбчивая девушка на ресепшн, через дорогу на веревке сушится бюргерское белье. Во дворе, весь в гераньках, домик, в котором живет владелец бизнеса Буркард Бовензипен, на стоянке перед домиком полсотни готовых машин, за стоянкой пасутся коровы. То есть такой Верхний Ландех, когда бы там не пили.

Подивившись, мы спросили герра Бовензипена, на чем ездит он сам. Тот ответил, что есть и Ferrari, но в поездках в супермаркет он пользуется дизельной крошкой Volkswagen Luppo, так дешевле. И вообще, философия его производства в том, чтобы создавать двигатели меньшего объема, более экономичные, меньше загрязняющие воздух – поэтому лучше всего у него продается дизельная модель, вариация BMW 3 за тридцать шесть тысяч евро: философия подразумевает еще и доступность.

Тут уж мы обалдели: где в России такое чудо можно купить?! (Для тех, кто в стороне от темы: такая цена для знаменитой машины – попросту демпинг.) А нигде. В России на такие дешевые товары спроса нет. Там берут самые дорогие модели (мы вздохнули, прекрасно зная, что это так).

Следующий вопрос был – а сколько получают на заводе инженеры? Ответ нас потряс: от трех до десяти тысяч евро в месяц. До уплаты налогов. Все, это предел.

А потрясены мы были потому, что уже знали: налоги в Германии съедают половину зарплаты. То есть инженеры знаменитого завода получали от, условно, пятидесяти до ста шестидесяти тысяч рублей на руки, треть из которых затем отдавали за жилье, еще десять процентов – за всевозможные страховки, а еще десять процентов – за обслуживание собственных автомобилей (одна поездка из Бухло в Мюнхен – двадцать евро на бензин).

То есть зажиточный немецкий класс (а кем еще считать автомобильного инженера?) зарабатывал от двадцати пяти до восьмидесяти тысяч рублей чистыми, и нам стало понятно, почему в философию Alpina входят экономичность и доступность.

Теперь перенесемся в Россию: в Москве тридцать-сорок тысяч «чистыми» требует выпускник ВУЗа, вообще ничего не умеющий делать. В Петербурге запросы пониже, но, в общем, тоже стартуют от двадцати-двадцати пяти.

При этом, чуть в разговоре заметишь, что в Европе вдвое дороже бензин и втрое – электричество, что дороже продукты (и жилье), что в Европе массу денег съедают страховки и частные врачи, – тут же получишь ответ: «Ау них зарплаты другие!»

Как видите: зарплаты сопоставимые. Просто россияне свои доходы «чистыми» сравнивают с европейскими «грязными», трогательно не замечая, что европейские налоги колеблются от тридцати до шестидесяти пяти (в Норвегии) процентов, и уж решительно ничего не желая знать про европейскую структуру расходов.

Когда-то я работал в Лондоне на Би-Би-Си. Там для новичков-иностранцев проводят курс молодого бойца, где рассказывают не только о компании, но и о жизни в Великобритании вообще. Дико полезная штука! Мне в первый же день сказали: запомни, та прекрасная цифра, что значится у тебя в контракте (а значилось что-то около $50 тысяч в год) – это не то, на что нужно обращать внимание. 35 % тут же уйдет на налоги. 40–50 % от оставшегося – на жилье. $200 не забудь выложить ежемесячно на проездной, так что подумай о дешевом велосипеде. Медицина у нас бесплатная, но запомни, что частная консультация… И т. д.

То, что все это – чистая правда, я понял, когда стал выкладывать за комнатку (туалет общий, в коридоре) в ведомственном доме $1700 в месяц. Дом был старый, я положил на пол теннисный мяч – мяч покатился. Через месяц знакомый аристократ одолжил мне велосипед: я оценил щедрость. На еде я отчаянно экономил, в шмоточные магазины совершал походы лишь в познавательных целях. А вскоре увидел, что так жили все мои знакомые: английский миддл-класс. Экономия, расчет путешествий вперед чуть не на год (чем раньше покупаешь билеты, тем дешевле), одежда недорогих марок, альтернативный транспорт.

Именно так живут и по сей день все мои друзья во Франции, Англии, Америке, Финляндии. Хотя один из них телевизионный продюсер, другой – владелец лесов и киностудии, третий – физик-ядерщик, четвертый – инвестиционный банкир (ну, тот шьет костюмы по $600, что у русских банкиров вызывает смех – у них костюмов дешевле $1500 не бывает). Один из руководителей Би-Би-Си ездит каждый день на работу электричкой из городка Фокстон на Ла-Манше: такой челнок называется «коммьютер», и так живут многие миддлы. Дорога – час сорок в один конец, зато в Фокстоне у него дом, а в Лондоне он себе дом никогда бы не смог позволить. А вы можете представить, чтобы руководители ВГТРК добирались на работу электричкой из Волоколамска – просто потому, что жить в Москве им дорого?! А-нек-дот!

Российский средний класс в представлениях о жизни среднего класса в Европе вообще напоминает беженца-албанца, который, вплавь добравшись до Италии, требовал дать ему «женщину, дом и машину», поскольку у него, в Албании, бытовало представление, что именно так в Италии живут (что, кстати, правда), но из чего делался вывод, что каждому в Италии все это дают.

Средний класс в Европе – это труд, усердие, скромность доходов и расходов, планирование, накопление и никакого шика-блеска вроде дорогих машин, клубов и ресторанов; удовольствия не подразумевают бешеных трат. В Англии бесплатны музеи, в Финляндии прекрасна природа, во Франции дешево вино. Пикник – типично миддл-классовое изобретение: еду покупаешь по ценам супермаркета, а удовольствие получаешь, как от ресторана.

В России все по-другому. Либо бедность – либо мотовство, чуть стоит из бедности выйти. Вы видели в России свадьбу без лимузина-стретча? Их заказывают даже жители пролетарских окраин. А в Лондоне меня пригласили быть свидетелем со стороны жениха: registry office (грубо говоря, ЗАГС) – и завтрак на четверых с шампанским в Hilton, откуда новобрачные поехали на работу на метро: они копили на собственный бизнес.

Русские, когда вырываются за границу, тратят вдвое больше европейцев: речь не об элитном, а о массовом туризме, о Турции-Египте. Русские сорят деньгами. Русские дают гигантские чаевые даже в тех странах, где их вообще не дают (и я знаю места, где этим испорчен сервис).

То есть русский средний класс (если он есть) – это вовсе не то, что под этим словом подразумевают в Европе.

И вот тут я подхожу к самому главному.

В попытках найти, описать и определить наш middle class все исходят из того, что Россия есть пусть специфическое, но продолжение европейского общественного уклада. Внешне – если судить по жилищу и платью – так оно и есть. Но Россия в своей тысячелетней глухой истории никак не Европа, и к этому коренному укладу она после периода штормящих 1990-х возвращается.

Средний класс – порождение пан-атлантической цилилизации, объединяющей Европу, США, Канаду, Австралию и отчасти ЮАР. И это не только уровень потребления, основывающегося на сходном понимании того, что разумно, а что – неразумно. Когда старая машина или телевизор не выбрасывается лишь оттого, что появились новые модели, а новые модели не приобретаются, чтобы потрясти соседа. Это определенный стиль жизни, уклад, основанный на приоритете закона, приоритете личности и приоритете свободы. Это и есть скелет среднего класса, а все прочее – потребительское мясо, наросшее во время индустриальной и постиндустриальной эпох.

Но вы попробуйте обнаружить мидцл-класс в другом цивилизационном устройстве! Где средний класс в Индии? Где – в Пакистане? Где – в Африке, в Китае, в Таиланде, в Полинезии, где там та самая «массовая консервативная сила, социальный балласт общества, не дающая ему перевернуться»? Там другие силы ответственны за непереворачиваемость: какая-нибудь пакистанская тайная полиция, какой-нибудь китайский КГБ, и классовая структура в той же Индии ну совершенно, абсолютно другая.

Россия внешне ужасно похожа на Европу, чем постоянно Европу смущает, заставляя требовать от нас то, чего они требуют от себя. Россия и сама обманывается, принимая себя за Европу.

Но внутри Россия куда ближе к Азии, где правят монарх, жус, клан, визирь, а народы взирают снизу вверх на светозарного правителя.

Поэтому наше социальное устройство куда ближе к азиатскому, – закрытому, понятному (и то не всегда) лишь своим. В России, как и в Азии, есть ужасно богатые, есть невероятно бедные, но есть и какие-то вообще неожиданные, типа индийских брахманов, которые, судя по их виллам и машинам – богатые, а судя по зарплатам в госструктурах – не дотягивают и до средних.

Пора изучать в себе то, что есть, а не то, что – по аналогии с Европой – нам хотелось бы иметь.

Поиск миддл-класса хорош там, где все прозрачно и ясно, у нас же определять миддл-класс – пустая трата времени. Хотя бы потому, что за поисками мифических миддлов мы не изучаем реально существующие классы, имеющие специфическое отношение и к производству, и к потреблению. А ведь безумно интересно хотелось бы знать, кто такие, с точки зрения стиля жизни, сегодняшние siloviki? Или хотя бы гаишники? Или плодящиеся, как кролики, госслужащие? Какую долю посетителей «Меги» или «Пятерочки» составляют? Мечтают о посудомоечной машине или об отдыхе на островах?

Вот где разгулье социологу!

Мы – русские. Это многое объясняет. И отсутствие миддл-класса, и подписание писем деятелями культуры по схеме: «княжи, скока хошь, царь-батюшка, и всыпь нам, ежли что, дуракам неразумным!».

Хотя это, кажется, совершенно другая тема. Как и тема о том, куда деваться тем, кто в такой России такими русскими быть не хотят.


2007


Россия просит цензуры

В России пока что действует та цензура, что с приставкой само-. Но не сомневаюсь, что и обычная скоро появится.

Из недавнего прошлого, которое я прежде наивно считал коммунистическим, а теперь полагаю чиновным, канцелярским, – российский народ вынес одну примечательную привычку.

Привычка состоит в том, чтобы ко всему дурному в жизни подходить с двумя вопросами: «Кто виноват?» и «Что делать?». Предполагается, что во всякой гадости есть виновный, подлежащий наказанию, а во всякой системе – возможность изменения. И что если переписать законы, подрегулировать что-то в функционировании государства – то и гадостей никто совершить не сможет.

В некоторых случаях этот подход срабатывает, но когда применяется ко всему подряд, без разбора – тут, конечно, ситуации образуются совершенно удивительные в этой вот вульгарной бюрократичности и полном игнорировании кипящей непостижимости бытия.

Нет, серьезно: я убежден, что случись, скажем, камню из космоса попасть в мирную избу и покалечить ее обитателей (а недавно, помните, роль небесной пращи могла сыграть станция «Мир») – как тут же пойдет поиск виновных. Ракетно-космические войска, Академия наук, евреи, американцы, местные власти – словом, кто-то за небесный промысел должен ответить. А затем будет спущен циркуляр: запретить постройку домов без согласования с обсерваторией. Ну, а дальше случится известно что: очереди к астрономам, взятки, фирмы-посредники, контроль за посредниками и взятки среди контролеров… Тьфу.

Ну, а теперь – грустная история семьи Тригоровских.

Жила-была в этой семье девочка Лена, прелестное существо невинных лет (фамилию семьи я на всякий случай изменил). И вот однажды она взяла в школьной библиотеке книгу Дмитрия Емца «Гроб на колесиках». Не знаю, что ее подвигло. Возможно, она слыхала, что Емец – это создатель книг о Тане Гроттер, нашего ответа Гарри Поттеру, а возможно, резонно сочла, что «Гроб на колесиках» – это книга страшилок, которыми дети любят друг друга пугать.

Сразу скажу, что, с моей точки зрения, Дмитрий Емец напугать своей книгой никого не в силах, кроме ревнителей богатств русского языка (цитата: «Что касается моего среднего братца Утопленника, то он подвергся нападению Полосатых носков. С носками-то он справился, но они позвали на помощь Карябалу. В результате Утопленник теперь выглядит очень скверно, даже хуже Двуголовика»). То есть читать как-то тянет не очень. Но девочка Лена прочла. И отъехала своим сознанием туда, откуда приезжает гроб на колесиках. Она начала рисовать исключительно гробы, кресты, могилы, вообще все то, что обычные дети редко рисуют – и загремела, наконец, в соответствующую клинику.

Я специалист по детской психике небольшой: психотерапевт Александр Теслер, академик РАМН, уверял, что от одной книжки такого случиться не могло, что книжка могла в худшем случае сыграть роль детонатора при заряде, который отнюдь не книжкой был заложен. Но мама девочки Лены решила по-другому.

Она задала два вековечных русских вопроса, а к поискам ответа привлекла юриста, который, поразмыслив, сказал, что виноват, пожалуй, не писатель, и даже не издатель, а школьный библиотекарь, поместивший такую книгу в хранилище.

И начал составлять соответствующий иск, который, когда вы будете читать этот номер, возможно, уже будет подан в суд.

А на досудебном этапе история стала достоянием программы «Времячко» на ТВЦентре, к которой я имею отношение в качестве одного из ведущих.

«Времячко» пригласило в студию все могущие пролить свет на историю стороны – маму, адвоката, детского психолога, даже представителя, если не ошибаюсь, библиотечного коллектора (представители школы прийти отказались), и устроило перекрестный допрос.

Вы представляете, как это в эфире происходит: вот вам аргументы, теперь вы нам свои факты.

И когда страсти вскипели, как вскипает кофе в джезве, готовясь сбежать, я задал присутствующим в студии зрителям провокационный – то есть дурацкий, но резонный – вопрос: ребята, а может, надо просто ввести цензуру?

И публика, собравшаяся на прямой эфир с бору по сосенке, а потому обычно раскалывающаяся в своих оценках, вдруг выдохнула хором: надддаааа!

Еще не веря своим ушам, я попросил по вопросу о цензуре проголосовать. Кто за? – Лес рук. Кто против – ни одного, как на выборах Туркмен-баши. Все за: и молодые, и старики; и в шиньонах, и со стрижкой под «ноль»; и в очках, и в наколках.

Кто-то из моих коллег робко заметил, что, мол, не надо с водой-то ребенка! – но был смят единодушием зала. Люди хотели, чтобы их свободу выбора ограничили, и с радостью сбрасывали с себя груз выбора. Полагаю, не хотели слышать неприятный ответ на вопрос «Кто виноват?» – «Это я сам виноват! Это я не интересовался, как растут и что читают мои дети, мне было проще откупаться от них деньгами, игрушками, компьютером». Или даже еще более ужасный ответ: «Никто не виноват. Так случилось. И так будет всегда, потому что мораль, и, следовательно, вина существует лишь среди людей, а в мироздании никакой морали нет, и виновных искать бессмысленно, и остается страдать – в том числе оттого, что сделать ничего нельзя. Таков наш скорбный удел».

Но нет, такие мысли ни в единую голову не приходили. Мысль вообще есть работа души, а душа для сегодняшней России – понятие старорежимное. Есть добрый царь, он все решит за нас; есть злые чиновники, которые всю его мудрость изгадят и сделают плохо – и должна быть цензура, которую следует передать в руки все тех же чиновников, ибо есть надежда, что добрый царь их вразумит.

Для надежды – в отличие от мысли и чувства – никакой работы души не требуется. Она – наш компас земной, данный в ощущениях априори, как стрелке компаса даны магнитные поля.

И вот увидев все это дело, я по-настоящему испугался. Потому что, простите мне пафос, который всего лишь оценка в ее предельном выражении, состояние нравов у нас ныне ниже воды в унитазе.

Состояние нравов в современной России вообще определяется тем, что исключительно деньги и производное от них важны и что ради материального дохода можно пожертвовать всем, что есть нематериальное, включая свободу выбора, свободу слова, свободу шутки, свободу иронии, свободу чувства, наконец.

Какие тут шутки – вон, на концерте канала «Культура» актеру Михаилу Козакову не дали прочесть басню Крылова «Пестрые овцы», усмотрев в образе Льва, приставившего волков присматривать за овцами, намек на Сами-Знаете-Кого (то ли еще было бы, когда б Козаков решился прочесть «Тараканище»?!).

Я не знаю, сформулированы ли запреты официально сверху (ну да, мне говорили, что ни на одном телеканале больше нельзя давать слово Владимиру Рыжкову и Дмитрию Рогозину), но у меня впечатление, что запреты «снизу» формируются на опережение.

Мы на всякий случай заранее затыкаем себе рот, потому как рот нам дан не для того, чтобы им говорить, а для того, чтобы им жрать.

И добро бы дело шло о страхе серьезного наказания – то есть тюрьмы или сумы, – но нет, речь всего лишь о возможном понижении текущего потребления. О понижении, условно говоря, класса автомобиля.

То, что расплатой за самоцензуру может быть стыд, никого не заботит – какой стыд, если есть деньги. Посмотрите, что произошло со всей некогда блистательной командой НТВ: 99 % из них ради денег (это называется «верностью профессии») согласилось заниматься тем, что раньше в открытую презирали. О господи, чем сегодня они занимаются?! Женя Ревенко, бывший юноша бледный со взором горящим, ушел в пресс-службу правительства, и, когда я однажды попросил его что-то из правительственных дел прокомментировать в эфире, получил через секретаря: «Евгений передает привет, но говорит, что в его задачу освещение работы правительства не входит».

