Забытые дела Шерлока Холмса (fb2)

Забытые дела Шерлока Холмса (пер. Удалин) (Шерлок Холмс: Шерлок Холмс. Свободные продолжения)   (скачать) - Дональд Серрелл Томас

Дональд Томас
Забытые дела Шерлока Холмса


Забытые дела Шерлока Холмса

Бену и Пэт

с благодарностью за миссис Кэрью


Обращение доктора медицины Джона Г. Ватсона к будущим читателям

I

Те из вас, кто читал мои записки об убийце с Брикстон-роуд, опубликованные под броским заголовком «Этюд в багровых тонах», наверняка помнят, как я впервые встретился с Шерлоком Холмсом. Для неосведомленных читателей позволю себе с предельной краткостью изложить предысторию этого знакомства. В 1878 году, окончив Лондонский университет и получив диплом доктора медицины, я поступил на курсы военных хирургов в Нетли. Затем меня назначили ассистентом хирурга в Пятый Нортумберлендский стрелковый полк, стоявший в Индии. Не стану подробно описывать армейскую службу. Пока я добирался до Бомбея, разразилась вторая война с Афганистаном. Оказалось, что моя часть принимает участие в боевых действиях, и мне удалось догнать ее в Кандагаре. А в сражении при Майванде шальная пуля какого-то гази [1]угодила мне в плечо и поставила крест на моей военной карьере.

Не только это ранение определило мою дальнейшую судьбу. В пешаварском госпитале я заболел брюшным тифом и ослабел настолько, что врачи без малейших колебаний отправили меня обратно в Англию. Пару месяцев спустя я поселился в небольшом пансионе на Стрэнде, где безуспешно пытался свести концы с концами, получая пособие по инвалидности в размере одиннадцати шиллингов и шести пенсов в день.

К началу лета 1880 года я с тревогой осознал, что мои скромные сбережения совсем иссякли. У меня не осталось в Англии ни родственников, ни друзей, к которым можно было обратиться за помощью. Нетрудно догадаться, что я чувствовал, день за днем теряя остатки здоровья и денег, необходимых для сносного существования.

Как-то раз июльским утром я прогуливался по Пикадилли в привычно мрачном расположении духа. Здесь царило большое оживление. То и дело мимо меня проносились превосходные гнедые жеребцы, которые везли роскошные кареты, украшенные фамильными гербами и напоминающие очертаниями изогнутые лебединые шеи; тут и там мелькало множество наемных кебов весьма респектабельного вида. Часы пробили полдень, и на площади Гайд-парк-корнер я повернул прочь от прелестных всадниц и их кавалеров, чинно разъезжающих под кленами аллеи Роттен-роу.

По дороге мое решение сменить пансион на более дешевое жилье окончательно укрепилось. От этой мысли я почувствовал себя богачом и направился в бар «Критерион» на Ковентри-стрит. И как только вошел туда, повстречал молодого Стэмфорда, работавшего у меня фельдшером в больнице Святого Барта. Случаются же такие совпадения! За разговором я признался ему в своих финансовых затруднениях и намерении переехать. Он тут же вспомнил о своем знакомом Шерлоке Холмсе, который тоже подыскивал себе недорогую квартиру. Не далее как нынешним утром тот обмолвился, что нашлось удобное местечко, но арендная плата слишком велика для него одного и ему нужен компаньон, готовый войти в долю.

Помню все так, будто это случилось вчера. Я очень обрадовался возможности быстро устроить свою жизнь.

«Бога ради! — воскликнул я. — Если ваш приятель ищет того, кто будет делить с ним квартиру и расходы пополам, то этот человек перед вами. Я тоже предпочитаю доброе соседство полному одиночеству».

Правда, я пока еще ничего не знал о своем неожиданном компаньоне.

Сейчас не самый подходящий момент для того, чтобы рисовать подробный портрет человека, на долгие годы ставшего моим другом. Однако я должен отметить, что за все время нашего знакомства ни внешность, ни характер Шерлока Холмса не претерпели значительных изменений. Ростом он был около шести футов, но при этом настолько худощав, что казался намного выше. Острый, пронзительный взгляд и тонкий орлиный нос придавали его лицу выражение сосредоточенности. Плотно сжатые губы и четкая выразительная линия рта свидетельствовали о твердом, решительном характере. Если сравнивать Холмса с кем-либо из знаменитостей, то фигурой и манерами он больше всего напоминал адвоката сэра Эдварда Карсона, одного из лучших английских юристов, а в характере его было что-то общее с агрессивным и уверенным в себе лордом Биркинхэдом, прежде известным как мистер Ф. Э. Смит. Однако оба эти примера весьма далеки от истины. Во всем мире едва ли отыщется человек, которого по праву можно было бы назвать двойником Шерлока Холмса.

Стэмфорд представил нас друг другу в тот же день в химической лаборатории больницы Святого Барта. Пальцы Холмса были покрыты пятнами от едких кислот и слегка испачканы чернилами. На фоне полок и столов с разнообразными бутылками и пузырьками, ретортами и пробирками, а также мерцающей голубоватым пламенем бунзеновской горелки он сам казался частью лабораторного оборудования. Не обращая на меня особого внимания, Холмс увлеченно рассказывал Стэмфорду о только что проведенном успешном опыте. Ему удалось отыскать реактив, дающий осадок только при взаимодействии с гемоглобином. Проще говоря, с помощью этого вещества можно, например, определить, что одежда испачкана именно кровью, даже после того как пятно высохнет.

Вскоре я заметил удивительную противоречивость характера моего нового знакомого. Периоды сильного возбуждения быстро сменялись у него глубокой задумчивостью. Порой он впадал в полную апатию, ничем не интересуясь и не желая никого видеть. Я выяснил, что это состояние вызвано приемом наркотиков. Невозможно всю жизнь провести в экзальтации. Случается, что томительное однообразие и скука длятся целыми днями, неделями и месяцами. Некоторые люди находят утешение в выпивке или любовных похождениях. Шерлок Холмс предпочитал другое успокоительное средство — кокаин. Я был потрясен, когда узнал об этом, и пытался убедить его отказаться от пагубной привычки — но тщетно. Однако вскоре мне стало понятно, что Шерлок Холмс вовсе не попал в зависимость от дурманящих средств, а всего лишь спасался с их помощью от еще более страшной напасти. «Кокаин, — втолковывал он мне, — это мой протест против невыносимой скуки бытия». Но как только находилась новая работа для его изощренного ума, потребности в наркотиках он уже не испытывал. Его охватывали нетерпение и жажда деятельности. Я глубоко убежден, что кокаин попросту компенсировал моему другу временный недостаток другого стимулятора активности — адреналина. Шприц требовался лишь в том случае, когда организм Холмса сам не вырабатывал необходимого количества гормона.

Слава о великом сыщике разлетелась по всему миру, и я мало что могу к ней добавить. Он старался поддерживать реноме строгого и беспристрастного исследователя, но временами в нем проступали черты настоящего романтика. Еще в первую нашу встречу я отметил, что Холмс превосходно знает химию и неплохо разбирается в анатомии, хотя и не обладает систематическими знаниями в этой науке. Он также был знатоком английского законодательства и, казалось, прочитал все на свете книги по криминалистике. Из ботаники и геологии мой друг почерпнул лишь те сведения, которые могли быть ему полезны. При необходимости он в поразительно короткие сроки становился экспертом в любом ранее незнакомом ему вопросе. Когда после 1880 года начала бурно развиваться психиатрия, он так глубоко ее изучил, что мог бы рассказать о трудах Крафт-Эбинга или Шарко больше, чем они сами.

На первых порах мне казалось, что детектив совсем не интересуется литературой и философией. Но вскоре я убедился: по части творчества Эдгара Аллана По, Шарля Бодлера или Роберта Браунинга, этих певцов темной стороны человеческой натуры, он мог дать фору любому специалисту. Холмс целыми днями упражнял свой мозг, как другие тренируют тело с помощью эспандера или гантелей. Если он и не доказал последнюю теорему Ферма или проблему Гольдбаха, то, по крайней мере, лучше всех в мире осознавал принципиальную невозможность решения этих задач.

В характере Шерлока Холмса отсутствовали некоторые черты, присущие каждому истинному англичанину. Сам я в молодости увлеченно играл в регби за «Блэкхит», и меня очень удивило, что мой друг не видит смысла в командных состязаниях. Его трудно было представить среди гоняющихся за мячом простаков в заляпанных грязью фланелевых фуфайках. Традиционным англосаксонским забавам он предпочитал континентальные. Подобно французским или немецким спортсменам, Холмс отлично фехтовал, дрался на палках и боксировал. Не обладая мощным телосложением, он не раз демонстрировал потрясающую физическую силу, какой не мог похвастаться ни один из моих знакомых.

Его мало волновала светская жизнь, не говоря уже о политике и общественной деятельности. В начале нашего знакомства Холмс уверял меня, что стране жилось бы лучше под управлением негодяев, нежели реформаторов. Позднее он ни в грош не ставил премьер-министра Асквита, зато открыто восхищался манерами и образом действий Ллойд Джорджа. Однажды в знак признательности за услуги, оказанные короне накануне войны, нас пригласили в «Реформ-клуб», где мистер Асквит произносил послеобеденный спич. Холмс отправился на заседание с явной неохотой и бо́льшую часть времени просидел с прикрытыми глазами и выражением невыразимой скуки на лице. Желая польстить аудитории или, может быть, дать ей ценный совет, экс-премьер-министр отметил, что всегда предпочитал иметь дело с людьми, которых считал умнее себя, и именно этому обязан своим успехом в жизни. К моему смущению, Холмс внезапно очнулся и довольно громко, так, что услышали все присутствующие, сказал: «Видит Бог, это было не слишком трудно!»

В другой раз Шерлок Холмс оказался на вечере покойного ныне Оскара Уайльда, хотя обычно избегал подобных раутов. Злосчастный драматург, как всегда, с напыщенным видом сыпал остротами и парадоксами, расхваливая собственные произведения, гениальные в каждом нюансе. Публика подобострастно внимала ему и восхищалась. Когда прием подошел к концу, мой друг поднялся с места и все собравшиеся обернулись в его сторону. Блеснув глазами, он пристально посмотрел на самовлюбленного сочинителя и чуть заметно поклонился.

«Маэстро, — шумно выдохнув сквозь зубы, процедил Холмс с непередаваемой иронией, — прежде чем мы уйдем, не могли бы вы немного рассказать о себе?»

Это был жестокий удар. Мистер Уайльд побледнел как смерть и через силу улыбнулся. До этого он больше часа говорил исключительно о своей персоне. Сардоническая реплика Холмса была вызвана именно этим самолюбованием. Однако за ней крылось и нечто другое, о чем знал лишь сам писатель, а Холмс, изучивший, как я уже говорил, множество трудов по психиатрии, мог только догадываться. Детектив разглядел шокирующую тайну, скрытую за маской позера, и дал собеседнику почувствовать это. Остальные вскоре узнали правду, прозвучавшую на трех заседаниях Центрального уголовного суда…

Полагаю, Шерлок Холмс еще и по этой причине вел замкнутый, малообщительный образ жизни. Острый язык наверняка погубил бы его, но прежде были бы сокрушены репутации многих других людей. Уже после смерти Холмса его брат Майкрофт рассказал мне о случае, произошедшем в Оксфорде, где Шерлок пытался получить систематическое образование.

Директор знаменитого колледжа, чье имя было известно любому мало-мальски просвещенному человеку, имел обыкновение прогуливаться с каждым из новичков за пределами Оксфорда. Маститый ученый хранил полное молчание, пока они шли в направлении Хедингтона или Годстоу, а несчастный студент начинал нервничать и, не выдержав напряжения, отпускал какое-нибудь банальное замечание о погоде или красоте окружающего пейзажа. Далее директор либо осаживал беднягу остроумной тирадой, либо вовсе не удостаивал его ответом. Так или иначе школяру сразу указывали его место на ближайшие три-четыре года. Эта уловка ни разу не дала сбоя.

Когда Холмса подобным образом пригласили на променад, он не проронил ни слова за всю дорогу. Вместе с директором они прошли по мосту Магдалины, миновали Хедингтон и поднялись на холм Шотовер. Наконец господин ученый, не привыкший к такому поведению новичков, но уверенный в своем превосходстве над любым из них, сам нарушил тишину и покровительственным тоном спросил:

— Мне говорили, Холмс, будто вы необычайно умны. Это правда?

— Да, — без ложной скромности ответил Шерлок.

До возвращения в Оксфорд воцарилось молчание. Когда они остановились у ворот колледжа, Холмс повернулся к обескураженному директору и невозмутимо раскланялся с ним.

— До свидания, сэр, — вежливо произнес он. — Беседа с вами доставила мне огромное удовольствие.

Майкрофт Холмс добавил, что после этого происшествия его младший брат отряхнул со своих ног прах прославленного колледжа и подыскал себе учебное заведение попроще, где ему дозволялось жить так, как он считал нужным. Сам Шерлок признался мне, что за два года обучения сдружился лишь с одним студентом — Виктором Тревором, сыном норфолкского судьи. Холмс никогда не был особенно общительным человеком. В колледже он, по его собственным словам, бо´льшую часть свободного времени проводил в комнате, совершенствуя свои мыслительные способности. Его манера поведения настолько отличалась от привычек однокашников, что те не находили с ним никаких точек соприкосновения.

На каникулы он обычно приезжал в Лондон, где занимался химическими экспериментами прямо в снятой на лето квартире. Сначала он жил на Монтегю-стрит, возле Британского музея. Но затем начал регулярно посещать химическую лабораторию крупнейшей городской больницы, что вынудило его перебраться через реку и обосноваться на Ламбет-Палас-роуд.

II

Книги о великом сыщике издавались в течение тридцати лет, и тем из вас, кто следил за приключениями Шерлока Холмса, наверняка известно многое из того, что я рассказал. Позвольте теперь объяснить, каким образом появился на свет сборник повестей, который я сейчас предлагаю вашему вниманию.

Когда мы с Холмсом снимали одну квартиру на двоих, он время от времени притаскивал из своей спальни заветную жестяную коробку, где хранились перевязанные красными ленточками кипы бумаг. Каждая пачка относилась к какому-либо расследованию. Часть этих дел Холмс раскрыл еще до нашего знакомства. Так, например, рассказы «Глория Скотт» и «Обряд дома Месгрейвов» я написал на основе документов и воспоминаний моего друга. Однако о некоторых событиях невозможно было поведать миру с той же легкостью.

В первую очередь стоит отметить случаи особой конфиденциальности — Холмс занимался ими по просьбе правительства еще до нашего знакомства, состоявшегося в химической лаборатории больницы Святого Барта в 1880 году. Должно пройти определенное время, прежде чем эти сведения возможно будет опубликовать. Готов поклясться, что к моменту, когда вы прочитаете эту книгу, Шерлок Холмс, я сам и любой другой упомянутый в ней человек давно обратятся в прах.

