Два уха и хвост (fb2)

Два уха и хвост (пер. Логинов) (Сан-Антонио-117)   (скачать) - Фредерик Дар

Сан-Антонио
Два уха и хвост

Роман, развивающийся стремительным аллюром необычайного изящества, с полным набором тонких наблюдений, гнусных слов и кучерявой шерсти. Был взят членами жюри Гонкуровской премии с собою в отпуск.

Патрику СЕБАСТЬЯНУ, не имеющему ничего, кроме таланта.

С братской нежностью,

Сан-А.

Два уха и хвост, ты, думаю, в курсе, представляют высшую награду, присуждаемую на корриде тореадору, мастерски завалившему свою скотину.

В нашем деле я тоже получил два уха и хвост. И знаешь, кто мне их пожаловал? Господин Президент королевской Французской Республики!

Клянусь, не поскупился!

Если не веришь, просто прочти… Два уха и хвост, представляешь?


Плюс несколько симпатичных попок, которые там мелькают, естественно.


Глава I
БЫВАЕТ ДЫМ И БЕЗ ОГНЯ

Калель спит, зарывшись лицом в подушку.

Под подушкой лежит пистолет в превосходном рабочем состоянии с восемью пулями в загашнике.

Под пистолетом простыня, затем матрас и, наконец, металлическая сетка.

Под сеткой прячется железный чемоданчик.

Еще можно добавить для подробности, что под чемоданчиком расстелен палас, а под тем уложен паркет.

Здесь остановимся, ни к чему грузить читателя, он открыл книгу не за этим.

Калелю снится дама, совсем незнакомая, но с огнем в заду. Буквально, поскольку длинные языки рыжего пламени, как то случалось пару-тройку раз с мадам Далидой, вырываются у нее из борозды на попе.

Притом сильно разит горелым. Можно подумать, что приглашен на барбекю.

А вот, однако, и брандмейстеры со всей помпой несутся по улице. Калель замечает себе в подсознании, что они не поспеют вовремя. Уж больно здорово полыхает. Попа рыжей дамы могла бы сыграть в «Угрызениях совести епископа Кошона». Дым вползает в бронхи Калеля, в легкие. Это его будит. Он принимает сидячее положение, весь взопревший и со вкусом сажи во рту. Он видит, что комната полна дыма. Он слышит, как гудит пламя, не очень далеко. Заполошенно суматошатся люди, визгливо вопя: «Горим!» Пожарная колымага тормозит у отеля.

Калель спрыгивает с койки, чтобы рвануть галопом к выходу. Но из-под двери выбивается огонь. Никак не проскочишь. Тогда он бежит к окну, по крайней мере, хочет, однако башка идет кругом. Он чувствует, что колени подгибаются. Он рушится на палас. Дым заволакивает комнату, все плывет, грозит глюками. Калель говорит себе: «Черт, до чего же дерьмово!» Он на краю небытия, наполовину выброшен с планеты Земля.

Он улавливает шум, все более громкий. Видимо, догадывается он, стучатся снаружи в ставни его конуры, запертые им перед сном. И, похоже, топором. Затем распознает звон разлетающегося вдребезги стекла. В окружающей едкой мути он различает, кажется, пожарного совершенно кошмарной наружности, поскольку на роже у того противогаз, что придает ему вид отъявленного извращенца. Пожарный торопится, что-то прикладывает к его носу и рту. Калель тут же ощущает блаженство. Дикое наслаждение возносит его к эйфории. Ему хочется выть от радости. Бравый пожарник взваливает его на плечи в три приема: сначала отрывает от пола, затем приседает и, хоп! закидывает себе на спину свисающими руками назад. Ай да удалец!

Калелю неведомо, что лихого спасителя зовут Сан-Антонио. Он никогда этого не узнает.

В дальнем углу отупения Калеля мелькает мысль о металлическом чемоданчике под кроватью. Ведь он сгорит вместе со всем Отелем Путешественников. А это уже совсем хреново!..

Но главное — жить, разве нет? По крайней мере, еще некоторое время. Ибо никто не спасен окончательно; просто получает отсрочку. Но если всерьез забивать себе этим голову, можно повеситься в первом подвернувшемся амбаре.

* * *

Пока пожарные загружают Калеля в красную скорую помощь, на площадке второго этажа, где он снимал номер, суетится человек. Он тоже в противогазной маске, как и спаситель Калеля. Но в цивильном: вельветовых штанах и поддельной кожанке. Он кричаще рыжий, этот тип. Точными движениями он обезвреживает зловонную залежь дымовых шашек и тушит бенгальские огни, произведшие столько впечатления.

Снизу лестничной шахты хозяин отеля, мсье Валантен, театрально вопрошает, нет ли какого ущерба от устроенного балагана; но человек из-за противогаза не может ему ответить, и мсье Валантен начинает активно портить себе кровь. Флики, это просто праздник: обещают горы и чудеса; вот только потом, когда ты настроишься получить возмещение — как же, держи карман шире! Надо прямо это признать!

* * *

В карете скорой помощи фельдшер вкалывает шприц Калелю. Он заверяет, что с ним ничего серьезного. Он выкарабкается. Легкие слегка поражены дымом, но через несколько дней он, наверняка, сможет отправиться в горы, чтобы подлечить свою плевру. Калель не отвечает. Теперь, зная, что спасен, он принимается чертовски сильно кручиниться по поводу своего металлического чемоданчика. Что скажут другие? Это грозит кровопусканием. Укол отправляет его в отключку. Настой травы забвения как никогда к месту.

* * *

— Ну, как, нормально? — спрашивает лейтенант Лоран у пожарного, сидящего рядом с ним в кабине большой машины.

Пожарный Сан-Антонио поглаживает металлический бок чемоданчика, положив его на колени.

— В самом лучшем виде, лейтенант.

Сколь ни деликатен Лоран, ему не удержаться от вопросов, слегка выходящих за рамки.

— Я не спрашиваю у вас, какой во всем этом смысл, — тянет он в надежде, что его сосед по сиденью зажжет фонарь.

— Вы очень любезны, — отвечает пожарный Сан-Антонио.

И ничего не добавляет. Ну, куда денешься, совершенно секретно! Лейтенант Лоран тихонько вздыхает с сожалением и остается в неведении.


Глава II
ПУТЕШЕСТВЕННИКИ БЕЗ БАГАЖА

Присутствующие господа толпятся вокруг чемоданчика, словно речь идет о только что вскрытом саркофаге.

Тут новый директор Фараонии (преемник того, кто сменил Берюрье), вице-заместитель государственного секретаря, майор Фланель (из канцелярии президента), затем еще шишка из ДСТ, имя которой я не помню, потому что забыл.

— Все прошло хорошо, комиссар? — спрашивает мой «босс» небрежным тоном, точно дело двигалось само по себе.

Это маленький толстяк, начисто ощипанный сверху, багровеющий при малейшем приложенном усилии (например, когда открывает ящик своего стола).

— Чрезвычайно хорошо, — отвечаю я.

Терпеть не могу ареопагов. Люди не слова, но трепа, плетущие интриги в министерских кулуарах, прямодушные, как визиготы, всегда готовые послать тебя забесплатно в драку, чтобы отвернуться, как только события примут плохой оборот; люди, присваивающие твои победы, оставляя тебе только лейкопластырь и нагоняи; надоели мне они хуже редьки, опротивели индюшинной надутостью и жеманным лицемерием и, чтобы сказать уже раз и навсегда, вызывают неудержимое желание блевать.

С ужасом смотрю я на этих пронырливых ничтожеств, награжденных по рангу, до подлости жадных, темных заговорщиков и записных шаркунов всех помпезных мероприятий; смотрю, воздавая хвалу Создателю, сотворившему меня не по их образу, снабдив совершенно другими недостатками и обеспечив несколькими качествами, которые служат мне средством очищения.

— Вы открывали чемоданчик, комиссар? — вопрошает вице-как-его-там.

— Нет, господин министр, — опрыскиваю я сановитое рыло духами, что приводит в конвульсивное содрогание жалкий улитковый рожок в его плавках для худозадых.

И добавляю:

— Я бы себе не позволил, в задание входило только завладеть им.

— А он не заминирован? — отважно ляпает майор Фланель.

Военное соображение мгновенно вызывает массовое отступление, так что шишка из ДСТ проходит прямо по моей ноге, чертов болван!

— Его просветили рентгеном в лаборатории, мой майор; ничего подозрительного не обнаружили.

— Ну, тогда, право же, откройте его, комиссар, — просит меня директор. — Эта честь принадлежит вам, поскольку именно вы его захватили.

Захватили! Клянусь, среди них есть, кто не плюет на стыд!

Я приближаюсь к чемоданчику с массивными застежками и откидываю их одновременным движением больших пальцев. Присутствующие отступают еще дальше. Но поскольку я не превращаюсь в конфетти, они подступают обратно. Точно рыбешки, бросающиеся врассыпную, когда раздается всплеск, а затем быстро возвращающиеся посмотреть, что упало.

Чемоданчик выложен полиэфиром красного цвета, в котором устроены четыре углубления для стеклянных банок (в каждом по банке). Внутри банок ничего, кроме какого-то мутноватого вещества на самом дне. На завинченных крышках этикетки, содержащие предписания на английском с примесью латыни и стилизованные черепа внизу.

Собравшиеся господа настороженно смотрят на четыре емкости. Можно решить, что это пустые банки из-под варенья или же футляры для объективов.

— Право слово, думаю, наши американские коллеги будут удовлетворены, — лепечет мой начальник.

Он становится почти пурпурным, произнеся это. На месте молодца я бы последил за своим артериальным давлением. Мне вспоминается дорогой Ахилл прежних времен. Тот выглядел, как помесь английского лорда с французским графом или герцогом. Новый же напоминает хозяина бистро, поднявшегося до владельца крупной пивной. У него вид человека, довольного собой и готового обнести всех присутствующих выпивкой за счет заведения.

— Им уже сообщили об успехе предприятия? — спрашивает вице-черт-те-чего.

— Еще нет, оставляю вам это удовольствие, — лижет его мой директор бистро прямо вдоль голубой яремной вены.

— В таком случае я немедленно связываюсь с посольством США.

Майор Фланель бормочет:

— А в ожидании пока они заберут эту дрянь, куда мы ее денем?

Ему отвечает молчание. Красноречивое. Все впериваются в сосуды с высоким процентным содержанием насильственной смерти. Никто не горит желанием приютить их. Никогда не знаешь…

Мой хозяин вздыхает:

— Мы плохо оборудованы для этого, имеющийся у меня сейф недостаточных размеров, могу показать. К тому же, он забит документами, которые нельзя никуда переносить.

Олух из ДСТ уверяет, что и он не в состоянии позаботиться о посылке. Майор пожимает плечами. Вы можете представить, что он притаскивает их в Елисейский дворец, а, господа? Нет, никто себе подобного не представляет. Хорошо, значит, праздник на улице вице-заместителя государственного секретаря, но тот надсадно вопит, что его кабинет чересчур маленький. Занимаемая им должность была учреждена дополнительно, и размещается он в бывшей ванной министерства текущих дел, вообразите себе!

Я слушаю четырех кретинов, играющих в мысленный регби с проклятым чемоданчиком. Они пасуют друг другу, но не могут реализовать попытку. Доводы, которыми они обмениваются, довели бы до слез и старую клячу.

В конце концов идею века находит майор: они поместят чемоданчик в сейф соседнего банка ГДБ. Они арендуют ячейку сообща на четыре имени. Когда американеры прибудут за своим барахлом, они достанут его и оформят передачу банок. Предложение принимается единогласно. Каждый считает, что для майора это очень даже неплохо придумано.

Четверка поднимается и отправляется стягивать с вешалки свои дождевики, ибо над Панамой[1] бушуют разгневанные валькирии. Описанные[2] господа, не прощаясь со мной, убираются, поручив тащить чемоданчик бригадиру Пуалала.

Ибо, повторяю я, никогда не знаешь!..


Глава III
ЕСЛИ НЕ ВСЕ, ТО НИЧЕГО

В келье, которую он делит с четырьмя или пятью каликами, в той или иной степени покалеченными, Калель старается дышать нормально, но в груди что-то колет.

В одиннадцать часов главврач, совершающий обход, останавливается у его постели. Это старый хмырь, убеленный сединами, в белом же халате. Правый карман прожжен плохо притушенным окурком, который он там прятал. На шее висит стетоскоп, как цепь некоего ордена самодельной бурды.

Он наклоняется к Калелю, засовывает два резиновых наконечника себе в ушные раковины и прилежно прослушивает его.

Затем кивает головой и заглядывает в температурный лист.

— Вы можете покинуть нас завтра, — объявляет он, — пообещайте мне только отправиться в горы на полмесяца для окончательного выздоровления. Я выпишу вам кое-какие лекарства, которые нужно принимать неукоснительно.

Калель отвечает: «спасибо, доктор, можете на меня положиться». Старый айболит (называемый Сезар Пьяно) отваливает, обежав другие постели.

Калель делает знак сестре, сопровождающей «патрона». Нельзя ли ему получить газету?

Прелестная дама, пикантная брюнетка, с такой грудью, что можно смело выходить на большой простор, улыбается утвердительно.

И в самом деле, через пять минут она приносит номер Франс-Суар, совсем свежий, которым не стоит чистить подвенечное платье. Калель торопливо просматривает его. Об инциденте в Отеле Путешественников упоминается на третьей странице. Двадцать строк. Огонь занялся в прачечной из-за халатности кастелянши, отправившейся выпить кофе и оставившей включенным свой утюг. Отель сгорел полностью. Слегка пострадали с полдюжины человек, из коих лишь один нуждался в госпитализации. Точка, конец заметки. Абзац.

Калель пренебрегает последующим сообщением об очередном заявлении премьер-зловинистра, равно как и о победе Бордо над Пари-Сен-Жерменом. Он сворачивает газету и кладет ее на металлический столик у изголовья. Отель сгорел полностью. Прощай, чемоданчик!

Теперь ему придется объясняться с другими. Чертова кастелянша, шалава пустоголовая! Оставить включенным утюг! Кофе, как же! Она, должно быть, угощала своими окороками хозяина, чтобы настолько задержаться. Калеля подмывает срочно вызвать других, но он получил инструкции быть чрезвычайно осмотрительным и решает дождаться для этого выхода из больницы.

В палате старый башмак, со сбившимся азимутом, затягивает довоенный шлягер про то, как играл по ночам музыкант в кабацком дыму, и садились красотки послушать поближе к нему, и вот как-то, сойдя с ума, его полюбила любовь сама, та-цван!

Ближайший сосед интересуется, не мог ли бы он заткнуть свою большую грязную заднепроходную глотку, в бога долбаного борделя дегенератов! Ему явно в напряг просить.

Старикан ворчит, затем смолкает, но пятью минутами позже уже опять заливается: позвольте мне вас любить, хотя б денек…


Калель думает про себя: ладно, всем большое спасибо, пора упаковываться и отправляться в места с более мягким климатом, чтобы позаботиться о попорченных легких.

Дождавшись послеполуденного времени, когда наступают часы посещения, он встает и идет собирать манатки в отведенном ему шкафу. Сгребает их в охапку, затем, воспользовавшись всеобщим безразличием, потихоньку одевается прямо на кровати.

Когда посетители намыливаются восвояси, пристроив свертки с дешевой снедью на столике навещенного и запечатлев торопливый поцелуй на лбу последнего, Калель проскальзывает вместе с ними до выхода.

У этого парня кошачьи задатки. Он умеет перемещаться, оставаясь незамеченным, исключаясь, так сказать, двигаться бесшумно, сохранять вид, будто ничего не происходит — искусство!

* * *

Легкие перестают досаждать ему мучительной болью в груди. Он перехватывает пару чашек крепчайшего кофе в забегаловке и принимается мозговать. Затем вырабатывает план действий, как и всегда, ибо это чертовски организованный тип, расписывающий свои дни наперед, как аэропорт регулярные рейсы.

Он не решается взять такси; в конечном счете, останавливает выбор на ФЖД.

Двадцать минут спустя он выкатывается на Варенн-Сент-Илер и направляется летучим шагом к Отелю Путешественников. Может ли металлический чемоданчик выдержать огонь? Кто знает, не приберегло ли пепелище приятного для него сюрприза? Калель никогда ничего не упускает из внимания, именно поэтому он прибыл сюда, перед тем как полошить других.

Он удаляется от вокзала по направлению к Марне. Время от времени его хлещет налетевшим ливнем, тогда он сутулится. Он промокнет, ну и что с того? В его работе нужно выдерживать все, а уж тем более непогоду.

Добравшись до набережной Колонель-Кальгу-Винасс, он вскидывается на дыбы. Там, в двух сотнях метров, стоит под дождем невредимый Отель Путешественников. Ни следа копоти, он даже светится, как белесоватые стены на полотнах Вламинка.

Калель продолжает движение и проходит мимо отеля. В окне «его» номера парочка, которая, несомненно, только что «сделала хорошо» друг другу, смотрит, как течет река в романтических берегах.

Калель говорит себе, что его обставили вчистую и первостатейно. Ничего не упустили, чтобы провести наверняка. Вплоть до поддельного номера Франс-Суар… И все же те, что его надули, не пошли до конца в своих намерениях, иначе они сожгли бы отель по-настоящему.

Калель заключает отсюда, что обитатели запада делают все лишь наполовину, и именно это их погубит.


Глава IV
КОЕ-КТО КРАЙНЕ ВЫНОСЛИВ!

— Глаза простынут? Ни за что, с такими-то термолактильными очками!

Растянувшись на постели Царицы, я провожу мысленное переустройство своей жизни.

Царица — это фантастическое существо сорока пяти лет, блондинка, пылкая, с синим взглядом такой насыщенности, что кажется черным. Столкновение третьей степени, эта дама! Моя самая недавняя! Одна из самых потрясающих. Вулкан золота и фарфора, как написал бы романтик прошлого века. Мы встретились совсем просто, и с ее стороны не было сделано ничего, чтобы мне понравиться; посуди: она жутко покорежила левое заднее крыло моей Мазерати. Правонарушение, в общем и целом. Она драйвовала (если можно так выразиться) Мерседес с откидным верхом. Ее ошибка заключалась в желании еще и полюбоваться бутиком Диора на авеню Монтань.

Два противоречащих друг другу действия одновременно, это непростительно. Но увидев ее мордашку, я все простил. Смущение ей шло восхитительно. При столкновении всегда имеешь дурацкий вид — потерпевший ты или виновник. Неизбежен момент смятения. Оба раздосадованы и обозлены. Заранее не согласны друг с другом.

Царица вылезла из своей коляски, я из своей. Ее капот воротил нос, мое крыло походило на бумажку в сортире. Я ее тут же окрестил «Царицей» за манто из черной кожи с белой норкой на воротнике, платиновые волосы, благородный вид и всю эту чертову расфуфыренность, порождающую в тебе желание вскочить на даму и объясниться с ней в манере ловкого кролика. Она осмотрела повреждения без особого волнения, потом перевела взгляд на меня, и моя пленительная улыбка ее расшплинтовала.

— Как, вы не орете на меня? — спросила она.

— С чего бы я орал на вас, мадам? Быть отмеченным такой женщиной, как вы, это может лишь осчастливить мужчину, достойного сего имени. В вас столько обаяния, что мое смятое крыло мне кажется гораздо красивее, чем раньше, и я задумываюсь, не оставить ли его в нынешнем виде на память о незабываемом мгновении?

Она оценила, хотя все было шито теми нитками, из которых плетут швартовы. И вот в настоящий момент моя щека покоится на ее трепещущем животе. Сказочная подушка не осмеливается пошевелиться, чтобы не потревожить мою мечтательность.

Насытившись любовью, реализовав, стало быть, настоящее наилучшим из возможных способов, я обращаюсь к будущему. Говорю себе, что Фараония мне начинает надоедать. После изгнания Берю и ухода Старика все расшаталось и перекосилось, и я уже не знаю, чего там ищу. Меня манит нечто иное: бегство, свобода. Может, расплеваться, в конце-то концов? Я предпочел бы лететь на своих собственных крыльях. Тогда что, экспорт-импорт? Издательское дело? Журналистика? По правде, мне ничего не подходит. Я смутно чувствую, что именно мне нужно, но не могу определить точно. Как бы то ни было, но первым пунктом стоит: ЭТО СКОРО ИЗМЕНИТСЯ. Чуете, парни?

В соседней комнате слышится шум, чье-то бормотание.

— Силы небесные, в ваших апартаментах кто-то есть! — восклицаю я, оставляя в покое ее зад, чтобы сесть на свой.

Царица вздыхает:

— Мой муж, вероятно.

Встревожившись не больше чем, если бы речь шла о посыльном от Фошона с первой брюквой, доставленной специальным рейсом из Австралии.

В двери стучатся. Она отвечает: «Да?» В проеме показывается приветливый мужчина, неплохо прибарахленный, да к тому же совсем молодой. Заметив нас, он произносит: «Извините» и закрывает дверь.

Но, не хлопая ею. Любезнейший человек, чрезвычайно покладистый.

Я смотрю на Царицу.

Она забавляется моим беспокойством.

— Не делайте такого лица, дорогой. Матье для меня лишь самый чудесный из всех друзей. Мы уже дважды разводились, но каждый раз через полгода снова женились, настолько чувствовали себя потеряно.

Как деликатная женщина она до сего момента воздерживалась от какой-либо откровенности о своей личной жизни; качество, весьма ценимое всеми, поскольку нет ничего более наводящего тоску, чем эти изменницы, которые считают себя обязанными заполнять паузы между объятиями насмешками над собственными мужьями, выставляя их большими дураками, чем они есть.

Когда я приобретаю презентабельный вид, Царица ведет меня в гостиную, где ее хозяин гладит их королевскую псину, смотря телевизор.

Совершенно городские сцены. Он сердечно жмет мне лапу.

— Счастлив познакомиться с вами, — уверяет он с такой непосредственностью, что я искренне ему верю. — Жена много говорила о вас с энтузиазмом, делающим вам честь. Похоже, вы блестящий комиссар.

— Ваша супруга чересчур снисходительна, — отвечаю я.

Как видишь, мы среди людей из хорошего общества.

Он улыбается.

— Думаю, сейчас вам представится случай применить ваши таланты, мой дорогой.

— Каким образом? — спрашиваю я.

Но вместо того, чтобы ответить прямо, он адресуется к Царице.

— Душенька, ты ведь очень дорожила бриллиантовым гарнитуром, не так ли? Я имею в виду тот, что моя мать преподнесла тебе на нашу первую свадьбу.

— Но почему в прошедшем времени? — вскрикивает она с тревогой.

— Мсье Спаггиари нашел себе последователей: только что было ограблено хранилище банка ГДБ. Увы, наша ячейка в списке тех, которые вскрыты.

Царица бледнеет до крайности, ее синие глаза расширяются, уголки столь удачно очерченных губ растягиваются под влиянием гнева и огорчения.

— Какой ужас! — восклицает она.

И в этот момент принимается зудеть бип-бип, которым мы, флики высокого ранга, отныне экипированы.

Это означает, что меня срочно требует big boss.

— Вы позволите мне позвонить? — спрашиваю у хозяев.

Ну о чем речь? Не пройду ли я в кабинет хозяина дома?

Я набираю номер. Наш новый говорит голосом человека, который объелся несвежих мидий и еще не закончил возвращать их обратно.

— Вы… бруэг… знаете последнюю… бруэг… новость, Сантантонио?

— Да, — говорю я, — вскрыли банковские ячейки ГДБ, и, судя по вашему волнению, знаменитый чемоданчик числится среди трофеев, захваченных кавалерами газовых резаков.

— Точно! Это катастрофа! Американская делегация, уполномоченная забрать этот долбаный чемоданчик, прибывает завтра. Мы станем посмешищем, опозоримся!

— Есть кое-что похуже, — замечаю я.

Мой рубиноволицый директор (который не замедлит перейти Рубикон апоплексии, если так будет продолжаться) испускает стон алкаша, мающегося с похмелья.

— Как это, хуже?

— Если преступники, провернувшие дельце, откроют по недомыслию эти чертовы банки, последствия будут непредсказуемыми. Погибнут десятки тысяч. Нужно выступить со срочным обращением по радио и телевидению, господин директор.

— Вы с ума сошли, Сантантонио! Начнется паника! И организации некоего Калеля станет понятно, что мы инсценировали пожар!

— Все это предпочтительнее тому, что случится, если откроют банки! — парирую я сухо.

Но он яростно трясет поджилками, наверняка, уже фиолетовый.

— Нет, нет, — талдычит он. — Нельзя… К тому же кто вам сказал, что взломщики сейфов не соблазнятся ситуацией, чтобы потребовать выкуп у правительства, когда узнают, какое оружие попало им в руки?

Аргумент действенный. Я больше не возникаю.

— Мне нужно доложить начальству, — говорит он, — а вы, только без дальнейших промедлений, мобилизуйте весь наш состав и найдите мне этот чемоданчик, заклинаю вас Сантантонио. Предпринимайте все необходимое, но так, чтобы ничего не просочилось наружу! Главное, чтобы ничего не просочилось!

Пока лишь он один сочится, поверь.

Я отправляюсь опять к Царице и ее мужу.

— События складываются очень удачно, — говорю я им. — Мне только что поручено расследовать ограбление банковских ячеек.

Моя сладкая подружка сообщает в дивном порыве, достойным того, чтобы она исполнила его, одевшись в платье с кринолином:

— О! ради бога, верните мне украшение, мой безудержный, эта драгоценность уникальна. Если вы мне ее принесете, я… я…

— Ты что? — мягко спрашивает супруг. — Думаю, ты не можешь обещать комиссару ничего того, что ты ему еще не дала.

Затем, уже более прозаически, он предлагает мне скотч. Нет, спасибо, у меня хорошая выучка; к тому же я не люблю виски. Я предпочитаю заниматься любовью с его дамой, а не пить за нее с ним.


Глава V
КАВАРДАК В БАРДАКЕ

Ты, наверняка, заметил, что в наши дни флики не отличаются от преступников менее охотным использованием своих пушек. Новое поколение «сослуживцев», похоже, крутит ремейк Вестсайдской истории. Только джинсы, футболки, куртки и бейсболки. Ни один из них и не слышал о галстуках или же путает оные с жабо времен Людовика XV, а то и с париками Людовика XIV. Это «свободный» стиль. Чем более ты обшарпанный, тем более «ин», а не «аут». Это позволяет оставаться совершенно незамеченным в обществе, которое подтирается через раз и уже не заботится о ногтях. Все привыкли. Я знаю блистательных молодых работников, одетых с иголочки, которые по вечерам, отправляясь в Комеди-Франсез, натягивают на себя пуловер, чтобы не выделяться. Сейчас только у Лассерр еще требуется быть в так называемом приличном виде, и где в гардеробе, в качестве дополнительной услуги, предоставляют тебе пиджак, правда, не всегда по размеру. Мир катится под мост. Понемногу все переодеваются в униформу клошаров, и скоро, очень скоро, снова станут опорожняться за ширмами и чесаться во вшивой голове кочергой. Следом придут набедренные повязки; потом, может быть, все начнется сначала, но нельзя вынырнуть на поверхность, не оттолкнувшись ногой от дна.

Вот только не захлебнуться бы раньше. Но тем хуже. Да будет тебе известно, что среди поросли молодых офицеров полиции помпон первенства принадлежит Люретту. Такой флик, как он, достоин стать объектом экскурсии. Жан Люретт на вид тщедушный, с осиной талией, но плечи у него широченные. Он низенький, всклокоченные лохмы сидят на голове, как драгунская каска. Тенниски до такой степени измызганные и раздолбанные, что кажутся уже не теннисками, а здоровенными свежевыкопанными картофелинами. На джинсах столько же пятен, сколько дырок, самая роскошная из последних располагается поблизости от ширинки, создавая впечатление, что он писается между делом, как говорят в Швейцарии, из-за непроходимой лени открывать клетку для вьюрка и доставать хозяйство. Словно зимой, он носит какой-то свитер со скатанным воротом, черный, с налипшими волосами и усыпанный перхотью. Куртка из синей синтетики повсюду потрескалась и шелушится, точно связка старого лука, забытая на чердаке. Перегруженные карманы оттопыриваются так, будто в каждом по регбийному мячу, придавая его фигуре ошарашивающие очертания. Люретт не бреется, но, тем не менее, ему удается не иметь настоящей бороды. Единственная гигиеническая процедура этого типа заключается в беспрестанном жевании резинки с тем звуком, который сопровождает переход болота в сапогах. У него угрюмый вид, как у парней из ультралевых, принесших протест к Молодым жискаристам. Говорит он мало, скрипучим голосом. Во взгляде есть нечто стервятниковское, заставляющее думать, что он постоянно занят плетением сетей для тебя.

Однако именно его вызываю я, прибыв в Большую Вольеру. Он входит не постучавшись и захлопывает за собою дверь неуловимым движением стопы, как футболист, прокидывающий мяч на дриблинге.

Так. Он цепляет большие пальцы за вспухшие карманы, позволяя самим рукам свободно свисать. Он уверенно стоит на одной ноге, пристроив вторую за икру, точно некий недовольный журавль.

Он ждет, продолжая принципиально нескончаемый процесс пожирания этой мерзкой резинки. «Вы, вечно жующие и никогда не глотающие», — написал бы Виктор.

Я окидываю его критическим взором. Настоящий мусорный ящик, этот клоун. Однако у него есть способности. А парень, обладающий способностями, всегда имеет приоритетное право на мое уважение перед тем, у кого их нет.

— Слушай, Жано, — бормочу я, — а ты не боишься вывихнуть себе челюсть, жуя как заведенный свой кусок шины?

Он принимается чавкать еще пуще. На языке чуин-гам это означает: «Да пошел ты, хрен с горы, достал уже!» Я принимаю к сведению.

— Ладно, — вздыхаю. — Присаживайся, сынок, это может затянуться.

Он колеблется, но побежденный моим более чем пронзительным взглядом, в конце концов располагается на краешке стула, который подтаскивает ногой, по-прежнему не прибегая к помощи рук, похожих на ласты, приклеенные к брюху.

— Жано, — говорю я, — ты доведешь меня до обморока.

Он замедляет темп.

— Ты самый крупный дерьмокопатель в этой конюшне, — продолжаю я.

Он расслабляет жевательный аппарат, будто настраиваясь выплюнуть резинку.

— Кто вам сказал это?

— Другие дерьмокопатели, которые тебе в подметки не годятся, малыш. Кажется, ты и в свободное время рыщешь и роешь повсюду. Если Голубой Путеводитель выпустит книжонку о сомнительных местах Панамы, нечего и думать, что он обошелся без тебя. Я ошибаюсь?

Он делает неопределенное движение головой.

— Ну, я изучаю, — формулирует он наконец.

— Еще бы, кореш: ты изучаешь! И именно изучая, попадают в Ларусс. В тот день, когда ты наденешь рубашку и побреешься, перед тобой распахнутся двери потрясающей карьеры. Знаешь, Жано, есть два типа парней, которые чего-то добиваются в нашем ремесле: те, кто шевелит мозгами, чтобы докопаться до истины, как, например, я; и те, кто знает истину заранее, как ты. С точки зрения стиля, мы абсолютно противоположны, но с точки зрения эффективного использования, на сто процентов взаимодополняемы. Я тебя утомил своими речами?

Он отрицательно мотает головой (ибо и потрясти утвердительно обошлось бы не дороже). Его напряженная физиономия слегка разглаживается. Он заинтригован моим поведением. До сего момента наши отношения носили лишь эпизодический характер. Мой трубофон дребезжит. Я поднимаю его и говорю:

— Меня нет, отвалите!

И оставляю трубку на бюваре, разъединив связь.

— А ну как это Краснющий с верху? — замечает Люретт с кисло-сладкой улыбкой.

— В гробу я его видал, сынок!

Он поднимает брови. Его охватывает некоторая растерянность.

И Антонио продолжает свой форсированный марш.

— В моей жизни переломный момент, Жано; тебе, естественно, начхать, но я все же скажу. Смешно, неожиданно, что я выбрал в наперсники тебя, с твоими вшивыми манерами, нет? Слушай, будь добр, вынь эту мерзость изо рта, у меня нет желания исповедоваться корове.

Он отыскивает жвачку где-то в деснах и избавляется от нее, приклеив снизу к закраине моего стола. Уф!

— Спасибо, — говорю, — я уже не мог терпеть, у меня на это дело аллергия.

После чего, словно по волшебству, все становится легче легкого. Слова выгружаются из мозга, как морпехи с плоскодонки.

Я принимаюсь объяснять, что при существовании, которое веду, мне не хватает воздуха. Низы тычутся в неуверенности. Племенные вожди сваливают тройным и даже четверным галопом! Всем на всех плевать. Я сравниваю нас с потерпевшими кораблекрушение, уцепившимися за обломок мачты, который разрушают хищные волны. По привычке еще ишачим, но уже нет никого, кто постоянно бдит. Я рассказываю ему об Ахилле, о категоричной и безупречной манере, с которой тот управлял своим миром. О его непреклонности, его дорогих высокопарностях, Наполеон и только, Франция юбер аллес! С ним ты всегда чувствовал поддержку; даже объявляя, что спускает тебя с цепи, он оставался в деле. Палач, преисполненный неумолимости и вместе с тем фантазии. В настоящий же момент в Большой Вольере все бестолковится через пень колоду. Так что с меня довольно, смекаешь, Жано? Единственно возможный выход — создать государство в государстве. Сформировать отдельную команду, у которой свои законы, свои собственные методы, и которая бумагой для рапортов будет подтираться в туалете. Одно из двух: те, что газуют наверху, смиряются, либо же вопят о превышении полномочий, объявляют меня опасным фрондером и изгоняют. При таком ходе я прошу аудиенции у президента Республики, краду четверть часа от его священной миссии, чтобы рассказать о своей. Я хочу быть Жеанной д’Арк в этом дизентерийном бараке, улавливаешь, Люретт?

Он слушает меня, притихший, челюсти неподвижны с того момента, как избавился от своего куска смолы. Похоже, я его заинтересовал.

— Ты пускаешься вплавь, — говорю я ему, — и тем самым уже склоняешься к признанию моря, в которое окунулся. Я пойму, что ты беспокоишься о будущем, если откажешься. Но знаешь, малыш, это штамп, думать, что наши тени следуют за нами. Когда солнце за спиной, они идут впереди.

Затем я еще немного пляшу на канате злости и поруганных идеалов. Пары со свистом вырываются из предохранительного клапана моей скороварки.

— Ты согласен войти в состав вольного корпуса, если мне удастся устроить его по своему усмотрению?

— Будет кто-то еще?

— Не очень большая толпа, всего лишь кучка тщательно отобранных парней, каждый со своей специальностью. Ты первый, кому я излагаю замысел.

Чумазый вытягивает втихаря из набрюшного кармана новую пластинку чуин-гама и ловким движением раздевает ее. Складывает вдвое и щелчком отправляет себе в пасть. Можно подумать, он вдохнул кислорода, артист! Весь его организм приходит в движение, как шатуны паровоза.

— Считайте, я в деле, комиссар, — говорит шпанообразный. — И чем мне предстоит заниматься в вашей отборной команде?

— Бардаком, — отвечаю я. — Бардаком, Жано, ибо не стоит мешать призванию.