Будем надеяться, секретарь что-то напутала – иначе лучше бы Ревенко умер молодым, как он, собственно, профессионально и умер, как там профессионально умерли все, не осталось даже блокадной Тани Савичевой, не осталось никого, ни в подчиненных, ни в начальниках, ни на одном центральном канале. Константин Эрнст, когда-то снимавший такие нежные, такие завораживающие фильмы про карнавал смерти в Венеции, над которыми я, человек несентиментальный, рыдал – он теперь делает такой Первый канал, что даже несентиментального меня вгоняет в краску.

Эрнсту – ему что, расстрел грозил?! Полагаю, в худшем случае – комфортное дауншифтерство, производство докфильмов и пост главреда в журнале типа Newsweek. Но он предпочел наступить на горло собственным песням ради песен о главном (и чем дальше – тем более песен о Главном) и связанных с этим благами.

И это явление, это предательство, это «свобода в обмен на продовольствие» – ширится и растет. Так что остатки свободной гвардии выглядят в глазах большинства маргиналами, в смысле – идиотами. Лера Новодворская? – русофобка и дебилка. Тот же Козаков? – он че, мальчик, еще бы пушкинского «властителя хитрого и лукавого» прочел! Правозащитники, НГО, узники совести? – козлы, лузеры, неудачники, содержанки Запада, не способные заработать ни копейки и вообще не способные ни на что.

Хорошо, что Сахаров умер, а остальные оглохли и ослепли.

Я хотел сказать, «не могу осуждать их» – но, собственно, почему не могу? Я тоже был из таких, из самоцензурирующих, поскольку начинал профессиональную карьеру в советское время. Но однажды Валерий Аграновский, игравший в советской журналистике примерно ту роль, которую сегодня Валерий Панюшкин играет в журналистике российской, на меня закричал: «Зачем вы себя режете?! Это пусть они вас режут! А вы оставляйте все до конца! Если они что-то вырежут, у вас не будет хорошего текста, но будет чистая совесть! А если сами вырежете, не будет ни текста, ни совести!»

И, судя по тому, что все прекрасно поняли, что стоит за местоимением «они», эта формула снова верна, хотя на нее снова никто не обращает внимания.

То есть цензура, или Главлит, или Управление по контролю гостайн и нравственности (при Минпечати) – но что-то из этого ряда непременно появится, вопрос только в сроках.

Могу даже предложить тест. Если в моей статье вам ни разу не встретилось имя «Путин» – значит, цензуру введут до конца уже этого года. А если встретилось – значит, до конца следующего.


2007


Марш капиталистов

Капиталистов в России больше, чем принято думать. Потому что капитал – это вложение сил, средств и работы ума в то, что со временем не просто окупится, но окупится многократно. Причем не обязательно в материальном смысле.

Недавно профессор Уорвикского университета, член палаты лордов британского парламента Роберт Скидельский поделился примечательным наблюдением. «Труд вознаграждается меньше, чем капитал», – написал он о современном феномене.

К такому выводу он пришел, сравнивая растущий разрыв в оплате труда рядовых сотрудников и топ-менеджеров: по мнению сэра Роберта, управленцев владельцы бизнеса все чаще рассматривают как партнеров, давая им все большую долю в прибыли. Скажем, в Британии доходы топ-менеджеров растут на 20 % в год, а рядовых сотрудников – на 4–5 %. В США доходы гендиректоров превышают доходы подчиненных в четыреста раз (а еще десять лет назад превышали всего в девяносто). Но вывод и без этих примеров кажется настолько очевидным, что в своей простоте ошеломляет.

И в самом деле, капитал большинства россиян – их квартиры, дачи, гаражи, земельные наделы, их акции и доли в ПИФах, их бизнес, наконец, – перевешивает все их суммарные зарплаты, премии, бонусы, гонорары и прочий доход по труду. У меня, во всяком случае, перевешивают. Попробуйте совершить аналогичный подсчет для себя – уверяю, увлекательнейшее случится предприятие!

Даже у тех, кто застыл во временах СССР, не адаптировавшись к новой реальности, есть возможность приватизировать старую государственную квартиру, обратив ее в частный капитал. Стоимость этого капитала почти наверняка перевесит все полученные во времена СССР зарплаты, даже если их пересчитать по забавному официальному курсу шестьдесят четыре копейки за доллар.

Если перевести это теоретическое наблюдение в практическую плоскость, то получится следующее. Те, кто тратят сегодня деньги на потребление – они их просто тратят, а те, кто превращают деньги в капитал – получают назад многажды умноженное. Что даже по форме своей звучит как библейская притча о сыновьях и даденных им отцом таланах.

Причем – это я уже от себя, а не от сэра Роберта прибавляю – капитал может быть разного свойства, не обязательно финансового. Здоровье – тоже капитал, как и образование, как и опыт жизни в другой стране, как и владение иностранным языком, незнание которого обычно оправдывается формулой: «вот понадобится, тогда и выучу, а сейчас зачем?». (Кстати: а правда, зачем? За все профессии не отвечу, но журналист без иностранного не сделает, например, карьеры главного редактора в глянцевом журнале: почти все они издаются по иностранной лицензии, поддерживая связь с франшизодателем. Даже ассистентка в редакции должна говорить по-английски – чтобы не обмишуриться с «хэллоу, общежитие слушает»).

Казалось бы, если труд приносит меньше, чем капитал, то конвертируй как можно быстрее в капитал свой труд: это так же верно, как конвертировать доллары в рубли при падающем долларе – и наоборот. Но не так очевидно: большинство предпочитает не инвестировать, а потреблять.

Простой пример. До прошлогоднего скачка цен на рынке недвижимости Петербурга были в продаже так называемые «реалы» – квартирки-студии площадью двадцать четыре метра, стоившие $24 000. Разбирали их со скрипом (реалы считались жильем непрестижным), и девелопер шел на маркетинговый трюк: предлагал беспроцентную рассрочку на двадцать четыре месяца. Я не утверждаю, что $24 000 – маленькая сумма, но все же, с учетом рассрочки, для многих подъемная. Примерно столько же в то время стоила, скажем, Toyota Camry. Однако жители города Петербурга тратили деньги более охотно на престижные в их глазах иномарки класса С, чем на какие-то гастарбайтерские «реалы». Ну, и сравните теперь инвесторов с потребителями. Бывшие «реалы» на вторичном рынке торгуются от $60 000. Купленные в то же время автомобили стоят максимум $15 000.

Я ничуть не думаю злить владельцев подержанных авто: в конце концов, вложения в автомобиль – тоже инвестиция: по меньшей мере, в свободу передвижения (вопрос – прибавляет ли что к этой свободе представительский класс). Просто за этой картинкой стоит важный экономический механизм. Дело в том, что капитал сам собой увеличиваться не может. Капитал – это ведь следствие перераспределения денег, правда? Если все получают за труд не деньги, а фантики, неоткуда взяться и капиталу. Кто, спрашивается, стимулирует преимущественный рост капитала по отношению к росту зарплат?

Тут, возможно, заканчивается сфера моей компетенции и начинается сфера компетенции даже не Роберта Скидельского, а Карла Маркса, но одно подозрение у меня все же есть. Доход капиталистов – в смысле, всех обладателей хоть какого, но капитала – стимулируют те, кто свой доход тратят не на капитал, а на потребление. Владельцы престижных автомобилей из своего кармана оплатили рост капиталов владельцев непрестижных квартир.

То есть те, кто сегодня улучшил свое материальное положение – а улучшили многие, и серьезно – и бросились деньги тратить, по-детски радуясь и телевизорам с большими экранами, и новой мебели – вот они в конечном итоге и кормят, и взращивают капиталистов.

В принципе, сердцем я могу понять людей, которые так радостно, но так инфантильно сорят деньгами. Рост доходов обычно вызывает ощущение, что будет длиться вечно. Я сам через это проходил. И только изменение условий – скажем, потеря работы – хорошо отрезвляет, подводя к необходимости воспитания потребностей и вкуса, к финансовой самодисциплине, к вложениям в будущее.

Было время, еще при Горбачеве, когда ивановским текстильщикам разрешили самим продавать продукцию за рубеж. Тогда на ивановские ситцы был спрос. И текстильщики поверили, что так будет вечно. Они не стали вкладывать деньги в развитие дизайн-бюро, не стали закупать станки, ткущие широкое полотно, начавшее вытеснять прежнее узкое. Вместо этого они накупили за доллары импортных шмоток и бытовой чепухи – стали распродавать за рубли ткачихам прямо у станков. Это было фантастическое время! На фоне мрака и глада последних лет СССР город Иваново выглядел так, как будто его потенциальные невесты разграбили валютный магазин «Березка».

Итог известен: место ивановцев на мировой текстильной арене заняли китайцы (сняв прибыль со своих вложений в станки и дизайн), ивановские фабрики закрылись, а ткачихи получили жизнь в депрессивном регионе. Бывшие начальники, полагаю, пережили этот период менее жестко: как-то на пол пути от Иванова к Кохме (тоже текстильный центр) мне показали свежий дачный городок, радующий глаз трехэтажной краснокирпичной архитектурой амбарного типа. Один амбар, по слухам, принадлежал Зое Пуховой – некогда знаменитой ткачихе-многостаночнице, Героине Социалистического Труда, впоследствии директору фабрики имени 8 марта, – ныне закрытой и переделанной в шоппинг-молл. То есть ту часть средств, которую Зоя Пухова вложила в пусть и странноватую на сторонний взгляд, но все же недвижимость, она как минимум не потеряла.

У капитала – в отличие от потребления – вообще есть свойство мостить дорогу в будущее и влиять на него. Как минимум, капитал является вложением в собственное пенсионное благополучие. А как максимум – в благополучие страны и мира: имея капитал, ты можешь их облик менять. Скажем, создатель брендов Esprit и North Face Дуглас Томпкинс, сказочно разбогатев, обе свои марки продал – и за $200 миллионов купил в Чили и Аргентине восемьсот восемьдесят тысяч гектаров лесов, полей и рек, пребывающих, мягко говоря, в не лучшем экологическом виде. Затем он превратил их в образцово-показательные национальные парки, а потом передал в дар правительствам этих стран: он получал удовольствие от творимых им изменений, а вовсе не прибыль, и в корысти не хотел быть обвинен. То есть потребности Дугласа Томпкинса состояли именно в этом, а не в покупке личного плавающего или летающего средства («Ну, и сколько нужно вам самолетов?» – заметил язвительно он).

А если это пример, слишком далекий от России (где, похоже, лишних самолетов и яхт не бывает), то извольте более близкий. Я тут провел дивный вечер с актером Вилле Хаапасало, с которым болтать одно удовольствие, как и удовольствие шататься по улицам, на которых его после «Особенностей национальной охоты» (и рыбалки) неизменно узнают – и неизменно делают круглые глаза от того, что он одет ни в какие не в дольче-габанны, а в простецкие по российским понятиям шмотки (в этом смысле Вилле за последние годы ни капли не изменился). Так вот, мы болтали о том о сем, о доходах киношников (в Финляндии, кстати, они невелики, как и сам кинорынок в стране с населением в пять миллионов), а потом Вилле сказал, что на каждый день рождения он прикупает себе несколько гектаров финского леса.

Очень он любит лес, понимаете. Хочет, чтобы лес был красивым. Вилле – лесной капиталист. Надо ли говорить, что магазины его куда меньше волнуют?


2007


Сделайте нам красиво

Настоящий плохой вкус – это когда, как от огня, бегут от любых изменений в сторону «непреходящих ценностей классики», причем под классикой именуют не оригиналы, а современный фальшак.

Недавно в крупном издательском доме произошел забавный случай.

Кто-то принес свежий номер журнала «Яхты» (издающийся другим издательским домом) и начал листать. Среди подробно представленных плавсредств там была примечательная яхта, Tecnomar Velvet 120, сделанная по заказу петербургского клиента, – прекрасный, минималистского элегантного экстерьера тридцатисемиметровый скоростной снаряд, снабженный вертолетной площадкой. Как говорится, растет благосостояние народа.

Но когда любопытствующий журналист перевернул страницу, то застыл с открытым ртом на манер жены праведника Лота, глянувшей туда, куда не следовало. Дело в том, что далее шла съемка интерьера этой яхты. Ну, как это объяснить… Вот, скажем, пышное цветение Ренессанса нашло отражение в стиле барокко. Столетия спустя барокко вызвало эхо в виде еще более пышного, но пустоцветного (ибо было эхом) рококо. А затем рококо отразилось от себя самого, в эпоху эклектики породив наипышнейшее и наиглупейшее, идеально бессмысленное второе рококо.

Так вот, внутри лодка Velvet 120 была отделана в стиле примерно третьего рококо. Крендельки, завитушечки, кривые ножки.

Остолбенение коллеги заметили товарищи – и вскоре у журнала собралась толпа, изумленно таращившаяся на все эти портьеры с бомбошками, столешницы в технике маркетри и золотую (буквально) кожу диванов, на фоне которых меркли и Зимний дворец, и Версаль.

– Да он стебается, – предположил робко кто-то. – Проверяет на вшивость гостей. Кто похвалит – тот козел!

– Не-а, – тут не предусмотрено гостевых кают. Дайте-ка посмотреть: наверняка должны быть стразы от Swarovski, а называться все это добро должно типа «Велжая Росоя»!

И точно – обнаружились и стразы, и название «Штандартъ», и двуглавый орел на спинках стульев. И тут издательский дом не выдержал и грохнул. А поскольку планировка тамошних помещений открытого типа, то есть без дверей, через минуту к смеющимся присоединился журнал модных женщин, через две – журнал элегантных мужчин.

– Мамочка, сейчас умру! Он копии эрмитажных мраморных мавров на борт заказал! Четыреста тридцать кг каждый! Здесь написано, что если бы их при погрузке уронили, яхта пошла бы на дно!

– Да тут все ткани от Versace, и медуза посредине, чтобы сразу видели!

Через пять минут грохотали еще и газета бизнес-новостей, и журнал о гламуре, и журнал о здоровой жизни. Спасибо дяде – всех повеселил.

Я бы не стал упоминать этот случай, как не упоминаю имя яхтовладельца, если бы в те же дни нелегкая журналистская судьба не столкнула меня с художником Михаилом Сатаровым. Может быть, вам имя его неизвестно. Но многим богатым русским известно: мне, например, приходилось слышать, что Сатаров – самый подделываемый художник современности. Себя Сатаров называет гением, и я с ним практически согласен: он гений разводки клиента на деньги. Дело в том, что художник до деталей изучил вкус заказчика (внезапно разбогатевшего корпоративного клиента: он напоминает внезапно разбогатевшего частного клиента, как змей – змею). Вкус этот взыскует прекрасного, а прекрасное ему дано в трех ипостасях:

а) морской пейзаж а-ля Айвазовский;

б) сухопутный пейзаж а-ля Шишкин;

в) парадный портрет (в женском варианте: изображаемая слегка обнажена и окружена ангелами, цветами и пеной морской – в пленительном стиле повенчанного с Шиловым Боттичелли).

Собственно, именно это и поставляют в изобилии многие так называемые коммерческие галереи – но сила Сатарова в том, что он пишет свои марины и Марин тонкими кисточками в миллион мазков, играющих примерно ту роль, что золото и завитушечки на яхте «Штандартъ». Сразу видно, трудился мастер – и сразу видно, стоит дорого.

Опять же, я бы и про Сатарова не стал упоминать – в конце концов, пейзажик неземной красоты с несущейся на закате птицей-тройкой все-таки лучше висящего над столом портрета генсека (или не лучше? Нет, все же лучше, пусть разница и невелика). Но дело в том, что вкус в стиле «сделайте нам красиво» в современной России не то что даже обнаглел – он просто уверовал, что другие вкусы ему не чета. Но мы всем этим козлам, бэконам-мондрианам и «Синим носам» с их целующимися в березовой роще ментами (вот ведь похабень развели, одно слово – прав был Хрущев! – пидорасы!) нос утрем. Причем этот новый русский эстетический вкус – в духе пелевинского «солидный господь для солидных господ» – уверен, что и за границей все точно так же, просто они завидуют нам, а оттого и гадости говорят.

Вот, скажем, сидел я недавно в приятной компании в ресторанчике в марсельском порту, ел дивный буйабес. Хозяин, услышав русскую речь, подошел. Завязался разговор, и он спросил, правда ли, что богатые русские дико боятся покушений на себя – и всегда ли они требуют, чтобы ресторан очистили от других посетителей, и всегда ли приезжают с кучей охраны. У него такое этим летом было.

– Да ладно, – махнули мы рукой, – ну, какой-нибудь наворовавшийся идиот. А что, сильно смахивало на приезд мафии?

– Сильно, – сказал хозяин. – Только это была не мафия. Это был ваш мэр Лужков. Вот за тем столом сидел. В гавайской рубашке в цветах. Я столько охраны в жизни не видел!

И вот, признаться, в Марселе я не сдержался в комментариях, а сейчас прикусываю язык. Потому что Юрий Лужков – наисимпатичнейший мужчина, и марсельскому ресторатору следует радоваться, что такого клиента бог принес. Не все же кормить так и не обзаведшуюся бодигардами шантрапу. И вообще, еще раз гадости про великую Россию скажет – хлебнет полония вместо буйабеса.

Чо стесняться-то?

Я вот, вернувшись из Марселя, чуть не на следующий день прочел в «Ведомостях» интервью с Еленой Батуриной, цитирую: «Венеция, которой все восхищаются, выглядит ужасающе… Я, честно говоря, с ужасом гляжу на Венецию, на эти жуткие облупившиеся дома – страшное зрелище на самом деле».