Я неоднократно упоминал о том, что мой друг оказывал помощь частным клиентам в качестве детектива-консультанта. Несколько историй, таких как «Морской договор» и «Чертежи Брюса-Партингтона», содержат намеки и на нечто большее. Репутация Шерлока Холмса была столь высока, что государственные чиновники обращались к нему все чаще и чаще. Так случилось в восьмидесятых годах, когда бесчинства фениев [2], устроивших серию взрывов в почтовых отделениях и на станциях лондонского метро, переполошили весь Скотленд-Ярд и стало ясно, что неповоротливая полиция и верноподданнические чувства населения уже не могут обеспечить безопасность членов королевской семьи. Гениальный ум моего друга понадобился еще раз в 1914 году — приближалась война с Германской империей, и правительство приняло решение об организации секретной разведывательной службы. Ее штаб-квартира располагалась на Куин-Эннс-гейт, в двух шагах от парламента. Два подразделения этой службы играли особо важную роль. Пятое управление обеспечивало внутреннюю безопасность Британии и обезвреживало вражеских шпионов, а шестое — руководило нашей разведкой в других странах.

Было бы удивительно, если бы Скотленд-Ярд и правительство, обязанные Холмсу решением многих проблем, и здесь не воспользовались его талантами, хотя знаменитый сыщик был уже далеко не молод. Вопрос лишь в том, должны ли эти секретные дела навсегда остаться тайной за семью печатями. Немедленно раскрыть всю подоплеку этих событий было, разумеется, невозможно. Спокойствие и благополучие многих ныне здравствующих людей оказались бы под угрозой. К тому же огласка могла подорвать безопасность государства. Нельзя с уверенностью утверждать, что эта война с Германией станет последним крупным вооруженным конфликтом. Враги британского образа жизни без труда отыщутся во всех сторонах света. Должны смениться поколения, прежде чем подобные истории можно будет напечатать без опаски.

Признаться, я почувствовал немалое облегчение, когда понял, что мне не придется в одиночку решать судьбу рукописи. Сразу после смерти Шерлока Холмса его неопубликованными бумагами занялся сэр Эрни Бэквелл, секретарь министерства внутренних дел. Подозреваю, что он был бы счастлив попросту сжечь их. Но такую возможность даже не рассматривали. Кроме того, далеко не все документы попали в руки сэра Эрни, так что ему пришлось вступить в переговоры с Майкрофтом Холмсом и другими законными наследниками. Лишь после долгого обсуждения удалось достичь компромисса.

В итоге личные бумаги Шерлока Холмса вместе с секретными досье Скотленд-Ярда поместили в государственный архив на Ченсери-лейн. Документы этой категории сохраняют гриф секретности на протяжении пятидесяти, а то и ста лет или остаются таковыми навсегда, в зависимости от решения правительства. Вам даже могут заявить, что таких письменных источников никогда не существовало. Но перед тем как они канули в Лету, я на правах мемуариста и исполнителя последней воли покойного получил доступ в специальный архив министерства внутренних дел, несмотря на протесты Уайтхолла. Я не имел права прямо указывать на почерпнутые в этих бумагах сведения, а мог лишь использовать их в рассказах о более ранних приключениях Шерлока Холмса. Помимо этого, мне вменялось в обязанность предоставить рукопись на одобрение сэру Эрни Бэквеллу и его адвокатам.

Разумеется, даже после их вердикта мой труд все равно нельзя было сразу опубликовать. Я передал завершенную рукопись на хранение в государственный архив с просьбой отправить ее в печать по прошествии пятидесяти лет. Сэр Эрни заверил меня, что кабинет министров его величества не согласится на срок меньше ста лет. Но против такого продления решительно возражали и Майкрофт Холмс, и генеральный прокурор, оба входившие в совет учредителей клуба «Диоген». В конце концов сошлись на компромиссном варианте в семьдесят лет. Этого вполне достаточно, чтобы перекрыть продолжительность жизни любого человека, упомянутого в моих рассказах. Риск того, что враги Британии смогут воспользоваться изложенной там секретной информацией, тоже сводился к нулю. Разве можно навредить нынешнему противнику раскрытием тайн прошлого столетия?

Таким образом, в книге сохранены подлинные истории рокового визита короля Эдуарда VII в Дублин в 1907 году, похищения драгоценностей ирландской короны из Дублинского замка, а также таинственной смерти господина Дизеля в 1913-м, когда секрет его знаменитого двигателя должен был перейти в руки англичан.

Другие сведения, не угрожавшие безопасности государства, по договоренности с заинтересованными лицами тоже не стоило разглашать до срока. Мне пришлось пойти на уступки и внести коррективы даже в издававшиеся ранее произведения. Если вы читали, например, рассказ «Конец Чарльза Огастеса Милвертона», то должны помнить мое предупреждение о том, что в этой истории изменены некоторые имена и факты. В результате она превратилась скорее в художественный вымысел, чем в описание реальных событий.

Теперь я уже никому не причиню вреда, открыв настоящее имя Милвертона. В действительности этого гнусного шантажиста звали Чарльз Огастес Хауэлл. Он родился в 1839 году в Лисабоне в англо-португальской семье. Служил секретарем у мистера Джона Рёскина, а также был импресарио у художника Данте Габриэля Россетти. Об обстоятельствах смерти Хауэлла вы могли прочесть в «Библиографии Суинбёрна» Томаса Уайза либо услышать от Оскара Уайльда. В 1890 году Хауэллу перерезали горло на заднем дворе трактира, а в зубы засунули полсоверена в уплату за клевету.

Обычно он расставлял свои силки следующим образом: приобретал компрометирующие письма, наклеивал их в альбом, который затем закладывал в ломбард. После чего сообщал жертвам, что не может по причине бедности выкупить залог и он пойдет с молотка, если только сами несчастные не захотят заплатить необходимую сумму в несколько сот фунтов. Они или их родственники раскошеливались, а хозяин ломбарда делил с Хауэллом прибыль.

Все проделывалось настолько ловко, что факт шантажа невозможно было доказать, даже если жертвы решались ради этого пойти на огласку. Среди тех, кто попался в сети Хауэлла, были семья Россетти, известный поэт Суинбёрн и художник Уистлер. К этому списку можно добавить мистера Рёскина и преподобного Чарльза Доджсона из Крайст-Черч, известного всему миру как Льюис Кэрролл. Добытые Шерлоком Холмсом сведения нельзя было напрямую использовать против Хауэлла, поскольку они бросили бы тень на многих людей.

Однако в архиве моего покойного друга содержались не только государственные и частные тайны. Если вы читали мою первую повесть о нем, то должны помнить, что время от времени Холмс, по его собственному выражению, «консультировал» Скотленд-Ярд. Например, он помог инспектору Лестрейду выйти из тупика в расследовании дела о фальшивых векселях, когда в 1873 году братья Бидуэлл едва не разорили «Английский банк».

В бумагах Шерлока Холмса нашлось несколько отчетов о таких историях, происходивших еще до нашего знакомства. Но поскольку рассказ очевидца всегда занимательнее сухого изложения фактов, я позволил себе немного отступить от них. И вовсе не испытываю угрызений совести, в своих произведениях представляя Холмса студентом, изучающим химию и право, хотя к моменту нашей встречи он, конечно же, давно миновал тот возраст, когда обычно поступают на медицинский или юридический факультет. В конце концов, мой друг всю жизнь занимался этими науками.

Начну свои заметки с дела Сметхёрста. В ту пору у Холмса на Ламбет-Палас-роуд, возле Вестминстерского моста, был свой кабинет, который сыщик торжественно называл комнатой для переговоров. Оттуда было рукой подать до химической лаборатории больницы Святого Томаса. Мой друг посещал ее бесплатно, пользуясь этой привилегией в память о щедром пожертвовании больнице от его родственника. Как я рассказывал ранее, Холмс происходил из семьи крупных землевладельцев.

Читатели, хорошо знающие Лондон, не нуждаются в описании Ламбет-Палас-роуд с ее чудесными газонами и тенистыми аллеями. Именно здесь предпочитали снимать квартиры молодые врачи и студенты-медики. Каждый вечер Холмс возвращался по этой улице домой из лаборатории. Весь день он ставил опыты, а по ночам проводил вычисления. Запоздалые прохожие и дежурные полицейские частенько видели в зашторенном окне второго этажа знакомый силуэт человека, шагающего из угла в угол с заложенными за спину руками и склоненной головой. Он явно был погружен в напряженные размышления.

В другие вечера Холмс выбирался из дома поужинать и побродить по улицам вечернего города, пока наконец не изучил Лондон в мельчайших подробностях, будто собственное отражение в зеркале. Прогуливаясь в одиночестве, он наблюдал, как затихает деловая суета, гаснут огни в магазинах, а из пивных выкатываются толпы грязных и оборванных простолюдинов. Попрошайки и бродяги, собиравшиеся под мостами и на свалках возле рынка, постепенно привыкли к его появлению. Примелькался он и тем несчастным женщинам, что поджидали, дрожа от холода, какого-нибудь закутившего пьянчугу.

Иногда этот студент останавливался, чтобы поговорить с босоногим мальчишкой, устроившимся на крыльце чужого дома. Порой неодолимая тяга ко всему новому заставляла его присесть рядом с нищими, курящими или дремлющими возле костра прямо посреди улицы, и вместе с ними наблюдать, как дым от языков пламени поднимается в темное небо. Летняя ночь подходила к концу, когда он возвращался домой. Уже начинало светлеть, шпили соборов и колпаки печных труб резко выделялись на фоне неба, пока миллионы огней еще не окутали город туманной пеленой. На углу возле лавки собирался народ и прихлебывал горячий кофе из консервных банок с закопченными днищами. Проходя по Лондонскому мосту, студент встречал девушку в лохмотьях, которая несла на плече корзину с зеленью. Через несколько минут громкие крики торговки будили спящие улицы.

Так Шерлок Холмс изучал городскую жизнь. Неудивительно, что много лет спустя он легко подражал манерам и речи простолюдинов, чем вводил в заблуждение даже близких друзей. Но снова наступала ночь, и он возвращался к книгам, совершенствуя свой непревзойденный метод расследования, который впоследствии прославил его.

Библиотека Шерлока Холмса тоже была необычной. В ней отсутствовали книги, стоявшие на полках в большинстве домов Англии. Но если вас интересовали особенности кустарных промыслов в маленьких городках Богемии или различия в химическом составе табака, выращенного на Суматре и в Виргинии, медицинское объяснение индивидуальных отклонений психики или способ, с помощью которого можно отличить подлинную вазу эпохи Мин от искусной подделки, вам достаточно было протянуть руку, чтобы узнать ответ. Впрочем, специфические знания по большей части Холмс хранил в памяти.

В книжном шкафу, что находился у самой двери, между руководством по изготовлению бумаги и подборкой справочников Ньюгейтской тюрьмы я однажды заметил несколько положенных на бок томов в изящных переплетах. По скопившейся на них пыли было ясно, что эти книги давно не брали в руки. Всю содержащуюся в них полезную информацию Холмс знал наизусть. Самое тонкое издание оказалось сочинением доктора Дэвида Хатчинсона «О причинах болезненных ощущений при беременности, выражающихся в раздражении горла и ротовой полости и сопровождающихся потерей аппетита и истощением». Эта работа в 1857 году была удостоена премии Род-Айлендского медицинского общества. Рядом лежали труды Аберкромби и профессора Штольца из Вены, посвященные схожим проблемам, а также отчеты о наблюдавшихся в испанском городе Картайя пятидесяти восьми смертельных случаях, связанных с vomissements incoercibles pendant la grossesse [3].

В этих книгах Холмс отыскал решение проблемы, от которой зависела жизнь человека. Позднее он называл этот случай своим первым расследованием. Вскоре о его способностях к научному анализу стало известно Скотленд-Ярду. Вы можете ознакомиться с подробным отчетом о деле доктора Сметхёрста в сборнике «Самые громкие судебные процессы Британии» или в газетах того времени. Однако сам детектив избежал пристального внимания прессы. Он предпочел остаться в тени, опасаясь причинить неудобства своему покровителю. К тому же Холмс не хотел рассказывать о себе лишнего.

Сей отчет был составлен для мистера Хардинджа Джиффарда, позднее вошедшего в историю как великий лорд-канцлер Хэлсбери. И пусть Шерлок Холмс не приобрел тогда громкой славы, но, несомненно, власть предержащие по достоинству оценили его способности. К этому первому расследованию я теперь и возвращаюсь.


Дух в машине [4]

I

По словам Холмса, эта история началась в прекрасный воскресный полдень. Май подходил к концу, и солнце успело изрядно нагреть мостовую тихой и пустынной Ламбет-Палас-роуд. Но настроение у моего друга в тот день было скверным. В субботу после обеда он заперся у себя в комнате, намереваясь работать там до понедельника, когда опять откроется лаборатория. Вошедший в моду обычай воскресного безделья крайне раздражал Холмса. И среди воцарившегося в Вестминстерском квартале благочестия он продолжал изучать подробности дела о ядовитых духах, вызвавшего некогда большой переполох при дворе Людовика XIV.

Шерлока особенно занимала судьба маркизы де Бренвилье, не сознававшейся в содеянном до тех пор, пока ее не подвергли пытке питьем. Такие отклонения человеческой психики чрезвычайно интересовали моего друга. Но все же не настолько, чтобы позабыть обо всем на свете. Стоя у дубовой конторки и переворачивая очередную страницу старинного фолианта, он услышал, как по залитой солнцем улице едет кеб, и обратил внимание, что стук колес стих прямо под его окном.

Затем зазвенел колокольчик и раздался удивленный голос хозяйки, миссис Харрис. Она узнала посетительницу. Дверь открылась и тут же захлопнулась снова. Десять минут спустя послышались шаги по лестнице, миссис Харрис постучалась в гостиную Холмса и, получив разрешение, вошла.

Любезная хозяйка рассыпалась в извинениях. Она ни за что не осмелилась бы тревожить квартиранта в воскресный день, но возникло неотложное дело, буквально вопрос жизни и смерти, касающийся ее лучшей подруги Луизы Бэнкс. Та заявила, что может рассказать о своей проблеме только Шерлоку Холмсу, и никому больше.

Детектив выслушал миссис Харрис и закрыл фолиант, заложив страницу шелковой закладкой.

— Боже праведный, разве можно отказать такой достойной леди? — мягко ответил он. — Раз уж она пожелала меня видеть, я полностью к ее услугам.

— Она читала ваши заметки в газете и, узнав, что вы мой квартирант, бросилась к вам за помощью, — пояснила хозяйка.

— Несомненно, она кое-что слышала обо мне и от вас, миссис Харрис, — добавил Холмс. — Не будем заставлять ее ждать. Не могли бы вы пригласить вашу подругу?

Он решил, что лучше побеседовать с мисс Бэнкс здесь, в гостиной, где им не будет мешать любознательная миссис Харрис.

Через мгновение хозяйка вернулась в сопровождении невысокой рыжеволосой дамы, приблизительно тридцати пяти лет от роду. На ее скуластом лице светились выразительные серые глаза, хотя в тот момент женщина выглядела скорее встревоженной, нежели оживленной.

— Благодарю вас, миссис Харрис, — произнес Холмс с такой интонацией, что у хозяйки не осталось иного выбора, кроме как развернуться и выйти из комнаты.

Он снова взглянул на мисс Бэнкс и подумал, что уже многие месяцы не встречал под женскими шляпками столь миловидного лица.