Глава VI
ВВОЛЮ ВЛАСТИ

И тут события начинают развиваться стремительно.

Бывают дни, когда время ведет себя так, точно у тебя уже взят билет на вечерний поезд — существование уплотняется и ускоряется. Как отнесешься к тому, что через час после беседы с Люреттом меня принимает президент? Феноменальный бросок удачи: я попадаю как раз на моего дружка Анена, который занят тем, что рассказывает ему свою историю о льве, пока тот принимает ножную ванну с горчицей. Личный секретарь отпросился в отхожее место, и трубку снимает именно Роже. Счастливый случай, нет? И даже стечение обстоятельств. Судьба иногда измысливает совсем уж неправдоподобные ходы, словно желая побить нас, фантазеров, на нашей же территории.

Я объясняю Роже, что произошла монументальная глупость. При малейшем неверном действии часть населения рискует отбросить копыта. Я настоятельно домогаюсь десятиминутной беседы с императором всех французов. Роже передает прошение и объявляет мне, что я должен в темпе мчаться в Елисейский дворец.

Мне не нужно повторять!

Лечу!

Взвиваюсь!

Ожидаю. Впускаюсь.

Пуф! Я простираюсь ниц. Император, великодушный, велит поднять своего служивого Дюгесклена.

Он задумчив, взгляд бродит по траченным молью голубым контурам Вогезов, низкий двубортный пиджак, на губах еще остаток улыбки от шутки Роже, смысл которой в следующем: некий бывший военный колониальных войск делится воспоминаниями с аудиторией старых светских барынь. Он рассказывает, как однажды в саванне оказался нос к носу с огромным львом. Зверюга идет на него, выпустив когти. Вояка срывает с плеча свой винчестер и стреляет. Оружие заедает, лев продолжает надвигаться. Офицер выхватывает пистолет. Щелк! Увы, пистолет не заряжен. Лев испускает потрясающий рык, который повествователь имитирует (и этим криком Анен с его грудной клеткой мебельного грузчика заставляет подпрыгнуть слушателей). Испустив рык, сказитель умолкает. Его поторапливают. «Дальше, дальше», — требует маркиза. Отставной офицер бурчит: «Ну вот, я обделался». Минута замешательства. Смущенные покашливания. Сострадательная маркиза бормочет: «Естественно, ввиду такой ужасной опасности, очень по-человечески было допустить эту… ммм… досадную оплошность». Но старый герой сконфуженно винится: «Да нет, это сейчас, изображая „Арррг!“, я наложил в штаны». Перед рассказом Роже, бьюсь об заклад, невозможно устоять. Даже президент Людовик Мермаз, несмотря на суровую мину, хохотал, как он сам признался однажды, когда мы совместно принимали по рюмочке в нашем Нижнем Дофине. Роже — это лев, всем львам лев. Я всегда узнаю его рявканье даже в хоре, как, например, в одной забегаловке Брюсселя, где местная пивная шатия-братия взахлеб драла глотку. И месяц спустя в Риме, на виа Венетто, когда мы с ним снова случайно столкнулись. Издалека я крикнул: «Расскажи мне о льве». И он начал один посреди улицы. Собравшиеся вокруг римляне и римлянки смотрели на него и ржали. И когда он взревел, толпа отпрыгнула.

Немного запахло цирковыми играми в Колизее. Мы, грустные, жадны до таких моментов; нужно смеяться, чтобы тебе поверили. Я уже рассказал историю со львом, но я расскажу ее как-нибудь еще, поскольку она следует как раз за «шерстью в носу» в порядке искреннего смеха, как говорят мои галльские приятели. Стоит лишь только представить себе старого колониста с переполненными дерьмом штанами в салоне маркизы, как на короткое мгновение забываешь о смерти. Что уже совсем не мало, разве нет?

И вот губы дорого короля Франции, еще кривятся от совсем недавнего смеха. Он позволяет мне говорить жестом руки, исполненным такого благородства, что спрашивается, с чего он вдруг потащит розы, вместо геральдической лилии в Пантеон, когда ему придет быть президентом?

Я говорю. Повествую о деликатной миссии по поиску чемоданчика, уведенного у америкосов. О моей в высшей степени дьявольской хитрости для его ненавязчивого возвращения, как будто ничего не произошло, ни слухом, ни духом: просто сгорело себе все дотла. Затруднения ответственных по поводу, куда его засунуть, пока парни из ЦРУ не пришлют кого-нибудь забрать экстракт смерти.

Президент тяжко вздыхает.

— Что в нем содержится?

Он начинает семафорить глазом, поскольку шальной лучик солнца пробивается сквозь дождь и проникает в окно, заливая августейшее лицо августейшей особы.

Роже замечает солнечную дерзость и поворачивает кресло главы государства на несколько градусов вокруг своей оси, чтобы он больше не щурился.

Я объясняю президенту, что речь идет об образцах вируса сверхбыстрого распространения, вызывающего у пораженных сон, а затем смерть со скоропостижным погашением долгов, как говорит Берю. Согласно прикидкам, сообщенным нам конфиденциально, одна единственная открытая банка повлечет смерть многих тысяч людей, прежде чем удастся справиться с бедствием. И то для этого нужно иметь возможность провести прививку всего населения. Но вакцина еще только в экспериментальной стадии. Поэтому штатники, желая выиграть время, и обратились к нам, когда узнали, что банда, завладевшая банками из-под варенья, базируется во Франции.

Президент слушает, с виду не особо затронутый. В какой-то момент, когда я прерываюсь, августейший принимается мурлыкать бархатным голосом, который я, кажется, узнаю: «К себе домой заходит он, Наполеон, Наполеон…»

Роже говорит ему: «Тсс, тсс», призывая к порядку; слухи и так уже вовсю шу-шу-шу про то, что… Тебе известно? Будто бы он вовсе не он, а Тино. Хочу сказать, я знавал Тино, у него точно было родимое пятно вот здесь, видишь?. И еще одно вон там… Но пластическая хирургия сделала свое дело в конечном счете. И живем в такие странные времена. Если рассказать народу всю правду, резко возрастет число сердечных приступов.

Момент пробуксовки проходит. И Прославленный поверх губы интересуется:

— Вам, стало быть, надо вернуть этот чемоданчик, если я правильно понял?

И добавляет совсем тихо, про себя, с мелодичным придыханием: «Ах, Маринелла, останься еще, чтоб горячо до самой зари петь эту румбу любви».

— Действительно, господин президент, именно в этом моя задача. Но чтобы добиться успеха в операциях подобного рода, следует располагать расширенными полномочиями. Я бы хотел создать особую бригаду с ограниченным штатом, подотчетную исключительно вам одному. Она будет состоять из нескольких решительных людей, умеющих действовать скрытно. Однажды, при гнусном и отвратительном прежнем режиме, я уже предпринимал попытку учредить с согласия министра отдельную полицию, но поскольку мы проживали тогда под постоянным иерархическим контролем, она, в конце концов, была распущена, хотя и показала себя очень эффективной. Я предполагаю вернуться к этой идее, но уже в другой форме.

Личный секретарь президента объявляет, что пора принимать делегацию органов выделения.

Президент примерно на миллиметр поднимает веко, что означает: «Знаю, знаю, сейчас, Эрнест».

Я смотрю на Роже.

Роже хлопает меня по плечу.

И президент отточенным жестом берет лист своей бумаги с шапкой: Французский дом и сыновья, Импорт, Экспорт, Инфляция, Девальвация, Срочные военные поставки, Экспедиционные части на заказ. Он кладет его на сафьяновый бювар; затем хватается за стилограф уже устаревшей модели: галалитовый корпус, автоматическое наполнение, перо из золота семьсот пятидесятой пробы. Продолжая держать бюст идеально прямо и нашептывая: «О, Корсика, остров любви, земля, где я появился на свет…», он набрасывает строчки с той же жизнерадостностью, с какой 11 ноября парафирует золотую книгу Триумфальной Арки, пристроив свой сноп на памятную плиту.

Я считаю помянутые строки. Они быстро накапливаются, размашистые, красивые, изящные. Пять, шесть, семь, восемь… Здесь пауза на раздумье. Снова движется дальше: девять, десять, одиннадцать, двенадцать, тринадцать, четырнадцать. Теперь подпись. Он начинает ее, прерывается, чтобы повернуться к секретарю:

— Нужно два «р», не так ли?

— Совершенно верно, равно как и два «т», господин президент.

Государственный муж завершает подпись, быстро перечитывает, на лету ставит в тексте запятую, протягивает лист мне.

Я читаю.

Слезы струятся по мне, словно писает корова, ты бы только видел. Двумя абзацами, в два счета, он порождает почти декрет, делающий из меня и людей, которых я назову по своему усмотрению, «Специальный комитет по разработке реорганизации структуры полиции, находящийся под его единоличной ответственностью». Два последних слова подчеркнуты.

Когда я дочитываю, его уже нет, и некому принять целый бассейн моей благодарности. Бесшумным шагом, молча, он ушел заниматься своими делами, добрый дорогой великий человек.


Глава VII
ПОСЛЕДНИЙ РЕКРУТ

— На месте отсутствует, трубка снята. Шесть раз я вас вызывал, комиссар! — кричит Багроволицый (как закатное солнце перед ненастьем). — Где вы были?

Я протягиваю документ, врученный мне президентом.

— В Елисейском дворце, — говорю.

И добавляю:

— Читайте!

Он вникает, и помидорная бледность сменяет на лице баклажанную насыщенность.

— Что это значит?

— Премьер всех французов больше не умеет ясно выражаться, и вы просите меня толковать его тексты? — парирую я.

Он начинает обтекать.

— Я этого не говорил, комиссар, я только…

— Довожу до вашего сведения, что я принял несколько решений, касающихся личного состава: офицеры полиции Пино, Люретт, Матиас и Лефанже отстраняются от текущих дел на неопределенное время. Вместе с тем Александр-Бенуа Берюрье снова принимается на службу в полицию и сразу после этого тоже отстраняется от дел.

Я хмурю бровь:

— Вы записали, Альберт? Запишите немедленно! Кроме того, составьте мне полную диспозицию помещений, которыми мы вот уже несколько лет располагаем на Елисейских полях, и которые, как мне известно, служат траходромом государственным чиновникам высокого ранга. Мы переносим наши пенаты туда, так что подготовьте все необходимое.

И добавляю коварно:

— Президент, похоже, не очень высокого мнения о вас после того, как чемоданчик сделал ноги; на вашем месте я бы прикрыл газ, поскольку достаточно одной искры…

Вообще-то я не скот, просто меня ужасают апатичные сангвиники, считающие себя бледными и элегантными.

* * *

Первый раз за всю свою карьеру я веду себя подобным образом. В то время как над нами нависла совсем близкая опасность, я, вместо того чтобы немедленно и всецело заняться расследованием, начинаю с создания специальной бригады. Это немного походит на то, как если бы, увидев тонущего, я скорее принялся учиться плавать, чем крикнул: «На помощь!»

Но делают, что могут.

И, как говаривал знаменитый пукоман, оторвавший себе первую премию в Консерватории по классу ударных и резонирующих: «Бывают дни, когда сморкайся, не сморкайся, а все одно чувствуешь себя нехорошо».

Вечером этого удивительного дня, который я для своих архивов озаглавил президентский денек, в районе восемнадцати часов дикая бригада собирается впервые в помещениях бывшего Агентства, в которых разит люксовым домом свиданий.

Итак, в конференц-зале, еще усеянном деликатными черными штанишками со шлюховской кружевной оторочкой и выдавленными тюбиками из-под вазелина, находятся: Пино, Берю, Матиас (старая гвардия), Люретт и Лефанже (из новой волны). Стоит, наверное, нанести на бумагу несколько сантиметров письма по поводу Лефанже, о коем ты не знаешь не только всего, но даже и остального… Он высокий, очень высокий, чересчур высокий, до смешного высокий, голова похожа на ком взбитого геля, весь в мешках и припухлостях: под глазами, на скулах, челюсти. Его взгляд напоминает мне взгляд больного диплодока, которого я выхаживал, когда тот был маленьким, и который, выросши, продолжал прибегать есть у меня из рук гигантские баобабы. Макушка у него плешивая, зато все прочее инфернально брюнетное. Хобби Лефанже — ловля форели, поэтому-то он постоянно наряжен, как иллюстрация из Французского Охотника: в непромокаемое тряпье зеленоватого цвета, многочисленные карманы которого набиты мудреным материалом для мушек, блесен и прочих обманок… (у вас есть обманка?). Он воняет рыбой, подстилочной кошмой, перенесшей грозу в автомобиле с откинутым верхом, а также разложившимся опарышем, ибо практикует и ловлю на наживку. Этот высокий балбес, воскрешающий в памяти некоего мсье Юло, засунутого в Большую Конуру, помимо своих рыболовных задатков обладает в профессиональном плане двумя способностями, заслуживающими внимания: он наилучший и самый быстрый стрелок из всех тех, кому когда-либо вручали удостоверение флика, и помимо того специалист искусной слежки.

На первый взгляд ты дашь ему сорок годков. На второй раскошелишься на пятьдесят; на самом деле, ему двадцать пять.

Попадаются мужики, которые старше, чем они есть. Он из тех, кто скорее молчун, Лефанже. Если он берет слово, то не для скетчей. У него высоко посаженный голос, как у евнуха. Заметь, я никогда не водился с евнухами, но позволяю себе их поминать.

И вот, названные господа расположились в полукруг перед моим креслом шефа. У них мины завзятых конспираторов. Берю, ошалевший от счастья, выражает свою радость оглушительной морзянкой: пук-рыг, рыг-рыг-пук. Переполох на земле людей доброй воли, этот Берю!

— Ну, парни, — говорю я им, — наконец-то, мы собрались в узком кругу, среди своих, чтобы создать нашу полицию в кустах. Это продлится, сколько продлится, но мы точно рискуем не заскучать. Клянусь, позже, когда вы, молодежь, станете рассказывать, что входили в состав моей команды, никому не придет в голову перебивать или смотреть на вас, как на ветеранов войны.

К порывам, однако, надо относиться бережно. Ничто не бьет тебя по носу сильнее, чем когда неожиданно прерывают взволнованный разговор. На самой высокой ноте упоения, когда аудитория ставит свои винтовки в козлы, и ты это чувствуешь, отплывая сам в обморочное источение, раздается дверной звонок!

— Черт! Ну кто таскается сюда так поздно, Сестры Майорана?

— Я схожу? — вопрошает Люретт.

— Нет, сиди!

И, злой как черт, я бросаюсь в прихожую.

На пышном коврике, как раз там, где написано: «Вытирайте, пожалуйста, ноги», стоит дама.

Весьма недурная, в приличном наряде. Слегка потрепанная годами, но, в сущности, еще вполне съедобная, так что было бы жаль бросать до использования. Элегантная: костюм от Шанель, шелковое белье, драгоценности от Картье, прическа от Кариты. В каштановых тонах, если ты понимаешь. Макияж чрезвычайной утонченности. Короче, ты свободно можешь вести ее в три звезды, и ни у кого не возникнет мысль, что ты гуляешь свою секретаршу.

— Мэм? — спрашиваю я.

Она, похоже, во власти, знаешь чего? Озадаченности! Да, захвачена врасплох!

Ее ошеломление настолько велико, настолько беспредельно, что я, ни секунды не колеблясь, пишу, что она с приоткрытым ртом стоит передо мной, как истукан посреди Великой степи.

— Но, я… Так сказать… Кто вы? — спрашивает она наконец, чтобы как-то выбраться из совершенно тупиковой ситуации.

— Кто я? — говорю я в ответ. — Право же, мадам, несмотря на все непроизвольное мое уважение к вам, позволю себе заметить, что обычно это те, кому нанесли визит, задают подобного рода вопросы визитерам.

И тут снизу из-за поворота лестницы слышится голос:

— Прошу простить, что заставил вас ждать, моя сладкая Виолетта. Я попал в пробку на…

Голос умолкает, поскольку его владелец, продолжая подниматься, замечает меня. Он потрясен.

Я тоже!

Догадайтесь с тридцати раз!

Старик!

Точно: Ахилл собственной персоной. Прикинутый лучше, чем Доминик Жаме; насыщенная седина принца де Голля, черный вязаный галстук; бледно-серая рубашка, башмаки на заказ, патриотичная шляпа…

— Праведное небо! — восклицает он, как вчистую разоренный; у него всегда в распоряжении множество выражений, устаревших, но изысканных. — Праведное небо, это Сан-Антонио!

Он поспешает ко мне и принимается трясти мою руку, словно пытаясь привести в действие дырявую помпу.

Когда начинают раскаляться уже наши лопатки, он прекращает свои неистовые манипуляции. Расспрашивает меня. Я здесь, какими ветрами? Я повествую вкратце. Он выносит оценку:

— Браво! Вы великолепно все устроили, мальчик мой!

Я воздерживаюсь от вопроса, что делает он в этом месте, надеясь догадаться по ходу. Он приступает к представлениям.

— Комиссар Сан-Антонио, лучший полицейский Франции, которого я сам выучил. Мадам Виолетта Икс… вы мне простите, что я утаиваю фамилию, мы или учтивы, или неучтивы.

Короче, он рассказывает, что сохранил ключ от этого помещения, которое использует, чтобы «встречаться» с избранницами своего сердца. Наше внезапное водворение нарушает его планы. Но полноте, перенастраивается он. Мы ведь собрались в конференц-зале? Да, разумеется. В таком случае маленькая служебная квартирка для отдыха свободна? Хорошо, он воспользуется сегодня ею, поскольку уже нет времени перебираться в более гостеприимные места.

— Пойдемте, моя нежная Виолетта. Нас ждет наша идиллия.

Дама в нерешительности. При народе она не отправляется плясать овернский бурре. Она нажимает на тормоза. Папаша замечает ей, что «любовное гнездышко» звукоизолировано и дело они имеют с джентльменом.

Поддавшись убеждениям, она позволяет себя драйвовать, и пара исчезает.

Я возвращаюсь к своим корсарам и рассказываю об этом деликатном галантном эпизоде. Берю и Пино плачут от умиления, представляя, как дорогой Ахилл прибыл копулировать в нескольких метрах от нас. Его Величество рвется пожать ему лапу. Я его умеряю.

Любовь прежде всего, пусть насладится.

Ладно.

«Новенькие» находят, что мы, старослужащие, ведем себя странно. Мы погружены в какую-то эйфорию, барахтаемся в нежности, которая им не очень понятна.

Надо брать управление в руки.

Я восстанавливаю слегка пошатнувшееся самообладание, чтобы приступить к делу.

Итак: чемоданчик.

История вопроса. Они внимательно слушают.

Но не успеваю я закончить изложение, как до нас доносятся крики из прилегающей квартиры, которая менее звукоизолирована, чем обещал Ахилл своей очаровательнице. Эта последняя беснуется, как самокоронованный Бокасса. Меня всегда поражало, и я никогда не скрывал от тебя, что именно мещаночки самые шумные в любви. Непременно объявить всему миру, что они добрались до пика — мне никогда не понять этих прелестниц! Их, что кажутся такими осмотрительными, стыдливыми, сдержанными в повседневной жизни. В постели, когда они переходят к рукопашной, это такой ор! Тарас Бульба, атакующий полчища ляхов! Визжащие фугаски Последней мировой со штурмовиков, пикирующих на колонны эвакуирующегося населения. Туманные ревуны в гавани! Уауууу!

Я нахожусь посреди фразы, когда Виолетта возвещает о подступающем улете. Она вопит о том, что, литературно выражаясь, процесс движется в правильном направлении, что да, да, так! Что еще! Что ах, подлый мерзавец! Проткни меня насквозь, старый негодяй! Что еще быстрее, бордель дерьма! Вещи не очень сочетающиеся с ее Шанелью за десять тысяч грошей! Слова, от которых ее крокодиловая сумочка от Гермеса покрывается гусиной кожей.

Все переглядываются. Люретт и Лефанже краснеют, в горле у них что-то квакает. Пино качает головой с лукавой улыбкой. Толстяк облизывает свои шлепанцы.

— Похоже, он поддерживает форму, Гигант! — замечает Его Величество. — Так что шпага, в годах или нет, всегда шпага. Когда он достает свою рапиру, это Ролан в Ронсевале!

Виолетта преодолевает девятый вал пароксизмов. Успокоенная, но признательная, она продолжает золотить герб Старика, однако уже в терминах, более соответствующих ее социальному положению.

— Вы были ошеломительны, мой любимый, — что тебе щебечет она. — О, мой благородный любовник, ваши подвиги приводят меня в трепет! Вы гений любви. Вы Леонардо да Винчи объятий, сказочный плут!

Люретт смущенно прочищает глотку и спрашивает:

— Мы собрались, чтобы работать или присутствовать на порнографических сеансах, комиссар?

Дверь открывается с грохотом, или с размаху, или нараспашку (выбирай сам), избавляя меня от ответа. Возникает Ахилл, еще слегка обалдевший, но уже одетый. Он застывает в проеме, тем временем на заднем плане просматривается попа счастливой дамы, вот как я тебя вижу, только более узнаваемо.

— Патрон! — восклицают Пинюш и Берю в один голос.

Это прекрасно, как Дебюсси в «Педерасте и Мелизанде». Напоминает схватку в регби, поставленную мелодраматическим кружком. Протяжные всхлипы, удушающие сдавливания, размашистое хлопанье. По свистку арбитра мяч снова вводится в игру. Папаше представляются два моих новых рекрута. Он воротит нос от их манеры одеваться. При его правлении инспектор в «классном прикиде» — это уж дудки! Но его несет взволнованность, которая сильнее, которая и судит.

— Итак, мой преподобный Зубоскал, — говорит он, обращаясь к Берюрье, — вы, кажется, были изгнаны прямо с моего поста, дорогой коллега?

— Как непристойный, господин директор. Меня только что включили обратно после того, как исключили. А вы, разрешите спросить, чем занимаетесь с тех пор?

Старик пожимает плечами.

— Я? О, я, мой бедный Берюрье, я продолжаю нести свой крест.

— Все гнутся под ним до самого дна, мой бедный дорогой собрат, — вздыхает Величественный. — Чем дальше, тем больше трезвеют, времена еще былее, чем были.

Ахилл захватывает по пути стул, поскольку собирается говорить долго. Через дверь, оставшуюся открытой, видно его даму, занимающуюся своими делами в костюме Евы. Заметив коллективный интерес, он указывает на нее подбородком.

— Супруга очень занятого большого начальника, — говорит он нам. — Более чем первой свежести, но с отменной техникой. Зрелая шлюха всегда лучше неопытной девицы; понятно, чем занимаемся. Что поделываю я помимо усмирения желез внутренней секреции? Мало что. Отойдя от руководства полицией, я занимал несколько почетных должностей; я даже наделал шума, вступив в КП; но мои друзья из Жокей-клуба плохо это восприняли, поэтому пришлось выйти и записаться к Ле Пену. У парня есть будущее. Левые постоянно рыхлят свой сад, остается лишь засеять, когда наступит сезон. Но чуть в стороне от общественной деятельности — полный штиль. Я живу на ренту и нищенскую пенсию, пожалованную мне президентом. Сан-Антонио, вы говорили, перед тем как я начал за стеночкой обрабатывать свою кралю, что создали побочную команду?

— Со всеми полномочиями, патрон.

Папаша осматривает нас одного за другим.

— Антуан, мальчик мой, — бормочет он, — я вас всему научил, вы помните? Вы были моим птенцом, учеником, гордостью моей карьеры. Так что взвесьте хорошенько мои слова и подвергните суду совести свои, прежде чем ответить…

Он делает глубокий вдох.

Затем тонким голосом, почти боязливо произносит:

— А не найдется ли маленького места для меня в вашей команде, мой дорогой малыш?


Глава VIII
ПЕРВЫЕ КОНСТАТАЦИИ

Праздник Альдо для моих скаутов! Парни чуть ли не в экстазе. Ощущают себя сеятелями ужаса. Словно введя в состав моей специальной бригады, я навсегда подключил их к источнику высокого напряжения! Стоит ли говорить, что сам я в их глазах выгляжу демонически? Сан-А теперь новый Напо из дома Пульманов. Я только что осуществил свое 18 Брюмера, взяв штурмом Елисейский дворец и выйдя оттуда с документом, делающим из меня какого-то супер-экстра Байяра.

Я выпускаю Люретта на кокаиновую дорожку, пусть потрется в своих дурнопахнущих местах, может, удастся поднять след взломщиков сейфов в депозитарии ГДБ (аббревиатура названия, которое в полном виде афишировать, наверное, неудобно).

Лефанже, в свою очередь, отправляется порыться у тех, кто сбывает краденое барахло. Добыча такого масштабного изъятия напоминает витрины лавки старьевщика, где фамильные драгоценности соседствуют с акциями, слитки с закладными, акты дворянских состояний с завещаниями. Воры должны облизываться, изучая свои находки. Разбивать чужие копилки — это высшее наслаждение! Любопытство перемешано с алчностью. Напоминает какую-то волшебную лотерею.

Старик берет на себя опрос биг боссов ГДБ; остальные четверо мушкетеров, которых трое, то есть, Берю, Пинюш и я сам, выдвигаются на осмотр места происшествия, чтобы освидетельствовать гнусное злодеяние наших виртуозов газовой горелки.

Выходим из управления на набережной Орфевр, но это они золотых дел мастера![3] Классная работа. Они воспользовались не сточными трубами, а системой вентиляции. Запомни, они должны обладать осиными талиями, раз сумели просочиться по этому прямоугольному воздуховоду размерами сорок на пятьдесят сантиметров. Они проникли через отверстие на крыше и преодолели таким образом десять этажей, прежде чем вывалиться в святая святых. Помимо тесноты в трубе они столкнулись еще с двумя серьезными препятствиями: во-первых, с электровентилятором, установленным на входе (если двигаться их путем, то на выходе). И справиться с ним было совсем не просто, приятель! Чтобы свинтить прибор, одному из типов нужно было спуститься головой вперед с вытянутыми руками. Каково? Видимо, он имел фонарь во лбу и телефон для связи с корешами, ожидавшими на крыше. Как долго человек способен оставаться калганом вниз, не теряя при этом сознания?

Вентилятор был прикручен к металлической раме, вмурованной во внутренние стенки воздуховода. Парень использовал электродрель, чтобы высверлить болты с обратной стороны. Тип, о котором речь, видимо, едва успевал справиться с одним или двумя креплениями, как его приходилось поднимать наверх, иначе виноградный сок затопил бы весь чан. И подъем, ты представляешь его себе? Сколько времени это должно было длиться? Тем не менее, он достиг своих целей, которые состояли в том, чтобы снять лопасти и двигатель и не напитаться при этом чертовой прорвой вольтов, приводивших систему в действие. Итак, его приятели присоединились к нему, спустив предварительно вниз свой инвентарь, представляющий последние достижения медвежатниковской техники. И мальцы принялись за дело. Labor omnia vincit improbus[4], как говорит моя консьержка. Они побаловали себя ста тринадцатью ячейками в эту ночь. Сломанные дверцы нелепо болтаются. Нет ничего печальнее в мире, после недоедающего ребенка, чем зияющий пустой сейф, как-то мы говорили об этом с моим банкиром, человеком искренним.

Берю и Пин вынюхивают закоулки, как два ирландских сеттера. Я же пребываю в молчаливой задумчивости, привалившись плечом к пощаженной ячейке. Медвежатники, спустившиеся с неба, обчистили целый пролет, расположенный рядом с вентиляционной отдушиной, то есть местом их выхода. В подобных случаях, если только не осведомлен заранее и не имеешь наводки на определенный сейф, так действовать лучше, чем распыляться по залу. Инвентарь остается под рукой.

Что же меня беспокоит? Никак не пойму… Ах! да: чемоданчик. Подожди, не ерзай, я попытаюсь объяснить, а если не удастся, ты можешь мчаться к моему издателю со своим буком, и он обменяет тебе его на сплетни домработницы.

Грабители выбрали ряд, ближайший к их пути подхода. По воле случая ячейка, арендованная моим директором и его кликой, оказалась в пострадавшей зоне. Ладно, случай есть случай. И бриллиантовый ручей моей Царицы протекал в том же секторе, так уж получилось. Воровская братия опустошала все шкафчики подряд. В их составе, вероятно, было две команды, одна вскрывала сейфы, другая отбирала барахло. В самом деле, целый ворох бумаг, не имеющих для них ценности, к тому же вкупе очень габаритного объема, остался на месте.

Дойдя до чемоданчика, они его открыли неизбежно. И нашли что? Четыре банки с этикетками, на которых изображены черепа. Это не то, за чем они пришли, иначе парни не стали бы в течение еще нескольких часов трудиться над бронированными дверцами. И все-таки они забрали чемодан, хотя размеры едва позволяли протащить его сквозь воздуховод. Почему?

Я тебе задал вопрос, артист, изволь ответить. Представь, ты совершаешь крупномасштабное ограбление. Ты ищешь то, что можно обернуть в деньги: золото, валюту, украшения, в крайнем случае, ценные бумаги на предъявителя. Быстро-быстро отбираешь добычу. Спешишь. Время бежит. И вот натыкаешься на металлический чемоданчик, достаточно громоздкий. Ты проверяешь содержимое. Банки! Четыре банки. Ты не знаешь, что содержится в них. Как поступишь? Учтем, что черепа, которыми они отмечены, совсем не располагают с ними играться. Ну, давай, я слушаю тебя, человек-тростинка: что там мелется в твоей голове? Хватит колебаться, поделись. Как? Да, да… Не так уж это глупо. Ты говоришь, если смертоносные вещи заперты в банковском хранилище, они приобретают большое значение, а если они имеют большое значение, их владелец будет расположен выложить полную салатницу, чтобы вернуть их себе? Можно думать так, да. Допускаю. Только как установить интересующего владельца? Ночные визитеры не знают личности арендаторов ячеек. Каким образом могли бы они вступить с ним в контакт? Решили, что он сам обнаружится? Надеются, что средства массовой информации заговорят об этой потере?

Влажная, как штанишки школьницы, слушающей представителя сводницы Церкви, улыбка приходит ко мне. Не нужно заставлять их чересчур долго ждать.

Подкатывает Пинюш. Он снова зажег свой окурок, и копоть оседает на его прекрасном лице щербатого зануды.

— Несмотря на то, что ты кажешься задумчивым, Антуан, я бы хотел побеседовать с тобой об одном факте, который мне удалось установить и который, на мой взгляд, заслуживает внимания, учитывая…

— Рожай!

— Хранилище оборудовано системой сигнализации, приводящейся в действие фотоэлектрическими датчиками. Я тут набросал ее схему, посмотри.

Он протягивает мне фотографию, представляющую любезную причастницу, страшную, как семь смертных грехов, вопреки своему виду только что причисленной к лику святых.

— Ну, это мадам Пино, — говорит он. — Переверни.

Переворачиваю.

Его Ветхость нарисовала достаточно ясный план на спине свой супруги. Он комментирует.

— Ты можешь заметить, мой дорогой друг, что речь идет о перекрещивающихся лучах. Воры работали внутри одного из ромбов, ими не покрываемых. Следовательно, они были осведомлены и знали поле своей деятельности. Завеса поднимается по всей высоте от пола до потолка, так что невозможно пересечь ее, не прервав контакт. Ибо датчики расположены в специальном углублении, во-первых. Кроме того, посмотри, как ловко они укрыты в пазах бронированных плит. Грабители вычистили только то, что им было доступно, а именно сто тринадцать ячеек. Я говорил, они трудились внутри ромба, но на самом деле это было внутри половины ромба.

— То есть, в треугольнике, — поправляю я, хотя всегда оставался продвинутым нулем в геометрии.

— Да, поскольку они имели в распоряжении лишь ту часть, в которую выходил воздуховод.

— Хорошее открытие, Пинюш. Надо будет потщательнее побеседовать с теми, кто ответственен за ячейки.

Он отводит от меня смущенный взгляд.

— Берю уже занимается этим, — объявляет этот милый человек.


Глава IX
ОРИЕНТИРУЕМСЯ

Их трое, занимающихся банковскими ячейками в ГДБ. Начальник отдела, молодая дама, слегка усатая, несмотря на болезненные эпиляции, обведшие ее губы красным, и высокий служащий, похожий на эндивий (напомню его определение: вид цикория, белеющий в темноте). Начальник одевается франтом на скромные бюджеты, то есть, старается быть верхом элегантности с теми средствами, которые предоставляют в его распоряжение портные, работающие на заказ по почте. Шеи у него нет, что избавляет от необходимости крахмалить воротнички рубашек, а уши напоминают два гриба (съедобных) или два ануса, покрытых пушком.

Толстый заводит трио в депозитарий.

Засунув руки в карманы, он прочищает горло. Затем разом выбрасывает из хлебоприемника весь сгусток, такой же огромный, как те, что выдавала та бедная Дама с Камелиями в конце своего галантного существования.

— Мдам, мсье, — зачинает он. — Счас, уже на месте, между нами, лучше будет без кривляний. Система сигнализации, чертовски изощренная, клиенту мимоходом в ней не разобраться. И это возбуждает во мне мысль, что кто-то из вас троих имеет длинный язык. Будьте любезны сказать, кто именно, не торчать же нам тут внизу всю неделю. Сегодня вечером моя славная женушка готовит мидии под белым соусом, и я ни за какие сокровища не хотел бы упустить случай. С другой стороны, сообщаю вам, что я и мои коллеги, присутствующие здесь, принадлежим к специальной службе, которая может позволить себе все, включая руконаложение[5]. Никаких «превышений» для нас не существует, я понятно выражаюсь? Спасибо. Теперь дело за вашими чистосердечными признаниями.

После такого наезда три действующих лица в поисках достойной отповеди смотрят друг на друга.

— Я вас прошу, — величавится начальник, — за кого вы нас принимаете?

Толстяк отвешивает ему оплеуху.

— Это плохой ответ, парень, ты не угадал. Попытайся еще раз!

Тот настраивается взбудоражить охрану. Не тут-то было: удар коленом в самую середину тройки рыцарских доспехов затыкает ему глотку по принципу сообщающихся сосудов. Остальные двое в страхе принимаются противно трястись. Я покидаю поле действия, спрашивая себя, не выйдет ли моя знаменитая специальная бригада за его пределы.

Я поднимаюсь к трубофону в холле. Звоню в редакцию Франс-Суар. В трудных случаях они всегда на месте, мои приятели с улицы Реомюр (рожденные на бульваре Себастополь). Меня соединяют с редактором отдела происшествий. Итак, что ж, ладно, моя история ему нравится, и он соглашается сделать все быстро и хорошо, на первую полосу и не менее чем на две колонки.

После чего набираю номер нашего помещения на Елисейских. Матиас только что перетащил туда свои походные пожитки. Он выслушивает мой бред и обещает по-быстрому изготовить табличку с названием: Лаборатории Орел или Решка и приколотить ее к нашим дверям. И потом уже не вылезать из логова, ожидая звонка, на который я рассчитываю.

Осознавая, что поспособствовал распространению фатализма, я возвращаюсь в депозитарий. Моему вкрадчивому взгляду предстает душераздирающая сцена. Молодая усатая женщина на пике нервного срыва. Она катается по полу, обильно обнажая ажурные чулки, черные подвязки, розовые трусики с цветочками на окантовке. Плутовка. Ее коллеги пребывают в крайнем изумлении, и каждый со своей стороны сожалеет, что не расчуял штучку раньше.