Редкого вкуса женщина! И ведь все правильно. Итальяшки трясутся над своими старыми камнями от бедности. А на самом деле венецианское дерьмо нуждается в реставрации со сносом и заменой на монолит со съемной опалубкой. После чего новенький палаццо д’Оро можно будет покрыть, наконец, золотом от ступенек до крыши, чтобы соответствовать названию. (Думаю, чете Лужковых должен нравиться Лас-Вегас: все чистое, железобетонное, и та же Венеция там воспроизведена – в натуральную величину.) Вот, Иверскую часовню, храм Христа Спасителя, половину Китай-города, все Царицыно воспроизвели – разве плохо? Лепота: народ гуляет, деньги тратит, богу молится. И, самое главное: кто сказал, что ЭТОТ вкус (которого в России все меньше и меньше стесняются, – эвона, и в Питере уже на Невском реставрирован со сносом каждый десятый дом) – кто сказал, что он хуже?

И это очень важный вопрос.

Потому что ответ, почему вкус всех этих гнутоножечных яхтовладельцев, всех этих сановных чиновников кошмарен, – очевиден только тем, кто смеется над ними.

И лично мой ответ таков.

Эстетическое отношение искусства к действительности состоит в том, что искусство, как и жизнь, не может остановиться в развитии. Вещь, точь-в-точь повторяющая шедевр, будет не шедевром, а в лучшем случае копией, в худшем – подделкой. Я уж не знаю, почему так искусство устроено, – может, затем, чтобы человек мог реализовать шанс на бессмертие, который искусство, безусловно, дает. Но устроено оно именно так. Повесть с описаниями природы в стиле «солнце осветило мириады капель росы на просыпающихся травах и заиграло бриллиантом в каждом из них» сегодня может написать либо идиот, либо пошляк, – хотя именно так писал Тургенев, который ни первым, ни вторым не был. Нельзя писать «под Шишкина», «под Дали», нельзя строить «под Растрелли», нельзя шить «под Вивьен Вествуд» – именно потому, что это уже написано и построено Шишкиным, Дали, Растрелли, Вествуд. Самый дешевый стиль в искусстве – это историзм, эклектика, когда понадергано отовсюду, но, в отличие от постмодернизма, выдано за свое.

Пошлость – это всегда тираж, повтор. «Мона Лиза» в Лувре – шедевр. А когда она под стеклом каждой второй маршрутки – дурновкусие.

Собственно, здесь бы и плюнуть на тех, кто достоин плевка. Но одно не дает покоя.

Может, бесстыдство, с каким в современной России торжествует пошлый стиль, есть просто следствие той самой стабильности, о которой так грезила – и которой добилась – страна? В стабильности ведь самая главная идея – именно эта: чтобы ничего не менялось, а лишь тиражировалось.

А ну как ваша жажда социальной стабильности – это и есть пошлый стиль в его самом концентрированном выражении?


2007


Унисекс в большом городе

На экраны России вышел «Секс в большом городе» – уваренный до размера одной серии знаменитый сериал. И эта премьера, и этот сериал, и этот тип секса в большом городе – свидетельство серьезнейших перемен.

Мало кто из мужчин от звонка до звонка просмотрел сериал; мало кто из женщин не пытался этого сделать, причем без различия социального статуса и возраста (и чуть было не написал «пола»). Школьницы, их перевалившие климактерический рубеж училки, веселые вдовы, почтенные строгие многодетные мамаши, прогрессивные девушки свободных профессий, иссушенные офисной рутиной воблы – все были в свой час у телеэкрана.

Почему не мужчины? По той же причине, по какой они, случайно услышав долетевший из дамской комнаты приватный разговор, не застывают с похотливой улыбкой вуайериста на лице, а с горящими ушами шагают прочь.

Потому что мужчины, даже циничные, даже в похабнейшем разговоре «про баб», обсуждают, по большому счету, только одну вещь – был результат или нет. Ну, или сколько раз он был достигнут. Мужчины меж собой стыдливы. Они не будут обсуждать детали процесса или женского интимного анатомического устройства (вот и я, написав эту фразу, тоже невольно покраснел), и тем более размеры устройства (за исключением груди, которую, впрочем, трудно назвать интимной частью тела, поскольку она при каждом удобном случае выставляется напоказ). Словом, как мудро заметил Роман Трахтенберг, «мальчики всегда ходят в туалет по одному, хотя пописать вполне могут по двое, а девочки вдвоем, хотя пописать могут только по одной».

Женщины, разумеется, уже смекнули, к чему эти мои тирады, а мужчины – нет, поскольку, повторяю, сериал они не смотрели. Так вот: краткое содержание девяносто четырех серий «Секса в большом городе» сводилось к тому, что четыре неглупые безмужние нью-йоркские тетки устраивали, как могли, личную жизнь, то есть клеили мужиков – и давали себя склеить мужикам-дурачкам, полагавшим, что инициатива за ними. А потом обсуждали, как это было. С деталями и размерами. Главная среди теток была лично мне очень симпатичная актриса Сара Джессика Паркер. Обсуждали, заразы, толково, увлекательно, и порою уморительно.

По крайней мере, так я это понял по пересказу своей жены и по той серии, которую краем глаза смотрел, после чего смотреть зарекся, ибо невыносимо себя чувствовать разом индейкой в День благодарения и щукой в Пурим.

И с тех пор, как только в смешанной компании заходил разговор о сериале, я наблюдал одно и то же – женщины, даже самые серые офисные мышки, мгновенно включались в дискуссию, а мужчины, даже записные павлины и павианы, тушевались и не находились что сказать.

И объяснить этот устойчиво повторяющийся, то есть имеющий характер закона, эффект можно только одним. Что «Секс в большом городе» – это рубеж, перевал, жирно подведенная черта; это свидетельство и доказательство второго этапа случившейся в наше время очередной сексуальной революции, когда вслед за мужчинами революционная волна накрыла – и преобразила – женщин.

Тут нужно сделать одно замечание на всякий случай. Мы-то, конечно, с вами знаем, что только совсем уж замшелые тетехи убеждены, что сексуальная революция – это когда все со всеми в любой момент и на виду у всех. На самом деле, когда все со всеми и на виду у всех – это восстание. А революция малозаметна, сложна и необратима. Так вот, тот процесс, который стремительно набирал обороты еще в 1980-х (и к миллениуму разогнался в полную мощь) имеет, как минимум, четыре черты.

1. Секс и деторождение окончательно разделены. С одной стороны – тотальная контрацепция и безопасный секс, с другой – планирование семьи, зачатие in vitro, банки спермы, суррогатное материнство, приемные дети (и пущенные в спальню на одну ночь отцы-производители: шестидесятническая one night stand в новом – прикладном – варианте).

2. Секс и сексуальность разделены тоже. Сексуальность более не обещание (и уж тем более не гарантия) секса, а средство получения рабочего места, продвижения по работе или продвижения создаваемого на службе продукта (это касается как женской, так и мужской сексуальности). И в этом смысле сексуальность даже важнее секса. Сексуальность ныне существует сама по себе.

3. Секс и сексуальное влечение – разделены и они! С одной стороны, какое влечение к чему-либо, кроме выпивки и подушки, после полного рабочего дня в офисе может существовать? С другой – успехи фармакологии, а также повсеместное приятие орального секса (включая куннилингус) делают секс вполне возможным и без влечения (кто-то еще говорит о фригидности?). И сексуальное наслаждение окончательно выявляет свою амбивалентную природу (я не слишком туманно выражаюсь? Сейчас перейду на обычный язык).

4. Секс и семья опять же разделены (тут вообще примеров тьма).

Иными словами: если раньше, чтобы испытать известного рода наслаждение, мужчина и женщина должны были возбудиться друг от друга, а последствием (или платой) за наслаждение была беременность, то теперь секс превратился в средство социальной адаптации, или организации досуга, – да мало ли чего еще. Секс превратился в особый товар (плата за который возможна и по бартеру), а сексуальность – в социальный эквивалент.

Первыми новой ситуацией воспользовались мужчины, и общество это признало уже в середине 80-х, когда мужчина, меняющий вторую, третью, четвертую семью (а тем более подругу) перестал выглядеть странно (в отличие от женщины, в подобной же ситуации называемой «второй, третий, четвертый раз брошенной»). То есть вступление мужчины в течение жизни во множество союзов, официальных или неофициальных, кратких или долговременных, стало нормой.

Но затем точно так же в точно таких же ситуациях стали вести себя женщины. И они потребовали, чтобы общество признало поведение женщин по «мужскому» варианту нормой.

Разыщите московский журнал «Афиша» десятилетней давности. Тогда его рекламные страницы изобиловали фото девушек в стрингах и рекламировали клубы для мужчин. Откройте «Афишу» сегодня – там парни в стрингах рекламируют клубы для женщин.

Конечно, исход женщин в бизнес, вообще рост женских доходов, а также становление индустрии домработниц и нянь (а вы что думаете? В «Красную шапочку» засунуть деньги шоколадному зайцу в трусы только бездетные девушки ходят?) подвели под таким поведением материальный базис.

Но все же дело не в деньгах. Дело в массовом желании женщин вести себя по-новому, вести себя свободно, вести себя вне семьи (которую все больше вытесняет понятие «союза», в том числе и осознанно временного), по ходу дела заводя детей ради собственного удовольствия, – и при этом не терять ничего в социальном статусе.

А чтобы не терять ничего в социальном статусе, нужно быть абсолютно, стопроцентно уверенной в себе.

И вот тут подоспел «Секс в большом городе» – женские скрижали из девяносто четырех заповедей, катехизис из девяносто четырех глав, женская Большая Поваренная Книга («возьмите среднего офисного мужчину лет тридцати-тридцати пяти, слегка ошпарьте, затем добавьте перец, соль…»), – в которую разом сунули носики все русские женщины от Хабаровска до Калининграда.

А кому они еще могли поверить свои социальные и сексуальные желания? Где еще могли проверить, правильно ли поступают, давая от ворот поворот Гене, а также решая в течение месяца близко сойтись разом с Петей, Сережей и Сашей (какого бы пола Саша ни был (а) – в «Сексе в большом городе» было и про это). Эти женщины, эти даже самые незаметные (с виду) мышки и воробушки, «Сексом в большом городе» объединялись, как «Манифестом коммунистической партии» в конце XIX века объединялся сознательный пролетариат. Причем это новое женское Евангелие являлось продуктом сложным, многослойным, демонстрирующим, помимо идей, и бытовой уклад, – и то, что эта многослойность и этот уклад сегодня копируются и защищаются женщинами с яростью, с какой раньше они защищали лишь домашний очаг, лучшее свидетельство, что яд впрыснут в кровь зрительниц.

Я вот на днях пытался объяснить жене, что двадцать пар пляжных шлепок в гардеробе – это перебор (ну, шлепки в полосочку, плюс желтые с прозрачными ремешками, а также кожаные красные, и фиолетовые резиновые с цветочком между пальцев, и еще одни голубые, и одни розовые – это куда ни шло, а вот зачем, дорогая, тебе целых три пары одинаковых черных?) – но тут же мгновенно получил в ответ, что у Сары Джессики Паркер в сериале было 500 (пятьсот, дорогой!) туфель, включая изрядную часть от Джимми Чу и Маноло Бланик, которых у моей половины, между прочим, пока что нет ни одной.

И я прикусил язык.

Потому что для толкового ответа религиозному адепту нужно знать Священное писание не хуже адепта.

И выход «Секса в большом городе» на большой экран будет в этом смысле последней для мужчин возможностью понять своих женщин. И если просмотр вечер за вечером сериала вместе с женщиной выглядел, с точки зрения классической мужской психологии, не по-пацански, то вот в кино жену или подругу пригласить – это нормалёк.

Айда в кино, ребята.


2008


Акции царствия небесного

Быть атеистом в России становится не то чтобы опасно, но не уютно. А быть верующим означает вести себя как все: то есть откупаться от бога.

Не так давно я невольно обидел двух женщин, с которыми ехал в поезде. Им было под пятьдесят, и они были подруги. Одна, которая постройнее и поухоженнее, была пообразованнее и посостоятельнее. Другая была совсем простой. Словом, чеховская пара, Толстый и Тонкий, только в зеркальном (включая гендерное) отражении.

Мы ехали с ними из Петербурга в Москву и довольно мирно болтали. И вот, когда речь зашла о пасхальном чуде нерукотворного огня (дело было сразу после Пасхи, и телеканалы взахлеб показывали верующих в Иерусалиме, которые проводили благодатным – по их мнению – огнем по своим рукам и лицам, избегая, впрочем, проводить по волосам, усам и бородам), я довольно скептично об этом отозвался.

Я сказал, что был случай, когда бармен неловко опрокинул мне на рукав горящий абсент, но я преспокойно сидел и ждал, покуда он, кудахча, не собьет пламя тряпкой, поскольку знал, что спирт не горит, а горят пары спирта – то есть, исходя из неопалимости пиджака, все же не делал выводов о святости бара.

– Вы богохульствуете! – вскричала та женщина, что потолще.

– Вовсе нет, – ответил я. – Просто я знаю химию. Если пасхальный огонь являет собой чудо, то есть нарушение законов природы, эту отмену можно зафиксировать – измерив, например, температуру огня. Меня интересует мнение ученых, а не паломников. Я, знаете ли, атеист.

– Сатанист ты, – сказала толстая, логично (для нее) перейдя на «ты» (далее она не произнесла ни звука, даже при прощании: я для нее перестал существовать).

– Вы агностик? – спросила тонкая. – Как Гайдар?

Мы вышли с ней из купе, где благодатью больше не пахло. Я объяснил, что агностики – это те, которым не хватает данных ни признать бога, ни отвергнуть. А я именно атеист – примерно такой же, каким она является по отношению к Зевсу, Озирису или Вицлипуцли. И атеизм мне много что дает: например, возможность смотреть на церковь как на социальный институт, а на религиозные тексты как на тексты (и, должен сказать, легенды и мифы Древней Греции в изложении Куна мне кажутся более логичными, чем легенды Ветхого Завета в изложении Моисея).

– Так нельзя, – сказала тонкая. – У нас православная страна. У нас президент православный. Вы, получается, против народа. Сходите в церковь, поставьте свечку. Может, на вас снизойдет. На меня снизошло, и я просветлела.

– А что именно на вас снизошло? – спросил я, понимая всю обреченность вопроса. – Буддизм? Ислам? Христианство? Какой именно бог, и в каком именно виде? Католическом, протестантском, лютеранском, свидетелей Иеговы, адвентистов седьмого дня, баптистском? На меня тоже снисходит – когда я жену целую или закатом любуюсь. Вы мне можете хотя бы сказать, в чем символ вашей веры? Что вы вообще под православием понимаете?

– Это душой чувствовать надо, – сказала тонкая, глядя на меня, как врач на безнадежного больного. – Если вы русский, то православный. Поставьте свечку!

* * *

В общем, женщина не врала.

По данным центра Юрия Левады, начиная с 1999-го, более 50 % россиян считали себя православными (в 1989–1990-м – 30 %).

В 2002-м (данные РОМИР) православными себя считали уже 70 %, при этом из них только 51,3 % верили в бога.

То есть безбожный православный – это и есть ключевая фигура нашего времени. Вот он ходит в церковь (на Пасху – святить куличи и яйца, и еще на Рождество, а далее – когда окажется рядом, то есть по случаю), вот он крестится и кладет поклоны, передает записочки за упокой и здравие, а главное – ставит свечку, то есть отдает деньги за веру Он обращается к священнику, дабы тот крестил, венчал, отпевал. Он «что-то такое» в церкви чувствует. И, главное, он чувствует, что те, кто чего-то такого не чувствуют, – что они не такие. Они как бы не русские. И этих ненастоящих русских вокруг много: начиная от «плохих» мусульман (потому что есть еще «хорошие» мусульмане, у которых есть верховный муфтий и татарский президент Шаймиев: эти «наши», правильные, государственные) до католиков, которые пытаются перевербовать в свою бесовскую веру смущенные души ну в каждом буквально храме. (Я преувеличиваю? Ничуть! Последний раз об опасности прозелитизма, то есть обращения в свою веру на чужой канонической территории, мне говорил архиепископ Волоколамский Иларион, еще недавно бывший архиепископом Венским, – то есть занимавшийся в Австрии, с моей точки зрения, примерно тем же, чем католики, с точки зрения владыки Илариона, занимаются в России. Когда же я ему это заметил, он сказал: «В отличие от католиков, православные в чужом храме не проповедуют». Я вот все пытаюсь отыскать: где, в каких православных храмах ксендзы охмуряют Козлевичей?!)

Не буду утверждать, что перечисленные выше обряды наш средний православный совершает механически: вовсе нет. Например, он искренне и жарко молится (или, по определению писателя Амброза Бирса, просит отмены законов Вселенной в пользу одного признающегося в своей ничтожности просителя): чтобы господь помог сдать сессию, не дал уволить со службы, излечил паховую грыжу, склонил банк на выдачу кредита, вразумил сына (мужа, тещу, жену), а еще оставил место на паркинге перед офисом.

То есть церковь для среднего православного является местом совершения сделки. Я тебе – свечку, ты мне – выполнение желаний. О да, этот средний православный (как и вообще все среднее) не слишком умен, начитан, просвещен, – но он невероятно, фантастически гибок, потому что опыт всех предыдущих поколений научил его: не прогнешься – не выживешь.