— Мистер Холмс? — начала гостья, прежде чем он успел предложить ей сесть. — Прошу извинить меня за столь бесцеремонное вторжение. Я неоднократно читала ваши заметки в «Таймс» и решила обратиться к вам еще несколько недель назад. Но боюсь, что слишком долго откладывала этот визит. Конечно, было бы проще написать вам. Но письмо пришло бы не раньше вторника, а дело не терпит отлагательств. И мне пришло в голову, что я могу к половине первого доехать до вокзала Ватерлоо или таверны «Белая лошадь», а оттуда добраться до вас. В конце концов я так и поступила.

— Ради всего святого! — терпеливо произнес Холмс. — Присядьте, пожалуйста, мисс Бэнкс, — вот на этот диван. Расскажите о том деле, которое не может ждать до вторника. И не волнуйтесь так, прошу вас.

Луиза Бэнкс метнулась через всю комнату к дивану. Только на нем она могла удобно расположиться в своем платье с кремовыми широкими юбками, еще не окончательно вышедшими из моды. Затем мисс сняла розовую накидку с темно-красной окантовкой. День выдался довольно теплым, но женщина дрожала, словно от холода. Холмс встал рядом с ней, спиной к окну. Мисс Бэнкс растерянно посмотрела на него, словно не знала, как начать разговор.

— Мистер Холмс, — сказала она наконец. — Уверена, вы сочтете меня излишне впечатлительной. Возможно, даже истеричной. Но я умоляю вас помочь моей сестре. Мне кажется, что ее убивают.

Холмс пристально и вместе с тем доброжелательно глядел на нее. Затем обернулся к окну. Кеб все еще стоял внизу. Помолчав немного, мой друг снова обратился к гостье.

— Полагаю, — спокойно заметил он, — что ваша сестра вместе с мужем живет в Ричмонде или в его окрестностях. И вам кажется, что супруг на протяжении долгого времени травит ее каким-то ядом. Он ведь врач, если не ошибаюсь?

Луиза Бэнкс бросила на него испуганный взор.

— Так вы уже все знаете? — воскликнула она.

— Отнюдь, мисс Бэнкс. Я всего лишь высказал предположение, основываясь на ваших словах.

— Но я не успела ничего сообщить, — возразила она.

Холмс присел на стул возле камина.

— Ошибаетесь, — ответил он. — Вы говорили, что могли приехать к половине первого на вокзал Ватерлоо или к «Белой лошади» на Пикадилли. Омнибус из Ричмонда останавливается на Пикадилли как раз в половине первого, и точно в это же время приходит на вокзал ричмондский поезд. Их маршруты не пересекаются нигде, кроме самого Ричмонда. Ваше волнение подсказывает: причиной приезда ко мне послужило крайне неприятное событие. Но вы не сказали, что вашу сестру убили или собираются убить. Вы произнесли: «Ее убивают». Таким замедленным покушением на жизнь может быть только отравление. Подсыпать яд женщине так, чтобы даже ее родная сестра не могла этому помешать, способен лишь очень близкий человек, по всей вероятности — супруг. Разумеется, не могу утверждать, что муж вашей сестры непременно должен оказаться врачом, но при такой профессии выполнить задуманное было бы проще всего.

Несчастная женщина прикусила губу, а затем подняла на сыщика глаза:

— Вы правы, мистер Холмс. Он действительно врач.

— Был бы вам признателен, если бы вы подробнее ввели меня в курс дела, — сдержанно попросил Холмс.

Луиза Бэнкс начала рассказывать, не сводя с него взгляда, словно стараясь убедить собеседника в том, что говорит искренне и находится в здравом уме:

— Моя сестра Изабелла немного старше меня, мистер Холмс, но замуж она вышла совсем недавно, в декабре прошлого года. До этого мы жили вместе в моем доме в Ноттинг-Хилле. Однако в сентябре она вдруг заявила, что нам лучше поселиться порознь. Между нами не произошло никакой ссоры. И я не стала возражать, поскольку решила, что у нее есть тайное увлечение. Изабелла стыдится его и не хочет, чтобы родственники о нем знали. С сентября по ноябрь сестра жила в пансионе на бульваре Райфл в Бейсуотере. Одним из тамошних постояльцев был доктор Сметхёрст, приблизительно пятидесяти лет. Не могу утверждать, что Изабелла переехала туда именно из-за него, но через несколько недель их отношения стали настолько явными, что хозяйка, миссис Смит, попросила сестру найти другой пансион. Белла перебралась на соседний бульвар Килдар. Двенадцатого декабря они с доктором Сметхёрстом обвенчались в церкви Баттерси, а затем сняли меблированные комнаты в Альма-Виллас в Ричмонде. Вскоре Белла заболела — у нее разлилась желчь, а потом началась дизентерия. Это его рук дело, мистер Холмс.

— Позвольте узнать, мисс Бэнкс, ваша сестра богата? — спросил детектив, когда она умолкла.

— Не особенно, мистер Холмс. Но у нее есть стабильный доход в тысячу восемьсот фунтов. Это проценты по закладным.

— Понятно, — проговорил он. — Прошу вас, продолжайте. Прежде ваша сестра не жаловалась на здоровье?

Луиза Бэнкс вздрогнула, но взяла себя в руки.

— До замужества у моей сестры было прекрасное здоровье, за исключением приступов разлития желчи, нечастых и совсем не опасных. До прошлого месяца я ни в чем не подозревала доктора Сметхёрста. Но восемнадцатого апреля получила от него письмо с сообщением, что сестра очень больна и просит меня приехать. Вот оно.

Она раскрыла сумочку, вынула оттуда аккуратно сложенный лист бумаги и передала его Холмсу. Тот погрузился в чтение, повторяя вслух заинтересовавшие его фразы.

— «Буду вам крайне признателен, если вы приедете одна…» Любопытная просьба, не правда ли, мисс Бэнкс? И вы, конечно же, навестили сестру?

При воспоминании об этом визите женщина всхлипнула:

— Да, мистер Холмс. В тот же самый день. Белла лежала в постели, такая бледная и слабая, что я очень за нее испугалась. Она сказала мне: «Никому не рассказывай об этом. Все будет хорошо, я скоро поправлюсь».

Холмс нахмурился.

— Еще одно странное предупреждение, мисс Бэнкс. И с тех пор вы сестру не видели?

Луиза Бэнкс покачала головой и вытащила из сумочки еще несколько листков.

— Потом я только получала послания от Томаса Сметхёрста, — продолжила она. — На следующий день он написал, что Белле ночью было очень плохо. Она разволновалась после встречи со мной, и у нее начались рвота и понос. Пришлось вызвать врача, и тот запретил всяческие посещения больной. Пару дней спустя пришло новое письмо. Мистер Сметхёрст сообщал, что я могу навестить сестру через неделю. Но когда срок миновал, он прислал вот это.

Она передала письма Холмсу, и тот опять прочитал вслух зловещие отрывки из них:

— «Белла просит вас немного повременить с приездом… Весьма сожалею, но она сейчас в таком состоянии, что я не могу позволить вам увидеться с ней…»

Луиза Бэнкс прервала его:

— Как это он не позволит нам увидеться, мистер Холмс? До прошлой осени, пока этот негодяй не украл у меня сестру, мы жили вместе. И когда были здоровы, и когда нас одолевали хвори. А в письме, написанном сегодня, он предлагает мне снять комнату где-нибудь поблизости, но не приходить к ним. Что это может означать, кроме скорой кончины сестры, которой я уже не застану в живых?

Холмс с озабоченным видом прочитал последнее послание и вернул его женщине.

— У вас есть причины для подозрений, мисс Бэнкс. Однако…

— «Однако», мистер Холмс? Прежде чем вы объясните, что имели в виду, позвольте добавить. Я пыталась увидеться с сестрой, но безрезультатно. Тогда я попросила Сметхёрста хотя бы впустить нашего домашнего врача, доктора Лейна, чтобы тот осмотрел больную. Но он отказался. Тогда я выследила Сюзанну Уитли, дочку хозяйки дома в Альма-Виллас, и расспросила ее. Она призналась, что очень обеспокоена состоянием моей сестры. Оказывается, Белла подписала завещание, составленное доктором Сметхёрстом. Мисс Уитни присутствовала при этом. Разумеется, он держит свою жену взаперти, чтобы лишить жизни и завладеть ее деньгами.

Холмс помолчал, а потом внимательно посмотрел на гостью:

— Вашу захворавшую сестру осматривали другие врачи?

Весь облик Луизы Бэнкс выражал отчаяние.

— Да, к ней приходили доктор Джулиус и доктор Бёрд. Но ведь Томас Сметхёрст тоже медик. Разве вы не допускаете, что он мог дать ей яд, действие которого напоминает симптомы болезни? А потом убедить Бёрда и Джулиуса, что это дизентерия.

Холмс опять ничего не ответил, продолжая глядеть женщине прямо в глаза.

— Ответьте, пожалуйста, на один вопрос, мисс Бэнкс. Если все произошло в точности по вашим словам, то зачем вы обратились ко мне?

— А к кому же еще? — удивленно воскликнула она.

На лице Холмса мелькнуло недоверие. Но голос его звучал по-прежнему тихо и доброжелательно.

— В самом деле? Вы могли бы рассказать эту историю в Скотленд-Ярде. Столичная полиция наверняка поможет вам, у нее несравнимо больше полномочий, чем у меня. Вы дойдете туда пешком за четверть часа. Я подскажу, к кому лучше всего обратиться. Или есть нечто такое, о чем вы не хотите поведать полисменам?

Молодая женщина опустила глаза и долго смотрела на свои руки. Потом глубоко вздохнула и заговорила снова. Должно быть, мисс Бэнкс с самого начала разговора мучилась этой тайной, но не смела выдать ее.

— Мистер Холмс, когда моя сестра познакомилась с доктором Сметхёрстом, он уже был женат.

— Вы хотите сказать, что он обманул вашу сестру?

Луиза Бэнкс покачала головой:

— Нет, мистер Холмс, он не лгал ей. Сметхёрст жил в пансионе на бульваре Райфл вместе с супругой. Поженились они очень давно, и она намного старше него. Лет семидесяти, если не больше. И для Беллы его брак не был секретом. Она знала, что он несвободен.

Холмс прищурил глаза и посмотрел на гостью с возросшим интересом.

— Почему же ваша сестра не возражала против двоеженства? Рано или поздно об этом стало бы известно.

Луиза Бэнкс низко склонила голову, и поля шляпки полностью скрыли ее лицо.

— Он сказал Белле, что это будет тайное бракосочетание, которое никому не причинит вреда… — едва сдерживая рыдания, объяснила женщина. — Когда старая миссис Сметхёрст умрет, они станут законными супругами. А до той поры фамилия мужа будет защищать репутацию Беллы. Она поверила ему, мистер Холмс, и теперь расплачивается за это. Вы спрашиваете, почему я не обратилась в полицию? Потому что правосудие покарало бы негодяя, погубившего мою сестру, но и она понесла бы заслуженное наказание. Как спасти ее жизнь другим способом, я не знаю. Последняя надежда на вас, мистер Холмс.

Мой друг не привык долго колебаться в подобных случаях. Он встал, давая понять, что вник в суть проблемы и консультация закончена.

— Хорошо, мисс Бэнкс. Вы можете рассчитывать на меня. Я сделаю все, что в моих силах. Но должен предупредить: вряд ли удастся полностью защитить репутацию вашей сестры. Если все обстоит именно так, как вы рассказали, я при первой же возможности отправлюсь в Ричмонд и переговорю с доктором Сметхёрстом. По крайней мере, у меня нет причин щадить чувства его жены, и он быстро поймет это. Я предоставлю ему выбор: либо он поклянется немедленно уехать и никогда больше не встречаться с вашей сестрой, либо его объявят двоеженцем. Возможно, ее освободят от ответственности. Не исключено, что против нее даже не станут возбуждать уголовное дело. В конце концов, это доктор Сметхёрст дважды связал себя брачными узами, а не она. Суд может приговорить его к четырнадцати годам каторжных поселений. Если вы ни в чем не погрешили против истины, ему не избежать наказания.

II

Несмотря на настойчивые просьбы мисс Бэнкс, Холмс не поехал в Ричмонд до тех пор, пока не проверил некоторые факты. В понедельник он зашел в церковь Баттерси, заплатил клерку шиллинг за разрешение взглянуть на метрическую книгу за прошлый год. Из нее Холмс скопировал запись, датированную 12 декабря, о венчании Томаса Сметхёрста и Изабеллы Бэнкс. На следующий день после визита в Бейсуотер он взял кеб и направился в церковь Святого Марка в Кеннингтоне. Еще один шиллинг открыл Холмсу доступ к метрикам двадцатилетней давности, откуда он опять сделал выписку о венчании Томаса Сметхёрста. На этот раз с Мэри Дарем, той самой пожилой леди, с которой Холмс беседовал двумя часами ранее на бульваре Райфл.

С копиями обеих записей в бумажнике он сел в ричмондский омнибус, отходящий в половине первого от таверны «Белая лошадь» на Пикадилли.

Доктор Сметхёрст и Изабелла Бэнкс жили в доме миссис Уитли по адресу: Альма-Виллас, десять. Холмс уже знал от своей посетительницы, что их скромная квартира состояла из спальни и гостиной, одновременно служившей столовой. Готовила жильцам дочь хозяйки.

Дверь открыла служанка в фартуке, которой Холмс и вручил свою визитку.

— Мне нужен доктор Томас Сметхёрст, — заявил он. — По неотложному делу.

Детектива слегка озадачило выражение испуга, чуть ли не ужаса, исказившее лицо девушки при одном упоминании этого имени.

— Вы не сможете с ним увидеться, — тут же выпалила она. — Он в отъезде.

— Вот как? — удивился Холмс. — А миссис Сметхёртс?

— Ее тоже нельзя беспокоить, — поспешно сказала девушка. — После того как доктор Сметхёрст уехал, ей стало лучше, но бедняжка все еще очень слаба.

— За ней кто-нибудь присматривает?

— Я, — гордо ответила служанка. — А еще миссис и мисс Уитли и, конечно же, мисс Бэнкс, сестра больной. Доктор Джулиус и доктор Бёрд тоже часто заходят.

— Мистер Холмс! — вдруг прозвучал мужской голос из темной комнаты за спиной у девушки.

В дверях появился человек крепкого телосложения, широкоскулый, рыжеволосый, с коротко стриженными усами, — Роберт Макинтайр, инспектор ричмондской полиции. Он был в штатском: в сюртуке, полосатых брюках, галстуке голубовато-серого цвета. Холмс познакомился с ним, когда частным образом расследовал случившееся неподалеку ограбление.

— Макинтайр?

Инспектор жестом отослал служанку прочь.

— Какими судьбами вы оказались в Ричмонде, мистер Холмс?

— Мисс Луиза Бэнкс — мой клиент. Где доктор Сметхёрст?

Макинтайр негромко откашлялся и вышел на яркий свет майского солнца.

— Если не возражаете, мистер Холмс, нам лучше поговорить здесь. В квартире будет неудобно — там всего две комнаты и тяжелобольная леди. Отойдем в сторонку, прошу вас.