— Она, конечно, не красотка, но задница у нее просто бьютифул, — подчеркивает Толстый, виновник этого «припадка».

— Что с ней? — осведомляюсь я.

— Утечка идет от этой дурищи, Главный. Мамзель раскололась после трех-четырех затрещин. Какой-то кот сперва отдрючил ее, потом потребовал подробностей о системе сигнализации в банке. Я того и остерегался. Поэтому сначала потряс немного этих господ, предавительно, по поводу чего они, конечно же, меня простят. Следовало подергать нервы девице; хорошенько обусловить. Я едва обратился к ней, как она сломалась, не так ли, господа?

Те, кто с подбитым глазом, кто с треснувшей губой, кивают помятыми вывесками.

Да, да, соглашаются они. Они понимают.

— Отсюда и все беды, — заявляет Мамонт с ученым видом. — Некрасивые бабы, как только какой-нибудь забавник накачает их, уже себя не помнят и готовы пересказать битву при Мазагране вдоль и поперек. Жду, когда припадок пройдет, чтобы выяснить подробности о ее Казанове.

* * *

Поздно, лавочка уже закрыта.

Опустошаем бутылочку скотч-терьера, резюмируя ситуэйшн. Каждый кладет в свадебную корзинку нарытое за день. На ковре Люретт. В Баре Трески, в восемнадцатом округе, он подцепил кончик кое-чего. Это имеет отношение к Коротышке Дзану, бывшему жокею, ошивающемуся среди блатных уже много лет. Он постоянно бывает в Баре Трески, где хозяин предоставляет ему кредит. Недавно два господина искали его. Один из них спросил у мсье Огюста, содержателя, «не потолстел ли со временем» Коротышка Дзан. Люретт, блестящий специалист по мусорным бакам, тут же сделал стойку. Похоже, именно худощавость экс-жокея интересовала их. Мой новый рекрут принес приметы этих типов, а также фото Коротышки Дзана, снятое во времена, когда он избивал своих скакунов хлыстом на бегах в Лоншан и Отей.

— Браво, Люлюр, хорошая работа, — делаю я ему комплимент.

На три секунды он перестает жевать свой чуин, слегка краснеет той частью физии, что не скрыта волосатостью, и подавляет улыбку.

Лефанже повезло меньше, и он не принес ничего нового, не считая обещаний множества прохвостов барыг, более или менее известных, предупредить его в случае, если им предложат похищенный в банке товар. Матиас сообщает, что никаких звонков не было. Старик разражается длинной речью по поводу того, насколько облеченные полномочиями работники ГДБ огорчены произошедшим, что нам вообще-то глубоко (высоко?) до фонаря.

Я тасую колоду, чтобы раздать карты.

— Мы располагаем, дорогие друзья, четырьмя описаниями: Коротышки Дзана, двух типов, искавших его, и паренька, завалившего на спину служащую хранилища. Кроме того последний номер Франс-Суар помянул, что в списке украденного фигурирует чемоданчик, принадлежащий Лабораториям Орел или Решка и содержащий чрезвычайно патогенное вещество. В статье говорится, что лаборатории настроены вступить в переговоры с бурильщиками сейфов на предмет выкупа своего чемодана. Эта строка в подвале может приманить рыбку, вы догадываетесь. Думаю, нужно пускаться на поиски четырех человек, приметы которых мы имеем. Каждый действует по своему усмотрению и в том направлении, какое ему нравится. Матиас остается дома ожидать возможного звонка. А пока, Ржавый, сделай нам шесть экземпляров описаний. Полагаю, Люретт займется Коротышкой Дзаном, поскольку уже был в Баре Трески. Жокей, вероятно, вскоре вернется к своим привычкам. Приблизительно каждые два часа мы будем звонить сюда, чтобы иметь возможность сконцентрировать наши силы, если что-нибудь случится и возникнет такая необходимость. О ̉кей?

Старик напускает на себя вид дальновидного начальника.

— Вы позволите мне одно возражение, дорогой мой? — спрашивает он слегка сардоническим тоном.

— Нет, Ахилл, — отвечает ему его дорогой. — Все, что я вам позволю, это пойти лечь, если вам хочется спать. Здесь решаю я!


Глава X
НОЧНЫЕ ПОМРАЧЕНИЯ

Десять колокольных ударов пробивает на Вестминстерских курантах мадам Баклушьян, ветеранки народного образования (век живи — век учи), обитающей на той же площадке, что и мадмуазель Франсина Шокот, банковская служащая, когда я добавляю еще один, или десять процентов, в дверной звонок оной.

Франсина Шокот — это та самая девица с повышенной волосатостью и пониженной осмотрительностью в волнующем исподнем, которую ловко разговорил пронырливый ухарь с ух каким ухом наоборот.

Мадмуазель в черном шелковом кимоно с розовыми и желтыми цветками лотоса, босиком, с распущенными власами а ля Пасионария, глаза в огне; она делает движения назад, узнав меня, цитра на своей циновке из допотопного кокоса.

— Опять! — бормочет она; восклицание, содержащее в себе укор и, как бы там ни было, вызывающее жалость.

— Прошу меня простить, — произношу я в мягкой манере, — это не за тем, чего вы опасаетесь. Вы позволите войти?

Она сторонится, и я проникаю в ее жилище, кокетливая пошлость какового ввергла бы в помутнение рассудка Роджера Пейрефитта, для которого излишество всегда было необходимостью, милый мой, вот именно, это уже искусство жить.

— Вы одна? — осведомляюсь я.

— В настоящий момент, да, — отвечает она заплетающимся языком, настолько велико ее смятение. — Мой друг отправился в Сенегал.

— Как он прав, — вздыхаю я.

Ладно, она закрывает дверь и прислоняется к ней, ожидая от меня последних новостей.

— Мой визит очень поздний, знаю. Я долго колебался, прежде чем подняться к вам, мадмуазель Шокот, но не смог устоять.

И тут некий проблеск, сказал бы я, понимания, не будь она дурой набитой, мелькает на ее радужке. Она чувствует мое волнение: в голосе, смущенном выражении лица, и вот передо мной уже монашка.

— Почему вы колебались?

— Потому как, придя сюда, я… я манкирую своим долгом. Вы замешаны в этом уголовном деле, которое мне поручено расследовать, и если станет известно о моем тайном визите к вам…

Кажется, я замечаю, что ее грудь начинает подниматься на несколько сантиметров выше.

— Но, — возражает бедняжка, — нет ничего плохого…

— Будет, если я совершу здесь все, что мне диктуют порывы сердца и позывы тела, Франсина.

И тут, приятель, тут пошло и хорошо пошло. Чтобы остановить ракету Ариадны, понадобилось бы подсунуть чертовых банановых кожурок ей в реакторы!

— Сердца! — подхватывает она слово, оказывающее на нее магическое воздействие, распространяющееся на всех тех, кто читает книги серии Буффон (их, кстати, целая тонна на полке декоративного камина из фальшивого мрамора).

— Лучше будет сказать; когда я вас увидел, недавно, терзаемую нервным кризисом, с задранной юбкой, позволившей мне установить, что вы носите настоящие чулки настоящей женщины, настоящие подвязки возлюбленной, я сломался. Пылкий огонь побежал по моим венам; биение моего сердца ускорилось, и неудержимое желание обнять вас завладело мной. Я мечтал прижать вас, трепещущую, к груди, как испуганную голубку, вдыхать ваш деликатный женский аромат, щекотать щеку о ваши воздушные волосы, душа моя. С того момента я в трансе. Потрогайте мою руку, посмотрите, как она горяча. Но это не идет ни в какое сравнение с более секретным местом моего существа, бросающим вызов Фон Караяну. Ах! ваше изящное жилище — это святилище, где я бы хотел окончить свои дни, покрывая вас поцелуями, как проделывал виконт Маразме-Хреньак с Генриеттой-Клотильдой в Цветке Судьбы, который я замечаю на этом канапе. Посунуться лицом, сгорающим от любви, меж ваших дивных бедер, дабы освежить его в источнике неизмеримых наслаждений, это самое безумное желание, какое может охватить смертного. О, Франсина! Не заставляйте человека столько томиться. Это чересчур жестоко! Я протягиваю вам мой воспаленный кубок, отчаянно жаждущий, смилуйтесь, наполните его божественным нектаром страсти.

Пожалуйста, готово!

Ну, погоди, я тебя позабавлю.

Действительно, она скорее уродина, эта девица.

Но действительно и то, что она меня дико возбуждает. В моих излияниях достаточно правды. Например, в том, что касается чулок и подвязок. Моя склонность к пороку! Тебе о ней давным-давно известно. И я не могу устоять.

Мамзели нужно еще меньше времени, чтобы эротометр зашкалило.

— О, боже, это невозможно! — восклицает она, распахивая одновременно рот и кимоно. — Я грежу! Мужчина, красивый, как вы, ночью, со всей этой страстью!

Благоразумно вытянув руки по швам, я подчеркиваю триумфальное распускание моей ширинки.

Куранты мадам Баклушьян отбивают четверть одиннадцатого.

Франсина Шокот воображает себя Мерлин в помеси с Ритой, до того как та наберется основательно…

И тут, слышишь, я подтверждаю, что даже дурнушке, помноженной на дурищу до разлития желчи, достает фундаментальных представлений о психологии. Знаешь каких?

— Сядьте, — говорит она мне, — я сейчас надену мои чулки!

Это прекрасно, разве нет? Это великодушно.

Это и чесночно-пряное хлебово взахлеб во все хлебало, чего еще желать?

* * *

Потом она готовит мне крепкий кофе.

Она готовит его в чулках и подвязках, задница на свежем воздухе, равно как и груди, отвислые, несмотря на белый торнадо, обрушившийся на них снизу[6].

Она говорит для себя самой, Франсинетта.

Она причитает:

— Нет, в самом деле, я и не надеялась… Как я могла поверить?..

Какая милая жалобная песнь, чувствуешь? Все телки постоянно пережевывают. Она рассказывает себе, как это было хорошо, никогда еще в жизни ее не ошарашивали до такой степени. Ни разу не поршневали с таким тщанием. Ее всю трясет, и кружится голова. Когда идет, то так, словно ее ноги до сих пор вокруг моей шеи. Она еще не закрылась, Франсина. Ее тело по-прежнему зияет. Усатый рот тоже. Ей бы хотелось остаться подле меня до скончания веков. Она меня ни за что не забудет. Все, кто придут после, должны быть чертовски хорошо оснащены и изобретательны, чтобы она их терпела.

Наконец, она приносит два источающих аромат кофе, черных, как ее киска. Пристроившись рядом, прижимается ко мне.

Из рамки в форме раковины андалузийка, как настоящая, с большим гребнем в гриве и взором Кармен в приступе ревности смотрит на эту голую пару с завистью. На сервировочном столике фарфоровая кошка выгибает спину.

Жизнь прекрасна. После любви сан-антониевское животное весело, всегда. Оно радостно расточительно, будучи великодушным по складу характера. Оно знает, что сейчас возьмет верх в другом, ну так вот, моя цыпа: выкуси!

— Ты прекрасен, знаешь, — воркует моя голубка (поскольку голубки воркуют, и с этим ничего не поделать, разве только жахнуть дуплетом).

Я целую ее грудь в качестве благодарности.

Она млеет во время сеанса.

Но довольно разврата. Сменим тему, перейдем к другим видам использования.

— Надеюсь, для тебя все обойдется, — роняю я небрежно, отмеривая вздох, длинный как тормозной путь Боинга 747.

Она отрывается от моего земного притяжения.

— Что ты хочешь сказать? — спрашивает она.

— Что меня огорчит, если тебе предъявят соучастие в деле с банковскими сейфами.

И тут у нее резкое проседание стопы.

— Но это невозможно: я ничего не сделала!

— Ты раскрыла устройство системы сигнализации…

— Ну, не совсем…

Ладно, нет необходимости в штопоре с ножным приводом или гидравлических акушерских щипцах, чтобы заставить разродиться Франсинетту. В своей безутешности она рассказывает все про то, как познакомилась с этим типом, назвавшимся Роза-Ляроз. Высокий брюнет с блестящими волосами и глазами голодного волка, разодетый, как милорд, в туфлях из пупырчатого страуса. Он как-то пришел абонировать ячейку. С атташе-кейсом в руке. Документы были выправлены на имя Люсьена Роза-Ляроза. Парень тридцати пяти лет, который не шутил. Он приходил еще несколько раз в последующие дни. Однажды, когда Франсина со вторым ключом (тем, что хранится в банке) сопровождала его до заветной кубышки, он принялся неотрывно на нее глядеть, как делают гипнотизеры. Затем схватил рукой за подбородок и взасос впился в губы. Тот еще хамелеон, ловчила. Холил и лелеял, липко обволакивая, чувствительный кончик язычка: достижение в своем роде. Так малышка познала возможности, вытекающие из этого облизывания марок, словно и язычок уже вовсе не язычок и губы совсем не те. Он забил ей стрелку. Банкет на кон! Это была знатная жратва от пуза в Русском Домике на рю Армайе, который посещает мой прославленный юродный брат Ги де Кар. Икра, блины, шампанское, пожарские котлеты, кулебяка Екатерина Великая. Тысяча и Одна Ночь для крошечки. Музыканты, наигрывающие Очи черные и Ландыши возле столика; от всего этого у Франсины уже хлюпало в трусиках. Волшебная сказка в дивном месте, где к каждому посетителю относятся как к царю (до Октябрьской революции). Затем он отвез ее домой и галантно отымел. Конечно, это был не апокалиптический приступ, уверяет она меня вежливо; в самом деле, ничего общего с нашими недавними подвигами. Просто добрая порка без обиняков, но проведенная достаточно деликатно. И когда мамзель подмывалась, он нанес свой настоящий удар: тайный удар. С невинным видом. Франсина исполняла мелкую английскую рысь на своем биде, он начищал себя у раковины. Это был тот час, когда львы идут на водопой, женатые люди пукают, повернувшись спиной друг к другу, а любовники готовятся распрощаться.

Он принялся подначивать ее по поводу работы. Он сказал, что банковские ячейки ему кажутся плохо защищенными, поскольку он не заметил никакой сигнализации.

Тогда девица, продолжая орошать свой цветник, напустилась на него. Чего это он выдумывает, Люсьен. Наоборот, суперсовременная система. Размещенная внутри желобков, шириной едва ли в миллиметр. Проходишь перед ней, и она как заквохчет на все лады! Ты не продвинешься и на три метра без того, чтобы не всполошить курятник, причем, в любом направлении. Опрометчиво? Вероятно. Но она не клялась на Библии не говорить ни слова на эту тему, черт возьми! Честных девушек не вышвыривают на улицу из-за одной реплики, предназначенной поднять престиж банка. Еще как? Ладно, если ей будут устраивать неприятности, она пожалуется в ВКТ, обещает. Но первым делом она запишется на биржу труда. И кто за это заплатит? Налогоплательщики, в очередной раз!

Я выслушиваю ее протесты, не моргнув глазом. Маленький концерт на тему прав, исполняемый солистом на своей оскорбленной душе, отлично самоудовлетворяет. Для чувствительных натур это как Лего, ты разбираешь и снова возводишь, все разъемное и взаимозаменяемое.

Я спрашиваю, не видала ли она своего донжуана после того ночного фестиваля?

Да: один раз. Он приходил в банк и оставался в депозитарии довольно долго. Когда он позвонил, вызывая Франсину для совместного запирания ячейки, она по-быстренькому ошкурила ему дудочку между сейфами. Он объявил, что отправляется на неделю в Зигиншор по делам. Обещал устроить грандиозное пиршество по возвращении. Он будет дразнить розового фламинго до тех пор, пока она не забудет дату своего рождения, клянется!

Я доглатываю кофе.

Девчушка начинает скрипеть ягодицами. Предлагает повторить, чтобы только сказать; обычный «посошок» из вежливости.

Но меня ничто не отвлекает от работы сейчас, когда чувственность отдыхает.

— Минутку, мой ангел, — вздыхаю я. — Прошу тебя хорошенько сосредоточиться. Поройся в своей молодой памяти, мысленно переживи заново каждую из секунд, посвященных этому бравому парню, и найди мне детали, которые позволили бы понять, что он из себя представляет. Припомни, что он говорил, делал, или чем, тонкая штучка, удивил. Ты не могла провести часы близости с ним так, чтобы ему удалось избежать слов, жестов, показать, не раскрывая, бумаги или какие-то другие личные вещи. Необходимо найти его и всю банду в ближайшие часы. Это и в твоих интересах.

Ей нужно проявить одно, Франсине: добрую волю. И мир во всем мире для людей ее рода! И вот она отстраняется от меня, укладывается на свои деликатные подушечки, одна из которых представляет Пьеро в слезах, другая — закат солнца над лагуной. Легкими движениями она ласкает себе лобок и груди, и правая рука не ведает, чем занимается левая. Она размышляет очень добросовестно, с закрытыми глазами. Вестминстерские куранты мадам Баклушьян увесисто отмеривают половину часа. Половину какого?

— Не знаю, заинтересует ли тебя это, — оживленно произносит Франсина, — но мне кажется, я кое-что отыскала.

— Я очень любознателен по натуре, малышка. Меня интересует все. Выкладывай, и ты получишь право на капельку спиртного в свой кофе.

Она не заставляет себе повторять, как все смышленые слушатели.

Привет!


Глава XI
ПАХНЕТ ГОРЕЛЫМ

Они прилетели десятичасовым рейсом.

Их было двое: Борис и еще один, похожий на банджоиста с американского юга или на загорелого Грушо Маркса…

Они арендовали автомобиль в Ависе через венское агентство, и формальности не заняли много времени. Служащий спросил, на какое примерно время берется машина, и Борис ответил, что на день. Багажа они не имели. В десять сорок они покинули стоянку Руасси-1, после того как позвонили Калелю из кабинки общественного телефона, чтобы подтвердить ему время встречи.

Погода стояла пасмурная, типичная для начала ноября; пронизывающий северный ветер беспорядочно гнал опавшие листья. Борис поднял воротник своего элегантного пальто из вигони, такого легкого. Он уступил руль Стевена, знавшему Париж и его пригороды лучше.

Поток машин, довольно-таки ровный, позволял двигаться в среднем с приличной скоростью. Стевена свернул на Западную окружную. Он выглядел задумчивым.

— Надо еще забрать подарок, — напомнил ему Борис.

— Само собой, — буркнул водитель.

Спустя полчаса они катили по Западной автостраде. В самом начале ответвления на Сен-Жермен-ан-Лай стоял Рено-5, автомобиль с большой буквы. Его аварийные огни мигали. Стевена свернул на съезд и припарковался перед машиной у обочины.

Из той выбрался человек. Он был пузат и одет в кожаное пальто с чересчур затянутым поясом, что придавало ему вид корявой восьмерки. В руке он держал пластиковый пакет.

Когда он приблизился, Стевена опустил стекло.

— Привет, — сказал человек, — я жду, когда небо упадет мне на голову.

— Раньше голые обнажатся! — ответил Стевена.

Тип в кожаном пальто протянул ему пакет и, безучастно кивнув головой, вернулся к своей машине. Стевена передал пакет Борису. Борис приоткрыл его, заглянул внутрь, затем небрежно опустил между ног. Стевена тронулся, пересек осевую и свернул на подъем, выводящий на автостраду.

Он добрался до следующего разветвления, подождал красного света и продолжил движение в сторону Версаля. Он ехал медленно. Вдоль обочины тянулись фруктовые питомники. Примерно через километр водитель свернул на узкую дорогу, ведущую к большому дому, на вид необитаемому. Он остановился у крыльца и принялся ждать. Все было спокойно. В разлапистой кроне наполовину облетевшего дерева каркали вороны. Атмосфера праздничной не казалась.

— Ну, пошли! — решил Борис.

Его голова напоминала кулак ирландского ломового извозчика: такая же крупная, рыжая и выражающая грубую силу.

Сопровождаемый своим спутником, он поднялся по четырем ступенькам, постучал в деревянную створку, прикрывающую застекленную дверь. Тотчас же та дрогнула, затем отошла наполовину. Калель ждал их в ядовитой полутьме, благоухающей плесенью.

Они поприветствовали друг друга кивком головы, но рук не подали. Калель выглядел как ночная птица, измученная дневным светом.

— Пройдем сюда, — сказал он, — я снял чехлы с трех кресел и принес бутылку коньяка.

Он толкнул двустворчатую дверь со вставленными в переплеты зеркалами. Посетителям предстала просторная гостиная. Нежилая и холодная. Кресла, укрытые серыми чехлами, имели призрачный вид, за исключением трех, расставленных вокруг низкого столика. Бутылка, помянутая Калелем, возвышалась в центре; можно было бы сказать, на втулке сарацинского колеса.

Они уселись по собственному побуждению.

— Стаканов у меня нет, — выразил сожаление Калель, указывая на коньяк.

— Спиртного нам пока не хочется, — заметил Борис. — Итак, я вас слушаю.

Калель поморгал под стальным прощупывающим взглядом. Провел сухим языком по еще более сухим губам и принялся за повествование о своих злоключениях. Он рассказал об инсценированном происшествии в отеле, вторжении пожарников, своей госпитализации. Он говорил короткими фразами и тусклым голосом проигравшего. Борис слушал, покачивая ногой. Стевена обкусывал омертвевшую кожу у ногтей, прерываясь лишь на то, чтобы избавиться от отгрызенного мелким дурацким поплевыванием.

Когда Калель закончил свою повесть, Борис вздохнул:

— Это все?

— Может быть, нет, — сказал Калель.

Он вынул из кармана вырезку из газеты и, расправив на колене, предъявил Борису.

— Вы читаете по-французски?

— На шестнадцати языках, — откликнулся тот.

Он ознакомился с заметкой Франс-Суар по поводу украденного чемоданчика.

— Что заставляет вас думать, что речь идет о… «нашем»? — спросил он.

— Я навел справки о Лаборатории Орел или Решка, — произнес тихо Калель.

— И что?

— Ее не существует. Это всего лишь липовая вывеска на дверях помещения, занятого организацией, параллельной полиции.

Борис согласился.

— Флики, должно быть, поместили чемоданчик в банковскую ячейку, и вскоре после этого злоумышленники ограбили депозитарий.

— Почему нет?

— Да, — сказал Борис, — в самом деле: почему нет?

— Предлагаю последить за действиями фликов, — заявил Калель, выглядевший уже более оживленным.

— Не вам, — сказал Борис.

— Почему?

— Вы погорели.

Слово было Калелю неприятно. Он сцепил ладони, хрустнул суставами. Борис наклонился и открыл пластиковый пакет. Достал пистолет крупного калибра, снабженный глушителем.

Калель почувствовал, как его глаза округляются. Рвотный спазм завязал узлом внутренности. Одним прыжком он выбросился из кресла и рванулся к двери. Борис послал две пули, не целясь.

Одна застряла в стенной панели, другая вошла в спину Калеля, который, казалось, не заметил этого и продолжил свой бег. Борис выругался, поднял пистолет и выпустил остаток магазина.

На этот раз Калель упал. Одна пуля прошила ему шею, он распластался на полу словно раздавленная собака. Борис приблизился и добил его ударами рукоятки. После чего вынул из кармана кусок замши и тщательно протер оружие.

Это было то, что в Организации называлось «жертвенным пистолетом». Борис бросил его рядом с телом, затем вернулся на свое место, чтобы забрать вырезку из Франс-Суар, лежавшую на низком столике.

Стевена был уже снаружи, разогревая мотор. Сев в машину, Борис пробормотал сквозь зубы:

— Следует заняться этим!

Он потряс газетным листком, описывающим банковское ограбление.

— Я полагал, мы возвратимся после обеда, — заметил водитель.

— Поставим в известность Вену, они и решат.


Глава XII
ЧУВСТВУЕТСЯ, ЧТО НАЗРЕВАЕТ

Заявившись на КП, я вопрошаю Матиаса взглядом, и он отвечает мне опусканием ресниц, что да, есть новости.

— Парни звонили?

— Менее часа назад, господин комиссар, — ликует светловолосый красавец, густо крытый суриком. (Он копается в записывающем устройстве, подключенном к шарманке).

— Вот разговор, — провозглашает он.

И запускает свою музыку. Я отчетливо различаю наш звонок; затем бесцветный голос Рыжего:

— Лаборатории Орел или Решка, слушаю.

Голос, явно измененный, заявляет:

— Я бы хотел поговорить с директором.

— Его сейчас нет, а вы из?..

— Когда он будет?

— Ближе к полудню, вероятно. Что-нибудь передать?

— Нет, это личное, я перезвоню.

Щелк.

— Ты мог бы состроить директора из себя, — ворчу я.

Матиас невозмутим.

— Директора лабораторий не отвечают по телефону сами, полноте, господин комиссар.

— Тоже верно.

— Несомненно, речь о наших гангстерах.

— Несомненно, набивают цену.

— Если только это не какой-нибудь шутник, желающий привлечь к себе внимание или погреть руки.

— Возможно, но маловероятно. Шутник сразу бы намекнул на чемоданчик. По крайней мере, как мне кажется.

Дверь открывается перед Лефанже, и здоровый дух хорошо выдержанной рыбятины заполняет помещение. Одутловатый втягивает носом обратно добрый сталактит с зеленым наконечником. Он жмет нам лапы, не роняя ни слова.

— Случается ли тебе одеваться в штатское, хотя бы изредка? — спрашиваю я с юмором.

Дылда краснеет и теряет немного самости.

— Почему вы у меня об этом спрашиваете, комиссар?

— В своих сапогах и форме цвета высохшей тины ты слегка походишь на бойца из стройбата; а еще у тебя такой вид, точно ты играешь в Раболио: сечешь кнутом рыбацкую лодку на берегах Луары в лучах утренней зари.

Мой «новичок» бормочет:

— Это мой стиль, комиссар.

— Есть новости, Длинный?

— Не те, что вы ждете.

— То есть?

— Парень, у которого вы увели чемоданчик, сбежал из больницы.

— Калель?

— Да. Еще вчера смотал удочки и затерялся в природе.

Я обмозговываю известие. В конечном счете решаю, что исчезновение Калеля не очень важно для нас. Я показываю это моим ребятам фаталистским пожиманием плеч.

— Кроме того?

— Ничего.

— Что у других? — спрашиваю Матиаса.

— Люретт звонил сказать, что жокей не появлялся; он продолжает его искать.

— У Берю, Пино?

— Пусто.

Лефанже устраивается за маленьким столиком, предназначенным для секретарши, буде таковая появится. Он достает коробку из своих карманов и принимается за изготовление майской мушки для нахлыста.

Я смотрю, как его пальцы каменщика превращаются в пальцы часовщика.

— У тебя нет других планов? — вопрошаю я.

— Я жду, — говорит он.

— Открытия рыболовного сезона?

— Того, что ваши парни объявятся с чемоданчиком.

— Откуда ты знаешь, что они собираются вступить с нами в контакт?

— Это мне кажется очевидным, комиссар. В данный момент нужен народ, чтобы пуститься по следу. Помимо записывающего устройства, думаю, и вы сейчас дежурите на приеме, нет?

— Разумеется, — ворчит Матиас. — Но наши собеседники не совершат такой оплошности, чтобы оставаться на линии долее трех минут.

И словно чтобы внести в нашу историю элемент рока, дребезжит шарманка. Матиас быстро снимает трубку.

— Лаборатории Орел или Решка, слушаю.

— Я звонил утром, мне нужен директор.

— По поводу?

— Просто скажите ему, что у меня есть банки, которые я могу уступить.

— Что у вас есть? — восклицает Матиас, строя из себя придурка, чтобы потянуть время.

— Банки! Давайте побыстрее, я звоню из-за границы.

— Пойду гляну; вы не назовете своего имени?

— Послушайте, старина, я перезвоню через пару минут, поставьте в известность вашего большого начальника, и на этот раз пусть меня с ним свяжут сразу же.

Он резко бросает трубку.

Слышен только легкий шелест, производимый Лефанже, который занят конструированием своей мушки для обманывания форели.

— Он не превысил трех минут, — сообщает Матиас.

Я и без того знаю, это профессионал!

Наблюдаем, как секундная стрелка обегает циферблат электрических часов, висящих на стене. Она завершает один оборот, потом второй. Шарманка снова пускается в звон.

— Это опять я, — уверяет парень своим расслабленным голосом. — Патрона, живо!

— Оставайтесь на проводе.

Для правдоподобности Матиас перекидывает связь на аппарат в конференц-зале, но не кладет трубку на своем, поскольку там работает записывающее устройство.

Я вступаю в разговор.

— Жером Растепай, директор Орел или Решка Интернэшнл, — произношу я не без напыщенности.

— Привет, Жером! — дерзит собеседник.

— Но, мсье, кто вы? — считаю я уместным слегка взбрыкнуть.

— Человек, имеющий на продажу четыре банки по хорошей цене. Этого достаточно?

— Ах, да, понимаю…

Энтузиазм в моем голосе отсутствует намеренно. Настоящий директор предприятия, столкнувшийся с подобной ситуацией, вел бы себя именно так.

— Я готов продать их по цене в миллион двести пятьдесят тысяч, Жером; за штуку, само собой. Пять батонов в общей сложности. Без торга.

— Да вы не в своем уме! — задушено вскрикиваю я.

— Верно: я сумасшедший.

Он отсоединяется. Я ощущаю себя законченным кретином с телефонной трубкой в руке. Надо же, кремень! Стальные нервы, апостол. Ставлю пару портянок против собственных ушей, что он перезвонит не раньше, чем завтра.

Я только что потерял двадцать четыре часа, желая сыграть получше. Тем хуже.

Мои двое сотрудников смотрят на меня исподтишка: ползучим взглядом и мигающим оком.

— Не получилось, господин комиссар? — отваживается Матиас.

— Он позвонит завтра; если я правильно понимаю, он менжуется.

Объявляется Берю, со сладкой миной, вспухшими губами и воодушевленным первыми порциями раннего божоле взглядом. Он выряжен по-княжески: на нем пиджак в огромную кирпично-голубую клетку, желтая рубашка, зеленый галстук. Для этого создания, в одежде, как, впрочем, и остальном, довольно небрежного, ношение галстука является константой. Старая традиция, Унтералиссимус. Офицер полиции без галстука для него — это человек, который позорит себя и отрекается от уважения, присущего его должности. Его собственный украшен сияющими маслянистыми ореолами, густо наложившимися один на другой.

— Хорошей схватки, компания! — ревет его луженая глотка.

Он примощается на угол стола и испускает солидный пшик, затуманивающий толстое стекло, покрывающее поверхность, как дыхание влюбленной зимнее окошко, когда она поджидает случайное появление своего кавалера на мопеде.

— Ну, как драчка, разворачивается? — спрашивает Тучный у присутствующих.

— Скорее бьет копытом, — отвечаю я за всех, — но неостановимый ход еще не набрала.

Он склоняет голову, чтобы рыгнуть, как разъяренный зверь, и говорит:

— Думаю, мы с Пино зацепили одного из мужиков, искавших жокея.

С этого момента наше внимание и уважение ему обеспечено.

— Что вы сделали, господин Берюрье? — спрашивает почтительно Лефанже.

— Свою работу, — с достоинством отвечает Толстяк.

Он тянет некоторое время, что играет ему на руку, ибо увеличивает его авторитет, затем решается:

— Мы с Пинюшом были в Баре Трески. Ждали закрытия, и когда последний клиент ушел, я взялся за хозяина. Но очень серьезно, если вы понимаете, что я хочу сказать.

Он демонстрирует нам свой чудовищный кулак, фаланги которого увенчаны ссадинами.

— Если вам нужно мое мнение, полиция уже совсем не та, с тех пор как утеряны старые добрые методы. В наши дни допрашивают в перчатках мужиков, которые знают законы лучше, чем их брехло адвокат. Когда же объясняешься безо всяких хитростей, люди начинают говорить. И болтают особенно охотно потому, что утратили привычку получать хорошенько по зубам. Я освежил хозяину память. После своего третьего сплевывания, он начал себя спрашивать, не смахивает ли один из субчиков на кое-кого. Когда его шнобель хрустнул, ему показалось, что в голове всплывает и кликуха. Затем, как только мой знаменитый крюк справа свернул ему хлебальник, он вспомнил, что Педро торгует воровским инвентарем. Он увлекается последними новинками, эспаньяр; весь товар мэйд ин Америка.

— Вы его установили?

— Как на витрине. Он обитает в Асниер, миленький домик из песчаника с изразцами вокруг окон и садиком, где выращиваются улитки. Это его бзик — брюхоногие, и он из кожи лезет, выкармливая свой рогатый скот. Устроил загон для разведения поголовья, в котором и парижский виконт мог бы жить, настолько тот комфортабельный. Пин остался в засаде перед виллой, потому как он не такой видный. А я направился прямо сюда — ввести вас в курс.

Усвоив доклад Увесистого, я замечаю:

— Если ваш мсье Огюст покрывал этого типа, почему он доверил Люретту, что тот искал Коротышку Дзана?

— Ты знаешь, эти трактирщики, якшающиеся с преступным контингентом, вынуждены лавировать меж тех двух зверинцев. И подают чуть на восток, чуть на запад, не прижимаясь однако ни туда, ни сюда. Правило их жизни: букет фараонам, чтоб избежать неприятностей, букет господам уркам, чтоб удержаться на ногах. И все довольны.

Звонят в дверь.

Матиас отправляется принимать. Это вчерашняя дама, та, что приходила отжимать Папашу. Милашка в непромокаемом плаще из черного шелка, косынка от Гермеса повязана вокруг шеи.

Она смущено улыбается.

— Неловко докучать вам, господа, но вчера, во время… ээ… беседы с Ахиллом, я потеряла одно украшение, которым сильно дорожу.

— Надеюсь, это была не ваша девственность, мэм, — спешит проявить услужливость Мастодонт. — Если позволите, я помогу вам искать.

Он решительно ведет гостью в студию наслаждений.

— Думаю, мы совсем скоро услышим звук пары пощечин, — шутит Лефанже.

— Не наверняка, — говорю я. — Берюрье создание настолько загадочное…

Наш молодой рекрут ржет и кладет свою майскую мушку, более правдоподобную, чем настоящая, в коробочку, первоначально предназначенную для леденцов Вальда.

Я поздравляю себя с результатом, достигнутым дуэтом Берю-Пинюш. Это просто, как яйцо вкрутую, и не садится при стирке.

— Как только Толстый вернется, возьмешь у него адрес амиго Педро и отправишься сменить Пино. Хочу, чтобы ты последил за прохвостом и отметил все его действия и жесты. Возьми с собой уоки-токи и держи связь с Матиасом.

— Я не подведу, господин комиссар.

Шарманка дребезжит. Матиас поднимает трубку, и я вижу, как он омрачается.

— Передаю ему, господин директор.

Черт, Багроволицый, продолжающий трепать мне нервы! Вернусь в Елисейский дворец и устрою ему пенсию, если он не оставит меня в покое!

Я рявкаю в аппарат:

— Мы в самом разгаре работы. Что там еще?

Тот разве что не заикается от робости:

— Просто хочу сообщить, что американская делегация прибудет за чемоданчиком раньше, чем предполагалось, дорогой Сан-Антонио.