Он знает (точнее, «что-то такое чувствует»), что в системе социального распознавания «свой – чужой» «своим» тебя делают не убеждения и разум, а соблюдение внешних формальностей. Сегодня, чтобы выглядеть «своим», нужно быть крещеным и пару раз в год ходить в церковь: атеиста в «Единую Россию», может, и примут, но в политбюро (или как там оно называется?) ему ход заказан.

Точно так же во времена юности моих попутчиц для социальной стратификации было важно вступать в пионерию, комсомол, в партию, сдавать Ленинский зачет и посещать Ленинскую комнату со строгой иерархией чинов, напоминающей девятиуровневую небесную канцелярию (Серафимы, Херувимы, Престолы, Господства, Силы, Власти, Начала, Архангелы, Ангелы – интересно, кто-нибудь сегодня еще верит, что Там, Наверху все устроено именно так?).

Чтобы считаться в СССР своим, в построение коммунизма было верить не обязательно – примерно как в бога сейчас – но важно было соблюдать обряды. И – существенный момент! – «душой чувствовать», что Ленин хотел как лучше и что в коммунизме «что-то такое есть».

Чувствование «душой» (а не рассудком) вообще очень помогает находить спасительную тропинку в окружающем тебя социальном буреломе.

* * *

Система распознавания «свой – чужой», так легко воспринимаемая моими согражданами в ущерб поиску истины, по причине чего в России равно легко устроить на месте храма бассейн, а на месте бассейна храм (я даже думаю, что и бассейны, и храмы у нас надлежит делать разборно-сборными) – она не есть результат добровольного общественного договора.

Она есть результат директивы, спускаемой сверху российским государством, то есть труппой людей, использующих власть в собственных интересах. Попробую показать на примере.

В 2003 году тогдашний президент России Владимир Путин, встречаясь с тогдашним главой Русской зарубежной православной церкви митрополитом Лавром, произнес примечательную фразу: «Нет большего блага для церкви, чем служение родине». К 2003 году Владимир Путин был воцерковленным православным: нам, во всяком случае, показывали его в храме со свечой, и рассказывали, что у него есть духовник – наместник Сретенского монастыря архимандрит Тихон (тот называл президента «искренне верующим и знающим Бога»). Причем православным Владимир Путин был новообращенным, поскольку большую часть жизни прожил коммунистом и атеистом, без чего его не взяли бы в КГБ (вариант, что Владимир Путин всегда был тайным православным, я с негодованием отвергаю: тогда получается, что он изнутри КГБ работал на развал СССР, а о развале СССР Владимир Путин всегда искренне сожалел). Это я пишу безо всякой задней мысли или, упаси боже, издевки: путь из Савлов в Павлы предпочтительней обратного хотя бы потому, что на Савле есть кровь, а на Павле – нет. Просто новообращенным свойственно говорить глупости: знаю, сам таким был. Но умный священник глупости поправляет.

Однако главе российского государства никто не возразил, сказав, что нет большего блага для церкви, чем служить богу; а что до родины – так ведь в христианстве «несть эллина и иудея», и на том свете паспорта не спрашивают, в чем у Владимира Путина, как искренне верующего, будет еще возможность убедиться. И что вот именно эта интернациональность христианства – вне наций, границ, государств, вне родин – и сделала его мировой религией, в центре которой индивидуальное, а не коллективное, всей Российской Федерацией, спасение души.

А спустя четыре года глава Русской православной церкви уже начал (видимо, в порядке алаверды) пасхальную службу словами: «Дорогой Владимир Владимирович!»

То есть, если я правильно понимаю, состоялась сделка. Русская православная церковь ставит своей целью укреплять государство, превращаясь тем самым в отдел небесных дел при администрации президента, – а русское государство зачищает торговую площадь от конкурентов (включая внутренних, вроде совсем уж мракобесного экс-епископа Диомида, видящего ересь в каждом штрих-коде) и подает гражданам знак, как себя следует вести и, главное, в какой именно храм теперь будет вести дорога.

Не случайно все многочисленные христианские церкви, что составляют так называемый «библейский пояс» США (а США – весьма религиозная страна), в России существуют на положении злокозненных сект.

Русский человек ныне обязан быть православным, то есть держать свечку, креститься, молиться, класть поклон, – и меньше думать (а также болтать) о том, что, как и почему вокруг него происходит, повторяя, как попка-дурак, что всякая власть от бога, – или чему его там научат.

Ему предложили «народное IPO» акций православия – а раз эти акции поддерживает государство, их курс должен расти. Надо брать.

* * *

Если сделка между церковью и государством заключена и акции запускаются в оборот, следует ждать продолжения road-show. Следующим шагом будет обязательное преподавание основ православия (в Татарстане, Ингушетии и Чечне – ислама) в школах: к тому все идет.

Но это, пожалуй, единственное, чему я, будучи атеистом, искренне рад.

Потому что история России – вещь циклическая, повторяющаяся, и ее ход довольно предсказуем.

Именно обязательное – нудное, мучительное, скучнейшее – преподавание Закона Божьего в дореволюционных школах (почитайте Чехова или Кассиля!) и привело к тому, что народ-богоносец в революцию стерпел замену церквей на бассейны и склады, поскольку занудство и серость православных священников воспитали если не атеистов, то антиклерикалов.

А мозга мальчиков и девочек в нежном возрасте устроены так, что вновь заставят попыхтеть срочно переученных православных учителей (да-да, они будут снова скучнейшими: хотя бы потому, что я в православной церкви ярких людей вообще не встречал; и Иларион, увы, из того же числа) над искренними вопросами: «Если в рай попадут только православные, значит ли это, что большинство человечества в рай не попадет?» «Почему православная церковь писала приветственные письма КГБ и потом в этом не покаялась?» «Почему среди ученых-лауреатов Нобелевской премии лишь двое были верующими?»

И, не получив вразумительного ответа, школьники начнут читать под партой что-нибудь вроде «Бог как иллюзия» блистательного и страстного атеиста Ричарда Докинза.

Которого, кстати, неплохо бы прочесть прямо сейчас.


2009


Золотые телемальчики

Полгода вместе с Дмитрием Дибровым я веду на ТВЦ программу «Временно доступен». И за это время узнал про телезвезд такое, что лучше бы не знать. А знаете, кто сегодня для телика знаменитость? Тот, кого показывают по телику!

Меня спрашивают знакомые:

– И что, тебе интересно с Дибровым? Он все молчит, а потом говорит-говорит-не-остановится… У него реакция какая-то старомодная!

О да, мне невероятно интересно. Дибров – это такой мамонт. Подобные ему повымерли. Он умеет говорить не фразочками, хохмочками, шуточками, репликами, – а периодами, когда в эфире разлита бывает длительность, как в метрике Гомера; умеет выражать мысль при помощи сложносочиненных связей. А главное – формулировать ее прямо перед камерой. Ну, например, когда в студию приходит боксер Валуев, Дибров как бы невзначай замечает, что мультфильмовского Шрека героем делает не то, что он сильный, а то, что он добрый. И, если эта мысль кажется вам банальной, объясните, почему никто до Диброва этого не заметил? Или вот мой тезка утверждает, что верить в потустороннее нас заставляет страх смерти, небытия (было такое на эфире с офтальмологом и по совместительству путешественником Эрнстом Мулдашевым). Или что возведение Аллой Пугачевой и Максимом Галкиным баварского замка в подмосковной деревне Грязи есть практическое воплощение тезиса Маркса о том, что не следует эстетику опускать до уровня жизни, а следует жизнь поднимать до уровня эстетики.

Дибров такое умеет. Я – нет. Я, когда вижу тысячи метров галковско-пугачевских стен с зубчиками и донжонами, вдруг вскочивших князями из Грязей, сжимаюсь в комок от мысли, что дух Людвига Баварского сослан с альпийского Нойшванштайна в посюстороннюю русскую ссылку. Я не вижу в этом нелепейшем замке ни эстетики Маркса, ни эстетики Гегеля, но отголосок трагедии, должно быть, случившейся в жизни некогда светлого мальчика, филолога и лингвиста Максима Галкина (с которым я познакомился лет двенадцать назад, когда он еще был однозначно светлым) – потому что такие архитектурные формы возводят не для жизни, а для забытья, подобно тому как алкоголик заливает похмелье водкой. И, наверное, моя позиция на экране чувствуется, в отличие от позиции Диброва, который, хотя и очень умный, но и очень телевизионный человек. Поэтому он знает, какие вещи на телевидении говорить можно, а какие – нельзя.

ДВИГАТЕЛЬ И ТОПЛИВО

В принципе, телевизионных кумиров можно спрашивать о чем угодно – хоть о любовных делах (Михаил Пореченков признался под камерой в наличии у него внебрачного взрослого сына, о чем доселе не говорил), хоть о приводах в милицию, даже о заработках – это имиджу не вредит, поскольку и скандал, и гламур равно помогают продвигаться в рейтингах.

А самый неприличный вопрос на телевидении таков:

– А что вы сейчас читаете?

На вопрос про чтение кумирам непонятно, как отвечать, потому что для большинства из них честный ответ звучит так: «Я уже давно, лет десять, ни хрена не читаю, только глянцевые журналы, где про меня пишут».

Это колоссальное изменение роли книги как источника информации заметно во всем – ну, например, когда Пугачева в восьмидесятых пела песни на стихи Мандельштама, эстетов это коробило, но я узнал Мандельштама именно благодаря Пугачевой, потому что в школьной библиотеке города Иваново никаких Мандельштамов не водилось. И я хорошо запомнил тех лет интервью с Пугачевой, в котором она говорила, что всегда читает на ночь стихи, как бы ни устала, и это выглядело не позой, а скорее гигиенической привычкой разумного человека чистить мозги перед сном.

Если не чистить зубы, появится кариес; если не читать книги, закисают мозги. Половина телегероев говорят сегодня то же, что говорили и пять лет назад, – в них не видно развития. У них мгновенная реакция, это да, у них привычный юморок (то есть такой, который не обманывает ожиданий, а наоборот, их подтверждает, типа «знакомится олигарх с блондинкой»), и они очень милые люди, – но анализ мира вне экрана для них есть нечто излишнее.

Я говорю о книгах, потому что именно книга заливает в бак мозга горючее, состоящее в вопросах: зачем я живу? Бессмыслен ли мир? Что же будет с Родиной и с нами? К чему б это, право, такая хандра? Кто мы, зачем мы и камо грядеши?

Нет вопросов – нет и человека.

ТЕХНОЛОГИИ

О том, что заменило ум на сегодняшнем телеэкране, а шире говоря, и в России вообще, мне очень наглядно объяснил Федор Бондарчук, образцовый герой обложки журнала «Hello!», великолепный, замечу, актер, а также довольно странный режиссер, после отличной «9-й роты» снявший «Обитаемый остров»: эдакий гламурный клип по антигламурным Стругацким.

Бондарчук рассказал, как он снимает кино по, условно говоря, голливудским технологическим лекалам: диалог на экране, который зритель воспринимает как единое целое, склеивается из шести дублей, что дает шанс даже середнячка сделать великим актером. Плюс метод «отстраненного внимания»: это когда во время монолога героя показывают не его, а второстепенного персонажа, актер-актерыча, чья реакция и заставляет нас верить, что герой прекрасно играет.

В технологиях самих по себе ничего дурного нет, – проблема в том, что эти технологии существуют ради технологий. Бондарчуку, похоже, было решительно все равно, на какую тему снимать блокбастер (мне говорили, что на съемки по Стругацким его подбил Александр Роднянский, и если это так, то вина Роднянского велика – соблазнители виновнее соблазненных, – это ж надо умудриться снять фильм по Стругацким и тут же вступить в «Единую Россию»: полагаю, чтобы упростить финансирование прочих съемок, это же так технологично!). Но точно так же до этого Бондарчук снимал технологически безупречные клипы: неважно, на какую попсу, неважно, для какой певицы или певца, – важно, что для милых людей и за хорошие деньги. Эк вон как каждый кадр выстроен! «Я люблю, тебя, девочка» и «Посмотри мне в глаза». Теперь можно и за Шекспира.

Милый и богатый – это сегодня тот типаж, которого все обожают.

Умный ведь может и начать говорить про публику то, что он думает, а милый и богатый будет говорить только то, что он знает.

Потому-то Бондарчук и говорит повсюду в защиту «Обитаемого острова», что картина взяла самый большой в стране фильм-бокс.

Вот вы можете себе представить Тарковского, хвастающегося кассой «Зеркала» или «Иванова детства»?

Я и Эльдара Рязанова в таком качестве представить не могу.

МОРАЛЬ

Иван Ургант, отличная реакция, тридцать один год, ожидаемые шутки, показан по всем каналам, колоссальные гонорары за проведенные корпоративы, квартира в доме на набережной – вау! Герой.

Федор Бондарчук, Михаил Пореченков, Николай Фоменко – герои, герои, герои. Вам ведь они нравятся, правда, да?

Я, боже упаси, не хочу сказать, что они плохие люди, потому что даже плохой (с моей точки зрения) фильм и пустая (с моей точки зрения) программа не делают их создателей плохими. Бывает, в конце концов, и производственный брак. Но я хочу сказать, что многие из этих людей считают своей добродетелью одну: умение развлекать. И только.

Добро, зло, обман, стыд, подлость, предательство, отчаяние, поиск выхода, самосовершенствование, утрата и обретение веры, закольцованная злосчастность российской истории, то есть все, что придает человеческой жизни вес, заставляя ее отпечатываться на земле – об этом еще можно говорить с людьми старой школы, то есть с Ярмольником или Гармашом. С выпускниками школы новой – нельзя. Непонятна сама тема для обсуждения. Так для актера неважно, кого играть, Моцарта или Сальери, за него решает режиссер, и в этом смысле у нас телеведущих нет, – остались одни телеведомые.

Еще раз: я не спорю, они милейшие люди, но вы их видите с той стороны экрана, и они вам нравятся, потому что вы такие же милейшие люди, которые тоже очень хотят денег, и любви, и давно не читают книг, и со вздохом смотрят на тех, кто что-то пищит о нравственности и морали.

Но вот я, готовясь к эфиру, читаю интервью с одним из кумиров: он рассказывает, как его отец, в бытность советским начальником, держал на столе фотографию, где был вместе с Хрущевым. И вот, чуть пронесся слух, что Хрущева снимают, на столе отца фотка с Хрущевым мгновенно сменилась фоткою с Брежневым.

Понимаете, да? Сын может – всякое бывает! – увидеть отца и пьяным, и голым, и вообще совершающим неприличный поступок. Но тогда он должен об этом молчать, а не разбалтывать в интервью, не задумываясь о том, как это выглядит (и даже не задумываясь, что над этим можно задуматься).

По крайней мере, я так понимаю мораль, но мораль стала таким смешным словом, что про нее смешно говорить.

МЫ И ОНИ

Леонид Ярмольник – человек, к слову, проделавший над собой титаническую работу с времен «Вокруг смеха» и пресловутого цыпленка-табака (что тогда заставляло меня относиться к нему примерно так же, как я сегодня отношусь к Бондарчуку; то есть у Бондарчука шанс еще есть), заметил, что актеры, прошедшие школу сериалов, навсегда остаются порчеными для кино. Они, в принципе, могут изобразить страх, любовь, отчаяние, – но никогда уже не смогут изобразить оттенки.

Это очень жестокая оценка, но можно посмотреть встык, скажем, «Адмирала» с Колчаком-Хабенским и «Анну Каренину» с Карениным-Янковским – и сразу станет понятно, почему Янковский не снимался в сериалах, а Хабенский почему не дотягивается до Янковского.

Я сейчас даже не про телик, я вообще про жизнь: игра на понижение (ради денег, ради карьеры, неважно ради чего – друга моей семьи Сашу Половцева никто знать не знал, когда он блестяще играл в «Барабаниаде», а параллельно подрабатывал грузчиком в магазине, а узнали, когда он стал майором Соловцом из «Ментов»: создал, так сказать, положительный образ профессии, которая вне сериала не вызывает любви), – так вот, игра на понижение, на упрощение разливает внутри пустоту, которую старшие поколения заполняют алкоголем, а младшие немыслимым пафосом при полной убежденности, что весь мир таков.

Я в этом вовсе не так уверен.

Самым непафосным и простым в общении для меня был Микки Рурк. У него вообще довольно пацанская биография: его бил отчим, он занялся боксом и набил морду отчиму, мать выгнала из дома, он подрабатывал, накопил на актерскую студию, добился успеха, связался с дурной компанией, пропил и промотал все, что было (включая «Роллс-Ройс»), ради заработка дрался на ринге, постепенно вернулся в кино… В моей студии в тот день валилось все: у гримеров выпадали из рук кисточки, потому что это был «сам Рурк», в двери лезли пьяные телезвезды, чтобы с «самим Рурком» сфотографироваться, бились чашки с кофе и падали стулья – вокруг царила истерика – а мне, повторяю, было легко, потому что это из него все делали героя, а он из себя героя не делал. «Микки, ты по-прежнему посещаешь психиатра?» – «Да, потому что без него мне не выкарабкаться». – «А что ты сейчас читаешь?» – «Мемуары одного рестлера, мне очень интересно». – «Как для тебя выглядит самая счастливая ночь жизни?» – «Я сижу со своими собаками на берегу и слушаю, как шумит море».