Двое мужчин не спеша зашагали по тротуару.

— Где Сметхёрст? — повторил свой вопрос сыщик.

— Он за решеткой, мистер Холмс, и должен был попасть туда еще несколько недель назад. Ему предъявлено обвинение в покушении на убийство жены. Полагаю, доктор Бёрд давно заподозрил неладное. Вчера они с коллегой взяли у несчастной образцы рвоты и отправили для анализа профессору Тейлору. Он обнаружил там мышьяк, мистер Холмс. Ошибка исключена. Доза достаточная, чтобы убить человека, если яд попадет в жизненно важные органы. Доктора Сметхёрста арестовали вчера вечером, а сегодня он предстанет перед городским полицейским судом. Я слышал, что с тех пор, как он покинул этот дом, состояние больной немного улучшилось.

Высокая и худощавая фигура сыщика на мгновение замерла, освещенная солнечными лучами.

— Действительно? — задумчиво произнес он.

Макинтайр повернул обратно к дому.

— Вам, конечно, виднее, мистер Холмс, но, если вас в этом деле интересует именно то, о чем я думаю, вы напрасно теряете время. Мы уже задержали преступника, а леди находится под присмотром врачей, которые делают все возможное, чтобы спасти ее. И больше тут говорить не о чем.

III

Если Шерлок Холмс когда-либо сожалел о несостоявшемся расследовании, то именно в тот день, когда вернулся домой на Ламбет-Палас-роуд. Что ж, на то имелись все основания. Томас Сметхёрст оказался за решеткой. Миссис Сметхёрст, а точнее говоря, Изабелла Бэнкс должна была либо выздороветь, либо нет, в зависимости от силы ее организма и искусства врачей. Станет ли известно о двоеженстве Сметхёрста, предъявят ли Изабелле Бэнкс позорное обвинение — как знать. Холмс уже не мог повлиять на поворот событий.

Лучшее лекарство от любых жизненных разочарований — это работа. Холмс снова увлекся изучением ядовитых духов, применение которых имело жуткие последствия при дворе «короля-солнце», и решил написать об этом монографию. Исторические хроники подтверждали, что этим вопросом всерьез никто не занимался. Два дня спустя, шагая по Ламбет-Палас-роуд из лаборатории больницы Святого Томаса, он все еще обдумывал свой будущий труд. Закрыв за собой парадную дверь, Холмс вдруг осознал, что дом погружен в леденящую душу тишину. Он поднялся по лестнице и едва успел снять пальто и перчатки, как в дверь постучала миссис Харрис. Ее лицо было необычайно бледным, глаза покраснели, а по щекам тянулись дорожки высохших слез.

— Она умерла, мистер Холмс, — вымолвила хозяйка. — Миссис Сметхёрст, то есть мисс Бэнкс. Скончалась сегодня утром. Я только что получила письмо от ее бедной сестры.

— Значит, мистера Сметхёрста должны судить за убийство, — спокойно ответил Холмс.

— Его отпустили еще до того, как она умерла.

— Неужели? — Холмс резко шагнул к миссис Харрис, словно собирался схватить ее как виновницу этой глупой судейской ошибки. — Что значит «отпустили»?

— Так решил суд, мистер Холмс. Доктор Сметхёрст заявил, что его жена тяжело больна и может умереть в любое мгновение. Мол, бесчеловечно разлучать его с супругой в последние часы ее жизни. И его выпустили под залог. Ведь когда его посадили, ей сразу полегчало. Все это признали — и доктора, и мисс Луиза… А на второй день после его возвращения бедняжка отдала богу душу. Мужа арестовали снова, но ей это уже не поможет.

Это был тот редкий, вероятно, единственный случай, когда Шерлок Холмс не знал, что ответить. Человека, обвиняемого в попытке убить жену, отпустили из зала суда, чтобы он смог с ней попрощаться, — в это невозможно поверить. Но именно так и произошло.

— Значит, теперь ему не избежать виселицы, — прошептал Холмс.

— И поделом ему, извергу, — с горечью произнесла миссис Харрис.

Мой друг не раз подчеркивал, что письмо, которое он написал в тот день мисс Луизе Бэнкс, было одним из самых трудных испытаний в его жизни. Он подвел клиента и, разумеется, отказался от вознаграждения. Да, она обратилась к нему слишком поздно, предотвратить трагедию могло лишь чудо. Но такова была его работа — спорить с неизбежностью. И таков был его характер. Мысль о поражении занозой застряла в мозгу Холмса и не давала ему покоя все лето. Он не захотел спасаться от нее кокаином, как поступал обычно, когда его одолевала скука. Больше недели сыщик провел в затворничестве, не выходя из дома и лишь иногда прерывая мрачные размышления пассажами Гайдна или Мендельсона на своей любимой скрипке.

IV

Лондонское лето с его легкомысленными развлечениями успело пройти, когда доктор Сметхёрст наконец-то предстал перед судом в Олд-Бейли [5]по обвинению в убийстве Изабеллы Бэнкс. Шерлок Холмс не смог просто и убедительно объяснить, почему решил присутствовать на слушаниях. Разумеется, он никогда не встречался с Томасом Сметхёрстом, и ему было любопытно взглянуть, что это за человек. Однако его интерес подогревался иными соображениями, имевшими мало общего с добродетелью. Холмс был в некотором смысле «гурманом», хотя это не совсем точное слово, — его привлекал вид людей, попавших в отчаянное положение. Ему нравилось наблюдать, как жертва бьется в тисках закона, как Фемида все сильнее сдавливает петлю на шее подсудимого. Это зрелище стимулировало мозг ничуть не хуже музыки или наркотиков.

Возможно, ему не следовало приходить. В зале суда Холмс увидел совсем не то, что ожидал.

Сметхёрст оказался угловатым пятидесятилетним человеком малопривлекательной наружности, со спутанными каштановыми волосами и давно не стриженными усами. Трудно было представить, что женщина могла испытывать к нему какие-то чувства, кроме жалости.

Вряд ли кто-либо из читателей помнит старое здание Центрального уголовного суда. Теперь он находится там, где раньше возвышалась Ньюгейтская тюрьма. Ее снесли и на этом месте построили нечто, напоминающее театр. Присяжные размещались в ложе по одну сторону «зрительного зала», подсудимый — по другую. На «сцене» восседали судья, священник и секретарь суда, а там, где должна быть оркестровая яма, стояли скамьи для адвокатов. Обычно Холмс с живым интересом следил за подобными спектаклями, наблюдая, как постепенно меняется поведение обвиняемых. В те времена им еще не разрешалось свидетельствовать в свою защиту.

Сметхёрст сидел на скамье подсудимых, безумными глазами взирая на тех, кто вдумчиво и методично готовил ему смертный приговор.

Холмс не скрывал, что пришел на суд в предвкушении зрелища. С каждой минутой положение обвиняемого становилось все более безнадежным. Сметхёрст в нарушение закона обвенчался с убитой, хотя уже был женат. Едва он с новой супругой поселился в Альма-Виллас, как она тяжело заболела. Он до последней возможности отказывался от помощи других врачей. Сметхёрст собственной рукой составил за нее завещание, вызвал нотариуса и находился рядом, когда несчастная подписывала документ. Согласно «ее волеизъявлению», он оказался единственным наследником. Затем он придумывал различные предлоги, чтобы не допустить встречи покойной с ее сестрой. Свидетели заявили, что замечали выражение ужаса на лице миссис Сметхёрст, когда она смотрела на мужа.

Под ропот возмущения, поднявшийся в зале, доктор Бёрд рассказал, как Сметхёрст полил синильной кислотой хлебные крошки и скормил воробьям, желая проверить, хватит ли такой дозы, чтобы убить их. Помимо прочего, Бёрд, которого доктор Джулиус пригласил для повторного осмотра больной, не нашел у нее ни разлития желчи, ни дизентерии. Все симптомы указывали не на естественную болезнь, а на медленное отравление. За три дня до кончины миссис Сметхёрст доктора взяли образцы ее рвотной массы для исследования. Анализ по методу Райнша выявил наличие в ней мышьяка в количестве более чем достаточном, чтобы вызвать смерть человека.

Хуже того, при вскрытии доктор Тодд обнаружил в почках покойной едкие соединения сурьмы. Правда, в незначительном количестве, но ее присутствие невозможно было объяснить приемом каких-либо лекарств. Вдобавок доктор Тодд уверял, что черты лица мертвой Изабеллы Бэнкс застыли в такой ужасной муке, какую он никогда прежде не наблюдал при агонии. Ее внутренности были воспалены и покрыты язвами. Смерти способствовало также истощение, вызванное неспособностью удержать в желудке пищу.

По собственному признанию обвиняемого, он сам кормил больную и давал ей лекарство. Когда его арестовали в первый раз, ей стало легче и она даже смогла немного поесть. Но как только он вернулся, миссис Сметхёрст умерла. А еще при вскрытии выяснилось, что она была беременна. Срок беременности установили в промежутке между пятью и семью неделями. Таким образом, доктор убил не только жену, но и будущего ребенка.

Холмс внимательно выслушал результаты экспертизы и показания свидетелей. Сметхёрста защищал адвокат Пэрри, потомственный юрист из Уэльса. Этот толстяк в парике, косо нахлобученном на манер солдатской фуражки, отличался красноречием, но так и не смог найти изъян в доказательствах вины своего подзащитного. Когда доктор Тодд объявил, что при вскрытии не нашел никаких следов мышьяка, мистер Пэрри ухватился за этот шанс. Но доктор тут же добавил: больная явно принимала в большом количестве бертолетову соль, а она выводит мышьяк из организма. По всей вероятности, Сметхёрст умышленно дал жене этот препарат, когда яд уже сделал свое черное дело. Незадачливый адвокат добился лишь того, что теперь подсудимого обвиняли уже в изощренном, тщательно продуманном убийстве. Как отметил про себя Холмс, мистер Пэрри еще туже затянул петлю на шее Томаса Сметхёрста.

Положение еще более осложнили свидетели защиты. Доктор Ричардсон и доктор Роджер утверждали, что, если бы Изабелла Бэнкс умерла от яда, мышьяк обязательно обнаружили бы при вскрытии. Но, к несчастью, обвинение быстро доказало, что оба они являются профессиональными платными свидетелями и некогда приводили аналогичные доводы в защиту Уильяма Палмера, печально известного отравителя из Рагли. К тому же сам доктор Ричардсон однажды по неосторожности отравил собственного пациента.

Зрелище краха Томаса Сметхёрста впечатляло куда сильнее, чем любая мелодрама на сцене Театра Британии в Хокстоне. Председатель суда объявил, что все доказательства вины доктора Сметхёрста остаются косвенными. Присяжные не должны выносить вердикт на основании какого-то одного довода, а, напротив, обязаны последовательно выкладывать факты на весы правосудия, чтобы проследить, в какую сторону они качнулись. Однако после выступления свидетелей уже не оставалось сомнений: присяжные поддержат обвинение и для Сметхёрста все закончится петлей на шее и открывающимся под ногами люком. Полчаса спустя прозвучал именно такой приговор.

Сметхёрст долго и бессвязно умолял о помиловании, но председатель суда прервал его излияния, объявив, что через одну-две недели осужденного выведут на крышу тюрьмы на Хорсмейнджер-лейн [6]и повесят на виду у всего города. Обезумевший, сломленный человек на скамье подсудимых выкрикнул: «Клянусь Богом, я невиновен! Это доктор Джулиус погубил меня!»

Такие душераздирающие сцены будоражили Шерлока Холмса не хуже глотка доброго бренди. Однако на сей раз его больше занимал другой человек, второй адвокат Сметхёрста, мистер Хардиндж Джиффард. Пока тянулось заседание, он, уступая пальму первенства мистеру Пэрри, не произнес ни слова. Его обрамленное темными бакенбардами лицо казалось бледным и изнеженным. Будущий лорд-канцлер уже начал прокладывать себе дорогу в Английскую судебную коллегию. Шерлок Холмс был наслышан о нем и угадывал в мистере Джиффарде того выдающегося общественного деятеля, который вскоре обогатит библиотечные полки многотомными изданиями «Законов Англии» Хэлсбери. Когда все в зале поднялись с мест, Холмс достал визитку и написал на ней: «Ваш подзащитный определенно не виновен. С Вашего позволения, я берусь это доказать».

V

Не умаляя достоинств мистера Хардинджа Джиффарда, следует сказать, что он, при всех своих аналитических способностях, крайне удивился, получив эту записку. Позже он признался мне, что во время процесса счел выдвинутые обвинения весьма убедительными. Доктор Сметхёрст обольстил Изабеллу Бэнкс и обвенчался с ней, не имея на то законного права. По его собственным словам, он один кормил больную и давал ей лекарства. Никто другой не мог подсыпать ей мышьяк и сурьму, обнаруженные в анализах миссис Сметхёрст незадолго до смерти. Ничего похожего не содержалось в тех лекарствах, которые она принимала. Один из коллег видел, как обвиняемый экспериментирует с ядом на воробьях. Он не подпускал к жене ее родную сестру и домашнего врача. Он заставил ее подписать завещание, составленное им же самим в свою пользу. Пригласив мисс Уитли в свидетели, доктор пытался подсунуть ей бумагу безо всяких разъяснений. Нотариусу, мистеру Сениору, пришлось вмешаться и заявить, что подпись свидетеля, не знающего, какой документ он подписывает, не имеет законной силы. От Томаса Сметхёрста буквально разило мошенничеством… и убийством.

«Ваш подзащитный определенно не виновен. С Вашего позволения, я берусь это доказать». Мистер Хардиндж Джиффард вполне мог отклонить это предложение, посчитав его нелепым. Но он этого не сделал. Значит, уже тогда в душе бедного молодого адвоката пылал огонь справедливости будущего великого лорд-канцлера. Следующим вечером он навестил Шерлока Холмса. Встреча не была оговорена заранее. Когда Холмсу сообщили о внезапном визите, он, как обычно, стоял возле конторки, а над его головой горела газовая лампа.

— Мистер Джиффард, — тихо сказал он, пожимая гостю руку. — Я ждал вас.

Сыщик принял у посетителя шляпу и пальто и положил их на стол в дальнем углу гостиной. Затем жестом указал на кресло возле маленького столика, на котором стояли коробка сигар, бутылка бренди и сифон с содовой.

— Мистер Холмс, у нас очень мало времени, — опустившись на сиденье, произнес адвокат. — Доктора Сметхёрста уже признали виновным и приговорили к смертной казни.

— Позволю себе не согласиться с решением суда, — спокойно возразил Холмс.

— Тем не менее через неделю или две он будет повешен. Так вы полагаете, что сможете доказать его невиновность?

— Вне всякого сомнения.

Джиффард решил резко изменить предмет разговора. Вероятно, он привык так делать на допросах свидетелей.

— Позвольте узнать, почему вас так волнует судьба обвиняемого?

Лицо Холмса на мгновение скривилось в нетерпеливой гримасе, которую люди, плохо его знающие, нередко принимали за саркастическую усмешку.

— Я согласился разобраться в отношениях доктора Сметхёрста с Изабеллой Бэнкс по просьбе ее сестры. Но, к сожалению, опоздал. Soi-disante [7]миссис Сметхёрст умерла прежде, чем я успел начать расследование.