— Ну и что? Какое мне до того дело?

— Но я… я хотел бы знать…

— Хотели бы знать что?

В этот момент до нас доносится громкий крик из соседней комнаты. Трезубовый крик, в смысле, когда вилами в брюхо, как выражается Толстый.

— О! нет! Нет! Пощадите, сударь! Я вас заклинаю. Вы слишком здоровый. Чересчур большой для меня. Я не смогу вас принять!

И голос (я не осмеливаюсь сказать «орган», учитывая обстоятельства) Берю:

— Расслабьтесь, моя девочка. Я за вас возьмусь не всерьез, лишь обозначу прохождение штурмовой полосы.

— Алло! — не отстает Краснющий.

— Да? — отвечаю я невозмутимо.

— Мне показалось, у вас там кричат.

— Проехали, — говорю. — Что еще?

Он уступает; голос его сочится тоскливым беспокойством.

— Что мне сказать американцам, мой очень дорогой Сан-Антонио?

— Правду, — вздыхаю я, — всю правду и ничего кроме правды! — Это самый лучший совет, который я могу вам дать.

И кладу трубку.

На полосе приступают к прохождению. С мещаночкой, надеюсь, все обойдется. Но настоящая поджигательница должна уметь проявить стоицизм, когда надо. В конечном счете, она расстанется со своей девственностью во второй раз, что дано далеко не всем! С праздником, мадам!

Я не жду завершения спектакля.

— Расскажете потом, — говорю своим людям. — Это может затянуться; в исключительных случаях Берю проводит утро и вечер в одном и том же сеансе.


Глава XIII
НЕВЕРОЯТНО

Запах водяных паров с хвойным экстрактом Вогезов и ароматическими маслами для втираний встречает меня. Место чрезвычайно элегантное. Нетрудно догадаться, что массаж нагреет ваш кошелек не менее чем ванна, ему предшествующая. Что не из стекла — крыто лаком и никелем. Все светлых колеров. Несколько зеленых растений, мало обычных и вовсе не из пыльных фикусов.

Очаровательница в белом халате, блондинка — надеюсь, повсюду — принимает меня. На обшлагах халата светится зелень Нила, к левой груди пришпилен бейджик с именем носительницы: «Гаэтана», никак не меньше. Она улыбается мне в цикламеновых тонах; зубы блестят, как все, что ты хочешь: перламутр, бутылочные осколки, снег на солнце и т. д.

— Вам абонемент? — спрашивает прекрасное дитя.

— Я бы предпочел предварительный сеанс, с тем чтобы попробовать; определиться для себя, если вы понимаете, что я хочу сказать.

Она отлично понимает.

— Сауна, ванна с водорослями, массаж, физкультура с инструктором, талассотерапия?

Прейскурант на этом не заканчивается.

Благоговея, я прослушиваю весь перечень предлагаемых наслаждений; затем останавливаю свой выбор на ванне с водорослями и классическом массаже.

Гаэтана звонит, и приходит другая красавица, чтобы взять на себя заботу обо мне. Тот же халат с зелеными обшлагами. Такой же бейджик, за исключением того, что она называется Лоика; и это вовсе не омерзительно, любой читатель коллекции Буффон тебе подтвердит.

Она равным образом блондинка, далее смотри предыдущую очаровательницу на ресепшн. Формы очень красноречивые. Ее попа, твердая, как почтовый компостер, строит мне глазки при движении.

Лоика проводит меня по застекленному коридору, украшенному по стенам пластифицированными фотографиями, представляющими пляж, обсаженный кокосовыми пальмами, до гардероба. В моем распоряжении кабинка для раздевания. Я нахожу там купальный халат цвета семги и сабо японного стиля (название «камикадзе» подошло бы…).

— Когда будете готовы, просто позвоните, — уведомляет меня Лоика.

Я неспешно разоблачаюсь.

И использую вынужденную паузу, чтобы сообщить тебе одну деталь, поведанную мне Франсиной Шокот между двумя стипль-трахами.

Во время смакования окороков совместно со своим соблазнителем она была удивлена, насколько тот загорелый. Даже спросила: «Вы прибыли из тропиков?» Он улыбнулся вместо ответа. В русском ресторане, когда он вынимал свой лопатник, чтобы расплатиться по счету, мисс Франсинунетта, у которой, как и у абсолютного большинства девиц, один глаз смотрит прямо, другой шарит вокруг, заметила абонемент фитнесс-клуба: Институт Аполлона, желтую карточку с коричневым рельефным силуэтом близнеца Артемиды.

И как, по-твоему, поступает Сан-А? Естественно, он заходит глянуть на этот шикарный клуб.

Ч. т. д.!

Когда я готов и уже в кокетливом пеньюаре, мамзель Лоика снова берет меня под свою опеку. Ванна наполнена, пора окунаться. Я скольжу со сладострастьем в мутную вязкую воду, в которой вымачиваются водоросли, с ощущением, что погружаюсь в маринад. И что сейчас из меня будут делать кроличье рагу. В таких случаях, если тебя пригласили на пирушку, рекомендую хвостик, как и в поросенке.

Какие-нибудь извращенцы и даже извращенки, которых я знаю, вообразят, что Институт Аполлона руководствуется тайскими методиками; ничего подобного. Это снобистский притон, очень шикарный и безо всяких там экивоков.

Лоика довольствуется тем, что мастерски управляет водяной струей; ловко обдавая мое тело то с обратной, то с лицевой стороны, не приветствуя господина Ваньку-встаньку даже взглядом. Смущенное сожаление спутывает по рукам и ногам мою чувственность, ко мне относятся так, словно я укрыт магической пеленой. Когда я думаю, что содержатели ночных кабачков толкают танцовщиц к проституции, а владелец Института Аполлона, наоборот, призывает своих амазонок к пуританскому целомудрию, я скорблю о том, что эти противоположные подходы нельзя поменять местами. Но, в конце концов, жизнь такова, какова есть, дерьмо тоже не что-то другое, и из него не испечешь пирога.

Когда я тщательно спрыснут, надраен, высушен, Лоика отводит меня в зал для массажа. Там я говорю себе, что будет must difficult[7] сохранить мою девичью невинность. Как только возвышенная наложит руки на мою эпидерму, бельгиец восстанет из могилы, как в Брабансонке.

Особенно когда эта девчушка доберется до экваториальных областей моей персоны. Согласен, я сохранил на себе плавки, но мортира на двух колесах никогда не позволяла себя стеснить несколькими квадратными сантиметрами стопроцентного хлопка.

Я растягиваюсь на столе. Она раскладывает на мне банное полотенце и затем отлучается. Пятнадцатью секундами позже мужик, здоровенный, как Триумфальная Арка, но чуть более приземистый, присоединяется ко мне.

Он тоже имеет бейджик на груди. У него сложное имя, даже составное; он называется Альбэн-Мишель, что побуждает меня к медитации.

Волосатее, чем он, бывает, но только в зоопарке, и оно там мастурбирует прилюдно.

— Добрый день, добрый день, — говорит он весело, протягивая мне руку, огромную, как Супер-Штандарт (возвышено обагренный кровью) на бреющем полете.

Я отваживаюсь сунуть свою десницу в это коровье вымя, растрескавшееся и расплющенное.

Какое-то мгновение я испытываю ощущения легкомысленного ветрогона, пытавшегося подхватить на лету свой монокль, упавший в дробилку отходов на собственной кухне. Затем Кинг-Конг (более Конг, чем Кинг, или же Кинг всех Конгов) принимается меня месить, и из кролика в маринаде, коим был недавно, я превращаюсь уже в тесто для наполеона.

— Вы в первый раз в Аполлоне? — спрашивает этот передвижной бельведер.

Я подтверждаю.

— Разумно, — одобряет он. — Живем в то время, когда нужно заботиться о себе, иначе сломаешься.

Я присовокупляю свое полное и безоговорочное согласие к этой массивной дефиниции.

Итак, я попал в лапы болтуна. Самое невыносимое, когда тебе делает массаж тот, кто стрекочет, то есть обламывает, без остановки. Но в данном случае я должен извлечь пользу из этой крупной помехи.

Я объясняю королю Конгов, что познакомился в самолете с одним из клиентов Института. Он так превозносил достоинства клуба, что и я решил его посещать.

Прокатывает нормально, и сверхволосатый непременно хочет узнать, на что похож этот восторженный завсегдатай.

Тут я, как компетентный полицейский, выкладываю подробное описание человека, прошедшегося до меня по укромным местам мадмуазель Франсины Шокот.

— Да это же мсье Прэнс!

И в добавление:

— Как раз сейчас он здесь, загорает под лампой, вы сможете поздороваться с ним!

Я закрываю глаза от зверского удовольствия, наполняющего меня со всех сторон. Решительно, что б ты ни говорил, Бог есть. Слава Богу.


Глава XIV
ПЕРИПЕТИИ

Я вытираю втирания, втертые пиренейским пастухом, которого уполномочили массажировать меня.

— Что такое? Да что вы делаете? — ошарашивается он.

В первый раз, не считая одной дамы, перебравшей пургену, в первый раз клиент ускользает из его лап в самом начале сеанса.

— Помассируйте себе простату в ожидании меня, — советую я ему, — однажды это может сослужить вам хорошую службу. Я тут вспомнил, что не заглушил мотор моей машины.

И Антонио выходит из массажной комнаты водяных бань в одеждах римского императора.

Раздевалка. Она снабжена железными шкафчиками, каждый из которых закрывается на ключ. Их пять штук. Три в данный момент открыты и, стало быть, пусты. Остаются соответственно мой и мсье Прэнса; депонировать последний — это анекдот для свадеб и банкетов. Кряк, бряк, прошу вас. Ухажер (конечно, ух, но наоборот) Франсины прибарахляется у Смальто, шмотки высший класс. Серый двубортник в очень тонкую полоску. Погружаю пальцы в его карманы. С самого порога шмона нащупываю суперплоский пистолетик для повседневной носки. Маленький калибр, но точный бой, и стреляет разрывными пулями, распишитесь в получении. Я нахожу, что это весьма дерзко — отправляться в заведение с таким превышением багажа, мсье Прэнс! Парень точно замешан.

Наношу визит в его бумажник. Обнаруживаю клубную карточку Аполлона, водительские права на имя Флавия Прэнса, родившегося в Ножан-сюр-Сен 14 мая 1943 года, удостоверение личности на ту же кликуху, две тысячи швейцарских франков, три тысячи пятьсот простонародных французских, пятьсот долларов и потрескавшееся фото немолодой дамы строгого вида, должно быть, его матери, поскольку он на нее походит.

Я прикарманиваю удостоверение личности, опустошаю магазин его пукалки, остальное возвращаю на место и отправляюсь на поиски комнаты для загара. Прэнс выглядит very смазливым пареньком на своих удостоверяющих фотографиях. Одежда и частые свидания с ультрафиолетовой лампой изобличают его кокетливость.

Я размышляю над тем, какую манеру действия избрать: подождать и посмотреть или посмотреть, не дожидаясь?

Мой темперамент дикого мустанга склоняет меня ко второму варианту.

Я оглядываюсь вокруг в поисках того, что мне нужно. И нахожу, как всегда, провидение ко мне милостиво.

* * *

Дверь не заперта, впрочем, то бы не отменило моего вторжения, будь уверен.

Вхожу, значит, в совсем маленькую комнатушку, обставленную чем-то вроде хромированного саркофага, испускающего свет дуговой сварки, и стулом.

Мой клиент лежит в саркофаге, крышка которого нависает в двадцати сантиметрах над его телом. Аппарат бронзирует urbi et orbi[8]. Словно стейк в своем тагане, он золотит себе корочку и с лицевой стороны, и с обратной.

Таймер откусывает секунды с тем звуком, с каким бобер пытается завалить осину.

— Все хорошо, мсье Прэнс? — бросаю я в пространство.

Он принимает меня за служащего клуба и отвечает, жизнерадостно:

— Все путем, Рэймон, все путем.

Надо постараться явить из себя помянутого Рэймона, посмотреть, к чему могут привести обознатушки.

Я разматываю крепкий тросик, снятый мною с бобины раздвижной ширмы в раздевалке.

Я не могу лицезреть моего приятеля, because крышка опущена. Чтобы увидеть лицо, мне пришлось бы присесть на корточки, но я не хочу быть узнанным, в смысле наоборот, оказаться вдруг незнакомым.

— Не двигайтесь, мсье Прэнс, — говорю ему, — крышка не в самом своем лучшем положении. Я сейчас вам все устрою в два счета.

Я пропускаю тросик поверх аппарата, нещадно навалившись на него, вылавливаю другой конец и, усевшись верхом на крышке, хотя она чересчур горяча и подрумянивает мне промежность, вяжу экспресс-узел. Маневр облегчает петелька, кою я исполнил заранее.

Теперь мсье Прэнс словно ломоть ветчины в сэндвиче. Намертво заблокирован меж двух частей светового короба. Он отчаянно вопит и брыкается, но голос заглушается, а физические усилия ни к чему не приводят.

— Припекает, не правда ли, мсье Прэнс? — веселюсь я. — Представьте, что вы на пляже в Сенегале в самый полдень.

Он снова взбудораживается, братишка. Совсем обезумев и недоумевая, что с ним происходит. Поражен сан-антониевской развязкой, несчастный!

— Бесполезно испускать этот лосиный рев, мсье Прэнс, — объявляю ему. — Да, кстати, я смотрю, тут в каждой комнате музыкальные трансляторы, подождите, сейчас поставлю вам какой-нибудь мотивчик.

Действительно, две круглые ручки на металлической панели позволяют: одна выбирать программу, другая включать и увеличивать звук. Я нахожу симпатичную джазовую вещичку, озаглавленную: My Cue and your Backside same Struggle[9].

Поворачиваю ключ в двери, затем, заняв место на стуле, отбиваю такт босой ногой. Прэнс продолжает вопить, что он подгорит, что помогите, что зачем вы это делаете, Рэймон? И т. д., и т. п.

Я довольствуюсь тем, что говорю ему: «тсс!», чтоб не ломал кайф. Я обожаю джаз; а еще музыку круизных лайнеров, томную, словно совокупление 20-х годов в каюте класса люкс, обшитой красным деревом. Это замечательно, прошлое. И оно не ушло. Чем дальше от нас, тем более оно настоящее и греет душу.

Отрывок завершается долгим изнеможением сакса. Браво! Для следующего номера есть мадам Далида (вдова Самсона), которая поет, будто она женщина с такой убедительностью, что если продолжит, то в конце концов ей поверят.

— Думаю, на этот раз ваш загар станет безупречным, мсье Прэнс. Вы будете походить на сказочного принца индусов, или на зад обезьяны, если мы чуть замешкаемся.

— Выключите! — хрипит он. — Выключите, я совсем спекся!

— Знаете анекдот? Один тип жалуется другому: «Яблоки, это уже издевательство, согласись». И тот отвечает: «Ага, га-га-га». Забавно, разве нет? Вы не смеетесь? А, вы его знаете. Вы должно быть хорошо разбираетесь в тех, кто любит погреться сам и нагреть других. А те шутники, что обчистили сейфы ГДБ, вам тоже известны?

Тут он прекращает драть глотку. Мадам Адидас пользуется случаем, чтобы раскатить свое «р».

Она, даже произнося слово «женщина», исхитррряется это делать: таким образом, я могу говорить что угодно, но она настоящий профессионал. В ее времена умели работать, вспомни, к примеру, Паулину, Дранен, Иветту Гильбер, Мистингетт…

Итак, я там, где подковыриваю мсье Прэнса по поводу вспоротых кубышек.

Он нем как рыба в консервной банке. Вопросительные знаки безмолвно льются из аппарата вместе с голубоватым отблеском ультрафиолета.

И я ничего больше не изрекаю. Мяч на его половине поля, ему играть. У него немного места для дриблинга, но надо обходиться тем, что есть.

Таймер берется бормотать: «гр-гр-гр», объявляя о выполнении поставленной задачи. Не говоря ни слова, я снова запускаю механизм, предоставляя моему клиенту дополнительный сеанс загара. Скрип жерновов, принимающихся за повторное перемалывание, бьет ему по психике. Он стонет:

— О! нет, черт! Остановите!

Затем, жалобным тоном:

— Что вам от меня нужно?

— Чемоданчик, мсье Прэнс. Металлический чемоданчик с четырьмя банками.

Снова немотствуем, и он, и я. Мадам Болида бросает свой голос в галоп по финишной прямой. Репродуктор педалирует завершающий аккорд и объявляет Патрика Себастьяна. Вот уж кто, я тебя уверяю, достоин прийти на смену. Он стучит в сердце, этот высокий блондин. Его точно не пальцем делали. И там еще не менее тридцати метров на кассете, надеюсь. Но все по очереди. Первая вещичка на ней побогаче подпочвы Минас-Жерайса в Амазонии.

— Я не понимаю, о чем вы! — заявляет Прэнс.

— Заткни пасть, дай послушать, — отмахиваюсь я.

Великий Патрик со своими манерами Бурбона, избежавшего революций и кровосмесительных браков — я представляю его во время того, как он изображает Дефферра. Весь в каучуке, ты бы точно поверил, более аутентичный, чем сама модель, и почти такой же уморительный.

Следует напомнить тем, кто будет меня листать через пару-тройку лет, что в эпоху, когда я писал (следи за своими ударениями!) этот book, министром внутренних дел у нас был г-н Дефферр. Его поместили внутрь, чтобы он не простыл. Каждое утро приведенный к присяге миколог приходил снимать с него грибки. Это было замечательное время.

И славный Патрик старается вовсю, пока Прэнс поджаривается на медленном огне. Ты увидишь эфиопского Негуса, после распаковки! Настоящее ребрышко по-прокурорски на барбекю. Останется только натереть тебя чесноком, парень!

— Господи, я лопаюсь! — объявляет он.

— Тсс! Тсс! — упрекает его мистер Сан-А, весь в своем трубно-евстахиевом удовольствии.

— Я задыхаюсь, я угораю!

Я тоже угораю. Приближаемся к счастливому исходу, я это чувствую. Секундная стрелка таймера работает for me. Тик-так, тик-так, тик-так…

После Патрика нам впихивают одного американо-асниерского шалопая, коего мои перепонки положительно не желают воспринимать. Я оставляю его без внимания, напевая одну из любимых песенок Берюрье, где имеются такие дивные строфы:

Увидев тебя в военной форме,
Я догадалась, что ты солдат.

Я резко прерываюсь, потому как в дверь стучат.

— Нда? — вопрошаю.

— Время, мсье Прэнс, тут ждут своей очереди.

— Иду!

Никогда не бывает так, чтобы тебя оставили в покое. Теперь он чувствует себя победителем, герой. Мучение сейчас закончится, и он держит удар. Он гордо молчит. Двух секунд интенсивной эквилибристики мне хватает. Я развязываю тросик; сидя верхом на крышке, все более и более горячей. Снимаю его. Затем, фрр! Сваливаюсь и сваливаю. Коридор пуст. В четыре прыжка я достигаю раздевалки. Нацепляю амуницию, поджидая Прэнса. Должен же он одеться, ноу? После чего уже не ускользнет.

Из туалетной комнаты выходит толстый мужик. Голышом под своим халатом, недостаточно широким, чтобы запахнуться на выпирающем брюхе. Он кругл и, снисходительно выражаясь, лысоват, и имеет вид человека, тщательно размеряющего свое существование. Он глядит на пневматические настенные часы, тонкая красная стрелка которых отдает нам честь каждую секунду.

— Кое-кто устраивается в полное свое удовольствие, забывая о всяких приличиях, — приглашает он меня в свидетели.

Я поднимаю на него искренне вопросительный глаз (поскольку сел натянуть башмаки).

— Время есть время, разве нет? — продолжает ворчун.

— Придерживаюсь тех же взглядов, — соглашаюсь я, — ибо если время не есть время, то что же тогда считать временем?

Утробистый оставляет язык богов.

— Пойду вытурю этого хама! — сообщает он.

И направляется по коридору, решительно поводя пузом.

Я слышу, как он тарабанит в дверь бронзильни и орет:

— Послушайте, вы, это уже переходит все границы!

Процесс надевания правого башмака у меня затянулся. Ты, конечно же, обратил внимание, что одна нога всегда больше другой (та же история и с некоторыми иными парными причиндалами). Сапожных дел мастерам следовало бы учитывать феномен и делать правый или левый экземпляр обувки слегка больше. Так можно будет попросить сорок второй с правым плюсом. Замечу мимоходом, что я сею идеи, вам остается лишь подбирать и использовать их, парни. Я щедр и бескорыстен.

Когда я вывязываю галстучный узел, в раздевалку закатывается лысый брюхан. У него глаза как велосипедные колеса, из бровей можно соорудить седло и руль.

— Вы еще не знаете? — трясет он языком. — Вы еще не знаете?

— Пока нет, — подтверждаю я. — Но буду знать, как только вы мне скажете.

— Тот тип передо мной…

— И что?

— Он умер. Не знаю, в конце концов, мне кажется, можно подумать… О черт, если это из-за ультрафиолета, я отказываюсь…

И он писает от потрясения на палас раздевалки.


Глава XV
НЕВЕРОЯТНО!

Уоки-токи зудит. Матиас включает связь. Это Лефанже.

— Улитковод покинул жилище и катит к Парижу за рулем Гольфа GTI беловатого цвета с черным капотом. Я следую за ним.

Я наклоняюсь к аппарату и нажимаю кнопку передачи поверх пальца Рыжего.

— Ты один?

— Нет. Берюрье рядом со мной.

— А Пино?

— Остался на месте.

— Как только парень прибудет по назначению, сообщи, будем брать.

— Заметано.

Матиас кладет обратно прибор зелено-желтого цвета, по виду, для очень «больших осенних маневров».

— Похоже, что-то не склалось, господин комиссар? — подмечает наш проницательный.

— Я сыграл с одним типом шутку, она добром не кончилась.

Я пересказываю свое злоключение с Прэнсом и передаю удостоверение личности последнего.

— Он явно был сердечником. Ультрафиолет за такое время не мог его убить, — выносит диагноз мой сотрудник.

Он изучает фото и кивает олимпийским факелом, заменяющим ему голову.

— Его зовут не Прэнс, а Принтцер; это один уголовник немецкого происхождения. Он уже совершил два нападения на бронированные фургоны, один в Страсбурге, лет десять как, другой два года назад в Лионе. Кроме того его подозревают в организации многих нашумевших дел, оставшихся безнаказанными. Мозг, что ты!

— Как много ты знаешь, Ван Гог! По-твоему, он может быть организатором ограбления ГДБ?

— Это кажется очевидным.

В липовой ксиве адрес лежки указан как: 440, рю де Пасси. Скорее всего, он взят от фонаря, но все же следует убедиться.

— Не часто, однако, углы загибаются от эмболии, — блистаю я ослепительно, словно солнечное зеркало.

Чтобы навести на чердаке порядок, я приступаю к генеральной инспекции имеющихся данных. Все они разбросаны, как колода карт, выпавшая из самолета. Вот она целиком: америкосы, обутые группой международных террористов; пройдоха, у коего я увожу их чемоданчик с самым невинным видом и коий же сваливает потом из больнички; взломщики, выпотрошившие часть сейфовых ячеек при участии худосочных замухрышек жокейского стиля; служащая банка, глубоко тронутая умением господ урок проникать в потаенные места; главарь банды, склеивший ласты от сердечного приступа, когда его саркофагировали в течение четверти часа в бронзировальном аппарате. Все это производит на меня странное впечатление. Кажется одновременно наипростейшим и непостижимым, для разгадывания таким же трудным, как спряжение глагола surseoir[10] в пассе композе (которое Его Степенство называет не иначе как пассе компосте).

Надо, однако, раскочегаривать паровоз. Похоже, новый профессиональный подход сбивает меня с толку, вот так история! Я еще не успел привыкнуть к этим новым методам, каковые сам же пожелал применить в момент великого экзистенциального бардака. Почему «экзистенциального», спросишь ты меня? А почему нет, отвечу я с тем знанием дела, которое приводит в восхищение всех моих подружек (равно как и знание конкретного дела, которое они сегодняшним вечером не доверили своим мужьям).

Но подожди, не уходи, действие сейчас двинется дальше. Все детали механизма на месте, надо лишь кое-где чуть подправить. Краткий период притирки одного к другому — и в путь-дорогу, моя колымага (надеюсь, ты не против диссонансных рифм)!

Уоки-токи подтверждает это.

— Алло! Вы слышите меня? — беспокоится хриплый голос Его Великобрюшия, в котором ощущается чертовски сильная отмеченность напитками, запрещенными к свободной продаже в школьных буфетах.

— Тик в тик! — отвечает Матиас.

— Воткни самому себе этот втык, приятель, — зубоскалит наш Беранже. — Это ты, Костровой?

— Я, — безропотно соглашается Матиас, давно смирившийся со всеми прозвищами, вытекающими из его пламенеющей рдяности.

— А не дашь ли ты мне комиссара, если, ипотечно, он тамочки.

— Не разъединяйтесь!

Я хватаю большую зеленую штуку с телескопической антенной, смутно напоминающую рыболовную удочку, воткнутую в ящик с опарышем, на пару с которым она и работает.

— Слушаю тебя, Толстый.

— Все псу под хвост и по самые уши! — объявляет он. — Клиент, видать, нас вычислил, потому как свалил на скорую руку и так крутил педалями, что сейчас, должно, уже покупает билет на Маладивские острова.

— Объяснись.

— Он тормознулся во втором ряду, ни с того ни с сего, и бросился в подъезд дома. Мы чуть пождали, думая, вдруг просто приспичило, но так как он не выходил, заглянули пошарить взглядом. Тогда и заметили, что в подъезде сквозняк. Ты меня слышишь, ты там, Главный?

Главный отбивается от подползающей к нему злобной раздражительности, черной изменницы, подтачивающей силы. Дух! Дух, прежде всего! Когда помрем, заметим. Пока же следует быть хозяином любого положения. Стоит сказать, что в своих сокровенных глубинах, и именно по указанной причине это проявляется только в подходящее время, я ощущаю себя cool[11].

— А вы, если я правильно понимаю, два олуха? — спрашиваю я тоном настолько холодным, что микрофон уоки-хреноки покрывается инеем.

Жестокий, я добавляю:

— Я считал исландского рыбака императором слежки. Он что, одурачивая форель, стяжал себе славу человека-невидимки?

— Правильно, давай заводи себя, парень, — отвечает Берю. — Если больше нечем там заняться, ты напиши все это на бумажке, оно нам очень пригодится, в запорные дни. Ну так что делать-то? Ты хочешь, чтобы для очистки совести, мы продолжали тут торчать, вымаливая у Божьей матери отпущения грехов?

— Где вы?

Косноязычный ответ звучит музыкой для моих измученных перепонок.

— У четыреста сорок на рю Пасси.

Матиас вскакивает, как что надо у одинокого воина в женской бане. Я же, человек большего самоконтроля, ограничиваюсь тем, что вскрикиваю:

— Что ты говоришь!?

Мамонт от неожиданности утробно бурчит.

— Э, полегче, Главный, ты мне весь интерьер ушей порушишь! Чего ж орать так сильно?

Внезапно (или резко, даже одним махом) я становлюсь спокойным, как телячья голова, присыпанная петрушкой, на прилавке мясника.

— А? — спрашивает Бугай сквозь эфиры, — что значит этот рев в шесть баллов по шкале Рейтера?

— Берю, — мурлычу я, — Гаврош ты мой, тубо мое, мое совсем все, двигай в темпе, опроси народ, проживает ли в их доме некий Флавий Прэнс?

— Как кликуха, ты говоришь? Вот, черт! Тут обратно Педро, король улиток.

— Пусть Лефанже следует за ним один. А ты оставайся там с уоки-токи.

— Лады! Подожди, я прервусь, надо приткнуть прибор под полу, чтобы выбраться из тачки, потом опять тебя вызову.

И следом тишина.

Я смотрю на Матиаса.

— Что ж, комиссар, — говорит он, — похоже, все начинает складываться, нет?

Через две минуты Упитанный снова выходит на связь.

— Хоккей, — сообщает Александр-Бенуа, — Педро отъехал, за ним и наш Спиннинг с двумя катушками; я же у подножия развороченного девства[12], и готов исполнить моего пьяного сантехника. Какой фамилией, ты сказал, интересоваться?

— Прэнс.

Уоки-токи решает сыграть в испорченный телефон с этим именем, вроде бы таким простым и коротким.

— Пенс или Пенис?

— Почти Пенс, но амеррриканский.

— А, Прэнс, — догадывается Огромный.

— Именно!

— Пойду разузнаю. Что делать, если Пенис дяди Сэма в самом деле ночует здесь?

— Ничего, жди меня, я сейчас буду.

— А вдруг он смоется до твоего появления?

— Я сильно удивлюсь. Отключаюсь!


Мчусь, закидывая ноги за уши.

Внизу сталкиваюсь со Стариком и его новой пассией, прическа чуть пышнее, чем у предыдущей, вся окутана тайной и тюлем, в стиле Гарбо. Он воздерживается от представлений.

— Что-то новое, мой дорогой?

— Матиас введет вас в курс, Ахилл, если только выберете время его послушать.

— Надо показать наше маленькое заведение мадам графине Ослабеллье, затем осведомлюсь.

Кабина лифта поглощает их, затем возносит к мимолетным радостям.


Глава XVI
ХОРОШИЙ АРГУМЕНТ

Ойбобо Знамогде одновременно конголезец и муниципальный подметальщик города Парижа. Увидев, как я останавливаюсь именно там, где им устроена маленькая искусственная лагуна на тротуаре, он бросает на меня большой желтый взгляд, полный упрека.

— Извините, — говорю ему, — но места для стоянки по-другому не найти.

Какое-то мгновение он колеблется, затем заявляет, не глотая «р», в отличие от остальных чернокожих, среди которых распространена сия дурацкая привычка, что драндулет мой, и почему бы мне, в таком случае, не засунуть его себе в зад, прямо в самую глубину, а, старина? На что я отвечаю, что он, вероятно, и в самом деле думает, будто я попытаюсь, но я, однако, вынужден отказаться от этого занятного замысла из-за зеркал заднего обзора, размещенных снаружи.

Раздается трезубовый свист, и я замечаю Берюрье, вываливающегося из элегантного бара, находящегося в нескольких кабельтовых. Он ложится на курс, двигаясь враскачку.

— Ты был прав, — говорит он, пришвартовавшись, — Прэнс точно обитает в этом доме. Внизу, напротив чулана консьержки.

Уоки-токи заметно пучит левый карман его пальта; правый сегодня содержит в себе несколько картофелин в полевом мундире, захваченных им на всякий голодный случай на выходе из своих светлых покоев.

Ойбобо Знамогде, очень деловитый, забрызгивает нам брюки широким взмахом своей метлы. Стопоходящий поворачивается, чтобы смерить взглядом работника дорожной службы.

— Твое счастье, что я не рассис, а то б щас сыграл тебе трепку дяди Тома, забесплатно как негру.

Решительно сегодняшним утром в дурном настроении, Ойбобо Знамогде отвечает Берю, что содомирует его геморрой; мой горячо любимый коллега берет тогда метлу из его рук и переламывает ее древко о свое колено.

— Будем продолжать, или примемся выискивать вшей? — вопрошает Беспощадный.

Ойбобо ответствует, что предпочитает стать безработным, теперь, когда у него больше нет метлы; и уверяет Берю, что «старина, ты балбес, всем балбесам балбес, не надо смотреть на тебя, балбеса такого, дважды, чтобы понять, что ты балбес, старина!»

Обеспокоенный тем, как бы пикировка не переросла в душераздирающую рукопашную, я увожу Здоровяка. Служба зовет, и это дело срочное.

* * *

Девица, открывшая нам дверь, из тех, которые не похожи ни на кого, кроме киношных Джеймсов Бондов, а еще, очень часто, они слегка перегружены бюстом. Представь себе шатенку с рыжим отливом, загорелую под цвет рекламы солнечного янтаря, в пеньюаре настолько легком и прозрачном, что он сравним лишь с дыханием. В глаза бросаются груди, любой из которых можно при случае отмахнуться, и купальные трусики размером с почтовую марку.

Она оглядывает нас прозорливым оком, мгновенно вычисляет, остается невозмутимой, затем решает облагодетельствовать улыбкой.

— Мсье Прэнс? — роняю я.

— Его нет, а вы по какому поводу?

— Когда собирался вернуться? — объясняю я.

Она производит жест, имитирующий морские волны.

— Уж точно не раньше следующей недели.

— Нужно столько времени, чтобы добраться сюда из клуба Аполлон?

От моего замечания ее чуток клинит. Она хлопает своими длинными изогнутыми ресницами.

— Позвольте, — говорю я, ласково ее отодвигая.

— Кто вы такие? — взъяривается тигрица Прэнса.

— Вы прекрасно знаете, — отвечаю я.

— Вовсе нет. Я…

Мы на месте. Берю закрывает замок и накидывает цепочку.

— Дверь бронированная, — замечает он. — Когда живешь на нижнем этаже, это лучше.

— Вы из полиции? — беспокоится дама.

— Вам приз! — отвечаю я. — Расскажите немного о себе, моя дорогая.

— Ну, все! — визжит девица. — Флики вы или нет, убирайтесь отсюда! Никакого отчета я не собираюсь вам давать, и…

Оплеуха Толстого заставляет ее отступить на три шага.

— Сволочь, — завывает она, — тебе это так не сойдет!

Бугай выдает ей вторую плюху, по другой щеке, для симметрии.

— Тебе довольно? Продолжишь свои выкрутасы, чугунок станет, как стиральный бак.

— Вы ведь не полицейские, нет? — запинается она.

— Да что ж ты все об одном, моя девочка? Тебя так сильно интересуют профессии людей?

Апартаменты чертовски запущены. Последний раз приходящая домработница заявлялась сюда еще до убийства Кеннеди. С тех пор пыль и развесистые паутины борются за территорию. Все же необычно видеть эту довольно ухоженную милашку посреди такого бардака.

— Послушайте, — замечаю я, — она не стоила и стакана вина, та преподша, что читала вам курс по ведению домашнего хозяйства. Не пойму, как Флавию, такому щеголю, могло нравиться жить в подобной трущобе.

Она не отвечает. Я подталкиваю ее к креслу, в которое она и опускается.

Я подхватываю стул и, оседлав его верхом, оказываюсь к ней лицом.

— Ты подружка Прэнса, надо полагать.

Она пожимает плечами в качестве подтверждения.

— Полное имя?

— Мари-Анна Дюбуа.

— Из которого вырезают дудочки?[13] — интересуется игривое Его Величество.

— Очень забавно, — издевательски ухмыляется сестренка, — меня еще ни разу так не смешили.

Следует новая карающая оплеуха Берю.

— Слушай, — спрашивает он меня, — а что если ее, для приведения в сознание, привязать к креслу?

— Верно, давайте, не стесняйтесь! — взрывается девчушка. — Чего именно вы хотите?

Я киваю главой.

— Кучу сведений.

— Вы держите меня за ДСТ?

— Немножко. Педро к кому приходил только что?

Мари-Анна снова вздрагивает.

— Он искал Прэнса.

— Дальше.

— Это все.