Попробуйте-ка наших спросить про психиатра или про ночь!

КОНЕЦ СВЕТА

Однажды я не выдерживаю и устраиваю маленький, но прекрасный производственный скандал. Я говорю, что больше не могу в телевизоре говорить с людьми из телевизора, потому что все разговоры сводятся к телевизору. Но мне мой демарш несогласного быстренько усмиряют: «Пиши свой список».

И вот тут я понимаю, что список написать не могу.

То есть я с легкостью могу представить, кого бы я хотел видеть в эфире, когда бы вел его, скажем, век назад. Потому что очевидны герои того времени. Путешественники. Поэты. Военные. Инженеры. Изобретатели. Летчики. Хирурги, вирусологи, вообще врачи. Загляните, будучи в Петербурге, в Институт акушерства и гинекологии имени Отта (не обязательно быть беременной женщиной). Вам откроется не роддом, а сотворенный архитектором Бенуа гимн науке. Там каждый лестничный марш поет, что наука побеждает болезнь, а скоро победит и смерть (и, кстати, так больше уже строить больницы не будут). Достичь бессмертия, полететь к звездам, сделать человечество счастливым – это были миссии, достойные героев столетней давности.

То есть тогда кумирами были исследователи и преобразователи мира – а если актеры в этот список и попадали, то на правах украшения. Основу составлял все же принцип открытия – хотя бы Станиславским «школы переживания».

Кого сегодня интересуют космонавты или инженеры? Физики или стихотворцы? Мир для моих сограждан – это телевизор. Герой телеэкрана – тот, кто создает запоминающийся образ. Зачем образу познавать мир?

Понимаю, что рублю сук, с которого кормлюсь, но телевидение – это довольно убогий информационный источник, и это причина, по какой я телевизор уже лет десять как не смотрю. Быстрая смена картинок и крохотные цитаты, ставка на эмоцию – это как пролетевшая мимо модница. Радио по своим возможностям богаче телевизора, журнал – сложнее радио, книга – сложнее журнала, а интернет – сложнее всего перечисленного, потому все перечисленное в себя включает. Телевидение просто по своей технологии лживо и криво, и, например, прямой эфир – это попросту один из механизмов выпрямления этой врожденной кривизны. Без этого телевидение легко превращается в пропаганду, причем потребительскую скорее, чем политическую.

Надеюсь, вы понимаете, к чему я веду. Поколения, черпающие информацию о мире через телевизор; доверяющие телевизору и мечтающие в телевизор попасть, совершили грех подмены мира иллюзией мира. Они перестали изучать планету, Вселенную, себя – и стали потреблять телевизионный продукт. Ведь консьюмеризм с его пресловутой пирамидой искусственно созданных потребностей есть просто ориентация на телекумиров. У этих-то милых людей в шкафу всегда пятьсот пар обуви, как у героини Сары Джессики Паркер, – а с исследователя-то Пржевальского что можно было взять, кроме одной лошадиной силы?

Я вообще порой полагаю, что наше телевидение и завело нас в наш кризис.

Хотите, чтобы кризис кончился? – кончайте играть в ящик, сыграйте в жизнь.


2009


Новая духовка Ксении Собчак

Вот уже несколько лет девушка по имени Ксения Собчак повторяет публично: гламур, с его стразами-вечеринками-клубами-тусовками, выходит из моды. Немодно больше клубиться и прожигать жизнь.

Публика с танцпола повзрослела и поумнела: в моде теперь духовность. (Тут Ксения Собчак морщится, потому что ей, как и многим, противно, что слова у нас, до важного самого, в привычку входят и линяют, как платья, купленные на мелкооптовом рынке) – то есть, поправляется она с (само) иронией, в моде «духовка». Ныне, добавляет Ксения Собчак, продвинутые юноши и девушки посещают галереи (и я даже знаю, какие: Айдан Салаховой и Даши Жуковой! – Д. Г.) и театры (опять же знаю: ходят на Гришковца и Серебренникова, модно! – Д. Г.). Эти люди поняли, что бездуховная жизнь ведет в пучину несчастья, и решительно приобщаются к разогретым в духовке продуктам.

Я знаю девушку Ксению Собчак не первый год и готов засвидетельствовать: если в чем ее и можно обвинить, то только не во лжи. И если она предстает на широкой публике эдаким журналом «Афиша» во плоти – значит, абсолютно точно чувствует, что именно в этом направлении дует ветер времени, wind of changes. Ведь главная чуть ли не физиологическая особенность Ксении Собчак – это длинный нос, которым она способна различить малейшие перемены направлений ветра и малейшие запахи, им несомые («У меня в этом смысле нос, как у Буратино», – сказала она как-то раз с гордостью).

Боюсь навлечь гнев, но Ксения Собчак не просто родная дочь, а реинкарнация Анатолия Собчака, когда бы тот воскрес в эпоху, когда от политики за версту разит известно чем, а потребность чувствовать ветер времени остается. Вел бы он сейчас как пить дать развлекательное шоу на телике – «Фабрику академиков» или «Академию фабрикантов».

Сходство между отцом и дочерью тем более заметно, что противники и терпеть их не могут за общую фамильную черту: обоим свойственно брезгливое, высокомерное отношение к невеликому человечку и фокусирование на мире звезд, Ксенией Собчак расширенное еще и до мира богатых. И как Анатолий Собчак расцветал, встречаясь с Генри Киссинджером и устраивая свадьбу Пугачевой с Киркоровым (ремонт мостовых его возбуждал меньше), – так же и Ксения искренне заявляет, что никогда не сможет связать судьбу с мужчиной, зарабатывающим меньше двадцати пяти тысяч долларов в месяц (ну, или двадцать тысяч евро в неделю. Каюсь, точную цифру забыл. Но деталь не из тех, чтобы в ней спрятался хотя бы хвост дьявола).

Думаю, что именно этого «профессорского высокомерия» Собчаку не простил маленький петербургский народ на губернаторских выборах 1996-го, и именно этого высокомерия («не снисходит до нас, а сама кто такая?!») не прощают Ксении ее нанавистники (по преимуществу тетеньки в кофточках) сегодня, – но это так, к слову.

Боюсь, что идея, суть которой в том, что духовность есть такой же товар на рынке, как прочие (надо просто знать способы проверки ее качества, отличать духовность первого сорта от духовности с душком, иметь некоторое количество денег и заходить в правильные бутики по продаже духовки, где проконсультируют и выдадут гарантийный чек), – эта прелестная идея имеет все шансы овладеть массами. Как ими в России мало-помалу овладели и прочие идеи из того же лабаза: ну, например, что смысл жизни в том, что сперва нужно как можно больше заработать, а затем счастье само снизойдет.

Идея о возможности покупки духовности – по своему анамнезу гламурная, глянцевая, телевизионно-журнальная. Я в этом котле сам когда-то успел повариться. Она сродни идее современного воцерковления – попостился, покаялся, покрестился, причастился, испытал подъем, поставил свечку: ура, душа спасена, и даже недорого обошлось. Все эта глянцевая перевернутая пирамида, поверьте, строится на единственном умолчании, всеми участниками заговора поддерживаемом допущении: что смерти нет. То есть что достаточно читать правильные книжки, смотреть правильное кино, есть правильную еду, ходить в правильный спортзал, соблюдать правильные правила, – и все, ты вечномолод и вечносчастлив, как картинка в Vogue. Смерть – это если и случается, то не с тобой и красиво, типа как у фотографа Хельмута Ньютона, разбившегося в Лос-Анджелесе на спортивном автомобиле, врезавшись в стену на полном ходу.

Неприятная правда, однако, состоит в том, что духовность имеет самое непосредственное отношение к твоей личной, персональной, биологической смерти, которая непременно (и, скорее всего, гадостно, с болью, сиделками, утками, лживыми врачами) наступит. Потому что духовность, или жизнь духа – это возможность продлить жизнь после смерти. Духовность вообще начинается тогда, когда дается честный ответ на вопрос, что останется от тебя, когда тело начнет разлагаться. Причем честный ответ состоит в том, что загробной жизни в фольклорно-декоративном стиле – среди ангелов, гурий, чертей, или же в новом теле посредством реинкарнации – не существует, и даже консервативные православные патриархи сегодня больше говорят об «аде в душе», «рае в душе», отводя картинам материальных ада и рая место на стенке в музее.

Получив шанс приобщиться духовности – то есть первый раз ужаснувшись всерьез смерти тела – ищущий продления жизни человек либо бежит от ужаса прочь (и тогда мир глянца, гламура – замечателен и спасителен, как опий для больного саркомой), либо сознает, что марксистская формула о жизни как способе существования белковых тел наивна; что жизнь – это обработка и переработка информации, ergo, единственный шанс добиться продления жизни – создать нечто такое, что останется после тебя.

Существование белковых тел ограничивается в России средним сроком в шестьдесят восемь лет; максимальный срок жизни духовного продукта, созданного этими телами, на сегодняшний день не известен. Пушкин жив, кто бы сомневался, и безымянный автор «Задонщины» жив (после физической смерти имя, которое надевает на себя жизнь, совершенно неважно), и сотни, тысячи, миллионы покойников по всему миру прекраснейше живут в своей духовной ипостаси. Так что, спрашивается, жизнью считать?

То есть «духовка» – это целенаправленная работа по продлению жизни, а вовсе не целенаправленная работа по поглощению того, что рекомендовано журналом «Афиша» (или Ксенией Собчак): вот что я хочу сказать. Хотя, с моей точки зрения, «Афиша» – замечательный журнал (а Ксения Собчак – весьма любопытная барышня). И многое из того, что рекомендуют потреблять эти два знаковых явления времени (в смысле выставок, книг, спектаклей, ресторанов, клубов и кинофильмов) действительно способствует поддержанию духовной жизни – примерно как массаж способствует поддержанию физической формы.

Нужно только понимать, что за чем идет и что из чего следует: механическое потребление сродни морковке перед осликом на водокачке, – животное ходит по кругу; и никаким массажем не добиться появления жизни в куске глины (рабби Лёв когда-то попробовал, но получился Голем).

То есть, например, я знаю немало писателей, занимающихся массажем публики, то есть написавших романы для того, чтобы срубить бабла, попасть в струю и вообще отметиться пахотой на литературной ниве; написанию таких романов можно научить в тот же срок, что учат массажу на соответствующих курсах; даже лицензия не нужна. Но у меня при их чтении возникает ощущение убитого времени и мерзостный, почти физический, привкус во рту, как глотанул прокисшего кефира.

Но вместе с тем мало кому известный писатель Александр Терехов, испытав десять лет назад всепожирающий ужас смерти (мужчины нередко в полном объеме ощущают этот ужас в возрасте примерно тридцати пяти лет, – именно он, а не начинающая убавлять обороты половая функция, приводит к кризису среднего возраста), – так вот, Терехов бросил все, плюнул на приносящую деньги халтуру, и отшельником в течение десяти лет занимался романом, получившим название «Каменный мост» и неподъемный объем в восемьсот пятьдесят страниц. На последнее, впрочем, Терехову было плевать, поскольку он имел дело с другим критиком, нежели литературный.

По моему разумению, получился лучший роман, написанный в России за последние годы. Он производит феноменальное впечатление, поскольку там герой, движимый страхом смерти, проводит реконструкцию совсем молодых жизней, оборвавшихся в 1943 году (сын наркома застрелил дочь посла), и, задыхаясь, пытается понять, почему в те времена люди часто не боялись смерти (да потому, что были наконечниками на стрелах, посылаемых Империей в вечность), и, в итоге, воскрешает вообще всю Империю, от Сталина до школьника.

Это – первый роман о сталинском времени, в котором нет ни бодания с императором, ни преклонения перед ним, но есть тяжкий труд прозектора, археолога, сыщика; там время засасывает в свою воронку так, что не за что ухватиться – и это при том, что закрученного сюжета нет, все с самого начала известно: неврастенический балованный мальчик застрелил, играя в любовь, равнодушную к нему девочку и застрелился в панике сам. Духовка не в описании любви, духовка в воскресении жизней и эпохи, духовка вообще может быть только в области созидания, а не в области потребления.

И в этом смысле в бабушкиных рецептах пирожков с повидлом духовности куда больше, чем в некоторых телепрограммах, которые по неведомым мне причинам – да неужели ж только ради денег?! – ведет вполне неглупая девушка по имени Ксения Собчак.


2009


Накрылись науч-попой

В моем списке лучших научно-популярных книг (то есть делающих инъекцию знаний о мире практически внутривенно) нет ни одного современного российского автора. Российского читателя у этих книг тоже нет.

Порою я читаю лекции по журналистике – не то чтобы часто, но с географией от Хабаровска до Минска. И там проделываю один и тот же трюк: спрашиваю, кому известно имя Джона Перри Барлоу. Вот вам – известно? Меж тем Барлоу, ковбой из штата Вайоминг и по совместительству поэт, на излете 1990-х сочинил двенадцатистраничную брошюру Cybernomics, «Киберномика», где сравнил нынешнюю информационную экономику с классической капиталистической. На этих двенадцати страницах он много чего понаписал. И про то, что принципы товарного производства (вещи создаются трудом, недоступным одиночке; их легко сосчитать и легко определить принадлежность) не подходят современной эре, когда, скажем, невозможно сосчитать и определить принадлежность копий выкладываемой в интернете программы. И про то, что современная экономика продает не вещи, а артефакты, то есть представления о вещах. И про то, что ценности в киберномике создаются не предметами, а разностью знаний (так функционируют биржи), и что вообще информационное общество напрямую копирует биологию жизни.

Барлоу написал предостаточно, чтобы самые недалекие увидели в нем знамя борьбы с копирайтом, самые продвинутые – основателя философской школы; в целом же двенадцать страниц потрясли Уолл-стрит. На сайте The Merrill Lynch Forum «Киберномика» установила рекорд читаемости и обсуждаемости. До России, повторяю, Барлоу не дошел, хотя осилить его на английском способен и старшеклассник.

Впрочем, с тем же успехом, что и про не изданного у нас Барлоу я мог бы спрашивать, читали ли мои коллеги биолога и антрополога Джареда Даймонда. Десятитысячный русский тираж его «Ружей, микробов и стали: Судьбы человеческих обществ» пусть и раскупили за пару месяцев, но три тысячи экземпляров «Коллапса: почему одни общества выживают, а другие умирают» продавались целых два года. В мире, для сравнения, у Даймонда миллионные тиражи.

Миллионные тиражи в мире и у феерического дарвиниста и воинствующего атеиста Ричарда Докинза (у нас «Бог как иллюзия» вышел в отличном переводе лишь благодаря усилиям фонда «Династия» Дмитрия Зимина – да-да, того самого, основателя «Вымпелкома», отошедшего со своими деньгами на пенсию, но не от дел! – да супругов-книгоиздателей Сергея Пархоменко и Варвары Горностаевой).

Аналогичная ситуация с историком Роджером Осборном («Цивилизация. Новая история западного мира»), физиком Стивеном Хокингом («Мир в ореховой скорлупке», «Кратчайшая история времени»), политологом Самюэлем Хантингтоном («Стычка цивилизаций»), критиком экономики потребления Наоми Кляйн («No logo»). И я не валю в одну кучу, а объединяю в команду мечты людей, которые в разных областях знания сумели сделать одно и то же: во-первых, выдвинуть гипотезу, меняющую наши представления о мире, подобно Копернику, а во-вторых, описать ее блестящим языком.

– А почему вы даете книги только западных авторов? – недавно спросили меня на одной из лекций.

Я хотел отмахнуться, поскольку на глупые вопросы, типа преимуществ социалистической математики над капиталистической, не отвечаю, но быстро понял, что вопрос вовсе не глуп.

Дело в том, что сегодня в России не просто иссяк слой читателей, которым необходимо непосредственное и свежее знание о себе, о мире, о Вселенной. У нас иссяк и водоносный слой авторов, которые дают это знание, и который, кстати, существовал даже в СССР, когда, начитавшись Лотмана, в семиотику лезли сотни тысяч честных советских людей, которые в результате нового знания – пусть даже в виде комментария к «Евгению Онегину» – превращались в не совсем советских и даже антисоветских. И – да-да! – завороженные поиском истины и ненавистью к мозговой трухе, потом эти тысячи и миллионы стали движущей силой перестройки, в которую, кстати, они так же упоенно, как Лотмана, читали Льва Гумилева. (И я был грешен – в моей библиотеке есть «Этногенез и биосфера» с автографом.)

И – отвечая на вопрос – в принципе, есть двое россиян, написавших в наше время труды, сильно повлиявшие на общество. Это математик Анатолий Фоменко с его исторической «Новой хронологией» и политолог и философ Александр Дугин – в адептах его «Основ геополитики» походили в свое время многие, от Лимонова до Курехина (а попробуй не походи, когда на первых же страницах брошюры «Задачи нашей борьбы» Дугин пишет, что главной проблемой нашей эпохи является отчуждение человека от того продукта, который он создает. Что больше нет булочников, пекущих булки, или кузнецов, кующих подковы – есть гигантский бизнес, в котором ты никто: песчинка, офисный планктон).

Я с идеями Фоменко и Дугина знаком. И, к сожалению, должен включить их не в основной, а в дополнительный список – любопытных ложных идей (весь Дугин, по большому счету, исходит из того, что Москва есть Третий Рим. Интересно, что бы он написал, когда бы родился не в России, а в Пакистане?). И то, что самые яркие научно-популярные книги российских авторов содержат ложные, с моей точки зрения, идеи – для меня тоже показатель.