— Об этом мне говорили.

Холмс поднялся, предложил гостю сигару, налил в стакан бренди и предоставил мистеру Джиффарду право разбавить его содовой на свой вкус.

— Первым делом я проверил некоторые факты. В конце концов, никто не застрахован от ложных обвинений. Я отыскал записи об обоих венчаниях доктора Сметхёрста — законном и тайном. Затем сверился с копией завещания, зарегистрированного в Лондонской коллегии юристов.

Хардиндж Джиффард поставил стакан на стол.

— Как вы могли это сделать, мистер Холмс? Подлинность завещания Изабеллы Бэнкс еще не установлена, не говоря уже о его регистрации.

Нетерпение вновь скривило губы Холмса.

— Я имел в виду завещание ее отца, мистер Джиффард. Согласно этому документу, мисс Бэнкс владела капиталом в тысячу восемьсот фунтов, проценты с которого обеспечивали ей безбедную жизнь. Этой суммой она могла распоряжаться по своему усмотрению. А кроме того, у нее было пожизненное право на проценты с капитала в пять тысяч фунтов, после ее кончины переходящее к другим родственникам — брату и сестрам. Любопытно, не правда ли, мистер Джиффард? Пусть у этого человека душа черна от грехов, но зачем ему убивать жену, если ее жизнь в четыре раза выгоднее смерти?

— Может, он не знал об этом завещании? — холодно возразил Джиффард.

— Не исключаю, — согласился Холмс. — Но если он отравил ее не из-за денег, то по какой причине? Двоеженство? При необходимости он мог вернуться к своей первой жене, уклониться от брака с мисс Бэнкс, ограничившись сладкими обещаниями. Или все случилось потому, что она ждала ребенка? В таком случае можно было попросту бросить ее, как поступают ежедневно тысячи других мужчин. Нет, мистер Джиффард. Я не вижу ни одного мотива, который побудил бы Томаса Сметхёрста совершить убийство, ни одной причины, чтобы добровольно отправиться на виселицу.

Холмс замолчал, а по лицу гостя пробежала тень беспокойства.

— И это все ваши доводы, мистер Холмс? Их недостаточно для его спасения. Нужны не предположения, а неопровержимые доказательства невиновности.

Мой друг откинулся на спинку кресла, вытянул длинные ноги и сложил ладони вместе.

— И все-таки, мистер Джиффард, предположим, что никакого мышьяка в организме покойной не было.

Холмс сидел в расслабленной позе, а Хардиндж Джиффард, наоборот, выпрямил спину.

— Мышьяк был, мистер Холмс. Его обнаружил профессор Тейлор. Доктор Тодд провел анализы и подтвердил, что это мышьяк. Мистер Бурвелл согласился с его выводами. Глупо делать вид, будто всем им просто показалось.

— Хорошо. — Холмс пожал плечами, признавая свою неправоту. — Давайте исходить из вашей версии. На самом деле я ни на мгновение в этом не сомневался.

Возникла долгая пауза. Мистер Джиффард начал подбирать слова, чтобы вежливо попрощаться с хозяином и уйти.

— У вас есть еще какие-нибудь соображения, мистер Холмс?

— Нет. Кроме того очевидного факта, что ваш подзащитный не виновен, — почти никаких, — ответил сыщик. — Я готов это доказать, но мне понадобится ваша помощь.

— В чем она будет заключаться?

— Сохранилась ли проба, взятая для анализа у мисс Бэнкс незадолго до ее смерти? Та, в которой был найден мышьяк. Можно ли получить оставшуюся часть для повторного анализа?

— Разумеется, можно.

— Я хотел бы, чтобы ее доставили в химическую лабораторию больницы Святого Томаса. Нам потребуются свидетели и специальное разрешение. Я докажу невиновность вашего подзащитного в присутствии любого заинтересованного лица — профессора Тейлора, если угодно, или доктора Тодда, или самого председателя суда.

— Когда это нужно устроить?

— Боже милостивый, — вздохнул Холмс. — Полагаю, в любой день, до тех пор, конечно, пока осужденного не повесили.

VI

Через три дня, в самом конце августа, в больнице Святого Томаса собралась примечательная компания. Распоряжался здесь Холмс, лучше других знакомый с обстановкой. Немало дней он провел в этом величественном здании на набережной, в лаборатории, уставленной разнообразным химическим оборудованием. Мой друг был исследователем по натуре, и значительная часть его экспериментов осуществлялась тут, за широкими низкими столами с ретортами, пробирками и голубыми огоньками бунзеновских горелок.

Словно радушный хозяин, он пригласил спутников к столу, подготовленному для анализа по методу Райнша. Небольшое количество жидкости блеклого синеватого оттенка — рвотной массы, взятой у Изабеллы Бэнкс, — перелили в стеклянную колбу.

— Джентльмены, — произнес Холмс, показывая зрителям на оборудование жестом фокусника из Египетского зала на Пикадилли, — метод Райнша чрезвычайно прост. Исследуемый образец нагревают в сосуде с медной сеткой. Содержащийся в растворе мышьяк должен оседать на сетке в виде серого порошка. Наличие этого элемента докажет элементарная реакция с азотной кислотой. Такому результату я безоговорочно поверю, мистер Тейлор.

— Совершенно верно, мистер Холмс, — ответил профессор. — Однако в нашем образце присутствует значительное количество бертолетовой соли. Это может привести к загрязнению сетки. Но после троекратного повторения опыта вся соль выпадет в осадок. Только тогда можно будет со стопроцентной вероятностью определить, был ли в организме мышьяк.

Синеватую жидкость дважды нагрели, поменяв во второй раз сетку. В результате оба ее куска оказались основательно изъеденными бертолетовой солью, и ни одной частички серого порошка на них обнаружить не удалось. Холмс взял новую сетку, разжег горелку и приступил к третьему опыту. Трудно было привыкнуть к мысли, что в этой тихой комнате на берегу Темзы с помощью простого химического опыта решается судьба человека — отправится ли он через несколько дней на виселицу или будет отпущен на свободу.

Несколько минут спустя раствор закипел. Холмс погасил пламя. Пузырьки постепенно исчезли, и стало очевидно, что медную сетку ровным слоем покрывает серый осадок. В воздухе повисло тяжелое молчание. Казалось, теперь Томас Сметхёрст обречен. Наконец профессор Тейлор нарушил тишину, вежливо, но решительно заявив:

— Если вы проверите осадок на реакцию с азотной кислотой, мистер Холмс, то убедитесь, что это мышьяк. Такого количества достаточно, чтобы убить нескольких человек. Тут не может быть сомнений.

— Да, безусловно, — согласился мой друг.

— Значит, все кончено, — вздохнул мистер Джиффард, удивленный легкостью, с которой Холмс признал поражение. — Больше мы ничего не можем сделать.

Все присутствующие одновременно ощутили неловкость. Одни сочувствовали разочарованному в своих ожиданиях Шерлоку Холмсу, другие сожалели о напрасно потерянном времени и готовы были без лишних слов уйти отсюда.

— Одну минуту, джентльмены, — сказал детектив и, как только все обернулись к нему, обратился к профессору Тейлору: — Скажите, вы не проверяли образец по методу Марша?

Тот нахмурился:

— Мистер Холмс, на медной сетке осадок мышьяка. Вы сами прекрасно это видите. Его здесь более чем достаточно для того, чтобы уморить кого угодно. С какой целью еще раз проводить анализ — по методу Марша или как-то иначе?

— С самой важной целью, профессор Тейлор. Чтобы оправдать человека, приговоренного к повешению за отравление, в котором он не повинен. Убийства вообще не было.

Химик шагнул к дверям лаборатории, но при этих словах остановился.

— Сейчас вы, чего доброго, скажете, что она умерла своей смертью, — бросил он раздраженно.

— Весьма вероятно, что именно так я и сделаю, — невозмутимо ответил Холмс. — Теперь я могу утверждать это с уверенностью.

— И никакого мышьяка ей не подсыпали?

Холмс нетерпеливо усмехнулся:

— Держу пари, что Изабелла Бэнкс никогда не принимала мышьяк ни в каком виде.

Я многое бы отдал за возможность присутствовать в тот момент в лаборатории. Не обращая внимания на недоверчивые смешки, Холмс подготовил оборудование для проведения пробы Марша. Метод был столь же простым, как и тест Райнша. Из всех ядов мышьяк обнаружить легче всего, поскольку он быстро испаряется. Подозрительный образец может проверить любой полицейский. Нужно поместить исследуемое вещество в закупоренную с обоих концов трубку и нагреть ее. Мышьяк испарится, а затем, при охлаждении, осядет на внутренней поверхности сосуда. В девяти случаях из десяти такой способ прекрасно работает.

Холмс приступил к опыту. Он растворил синеватую жидкость в реторте с соляной кислотой и нагревал до тех пор, пока не испарился весь водород. Затем пропустил образовавшийся газ сквозь предварительно нагретую стеклянную трубку. Содержащийся в образце мышьяк должен был осесть на ее внутренней поверхности в виде так называемого зеркала. Когда Холмс выключил горелку, поверхность стекла оставалась чистой, никакого налета на ней не было. Тот же самый образец, в котором только что обнаружили смертельную для Изабеллы Бэнкс концентрацию мышьяка, вообще не содержал яда.

Попробуйте представить себе всеобщее изумление. Были поражены и те, кто наблюдал за действиями Холмса с надеждой и тревогой за судьбу Томаса Сметхёрста, и те, кто своими выводами помогал набросить петлю на шею несчастного.

Как могло случиться, что один тест, безошибочный, испытанный временем, не показал присутствия мышьяка, а другой, столь же надежный и тщательно проведенный, обнаружил его в количестве, достаточном для вынесения смертного приговора? Разумеется, профессор Тейлор и его коллеги тут же повторили опыт Холмса, но получили аналогичный результат. Однако первое исследование по методу Райнша все-таки выявило в образце опасную дозу яда, и этот факт невозможно было отрицать.

Неожиданные итоги испытаний, как известно, привели к отсрочке казни. Министр внутренних дел сэр Джордж Корнуолл Льюис оказался меж двух огней — между требованиями закона и общественным мнением. Врачи, адвокаты и политики дружно протестовали против повешения Томаса Сметхёрста на основании сомнительных доказательств, подавали петиции о помиловании в министерство иностранных дел и ее величеству королеве Виктории. Попавший в затруднительное положение сэр Джордж призвал на помощь единственного человека, способного найти выход из этого тупика, — мистера Шерлока Холмса.

VII

В тот день мой друг впервые посетил министерство внутренних дел, и этот визит был далеко не последним. До нового срока исполнения приговора оставалось всего несколько суток. Было уже слишком поздно предпринимать что-либо для вызволения Томаса Сметхёрста. Осужденных на смерть обычно вешали утром в понедельник, но как раз в это время ввели закон об обязательном воскресном отдыхе. Рабочие, устанавливающие виселицу на крыше тюрьмы на Хорсмейнджер-лейн, отказались трудиться в воскресенье. Теперь вопрос состоял в том, перенесут ли казнь на пятницу или на вторник. В конце концов остановились на вторнике и тем самым спасли Сметхёрсту жизнь.

Сэр Джордж Льюис расположился за столом, спиной к венецианскому окну, откуда были видны паровые катера и баржи, проплывающие по Темзе. Он слыл широко образованным человеком, в свое время издавал популярный журнал «Эдинбург ревю», а также написал обширный труд «Наблюдения и рассуждения о политике». Ни один прежний министр внутренних дел не мог сравниться с ним в умении прислушаться к разумным доводам собеседника. Он предложил Холмсу сесть напротив, и тот наконец решился открыть свой секрет.

— Я всегда предпочитал пользоваться «бритвой Оккама», — не спеша произнес детектив. — Согласно этому философскому принципу, мы должны отказаться от всех невозможных объяснений, оставшееся и будет правильным, каким бы неожиданным оно ни казалось. Признаюсь, в деле Томаса Сметхёрста меня насторожило отсутствие мотивов преступления. Пусть он негодяй, мошенник и двоеженец. Нередко случалось, что супругу убивали ради денег, но я ни разу не слышал, чтобы кто-то избавился от жены, если она живой приносила в несколько раз больше дохода, чем можно было получить после ее смерти.

— Все это очевидно, мистер Холмс. Остается разгадать историю с мышьяком.

— Хорошо, — сказал сыщик. — Я слышал свидетельские показания в суде. Когда профессор Тейлор делал анализ, он искал только мышьяк и не обращал никакого внимания на содержание бертолетовой соли. Он полагал, что преступник дал ее несчастной женщине для того, чтобы скрыть следы яда в организме. Если у него и были какие-то сомнения, то они исчезли после получения положительного результата. Два первых опыта испарили из раствора всю соль, а на третий раз профессор обнаружил на медной сетке осадок мышьяка.

— Разве так не должно было произойти, если мышьяк присутствовал в образце? — заинтересованно спросил сэр Джордж Льюис.

— Совершенно верно, — согласился Холмс. — Но это случилось бы даже при его отсутствии.

Министр внутренних дел застыл в неудобной позе в своем кожаном кресле.

— Полагаю, вам следует объяснить подробнее.

— Метод Райнша работает почти безошибочно, сэр. В девяноста девяти случаях из ста. Профессор Тейлор просто не сталкивался с такими исключениями. Но на этот раз в образце содержалась бертолетова соль. Профессор был прав, когда решил, что сначала нужно удалить ее из раствора. Он ошибся чуть раньше.

— Репутация профессора Тейлора безупречна, мистер Холмс. Он один из лучших английских химиков.

Шерлок Холмс согласно кивнул:

— Вы совершенно правы в оценке этого блестящего специалиста. Однако мы с ним подходим к исследованиям с разных позиций. Он видный ученый, а я всего лишь дилетант, увлекающийся химическими опытами. Несколько месяцев я потратил на эксперименты по усовершенствованию метода обнаружения яда. Я изучал не только препараты, необходимые для проверки, но и материалы, используемые в самой установке.

— Вы хотите сказать, мистер Холмс, что метод Райнша недостаточно надежен?

— Исключительно надежен, если образец не содержит других химически активных веществ, — ответил детектив. — Однако стоит присмотреться к самой сетке. Безусловно, она состоит из меди. Но получить абсолютно чистый металл невозможно. И в большинстве случаев в этом нет нужды. Обычно медь содержит множество примесей и среди них незначительное количество мышьяка.

Румянец словно испарился с лица сэра Джорджа. Несомненно, он подумал в этот момент о людях, которых могли казнить без вины. Но Холмс развеял его опасения.

— Как правило, результаты анализа от этого не меняются, — поспешно добавил он. — Обычно в опытах не происходит бурной коррозии и мышьяк из медной сетки не попадает в раствор. Но в нашем случае бертолетова соль так разъела металл, что это повлияло на ход исследования. Профессор Тейлор — прекрасный химик, но, к сожалению, неважный минералог. Метод Райнша нельзя использовать, если в растворе содержится бертолетова соль. А проба Марша не выявила мышьяка в образце, взятом у мисс Бэнкс.

Сэр Джордж Льюис откашлялся, словно желая выиграть время для обдумывания ответа. Но долго тянуть с ним он тоже не мог.