Его Величество вопрошает меня взглядом, демонстрируя свою прекрасную длань, широкую, как антрекот на четыре персоны. Любопытно, что он так любит устраивать взбучки своим современникам, Толстый. Мужчины, женщины, дети, монахи, старики, все ему годятся. Меня постоянно ставит в тупик эта потребность бить-колотить у доброго малого, способного на самое большое великодушие, на героическое отречение. Что за этим скрывается, по-твоему? Сводит ли он некие старые счеты, начищая людям рыло? Странно, что он делает это непроизвольно, по внутреннему порыву и, клянусь, без какого-либо садистского удовольствия. Он бьет почти из чувства долга. Он выполняет секретную миссию, которой чувствует себя облеченным. Это такое же призвание, как у поэтов. Впрочем, в мордобое действительно есть поэзия. Он любит распускать руки по любому поводу, бить за «да» и за «нет», и за здорово живешь. Он раздает тумаки, как добрый сеньор в стародавние времена раздавал экю. Форма дароприношения, некое пятипалое пожертвование: чбень! У него есть собственные коронки, свои личные удары, тайные выпады ломового извозчика в уличной драке: сухая затрещина для мадам, слегка приподнимающая основание бюста и осыпающая пейзаж серебряными искорками; прямой в шнобель для мужика, простой и неотвратимый, как движение поршня: баум! Потом, в случае настоящей заварушки, следуют вариации на тему хука. Он обеззубливает вражью челюсть с одной плюхи, мистер Костолом, придавая своему кулаку скользящее движение, перебирающее весь ряд. Резцы при этом осыпаются, как лепестки маргариток при шквальном порыве.

Но сейчас я адресую ему отрицательный знак. Подругу Прэнса в нужные кондиции приведут не оплеухи. Смотрю на нее и вижу мрачную решимость за ненавистью, горящей в ее глазах.

— Ты знаешь новость, Мари-Анна? — спрашиваю я ее неожиданно.

— Какую новость?

— Если скажу я, ты не поверишь. Лучше будет самой осведомиться. Принеси нам телефон, Толстый!

Александр-Бенуа находит аппарат и ставит мне на колени.

Я перемещаю его в подол своей визави. Достаю из нагрудного кармана визитку клуба Аполлон, выданную мне Гаэтаной.

— Позвони в эту лавочку, назовись мадам Прэнс и спроси о муже.

— Да зачем же?

— Позвони, моя красавица! Позвони! Или ты боишься, что телефон ударит тебя током?

Последнее колебание, затем она набирает номер. И вот девица на ресепшн отвечает: клуб Аполлон, слушаю. Мари-Анна сообщает, что она мадам Прэнс и хотела бы поговорить со своим дорогим супругом.

О’кей, встаю, чтобы пройтись по бардаку. У меня нет желания наблюдать в упор бабские расстройства. В случае, если она в самом деле неровно дышит к красавчику Флавию.

Она слушает молча. Берю, разыскавший великолепный пузырь с пурпурной жидкостью, делает из него глоток и объявляет безрадостно, что это вишневый ликер, что, черт, такой напиток подходит сестренкам, ему же очень мало; холестерин в бутылке, тот еще подарок!

Я различаю щелчок трубки, опустившейся на рычажки. Поворачиваю взгляд и вижу, что Мари-Анна мертвенно-бледна и губы ее трясутся.

Возвращаюсь на свое место напротив нее.

— Я уважаю печаль, — говорю ей.

Но она, должно быть, меня не слышит. Ее переплетенные пальцы побелели, настолько сильно она их сцепила; дыхание шумное и прерывистое. Ты можешь записать его для ремейка Зверя из Жеводана.

Медленным жестом я достаю мое полицейское удостоверение и держу его в поле ее зрения, пока не убеждаюсь, что она его видит, замечает и распознает.

Затем заботливо возвращаю в бумажник от Вюйттона, подарок одной персоны, с помощью которой я усмирял свою чувственность, перед тем как переключиться на Царицу.

— Я уважаю печаль, — повторяю мягким голосом, — однако жизнь продолжается, моя девочка. Теперь тебе нужно немного подумать о себе. Ты же не хочешь, чтобы с тобой приключилась та же самая ерундовина?

Она хватается за кончик веревочки.

— Как со мной может приключиться та же самая ерундовина? Мне сказали…

— Что у него случился сердечный приступ под лампой для выделки негров?

— Ну да. А это не так?

И тут я принимаюсь за свою партию.

— Если бы это было так, с чего бы я сюда заявился?

— Что вы хотите сказать?

— Сообрази!

— Его…

— Ты сомневаешься? Такой парень, как Прэнс; сорок годков, прекрасный, словно новенькая бита, чтоб схлопотал инфаркт? Полный нонсенс!

— Они его убрали?

— В самую точку, цыпочка!

Теперь мне нужно узнать, кого она объединяет в это «они».

— Догадываешься, за что с ним расплатились?

Она не отвечает.

— Дело в ГДБ, — подсказываю я. — И ты очень скоро заимеешь славненькое пальтишко из пихты, у которого сбоку ручки вместо рукавов.

Она было собирается начать пережевывать: «не понимаю, о чем вы говорите», но окончание моей фразы останавливает запирательства. Она проглатывает свое лживое возмущение и стонет:

— Но почему я? Я не влезала в эти делишки!

— Скажешь это им, может, они тебе поверят.

После хорошо выверенной паузы я добавляю:

— А может, и нет.

Берюрье, безучастный к этим прениям, напевает допредыдущевоенный шлягер:

Твои ноги воняют, но я тебя обожаю,
Потому что ты чувствуешь глубже, чем я.

Он откопал на этот раз настоящую бутылку, содержащую, по его словам, «подлинный алкоголь», и его жизнерадостность возрастает. Он ходит взад и вперед по квартире, открывая ящички по своему усмотрению, потом шкафы и все такое прочее…

— Я ничего не сделала! — бросает Мари-Анна, топая ногой.

Страх потихонечку пересиливает горесть. Ее собственная шкура начинает казаться более важной, чем усопший.

Я ласково похлопываю ее по щеке.

— Бывают моменты, когда необходимо осознать, в чем твой интерес, — говорю я, модулируя голосом. — Если ты продолжишь упорствовать в запирательстве, что ж, я тебя оставлю, и будь что будет. Но если ты осветишь нам всю витрину, как на Рождество, то о тебе позаботятся, и ты сможешь спокойно дожидаться во вдовстве возрождения своей молодой и прекрасной, как и ты сама, жизни; извини, но это кажется неизбежным. Ты уразумела, или мне позвать переводчика?

Она делает легкое движение плечами. Да, да, она понимает.

— Ты хорошо видишь, — развиваю я тему, — мы в курсе основного; хоть говори ты, хоть молчи, но я докопаюсь до того, что мне нужно знать; единственно, если ты повесишь на рот замок, процесс займет чуть больше времени, и это как раз то время, которое может стать для тебя роковым, do you capite, mein Fraülein?[14]

Поскольку она не отвечает, я выделяю ей еще несколько сантиметров:

— Если ты добавишь своего, возможно, уже к вечеру все завершится без сучка и задоринки. У нас особая бригада, умеющая действовать без проволочек.

К нам приближается Берю, похлопывая друг о друга двумя синими корочками. Паспорта.

— Вы собирались в Venez-suer-là?[15] — спрашивает он.

Он открывает мне книжицы на странице, где проставлена действующая виза в Венесуэлу.

И тут я нахожу выход.

— Вы собирались в свадебное путешествие, девочка? А знаешь, ты ведь можешь совершить его и одна!


Глава XVII
НАГРУЖАЕМСЯ

Нет, ты увидишь, милая девочка, насколько это приключение поучительно и остолбестранно. До невероятности.

Не верь, если хочешь, как говорит Берю, но факи неопровержимы, и не забудь еще об одном, моя нежная: излишний скептицизм порождает одиночество. Чем меньше ты веришь, тем более покинут в этом бедном мире, который становится таким тесным, что вскоре каждому придется стоять на одной ноге.

Пока Мари-Анна колеблется, я звоню на КП спросить у Матиаса, нет ли каких известий от наших бандитствующих собратьев.

Мне отвечает Ахилл, хорошо отжатый своей жеманной центрифугой. Он полон прежней спеси: медный тембр (колокольный), голосовые модуляции трибуна, вслушивающегося в звучание своей болтовни и не приступающего к следующей фразе, пока эхо предыдущей не умрет собственной смертью.

— Где находитесь, что делаете? — спрашивает он.

Похоже, Папаша полагает, что вернулся во времена моей беспрекословности. Мне теперь ежечасно напоминать ему, что отныне именно Сан-Антонио у руля?

— Я там, где должен быть, Ахилл; что дальше?

Облитый ушатом холодной воды, он осознает скромность своего нынешнего положения в группе и умеряет тон на десять пунктов.

— Естественно, мой дорогой, естественно. Ах, что я вам скажу: как только Матиас поведал мне о вашем приключении в клубе Аполлон с мсье Прэнсом, я тотчас же позвонил в Институт судебной медицины, куда транспортировали тело для первичного осмотра. И заключение экспертизы уже готово!

— Остановка сердца, — иронизирую я, как Хирохито в Хиросиме.

— Да.

Старая дубина!

Папаша продолжает.

— Остановка сердца вследствие инъекции стрихнина. Ему ввели иглу в пятку.

Дорогой Ахилл! В пятку!

А я еще насмехался!

Как искупить мне эти гнусные издевки, не испачкав притом штаны вплоть до самых колен?

Прэнс убит!

Все в точности, как я только что объяснил его крале. Короче говоря, я придумал правду. Потрясающе!

Убит! Он! Почти в моем присутствии!

Но сильнее всего я сейчас ощущаю облегчение. Таким образом, он умер не от ультрафиолетовой передозировки. Я совершенно ни при чем в его преждевременной кончине.

— Отлично, хорошая работа, Ахилл, — тараторю я.

Кладу трубку, забыв справиться заодно о наших коллегах.

Образы беспорядочно толкутся в моей памяти. Я снова вижу лысого пузана в раздевалке клуба, нетерпеливо требующего места под солнцем. Это он убийца! Он вошел, когда Прэнс начинал выбираться из аппарата, и вжик! всадил ему злодейский шприц в подошву.

С усилием я возвращаюсь в реальность. Вдова Клито по-прежнему в своем кресле, с невеселым видом.

Берю продолжает шарить по квартире. Он поет, теперь это: Маленький птенчик, сосущий грудь матери. Следом не замедлят Матрасники. Его лиризм бодрит.

— Твой муженек упокоился от укола стрихнина, — говорю я, пристраиваясь на подлокотник ее кресла.

И добавляю:

— Ваши маленькие приятели работают тонко. Сейчас речь идет о том, чтобы действовать быстро, если ты хочешь стоять перед могилой, а не лежать в ней, когда будут закапывать беднягу Прэнса.

Не скупись на мрачное, желая возбудить страх. Посмотри на кинематограф, все время одни и те же шаблонные приемы для обмачивания зрительских трусов: крик в ночи, кладбище под луной, зловещий дом, ставни которого хлопают; не беспокойся, оно работает. Если ты чересчур целомудрен, тебя корежит. Но думаешь, я бы сделал карьеру, пытаясь развлекать только чистыми теплыми апартаментами и словами из лексикона послушных детей? Черта с два! Шпателем, дружище! Мастерком! Накидывай погуще, чтоб держалось! Шмяк, шмяк! Художественная расплывчатость, от нее уже блюют. На Рождественских открытках, в крайнем случае, да, немного туманной дымки, на это готовы пойти. Но они любят тушеное мясо с овощами по-овернски, свинину с картофелем и кислой капустой, тулузское рагу из птицы с бобами, все эти основательные блюда, от которых вспучивается брюхо. Моя литература набивает живот. Она не из этого онанизма в японном стиле: сырая рыба и прочая хренотень, переваренная еще до того, как ее съедят. Я предпочитаю плотность, прощелыги! От которой пукается и рыгается во время поцелуя! Ты можешь выходить без шарфа и стеганой душегрейки. У тебя будет здоровье землекопа, чавк, швырь, шмяк! Так что бери своего карманного Сан-А и прямо в жизнь, малыш, прямо в жизнь…


Ее глаза, что в глубине великий страх таят, 
Затягивают, словно в омут, мой случайный взгляд. 
И, посчитав, что я не данной клятвы не нарушу, 
Она вручает мне свою скукоженную душу.

Исключительно, чтоб посмеяться.

Но это не смешно.

Похоже, не вышло, однако плевать. Двести страниц мне нужно заполнить не закопченным Клоделем и не винегретом из Валери, черт возьми!

Ну да ладно, тут у нас дама начинает колоться. Я подгоняю. Давай настраивай свои мозги, не растекайся. Пошло-поехало. Тебе никогда не застопорить процесс, если я возьмусь газовать.

Да, она в курсе дела в ГДБ. Прэнс там был головой. Это он все скомбинировал. Превосходный организатор. Составил план, собрал команду. Немногочисленную, всего лишь пять человек: Прэнс, Педро, Коротышка Дзан, Когтистый, известный полиции угол, получивший кличку за ногти, как у китайского мандарина, длиной не менее пяти сантиметров, помогающие ему при вскрытии запоров. Своего рода природный инвентарь. И чтобы заполнить комплект, Благочестивый Робер, бывший семинарист, сбросивший рясу. Она мне его описывает. Ничего общего с парнем в пеньюаре из клуба Аполлон.

Дело они провернули без проблем, после тщательной подготовки. Каждый на своем месте, один за всех и все за одного. Прэнс вскоре поделил золото и банкноты, найденные в сейфах. Прочее, все прочее, переправил торговцу, сбывающему краденное, с которым они законтачили еще до налета. Он был очень осмотрительным, Флавий. Он не хотел рисковать, оставляя какую-либо драгоценность, купчую крепость или иную ценность. Он убедил в том и своих скаутов. Так что передал все это с общего согласия.

— Кому? — спрашиваю я.

Мари-Анна поднимает на меня прекрасные повлажневшие глаза.

— Памятью моего мужчины клянусь, что не знаю. Мне знакомы его подельники, потому что они собирались здесь, но мне ничего не известно о барыге.

— Чего хотел Педро, только что?

— Просто заезжал спросить, когда подгонят бабки за хабар.

По выражению я понимаю, что очаровательница на самом деле плоть от плоти преступного мира, постоянная спутница господ воров, живущих своей более или менее маргинальной жизнью.

— Хорошо, теперь мне нужны координаты залегания Когтистого и Благочестивого Робера, с остальными все в ажуре, они под приглядом…

— Я могу вам дать только телефоны, у Флавия они записаны.

— Этого будет достаточно, — уверяю я.

Мари-Анна встает и идет к полке с аппаратом; поднимает его и показывает мне полоски бумаги, прилепленные к изнанке подставки. Аккуратно отрывает их и наклеивает на листок блокнота.

— Вот, все здесь.

— Спасибо.

Мы покидаем ее, порекомендовав никому не открывать; когда сами вернемся, то стукнем в дверь шесть раз после трех звонков, о’кей?

* * *

— Звонили Люретт и Лефанже, — сообщает Матиас. — Самое забавное, что они вместе, поскольку их клиенты, соответственно Педро и Жокей, устроили встречу в одном ресторане в Тернах; они завтракают в компании двух типов, один из которых подходит под описание того субчика, что сопровождал Педро в Бар Трески.

— Это чересчур прекрасно, чтобы быть правдой! — восклицаю я. — Вся банда в одной куче, похоже на сон! Ладно, свяжись с нашими парнями, скажи им, будем брать всех, пусть держатся наготове.

Берю начинает облизываться, как хороший охотничий пес, увидевший, что хозяин снимает ружье с крюка.

— Во что ты собираешься их засунуть? — беспокоится Избыточный.

— Ты о чем?

— Не повезет же каждый своего в одиночку. Они не овцы, нужны еще руки для присмотра.

— О’кей, распоряжусь, чтобы направили фургончик к кабаку.

Звоню директору Фараонии по поводу транспорта для работы.

Он в полуобморочном состоянии, уже посреди Рубикона.

— Сан-Антонио, дорогой друг, явите милость, придите на помощь, эти проклятые американцы, дерьма куски, насели на меня и угрожают всеми мыслимыми бедами! Они желают, чтобы им вернули чемоданчик любой ценой и немедленно.

— Всему свое время, не доставайте меня. Если будут сильно скандалить, посылайте их в обратный зад, скажите, что, в конце концов, им следовало всего лишь не позволять обворовывать себя, как мальчиков из церковного хора, у которых увела общий бумажник вокзальная шлюха!

— Но дело движется?

— Двумя ногами сразу, милейший!

— Вы рассчитываете добиться результата вскоре?

— Даже раньше, спите спокойно!

Я кладу трубку.

— В путь, Толстый. Твой инвентарь при тебе?

Ощупывая свои многоэтажные карманы, он проводит предстартовую проверку mezza-voce[16] и успокаивает меня длинным и сложным сотрясанием щек, имитирующим шум, производимый утками при обшаривании тины.

— Тогда по машинам!

— Эй! Не так быстро, господа! Не так быстро! — восклицает Ахилл, выходя из студии, куда наведывался к своей залежавшейся дульсинее для подавления повторного восстания в штанах. — Не так быстро господа: я тоже иду!

Замечательно. Если г-н Тревиль желает присоединиться к своим мушкетерам, нельзя, чтобы он от этого испытывал какие-то неудобства.

* * *

Издалека можно подумать, что Лефанже ловит форель на течении. Именно с таким видом он стоит, приклеившись плечом к стене, неотрывный взгляд через окно устремлен внутрь кабака. Я представляю его некоей терпеливой ивой, более или менее плакучей, наблюдающей за игрой тайменя в прозрачной воде.

Не моргнув глазом он смотрит на наше приближение.

Я оглядываю ближайшие окрестности и обнаруживаю Жана Люретта, жующего свой каучук за рулем малолитражки, которая старее его матери. Мне остается лишь дождаться фургончика, вытребованного в верхах. Сегодняшний день, поистине, более гармоничен, чем любая вещь из Моцарта: он тут же нарисовывается, ведомый бригадиром Пуалала, факт сам по себе исключительный, поскольку Пуалала приставлен лично к нашему директору.

Он приветствует меня длиннющим гудком, балбес! По пояс вылезши из окна. И в довершении всего, он в форме!

— Куда подавать? — орет на всю улицу этот выдающийся работник.

Я подпрыгиваю и бросаюсь к нему.

— Почему вы не пустили вперед мотоциклетный эскорт и не включили сирену с мигалкой?

Он стушевывается.

— Но господин комиссар, господин директор ничего не говорил об этом.

— Тогда снимите ваше кепи и китель, приткнитесь во втором ряду метрах в десяти отсюда и ждите, когда мы выйдем из ресторана в компании шикарного квартета, повязанного веревками (на бантик)!

— Слушсь, гспдин кмссар! — отвечает он тоном жалким, как пук диаретика[17].

Прошу прощения за проскользнувший «пук», но сегодня ветрено и его уже отнесло порывом.

— Ахилл, — говорю я Старику, — вы у нас воплощение класса, так что войдете первым и закажете у метрдотеля столик на четверых. Сделайте это погромче, словно туговаты на ухо, чтобы наши маленькие протеже ничего не заподозрили. Я появлюсь через несколько минут вместе с Берю и Жанно. Вы закричите: «А вот и они!», как хозяин, обрадованный гостям. Встанете и двинетесь нам навстречу. И тут мы все четверо бросимся к столу злоумышленников.

— Слушаюсь, господин комиссар, — отвечает мой бывший патрон, подчиняясь.

Он поправляет шляпу, вытягивает манжеты и скрывается в дверях ресторана.


Глава XVIII
СХВАТКА

— А, вот и они!

Двулапая строка с отсеченным пальцем.

Но как она подана!

Сколько изысканной грации! Непроизвольной светскости! Чувствуется порода: непринужденность во всем и повсюду.

Ахилл поднимается. Его розетка пламенеет, как стоп-сигнал велосипеда. Если же я когда-нибудь решусь использовать эту миниатюрную дырку в попе сморщенного солнца, то исключительно с практической целью. Обмакнув загодя во флуоресцирующее вещество, прибегну к ее помощи при ночном возвращении домой. Но вообще-то мне больше нравится фонарик.

Зал, в который мы вошли, прямоугольной формы. Четыре потрошителя сейфов сидят у двери, напротив большого корыта с живыми растениями, облицованного красным деревом для пущей элегантности. Они развлекаются закусками. Столик, отведенный Старику, находится на другом конце, неподалеку от туалетных комнат.

Я жду, когда Ахилл присоединится к нам. И тут происходит дурацкое событие. Один из четверых (это должно быть Благочестивый Робер) встает из-за стола и отправляется позвонить: он сообщает это вполголоса своим приятелям.

Я быстро осмысляю ситуевину. Если пеленать троих оставшихся сейчас, парень может воспользоваться дистанцией, которая нас разделяет, и открыть классное родео. Мне совсем не хочется, чтобы он порисовался захватом заложников. Почувствовав себя загнанным, он вполне способен попытать это крайнее средство.

И кто знает, не устроит ли он тут тир?

Другие посетители, люди хорошего положения, как принято называть их в мещанских романах, жрут, обсуждая то и се: как они жрали у Бокюз, у Шапель, и все такое; видели постановку Не выплевывай, все очень вкусно в театре Эдгара; обменяли свой одноглазый автомобиль на слепой; а эти мерзавцы японцы так и будут продолжать экспансию своих промышленных товаров на наши рынки; и не находишь ли ты, что у дядюшки больной вид, с тех пор как его стали крахмалить? Кучи глупостей, чтобы убедить себя в том, что они живые. Что это навсегда. Что подыхают только другие, но так им и надо!

Мои люди ждут.

Я шепчу Берю:

— Вяжешь того, который отходит, но начнем одновременно.

Его Величество восклицает под сурдину, что, уф, он умирает с голоду, и пора бы уже заняться делом.

— Берите Жокея, — указываю я Старому. — Люретт пусть хватает второго недомерка, а я позабочусь о Педро.

Разговоры, шум столовых приборов и челюстей создают размеренный гул. Кстати и к месту вкусно пахнет. Как раз справа от меня пара балует себя соте из телятины, от которого слюни льются рекой. Крохотные морковочки, поджаренные аж до золотистости, вводят меня в помрачение рассудка.

— Место для стоянки легко нашли? — спрашивает Ахилл, чтобы заполнить паузу.

Я замечаю, что этот квартал еще не стал проклятым и если посильнее потыкаться, то дырку пробьешь.

Там подальше Толстяк чуть ли не наваливается на спину Благочестивого Робера, и они оба скрываются в туалетных комнатах.

Наша очередь, баронесса!

В задержаниях всегда есть волнующий момент. Невозможно предсказать, как станет реагировать клиент. Часто эффект неожиданности сбивает с него спесь, и он позволяет повязать себя без сопротивления. Ты можешь подбирать ему подарочную упаковку по своему вкусу, он послушен, как молочный ягненок. В других случаях происходит совершенно противоположное. Парень с ходу впадает в бешенство, пытаясь защитить свою дорогую свободу любыми средствами. Между этими двумя крайностями располагается тот, кто реагирует и даже пытается что-то делать, но, осознав чреватость, смиряется. По виду я бы поместил наше трио в эту третью категорию. Я ожидаю, что они чисто из формы поартачатся, поскольку их трое и просто так складывать крылья будет западло. Но они сыграют на понижение, как только мы им продемонстрируем наши боевые средства.

Ладно, выдвигаемся. Потому как парни уже достаточное время наблюдали Старика и его чудную манеру ходить вокруг да около, они не сразу въезжают, что мы лучники Ее Величества Республики.

— Извините, что прерываем вашу трапезу, господа, — говорю я.

— Поверьте, мы глубоко тем опечалены, — присовокупляет Ахилл.

Они смотрят на нас, раскрыв вафельницы, словно к ним подошли со сбором пожертвований для пострадавших от наводнения на монмартровском холме; похоже, у них слегка перехватило дыхание. И только увидев сверкнувшую сталь наручников, они просекают. Дальнейшее поистине бьютифул. Жокей реагирует первым, нырнув под стол, почти мгновенно. Он перемещается, используя его как панцирь; пробежав этаким манером пару-тройку метров, выпрямляется, сбрасывая свой деревянный покров на пол. Бум-бряк-дзинь-звяк! Затем скрывается во входной двери. Люретт с места бросается в погоню, хотя я ему поручил задержание совсем другого шкета. Который прыгает рыбкой, словно футболист у ворот противника, желающий головой замкнуть подачу углового. Мяча он не касается, зато с размаху въезжает своим калганом в открытую вывеску Старика. Мессир принимается надувать носом кровяные пузыри и уже не соображает, зачем он здесь. Он не человек с земли, Папаша, надо понимать. Генералы не привыкли пользоваться пулеметами, равно как директора компаний швабрами.

А вот мой парень Педро решает со мной побоксировать. Получает браслетами по адамову яблоку, и отправляется искать свою Еву на полу.

Последующее передаю бегло. Посетители перестают жевать и наблюдают за вестерном. Содержатель, оставив свои плиты, визжит на весь зал: «Убирайтесь и деритесь себе где подальше, хулиганье!» Счастливые халдеи уже украдкой роняют посуду: способ досадить патрону, чтоб его инфаркт хватил, толстого противного ублюдка, который кормит их гнусными объедками!

Бойкий хлыщ, отправивший в аут Патриарха, почти достигает двери, но тут происходит классный трюк. Через весь зал пролетает одинокий стул. То Берю, вышедший из отхожих мест со своим стреноженным подопечным, видит, что один гусь уже почти оторвался от земли, и мастерски прерывает его разбег. Стул угождает проныре в затылок. Тот испускает крик и ныряет вперед. При этом валится на сидящую за крайним столиком даму и опрокидывает ее, она пытается удержаться, зацепившись за скатерть, но скатерть едет вместе с ней и своим грузом из беарнского, фруктов и антрекота. Карга заполучает горячий кусок мяса в декольте, туда, где должно находиться обязательное, но вместо него болтаются сдувшиеся шарики. Она верещит так, словно ей ввели раскаленную кочергу в ножны для термометра.

Подоспеваю я с наручниками Старика. Щелк-щелк. Итак, что мы имеем? Миссия выполнена на три четверти. Где Жокей?

Выметаюсь наружу. Там столпотворение.

Целая куча народу желает немедленно линчевать бригадира Пуалала, потому как последнему при виде выскочившего бывшего мучителя кляч, преследуемого Люреттом, приходит в голову гениальная идея рвануть с места свой фургон и сбить беглеца. Жокей лежит на мостовой, и в такой позе, что я себя спрашиваю, а не сломано ли у него два-три позвоночника?

Толпа разгорячена до предела. И продолжает расти на глазах; суверенный народ приближается, воинственно настроенный. Сейчас мы за все заплатим! Им уже осточертел наш произвол!

Большая каланча Лефанже, остававшийся по счастью снаружи для присмотра, утихомиривает бунтовщиков тем, что он якобы все видел. Настоящее гангстерское гнездо. Бегущий коротышка прострелил ему полу! Он показывает дырку в своей рыболовной куртке, возникшую после спешного форсирования колючей изгороди одного форелевого хозяйства. Горячие головы успокаиваются.

Я загружаю добычу в фургон. Ресторатор набрасывается на меня: послушайте, и кто теперь оплатит побитые горшки? А убытки от пострадавшей репутации?

Я хватаю его за верхнюю пуговицу белого кителя.

— Охолонитесь, — советую. — Когда держишь заведение, которое используется в качестве воровского притона, следует поменьше возникать. Если дело получит огласку, вам придется прикрыть лавочку.

Он тут же затыкается.

Я сую ему в карман пуговицу, которая осталась у меня в пальцах.


Глава XIX
ПРИЗРАК

— Рад, что мне удалось довести операцию до успешного завершения, — заявляет Старик, шнобель которого напоминает красный болгарский перец.

Все смотрят на него глазами, полными недоверия. Похоже, стыд над ним не властен. Этому старому ослу, только что изукрасили всю физиономию, и вот он уже пыжится так, словно выиграл битву при Вердене в одиночку!

Он продолжает:

— Сноровка, господа, проворство. Энергичность и расторопность.

Ладно, оставляем его украшать себя павлиньими перьями. Сдача в утиль не дает ему покоя. Он по-прежнему ощущает себя начальником вокзала, а прибытие электрички считает своей заслугой, надо быть снисходительным.

Мы располагаемся вокруг блюда со свининой, настолько гарнированной, что она погребена под гималаями картофеля и кислой капусты. Берю рубает изо всех сил, не дожидаясь никого. Пино, присоединившийся к нам, предпочел салат из порея. Папаша затеял тысячу церемоний со своим прибором, так что его можно принять за заведующего протокольным отделом, устроившего показательный урок для обитателей Елисейского дворца.

Мы забросили бедного Коротышку Дзана в Кюско. После чего я отвез оставшееся трио, знаешь куда? В морг!

Парни не ухватывали цели прогулки. Ты бы их видел, с браслетами на руках в полукруг перед шкафчиком Прэнса. Они продолжали недоумевать, куда я клоню, и что вообще происходит. Они были так заинтригованы, что даже не возбухали.

Служащий открыл маленькую толстую дверцу, затем потянул на себя выдвижную полку. Господа воры узрели Флавия Прэнса, одеревенелого, как бревно, мертвенно-бледного под своим загаром, с совершенно синюшными губами.

Один из них воскликнул:

— Вот же черт!

Двое других лишь застучали зубами.

— Таково ремесло, — сказал я им. — Похоже, ваш круиз в депозитарий ГДБ плохо кончился. Вы как, вчетвером спланировали его убрать, или же это была инициатива кого-то одного?

И тут они принялись неприглядно колоться. Они заговорили все сразу, наперебой. И я увидел, по их поведению и минам, что они ни при чем в смерти своего мозгового центра. Что они ни сном ни духом. Что это был дополнительный пункт, в программу не включенный. Полное единодушие в отрицании, русский хор в протестах. Нет, нет, только не это, Лизетта. Они воры, но никаких кровавых дел. Доказательством сему служит то, что они не доставили особых хлопот при задержании. И можно до самой смерти искать, у них, за исключением фомки или отвертки, не найдешь никакого оружия. Их стиль кража, вскрытие без боли.

Перед мозговыми костями (если будет позволено так выразиться), они выложили все начистоту. Целиком, полностью и подробно. Дело, разработанное красавчиком Флавием, способ, которым он вербовал своих пролаз. Период тренировок в дымоходных трубах заброшенного здания.

Лебедка на крыше, управляемая Педро и Прэнсом, в то время как трое худышек спускались по воздуховоду. Телефонная система для постоянной связи. Затем безопасная зона внутри хранилища. Копилки депонировал Когтистый с помощью своего первоклассного инвентаря. Благочестивый Робер занимался сортировкой, Коротышка Дзан загружал отобранное барахло в пластиковую корзину, используемую для подъема на крышу. Замечательная работа, чистая, аккуратная, которой они гордятся. Флавий составил план доступной части с безукоризненной точностью. Из настоящих профи, точно.

— Ладно, а что со сбытчиком? — осведомляюсь я.

Так же как и Мари-Анна, они не знают его имени. Прэнс не уставал повторять, что великие дела держатся на тайне. Он поделил наличные и золото, выдал им со всей честностью заключение, что и за сколько должно быть продано специалистом, и обещал держать их в курсе предложений, которые будут поступать. Сделка совершится только с согласия всех или, по крайней мере, абсолютного большинства.

И они ждали.

Ну и вот…

Что касаемо чемоданчика, то он входил в лот с не установленной стоимостью. Эти банки ничего не говорили им в смысле цены. Однако было понятно, что если их держат в депозитарии, то они неизбежно представляют какую-то ценность.

Получив признания, мы отвезли это маленькое общество в Большую Вольеру и загнали в клетку. Потом закатились заправиться свининой с картофелем и кислой капустой, чтобы восстановить сильно потраченные силы, в одну известную пивную в порту Сен-Мартен.

Эльзасское еще сохраняет вкус винограда и молодости. Разглагольствования Старика нас слегка достают, но куда денешься, надо уметь терпеть предков, прося Господа позволить нам когда-нибудь дожить до их лет.

— По-вашему, патрон, — спрашивает меня Лефанже, — кто спустил главаря?

— Только не один из этих гангстеров. Они ювелиры, а не живодеры.

В этот момент какой-то халдей в черной жилетке, совсем старомодный и даже с усами а ля Мопассан, подходит спросить, не присутствует ли г-н Сан-Антонио в нашем досточтимом обществе?

Заинтригованный, я указываю на себя.

— Телефон! — долго рассказывает он.

Ладно, покидаю алтарь и направляюсь в туалетные комнаты, поскольку рестораторы взяли за привычку размещать телефоны по соседству с толчками, чтобы явственно различался запах дерьма, когда говоришь о любви или делах.

Это Матиас.

— Откуда тебе известно, что мы здесь? — удивляюсь я.

— Я позвонил в главную контору, господин комиссар; бригадир Пуалала слышал, как вы предложили отправиться поесть свинину с кислой капустой, а поскольку я знаю, что вам нравится та, которую готовят в Пойле

— Какие новости?

— Звонил «он».

— Парень, предлагавший продать нам чемоданчик?

— Он самый, я сразу же узнал его голос. Он потребовал Жерома Растепая. Я ответил, что вы вышли, парень сказал срочно с вами связаться и сообщить, что он готов скостить до трех миллионов, при условии, что дело завершится прямо сегодня, поскольку он покидает Францию и завтра будет уже поздно.

— Как с ним связаться?

— Он будет звонить сюда каждый час, пока вас не застанет.

— Когда перезвонит, скажи, мы согласны, и спроси, где он хочет, чтобы дело было урегулировано?

— Полагаю, он потребует прямого разговора с вами.

— Не обязательно, он ведь начал говорить с тобой?

— Верно.

— Но в любом случае, я еду.

Лица моих товарищей начинают разрумяниваться, за исключением пинюшевского, которое принимает оттенок его порея.

Я пересказываю изысканной компании, что происходит. Возбуждение становится всеобщим.

— Вы собираетесь отдать три миллиона? — спрашивает Люретт.

— Где я, по-твоему, их достану?

— То есть, будем их брать в момент обмена?

— Не вижу иного выхода.

— Было бы хорошо, если бы организацией сделки занялся я, — принимает решение Ахилл, вытягивая манжеты с запонками из сапфиров, которые крупнее, но не голубее его глаз.

— Рубайте вашу свинину, Ах, и ни о чем не беспокойтесь, — бурчит Его Величество, запихивающее в себя картофелину целиком, предварительно закутав ее в слой сала.

— Если мне будет позволительно высказать свою точку зрения, — блеет лилиоголовый, — я полагаю, за этим что-то скрывается.

Я всегда был чувствителен к мнению Ископаемого. Это существо рассудительное, умеющее обращаться со здравым смыслом так же хорошо, как я с молнией моей ширинки.

Очаровательная дама с красноречивой попой проходит мимо нашего столика, вызывая за ним молчание. Она помещает это дело на глупую банкетку, возвращая тем самым нам способность говорить.

— И что это может скрывать? — ворчит Берюрье, после экстравагантного звука, пришедшего откуда-то из глубины.

— Тип, предлагающий полюбовное соглашение с тем, чтобы сделка была заключена как можно быстрее, мне кажется малосерьезным.