В современной России вообще случился сдвиг по фазе. Научно-популярная литература не открывает устройство мира, а уводит от открытия; художественная же литература не создает новые миры, а занимается публицистикой. Быков с его «ЖД» и «Списанными», Сорокин с «Сахарным Кремлем», Пелевин с «Песнями Пигмеев Пиндостана» – чистейшей воды политические памфлетисты (которым в наши дни заказано место в периодике, занимающейся не журналистикой, а, скорее, потребительскими обзорами, будь то потребление политики, искусства или, там, дамских сумочек).

И вот это, дамы и господа, и есть сегодняшняя российская реальность. В которой нет ни читателей, ни писателей и в которой жажда познания сводится к информации о новых коллекциях, а также о скидках и распродажах.

Кое-кого, понятное дело, такое положение злит и бесит – но нас таковых, судя по тиражам науч-попа, на всю страну наберется хорошо если пять тысяч.

Так что остается либо ждать, когда остальные в своем потреблении нажрутся, либо мечтать, что шоппинг-молл прогорит, либо – как сейчас я – заказывать через интернет свежую книгу научного обозревателя «Вашингтон пост» Малкольма Гладуэлла о принципах распространения идей вкупе с «Джихадом. Экспансией и закатом исламизма» Жиля Кепеля да «Историей велосипеда» Дэвида Херлихи.

Присоединяйтесь.


2010


Часть 3
Практические экзерсисы. Избранные места из разных мест


Фабрика чудес

Из Москвы в Питер на выходных приехали знакомые знакомых: покупать землю под Стрельной. У них – они многозначительно переглядывались – есть информация, что Путин после президентского срока переедет в Стрельну, как Ельцин в Барвиху.

Меня им рекомендовали как знатока Петербурга. Узнав, что в ценах на землю я небольшой специалист, они загрустили, но услышав, что одну квартиру в Петербурге собираюсь продавать, воспряли и немедленно потребовали показать. Не понравилась: «в старом доме». Очень радовались назначению питерца Зубкова премьер-министром: переедет Путин или нет, но при продлении питерской линии в Кремле земля у Константиновского дворца будет дорожать.

С собой стрельнинские помещики прихватили отпрыска, студента: он учится на таможенника-юриста, о чем родители с гордостью повторили раз пять. «Понимаешь – наш человек в Гаване!». Им эта шутка нравилась. Как и повторять «все схвачено». Оба работали во времена СССР в «ящике», кстати.

Отпрыск оказался волооким, розовощеким и пухлогубым недорослем, умудрившимся к своим двадцати побывать изо всех городов мира только в Сочи. Сочи ему понравился: фотографы с мартышками ходят, пальмы растут, прикольно.

Перед тем, как отбыть на осмотр земель, родители уговорили меня «хоть немного показать парню Санкт-Петербург».

В машине дитятя:

а) попросил поставить радио с русской попсой;

б) на Дворцовой площади сказал, что «неа, Москва круче, там дома выше»; и спросил, «а где здесь торговый центр вроде Манежки»;

в) услышав в ответ, что в Караганде, потому как в питерском центре такие центры некуда помещать, разочарованно протянул – «ну вы и живете…».

Тот факт, что Александрийский столп держится исключительно силой своего веса, а в штормовую погоду крест у ангела раскачивается чуть не на метр, его не вдохновил. Правда, трехглавые орлы на ограде прикололи.

В Эрмитаж он пойти наотрез отказался. Зато когда проезжали мимо «Авроры», попросил тормознуть и помчался, как заяц, на крейсер. Видели, что происходит с детьми, когда они выпивают большую бутылку колы? Тут был эффект, как от двух. Когда же я сунул вахтенному сотенную за проход на капитанский мостик (на пропускании на мостик за мелкую мзду матросик делал свой бизнес; не знаю, делился ли с капитаном), – малый и вовсе осовел, доверительно икнув мне в ухо, что на учебу он давно забил, в академию в этом году нос не совал, и никаким таможенником он, на хрен, быть не хочет, потому что там его «или убьют, или посадят». Это была идея родаков, – учиться либо на таможенника, либо на мента. И тогда уж лучше на таможенника. А лично он мечтает попасть на «Фабрику звезд». У «Фабрики» есть свой дом. На Дмитровском шоссе, 80. Он там у входа забивает стрелки. «Вам, дядь Дим, надо там как журналисту обязательно побывать!».

Я его после этого признания просто-таки полюбил.

Если бы все недоросли ради «Фабрики звезд» побросали свою таможенную, ментовскую, гаишную или гэбэшную учебу, я бы, чес-слово, стал «Фабрику» смотреть.

Вот только бы не пронюхали про наши планы его родаки.


«На Невском», 2007


Избранные

Примерно с четырнадцати лет, после открытия архимедова рычага внизу живота, мужчина сталкивается с револьверным дулом приставленных к нему требований, – как и писал в свое время Мандельштам, хотя по другому поводу.

Мужчина не должен плакать. Мужчина должен переносить боль. Он не имеет права даже на болезнь, если болезнь делает его менее мужчиной (мой учитель, журналист Валерий Аграновский, перед операцией в больнице не ел и не пил, чтобы сестра не выносила из-под него утку). Даже любовь, сжигающая мужчину, не извиняет его ни в чем (в отличие от женщины). Мужчина-это хранилище и продолжение сотен мастхэв’ов; они абсолютны.

Весь этот список Моисея и Шиндлера, запечатленный сначала в российской, а потом в советской литературе, с пеленок убеждал в этом. «Детство Темы», «Детство. Отрочество. Юность», «Детство Никиты», «Школа». Какое нам дело до неороссийских мемуаров, в которых некто, не слишком удачливый студент (чтоб получить работу по специальности), не слишком удачливый агент спецслужб (чтобы получить должность после их развала), не слишком удачливый региональный политик (чтобы выиграть выборы) и т. д. – рассказывает, что женился только ради работы за границей, да вдобавок и не на той девушке, что нравилась? И дело не в том, что не постеснялся признаться в браке по расчету (у многих такие браки счастливы), – а что не постеснялся, урод, опускать жену на глазах миллионов.

Но мы ведь сторонимся этого, как сторонимся мужчины, бросающего женщину ради карьеры, не заботящегося о безопасности в сексе, не платящего алименты на нежеланных детей, но при этом нетерпимого ко всем, кто своим поведением хоть сколько-нибудь нарушает образ мачо (спрашивается, какого черта мачо так возмущают не-мачо, если им негде пересекаться и некого делить?).

Словом, бытие мужчины и бытие мужчиной не столько наука, сколько религия, начисто игнорирующая разум. Мужская благодать почиет непосредственно; что значат для нее поп-пьянчуга или властитель жалкий и лукавый, плешивый щеголь, враг труда? Что значит паршивая овца на фоне мужского стада? (И даже стадо паршивых овец на фоне золотого руна?)

Однако, если отречься от мужской религии, повернувшись к мужскому дарвинизму, тут же сквозь поросль на груди проступит очевидное.

Мужчина более хрупок, чем женщина. Он чаще болеет (и хуже переносит даже легкую хворь). Он менее склонен к монотонной работе и больше от нее устает. Он легче впадает в стресс, тяжелее из него выходит; он быстрее изнашивает свой организм, наконец! Во все времена и во всех странах мужчины таковы – везде и всюду мы умираем раньше женщин. Даже при отсутствии войн, производственного травматизма и бытового алкоголизма.

Кого, спрашивается, тогда должны пропускать вперед первым?! Кому – уступать место?! Кого – провожать раньше на пенсию?!

Вплоть до середины XX века мужчина отказывался видеть факты, следуя своей вере: пропускать – женщину, уступать – женщине, провожать – ее же. Потому что женщина подписывалась под совместным пактом, который означал: мужчина содержит и охраняет семью пусть даже ценой жизни; женщина растит зачатых от него детей и варит борщи (или следит за прислугой, которая варит). Во второй, менее публичной части пакта значилось, что мужчина имеет право удовлетворять сексуальную страсть на стороне, а женщина имеет право на сексуальную страсть, только если это страсть к мужу.

Но ручки при этом мужчина женщине целовал и шубку подавал беспрекословно. Так же, как и умирал на войне.

Но глупо не замечать, как этот замечательный пакт (нам – ответственность и свобода, вам – несвобода, но преклонение) давно стал филькиной грамотой. Парень, до ночи вкалывающий в офисе, может не обнаружить по возвращении домой борща (да и собственной жены – при том, что будет честно покупать ей шубку). Мужчина, желающий завести семью ради детей – возможно, будет приглашен на роль донора спермы. Деловая, романтичная, заботливая, самостоятельная, распутница, строгонравная, пуританка, лесбиянка, – женщины давно шагнули на большую сцену и вместо единственной роли сыграли всего Шекспира. Причем с удовольствием, нимало не комплексуя, вполне комфортно себя чувствуя в новых ролях.

Мужчина растерялся не потому, что появилось слишком много разных женщин, а потому, что его прежней роли больше не находилось пары. От чего многие ломались, превращаясь вот в этих самых, плешивых врагов труда, пьющих папиков перед теликом.

Во всем мире мужчины пережили кризис самоидентификации, и только последние годы выходят из него. Метросексуалы, ретросексуалы, уберсексуалы, активисты гей-комьюнити – все это не столько реакция на моду, не только оборот колеса в мире гламура (красиво упаковывающего человека до степени товара), сколько поиск иного, отличного от рыцарского, но все же комфортного и уважаемого в собственных глазах образа жизни. Где можно комфортно плакать, или комфортно принимать женскую помощь, или комфортно охранять домашний очаг самому, пока твоя вторая (без иронии – вне зависимости от пола) половина зарабатывает на еду.

Или оставаться тем самым (в первоначальном, сияющем сталью брони смысле) мужчиной, конкистадором в панцире железном. Но уже быть готовым и к тому, что, быть может, если надлежащая рыцарю дама и явится, то медсестрой, зашедшей в палату заменить утку.


«На Невском», 2007


Про любоффф

Известное утверждение, что так называемая любовь есть результат игры гормонов, с удовольствием распространяемо людьми либо ограниченными, либо бесповоротно циничными. По преимуществу, кстати, последними.

Томление тела есть результат игры гормонов, желание чужого тела тоже, но любовь – еще и порождение культуры.

Скажем, при Леониде Ильиче мальчики и девочки зачитывались журналом «Юность», нашпигованном подростковыми повестями про драку во дворе и первый поцелуй на закате, и вырастали с убеждением, что это и есть любовь. Подрался, защитил честь девушки, нежно поцеловал, испытал счастье. Повести Крапивина и Фраермана, старший Гайдар с его Тимуром, девочкой Женькой и хулиганом Квакиным – все было лыком в ту же строку. Первый поцелуй был идеален, и узнавание, что в поцелуе участвуют не только губы, но язык, слюна – потрясало потом многих.

Мальчики и девочки росли в твердом убеждении, что любовь (с первым безъязыким поцелуем) случается в пятнадцать лет непременно, а отсутствие любви было симптомом неполноценности, как сегодня свидетельствует о неполноценности отсутствие хоть какой недвижимости годам к тридцати пяти. Старшие школьники и студенты времен Леонида Ильича чуть не ежедневно себя переспрашивали: люблю ли я? Влюблен (а) ли я? Или кажется? Или нет?

Большей частью, конечно, казалось. Но в концентрированном растворе не могли не выпадать кристаллы. Ради любви следовало жениться, и женились. Те, что женились не по любви, делали вид. Брак по расчету, привычный в дореволюционной России, в советской клеймился. Любовь во времена СССР была ценностью № 1. Далее следовали книги, водка, «Волга», полированный гарнитур, ковры, хрусталь и коммунизм.

Любовь, кстати, знавала такие глобальные изменения на уровне наций и континентов. Если сексуальная революция свершилась в XX веке, то любовная – еще в Возрождение. До этого, в Средневековье, важен был объект любви, а не субъект. Важно было не то, что полюбил, а кого полюбил. Рыцарю полагалось любить Прекрасную Даму. Иная дама не могла быть объектом страсти, и поколения за поколениями рыцарей вырастали на этой идее, как сегодня поколения растут на памперсах и телепузиках. Иные любови (к непрекрасной даме и не к даме), полагаю, тоже случались, потому что любовь все же – не только культура, но и гормон, но их держали в тайне, спрашивая себя, подобно студентам эпохи Леонида Ильича: люблю ли эту, прости, господи, батрачку, байстрючку? Неужели я и правда? Ох…

А вот Возрождение все изменило. Оказалось, что достаточно любить – и неважно, кого. Субъект любви стал важнее объекта. Замечательно это описал Давид Самойлов:

Говорят, Беатриче была горожанка
Некрасивая, толстая, злая.
Но упала любовь на сурового Данта,
Как на камень серьга золотая.

С тех пор просто любить, невзирая на красоту или богатство, в массовом сознании стало оправданным. И Пушкин с его сотнями увлечений, и Маяковский с его парой огромных чистых Любовей и миллионом маленьких грязных любят, и Собчак и Нарусова, и Горбачев и Горбачева, и Элтон Джон и Дэвид Ферниш – все это вышло оттуда, из Возрождения, от Данте и Беатриче, от Петрарки и Лауры, от Микеланджело с Давидом («мой мальчишка», как он его называл). Важно оказалось иметь талант испытывать чувство, противоположное природе жизни, основу которой составляет инстинкт самосохранения и выживания.

Любовь – это когда жизнь любимого важнее собственной жизни, и в любви это так очевидно, что вопрос: люблю ли я? влюблен ли я? и не выдумал ли это я? – самой своей постановкой означает отрицательный ответ.

В советские времена любовь во многом была придуманной книжной ценностью. Эта ценность порой разрушалась от ненаступления любви, а порой от вмешательства физиологии (полагаю, что пресловутый секс по-советски, с выключенным светом, под одеялом, под которое ныряли в лифчике и трусах, был не только следствием непросвещенности, но и попыткой защитить свою книжную любоффф). Но все же главным убийцей любви во все времена был страх. Страх, что твое персональное чувство не соответствует массовому представлению о чувствах.

А представления меняются, и сильно.

Главной темой новейшего российского времени стала идея о том, что все можно купить. Поэтому любовь в сегодняшней России не исчезла, но кристаллизация стала проходить реже. Ценность любви в массовом сознании уступила место материальным ценностям. Неконвертируемость любви в эти ценности не столько девальвировала ее, сколько вернула в Средневековье. Если все продается, то покупать нужно лучшее. Если появляться на людях с женщиной (с девочкой, с мужчиной, с собачкой) – то с самыми крутыми. «Подруга-модель» («муж-банкир») стало важно. Чуфффства – нет. О чуфффствах – то есть о том, что вне рынка – стало принято говорить иронично: ведь кто вне рынка – тот лох. Хозяин жизни должен быть богатым, крутым, циничным, желательно со стоящим членом, что, впрочем, гарантируется благодаря фармакологии. Но на чувства фармакология не ориентирована.

Я не говорю, что деньги убивают любовь. Я даже знаю истории нескольких сильных, сжигающих страстей, начинавшихся с секса за деньги. Но трансформация субъект-объект решительно меняет проявления чувств.

Поговорите со школьными учителями. Пятнадцатилетний влюбленный мальчишка, рядовой персонаж восьмидесятых, сегодня практически исчез, хотя осталась пятнадцатилетняя влюбленная (в актера, в участника реалити-шоу, во фронтмена бойз-бэнда) девчонка. Поговорите со студентами – они расскажут, как часто слышат от однокурсниц: «Ты милый, хороший, но, прости, ты не можешь сводить меня в ресторан, покатать на дорогой машине и пригласить за границу».

Девочки ищут состоятельных мужчин, мужчины ищут спутниц с модельной внешностью, отсутствие результата в поиске отчасти компенсируется базой знакомств mamba.ru.

Время первой любви отодвинулось; все больше тех, кто впервые влюбляется, уже состоя в браке и родив ребенка – им в голову не приходило, что брак должен быть основан на любви. Все больше тех, кто действительно считает любовь игрой гормонов, и даже в игре гормонов видит расчет, и этот цинизм поощряется всеми вертикалями – что власти, что культуры. Вы знаете хоть одного политика, способного сказать, что горизонтальная, прорезаемая нечастыми шпилями небесная линия Петербурга, какой больше нет нигде в мире, заставляет плакать белыми ночами, и что ради любви к этой линии и этому городу можно отдать все бюджеты, небоскребы и «Газпромы»? Господи, да любая Матвиенко ради денег застроит хоть Неву – вопрос только в сумме. Вы знаете хоть одну современную хорошую книгу, где речь шла бы просто о любви? Сорокин, Пелевин, даже последний Лимонов – все они не о том, и во всей современной литературе любовь, похоже, испытывает лишь один дореволюционный детектив Фандорин, и то его страсть меркнет на фоне криминальной интриги.

Проблема, однако, в том, что возвращение в глухую темь Средних веков после революции, утвердившей отвергающую самосохранение любовь как высшую ценность, идет с большим скрипом.

Тоска по любви, по чувству, не знающему, что такое деньги, крутизна, гламур, VIP, фейс-контроль и фэн-шуй, такова, что нет-нет, да и бьет в самом неподходящем месте. Ошеломляющий успех «Тату» был основан не на музыке и не на образе малолетних лесбиянок, а на песенках, каждая из которых сочилась кровью дикой тинейджерской любви – до побега из дома, до вскрытых вен.