— Значит, мистер Холмс, вы утверждаете, что мышьяк был не в образце, а в самой сетке? И вы не сомневаетесь в своих выводах?

— Ничуть, — заявил Холмс. — Я уже проверил образец, содержащий только бертолетову соль, без малейшей примеси мышьяка. Но после третьего нагрева медная сетка точно так же покрылась серым осадком, как и при анализе, проведенном профессором Тейлором. Вещества получилось не слишком много, но, как вы помните, и образец, взятый у мисс Бэнкс, сам по себе был невелик. Если же высчитать общее количество мышьяка в рвотной массе, получится доза, способная дважды умертвить бедную женщину.

Нельзя сказать, что слова Холмса возымели эффект разорвавшейся бомбы. Смутить министра внутренних дел было нелегко. Сэр Джордж Льюис поднялся с кресла и посмотрел в окно на причалы для разгрузки угля, неповоротливые баржи под красно-бурыми парусами и дымящие трубы паровых катеров.

— Он облил крошки хлеба синильной кислотой, мистер Холмс, и кормил ими воробьев, чтобы проверить действие яда.

— Синильная кислота, сэр, является сильным обезболивающим средством, а также ослабляет рвотные позывы, от которых страдала мисс Бэнкс. И это в любом случае ничего не доказывает.

Министр повернулся к посетителю:

— Кроме того, он давал ей бертолетову соль. Какую цель он мог преследовать, кроме уничтожения следов яда в организме больной?

— Это действительно наталкивает на мысль о применении мышьяка, сэр. Однако я взял на себя смелость исследовать другие образцы, к которым профессор Тейлор не имел доступа. По предварительным результатам можно сделать вывод, что в организме мисс Бэнкс присутствовали элатерий и вератрин. Это отравляющие вещества не минерального, а растительного происхождения. Они вызывают рвоту и дизентерию, как и наблюдалось в нашем случае.

— Значит, он все равно отравил ее, неважно, мышьяком или чем-то иным?

Холмс покачал головой:

— Отравители никогда не используют вератрин или элатерий. Они не настолько надежны, как другие яды. Такие средства мог прописать акушер. В момент смерти Изабелла Бэнкс была на втором месяце беременности. Если бы она родила ребенка, о двоеженстве Томаса Сметхёрста неизбежно узнали бы. Это означало крушение всех его планов. Мисс Бэнкс страдала от обычной для ее положения болезни. В сочетании со средствами, провоцирующими выкидыш, она вызывала сильнейшую рвоту, так что бедная женщина совсем не могла принимать пищу и умерла от истощения. При ее слабом здоровье летальный исход в данном случае неудивителен. Я опять хочу подчеркнуть, что Томас Сметхёрст прекрасно понимал: живая жена для него намного выгоднее, чем мертвая. Первым делом я внимательно изучил завещание ее отца и выяснил: в итоге она могла унаследовать тридцать пять тысяч фунтов.

К тому моменту, когда Холмс вышел на яркий свет сентябрьского солнца, личный секретарь сэра Джорджа Льюиса уже составил копии письма с просьбой об отсрочке казни шерифу графства Суррей и начальнику тюрьмы на Хорсмейнджер-лейн. Ну а министр тем временем сочинял куда более важный секретный меморандум «Ее величеству от скромного слуги короны сэра Джорджа Льюиса». В связи с этим документом имя Шерлока Холмса впервые удостоилось высочайшего внимания.

VIII

Чем все закончилось, известно каждому. На следующий день казнь Сметхёрста снова перенесли. Для расследования обстоятельств дела был приглашен сэр Бенджамин Броди, выдающийся токсиколог. Он подтвердил выводы Холмса по всем пунктам.

Томаса Сметхёрста выпустили на свободу, но лишь для того, чтобы снова арестовать и посадить на год в тюрьму за двоеженство. Отсидев срок, он подал иск на возмещение ущерба, вызванного ложным обвинением в убийстве. Однако его дерзость не принесла результата. Тогда наглец обратился в суд по делам о наследстве и предъявил права на все состояние Изабеллы Бэнкс, отписанного ему по завещанию. Это было уже просто возмутительно, тем не менее сей документ признали законным, и у служителей Фемиды не было иного выхода, кроме как удовлетворить требование истца.

Позже, расследуя дело Гримсби Ройлотта из Сток-Морона, Холмс говорил мне, что врач, ступивший на кривую дорожку, — худший из преступников. Намереваясь избавиться от будущего ребенка с риском для жизни жены, Сметхёрст подтвердил справедливость этих слов, пусть даже суд решил иначе. История умалчивает о дальнейшей судьбе этого двоеженца. Без сомнения, он опять поселился в одном из пансионов Бейсуотера, чтобы и в дальнейшем покорять пылкие сердца старых дев. Холмс рассказал мне об этом происшествии лишь много лет спустя.

— Ирония заключается в том, Ватсон, — закончил он свое повествование, — что этот негодяй обязан жизнью закону о воскресном отдыхе.

— В каком смысле?

— Если бы рабочие построили эшафот в воскресенье, то в понедельник, ровно в восемь утра, пройдоха уже болтался бы в петле. Но, «соблюдая субботу», они дали Сметхёрсту передышку до вторника. Иначе он, скорее всего, не дождался бы известия об отсрочке казни.

Затем Холмс замолчал и откинулся на спинку кресла, предаваясь приятным воспоминаниям о своих первых успехах. Его лицо при этом светилось удовлетворением, граничившим с самодовольством.


Регалии ордена Святого Патрика

I

Теперь, когда скончался последний человек, замешанный в этом скандале, я могу с чистой совестью рассказать все подробности странного дела о драгоценностях ирландской короны. Пока сэр Артур Викарс был жив, Шерлок Холмс не позволял мне ничего записывать, чтобы не бросать тень подозрения на этого незадачливого джентльмена. К тому же и смерть его связана с нашей историей. Поскольку большинство читателей вряд ли знают, как это произошло, я позволю себе восстановить общий ход событий.

Утром 14 апреля 1921 года туман затянул синее небо Атлантики над холмами, что высились позади усадьбы под названием Килморна-хаус. Кирпичный загородный особняк, построенный в викторианском стиле, был расположен в живописной местности на юго-западе Ирландии. Над парком с ухоженными лужайками виднелись остроконечная башня и трубы каминов. С недавних пор здесь поселились сэр Артур Викарс с супругой, леди Гертрудой, которая была значительно моложе мужа. Хотя мой друг Шерлок Холмс редко и неохотно говорил о своих родственниках, у меня есть основания полагать, что он состоял в отдаленном родстве с сэром Артуром.

Тем весенним утром ничто не предвещало трагедии. Надо сказать, что здоровье хозяина усадьбы в ту пору оставляло желать лучшего, вставал он поздно, и завтрак ему подавали в постель. После того как служанка унесла поднос с пустой посудой, сэр Артур, как обычно, вызвал управляющего имением и, откинувшись на подушки, принялся обсуждать с ним повседневные дела. Он и не подозревал о нависшей над ним опасности.

Со стороны обсаженной деревьями дороги к особняку через парк пробиралась группа мужчин, числом около тридцати. Одежда на них была неброской, они явно старались не привлекать к себе внимания. Издали могло показаться, что это движется цепочка загонщиков, возглавляемых егерем. Многие сжимали в руках револьверы, а один, с повязкой на голове, держал охотничью двустволку. Мужчина с ружьем разбил дверное стекло и ворвался в прихожую.

Заслышав звон осколков, больной вскочил с постели и набросил халат. Тут же в комнату вбежала леди Викарс, чтобы сообщить мужу о том, что дом окружили вооруженные люди. Когда супруги вместе с управляющим спускались по лестнице, сэр Артур почувствовал резкий запах бензина или керосина. До этого дня неприятные происшествия, обычные для других областей Ирландии, обходили Килморну стороной. Удивительно, что они начались именно теперь. В Вестминстере уже подписали Акт о правительстве Ирландии, оставались считаные дни до образования независимого ирландского государства [8]. Тем не менее какие-то злоумышленники все-таки подожгли усадьбу. Нижний этаж пылал, и сэр Артур приказал управляющему вынести наружу через окна библиотеки наиболее ценные картины и старинную мебель.

Однако было уже слишком поздно. Через несколько минут огонь бушевал по всему дому. Единственное, что еще мог сделать хозяин Килморны, — это спасти собственную жизнь. Он выбежал на веранду и столкнулся нос к носу с главарем шайки — верзилой в гетрах и кепи. Налетчики называли его капитаном Мунлайтом. Сэр Артур бросился наутек сквозь густые клубы дыма, заполнившие все помещение. Бандиты ринулись за ним в погоню. Управляющий потерял его из виду, но слышал их выкрики и ругательства.

— Можете меня застрелить, но ключей вы не получите, — заявил сэр Артур.

Человек в кепи и гетрах посоветовал ему готовиться к встрече с Всевышним. Один из головорезов начал считать:

— Раз… два… три…

— Что ж, стреляйте, — твердо произнес хозяин усадьбы.

Последовала короткая пауза, затем над укрытым дымной завесой парком прогрохотал оружейный залп.

После этого все звуки смолкли. Казалось, налетчики растаяли за пеленой дыма, так ничего и не добившись. Испуганные слуги столпились на краю веранды, один лишь управляющий осмелился сдвинуться с места. В шаге от крыльца он нашел бездыханное тело сэра Артура с окровавленными ранами на груди. К шее мертвеца бечевкой был привязан клочок бумаги с безграмотными каракулями: «Шпион. Берегитесь, предатели. ИРА ничего не забывает».

Это представлялось полным абсурдом! Полагаю, записку оставили обыкновенные грабители, а вовсе не бойцы ИРА. Зачем республиканцам понадобилось убивать кого-то, если они и так получили все, за что боролись? Сэр Артур изучал историю и генеалогию, некогда он занимал должность ольстерского герольдмейстера и руководил всеми церемониями при дворе вице-короля Ирландии в Дублинском замке. Но с той поры прошло четырнадцать лет. Оставив службу по состоянию здоровья, Викарс мало интересовался политикой. Это бессмысленное убийство, совершенное в тот момент, когда все политические разногласия уже были преодолены, премьер-министр Великобритании Дэвид Ллойд Джордж назвал «трусливым и жестоким преступлением, оборвавшим жизнь абсолютно невинного человека».

Однако существовало и другое объяснение. Лишь несколько друзей сэра Артура, включая Шерлока Холмса, знали, что в Килморне находится некий тайник, возможно секретный сейф. Капитан Мунлайт и его шайка однажды уже навещали особняк, попытавшись проломить крышу и проникнуть внутрь. Однако бетон и стальные балки не поддались грубой силе. Будьте уверены, в доме сэра Артура их интересовали вовсе не скромная коллекция столового серебра и не библиотека с книгами по геральдике. Налетчики рассчитывали, что найдут золото и драгоценные камни, а также регалии ордена Святого Патрика, пропавшие четырнадцать лет назад.

Именно эти вожделенные сокровища стоили жизни сэру Артуру. Его убили не ирландские патриоты, а обычные воры.

Рассказывая об этом преступлении, я не могу не упомянуть о смерти близкого родственника Викарса. Семью годами ранее неподалеку от собственного дома в Грейндж-Коне, что южнее Дублина, погиб Пирс Махони, племянник сэра Артура. Подобно своему дяде, молодой человек служил при дворе вице-короля Ирландии, лорда Абердина. Ни о каком капитане Мунлайте тогда не было и речи.

Трагедия произошла при следующих обстоятельствах. Воскресенье 27 июня 1914 года Пирс Махони проводил в кругу семьи. Разговор шел об ультиматуме, предъявленном Сербии Австро-Венгрией, о концентрации австрийских войск возле русской границы и о том, как должны поступить в создавшейся ситуации Англия и Франция. После обеда Махони взял двустволку и отправился поохотиться на уток. К закату он не вернулся. После долгих поисков его труп обнаружили плавающим в озере вблизи от берега. Пирс был убит двумя выстрелами в сердце, произведенными с очень близкого расстояния из его же ружья. При этом оба ствола почти касались его груди либо были плотно прижаты к ней.

Версию самоубийства исключили сразу же, поскольку при таком положении оружия Махони не смог бы дотянуться до спускового механизма. Оставалось предположить, что это был несчастный случай. Вероятно, перелезая через натянутую вокруг озера проволочную сетку, он прислонил ружье к изгороди, а затем по неосторожности потянул его к себе стволами вперед. Выбившийся из плетения конец проволоки зацепился за спусковые крючки, и оба ствола разрядились одновременно. Силой выстрелов тело несчастного отбросило в воду.

Шерлок Холмс находился далеко от этих мест, но впоследствии тщательно осмотрел двустволку и не нашел на спусковых крючках ни единой царапины, а таковая непременно осталась бы от проволоки. Но кто и за что мог убить столь безобидного молодого человека, как Махони? По предположению детектива, он узнал некую важную информацию о судьбе похищенных у короля Эдуарда регалий ордена Святого Патрика, но был слишком честен, чтобы держать эти сведения при себе. Мой друг пришел к выводу, что Пирс пригрозил похитителю разоблачением и тот избавился от опасного свидетеля. Если данная версия справедлива, то убийцей, по мнению Холмса, мог оказаться человек, который больше года назад застрелил полицейского в Хэмпстеде и скрылся от правосудия.

Из трех влиятельных персон, вовлеченных в скандал с похищением орденских регалий в 1907 году, двое умерли насильственной смертью. В живых остался только третий, Фрэнк Шеклтон. Светскому обществу района Мейфэр он был известен как младший брат бесстрашного исследователя Антарктики сэра Эрнеста Шеклтона. Шерлок Холмс называл его «человеком с дрянной репутацией и позором почтенной семьи». Смерть Пирса Махони и убийство сэра Артура Викарса стали последними актами драмы, начавшейся в 1907 году, когда мы с Холмсом расследовали одно из самых громких дел в нашей карьере. К этим событиям я теперь и возвращаюсь.

II

Читатель этих очерков из жизни великого сыщика может решить, что его удивительные таланты не нашли применения в новом веке, более стремительном и опасном, нежели прошлый. Длительное правление ее величества закончилось, на престол взошел принц Уэльский под именем Эдуарда VII. Королевский двор отличался большей роскошью и был менее скован рамками этикета. В то же время политические убийства и бесчинства террористов приняли в этом мире угрожающие масштабы.

За несколько десятилетий Холмс заработал себе безупречную репутацию. Имя детектива знали сильные мира сего, со многими влиятельными персонами его связывали приятельские отношения. В друзьях Холмса числились сперва просто подающие надежды молодые люди, а затем лорд-канцлеры Хэлсбери и Биркенхед, а также выдающийся юрист, королевский адвокат сэр Эдвард Маршалл Холл. В начале нашей дружбы сыщик, порой надолго исчезавший из дому, объяснял свое отсутствие тем, что был приглашен на ланч в «Виндзорский квартал». После успешного завершения дела о чертежах Брюса-Партингтона в 1895 году он вернулся с такого приема с изумрудной булавкой для галстука — знаком монаршей благосклонности.