И у меня телефонный звонок породил странное ощущение. Похоже, в стане держателей чемоданчика случилось нечто непредвиденное.

— Я побежал, ждите от меня вестей здесь, самое главное — не возвращайтесь на КП, на тот случай, если они следят за нашей «лабораторией».

— Я буду вас сопровождать, — принимает категоричное решение Старик, не рискующий оказаться пятым колесом в телеге.

В конце концов, если ему так хочется…

Он складывает свою салфетку, приглаживает плешь и встает. Его уход не огорчает моих подручных, которые чувствуют себя более непринужденно без него. Впрочем, Берю не ждет, когда мы выйдем, чтобы выразить в полный голос свое облегчение.

— Попутного ветра, приятель! — трубит его пещерный глас, — надо уметь отделять зерна от плевков. Вообще-то, это неплохой малый; вот только постоянно ему кажется, что он читает проповедь в Магдалине.


Глава XX
СМУТЬЯНЫ

Их было четверо ужасающе широкоплечих, писал старик Тотор. Где, кстати? В Тружениках моря, пожалуй, нет?

В данном случае все-таки трое, но что касается размеров, тут ты не станешь спорить!

Не знаю, удается ли им прибарахляться в каком-нибудь магазине готового платья, если да, то надо бы спросить адрес, вдруг мне когда-нибудь понадобится одевать лошадь.

Один из них несомненный азиат еще два-три поколения назад, учитывая выдающиеся скулы и зашифрованный взгляд. (Черт, откуда стихи?) Другой явно made in Ireland: кирпичнобрысый, квадратный, со взором брата Метра Киллиана, потеющий рыжим пивом. Третий — решительный, пробивной, широченный, сто тридцать официально взвешенных кило. Возможно, бывший чемпион по письполу, как сказал бы Берю. Веки словно четыре жабы во время спаривания; для чтения он, должно быть, использует азбуку Брайля или белую трость, иных вариантов не вижу.

Они стоят посреди кабинета, головокружительные, как береговые утесы близ Этрета, с таким видом, будто хотят стереть все в порошок, но не знают с чего начать: с меня или обстановки.

Слово берет бывший азиат.

— Комиссия Rockett Verte[18], — объявляет он. — Директор полиции вас предупредил?

Черт, америкосы! Эта навозная куча направила их ко мне как раз в тот момент, когда мы готовимся разыграть самую деликатную карту данной партии.

— Минутку, please, — напускаю я на себя важности. — Присаживайтесь.

Старик чувствует себя обязанным намазать им гренки паштетом из трепотни с трюфелями. Не хочу бросать тень на Старика, но его английский не столь хорош, как у Леди Ди. Добавь сюда выспренность, присюсюкиванье чаехлеба из шестнадцатого или семнадцатого арондисмана и ты поймешь, почему Комиссия слушает его, нахмурив брови и спрашивая себя, не пересказывает ли он им переделку Э. Т. Потерпевшие крушение в Космосе?

Пользуюсь этим, чтобы позвонить Багроволицему.

— Послушайте, — ору я на него, — что значат эти трое игроков в роллербол в моем офисе?

Он позволяет себе смелость.

— Пришлось, Сан-Антонио. Постарайтесь меня понять! Они мне устроили такую жизнь, что я был вынужден…

— Чертов трус!

Имей я возможность заехать ему аппаратом в ухо, не преминул бы. О моем намерении он должен был догадаться по тому, как я хрястнул трубкой.

Бывший китаец неожиданно отодвигает Ахилла тыльной стороной ладони. На нем длинное пальто в клетку, похожее на пол в ванной, поставленный на попа.

— Заткнись! — говорит он Старику грубо и на американском; это производит больше впечатления, чем александрийский стих, к тому же короче.

Он огибает стол, садится на его угол и нагло кладет свои ботинки сорок седьмого размера на подлокотник моего кресла.

— Нам нужен чемоданчик, — заявляет он.

— Послушайте, — говорю ему, — я единственный парижанин, который не выносит вестернов. Когда их показывают по телевизору, я предпочитаю даже дебаты с Жоржем Марше; так что снимите свои грязные башмаки с кресла и перестаньте разыгрывать Форт Апачей.

— What? — рычит он.

И вопрос относится не к электрической лампочке, иначе бы он произнес «ватт».

Рывком я отодвигаю кресло. Его ноги срываются с подлокотника, и он резко наклоняется вперед. Будь он хуже координирован, покатился бы по паласу, что вовсе меня не опечалило бы.

— Послушаете, вы, — ревет он, сжимая кулаки.

Подождав продолжения, которого, однако, не следует, я указываю на стулья для посетителей.

— Прими место, парень! С силовыми трюками следует обращаться на ярмарку, а сноровку демонстрировать при поносе на толчке!

Он не улавливает больше половины из сказанного, но ему хватает и десятой части. Укрощенный выходец из Поднебесной присоединяется к своим товарищам.

— Итак, — говорю я им, — чемоданчик. Мы его вернули, вы знаете. К сожалению…

— Именно это «к сожалению» нам и не нравится, — взвизгивает квадратный ирландский чурбан. — Вы должны были сберечь чемоданчик, окружив его тремя сотнями заслонов.

Я злюсь и не скрываю этого.

— Скажите, мистер Боеголовка, кто первым дал себя отыметь с этим гребаным чемоданчиком, французы или америкосы?

Это слегка прищемляет ему язык, однако возникает его приятель с жабообразными веками.

— Дело нам кажется сомнительным. Если мы вернемся в Штаты и передадим ваши россказни нашим шефам, это вызовет цепь последствий и может закончиться коротким замыканием на уровне президентов.

— Ну что ж, Солидный ты мой, будем считать, что мы зашли в тупик. Это не первый раз, когда наши славные народы станут дуться друг на друга. Итак, мы идем по следу вашего чемоданчика и чертовски возможно, что вскоре снова его вернем. В ожидании чего вы от меня отвязываетесь и занимаетесь осмотром Парижа; тут полно чудесных ресторанчиков и милых мадмуазелей, которые не ждут ничего, кроме ваших долларов. Оставьте свой адрес, и я сообщу вам, когда кризис благополучно завершится.

Три монолита сидят не шелохнувшись.

— Мы звонили в Вашингтон, — заявляет девальвированный китаец, — нам приказано помочь вам в расследовании.

Я оборачиваюсь к Ахиллу.

— Знаете, босс (слово выскальзывает по давней, но устоявшейся привычке), у меня такое ощущение, что встреча себя исчерпала и кое-кто из нас сейчас выпорхнет на Елисейские Поля через это окно, даже не затруднив себя его открыванием!

Талейран наших дней, Папаша!

— Позвольте мне, — говорит он, — я найду им отвлекающее занятие, перестаньте их дразнить и сделайте вид, что сочувствуете им.

— Какого рода занятие? — брюзжу я.

— Я знаком с одной симпатичной особой, представительницей жесткой школы мадам Клод, которая пришлет нам свои искусные кадры. Эти три тельца все же не быки, надеюсь.

Вдали стрекочет шарманка, и на столе оживает телефон.

Снимаю трубку.

— Ecce homo![19] — темно объявляет Матиас, хорошо знакомый с санскритом.

— О’кей, давай.

На моем аппарате зажигается светящийся глазок. Голос, уже щекотавший мне перепонки, внедряется в мою воронку для глупостей, как стрекоза в сердцевину лилии.

— Ну и как наши дела? — спрашивает он.

— Готовимся! — лаконично отвечаю я.

— Своими приготовлениями можете подтереться; когда вы будете уже готовы, вот что нас интересует.

Отмечаю слово «нас», хотя оно может и не много значить.

— Скоро буду.

— Вас предупредили, Жером, что все должно быть урегулировано сегодня?

Его нарочитая фамильярность, чуть сальная, неожиданно заставляет меня вздрогнуть. Мне кажется, я узнаю голос. Я будто снова слышу, как он произносит сию благороднейшую сентенцию: «Время есть время!» Я принимаюсь представлять на другом конце провода толстого мужика в банном халате, который ожидал выхода Прэнса из кабинки с ультрафиолетом. Голос удивительно подходит. Или мне уже мерещится?

— Да, да, знаю. Все возможно! — отвечаю я.

— Три лимона?

— Как в театральном саду.

Он не понимает моей остроты, читатель тоже, но это не так важно, в конце концов, к своим девяносто четырем годам уже все перестанут думать об этом.

— Примерно в какое время вы будете в состоянии… конкретизировать?

— Что если, скажем, после шестнадцати?

— Идет.

— Но где?

— Вам сообщат, ждите у телефона. Никаких шпиков, понятное дело, иначе банки превратятся в осколки.

Он вешает трубку. Трое америкосов ждут. Старик адресует мне понимающую улыбку.

— Клюет?

— Увидим. Мне кажется, что все это слишком просто.

Он подает команду даме, поставляющей чувственные ощущения по установленным расценкам, которая обещает тут же выслать ударную группу амазонок. Они обретаются на бульваре Курсель, другими словами, в пяти минутах отсюда.

Звоню в Пойло, чтобы поднять по тревоге свою отборную артель.

— Срочно выдвигайтесь на Елисейские и держитесь наготове, дозорные Франции! — передаю я повеление Люретту. — Разбейтесь по двум тачкам и оставайтесь на связи по уоки-токи. Хочу, чтоб одна колымага заняла место на авеню Георга V, под носом у нас. Другая на Полях, напротив Звезды. Главное, прекратите заливать зенки, я слышу, как у Толстого булькает в горле, прямо отсюда. Выполняйте!

Кладу трубку, гляжу на котлы.

— Ахилл, — вздыхаю я, — через полчаса вы покинете офис, снабдившись большим портфелем, или, еще лучше, большой сумкой. Вы отправитесь в филиал ГДБ, расположенный на авеню Гранд-Арме. Там, используя свою импозантность и светские манеры, попросите встречи с управляющим. В случае его отсутствия, потребуете кого-нибудь другого из руководства. Пусть беседа длится с четверть часа. Говорить можете о чем угодно, о вкладе, например. Затем вернетесь сюда пешком. Я не слишком многого требую?

— Вовсе нет, мой дорогой; но признаюсь, я не очень хорошо понимаю конечной цели этого маневра.

— Цель в том, чтобы убедить противника в чистоте наших намерений. В случае если он за нами следит, у него должна возникнуть уверенность, что мы всеми способами собираем выкуп.

— Неплохо, — признает Божественный, — совсем неплохо.

Прибытие его трио шлюх прекращает комплименты. Симпатичный комплект для ношения (в постели). Рыжая, брюнетка, блондинка. Три епархии! Одетые по-боевому (в кружева). Ты бы их принял за светских дам, и вовсе не из полусвета. Они выстраиваются перед столом. Мы освобождаем их от манто. Трое америкосов смотрят на них глазами, похожими на двери в амбаре. Я делаю вид, что более ими не интересуюсь, и прошу наших дорогих гостий вести себя соответственно. Приступаем к заигрыванию, Ахилл и я. Неожиданно у нас оказывается больше рук, чем у Шивы, и они снуют по всем формам милых девушек.

Наши заатлантические друзья, как выражаются в специализированных журналах, стремительно наливаются кровью. На лицах это выражается лихорадочным румянцем. Поскольку милочки расшевеливают чертовски расторопно. Одна из них (блондинка) уже расшплинтовала мне выпускной лаз, чтобы поиграть на флейте. Ей приходит в голову замечательная идея задрать юбку, перед тем как опуститься на колени. На ней надеты черные чулки, сиреневый пояс с подвязками, лаковые черные сапожки, и ты представить себе не можешь, насколько поэтично это видение; намного шикарнее солнечного заката в Грампианских горах и даже портрета Гельмута Коля, канделябра Германии.

Ахилл, по-прежнему одетый, разложив брюнетку на столе, смакует ее, словно франко-русское антреме, сопровождая процесс легким тирольским йодлем из учтивости, в то время как рыжая, полыхающая, как малавийский флаг, разжигает страсти во всей округе, полируя себе предохранительный клапан двумя сведенными вместе пальцами (средним и безымянным, мне кажется), и ей достаточно всунуть их внутрь, чтобы раздался разбойничий свист.

Будь ты трижды американером, но перед такой оргийной сценой, бьюсь об заклад, не устоишь. Квадратный чурбан отваживается первым, расстегивая брючье и предъявляя рыжей даме туристское снаряжение, которое заставило бы поднять плечи моего колбасника. После чего и дегенерировавший азиат освобождает южные области, чтобы присоединиться к этому параду наций. Лишь тот, который поперек себя шире, сидит, забаррикадировавшись в трусах, фиолетовый, но стоический; проблемы с мисс письписькой у тучных случаются. Они огромны, как киты, но их гениталии помещаются в ликерной рюмке. Сказать тебе, так это сплошь и рядом.

Вскоре я подаю знак Папаше. Тот замечает мой жест сквозь кустарник своей брюнетки, выскальзывает из ее (меж)ножен, с изяществом вытирает губы шелковым платочком и покидает кабинет вслед за мной.

Перед уходом я шепчу рыжей, чтобы она со своими товарками продлила удовольствие америкосов подольше.

Пока Старик еще не отправился в дорогу с кокетливой котомкой из говяжьей шкуры на плече, я связываюсь с членами команды. Они тут же откликаются. О’кей, парни на местах.

— Сейчас отсюда выйдет Ахилл и отправится в филиал ГДБ на Гранд-Арме, следуйте за ним по пятам. В случае каких неожиданностей в пути — немедленное вмешательство.

Дед, слышавший это, берет мятный леденец, чтобы освежить небо, и спрашивает, чего я опасаюсь.

— Что мы под наблюдением держателей чемоданчика, — отвечаю я. — Они надеются на бабки. Увидев вас заходящим в банк с торбой и скрывающимся в кабинете управляющего или его заместителя, они решат, что вы пришли как раз за деньгами. И с этого момента их интерес будет состоять в том, чтобы ограбить вас на обратном пути. Таким образом, отпадет надобность в небезопасном обмене.

Сверхнадменный тонко улыбается:

— Именно так я и думал, — заявляет он.

В кабинете фиеста набирает крейсерскую скорость. Господа обжираются от пуза. Один, думаю, Ирландец, объявляет, что it’s very good.

Тем лучше. Люблю, когда воздают должное французским товарам!


Глава XXI
А ВОТ И КРУТЫЕ

— Что-то мне подсказывает, что очень скоро следует ожидать чего-то новенького, — пробурчал Борис.

Стевена кивнул, обозначая согласие. Сообразно полученным из Вены инструкциям, они остались во Франции и принялись следить за деятельностью побочной бригады фликов. «Организация» предоставила в их распоряжение с полдюжины автомобилей, начиная со спортивной машины и заканчивая грузовым фургончиком. Транспортные средства были расставлены по всему Парижу в местах, отмеченных на имеющемся у них плане; таким образом, они могли часто менять авто при передвижениях. Случалось им и разделяться, когда они следовали одновременно за тем, кто выглядел шефом этой странной команды, и за одним из его людей.

В настоящий момент Борис сидел за рулем Рено-19 синего цвета с одним помятым крылом. Машина обладала двигателем с увеличенным объемом и позволяла в случае необходимости стартовать с головокружительной скоростью.

— Я тоже так думаю, — в конце концов пробормотал Стевена, — обстановка заметно накаляется. Вся группа была собрана, чтобы сопроводить старого ловеласа в банк. Полагаю, они хотят его прикрыть.

Борис улыбнулся, помедлил, потом прикурил мерзкую русскую сигарету с картонным мундштуком[20].

— Полагаю, — сказал он, — молодчики, владеющие ныне чемоданчиком, потребовали выкуп с фальшивой лаборатории, наши друзья флики прикинулись, что уступают. Старый тип в данный момент делает вид, будто отправился раздобыть деньжат, а приятели сопровождают его, надеясь, что потрошители сейфов попытаются перехватить кубышку.

— Коли так, зрелище обещает быть увлекательным, — развеселился Стевена.

Он любил действие ради действия и не знал страха, что порою пугало соратников. Его безрассудная отвага граничила с безумием, и поскольку, рискуя, он каждый раз ставил на карту все, то добивался успеха в своих предприятиях.

Авеню Гранд-Арме была запружена. Падал мелкий серый дождик, казавшийся липким, и хотя день еще не кончился, многие машины двигались с зажженными фарами.

Из-за того, что Рено стоял во втором ряду, им приходилось выслушивать нетерпеливые гудки водителей, которым они мешали проехать. Борис ограничивался беспомощным жестом, как поступают автомобилисты при поломке; впрочем, и аварийные огни их машины мигали, словно свет проблескового маяка.

— Ты готов? — спросил Стевена.

Борис похлопал по рукоятке пистолета, сунутого стволом вниз между левой ногой и дверцей. Стевена со своей стороны принялся поглаживать автомат, лежащий на коленях, кое-как прикрытый полой потертого кожаного пальто.

* * *

Берю, поднапрягшись, выдал пук, такой же мелодичный, как торможение поезда метро, прибывающего на станцию. Пино, с незапамятных времен оставивший протесты, просто опустил немного боковое стекло. Три неоновые буквы банка внезапно вспыхнули, и показалось, что день отступил еще больше. Загорелись и другие огни. Париж начал демонстрировать вид своих ночных кварталов.

* * *

— Ты сам веришь в нападение? — спросил Лефанже у Люретта.

Жанно-Чумазый переместил во рту свой чуин-гам.

— Я жду.

— А что ты думаешь о новых методах Сан-А? — продолжил рыболов, не отвлекаясь от ловли.

— Надо посмотреть, — ответил инспектор Люретт.

Он поправил тугую мотню засаленных джинсов, чересчур сдавившую свое содержимое.

Лефанже не позволил смутить себя лаконизмом коллеги.

— Я хорошо знаю, что следует жить по законам своей эпохи, но если Фараония начнет дробиться, если группы станут действовать на манер вольных стрелков, это рискует спровоцировать всеобщий распад, который…

— Брось, ты раздуваешь, — вздохнул Люретт. — Если у тебя сомнения по поводу главного, возвращайся ловить уклеек. С Сан-А, как с Господом Богом: все дело в том, ощущаешь ты его или нет. Коли нет, бесполезно убеждать. К слову, ты давно менял сапоги? От тебя разит посильнее, чем от тральщика, вернувшегося с Новой Земли.

Он вынул изо рта свой ластик, прикрепил под приборную панель и принялся раздевать следующую пластинку из серии Освежитель Жизни. Ему нравилась соответствующая реклама. Принимаясь за очередную жвачку, он чувствовал себя тем самым излеченным, которого выпускают из санатория.

В этот момент Старик вышел из ГДБ.

Его сумка разбухла, и он держал ее под рукой, как человек с переломом ноги — свой костыль.

Остановившись у обочины, он изобразил поиски такси. В этот час было больше шансов найти свободного дромадера в районе Звезды.

Но в любом случае речь шла лишь о видимости, чтобы объяснить, почему он возвращается в контору пешком. Старик поправил свою элегантную шляпу. Он имел старомодную манеру носить ее, чуть сдвинув на правое ухо. Походка слегка напоминала походку военного, настолько была твердой и гордой.

Он быстро достиг площади Двух Звезд, или Де Голля, на выбор. Но чтобы дотопать до Елисейских Полей с авеню Гранд-Арме, которая тянется отростком от Триумфальной Арки, этого недостаточно, нужно пересечь пять улиц; на светофорах все время красный свет, свистки регулировщиков, нарастающая сутолока.


Ахилл добрался до величественной авеню Фош. Он остановился перед переходом в компании чернокожей монашенки, толстого увальня, пиренейского пастуха и двух педиков, переодетых в мужское, которые направлялись на свое выступление в дебри ко всему терпимого wood of Булонь[21]. Вся эта кучка устремилась через улицу, оберегаемая сержантом, раскинувшим руки навстречь дорожному движению.

Ахилл вышагивал, как по линеечке: ать-два, ать-два. Когда он достиг авеню Виктора Гюго, из потока, с трудом сдерживаемого красным сигналом светофора и полицейским агентом, вдруг вырвался мотоцикл и выскочил на тротуар. Оба наездника были в кожаных скафандрах и космических шлемах. Сидевший спереди имел в руке бритву. С поразительным проворством он перерезал ремень сумки, которую нес Папаша.

* * *

— Шухер! — взвыл Люретт.

Лефанже все видел сам. К несчастью, какой-то идиот на тарахтящем мопеде занял место как раз перед машиной. Пришлось теснить мопед бампером, прежде чем рвануть вперед. Мопедист обозвал его гомиком. Лефанже не озаботился тем, чтобы развеивать заблуждение, а повернул руль вправо и тоже выскочил на тротуар. Однако проезду препятствовал газетный киоск. Потребовалось выполнять несколько быстрых маневров, чтобы продолжить путь.

Берю и Пино находились достаточно далеко, because of гребаный автобус, прочно преградивший им дорогу. Они поняли: что-то происходит, но их машина была зажата другими.

Толстый принялся ругаться словами, о которых он и не думал, что они ему известны, словами страшными, приходящими сами по себе.

* * *

Второй мотоциклист рывком выдернул сумку.

— Go! — выкрикнул он по адресу (почтовому) своего спутника.

Мотоцикл взревел, как дюжина фавнов, хвост (ну, ты понял) которых попал в камнедробилку.

Водитель хотел съехать с тротуара на проезжую часть, но пуля пробила шлем и размозжила ему затылок. Он умер еще до того, как его обезумевший снаряд завалился набок и начал брыкаться, словно стальное чудовище в жуткой агонии.

Возле болида в конвульсиях остановился автомобиль. Из него выпрыгнул смуглый тип. Под рукой рыскал дулом автомат, поставленный на стрельбу одиночными. Он приблизился к заднему наезднику, тому, который держал сумку и только что вывернулся из-под копыт взбесившегося мустанга.

Он нацелился на него в упор.

— Влезай! — повелел он.

Человек, оглушенный падением, больше догадался, чем расслышал приказ. Он занял место на переднем сидении Рено. Стевена сел на заднее…

Борис, прикрывавший соратника через дверцу, перевел пистолет на мотоциклиста.

— Обе руки на приборную панель. Если хотя бы один из десяти пальцев перестанет ее касаться, я разнесу тебе голову!

Тот повиновался. Он демонстрировал бесконечное смирение. Думая, что имеет дело с полицией, он был удивлен диким стартом автомобиля. Стевена сменил коллегу, уткнув дуло своего автомата в затылок похитителя сумки.

Рено рванулся по авеню Виктора Гюго. Сзади вовсю свистало. Борис заметил в обзорном зеркальце, что за ними следует тачка, та, которую занимали молодые инспекторы. Он выжал газ на полную, нырнул в боковой переулок с односторонним движением, избежал в последний момент столкновения с подвернувшейся машиной, сбил не моргнув глазом старую глухую даму, которая не услышала своей смерти, и помчался наудачу, действуя по вдохновению.

Через пару минут он уже не видел преследующего автомобиля.


Глава XXII
ВОПРОС ПРОФЕССИОНАЛИЗМА

Не знаю почему, но что-то упорно не дает мне покоя за то, что не отправился сопровождать Папашу.

Что-то или кто-то, поди узнай…

В соседней комнате трое америкосов пребывают в диком восторге. Готов поставить тур на карусели против оборота, скажем, вокруг пальца, что они больше не думают о чемоданчике, обалдуи. Приятельница Старца выслала к нам элитную группу, судя по тому, что я могу видеть и слышать. Три бенгальских факела! От них ширинки рвутся.

Уоки-токи зачинает стрекотать.

Спешно втыкаю палец в кнопку и объявляю, что слушаю.

Раздается печальный голос Пинюша:

— Антуан?

— Да, что там?

— Полное дерьмо, мой бедный главный.

Крайне редко Развалина использует вульгарную лексику. Это вежливый господин с отточенным стилем, которому претит черпать из разливанного моря грубых слов.

Меня начинает поташнивать. Я должен был сам отправляться в банк, дубина стоеросовая! Какая глупая была идея послать Ахилла, который хорош исключительно для дирижирования, но ни в коем случае не для исполнения.

— Давай, — вздыхаю, — вываливай.

— Досадное стечение обстоятельств, усугубленное затруднениями дорожного движения…

— О, черт, избавь меня от своей вступительной речи, Цезарь. Вкратце! Я тебя умоляю: самое главное!

Он пересказывает мне то, что ты мог прочесть от третьего лица (форма изложения совершенно исключительная у меня) в предыдущей главе.

— Они были разделены на две группы: одна на мотоцикле, другая в автомобиле…

— Кто завалил мотоциклиста?

— Один тип из автомобиля.

— А ты находишь нормальным, когда пришивают сообщников в ходе операции? Обычно, сведение счетов начинается именно в момент подведения итогов.

— Ну, с одной стороны…

— Лефанже и Люретт?

— Они в погоне за парнями…

Мне остается лишь надеяться.

— Что нам делать? — спрашивает Пин.

— Сходите в кино, вроде как вышел новый фильм с Бельмондо, в котором полиция торжествует.

Я отключаю связь.

Матиас покидает свой секретарский стол и снимает с вешалки плащ, подбитый искусственным мехом, имитирующим норку до того правдоподобно, что ты легко его примешь за настоящего кролика.

— Вернусь скоро, — объявляет Рыжий.

— Куда ж ты, сынок?

— Ну так в морг. Ведь туда отвезут труп мотоциклиста. Если у нас больше нет живых для допроса, попытаемся, по крайней мере, заставить говорить мертвых!

* * *

Спустя полчаса, трое америкосов, сопровождаемые тремя фривольницами, выходят из кабинета, порядком потрепанные любовными игрищами и в сильном расслаблении.

— Hello, baby, мы идем принять drink с дамами, присоединитесь к нам?

— Нет, ни в коем случае, мне еще нужно перебрать десять кило чечевицы к ужину.

— Мы в отеле Стойло, — предупреждает меня раскитаизированный китаец, — будут какие новости, дайте знать.

— Можете на меня положиться!


И вот, наконец, я один. Все вокруг идет наперекосяк. Но, в конце концов, у меня есть мозги. Любой другой на моем месте растерялся бы и запаниковал. Я же сохраняю спокойствие. Я умею управлять событиями, и когда они пытаются обгадить меня с головы до ног, раскрываю свой противодерьмовый зонтик. Рассказывал ли я, как звонили однажды спросить, не хотелось бы мне войти в состав Гонкуровских лауреатов? Естественно, я сачканул в кусты, как выражается Грузный. Ты соглашаешься в минуту слабости, чтобы никого не обидеть, и вот уже проводишь жизнь на телефоне, обещая премию всем тем, кто что-нибудь написал или издал. Частенько я читаю, как газеты и журналы злословят по поводу моих отказавшихся коллег. Они не садятся на место. Они не желают принимать на себя обязательства. Приведу пример с мадам Эдмонд, которую пытались выбрать. Ее умоляли стать лауреатом. Она ни в какую. После чего, вынужденным образом, пришлось вручать премию Гастону за знаменитый многотомный роман под названием Провансаль. Дело там происходит в цивилизованном обществе, отшлифованном до блеска (не наждачным камнем), отшлифованном в смысле хороших манер.

Несмотря на постоянно возрастающую разболтанность, старая гвардия остается безукоризненной. В доказательство приведу пример прочно укоренившегося образа. У меня есть друг актер, которого я, правда, давненько не видел. Его зовут Мюссон. Высокий человек с чопорным видом. Он занят, что называется, на маленьких ролях, но работает, как одержимый; ты встретишь его в каждом фильме. Тебе не обязательно известно имя, но ты знаешь его самого, вся Франция его знает. И кого он играет? Я назову тебе роли: метрдотель, гробовщик, академик или министр, очень редко кто другой, и это доказывает, насколько перечисленные профессии родственны, совместимы, почти взаимозаменяемы. Кто привел их к общему знаменателю? Мюссон! Высокий тип со строгой внешностью, церемонный (но утонченно церемонный), с таким лицом, словно верит исключительно в благопристойность. Мюссон! Пользуясь случаем, передаю ему привет; я никогда не забываю добрых знакомых. Смотри хорошенько титры в конце; большинство зрителей встают с места, когда те появляются на экране. Они совершают ошибку; фильм на самом деле заканчивается не раньше, чем экран становится белым. Читай все, ты непременно найдешь Мюссона. Министр Внутренних дел (в крайнем случае, префект полиции): Мюссон! Метрдотель: Мюссон. Академик: Мюссон… Звезды бледнеют, Мюссон живет. В сущности, в этом и есть настоящая звездность, в постоянстве. Камердинер, академик, то есть, класс! Я хочу создать клуб Мюссона. Полосатая жилетка или зеленый мундир; гробовщик или разоруженный министр, попробуй найти различия… Давай, валяй, я подожду тебя здесь. Приятной апатии, господа.


Ну что ж, ладно, выбираюсь из этого умственного заноса, чтобы звякнуть профессору Лопушляпу. Я еще не проронил по его поводу ни слова. Это главный сюрприз. Как хорошему писателю детективов, мне следовало бы приберечь его на самый конец. Однако я не являюсь хорошим детективным романистом. Для часовщика у меня чересчур толстые пальцы. Даже перед мотором тачки я теряюсь. Смотрю на него с недоверием. В машине мне известны только ее дырки, как и в дамах. Та, через которую заправляют бензином, и та, в которой проверяют уровень масла; конец перечисления.

Но вопрос не в этом. Я жертвую изрядной долей неожиданности сейчас в разгар действия. Ничего не поделаешь, если я должен закончить этот book в моих сапогах-самолетах. Постараюсь изыскать взамен другой пируэт. Какой-нибудь кремовый торт прямо в изумленную физиономию читателя.

Профессор Лопушляп, выдающийся химик, кафедра в Коллеж де Франс, живой ум, разносторонний гений. Он интересуется всем: наукой, футболом, мной. Накропал обо мне фимиамную статейку для Меркюр де Франс несколько лет назад. Словом, оценил мою прозу. Я тогда поблагодарил его, хотя и не в моем стиле почесывать тех, кто меня хвалит. Сие ставит в неудобное положение всех. Благодарить за добрую статью, значит подхалимничать в расчете на будущее. На свете полно светлых умов, неровно дышащих ко мне, которые говорят об этом прилюдно, пишут. Большое спасибо всем, вы меня до глубины растрогали; но помилуйте, писать вам значило бы, что я на то претендую, это вообще похоже чуть ли не на злокозненные интриги. Я не часто кого благодарил в моей писательской карьере. Один раз, помню, г-на Жан-Жака Готье, который накатал обо мне дивное эссе. Я послал ему благодарственное письмо, но лишь потому, что его эссе спасло мне жизнь. Я собирался тогда застрелиться, и вдруг, ни с того ни с сего, проблеск профессиональной радости посреди болота, в котором я увяз. Пустяк, случайность, мимолетность. Сводим счеты с жизнью в порыве мгновения, спасаемся мелькнувшей надеждой. Наше существование капризно.

Завершая рассказ о Лопушляпе: пишу, значит, ему, насколько статья, накропанная им, оляля! Он отвечает, ляляля-де. Приглашает зайти к нему пожрать. Апартаменты ученого, портьеры, свисающие лохмотьями, все комнаты забиты книгами до потолка, мебель, от которой опоносился бы со страху Виктор Гюго, выдаваемая, однако, за первоклассную готику!

Я нахожу удивительного человека, одного из этих планеристов мысли, которые парят настолько высоко, что даже не отбрасывают на нас тени. Он говорит мне обо мне; ну, я себе в той или иной степени известен, меня интересует он. Кое-как удается навести его на эту тему. Он рассказывает о своих работах, исследованиях. Я худо-бедно въезжаю, благо, он использует термины, доступные даже самым закоренелым профанам. Он, выясняется, страстно увлечен газом, этим необыкновенным третьим состоянием вещества вслед за твердым и жидким. Газом, обнимающим все и вся. Вот только гуляку праздного это не очень вдохновляет как предмет для беседы. Газ для нас, остальных, за пределами мощного пука и того, что заставляет гореть кухонную печь, а? Круг быстро замыкается.

И вот в тот день, в который мне удается увести чемоданчик у г-на Калеля, лицо профессора Лопушляпа всплывает перед моим мысленным взором. Настойчиво. Как зов, ты думаешь? Подобно воспоминанию о наших умерших, когда им надо что-то нам сообщить.

И вместо того, чтобы мчаться прямиком в Большой Дом, я направляюсь к Лопушляпу. Я все еще в прикиде брандмейстера. Он открывает мне сам, поскольку вдов, а его домработница приходит лишь в последний февральский день високосного года. Он вытаращивает свои голубые, почти белые, глаза, увидев меня в таком наряде.

— Что с вами, мой бравый фараон? — спрашивает он.

Я вхожу. Рассказываю свою историйку. Этот металлический чемоданчик содержит четыре банки, в которых скрыт газ, настолько токсичный, что способен убить все парижское население в одно мгновение. Нет ли какого способа изучить его, дабы и Франция владела данным секретным изобретением? Это для того, чтобы осчастливить президента Разбомблю, с его политикой устрашения! Он присовокупит находку к своей прекрасной оружейной коллекции, будет любимый экспонат!

Лопушляп оживляется. Он схватывает на лету. Говоришь ему о газе, он заботится обо всем прочем. Оставляю у него четыре банки. Он вручает взамен другие, почти идентичные, заключающие в себе шипящую закваску камамбера и позорное бесстыдство рыхлой хренотени. Скачу во весь опор всучить сляпанный шедевр новому директору, багроволикому, дальнейшее тебе известно.

Теперь ты догадываешься, что ограбление ГДБ не взволновало меня сверх меры, мне известно, где находятся настоящие банки. Когда американеры совсем взбесятся, я заберу их у моего высокочтимого друга профа.

Слушаю продолжительное пиканье, пока на том конце не снимают трубку. Он объяснял мне, что при дозванивании следует проявить терпение. Его частная линия подает сигналы на внутренние аппараты по сложной системе переадресовки. Лишь посвященные это знают. На четырнадцатом гудке сигнал переключается на лабораторию.

Мне отвечает женский голос. Достаточно резкий. Тон типа: у меня тут вирусы закипают, и я не могу позволить себе отвлекаться, иначе котел взорвется.

— Комиссар Сан-Антонио, я желал бы поговорить с профессором Лопушляпом, мадам.

Голос теплеет на один градус.

— Профессор с самого утра погрузился в опыт по дефекационному ситрированию, господин комиссар. Ему совершенно невозможно высвободиться ранее двадцати двух часов сегодняшнего вечера. Он находится в протостойкой среде и работает в скафандре из зигомотного дюркателя. Бивульвовые контуры изопопного блудония замкнуты в единую цепь.

— В таком случае я перезвоню ближе к полуночи.

Едва я опускаю трубку, аппарат трезвонит.

— Слушаю?

— Дайте-ка мне моего друга Жерома!

Голос, принадлежащий по моей не столь давней догадке жирному плешуну (или обрюзглому плешивцу, коли ты предпочитаешь старомодный стиль).

— Это я.

— Вы разыграли плохую карту, Жером, — рычит собеседник. — Мне не нравится, когда убивают и похищают моих людей. Теперь вам придется совсем хреново, мальчуган!

Щелк. Скорее, впрочем, хрясть.

И снова я один с вибрирующим звуком в ухе, повторяющем пи… пи… пи… до полного отупения.