Ну, значит, будет пробиваться любоффф где-то там травой сквозь асфальт. Пока не раскрошит.

Я даже не хочу писать глупости, что за высоченными заборами в Репино или Горках-9 растут-де поколения, которые отвергнут ценности отцов. Я и самих отцов со счетов еще не сбрасываю.

Вот, допустим, жил полтора века назад демократ, помещик и стихотворец Некрасов, описывал горестную долю народа нелепым для ямбической культуры трехстопным размером. А под конец жизни забыл вдруг и про ценности демократии, и про долю, и раскрошил дактиль до размера свободного стиха:

Зина, столько уж дней, столько ночей
Сердце мое разрывается…

Чернила, говорите, в вашей персональной чернильнице высохли? Ну-ну. Доживем до смертного одра – тогда и поговорим.


Pulse St. Petersburg, 2007


Соблазненные и соблазнители

Каждому российскому спортсмену – гореть в аду. Обещаю. И чем знаменитее – тем злее будут черти и жарче пламя.

Гореть всем: от футболиста Леши Смертина, с которым интересно говорить о поэте Иосифе Бродском (а не только о футболе) – до фигуристки Ирины Родниной, которую лично я люблю за ум, отчаянную стойкость и иронию, которая отличает ее, даже когда она участвует в благоглупостях от «Единой России». От милейшего Андрея Аршавина до страннейшего Евгения Плющенко (он-то участвует в партийных благоглупостях всерьез).

В России они – соблазнители детей и вообще малых сих, грех их велик; сейчас объясню.

Большой спорт не имеет отношения ни к здоровому образу жизни, ни к миддл-классовым ценностям (комфорт, семья, счастливая старость); большой спорт – это травмы, деньги (которые куда чаще зарабатывают на спортсмене, чем он сам), неустроенная или наспех устроенная личная жизнь (теннисистка Елена Лиховцева как-то говорила, что ей повезло, что у нее есть муж, сопровождающий ее на турнирах – в теннисе гигантское количество, добавила она, лесбиянок, причем лесбиянок, так сказать, от безысходности; позже я слышал то же про геев-пловцов).

То есть герои большого спорта не пример добродетели ни в каком виде, они – пример отклонения от нормы. Они – воплощение live fast & die young, они – пример либо горения, либо стяжательства, либо пролонгированного самоубийства. И греха на них нет лишь тогда, когда параллельно им основная часть нации просто ведет здоровый образ жизни, заполняя свободное время физкультурой, или фитнесом, или чем-то еще в этом роде, то есть занимаясь спортом ради удовольствия. То есть когда среди основных полей, долин, морей и рек национального пейзажа спортсмены возвышаются на манер заснеженных скал, кремнистых утесов, предупреждающих маяков. Тогда они украшают и оттеняют пейзаж. Но пейзаж без моря, где одни маяки – это картина безумия.

Понимаете, о чем я?

Когда в огромной массе мальчиков и девочек, бегающих, плавающих, прыгающих и прочее, вдруг выявляется небольшой процент тех, которые понимают, что их счастье – ломать кости, разрывать сухожилия и лишать себя простых радостей ради сверхнапряжения, ради миллиметров или миллисекунд рекордов, – это нормально. Это даже интересно и поучительно. Это, в конце концов, безопасно – когда в стране есть процент людей, устроенных не как все, и когда эти не-как-все преобразуют свою разрушительную энергию в большой спорт, и когда у каждого есть выбор: пойти за ними или остаться со всеми.

В стране с высокой бытовой культурой этот особый слой и поставляет чемпионов – не соблазняя тех, кто чемпионами быть не создан. Тогда отделившиеся от любителей профессионалы собирают вокруг себя таких же ненормальных – и тогда на них нет греха.

А на наших спортсменах – есть. Потому что в России нет ни массовой заботы о здоровье, ни культуры массового спорта. В России есть вера в чудо и пожирающая нацию алчность, когда родители тянут ребенка в теннис, футбол или лыжи не затем, чтобы физически развить, а потому, что рассчитывают, что их ребенок станет чемпионом и разбогатеет. И тогда они разбогатеют на ребенке. А то, что на спорте можно разбогатеть, опыт спортсменов-звезд их убеждает. Кому были бы интересны футболисты «Зенита», если б не зарабатывали миллионы ногами? Впервые, кстати сказать, в российской истории – не считая балерин.

Только Родниной, может, удастся избежать мук ада – потому что она стала четырехкратной олимпийской чемпионкой во времена СССР, когда каток заливался в каждом втором дворе. И еще Смертину, может, удастся – потому что он играл за «Портсмут» и с ним невозможно было идти по Портсмуту, где дети его сразу окружали толпой. А в городе Портсмуте, где нынешний стадион строил еще Конан Дойль (и, кстати, лично стоял на воротах), – дети каждую свободную секунду гоняют мяч, потому что помешаны на футболе. И отцы их помешаны, и деды.

Но в России, повторяю, все по-другому.

Менее спортивной страны в массовом смысле, менее заботящейся о здоровом теле нации я вообще не знаю.

И я не преувеличиваю. Я сам катаюсь почти на всем, что движется на колесах либо кантах; бегаю каждый день; на моих кроссовках пыль из Люксембургского сада перемешана с песком из Центрального парка и с грунтом из Кенсингтон-Гарденс. Я довольно поздно начал (именно потому, что Россия – неспортивная и нездоровая страна): в тридцать девять лет встал на горные лыжи, в сорок один – на сноуборд. Правда, я подтягиваюсь на перекладине сегодня больше, чем в семнадцать или двадцать пять лет.

Так что поверьте: Россия в смысле спорта ради здоровья – выжженная пустыня. Посреди которой высятся эти, черт бы их побрал, знаменитые спортсмены. Утесы и маяки.

* * *

Россия и пан-атлантическая цивилизация (и особенно – англо-саксонская) по отношению к спорту стоят перпендикулярно. Случится быть в Лондоне – понаблюдайте в парках за стадами джоггингистов. Один бежит, задирая колени до подбородка, другой – выбрасывая ступни в стороны; большинство даже зимой лишь в майках и трусах (но есть чуть не в валенках и тулупах): бегают при этом все. Фитнес-клубов в Лондоне тьма, цена абонемента в шикарный LA Fitness – в полтора раза дешевле, чем в российский World. Репортажи с гольф-турниров, со скачек, с чемпионатов по крикету (и крокету) вызывают ажиотаж – просто потому, что выходят с клюшками на грин и берут препятствия на конкуре опять же практически все. И такова картина жизни, с небольшими вариациями, – от Средиземного моря до Атлантики.

В России не то. Бег не моден, а компатриотам мило лишь то, что гламурно и модно, и главный вид спорта у нас – кидание понтов. Выше, дальше, быстрее. Я, например, долго считал, что сноуборд – это сидение на заднице на склоне с пристегнутой доской. И только потом, когда начал кататься сам (и пережив унижение в парке «Волен» в очереди за ски-пассом, потому что все вокруг были одеты в немыслимо прекрасные наряды от Burton) – я понял, что сидеть вовсе не обязательно. И что в России модные мальчики и девочки сидят на склоне, потому что приезжают не кататься, а кидать понты.

Массовый спорт в России вообще придушен гламуром и деньгами. Если есть деньги – нужно немедленно потратить на гламурный облик, а если нет денег – то нечего и соваться в спорт.

* * *

Большой спорт постоянно грозит травмами; любительский же спорт, физкультура, призваны здоровье укреплять. Еще одно отличие российской физкультуры от западной – пренебрежение безопасностью. Посмотрите на наших роллерблейдеров – большинство (включая детей) катается без защиты; на велосипедистах, лыжниках и сноубордистах не всегда встречаешь шлем.

В этом – великолепное, то есть идиотически-русское, пренебрежение последствиями. По большому счету – демонстративный отказ от ответственности за поступки (лишь бы не сочли слабаком): страхи пятилетних, детский сад. В Лондоне я откатался немало со скейтклубами на популярных strolls (когда толпа в полтысячи человек несется по улицам, орет и визжит), – и как бьются, насмотрелся. Один раз, возвращаясь в ночи с покатушек, я в темноте наехал на упавшую ветку – и, если бы не защита, получил вместо коленей и ладоней кровавую лепешку. Единственный раз, когда я катался без защиты, меня занесло на палой листве – она для роликов опаснее, чем лужи. Я потом месяц ходил с палкой.

Но русским чужой опыт не впрок – дай свой тоже. В январе 2007-го, во время русского сезона в Куршевеле, когда на Круазетт гремела группа «Звери», в одном из отелей стоял гроб: четырнадцатилетняя русская девочка, катаясь на сноуборде, погибла, ударившись головой о штангу подъемника. Шлем она игнорировала. И ведь приехала в Куршевель не одна, а с родителями, которые, похоже, тоже считали, что защиту придумали трусы.

Да что Куршевель – взгляните просто на петербургские улицы. Здесь все больше велосипедистов (что хорошо), но для них нет ни одной велодорожки (потому что губернатор Матвиенко призывает к массовому спорту, но не строит велодорожки). Питерские велосипедисты катаются исключительно на горных байках (чего не встретить ни в одной равнинной столице мира; маунтинбайк тут эффектен, но не эффективен), но при этом автомобилисты велосипедистов за людей не считают (чего опять же нигде в мире нет). Палата номер шесть: расфуфыренные наездники на модных байках катят по городу, где за ними ведут охоту автомобили, – причем жертвы и не пытаются предохраниться.

* * *

В этой психиатрической больнице спортсмены могли бы стать врачами, сказав во всеуслышание: «Россия, надень шлем!» Или: «Россия, бегай по утрам!»

Но ни фига подобного – будучи любимцами публики и записными героями ток-шоу, они говорят совсем о другом: о том, как Россия всех уделает на чемпионате Европы, или чемпионате мира, или на Олимпийских играх.

Олимпиада в Сочи – кульминация безумия. Я не понимаю, как право проводить ее мог получить один из худших курортов в мире (грязное море, галечные пляжи, жуткие бетонные волнорезы и «Владимирский централ» из всех динамиков) и где горнолыжный курорт «Красная Поляна» – это часовые очереди на сорокалетней давности подъемники и единственный, пусть и длинный, склон. Но зато – все для Олимпиады. Не для здоровья, заметьте, нации, а для того, чтобы всех уделать и всем показать, какие мы крутые. Мне рассказывали, как в день приезда МОК в Сочи взрослых согнали в неработающий (стройка замерла давным-давно) аэропорт изображать его работу, а детям дали в руки лыжи и сноуборды, чтобы они переходили с ними дорогу перед кортежем. При том цена разового ски-пасса для семьи из четырех человек в «Красной Поляне» составляла четыре тысячи рублей – понятно, что кататься на лыжах в Сочи мало кто умел.

И что, кто-нибудь из спортсменов возмутился?

Ни фига: они дружно кричали – «Россия, вперед!».

Россия и движется вперед: прямо в могилу, при своей массовой неспортивности, при своем пренебрежении безопасностью, со своей средней мужской смертностью в возрасте пятидесяти девяти лет, с гиподинамией и отращиваемыми уже к тридцати годам задницами и животами. А спортсмены, как андерсоновы крысоловы, это шествие возглавляют.

Всем остальным, кто в этой картине участвовать не желают, остается лишь с ужасом на нее смотреть, украдкой креститься и готовить деньги на памятник замечательным спортивным достижениям.

Аминь.


Pulse St. Petersburg, 2008


Основная и филиал

В Лондоне проживает тысяч двести русских, но точной цифры нет: часть из них мигрирует между Лондоном и Москвой. Джет-сет в своем кругу зовет Москву «Основной», а Лондон – «Филиалом». В Москве сегодня тоже тысяч сто петербуржцев. Правда, немалая часть – от книгоиздателя Захарова до министра Грефа – ассимилировала, но некоторые перемещаются туда-сюда (я – еженедельно).

Обычное объяснение миграции – Москва сытнее. Оно как бы так. Потеряв в 1997-м работу, я метался раненой канарейкой по клетке Питера и еле устроился директором по рекламе за $300 в месяц. В Москве же на радио предложили $2000. Главный редактор петербургской газеты получает немногим больше корректора в Москве. Взгляните на московский middle class. Там годовой доход меньше ста тысяч долларов чистыми доходом не считается.

Но подлинная разница все же не в этом. Успех в Москве призрачен – словно Невский в описании Гоголя. Успешный московский «миддл» – почти всегда наемный работник. За десять лет работы в Москве я познакомился всего с тремя собственниками бизнеса, включая Романа Абрамовича. Остальные работали по контракту, и всегда, даже обсуждая ужин в «Аисте» и скидки на Монте-Наполеоне, помнили, что он может быть в секунду расторгнут.

В Петербурге же среди моих друзей, знакомых, соседей – сплошь собственники. Владельцы ресторанов, архитектурного бюро, мини-отелей, фабрики, лесопилки, клиник и магазина. Даже у приятелей-переводчиков в собственности лишняя квартира, запущенная в бизнес-оборот.

Вот данные исследования, проведенного группой Market Up и агентством Sauce Strategy: для московского миддл-класса важно наличие новой дорогой иномарки, но не важно качество жилья (я знаю топ-менеджеров, арендующих комнаты). Никто из моих знакомых москвичей в центре Москвы не живет. В Петербурге наоборот: друзья исключительно в центре, хотя в иномарках у них – «пыжики» да «форды».

Порой в Москве с неукоренившимися питерцами – с Витей Набутовым, например – мы болтаем, что, вот, вернемся в Петербург из Москвы, то есть в нашу Основную из московского Филиала, если предложат хороший контракт. Обманываем: не предложат. Но когда деньги для нас перестанут быть главным мерилом – тогда вернемся непременно.

Вот только прикопим на еще одну питерскую квартиру, на отель или на лесопилку.


«Деловой Петербург», 2007


Наймиты государства

Дама, у которой я снимаю в Москве жилье, пытает меня с пристрастием:

– Димочка, сколько процентов в нашей стране бизнесменов?

– Около десяти, – вяло отмахиваюсь я, кликая мышкой в интернете.

– Почему тогда за «Яблоко» проголосовал только один процент? Почему один процент за СПС? Нашим бизнесменам, что, нравится нынешняя власть?

– Не нравится, но они за стабильность, – мямлю я не вполне уверенно: сайт Regnum.ru открывается с заголовка: «Большинство опрошенных бизнесменов согласны на частичный пересмотр итогов приватизации».

– Они – дебилы?! – вскрикивает дама, непримиримая демократка.

Как ей объяснить? Еще в 1980-х Борис Грушин, патриарх российской социологии, читал лекции о психологии масс. В массах, говорил Грушин, уживаются, как в Библии, взаимоисключающие утверждения: на каждый призыв к миру – требование меча, и на каждую мечту о прянике – вера в полезность кнута. Что, кстати, используются пастырями стад для манипуляций над стадом. И поведение российского бизнеса, знающего цену своему государству, но голосующего за «Единую Россию», но соглашающегося на отъем собственности, но утверждающего, что его удушают, – в рамках социальной психологии вполне объяснимо.

Неясно другое: почему бизнесмены ведут себя не как социальный класс (внутри класса противоречий не бывает), а именно как стадо? Грушин, увы, умер – но мое личное объяснение таково. Наши бизнесмены, вообще, не бизнесмены в европейском смысле: то есть собственники, извлекающие из собственности доход и стремящиеся к ее экспансии. Бизнесмены у нас ощущают себя слугами государевыми, которым государь даровал, на известных ему одному условиях, собственность и которым он дозволил с этой собственности кормиться. То есть, если проще, наши бизнесмены – это наемные работники при государстве. Наемный работник нередко работодателя недолюбливает (вот они государство и поругивают), но в правильности системы не сомневается (вот они за едроссов и голосуют). Российские бизнесмены даже тратят в стиле наемных работников: исключительно на личное потребление. Отсюда и их дикие хоромы, и их дикие нравы. Чистота Балтийского моря или красота Карельского перешейка – это уже не их забота, а доброго государя и его злодеев-министров, которые волю государеву, конечно, испортят. Но не упразднять же двор?

Главный итог такого положения дел – это общее ощущение (цитирую Немцова), что «жить стало лучше, но противнее». Один мой знакомый бизнесмен обрисовал ситуацию так: – Мы все, Дим, как брокеры на бирже: понимаем, что однажды все рухнет, но тренд прет вверх, и все надеются закрыть позиции перед крахом.

Вот ведь глупый какой человек! Ничего в России не рухнет. Просто овец будут стричь. Ну, и накануне пикника – резать.


«Деловой Петербург», 2007


Зубы дракона

Многие разумные, образованные люди, стоит заговорить о бюрократии – а наши чиновники растут количественно и, в смысле доходов, качественно, – вдруг превращаются в карасей-идеалистов.

Они полагают, что можно создать такую систему оценки чиновников (например, по скорости обслуживания посетителей) или провести такую реформу (например, разделив министерства на ведомство-заказчик и комитет-исполнитель), что чиновные дядечки и тетечки, умеющие лишь жаловаться на низкий доход и губить любую идею под грудой согласований, превратятся в цыпочек и лялечек, друзей человека. Мухтар, ко мне!

И чем ближе разумный и образованный человек к власти, тем больше он в такой технократический подход верит.