Сравнительно недавно появились такие секретные организации, как специальный отдел Скотленд-Ярда и служба военной разведки, располагавшаяся на Куин-Эннс-гейт. И те и другие нередко консультировались у Шерлока Холмса. Специальный отдел полиции был создан в 1884 году в ответ на дерзкие акции фениев. Ирландские террористы настолько осмелели, что нападали на палату лордов, редакцию «Таймс», станции лондонского метро и даже на сам Скотленд-Ярд. Главный инспектор Литлчайлд, заместитель комиссара Монро, и другие полицейские чины по многим важным делам в первую очередь обращались за помощью именно к моему другу.

Как следует из моих записей, эта история началась в феврале 1907 года, когда мы с Холмсом возвращались домой из Скотленд-Ярда. Наш старый знакомый Лестрейд за тридцать лет дослужился до звания суперинтенданта полиции, и лучшей кандидатуры на должность начальника специального отдела трудно было себе представить. Он принял нас с грубоватым радушием, весьма характерным для него. Мы сидели в кожаных креслах возле камина, за задернутыми шторами барабанил по стеклам холодный зимний дождь. Лестрейду явно не терпелось поделиться последними новостями, и мы не стали томить его ожиданием.

— В ближайшие дни ожидается важное сообщение, джентльмены. Его величество намерен отправиться в Ирландию с официальным визитом. В этом году в Дублине будет проводиться Ирландская национальная выставка, и король не должен оставаться в стороне от такого события. Иначе весь мир подумает, что он не может без опасений за свою жизнь ступить на землю одного из британских доминионов. А это крайне нежелательно. Король твердо решил ехать, а правительство не желает ему препятствовать. Между тем это путешествие действительно грозит опасностью.

Губы Холмса дернулись в нетерпеливой гримасе, столь часто принимаемой за усмешку.

— Что ж, ни я, ни вы, Лестрейд, не в силах противостоять воле короля. В любом случае его величество абсолютно прав. Если монарх не осмеливается появиться в какой-либо части своих владений, это означает крах его власти. Так что позвольте событиям идти своим чередом, мой дорогой друг.

Лестрейд пригладил усы, пытаясь скрыть волнение.

— Король, а точнее говоря, его окружение рассчитывает на вашу помощь в этой поездке, мистер Холмс.

Просьба, высказанная не самым решительным тоном, разрядила возникшую было напряженность. Детектив запрокинул голову и сардонически рассмеялся:

— Дорогой Лестрейд! Я успел нажить себе столько врагов, готовых при случае пристрелить меня, что рядом со мной его величество будет в еще большей опасности.

— Не рядом с вами, — тут же поправил его полицейский. — Не могли бы вы отправиться туда заранее, чтобы обеспечить необходимые меры предосторожности? Или хотя бы понаблюдать со стороны за обстановкой во время визита.

Холмс вздохнул и вытянул длинные худые ноги ближе к огню.

— По правде сказать, поездка в Дублин не входила в мои планы на лето.

Суперинтендант полиции помолчал немного, а затем пустил в ход свой главный козырь:

— Наш прежний лорд-канцлер посоветовал его величеству обратиться за помощью к вам.

Мой друг ответил не сразу. Его лицо с орлиным профилем сделалось задумчивым и печальным. При своем независимом характере он питал глубокое отвращение к условностям светского общества, называя их вздором. Но как только зашла речь о лорде Хэлсбери, я понял: суперинтендант выиграл эту схватку. Мне даже показалось, что Холмс немного подавлен.

— Это удар ниже пояса, Лестрейд, — хмуро произнес он. — Лорду Хэлсбери прекрасно известно, что я ни в чем не могу ему отказать.

Так все и решилось. Мы обсудили еще кое-какие вопросы и уже собирались уходить. Но тут мой друг внезапно обернулся к полицейскому:

— Одну минуту, Лестрейд. Где его величество намерен остановиться в Дублине?

— Полагаю, в резиденции вице-короля в Феникс-парке.

— Ни в коем случае. — Холмс резко ударил ладонью по столу. — Это самое удобное место для нападения. Предложите ему отправиться в путь на яхте и бросить якорь в бухте Кингстауна [9]. И пусть судно с обоих бортов прикрывают наши крейсера. Я не могу ручаться за безопасность короля, если он будет жить на берегу.

Должен признать, что в подобных вопросах мой друг временами вел себя, словно капризная примадонна. Однако, как известно, Эдуард VII действительно прибыл в Ирландию на борту «Виктории и Альберта». Яхта встала на рейде в Кингстаунской бухте, охраняемая двумя крейсерами: слева — «Черным принцем», справа — «Антримом».

III

Визит короля Эдуарда был намечен на 10 июля, но Национальная выставка в дублинском Герберт-парке начинала работать гораздо раньше — 4 мая. Нам представился удобный случай для того, чтобы разведать обстановку. К одиннадцати часам утра на церемонию открытия возле Дублинского замка собралась огромная толпа.

Под ласковыми лучами весеннего солнца карета лорда Абердина, вице-короля Ирландии, проследовала через Триумфальную арку к воротам замка, часовые с обеих сторон отдали салют наместнику короля. Лоснящиеся от пота лошади спустились по пологому склону холма Корк-Хилл и повернули на Дам-стрит. Карету сопровождали два эскадрона гусар. Мерно цокали по булыжной мостовой конские копыта, слегка покачивались высокие султаны на киверах, сверкали на солнце расшитые золотом красные ментики, сабли колотили по бедрам в темно-синих рейтузах. Позади экипажа вице-короля и его супруги леди Абердин ехали высокопоставленные гости, включая ольстерского герольдмейстера сэра Артура Викарса. Мы с Шерлоком Холмсом, прибывшие по личному приглашению лорда Абердина, расположились в последней повозке.

Детективу меньше всего хотелось находиться в центре всеобщего внимания. Его болезненно скривившееся лицо приобрело знакомое скучающее выражение.

— Когда-нибудь эти церемонии сведут меня в могилу, Ватсон, — прошептал он, едва заметно шевеля губами, когда наш экипаж грохотал колесами по Дам-стрит мимо застекленной галереи мюзик-холла «Эмпайр» и украшенного изящными колоннами Центрального банка. Мой друг с искренним непониманием смотрел на людей, рукоплещущих вице-королю, который в знак приветствия приподнял свою парадную треуголку. Женщины махали вслед платочками, а мужчины обнажили головы, словно присутствовали на похоронах.

Процессия свернула на Колледж-Грин и там остановилась, гости вышли из карет и пешком проследовали мимо строгого классического фасада Тринити-колледжа. За ним показались зеленые лужайки, обсаженные каштанами. Вдруг из-за ограды послышались насмешливые выкрики. Одетые в штатское сотрудники дублинской полиции, словно сжатые в кулак пальцы, быстро сомкнули ряды вокруг вице-короля и его супруги. Холмс заметно оживился в предвкушении скандала.

Перед началом выставки в Герберт-парке, расположенном рядом с жилыми кварталами южного Дублина, соорудили африканские деревни и поселки канадских индейцев, индийский театр и городок детских аттракционов. Холодный майский ветер трепал флаги стран-участниц, развешенные по углам паркового ограждения. С каждым порывом в воздух взлетали облака пыли, а из-за решетки доносились язвительные восклицания.

Когда торжественное шествие приблизилось к куполообразному шатру, оттуда раздались звуки органа, в сопровождении симфонического оркестра исполняющего увертюру к опере «Тангейзер». Почетные гости вошли внутрь, предводительствуемые рыцарями ордена Святого Патрика. На их шеях висели украшенные драгоценными камнями золотые цепи. Впереди шагал сэр Артур Викарс, облаченный в плащ герольда с изображением золотых львов английского королевского герба.

Холмс, одетый в обычный сюртук и брюки, стоял все с тем же выражением смертельной скуки на лице. Я не мог отделаться от мысли, что сейчас мой друг с куда большим удовольствием разработал бы план убийства вице-короля, нежели план обеспечения его безопасности. Но при взгляде на Пирса Махони и Фрэнка Шеклтона — чиновников более низкого ранга, идущих позади рыцарей, — Холмс вновь оживился, и настроение его резко улучшилось. Шеклтон, дублинский герольдмейстер при дворе вице-короля, отличался приятной наружностью, однако от него так и веяло чем-то темным и преступным. Он не обладал сколь-нибудь значительным состоянием, к тому же успел наделать массу долгов, тем не менее умудрялся содержать виллу в Сан-Ремо и весьма респектабельный особняк в Лондоне на Парк-лейн. Причем у каждого из этих домов была своя хозяйка.

Пока Холмс разглядывал темные локоны Шеклтона, оркестр заиграл торжественный марш Элгара. Мимо нас чинно проплыли главные сокровища ордена, сверкающие в лучах весеннего солнца. Готов поклясться, что ноздри моего друга чуть дернулись, словно он уловил исходящий от этого золотого руна прекрасный тонкий аромат.

Орденские регалии искрились языками живого пламени на фоне разноцветных мантий и плащей. На груди вице-короля красовалась Звезда Святого Патрика — огромный, величиной с суповую тарелку, золотой трилистник, усыпанный изумрудами и рубинами, окаймленный ослепительно сияющими бразильскими бриллиантами, каждый из которых не уступал размером грецкому ореху. Лучи восьмиконечной звезды были инкрустированы бриллиантами помельче.

Фрэнк Шеклтон нес на черной подушечке большой нагрудный знак ордена. По его окружности шла надпись «Quis separabit?» [10], выложенная розовыми алмазами, которые добыли британские солдаты в гробницах далекой Голконды. Острый профиль и темные кудри Шеклтона казались неотъемлемой частью этого сокровища. За ним шли рыцари ордена, и на благородной шее каждого из них висела золотая цепь, блистающая драгоценными камнями.

Процессия остановилась. Изумруды, рубины и россыпи бриллиантов на золотом фоне засверкали в тени даже ярче, чем на солнце. Я заметил, что Холмс насмешливо скривил губы, как только раздались слова оды сэра Эдуарда Элгара, звучавшие сейчас поистине оглушительно:


Правда, свобода, святые законы —
Вот украшенье британской короны.

Страдальческое выражение исчезло с лица сыщика, когда он снова взглянул на орденские регалии. Но мой друг видел в них сейчас не божественную красоту, а дьявольский соблазн, толкающий людей на преступление.

— Я полагаю, Ватсон, — негромко произнес он, после того как умолкла музыка, — что нам следует посмотреть, хорошо ли их стерегут.

Обеспечение сохранности регалий не входило в наши обязанности. Однако мы без труда получили разрешение сопровождать их обратно в Дублинский замок. Наш неприметный черный экипаж следовал сразу за полицейским фургоном, в котором везли футляры с драгоценностями. Мы благополучно добрались до внутреннего двора замка и остановились возле Бедфордской башни.

Строго говоря, это был классический павильон с великолепным итальянским портиком перед главным входом. И лишь на большой высоте сооружение превращалось в восьмигранную башню с часами и купольным сводом. Помимо хранилища орденских регалий, здесь размещалась Ирландская геральдическая коллегия с обширной тематической библиотекой. Напротив находились изящные покои вице-короля и караульное помещение дублинского гарнизона, а чуть в стороне — штаб-квартира городской полиции. С другой стороны двора у ворот днем и ночью дежурили два часовых и полицейский. Если уж они не способны уберечь регалии ордена от похитителей, то мы и подавно.

— Мне кажется, Холмс, за сокровища можно не беспокоиться. Я читаю сейчас ваши мысли, как открытую книгу, но это место, безусловно, самое надежное во всей стране. Вероятно, его охраняют лучше, чем лондонский Тауэр.

Холмс рассмеялся, но взгляд его оставался встревоженным.

— В любом случае не стоит разочаровывать сэра Артура, — заметил мой друг. — Он умрет от огорчения, если мы не дадим ему возможность показать, как хорошо защищены сокровища.

Мы вышли на залитый солнцем внутренний двор и направились к герольдмейстеру, успевшему сменить плащ на камзол Елизаветинской эпохи.

Будет уместно рассказать, какое впечатление произвел на меня сэр Артур при нашей первой встрече. Он уже пятнадцать лет занимал должность ольстерского герольдмейстера и жил преимущественно в Дублине на бульваре Сент-Джеймс. Сэр Артур получил ученую степень бакалавра, был верноподданным короны и ревностным прихожанином. Длинные локоны и бакенбарды придавали его бледному задумчивому лицу еще большее сходство с придворным времен королевы Елизаветы. К тому же держался он излишне чопорно и церемонно.

В тот день сэр Артур, казалось, решил немного отступить от старомодных манер и любезно показал нам Бедфордскую башню. Справа от вестибюля первого этажа располагалась библиотека, а за ней — крохотный кабинет, откуда, отперев массивную стальную дверь, можно было попасть в хранилище. Однако сэр Артур сначала провел нас в библиотеку. На полках ровной линией выстроились книги по геральдике и генеалогии, а у дальней стены, между двумя окнами, стоял сейф модели А фирмы «Ратнер» высотой в пять и шириной в четыре фута. Подойдя к нему, герольдмейстер обернулся в нашу сторону:

— Как видите, джентльмены, здесь предусмотрены все необходимые меры предосторожности. В этом сейфе, установленном четыре года назад, хранятся меньшие по размеру регалии. Его стенки толщиной в два дюйма, он запирается на два замка, по семь штифтов в каждом. Взломать его невозможно, разве только взорвать динамитом, но и в этом случае скорее рухнет вся башня, чем поддастся дверь сейфа. За этой стеной круглосуточно дежурят два часовых и один полицейский.

— Что ж, могу вас поздравить, — сказал Холмс с едва заметной иронией. — А сколько у него ключей и где они находятся?

Сэр Артур удовлетворенно улыбнулся:

— Два, мистер Холмс. Один я постоянно ношу с собой, а другой надежно спрятан в месте, о существовании которого знаю лишь я.

— Но не лучше ли было установить сейф в хранилище?

Мимолетное раздражение мелькнуло во взгляде герольдмейстера.

— Когда хранилище уже было построено, выяснилось, что сейф слишком широк и не пролезает в дверной проем. Я обращался в строительный департамент, но до сих пор ничего не изменилось.

Холмс кивнул, и наш провожатый в старинном облачении провел нас в кабинет, где едва хватало места для стола и двух стульев.

— Здесь работает секретарь коллегии Уильям Стиви, бывший матрос Королевского флота, — объяснил сэр Артур. — Он служит у нас уже шесть лет. Добросовестный человек с прекрасным характером.

— В самом деле? — вежливо переспросил Холмс, разглядывая между тем стальную дверь хранилища. — А это, вероятно, работа фирмы «Милнер» с Финсбери-Пейвмент? Знакомая конструкция. Двойной замок. Крупповская листовая сталь толщиной в несколько дюймов — чуть тоньше, чем обшивка броненосца. Такую не пробьет даже артиллерийский снаряд, выпущенный из шестидюймового орудия с расстояния в пятьдесят ярдов.

— Должен признать, вы отлично осведомлены, мистер Холмс, — проворчал сэр Артур с раздражением профессионала, побежденного любителем.

— Пустяки, — беззаботно отмахнулся Холмс. — Просто мне слишком часто приходилось осматривать такие двери, после того как их вскрывали грабители.