Последний выход (незримый) на сцену ввергает меня в недоумение, в нереумение, в немиумение, в нефаумение и так далее, продолжай сам, если не лень. В общем, бекар. Кто ж тогда пришил мотоциклиста, если то был не парень из их банды?

Бу! Какой бардак!


Глава XXIII
ОНО ПЕНИТСЯ

Борис свернул на шоссе, ведущее к Версалю, и достиг заброшенного дома, красивого и сурового, холодного и сырого, где на полу все еще лежал труп Калеля.

На своем месте и мотоциклист не шевелился. Он так и сидел в черном шлеме, что привлекало внимание встречных автомобилистов. Борису было плевать.

Вскоре они сменят Рено на другую машину. Мотоциклист продолжал сжимать коленями сумку, украденную у старого красавца. Его пальцы не отрывались от приборной панели. Трое пассажиров за всю дорогу не обменялись ни словом. Стевена сзади переместил дуло своего оружия. Теперь оно было направлено в левую лопатку пленника сквозь спинку сидения.

Когда они остановились, Борис снова взял на прицел типа с сумкой, чтобы дать возможность своему сообщнику выйти из машины. Стевена открыл правую переднюю дверцу.

— Вылезай, артист!

Экс-мотоциклист выбрался из машины, сумка упала у его ног; он помедлил, не зная, должен ли ее поднять.

— Не беспокойся, Дюпень, в ней ничего, кроме бумаги, — хохотнул Стевена. — Ты мне не веришь?

Борис, присоединившись к ним, схватил сумку, открыл ее и перевернул. Из нее хлынули потоком банковские бланки.

Взгляд пленника за прямоугольным иллюминатором шлема выразил остолбенение.

— Что ты себе навоображал, бедный дурачок? Это флики водили вас вокруг пальца, — объявил Борис.

Он зашвырнул кожаную торбу в заросли гортензии, лишенной цветов по случаю не сезона.

— Вперед, Дюпень!

Они поднялись на крыльцо и проникли в дом. Хладное тело Калеля преграждало вход в салон. Заметив его, гость застопорился.

— Шире шаг, — подбодрил его Стевена, — он тебя не укусит.

Бутылка спиртного, приготовленная Калелем, по-прежнему находилась на низком столике. Борис схватил ее, вытащил пробку и сделал большой глоток.

— Усади господина, — сказал он Стевена.

Тот толкнул мотоциклиста в кресло. Последний, устроившись чуть удобнее, хотел было снять шлем, но Стевена вмешался:

— Оставь, уж больно ты красив в таком виде, вылитый марсианин!

— Что вам от меня надо? — спросил парень из-под шлема.

Приглушенный голос напомнил телевизионного робота, призванного оживить игры детей.

Борис извлек из кармана пару наручников, которыми сковал запястья жертвы, предварительно пропустив цепочку ему под коленями.

— Имя и адрес парня, хранящего чемоданчик, и поживее! Видал, что случается с теми, кто не желает сотрудничать?

Он указал на распластавшийся труп.

— Какой чемоданчик? — вопросил мотоциклист.

— Нет, нет, не стоит затевать пустые споры, мой бедный Дюпень, сам понимаешь, ничего из этого не выйдет.

— Я не в курсе!

Борис ненадолго отлучился и вернулся с огнетушителем, красным, пузатым, увенчанным резиновым набалдашником.

— Я сейчас освежу тебе память, — заявил он, склоняясь над мотоциклистом.

Он ввел наконечник баллона между подбородком пленника и подкладкой его шлема, затем сорвал предохранительную пломбу и придавил ручку распылителя. Белая пена тотчас же залепила изнутри иллюминатор. Человек захрипел.

— Адрес парня, руководившего операцией, быстро! Иначе я продолжу взбалтывать мусс, и ты загнешься от удушья.

Из-под шлема до них донесся жалобный голос, почти неслышимый.

— Громче! — скомандовал Борис.

Человек провизжал ответ.

— Ты записываешь? — спросил Борис у компаньона.

Стевена достал из кармана рекламный карандаш и книжечку отрывных спичек. Внутри клапана нацарапал предоставленные имя и адрес.

Он повторил их звучным голосом.

— Точно, да, да, слово мужчины! — прокричал отчаянно суетящийся мотоциклист. — Снимите с меня каску! Я задыхаюсь!

Борис улыбнулся и снова нажал на ручку. Углекислотная пена заполнила пустоты, оставшиеся между головой и шлемом; затем полезла наружу изо всех отверстий. Человек пытался орать, но усилия выглядели смехотворно. Мучители зачарованно смотрели на него. В картине присутствовало нечто сюрреалистическое.

Парень умер не сразу. Он утробно рычал, спазматически рыгал, извивался всем телом, тряс головой, как взбесившийся пес.

— Занятно, правда? — осведомился с улыбкой Борис.

Он, похоже, гордился своей придумкой.

Стевена поддакнул:

— У тебя всегда полно идей, — сказал он. — В первый раз мы ликвидируем парня, даже не увидев его физиономии.

— Она тебя интересует? — спросил Борис.

Стевена признался, что нет, и они вышли, забрав свое оружие.


Глава XXIV
ЗАНИМАЕМСЯ ХОЗЯЙСТВОМ

Невеселы кавалеры караульной службы, ой невеселы!

Грустное впечатление производят сии господа.

Двое молодых не осмеливаются глянуть на меня и довольствуются пристальным рассматриванием собственных башмаков, со дня покупки ни разу не чищенных. Лефанже аккуратно свинчивает пробку с Кока-колы, заклинив ее в углублении своего рифленого каблука, и процесс предоставляет ему на некоторое время совершенно естественное занятие.

В конце концов их страдающие мины начинают меня забавлять.

— Послушайте, ребята, — объявляю я, — это обычные издержки профессии. Флик предполагает, а Бог располагает. Вы проиграли сражение, но не войну, как говаривал Большой Шнобель[22] в лондонских туманах.

Они расслабляются.

Пинас, чувствующий и себя обеленным этим неожиданным отпущением грехов, с облегчением втягивает обратно голубоватую соплищу, задумавшую образовать сталактит у него под носом.

— Сана прав, мальчуганы. Если бы вам случалось, как мне, просто пукая, допустить полные штаны большой оплошности…

Удачно сказано. Глагол пукать тут же воскрешает перед моим мысленным взором Берю.

— А кстати, где наш Толстый? Испугавшись моего гнева, побежал укутывать свою чувствительную душу алкогольной броней?

Пинюш выгораживает своего бывшего шефа, выжитого с должности и выжившего из ума.

— Вовсе нет, он залез в скорую, которая увозила заваленного парня.

— Классная идея!

— Ему непременно хотелось увидеть его лицо, но из-за пули пробившей шлем, тот было невозможно снять; поэтому он поехал в морг. Его заинтриговала одна вещь.

— Какая еще?

— Куртка того типа. Из-за наклейки на рукаве, представляющей Э. Т., которому шкурит дудочку Белоснежка. Толстый сказал, что этот гаджет кое-кого ему напоминает и он желает убедиться.

— Он мог бы проверить бумаги парня.

— Не было их у него; на такого рода операции злоумышленники избегают брать с собой документы.

Я размышляю.

— И Матиас по наитию потянулся в Институт судебной медицины, они должны там встретиться. Итак, по-твоему, те два типа, пришившие одного мотоциклиста и похитившие другого, не входили в состав их группы?

— Не вижу, к чему им действовать подобным образом в разгар операции, Антуан, тем более что она и так проходила успешно, и, добавляя новую загогулину, они сильно рисковали упустить чемоданчик.

Люретт бормочет:

— Могу ли я сморозить глупость, патрон?

— Для того мы и собрались, малыш.

— Чем больше я прокручиваю в голове события, тем сильнее убеждаюсь, что двум типам из машины было плевать на сумку и интересовались они исключительно парнем, который ее держал.

— Развей-ка свою мысль.

— Смотрите, они заваливают водителя, чтобы бешеный кентавр не ушел по кустам и буеракам. Затем один из них выскакивает из тачки и задерживает седока, наставив на него волыну. Он и внимания не обращал на сумку. Ты согласен, Лефанж?

Лефанже подумав, медленно кивает.

— Точно, — подтверждает он.

— Парень вцепился в свою добычу инстинктивно, — продолжает Люретт, — но что-то мне подсказывает, оставь он ее на тротуаре, нападавший и пальцем не шевельнул бы, чтобы ее поднять.

— Интересно, приятель. Ты заслужил право поменять свой чуин-гам. Если твои утверждения верны, получается, те двое из тачки знали, что в торбе нет никаких бабок. Они хотели лишь захватить одного из мотопехотинцев. Выходит, у них были те же устремления, что и у нас! И забрали они шлемоватого, чтобы, как намеривались и мы сами, выбить из него имя главаря, имея конечной целью возвращение чемоданчика.

— Господи, ну, конечно! — с пафосом произносит Лефанже.

Гляди-ка, он решил потоптаться по моей простате, опустошитель ручьев. Я не терплю мужиков, желающих схохмить, когда лучше бы помолчать. У меня такое чувство, что он не останется в моей новой команде. Я предпочитаю ему Люретта, кипучего, как забытый чайник, шуструю мышку, грязнущего, словно парижские урны в забастовку мусорщиков, но который, если вылезает вперед, то исключительно к месту и со знанием дела.

— И кто же они, эти двое славных малых? — задумчиво тяну я.

— Странные типы, прибывшие издалека, — тонко продолжает Лефанже.

Еще пара таких острот и он окажется уволенным из отборных санатоньевских частей, апостол лески ноль ноль семь и мушки из искусственного дерьма!

Я жду ответа Насморочного.

— Америкосы? — подсказывает вместо него Люретт.

— Возможно. Однако у меня еще нет полного ощущения ситуации.

— Потому что вы в нее и не влезали, — позволяет себе Лефанже.

Ладно, хорошо, согласен, поздравляю его с тем, что достал меня, а заодно с нагрядающим Рождеством и со всеми последующими Пасхами! Он молча слушает мою речь, кот в сапогах. И соседи тож. Те, что снизу и сверху. Справа и слева. Спереди и сзади. Я подробно и доходчиво объясняю, что ежели ты дубина стоехреновая, воняющая дохлой рыбой и загнившим опарышем, позволяющая ускользнуть уркам, за которыми поручено присматривать, то тебе следует строго-настрого самому запретить себе раскрывать собственный бедный рот богом обиженного умственно отсталого и поберечь свои подковырки для таких же дебилов, как и сам. Я добавляю до кучи еще пару пригоршней и тройку охапок.

Люретт перестает жевать, Пинюша бьет трясучка и его сталактит пляшет под носом, как йо-йо.

Выплеснув всю ярость, я замолкаю.

Тогда пеликан, лицом зеленоватее своей ново-земельской (ново-земляной, ново-землистой?) одежды, встает.

— Произошла ошибка, — говорит он, — извините меня; откровенная ошибка. Я пришел в вашу дурацкую группу не за тем, чтобы меня отчитывали подобным образом. Я работник, а не холоп эпохи царизма. Я предпочитаю вернуться в более цивилизованные края.

Я хлопаю его по плечу.

— Я никогда не сумею достойно отблагодарить тебя за это решение, Лефанж. Мне нужны охотники. А ты даже не рыбак, ты рыба. У тебя вместо ушей эхолов, а когда ты пытаешься что-нибудь сказать, получается буль-буль. Возвращайся поскорее в свой аквариум. Когда буду проходить мимо, подкину тебе дафний.

В бешенстве он едва не сносит дверь с петель. Но на пороге притормаживает и, обернувшись, бросает мне:

— Хотите, скажу вам, комиссар? Вы просто отстой!

Он исчезает, обрубив дверью хвост густого обонятельного шлейфа на основе мокрой резины.

Поворачиваюсь к Люретту.

— А ты?

— Что я, патрон?

Он нажимает на последнее слово, показывая, что по-прежнему на моей стороне.

— Ты не покидаешь того, кто отстой, малыш?

— Вы знаете давний девиз савойцев, до того как они сделались французами, комиссар?

Я цитирую по памяти:

— Наши сердца стремятся туда, куда текут наши реки?

— Вам приз, — веселится он, — ну а я их продолжатель!

Бравый мальчуган. Однажды я заставлю его выплюнуть этот мерзкий чуин-гам раз и навсегда. Затем причесаться. Потом надеть менее замызганное тряпье. А после… Ну вот, я уже превращаюсь в старую каракатицу, светского сноба, в стиле Папаши. А кстати, что поделывает Ахилл? В какие уединенные места, благоухающие тонкими ароматами, он удалился скрыть свой стыд?

Шарманка стрекочет. Пино, оказавшийся ближе всех к аппарату, отвечает.

— Мда? А, это ты, Толстый! Сана? Сейчас я его тебе дам!

Он протягивает мне трубку, шепча:

— Александр-Бенуа, кажется, перевозбужден, как блоха.

Это вполне нормально, со всеми теми, кто имеет долгосрочный арендный договор на проживание в его крайне запущенной волосатости. Кто-то рассказывал о льве, полностью уподобившемся переваренным ягнятам; Берю же воссоздан из свинины.

Его голос британского дипломата надувает мне перепонку, словно парус.

— Это ты, Прекраснейший? — пыхтит паровоз. — У меня счастливая лапа, дружище. Давайте в срочнейшем порядке в Пятнадцатый, на рю Лекурб возле прериефеерических бульваров, тут кабачок Брюхатый Папаша; вас ждет охренительный сюрприз, парни!

— Объясни немного!

— Не теряйте моего времени, я вам представлю всю программу с демонстрацией слайдов. Матиас сейчас по дороге в контору. Потому как надо, чтобы кто-нибудь оставался на хозяйстве.

Он вешает трубку.

* * *

Несмотря на чрезвычайно плотное в это время движение, мы тратим не более четверти часа, чтобы добраться до Брюхатого Папаши. Здание, в котором он располагается, сильно обветшало, и я представляю, как где-то при мысли о нем начинают болеть зубы у агента по недвижимости. Ресторан выглядит очагом заражения, из которого разруха расползается по всему дому. Подмалеванный фасад давно забыл, в какой цвет его красили. Желтоватые шторы с прорехами стыдливо скрывают от взгляда снаружи маленький зал в большом запустении. Пять столиков, которые можно определить только как колченогие, крыты бумажными скатертями, давно отслужившими свою самую последнюю службу. Жалкие баночки для горчицы напоминают задний проход обитателей дома престарелых. Зеленоватое раздаточное окошко, разинув рот, открывает вид в глубины зловонной пещеры с застоявшимися запахами. Разит оттуда старой капустой, которую не удалось распределить, сосисками, забытыми в застывшей от жира сковородке, ржавой селедкой и особенно картофелем, жаренным на масле, исправно служащем с самого дня открытия (еще на дверной табличке указано: Заведение основано в 1932 году).

Толстый восседает за одним из столиков перед бутылкой красного вина фиолетового цвета, сорт греческого божоле, которое, видимо, закончит свой путь в Орлеане[23].

Посреди зала какая-то пара, убеленная сединами, жирная, разваливающаяся, оплывающая, закутанная в бабушкино вязанье, плачет как из ведра.

Странная сцена, если по правде. Берюрье обращен к ним лицом. Он дует свой нектар не говоря ни слова, глаза навыкате, полужелтушные, полурастроганные, но в центральной части, там, где зрачок, совершенно неумолимые.

Он встречает нас кивком головы.

— Присаживайтесь, ребята, я угощаю.

Мы молча занимаем места, Пино, Люретт и я.

— А король нахлыста? — беспокоится Неспешный.

— Мы только что оформили развод, — объясняю. — Он почел мои методы отстойными.

— Тем лучше, — произносит поминальную речь Толстый. — Не терплю тех, кто воняет.

Последнее соображение наводит его на мысль ненавязчиво испортить воздух. Он проделывает это с осторожностью, перенеся вес тела на одну ягодицу, и замерев с прикрытыми глазами, как Мария Каллас, приготовившаяся перейти в самый верхний регистр. Ну вот, все происходит как по маслу. Довольный своим достижением, никогда ранее не удававшимся, Берю объясняет:

— Не знаю, говорил ли Пин тебе, Прекраснейший, но куртка приконченного парня мне кое-что подсказала. Я побывал в морге, где Матиас помогал айболиту снимать шлем с мотоциклиста. Ну и я сразу же опознал пацана.

— Пацана?

— Всего двадцать годков, как кот накакал! Я видел его здесь, где хавал с Бертой в пятницу, день рубцов по-лионски. Кстати, что вы кладете в рубцы, мэм Брюхатая, чтобы придать этот вкус дерьма на травах, который им так здорово подходит?

Несчастная пытается ответить, но, увы, рыдания мешают.

— Конечно, я понимаю вашу боль, мэм Брюхатая, — отступается Необъятный. — Будь ты матерью самого последнего шакала, но сын есть сын.

И добавляет, слегка понизив тон:

— Если бы вы принесли еще бутылку и три стакана, несмотря на горе, было бы очень любезно с вашей стороны.

Бедная женщина отрывает свои двести двадцать фунтов, включая варикоз вен, от стула, чтобы отправиться за заказом. Берю продолжает:

— Так что я имел случай заметить их сорванца. Его куртка с наклейкой, где Белоснежка откачивает у Э. Т., показалась мне забавной, потому и запомнилась. Опознав субчика, я тут же ринулся сообщить новость этим бедным людям. Э, хватит реветь, папаша Брюхатый, он плохо начинал, ваш шалопай; скажите лучше себе, что так или эдак, он по-любому бы плохо кончил!

Эти теплые слова усиливают рыдания старика. Толстый шмыгает носом, тронутый за душу.

— Подите же отрежьте нам несколько ломтей холодца и ветчины с петрушкой, вместо того чтобы тут томиться, папаша Брюхатый, это вас отвлечет!

И тучный тип, привыкший к работе, идет присоединиться к своей старухе в вонючую кладовую.

Его Величество нашептывает:

— Я из них все вытянул еще до того, как они прочухали, что произошло, бедные старики. Эдмонд, их засранец, уже набрал себе послужной список: кража в магазине, угон автомобиля и прочая мелочевка в том же духе. Два месяца назад он сказал им, что нашел себе работенку у антиквара в качестве грузчика. Папаша Брюхатый, мужик такой же простой, как Делор, на прикол не купился. Поручил своему другому сыну, Гастону, старшенькому, который у него работает в страховании и упорен, как олень во время гона, собрать сведения об этом неком Ахилле Пармантье, торговце рухлядью с бульвара Гувьон-Сен-Сир. Тот узнал, что данный тип на самом деле та еще гнида, осужденная за сбыт краденного в разных отвратных делах.

— Фантастично, Толстый! — хвалю я.

— Действуем, патрон? — спрашивает Люретт, уже бия своими парными копытами (и левым, и правым).

— Действуем, — соглашаюсь я. — Но не в одиночку!

— Да нас и так четверо! — возражает неотразимый мистер Чавк из Голливуда.

— Недостаточно для штурма.

Мой «последователь» хмуреет ликом.

— Вы собираетесь вызвать еще и элитных бумагомарак из Главного Сарая?

— Нет, нет, у меня есть идея получше, сынок: попросим подсобить трех америкосов; в конце концов, ради них мы рвем себе в клочья зады, разве нет? Немножко гимнастики после большого перетраха только на пользу.

Направляюсь к телефону как раз в тот момент, когда притаскивается мадам Брюхатая, по-прежнему заливаясь слезами, с винцом и мясцом.

— На это уже не остается времени, бедняжка моя, — говорит ей Берю. — Положите нам все в пакет, отведаем по дороге.


Глава XXV
ОНО ДЕРЕТСЯ!

Это был не то чтобы магазин, но и не совсем склад; скорее, необъятное и причудливое помещение с бесконечно высокими потолками, застекленное со стороны бульвара, в котором годами накапливался потрясающий хлам.

Там находилось старое и древнее, и даже современное в прежние времена, но все с заметной интерьерной доминантой. Подставки с гнутыми ножками, стулья из бамбука или слоновой кости, рояли, принадлежавшие некогда Мессажеру, столы в вычурном стиле, камины, разобранные и собранные заново, как пазл, каждая деталь которого пронумерована белой краской; скатанные ковры: китайские, несколько персидских; люстры моравские или голландские; портшез, купленный, вероятно, у роскошной куртизанки; мавританские штуки, черт, как их? из кованой меди; а затем и все прочее, уложенное стопками, наваленное вперемешку, подвешенное, прислоненное, штабелированное, возвышающееся пирамидами, устилающее слоями, загромождающее проходы…

Чтобы пробраться в это место, перегруженное описанным ужасом, следовало пересечь дворик перед парадным крыльцом, выходившим на бульвар Гувьон-Сен-Сир; но данная дверь была забаррикадирована изнутри Гималаями вещей совсем уж убогих, и потому, видимо, сосланных подальше от случайного взгляда снаружи сквозь серую витрину с разводами. Так что для входа пользовались служебным подъездом с раздвижными воротами для приема объемистой мебели. Сразу же направо была проложена дорожка сквозь этот бедлам, ведущая в комнату, исполнявшую роль кабинета. Вопреки ожиданиям, она была светлой, чистой, со стильной обстановкой, включая софу, покрытую оранжевым шелком, с расположившимся на ней целым выводком подушечек ультрамаринового цвета.

Хозяин здешних мест, Ахилл Пармантье[24], пятидесятилетний мужчина, несколько плешеватый и брюховатый, вел обсуждение с двумя не очень симпатичными парнями. Один имел бельмо на глазу, не красившее ни его самого, ни его характер, другой смотрел на всех и каждого с таким видом, словно обдумывал, сколько это ему принесет, если его завалить.

— Вас обули, как последних лохов, — объявил собравшимся Пармантье.

Собеседники опустили головы, признавая правду.

Антиквар продолжил:

— Малыш Брюхатый был застрелен без предупреждения, и они забрали с собой Задига.

— Кто это, «они»? — спросил Белый глаз, но ртом.

— На первый взгляд, люди из лаборатории.

— Люди из лабораторий не располагают разъездными бригадами убийц, — заметил другой персонаж, имевший в качестве фамилии Жюльен. — Мне кажется, они подключили фликов.

— Я мало представляю себе фликов, стреляющих без предупреждения при всем народе; это было бы больше, чем превышение полномочий…

— Ну, если вы верите, что они этого боятся. Послушайте, а Месрин, разве они посылали ему заказное письмо с уведомлением, что собираются его уложить?

— И тем не менее, — вздохнул Пармантье, — я тут чую кое-что другое, более сложное. Как бы то ни было, но чертов чемоданчик должен представлять огромный интерес для некоторых людей. И это еще не все: я ожидаю скорого визита. Задиг не трус, но все же сомневаюсь, что он скорее позволит вырвать себе яйца, чем продаст меня.

— Мы вас прикроем, патрон, — заявил Пусто-один, поглаживая припухлость своего костюма в районе подмышки.

— Спасибо. Но без лишнего шума. Даже если у нас возникнет какое недопонимание, не вмешивайтесь, пока оно не перерастет в откровенный скандал. Я бы предпочел переговоры.

— Вы, что, собираетесь договариваться с типами, которые, еще и не объявившись, замочили ваших лучших парней? — проскрипел Жюльен.

Он достал из кармана коробочку леденцов Вальда, взял один и засунул себе в пасть с благоговением, словно речь шла об облатке. Пармантье смотрел на него в ожидании, когда он взлетит, как в рекламе, но человек, похожий на стервятника, даже не оторвал зада от стула.

Ахилл Пармантье был человеком решительным; он не ведал страха вопреки своему облику пузанчика, источающего обывательское благополучие.

— Результат не заставил себя ждать, — пробормотал он, глядя в застекленный проем, выходящий во двор.

Пеоны последовали его примеру и увидели у ворот двоих мужчин, вероятно, иностранцев. Один был рыж, массивен и имел вид бывшего боксера, более богатого на полученные удары, чем на нанесенные; второй смахивал на цыгана. По всей очевидности, этот тандем появился здесь не за тем, чтобы подкупить мебели, и даже не за тем, чтобы ее продать.

— Ну, а теперь надо держаться наготове, — объявил Пармантье, — предчувствую, что эти господа прибыли с дурными намерениями.

Пусто-один снова положил руку на выпуклость пиджака.

— Мне не нужно много времени, чтобы его выхватить, — заверил он с ужимками из вестерна.

Борис в сопровождении Стевена, пробрался по тропе, проложенной сквозь джунгли запустения, к застекленной двери кабинета, в которую и постучал.

— Входите! — отозвался Ахилл Пармантье.

Вместо того чтобы послушаться, Борис отодвинулся в сторону, освобождая место Стевена. Последний уже держал в руках автомат и без тени раздумья выпустил очередь через стекло в направлении Жюльена и Пусто-один. Те повалились на пол с жалобным воем. Они не успели достать свое оружие, настолько действие оказалось молниеносным.

Борис толкнул дверь.

— Вы действительно пригласили нас войти? — переспросил он с учтивостью.

Ахилл Пармантье почувствовал, как мужество скатывается в самые глубины его существа и там тяжелым грузом давит на сфинктеры. Его испугала перспектива испачкать штаны, и он совершил над собой неимоверное усилие.

Посетители выпутали два стула из ног своих жертв, перенесли к столу, Борис даже поставил свой по другую сторону, иными словами, рядом с Ахиллом Пармантье.

Длилась жуткая тишина, прерываемая лишь последними хрипами умирающих. Борис и Стевена не выпускали хозяина кабинета из виду. Пармантье двигал головой, смотря на них поочередно. Он гадал, с какой стороны придет смерть. Ибо уже не сомневался в своей неминуемой кончине. Посетители были людьми крайней жестокости. Безжалостная манера, с которой они расправились с его телохранителями, говорила сама за себя.

Когда убивают, даже не поздоровавшись, значит, готовы на все.

— Ладно, давайте покончим с этим, — выговорил он.

Он думал о своем пистолете, находившемся в нижнем ящике стола. Сейчас оружие казалось таким же бесполезным, как, например, авторучка. Посетители не позволят совершить ему ни одного лишнего движения.

Стевена указал на Пусто-один и Жюльена.

— Вашим охранникам повезло: они не успели помучиться.

От очевидного намека в животе толстяка заледенело. Что ж, он готов умереть. Он всегда держал в уме эту перспективу. Когда обделываешь свои делишки в стороне от закона, облапошивая всех и каждого, включая своих сообщников, следует свыкнуться мыслью о подобном финале. Он спросил себя, а не лелеял ли он в течение всей своей жизни этот губительный соблазн: закончить жизнь резко. Погибнуть от ножа в спину или пули в затылок. Но он, кажется, зашел чересчур далеко. По лицам посетителей можно было прочесть, что «это» будет трудным, даже ужасающим.

— Догадываетесь, за чем мы пришли? — спросил Борис со своим странным акцентом.

Пармантье кое-как сглотнул и пробормотал:

— Да, но все же скажите сами…

— За чемоданчиком, естественно!

— Естественно, — согласился Пармантье.

— Быстро! — подстегнул Стевена.

— А вы не думаете, что он где-нибудь в другом месте? — рискнул скупщик.

— Нет, мы думаем, что он здесь, — спокойно ответил Стевена.

Его взгляд, черный, напряженный, походил на буравчики, вгрызающиеся в глаза терроризируемого человека.

— Послушайте…

— Встать! — прервал его Борис.

Пармантье поднялся, слегка изогнувшись буквой «зю» между креслом и столом. Борис отодвинул сидение, затем потянулся к животу собеседника и стал распускать его ремень.

— Да что вы делаете? — попытался возмутиться человек.

Не ответив, Борис взялся за брюки; он расстегнул их полностью, так что они упали на туфли Пармантье; затем стянул плавки, обнажив жирный бледный зад, вспузыренный целлюлитом.

— Навалитесь немного на стол.

Хозяин остался неподвижен.

— Я хочу всего лишь раздавить ваши яйца. Если вы не примете положения ad hoc[25], я выстрелю не целясь, все ваше хозяйство разлетится, и вам нечем будет больше писать.

Пармантье пролепетал:

— Зачем? Хорошо, я отдам чемоданчик и все, что пожелаете. Вам так уж хочется меня помучить?

— Наказание, — коротко ответил Борис, — не стоило затевать споры; за все надо платить.

Левой рукой он схватил антиквара сзади за шею и толкнул вперед.

— Минутку, — вмешался Стевена. — Если он обрубится, мы потеряем время. Где чемоданчик?

— В одном из сейфов, в магазине их много, старые модели на продажу; он в черном с окантовкой из латуни.

— Ключ?

— В нижнем ящике стола.

— Давай!

Толстенький человек наклонился. Он чувствовал себя спокойным, отрешенным. Испытанный страх слегка пьянил.

Борис по-прежнему держался позади него. Он смотрел на открывшиеся тестикулы своей жертвы, затем возликовал:

— У него гусиные яйца! Знатный получится омлет!

Пармантье нащупал рукоятку пистолета, дремлющего на ворохе бумаг. Это был момент, про который сказано: «сейчас или никогда». Он не успел бы выстрелить в своего визави, тот не спускал с него глаз. Единственный шанс…

Он действовал не думая, инстинктивно. Выхватив оружие, просунул дуло между ног и нажал на курок.

Последовал дикий крик. Борис отпрыгнул назад. Пуля ожгла ему пах и вошла в живот.

— Черт! — сухо высказался Стевена.

Пармантье бросился на пол. Он хотел повернуться, чтобы еще раз выстрелить в Бориса, но Стевена был уже рядом и послал его в нокаут ударом ноги по темени.


Глава XXVI
ПОСЛЕ ПИНКА В ГОЛОВУ МАРШ-БРОСОК

Трое америкосов выходят из лифта, старого гидравлического подъемника. Отель Стойло, хотя и центральный, датируется Фаллической эпохой. Он принадлежит, говорят, пожилой американке, вышедшей замуж за швейцарца, осевшего в Париже. Она не захотела ничего трогать в архитектуре здешнего места, несмотря на то, что инфраструктура этой бывшей молочной совершенно не соответствует современным гостиничным нормам. Владелица заботится о том, чтобы все подкрашивалось и содержалось в порядке, однако сохранила рококо, сыроварни, торжественные зеркала, желтеющие растения и все, что по мере возможности способствует отнесению отеля к изящным искусствам. Сделанный выбор приносит свои плоды, ибо заезжие американеры бьются за то, чтобы там остановиться, считая данное место превосходным выражением старой Европы, слюнявой оборванки, делающей под себя, и вообще, здесь можно увидеть Русь: Добро пожаловать, у нас прекрасный борстч!


Наши коллеги с огромным трудом держатся на задних ногах. Чувствуется, что они достигли состояния вакуума. Сепарация, произведенная мамзелями, была тотальной. Обезжирены до мозга костей, парни из ЦРУ! Вперед, за витаминами, братья мои! Побольше красного мяса и молочных продуктов!

Подтверждаю, что мы напали на горячий след, настоящий, уникальный, потрясный, который позволит им, наконец, прижать к сердцу этот неуловимый чемоданчик.

Они выглядят довольными, но не более того. Не ликующими. Их помыслы еще не выползли из трусов. Если они и благодарны, эти олухи, то не за полицейскую операцию, а за роскошных девиц, которых им поставили. Они заявляют мне, что собираются в срочном порядке на них жениться. Они уже, меж двух походных коитусов, звонили в посольство США, чтобы подготовили паспорта этим чудным очаровательницам с полным набором штампов. Подобные оказии не упускают, и они не хотят оставлять кудесниц на обделанной земле выжившей из ума Европы. Ведь есть же Штаты, Флорида is good for you!


Они настаивают, чтобы я присутствовал на свадьбах. Они приглашают меня, все расходы за счет ЦРУ. Я обещаю подумать. Ну что ж, хорошо, в дорогу. В машине я их ввожу в курс дела, в то время как Берю, Пинюш и Люретт уже за работой на бульваре Гувьон-Сен-Сир. Каналья антиквар скрал их дорогой чемодан. Он требует кучу денег за его возвращение, убивает не задумываясь. Но ситуация осложняется еще тем, что в нее вмешались и другие типы: те, которые завалили мотоциклиста и забрали седока. Так что придется действовать нахрапом, со шпагами наголо, и не щелкать клювом, когда начнется заварушка. Стрелять без команды! Они веселятся без меры. Называют меня «French baby»! Заварушки — это их специальность. «French baby» их ни в хрен не ставит, так пусть посмотрит в деле.

Нет надобности в орлином взоре, чтобы обнаружить мое прославленное трио, укрывшееся на бульваре. Один пялится на витрину торговца подержанными колымагами, сплошь американский перехром; другой томится за рулем тачки, припаркованной во втором ряду; третий читает газету на скособоченном ящике, выпавшем из мусорного бака.

Значит, все тихо и спокойно.

— Just a moment! — говорю своим риканцам.

Провожу первичное обследование, проходя перед заведением Ахилла Пармантье, руки в карманах, слегка подволакивая ногу, чтобы оправдать медлительность передвижения.

Оглядываю сквозь стекло завалы, напоминающие торговый зал в день продажи с молотка. Какой-то смуглый тип стоит перед сейфом, таким же, как у мсье Лоу перед банкротством.

Рассмотрев парня, продолжаю обход и незаметно передаю указания каждому из моих пеонов.

— Передислокация, занимаем положение прямо перед входом, — говорю я им.

Затем поднимаю троих заатлантических коллег, которые все еще продолжают приходить в себя после такого грандиозного разврата. Они перехватили лишнего, словно никак не могли поверить в происходящее, господа америкосы made in Гонконг и Киллари-Бэй. Им поставили высший сорт! Шлюх благородной знатности, имеющих королевский знак на лобке и сиськи с гербами. Супер-искусниц класса VIP. Дипломированных укротительниц желез, которые не поперхнуться и при оральном способе.

— Ваш горячо любимый чемоданчик внутри, — указываю я им. — Вот только там же должно быть полно злых дядей, которые начеку. Наше появление, скорее всего, не станет для них неожиданностью.

— У нас есть, с чем заявиться в гости! — уверяет меня ирландец.

Он распахивает куртку, чтобы показать рифленую рукоятку пушки, размером с мою ляжку.

— Ух ты! — разеваю я рот. — Оно, наверное, вызывает дикий дзинь-дзинь, когда вы проходите через туннель безопасности в аэропортах?

Он пожимает плечами вышибалы бронированных дверей.

— Это из снаряжения, переданного нам по прилету.

— О’кей, парни. Заныриваем. Все семеро одновременно, надо занять место в мгновение ока. И валите сразу же тех, кто вздумает изображать из себя афганских повстанцев. Вы готовы?

— Я готовы, — отвечает на хорошем французском мутирующий китаец.

Я поднимаю руку. Ты видел Бонапа на Аркольском мосту, посылающего войска на австрияков? Вылитый я! Мои подручные, не раздумывая, устремляются за мной. Несемся, как сумасшедшие всем отделением, в склад для нескладных вещей мсье Пармантье.


Глава XXVII
ГОРЬКАЯ СМЕРТЬ

Борис чувствует, что ситуация для него сильно ухудшилась. Боль расползается по животу и правой ноге. Он не осмеливается положить руку на окровавленные одежды, но и так осознает путь следования пули. Она вошла чуть ниже паха в жир ляжки, отрекошетила от головки бедренной кости, которая, видимо, выбыла из строя, поскольку теперь он не может опереться на правую ногу, затем принялась разгуливать по требухе.