Большинство подобных людей – от Дмитрия Козака до Михаила Дмитриева – воспитывалось в советское время, однако так и не стало ни достаточно советским, чтобы перенести на бюрократию теорию о классовом обществе, – ни антисоветским, чтобы прочесть в самиздате «Новый класс» Милована Джиласа. Югославский коммунист еще в 1957-м написал (за что и получил семь лет тюрьмы) книгу, в которой определил и место бюрократии в обществе (она живет за счет не производства, а перераспределения), и ее внутреннюю структуру (номенклатура есть способ кадрового обновления).

Я знакомством с этой, не бог какой сложности, идеей был потрясен. Оказывается, чиновник – это не формалист-крючкотвор (с чем и во времена СССР власть великодушно разрешала бороться), а представитель класса, стремящегося захватить не ему принадлежащий продукт.

Иначе говоря, чиновничество – это класс, стремящийся уничтожить институт собственности, пожрать чужой труд: бактерия на клубне, лиана на дереве. Если собственность сильна, жизнь с паразитом превращается в симбиоз: бюрократия контролирует вторичное распределение, создавая питательный слой для мелкой социальной флоры (да, пожалуй, и фауны). Стоит институту собственности ослабнуть, – гибнет весь лес.

Взгляните на IPRI, индекс прав собственности 2007 года: Норвегия в нем на первом месте, Великобритания – на шестом, Россия – на шестьдесят третьем (выше Нигерии, ниже Пакистана). Теперь догадайтесь, в какой из стран – шестой или шестьдесят третьей – граждане получают паспорта для выезда за рубеж за три дня и по почте, а в какой – через месяц и после слез в очередях. Из какой страны бизнесмены сбегают – а в какой уверены в юридической защищенности бизнеса.

В России бюрократия всегда была невероятно сильна не в силу размеров территории (или славянской души), а из-за слабости собственности. До революции собственность ограничивалась общиной или монархом. После революции собственность исчезла вообще, и началась чиновничья вакханалия, когда от сохи и станка все разбрелись кто в культ, кто в полит, кто в просвет, – в общем, в учреждения. Худшее время нашей бюрократии – ельцинские реформы, создание класса собственников, массовый исход в честный бизнес. Новый ренессанс – Путин, ограничение распоряжения собственностью, лояльностью режиму, посадка Ходорковского, бегство Гуцериева, навязчивые предложения продать (передать) бизнес «нужным людям», неизменно аффилированным с питерскими чекистами.

И этот наезд, и новейшие поправки в законах, позволяющие под шумок сочинской олимпиады изымать «в интересах государства» землю и жилье, лучше всего показывают, что в России в ближайшее время число чиновников только возрастет. Их аппетиты – тоже.

Чтобы бороться с бюрократией, нужно бороться не с бюрократией.

Нужно защищать права собственности.

Но для этого в стране должны жить собственники, а во главе должен стоять их защитник.


«Деловой Петербург», 2007


Хамы города Питера

У сторонников небоскреба «Газпрома» два аргумента: город должен развиваться; Петербургу свойственно новаторство. Возьмите Эйфелеву башню, говорят они: тоже все были против, а ныне – символ Парижа!

Я бесконечно люблю Петербург, что не мешает моим интрижкам с Парижем; эти два города во многом похожи – идеологией главных проспектов, а главное – имперскостью дворцов и ансамблей, то есть избыточным, объективно не нужным усилием. У них – Лувр, Тюильри, Конкорд; у нас – Дворцовая, Стрелка, Марсово поле. Однако дальше – сплошные различия. Париж – город, где спорят холмы и плоскости, причем отдельные здания на плоскостях (как Нотр-Дам) берут на себя роль холмов. И река Сена – узка, и спуск к ней идет обрывом, как в ущелье в горах.

В Петербурге не то: воды широки, вровень с набережными, а линия крыш как проведена по линейке пером, чуть дрогнувшим на шпилях и куполах, поскольку ни один дом не выше конька Зимнего. Собственно, эта линия, параллельная воде и горизонту – и есть главное сокровище Петербурга. Академик Лихачев называл ее Небесной. Все остальное есть и в Париже, и в Стокгольме, но Небесной Линии нет нигде в мире.

Это главное богатство города сегодня уничтожается повсеместно – хамскими новыми домами на Робеспьера (убившими вид на Смольный собор), хамским «Монбланом», новым бизнес-центром на Петроградской набережной, где начала было рисоваться своя Небесная Линия, как вдруг ради квадратных метров поехала вверх, убила красоту. И те, кто живет и работает в этих хамских зданиях – для меня тоже хамы.

Башня «Газпрома» – это храм хамов, ради денег уничтожающих красоту. Далее охамление пойдет необратимо. Это не Париж, где обсуждают снос небоскреба «Монпарнас»: когда его строили, тоже, кстати, кричали, что «город должен развиваться».

Как хорошо, что это понимает руководство ЮНЕСКО. Как жаль, что не понимает губернатор Петербурга.

Боюсь, я знаю, почему.


«Деловой Петербург», 2008


Остановите музыку!

Любой россиянин, возвращаясь из-за рубежа, обращает внимание, скажем, на грязь. Но есть еще одна вещь, которая отличает Отечество от Европы. Это всегда и везде звучащая музыка.

Упаси вас боже ехать из Питера в Москву поездом, состоящим из новых вагонов. За час до прибытия вам устроят побудку, врубив во всю дурь «Шансон» либо «Ретро». Вагоны – отечественного производства; в отличие от старых, немецких, регуляторов громкости там нет вообще. На посадке – проверка паспортов, в шесть утра – паааадъем: добро пожаловать в вагонзак.

От музыки в России не скрыться нигде. Она в любом поезде, маршрутке, ресторане: попробуйте отыскать тихое местечко. Я недавно в Москве сбежал из дорогущего ресторана «Павильон» на Патриарших, оставив черную треску недоеденной, а счет – неоплаченным: грохотало, как на полигоне. Мы с приятелем пару раз попросили убавить звук: тщетно. У них там к высокой кухне положены такие же децибелы.

Ни в одном европейском гурмэ-ресторане не будет музыки. Рояль – и тот в piano bar. Музыка отвлекает от наслаждения едой и общением, а за ними в ресторан и идут. Разница между стуком приборов в европейском и музыкой в российском шалмане куда значительнее различий в языке.

Эту принципиальную разницу обычно объясняют разницей культур. Ха! Можно подумать, баски и шведы схожи, – но музыка в ресторанах ни там, ни там не звучит. Боюсь, причина в другом. Музыка для того и нужна, чтобы не вслушиваться в собеседника и не думать. Музыка превращает любое действие в клип. Как дела? – Класс! Крупно: бокал, «Брайтлинг», сумочка от Джейн Биркин, общий план заведения, о, я знаю вон тех, за тем столиком, – как дела? – Класс!

Мы – часть телевизора, по которому показывают нас же, смотрящих клип с нашим участием. Главное – чтобы ни на секунду не стихала музыка. Потому что без музыки этот видеоряд и глуп, и смешон, и постыдно напыщен.

Именно посредством музыки достигается вера, что и жрать, и пить, и размахивать сумочками, кредитными картами и часами мы будем всю жизнь, что в этом смысл жизни и что выбор разумен.

Поэтому музыка в России играет всюду.


«Деловой Петербург», 2008


А когда вы, ребята, собираетесь жить?

Недавно глава «Ренессанс Управление Инвестициями» Алекс Кочубей, рассуждая об инвестициях в произведения искусства (он тонко подметил связь между состоянием фондового рынка и ценами на живопись), дал очень смешной совет.

Имейте в виду, предупредил Кочубей, прежде чем купленная картина вырастет в цене, могут пройти годы и даже десятилетия, которые вам придется ее терпеть, – а потому покупайте то, что нравится.

Но смеялся я не над Кочубеем, а над тем, что ему приходится давать подобные советы. В том, что жизнь описывается языком финансов – люди как облигации с купонным доходом, семья как совместное предприятие, дети как инвестиции в старость – есть разумное начало, позволяющее относиться к жизни иронично и не закисать, подобно Обломову, на диване. Но когда этот язык превращается в единственно возможный – тут впору кричать. Или давать советы.

Длинноногая блондинка как инвестиция: имейте в виду, что прежде чем объект амортизируется, вам его придется терпеть в качестве производительницы инвестиций в старость. Квартира как инвестиция: имейте в виду, до фиксации прибыли вам в инвестиции придется жить. Картина на стенке: ну, тут уже все сказал Кочубей.

Мне ужасно хочется спросить тех, для кого жизнь стала сплошной инвестицией: а когда вы собираетесь жить? Я знаю пару несчастных и одиноких (хотя женатых) богатых людей. Они не могут сердцем принять – хотя головой понимают – что главная ценность семьи состоит в любви и во всех этих «пусиках» и «котиках»; что главная ценность квартиры – в том, что видишь в окне то заснеженный парк, то радугу, а ценность картины – в том, что смотришь и наглядеться не можешь.

Поэтому, если такая картина (или квартира) продается, надо покупать, насколько хватает средств. Собственно, это Кочубей и хотел сказать, но, как воспитанный человек, испорченной финансовым языком публике сказать это прямо не смог.


«Деловой Петербург», 2008


С днем победы

Недавно в Германии, в Дюссельдорфе, я был трижды изумлен, хотя за границей бываю часто и удивить меня трудно.

Первый раз я изумился тому, что местный аэропорт закрывается на ночь: то есть не тому, что с 23.00 до 7.00 он не работает, а причине, по какой не работает. Ну, попробуйте догадаться сами – почему? Не выдерживает конкуренции с франкфуртским и мюнхенским хабами? За ночную работу нужно дороже платить? Как бы не так: потому, что местный бюргер желает ночью спать. И он так решил, и баста.

Второй раз потрясение вызвала перестройка старого порта под офисный район: туда пригласили оторваться молодых архитекторов. И они оторвались по полной: один офис – самые большие в мире часы, другой покрыт мятой сталью, третий облеплен резиновыми человечками – знаете, такими, что кувыркаются по стеклу. Но, опять же, потрясение вызвала не архитектура, а то, что архитекторов вскоре позвали опять: строить в районе офисов жилье. Немцы ужаснулись, что ночью офис-порт мертв, и теперь исправляются, строя рядом и дико дешевые, и дико дорогие квартиры, потому что когда все вместе – это и есть жизнь.

А третий раз я был сражен, когда мне показали резиденцию бургомистра. «А нельзя к нему заскочить на чаек?» – «Нет, он там не живет. Резиденция сдается бургомистру в аренду, а у него зарплата не такая, чтобы ее снимать. Так что он живет в своей квартире, а в резиденции проводит официальные приемы».

Чтооооо?!! Горожане – градоначальнику – за деньги?!

Испытав катарсис, я вернулся в Россию и, знаете, о чем подумал? Не о свойстве российских бургомистров ездить на «Мерседесах», смотреть на город как на источник денег и отгораживаться от тех, кто беднее. А о том, что правы историки, которые полагают, что выигрывает войну не тот, кто принимает капитуляцию, а тот, кто извлекает больше преимуществ из ситуации, в которой оказался в результате войны.


«Деловой Петербург», 2008


Мораль в борьбе с законом

Водители-новички, а также иностранцы с первых дней на дорогах постигают неписаную таблицу приоритетов.

Я сейчас не о явном позорище членовозов с мигалками – я о тайном. О том, что джип главнее седана. Что BMW главнее «Жигулей». Главных надо пропускать – иначе подрежут, спихнут, создадут аварийную ситуацию.

Это хамское хвастовство статусом принято объяснять ростом демонстративного потребления (и, как следствие – поведения), то есть болезнью роста капитала. Однако, на мой взгляд, все печальнее. Дело в русской ментальности, где мораль (неважно, какая) имеет приоритет над законом.

Возьмем транспорт общественный. В англосаксонских странах действует правило: сидит тот, кто первым вошел. Уступать место не требуется ни старику, ни ребенку (для них зарезервированы отдельные места). Никто и не уступает: иначе придется выяснять, у кого больше моральных прав – у набегавшейся студентки, мужчины с мениском или скаредной дамы, экономящей на такси.

В России неписаная норма требует уступать место женщине (а как же писаное равноправие?), пожилым (а пятьдесят пять – это пожилой?), и все дико обижаются друг на друга, поскольку трактуют неписаное по-своему. Но ровно то же и с автомобилями.

Вот почему я вздрагиваю, когда в России заходит речь о морали: она обычно используется для прикрытия глупостей и гнусностей. По мне лучше, когда в обществе торжествует не мораль, а закон. По крайней мере, при торжестве закона в Лондоне я нередко сижу в метро. А в Питере только стою, даже в пустом вагоне: чтобы зашедшие пассажиры не породили конфликт разными пониманиями моральных требований.

И так вот стоять – для меня выход.

Как жаль, что эту логику не разделяют мои соотечественники, предпочитающие автомобиль.


«Деловой Петербург», 2008


Так вот о чем все так мечтали

Когда на твоих глазах гибнет человек, испытываешь сложные чувства – от бессилия до мгновенного постижения сути русской действительности.

Вот как оно все было.

Когда ночь одиннадцатое июня перевалила на двенадцатое, то есть на День России, под окнами квартиры на улице Воскова (до революции – Белозерская, Петербург), где я сидел, раздались визг резины и удар по металлу. Я вскочил на подоконник. На дороге лежал без движения парень. Рядом валялся велосипед. За угол со свистом удирали два черных автомобиля.

Эту ночь белой не назвал бы и романтик – после ливня тучи висели низко, но фонари, как обычно в период белых ночей, не горели. Машинально отметив, что шлема на парне нет, я рванул к телефону и стал набирать «03». Жена с сотового набирала милицию. «Скорая» была беспробудно занята. В милиции не брали трубку. Прошла минута, вторая, третья. Занято, не брали; занято, не брали.

Я подбежал к окну и крикнул притормозившей машине, чтобы перед парнем (или уже телом?) выставили знак аварийной остановки – в темноте его запросто могли переехать. Затем откуда-то появилась машина ДПС. Еще минут через десять из темноты неслышно вынырнула и «скорая». Парень, слава богу, стал приходить в себя, его увезли.

Обычная история, в Петербурге такое случается чуть ли не каждый день. Хотя, по идее, даже раз услышав про это, любой велосипедист должен ездить исключительно в шлеме и непременно с мигалкой-катафотом. А любой водитель, даже сбив человека, должен оставаться на месте. А губернатор должна свою мигалку снять и заниматься прямым губернаторским делом – налаживанием телефона экстренной службы спасения и нормальной работой уличных фонарей, чтобы включались не тогда, когда расписание, а тогда, когда темно.

Но мы с вами знаем, что никто из них ничего в своей жизни менять не будет.

И вот это, похоже, и есть в России та самая долгожданная стабильность.


«Деловой Петербург», 2008


Оглавление

  • Необходимое предисловие
  • Часть 1 Практически чистый гламур: колонки в GQ
  •   Козы на склоне. К 300-летию Петербурга
  •   Секс с большим городом. Метросексуалы на смену голубым фишкам
  •   Бей, барабан, бей, бадабум! О совсем новых русских
  •   Гигиенический марш
  •   За что мы их нелюбим
  •   По-малому и по-большому
  •   Строгие юноши. Возврат к норме
  •   Когда игрушки не радуют
  •   В(б)ремя второй настоящей любви
  •   И действительно смерть придет
  •   Родня
  •   Трехпенсовая опера
  •   Убить Versace
  •   И не будет вам ренты на старости лет
  •   Крупный план на среднем фоне
  •   О, настоящая мужская трусость
  • Часть 2 Практически чистая «социалка»: статьи в «Огоньке»
  •   Какими мы (не) будем
  •   Эксгумировать Матросова
  •   Москвичи и лондонеры
  •   Беспредел разрешенного
  •   Шаги командоров
  •   Кому он нужен, твой диплом?
  •   Блаженство духом
  •   Китайский синдром
  •   Грязное дело
  •   Теперь они попались!
  •   Без мужчин
  •   Укусить вампира
  •   Русь, собака, ru
  •   Рублево-Куршевельский склон
  •   Время толпы
  •   Стать иным в желаньях
  •   Гламур: идеология победивших углеводородов
  •   Новое русское увольнение
  •   Я приду плюнуть на ваши могилы
  •   Хмурое утро
  •   С широко закрытыми глазами
  •   Предчувствие гражданской вины
  •   Ничего не меняется
  •   Борцы и джентльмены
  •   Обезьяний питомник
  •   Сниму недорого, после ремонта
  •   Элитные граждане
  •   Баллада об автомобильном угоне
  •   Страшная сила
  •   Акакий Акакиевич, охранник, updated
  •   Они среднерусские. Это многое объясняет
  •   Россия просит цензуры
  •   Марш капиталистов
  •   Сделайте нам красиво
  •   Унисекс в большом городе
  •   Акции царствия небесного
  •   Золотые телемальчики
  •   Новая духовка Ксении Собчак
  •   Накрылись науч-попой
  • Часть 3 Практические экзерсисы. Избранные места из разных мест
  •   Фабрика чудес
  •   Избранные
  •   Про любоффф
  •   Соблазненные и соблазнители
  •   Основная и филиал
  •   Наймиты государства
  •   Зубы дракона
  •   Хамы города Питера
  •   Остановите музыку!
  •   А когда вы, ребята, собираетесь жить?
  •   С днем победы
  •   Мораль в борьбе с законом
  •   Так вот о чем все так мечтали