Раненый начинает хладнокровно обмозговывать положение. Ему срочно нужно в больничку, вот только Стевена никогда его туда не повезет. Скорее, если посчитает, что приятель задет серьезно, прострелит ему череп, как того требуют правила их организации. Если бы он мог хотя бы идти! Пропал! Совсем пропал, этот Борис. Здесь заканчивается его путь бандита. Он зажмурил хренову кучу парней, не морщась, иногда даже с удовольствием; сегодня пришел его черед. Он загнется на этом складе для убогого хлама. Смерть совершенно бесславная, почти от несчастного случая. Дурацкое окончание дурацкой жизни. Выигрыш, проигрыш! Орел и решка! На смену дню приходит ночь! Он смотрит на лысого толстяка, распростершегося у его ног. Он его ненавидит, конечно, но не больше чем раньше!


Ненависть у него постоянная, хроническая, у Бориса. Тонизирующее средство, так сказать. На полу Ахилл Пармантье испускает глухие стоны. Повыше левого уха на его голове набухает кровавая нашлепка. Он открывает глаза и видит перед собой ботинки Бориса. Один из них не касается пола, поскольку человек, скособочившись, опирается на спинку кресла, обшитого кожей. Пармантье тоже знает, что пропал. Что они пришьют его без всякой жалости. Он видит струйку крови, стекающую по ноге гостя. Она появляется из-под брючины, пропитывает носок и дальше переползает уже на каблук, откуда тяжелыми каплями падает на пол. Этот звук отмеряет время, потерявшее свое значение. Ахилл настораживает ухо. Он различает какое-то движение в том, что сам помпезно называет «экспозиционным холлом». Это другой разбирается там со старым сейфом. Пармантье не убили пока лишь на случай, если возникнут какие-либо проблемы с его открыванием или вдруг выяснится, что он наврал про чемоданчик. Но металлический чемоданчик совершенно точно находится в стальном брюхе старого монстра, а тот не станет долго кочевряжиться, и тогда все будет сказано. Он получит право на свою пулю меж глаз.

Он приподнимается на локте. Его глаза встречаются с глазами Бориса, Пармантье читает в них трагедию смерти. Он все-таки посчитался со своим противником. У человека вот-вот наступит агония. Сейчас его тело захватывают ужасные боли, которые продолжат нарастать. Очень скоро они станут невыносимыми. К Пармантье возвращается надежда. Если бы тот отключился, по крайней мере! Он смог бы взять оружие у одного из своих мертвых бойцов, пробраться к экспозиционному холлу, незаметно подкрасться и пришить второго визитера.

Но Борис все понимает, он произносит тяжелым голосом:

— Нет, боров, я выстрелю раньше.

Смутившись, Пармантье отводит взгляд.

Борис добавляет:

— По яйцам, для начала!

Маньяк, думает антиквар, садист.

Борис наметил план. Он тоже решил поставить на карту все. Он знает, с чего начать.

Собрав силы, он кричит в открытую дверь:

— Как там дела?

— Все нормально, — отвечает Стевена из глубины склада.

— Поспеши, позабавимся еще с этим господином перед уходом.

Итак, план вступает в действие. Когда Стевена вернется в кабинет с чемоданчиком, он выстрелит в него в упор. Потом ликвидирует антиквара. Затем, поскольку уже не может двигаться, вызовет полицию, скажет, что нашел чемоданчик, для оправдания, потом позволит отвезти себя в госпиталь. Нужно, чтобы его срочно уложили на белые простыни и взяли на себя заботу о нем. Он хочет во что бы то ни стало выкарабкаться. Ничего важнее нет. Когда его жизнь будет вне опасности, он вывернется из любых лап, будь то законники или руководители организации.

Но неожиданно все меняется.


Глава XXVIII
ВЕРДЕНСКОЕ СРАЖЕНИЕ

Акция такова: ты ни о чем больше не думаешь. Тебя ведет инстинкт. Он сам помнит подготовленный план, так что тебе нужно лишь слушаться.

Я лечу по переполненному магазину во главе моих уланов. Сразу за мной Берю, затем трое америкосов, далее Люретт и Монсеньор Пино, по прозванию Мотающаяся Сопля.

Я указываю Толстому в глубину лавочки, где за нагромождениями комодов, шкафов, пианино и прочих отходов жизни какой-то мужик вскрывает сейф.

— Твой! — ору ему.

Сам же бросаюсь направо по тропинке, ведущей сквозь бурелом к свету. Выскакиваю на опушку прямо перед современным кабинетом. Стекло во входной двери выбито. За ней замечаю типа, опирающегося на спинку кресла.

— Лапы в гору! — рявкаю я.

Ударом каблука распахиваю ворота настежь. Два трупа отдыхают на полу, на славу начиненные свинцом. Хлопает выстрел, затем второй. Шмаляет тип за столом. Не в меня, куда-то себе под ноги. Что там у него?

— Бросай пушку, — приказываю ему.

Повторять не приходится, ибо америкосы, следовавшие за мной, поливают его из трех стволов слаженным ансамблем.

Ты бы принял это за эстрадный номер. Раздается: чинг, чпок, пум! Затем, поскольку они для убедительности дублируют: пум, чпок, чинг.

Парень напротив, рыжий здоровяк, складывается как меха старого Кодака на штативе. Котелок свешивается на грудь, продырявленный в двух местах. Зажатый между креслом и столом, он не опрокидывается назад; всего лишь оседает, слегка, но очень надолго, мертвый.

Входим, я first, по месту и почет…

Список охотничьих трофеев богат: три покойника и один при смерти, ибо за столом, прямо у ног мужика, пристреленного нашими замореканцами, лежит четвертый персонаж, который не кто иной как лысый пузан из клуба Аполлон. Он стал сливового цвета из-за двух пуль, всаженных в подбрюшье. На месте ширинки безобразная варящаяся каша. Как индюшиная ария в той дурацкой оперетте, от которой сблевала бы и свинья-меломанка: буль-блю, буль-блю, буль-блю, буль… Божественная красота! Цветок айвы! Когда в детстве дорогие мои старики запускали эту пластинку, у меня начинались головокружения. «Люблю тебя больше моих баранов, бе-бе, ме-ме…» И уж ее берегли, обдували пылинки, начищали до блеска! O la bella passionata! Цван-цван! Какого только бреда не понаписано и помимо моих произведений! Маразм невыносимый. Буль-блю, буль-блю, буль… Слушай, тебе не стыдно? А я уже не знаю, куда себя деть, и главное, на людях, при иностранцах. А сейчас наш фольклор, парни! И не какая-нибудь там мура: буль-блю, буль-блю, буль… Есть от чего описаться! Французский дух, где ты? Если здесь, стрельнуть один раз! Если нет, дважды! Черт, лучше бы это вычеркнуть… «Люблю тебя больше». Люблю тебя больше собственного зада, да, но и только! Слушай, я предпочитаю медленный фокстрот, тягучий, как капучино. Знаешь, чтобы прилипнуть друг к другу, как наклейка к скотчу. Девиз: ничего мне, ничего тебе, все прачечной!

Ладно, на чем я там остановился? Ах да: на лысом пузане, схлопотавшем в промежность пару маслин крупного калибра!

Если остается всего лишь один, то это тот мужик возле сейфа. А где же Берю, кстати?

Справляюсь о нем, никто не знает.

— Эй, Толстый! — выкликаю я его.

Nobody не отвечает.

Возвращаюсь в склад в сопровождении Пинюша. Не видно ничего, помимо гряды разнородной мебели. Не слышно ни единого звука, кроме дыхания Величественного, ибо его пыхтение напоминает дерьмососную помпу за работой. Тут же смекаю, что тот хитрюга зарылся в обломках существования, сваленных здесь. И затаился настороже. Бросаюсь к входной двери, чтобы помешать его отступлению. И уже оттуда ору:

— Сдавайся, все перекрыто!

В ответ голос с неподдельным иностранным акцентом заявляет:

— У меня чемоданчик, не двигайтесь. Если не подчинитесь моим указаниям, я разобью одну из банок, ясно?

Американеры спрашивают, о чем речь. Люретт, говорящий по-английски, переводит им. Парни дико ревут: а! ноу! только не это!

И лишь один человек мысленно хохочет: старший и единственный сын Фелиции, моей славной матушки. Банки, он может истолочь их в ступе, балда! Они ненастоящие. Однако я решаю подыграть, из-за америкосов. Все вместе неплохо потом срастется. Нужно, чтобы они получили обратно свой сраный чемоданчик, затем, когда обнаружится, что банки внутри не те, они посчитают, что это наши воры их подменили и собирались хранить; мы, французы вообще та-та-та, тра-та-та, ля-ля-ля, оля-ля-ля! Марсельеза! Триколор! Священный огонь! Сам черт не брат!

Оставляю дверь и направляюсь к кабинету, но, не дойдя, залезаю под роскошный стол Генриха II, и принимаюсь ожидать.

— Покажитесь все! — визжит человек из засады.

Подстегиваю нетерпеливым жестом тех, кто меня видит, то есть, Люретта, Пинюша, троих америкосов.

Они послушно выбираются из укрытий, изображая руками римскую цифру V.

Надеюсь, хитрозадый не успел пересчитать нас поголовно, поскольку вторжение было стремительным.

— А толстый тип? — взвывает он. — Не хватает толстого! Пусть покажется, мешок дерьма, и живо!

Оскорбленное Его Величество, некоторое время поколебавшись, выныривает на поверхность. Лапы вверх, это настолько не его жанр… Но с удивлением замечаю из своего укрытия, что он покорен, как кастрированный баран.

— Хорошо! — бросает мерзавец.

И, наконец, встает. Он в двух шагах от двери. Это очень смуглый тип, кожа цвета ореховой скорлупы, взгляд до того напряженный и черный, что ты бы сравнил его с двумя выбросами расплавленного гудрона. У него, действительно, чемоданчик, который он держит левой рукой, правой же направляет автомат в нашу сторону.

Ладно, мне надо сосредоточиться, чтобы передать тебе дальнейшее, ибо оно происходит крайне быстро. Много важных вещей умещается в очень, очень малый отрезок времени. Попробуем разложить событие на составные части. Итак, я сейчас постараюсь сляпать для тебя французский анализ с введением, развитием и заключением.

Во-первых, Берю. Знаешь, что? Перед тем как показаться, он засунул свою пушку за голову, под воротник рубашки. Теперь он делает вид, что правая клешня слегка затекла, чтобы ненавязчиво опустить ее на нужную высоту, ухватиться за рукоятку и шмальнуть наскидку в каналью.

Однако это если не считать супертренированности последней. Легкое шевеление — и она, все же он, уже наготове. Берю едва ли завершает свой жест, как тот выпускает очередь в его направлении. Но вновь к экспозиции есть что добавить, поскольку и у меня рефлексы не стерлись, и я вношу в ситуацию лепту из моего личного ствола.

Ты хочешь знать результаты сего тройного тарараха? Подожди, я еще не закончил, итог подведем позже, на свежую голову. Представь себе, в тот момент, когда я нажимаю на курок, кто-то вбегает в склад: женщина. Ее неожиданное появление сбивает мой прицел и все, что мне удается, это разнести вдребезги большой старинный флакон, место которому скорее на витрине аптекаря.

Парень задет выстрелом Берю, видимо, в шею, поскольку он весь красный в ее районе. Но эта рана не мешает ему ухватить прибывшую за шкирку и прикрыться ею, как щитом. И тут я узнаю Мари-Анну Дюбуа, бой-бабу Прэнса. Какого черта она сюда приперлась, я спрошу у нее позже, коли получится выбраться из этого тупикового положения, ей и мне.

Смуглый мужик взвякивает, как детеныш хорька:

— Если еще раз попытаетесь меня убить, я пристрелю эту шлюху, ясно?

Да, при таких условиях не больно-то ему поприпятствуешь. Так что он выходит, пятясь назад и держа все время девицу перед собой. Напоследок бросает:

— Не вздумайте меня преследовать, иначе будет бойня!

И исчезает.

Америкосы поспешают за ним. Я же кидаюсь к Толстому. Он так и лежит, опрокинувшись навзничь, во всю свою длину, и дышит с трудом.

— Берюююю! — орю я, срывая голос.

Он успокаивает меня рукой.

— Прямо в сердце, вот это стрелок! Ястребиный глаз! Аж с ног снесло! Хорошо еще Берта подарила мне эту изысканную штучку на годину!

Он вытягивает из внутреннего кармана плоскую серебряную фляжку, предназначенную для хранения чего-нибудь поднимающего дух, но которая никогда больше не сможет исполнять свою миссию, поскольку пробита четырьмя пулями, легшими поразительно кучно.

Уф, ладно, что теперь?

Теперь становится жарко во дворе.


Глава XXIX
БОЛЬШАЯ ФИЕСТА

Ахилл Пармантье спрашивает себя, действительно ли он пропал? Приятное онемение расползается внизу, освобождая от боли. У него такое ощущение, что тело погружено в ванну с кислотой и постепенно в ней растворяется. Что представляют собой его раны, ему не интересно. Он отдался навязчивой идее. Он начинает ползти, опираясь на локти; но ему очень трудно волочить свое южное полушарие. Он так слаб, одновременно заледеневший и пылающий. Заледеневший снизу, пылающий сверху. Голова в огне, в ней все кипит, кровь похожа на лаву вулкана, готового вот-вот извергнуться. Но Пармантье хочет добиться своего. Ему это надо. Последнее удовлетворение, которое он может себе предложить.

Он смутно отметил звуки выстрелов, доносившихся из глубины своего склада. Кто воевал и с кем? Ему плевать. Возможно, в дело влезли флики; или соперничающие банды, или же… Да и черт! Не важно. У него есть отменная шутка, чтобы сыграть напоследок. Прощальный поцелуй, адресованный толпе! Он томился и маялся всю жизнь, Ахилл Пармантье. Врожденная неудовлетворенность. Он получил блестящее образование, не приведшее ни к чему хорошему. Из-за одной женщины, которую он обожал и которая, шлюха… Известная история! Всем, в той или иной степени. Любовные страдания длятся недолго, подумаешь! А после страдания остается… остаток!

Ладно, ему надо обогнуть кресло, чтобы достичь другого края стола. Каждый сантиметр дается с огромным трудом. Он больше не может, однако нужно туда добраться.

Потом, о’кей, он попрощается. Мсье Сама Честность. Толстячок. Он был с преступлением на ты, как начинают заниматься искусствами, не будучи особо одаренным, надеясь, что функция создаст орган. Давай, Хилу, смелее!

* * *

Стевена видит, как наружу выскакивают трое ковбоев с оружием в руках. Они похожи на галактических героев из комиксов: все такие геометрические и в тенях. Запредельно решительные. Они его не упустят. Не стреляют они из-за девушки, хотя скорее нет: из-за чемоданчика. Боятся, что это может разбиться внутри.

Ему не удастся нормально уйти при таких условиях. Тем более что выстрелы собрали прохожих. Их уже полно вокруг. Отход представит большие затруднения. Эти трое ему мешают. Америкосы, ясное дело. Ты не можешь иметь подобного вида, не будучи made in США, это исключено.

Надо действовать. Если он выстрелит, они ответят тем же и точно пришьют его, эти торпеды, профи! Посмотри на их расположение клином. Тебе казалось, что они останутся сбившимися в кучу? А вот шиш! Инстинктивно, они развернулись в боевой порядок. Ладно, что дальше?

Ему приходит идея, дьявольски дьявольская.

— О’кей, — кричит он им по-английски, — чемоданчик против моей свободы, иначе будет Форт Аламо, идет?

Среди них есть один, в ком осталась желтая кровь, похоже, шеф трио; он бросает:

— О’кей!

Всего две буквы алфавита вместо того, чтобы пускаться в нескончаемые обсуждения, очень практично.

И Стевена ставит чемоданчик на неровное покрытие двора. Полно народа смотрит сквозь решетку ограды, захваченные происходящим, но дрейфливые, готовые разбежаться, если начнется пальба.

Стевена делает шаг назад, потом другой. Америкосы смотрят на чемоданчик.

— Дернетесь раньше времени, и я шмальну прямо в него, — объявляет Стевена.

Он действительно держит чемоданчик под прицелом. Свободной рукой за спиной девицы, мертвой от перепуга, он достает из своего кармана нечто вроде металлического киви. Ты понимаешь: ему нужно было отвлечь внимание от этого жеста, отсюда и предложенная сделка. Большим пальцем он отщелкивает предохранительную чеку и приводит в действие взрыватель.

Затем неторопливо считает, в уме:

— Ноль, ноль, один, ноль, ноль, два, ноль, ноль, три.

Кушайте, пока горячее.

Он бросает металлический киви, но не в героической манере, а скрытно, снизу, словно при игре в шары, по-прежнему избегая резких движений. После чего делается совсем маленьким за спиной Мари-Анны Дюбуа (из которого строгают трубки).

Охренительный взрыв! Если бы я, выдающийся автор, должен был «изобразить этот звук», мне бы потребовалось столько восклицательных знаков, что мои собратья смогли бы найти лишь один, когда стали бы писать свой: «черт!» (Бы-бы-бы-бы. О, как изящно сослагательное!)

Троих америкосов задевает осколками, девицу тоже.

Все дымится, клубится, дерьмится!

Стевена отшвыривает свой живой щит, кидается к чемоданчику, хватает его и, кончая блефовать, идет ва-банк, наплевав на все.

Великолепный парень по имени Сан-Антонио высовывает нос в дверь. Он вскидывает пистолет, но облако, поднятое взрывом, мешает толком прицелиться, а поскольку за улепетывающим злоумышленником просматривается и разбегающийся в панике народ, есть опасность попасть совсем не в того. И посему это рыцарственное создание отказывается от замысла.

Тем временем Стевена с чемоданчиком ныряет в свою тачку. Такого старта не увидишь даже в автогонках. Он жмет, как бешеный. Кровь стекает по его шее, плевать, он позаботится об этом позже. Он очень спокоен, на губах улыбка. Он выиграл. Тем хуже для Бориса, который не участвует в триумфе.

* * *

Ахилл Пармантье теперь у другой тумбы стола. То, что он ищет, находится в глубине верхнего ящика. Он никогда не сможет приподняться достаточно высоко, чтобы дотуда дотянуться. Сейчас у него есть лишь грудь, снабженная головой, да две руки. Все прочее исчезло. Ему придется отказаться. О, Господи! Так близко от цели. Он смотрит на этот чертов ящик, почти насмехающийся над ним, там наверху. Привстав на локтях, Пармантье чувствует себя еще более смешным, чем пингвин.

Он пытается поднять руку, но она не слушается. И что? Закрываем лавочку?

Он старается собраться с силами, восстановить ясность ума, чтобы оценить ситуацию. Он француз, Ахилл Пармантье. Француз должен уметь вывернуться из любого положения. Но он по-прежнему отупевший. Затуманенные глаза упираются в ногу мертвого человека, все так же развалившегося в кресле в бредовой позе. Штанина задралась, и он замечает кинжал, закрепленный у лодыжки в специальных ножнах. Пармантье протягивает дрожащую руку. Ощупывает, царапает. В конце концов завладевает длинным ножом. Вот что ему было нужно. Поворачивается к столу, вставляет лезвие в хромированную ручку верхнего ящика. Затем тянет. К счастью, в этой ультрасовременной мебели все движется на подшипниках. Как по маслу.

Ящик послушно скользит, но, дойдя до стопора, останавливается, образуя маленький смешной навес над Ахиллом Пармантье.

* * *

Стевена слегка отпустил педаль газа, понимая, что если продолжит двигаться на такой скорости, то не замедлит заполучить эскорт из мотоциклистов.

Его цель? Большой особняк под Версалем, где в данный момент два трупа готовят праздник массового народного гуляния для могильных червей. Добравшись, он припрячет чемоданчик в саду и позвонит в Вену. Ему пришлют помощь; теперь они точно должны это сделать. Он продолжает ликовать, опьяненный своим дерзким предприятием. Сколько их было в том складе старья? Не меньше полудюжины. И он с ним справился, один со всеми. И это даже неплохо, что Борис там остался, его успех, таким образом, делается только блистательнее. Сейчас он уже на авеню Гранд-Арме. Скрытый в потоке, он ведет машину спокойно и благоразумно. Чемоданчик блистает на полу в ногах пассажирского сидения.

* * *

Пармантье вне себя. Паралич расползается по телу. Он еще чувствует, как бешено колотится сердце, но его беспорядочные удары не продлятся долго. Они наводят на мысль о… о чем? В голове все путается. То, чем он стремится завладеть, находится в пятидесяти сантиметрах над головой, и добраться до него невозможно. Если только… Дно металлического ящика сделано из гибкой жести. Ахилл Пармантье обхватывает покрепче рукоятку ножа и, собрав все оставшиеся силы, принимается колотить ящик лезвием. Он пробивает дно, но это ни к чему не приводит. Надо бы… Он продолжает упорствовать. Днище ящика пружинит, содержимое подпрыгивает, и начинает перескакивать через невысокий бортик. Он смотрит, как сверху сыпятся разные предметы: калькулятор, деревянная линейка, карандаши. Ты вывалишься, сволочь! И он бьет кинжалом, бьет, бьет с пылом какого-то озаренного Равайяка. Коробочка канцелярских скрепок, сигарница. Объект отказывается выходить. Он различает шум, снаружи. Крики, сирены полицейских машин, другие, более плаксивые, карет скорой помощи…

Бордель дерьма! Сейчас его заберут. Надо быстрее. Быстрее! Бы-стре-е! Он впадает в бешенство. Внезапно, шмяк! Рядом с ним шлепается плоский тяжелый предмет, весьма похожий на телевизионный пульт. Он тянется к нему. Его руки уже холодны, но они теплеют при прикосновении к прибору. В верхней его части расположена массивная хромированная кнопка. Теперь Ахиллу Пармантье остается лишь нажать на металлический выступ. Он смакует.

В это мгновение в кабинет входят люди.

Какой-то голос восклицает:

— Ну, старина, это дорога в дамки!

Давай, Ахилл, момент настал!

* * *

Стевена выкатывается из туннеля Сен-Клу. Перед ним автострада. Он прибавляет газу. Уже в третий раз за сегодняшний день он оказывается в районе Версаля. Он обгоняет попутные тачки, неуклонно стремясь вперед. Перед ним возникает голландская фура с прицепом, в сине-белых тонах, занявшая всю скоростную полосу. Вот же болван! Он, что не может принять вправо, где и следует двигаться медленному транспорту? Взбешенный Стевена принимается сигналить. Водитель фуры делает все возможное, чтобы освободить дорогу. С грехом пополам ему это удается. Стевена, обходя его, замечает на борту странные буквы в черной оправе. Какой смешной язык. Он не завершает обгон грузовика. Голландское слово, написанное на брезентовом тенте, становится последним, что он видел в этом мире.

Ибо в указанный момент там, на бульваре Гувьон-Сен-Сир, Ахилл Пармантье вдавливает хромированную кнопку на своем устройстве.

Грохочущее пламя поглощает Стевена. Он не успевает почувствовать боль, только лишь удивление, которое исчезает вместе с ним, так и не прояснившись.


Первый эпилог

Президент заканчивает чтение Минутки в тот момент, когда я вхожу в его отдельный кабинет, называемый Розовое Бюро. Он протягивает газету своему странному секретарю по частным делам.

— Очень интересно, — говорит он, — обожаю передовицы Франсуа Бриньо.

Он предлагает мне свою великолепную пишущую руку, которая не споткнется и о самые вычурные формы сюбжонктива[26] даже откровенно отвратных глаголов третьей группы…

— Привет, комиссар, когда вам предоставляют возможность действия, вы выбираете для этого крайние средства!

Он принимается напевать: «Если лагуны прекрасной Венеции…» Секретарь произносит: «тсс, тсс», призывая его к порядку. И премьер всех французов возвращается к своему барану (мне).

— Сколько смертей в данном деле, комиссар?

— У меня всего лишь десять пальцев, господин президент, — замечаю я.

Он вздыхает:

— Что меня беспокоит, так это наши американские друзья. Один из них, мне вроде говорили, стал безногим?

— Другой безруким, а у третьего нет больше тестикул, несмотря на все мое к вам уважение, господин президент.

Семилетний складывает руки.

— Какой ужас! — произносит он. — Но, в конце концов, подобный исход все же предпочтительней, чем если бы такое случилось со мной; американец это американец, не правда ли?

— Совершенно с вами согласен, господин президент.

— Тестикулы для подобных людей то же самое, что варенье для диабетиков. Каковы наши дела?

— Полный успех.

— Вы находите?

— Если отвлечься от помянутых неприятностей, причиненных янки, собственный наш контингент не пострадал.

— Ладно, это уже хорошо.

— Все мерзавцы сложили свои головы.

— Право слово, нужно было, чтобы они не имели возможности заниматься больше своими делишками.

— Точно.

— А чудо-оружие?

— Официально, экспериментальный образец исчез, и секретные службы США могут искать его до скончания века…

— Он уничтожен взрывом на автостраде.

— Пусть придерживаются данной версии, если так им подсказывает сердце!

— И токсичный газ больше не угрожает моим дорогим французам и дорогим француженкам?

— Никоим образом, господин президент.

Я понижаю тон.

— Господин президент, могу ли я на несколько минут остаться с вами с глазу на глаз?

— Но мы и так с глазу на глаз!

— Нет, — отвечаю я, указывая подбородком на секретаря.

Президент качает головой, потом вздыхает:

— Ладно.

И заинтересованному лицу, побледневшему от унижения:

— Дорогой друг, не могли бы вы поискать мне номер Фигаро?

Парень выходит. Я рассказываю моему прославленному собеседнику правду. Газ находится в лаборатории профессора Лопушляпа.

— Теперь, благодаря тому, что произошло, мы можем просто-напросто оставить его себе, поскольку трое америкосов, несмотря на полученные физические повреждения, смогут засвидетельствовать нашу добросовестность.

Ты знаешь нашего президента?

Он не из очень уж смешливых людей. Когда ему случается улыбнуться, это похоже на рекламу пилюль Трюкмюш от болей в животе, см. то фото, которое иллюстрирует вид перед приемом препарата. По сравнению с ним Бастер Китон выглядит счастливым торчком.

Но тут он разражается искренним и мощным хохотом, поверь мне. С хлопаньем себя по ляжкам, с битьем лбом о бювар (позаимствованный у предшественника).

Он давится смехом, топает ногами.

А затем, знаешь что?

Он протягивает мне свою десницу, наипрекраснейшую, ту, которой подписывает международные договоры и Золотую Книгу Триумфальной Арки.

— Ге-ни-аль-но! — фыркает наш король всех. — Классно разыграно! Великолепно! Вы заслужили два уха и хвост! Я люблю людей, проявляющих инициативу. Как смотрите на то, чтобы стать Премьер-министром?


Второй эпилог

Сотрудница профессора Лопушляпа символизирует своим видом катастрофу.

Я тут же начинаю предчувствовать беду.

Высокомерно она швыряет мне в лицо:

— А! вы! О! вы! Вы!

— Я что? — лепечу.

— Вы могли бы оставить у себя вашу мерзость!

— С профессором случилось несчастье?

— Всем несчастиям несчастье!

— Он… он… умер?

— Все-таки нет. Но… Следуйте за мной!

Она ведет меня коридорами до маленькой комнаты, облицованной кафелем, где установлена больничная кровать.

Лопушляп лежит в ней, цвет лица свежий, глаза оживленно поблескивают. Он большой ученый, проф. Не какой-нибудь хлюпик.

Он принимает меня тепло, в отличие от его гурии.

— О! милый мой, какая радость вас видеть!

Я совсем удручен, сердце сжимается в груди.

— Похоже, это проклятое изобретение причинило вам… тяжелый вред?

— Кто вам сказал такую чушь?

— Ваша сотрудница!

— Глупая дуреха! Дело в том, мой дорогой Сан-Антонио, что в банках был вовсе не смертельный газ! Хитрые американцы рассказали вам эту сказку, чтобы напугать и заставить отказаться от всякой мысли действовать так, как вы несмотря ни на что все же действовали.

— Но если это не ужасный газ, как нам объявили, тогда что же, профессор?

— Структурный трансмутатор.

— Не могли бы вы пояснить, профессор?

— Вместо того чтобы утомлять вас труднодоступным изложением, я лучше покажу.

Он откидывает широким жестом одеяло и простыню, задирает подол своей больничной пижамы.

Смутившись, я все же заставляю себя смотреть.

Женские органы! Профессор Лопушляп стал дамой!

— Невероятно, а? — ликует ученый. — Всего за несколько часов! Вы осознаете всю значимость подобного открытия, комиссар? Достаточно вдохнуть ноль ноль ноль один кубический миллиметр газа, чтобы феномен произошел. Представьте последствия. Возьмите политический уровень: руководители государства, превратившиеся в добрых женщин. Полковник Кадафи, ставший Фатимой, королева Англии… Нет, не она, в ней это бы мало что изменило, а вот, к примеру, помужественневшая мадам Бардо, неожиданно отправляющаяся бить тюленей во льдах. Жак Шазо… А? Жорж Марше? А вам бы не показалось забавным… Погодите, я тут отобрал необходимую дозу для научных демонстраций…

Тот, кто в данный момент, не попрощавшись, улепетывает со всех ног, прижимая локти к бокам, это Сан-Антонио.

И даже сейчас, когда оный book запускается в печать и офсетная машина в типографии штампует страницы с самым последним словом, я все еще бегу!

КОНЕЦ
Перевод с французского: Иван Логинов

Сайт переводчика: http://ivan-loguinov.blogspot.com/

ЖЖ переводчика: http://ivan-loguinov.livejournal.com/


Примечания


1

Во французском сленге у Парижа множество имен, Панама — самое употребительное. — Прим. переводчика.

(обратно)


2

Надеюсь, у тебя хороший слух или, по крайней мере, нюх и второй смысл слова от тебя не ускользнул. — Сан-А.

(обратно)


3

Orfèvres (франц.) — ювелиры. — Прим. переводчика.

(обратно)


4

Непотребство всюду пролезет (лат.). Хотя у нас почему-то эту поговорку принято переводить как: Терпенье и труд все перетрут. Возможно, консультантами по латыни выступали как раз те, о ком речь. — Прим. перев.

(обратно)


5

Берю, вероятно, имел сказать «рукоприкладство». — Прим. автора.

(обратно)


6

Позволь мне писать так, как я вижу, это никого не касается! — Сан-А.

(обратно)


7

Несомненно, трудно (англ.) — Прим. переводчика.

(обратно)


8

городу и миру (лат), здесь: с обеих сторон. — Прим. переводчика.

(обратно)


9

Мой кий и твой зад бьются в едином порыве (англ.). — Прим. перев.

(обратно)


10

отсрочить (франц.). В русском языке нет «passé composé» (сложное прошедшее время), так что затруднения простого француза с этим неправильным глаголом не очень понятны, но попробуйте употребить наш эквивалент в несовершенном виде — держу пари, не меньше половины скажет: «отсрачивать». (Сноска согласована с автором). — Прим. перев.

(обратно)


11

1) бесстрастным, 2) крутым (англ.). — Прим. перев.

(обратно)


12

явно, «разворачивающегося действия». С другой стороны, у подножия? Возможно, на днях в туалете Берю попалась рецензия на авангардистский спектакль о восхождении буддистских монахов на Джомолунгму или волнениях окрестных жителей по поводу непрерывных семейных скандалов на Олимпе. Во всяком случае, семантический анализ его личного языка открывает двери любым предположениям. — Сан-А.

(обратно)


13

Dubois (франц.) — Лесной (-ая) или из дерева. — Прим. переводчика.

(обратно)


14

Улавливаете, девушка? (англо-итало-немецкий). — Прим. перев.

(обратно)


15

Приходите сюда попотеть (франц.). Звучит так же, как Венесуэла. — Прим. перев.

(обратно)


16

Вполголоса (итал.). — Прим. перев.

(обратно)


17

Слово до меня не существовало. Но поскольку диабетика все терпят, то почему бы мне не ввести диаретика, а? Извините, что достаю такой мурой, но надо же мне, время от времени, демонстрировать свою эрудицию. — С.-А.

(обратно)


18

Если по-английски, то скорее Зеленая Ракета, но на французский слух звучит больше, как Злобная Шавка. — Прим. переводчика.

(обратно)


19

Се человек! (лат.). — Прим. перев.

(обратно)


20

Папиросу, видимо. — Прим. переводчика.

(обратно)


21

Булонский лес (частично англ.). — Прим. перев.

(обратно)


22

Генерал Де Голль во время германской оккупации Франции, надо полагать. — Прим. переводчика.

(обратно)


23

Для невежественных олухов: город знаменит своим уксусом. — С-А.

(обратно)


24

Прости, о, мой обожаемый читатель, за то, что поместил двух «Ахиллов» в эту историю. Но первый существует уже десятилетия, а второй появился для каламбура. — Сан-А.

(обратно)


25

как указано (лат.). — Прим переводчика.

(обратно)


26

Сослагательного наклонения (франц.) — Прим. переводчика.

(обратно)

Оглавление

  • Глава I БЫВАЕТ ДЫМ И БЕЗ ОГНЯ
  • Глава II ПУТЕШЕСТВЕННИКИ БЕЗ БАГАЖА
  • Глава III ЕСЛИ НЕ ВСЕ, ТО НИЧЕГО
  • Глава IV КОЕ-КТО КРАЙНЕ ВЫНОСЛИВ!
  • Глава V КАВАРДАК В БАРДАКЕ
  • Глава VI ВВОЛЮ ВЛАСТИ
  • Глава VII ПОСЛЕДНИЙ РЕКРУТ
  • Глава VIII ПЕРВЫЕ КОНСТАТАЦИИ
  • Глава IX ОРИЕНТИРУЕМСЯ
  • Глава X НОЧНЫЕ ПОМРАЧЕНИЯ
  • Глава XI ПАХНЕТ ГОРЕЛЫМ
  • Глава XII ЧУВСТВУЕТСЯ, ЧТО НАЗРЕВАЕТ
  • Глава XIII НЕВЕРОЯТНО
  • Глава XIV ПЕРИПЕТИИ
  • Глава XV НЕВЕРОЯТНО!
  • Глава XVI ХОРОШИЙ АРГУМЕНТ
  • Глава XVII НАГРУЖАЕМСЯ
  • Глава XVIII СХВАТКА
  • Глава XIX ПРИЗРАК
  • Глава XX СМУТЬЯНЫ
  • Глава XXI А ВОТ И КРУТЫЕ
  • Глава XXII ВОПРОС ПРОФЕССИОНАЛИЗМА
  • Глава XXIII ОНО ПЕНИТСЯ
  • Глава XXIV ЗАНИМАЕМСЯ ХОЗЯЙСТВОМ
  • Глава XXV ОНО ДЕРЕТСЯ!
  • Глава XXVI ПОСЛЕ ПИНКА В ГОЛОВУ МАРШ-БРОСОК
  • Глава XXVII ГОРЬКАЯ СМЕРТЬ
  • Глава XXVIII ВЕРДЕНСКОЕ СРАЖЕНИЕ
  • Глава XXIX БОЛЬШАЯ ФИЕСТА
  • Первый эпилог
  • Второй эпилог