Очевидно, сэр Артур больше всего на свете боялся ситуации, описанной сыщиком, поскольку тут же перестал распускать павлиний хвост. Он отпер замок и распахнул тяжелую дверь. Мы вошли в хранилище — помещение квадратной формы, приблизительно двенадцать на двенадцать футов. Вдоль стен комнаты стояли стеллажи с наиболее редкими книгами по геральдике. Большинство драгоценностей были надежно спрятаны в сейфе библиотеки, здесь в запертых шкафах хранились несколько рыцарских цепей, королевский меч, золотая корона, скипетр и два серебряных жезла.

Прямо за дверью путь нам преградила стальная решетка. Увидев, что ключ вставлен в замок, я не удержался от удивленного возгласа.

— Это единственный ключ, — начал оправдываться сэр Артур. — Мы оставляем его в скважине, чтобы не потерять. Здесь самое безопасное место.

Мы с Холмсом обменялись многозначительными взглядами.

— Помимо всего прочего, — быстро добавил герольдмейстер, — прямо за стеной расположена штаб-квартира полиции, а чуть дальше — караульное помещение.

Холмс немного подтрунивал над сэром Артуром, но, вне всякого сомнения, тот отлично справлялся со своей работой. Что бы ни случилось в Дублине с королем Эдуардом, орденские регалии тут находились в полной безопасности, не меньшей, чем в «Английском банке» или Тауэре. Герольдмейстер закрыл дверь, и мы отправились вслед за ним по винтовой лестнице на второй этаж, где было два кабинета — сэра Артура и его помощника.

— А у кого есть ключи от хранилища? — вдруг спросил Холмс, и наш провожатый снова забеспокоился.

— Один всегда хранится у меня, — сказал он. — Другой получает Стиви, когда приходит на службу, а в конце рабочего дня отдает его мне обратно. Днем хранилище не запирают, чтобы я или мой помощник могли беспрепятственно взять нужную книгу. Если Уильяму нужно отлучиться, он закрывает хранилище и кладет ключ в один из ящиков стола. Мы знаем, куда именно, но посторонний не сможет его отыскать. Есть еще третий ключ, но им никто не пользуется. Он лежит в самом хранилище, цел и невредим.

Холмс сцепил пальцы:

— Сколько всего человек имеют право заходить в это помещение?

Сэр Артур нахмурился, вспоминая:

— Первый — Стиви, второй — мой помощник Джордж Бёртчейл, третий — Пирс Махони. У Стиви есть ключ от хранилища, у остальных — только от входной двери. Когда коллегия закрыта, здание периодически обходит детектив Керр. В штаб-квартире полиции хранится еще один ключ. Им обычно пользуется уборщица, миссис Фаррелл. Она прибирает у нас рано утром, когда никого еще нет на месте, и поэтому берет ключ у полицейских.

— Получается, — бесстрастно подытожил Холмс, — что ключи от входа могут быть у вас, Бёртчейла, Махони, Стиви, детектива Керра и миссис Фаррелл. Ключ от хранилища — у вас и Стиви, но и другие служащие могут войти в него в рабочее время. А ключ от сейфа в библиотеке — только у вас.

— Именно так, мистер Холмс, — подтвердил сэр Артур.

— А мистер Шеклтон?

— У него нет ключей. Он давно уже здесь не служит, несмотря на то что занимает должность дублинского герольдмейстера. К нам лишь время от времени приходят письма на его имя. А сам Шеклтон редко появляется в городе. Ключи ему попросту ни к чему.

— Но когда он приезжает в Дублин, то, вероятно, часто наведывается к вам?

— Иногда заходит, но не стоит из-за этого беспокоиться, мистер Холмс. Повторяю еще раз: у мистера Шеклтона нет ни одного ключа и ни малейшей необходимости ими пользоваться.

— А ваши ключи от хранилища и сейфа…

— Ни мистер Шеклтон, ни кто-либо еще не знают, где они лежат, мистер Холмс.

Мой друг, казалось, остался доволен разъяснением, но едва отошел к окну, ведущему во внутренний двор, снова набросился на сэра Артура с вопросами:

— Предположим, я грабитель. И сейчас подхожу к Бедфордской башне. Что может меня остановить?

— Полицейский или начальник караула спросят, по какому делу вы пришли.

— А если я отвечу так, что они ничего не заподозрят?

— Тогда вы будете стоять перед запертой дверью и стучать, пока Стиви вам не откроет. Допустим, у вас действительно важное дело. В таком случае мой помощник будет следовать за вами по пятам. Ручаюсь, что он не спустит с вас глаз, пока вы не уйдете. А если коллегия закрыта, вас перехватят еще по дороге к двери.

Я уже неоднократно отмечал, что Шерлок Холмс работал не ради денег, а из любви к своей профессии. Так вышло и на этот раз. Регалии ордена Святого Патрика не должны были интересовать его. Он отвечал лишь за безопасность короля в Дублине. Содержимое хранилища и сейфа в Дублинском замке стоило сотни тысяч фунтов, правда, вряд ли кто-нибудь мог назвать точную цену. Но Холмс не отдал бы за все это и пенса. Тем не менее система охраны драгоценностей вызвала у него живой интерес, и весь вечер он обдумывал, как можно обойти меры предосторожности.

Я довольно скоро устал от рассуждений и прямо заявил об этом за вечерней порцией бренди с содовой.

— Я всегда подозревал, что у вас не хватает воображения, Ватсон, — усмехнулся в ответ Холмс. — Неужели вы не понимаете, как подействовал вид этих драгоценностей на нечестивые умы?

— Но я видел достаточно, чтобы убедиться: никто, кроме сэра Артура Викарса, не сумеет открыть эти замки.

Холмс покачал головой:

— Прежде чем мы с вами покинули Бедфордскую башню, мне в голову пришло три разных способа похитить драгоценности из сейфа и хранилища. Причем никому не удалось бы мне помешать.

— Не может такого быть, — не поверил я.

Холмс опять усмехнулся:

— Значит, вы не заметили одну досадную ошибку в рассуждениях нашего самоуверенного сэра Артура?

— Действительно не заметил.

— Помните, мой дорогой друг, он сказал, что Шеклтон не знает, где спрятаны ключи от сейфа и хранилища?

— И что же?

— Человек может быть уверен лишь в собственной осведомленности. Вряд ли ему точно известно, что знают или могут узнать другие. Думать иначе, дорогой Ватсон, — фатальная ошибка. Особенно в том случае, когда имеешь дело с первостатейным мошенником. Разве угадаешь, что успел разнюхать этот негодяй?

IV

До визита короля в Дублин оставалось больше двух месяцев. Мы с Холмсом возвратились в Лондон, так же как и Шеклтон. Дублинский герольдмейстер теперь крайне редко приезжал в Ирландию, важные дела удерживали его в столице. Миновало семь недель. Утром 29 июня я проснулся около восьми утра и с удивлением увидел Холмса, который не имел обыкновения подниматься в такую рань. Он в длинном лиловом халате стоял возле моей кровати с голубым бланком телеграммы в руке.

— Просыпайтесь, Ватсон! Нам пора в путь. События в Дублине начали развиваться, как я и предполагал. Сэр Артур потерял свой ключ от входа в Бедфордскую башню.

Признаться, я огорчился этому известию, поскольку мы планировали отправиться в Ирландию лишь через два дня.

— От входа в башню? И только? Холмс, ключи от этих дверей есть у полудюжины человек.

— Я не стал бы беспокоить вас без серьезных оснований, — ответил Холмс довольно резко. — Наш поезд отходит с Юстонского вокзала ровно в полдень. Мы должны успеть к ночному пароходу из Холихеда в Дублин. Завтра утром будем на месте.

Боюсь, я еще немного поворчал по поводу внезапного отъезда. Тем не менее отменил все запланированные на ближайшие дни дела и согласился сопровождать моего друга в этой поездке. Когда Северо-западный экспресс проносился мимо Бирмингема, я просматривал раздел светской жизни в «Таймс». В списке гостей, приглашенных на обед к леди Ормонд на Аппер-Брук-стрит, мне бросилось в глаза имя Фрэнсиса Ричарда Шеклтона, офицера Королевского ирландского фузилерного полка и дублинского герольдмейстера. Я передал газету Холмсу:

— Что бы ни случилось с ключом сэра Артура, Фрэнк Шеклтон не мог украсть его. Он сейчас в Лондоне.

— Не сомневаюсь, Ватсон. Шеклтон не покидал столицу с того дня, как возвратился с церемонии открытия дублинской выставки. То есть с начала мая.

— Вы полностью в этом уверены?

Готов поклясться, что Холмс выглядел немного смущенным.

— Сотрудники нашего друга Лестрейда наблюдали за ним. Можете не сомневаться, Шеклтон за все это время не выезжал даже за пределы Мейфэра, не говоря уже обо всем Лондоне.

Он прикрыл глаза и не шелохнулся до тех пор, пока мы не прибыли в Холихед. Я думал лишь о том, что теперь придется целую неделю дожидаться королевского визита. И мое недовольство ничуть не уменьшилось к следующему утру, когда мы причалили к пристани Норт-Уолл в Дублине.

Детектив Керр ждал возле причала с кебом.

— Боюсь, джентльмены, — сочувственно произнес он, — что мы напрасно вас потревожили. Сэр Артур потерял ключ от входа в коллегию два дня назад — не нашел его на обычном месте на туалетном столике и сразу же сообщил об этом мне. Я открыл дверь своим ключом и впустил его. А вчера вечером получил сообщение, что пропажа обнаружилась на том же столике. Ключ случайно накрыли основанием медного подсвечника.

— Мм, — задумчиво протянул Холмс, когда кеб свернул на роскошный бульвар Сэквилл-стрит. — А что с хранилищем и сейфом?

— Все ключи на месте, с драгоценностями ничего не произошло, все в порядке, — ответил Керр.

В душе я был согласен с ним. Утрата нашлась, значит причин для волнения больше нет. В любом случае, даже проникнув в Бедфордскую башню, похититель не смог бы открыть сейф или хранилище. Стоило ли так беспокоиться из-за обыкновенной рассеянности сэра Артура?

Первые четыре дня нашего пребывания в Дублине прошли без происшествий. В среду 3 июля, за неделю до приезда короля, мы с Холмсом после завтрака развернули утренние газеты. За окнами стоял веселый гам — возле нашего уютного домика на лужайках парка Сент-Стефанс-Грин играла детвора. В «Морнинг пост» я вычитал, что Фрэнк Шеклтон присутствовал на приеме у герцога Аргайла, мужа принцессы Луизы — соответственно, зятя покойной королевы Виктории и шурина Эдуарда VII. Похоже, Шеклтона, каким бы негодяем мы его ни считали, охотно приглашали на светские вечеринки. Безусловно, он не мог одновременно быть на рауте у члена королевской семьи в Лондоне и готовить ограбление в Дублине.

Едва я успел об этом подумать, как в дверь постучала наша хозяйка и спросила, не угодно ли будет мистеру Холмсу принять миссис Мэри Фаррелл. Мы с недоумением посмотрели друг на друга.

— Миссис Фаррелл из замка, — любезно подсказала нам женщина.

Мы снова обменялись взглядами, и Холмс сказал:

— Непременно пригласите ее сюда.

Когда хозяйка вышла, он шепнул мне:

— Вероятно, эта леди служит при дворе вице-короля. Нам следует познакомиться с ней.

Представьте себе наше удивление, когда в дверях появилась худощавая пожилая дама в простом черном платье. Вероятно, это был ее воскресный наряд: боа из перьев, зауженные книзу рукава, высокая шляпка на крепко стянутых в узел волосах. Некогда красивое лицо погрубело от тяжелой работы и перенесенных невзгод. Тут мы догадались, что нам нанесла визит уборщица из Бедфордской башни. По ее наружности сразу было видно, что это порядочная, почтенная женщина, как и рассказывал сэр Артур. На лице ее явственно читалось смущение, которое лишь усилилось, когда она поняла, что Холмс в комнате не один. Однако мой друг поднялся и поприветствовал ее с такой любезностью, словно перед ним стояла герцогиня или femme fatale [11]:

— Доброе утро, миссис Фаррелл. Какая приятная неожиданность! Меня зовут Шерлок Холмс, а это — мой друг и коллега доктор Ватсон. При нем вы можете говорить так же свободно, как и наедине со мной.

Она нерешительно переводила взгляд с меня на сыщика и обратно.

— Прошу вас, миссис Фаррелл, садитесь, — мягко произнес он.

Наша гостья послушалась.

— Я должна рассказать о том, что случилось в башне, — тихим, сдавленным голосом начала она, не прекращая теребить сумочку у себя на коленях. — Мне хочется открыть вам правду, чтобы люди не подумали обо мне плохого.

— Разумеется, никто ничего подобного не думает, — подбодрил ее Холмс.

Она снова посмотрела на нас:

— Так вот, сэр, сегодня утром я, как обычно, пришла прибираться ровно в семь утра. Взяла ключ и вставила его в скважину. Он не поворачивался. Тогда я дернула за ручку, и дверь открылась. Уверена, мистер Холмс, она была не заперта всю ночь. Я зашла в библиотеку, но ничего подозрительного не заметила. Однако после уборки дождалась мистера Стиви и рассказала ему про дверь. Как только пришел сэр Артур, тот доложил ему обо всем. Они проверили хранилище и убедились, что все в порядке. Вот так, сэр.

— Тогда вам не о чем волноваться, миссис Фаррелл.

Она пристально взглянула на моего друга:

— Если окажется, что там что-нибудь пропало, сэр, могут подумать на меня. Я не хочу потерять эту работу, мистер Холмс. Поэтому решила прийти к вам. А вы потом подтвердите, что я ни в чем не виновата.

Холмс успокаивающе улыбнулся ей:

— Не волнуйтесь, миссис Фаррелл. Вы поступили как честная женщина. Только, прошу вас, ответьте на один вопрос: могло ли случиться, что дверь забыли запереть на ночь?

— Наверное, да, — нерешительно сказала она.

— А кто вчера уходил последним?

— Сэр Артур. Он всегда появляется на службе позже других джентльменов, мистер Холмс, и задерживается дольше всех. Но потом туда заглядывает детектив Керр, обычно между семью и восемью вечера. Ключи есть у каждого — у сэра Артура, мистера Махони, мистера Бёртчейла и мистера Стиви. Кто-то из них мог вернуться и оставить дверь открытой.

Холмс еще раз заверил пожилую даму в том, что она поступила правильно. Внешность бывает обманчива, но, глядя на миссис Фаррелл, невозможно было усомниться в ее искренности и порядочности.

— Мы не станем рассказывать об этом разговоре сэру Артуру и его помощникам, — объявил сыщик, как только уборщица ушла. — И детективу Керру тоже. Строго говоря, охрана Бедфордской башни не входит в круг наших обязанностей.

— А как же драгоценности? — спросил я, несколько встревоженный беспечностью моего друга.

— У нас есть основания считать, что регалии ордена сейчас находятся в безопасности, так же как вчера. Не больше и не меньше.

Этой загадочной репликой он и закончил разговор, очевидно не собираясь больше к нему возвращаться.

V

Прошло три дня, наступила суббота 6 июля. До прибытия в Кингстаун «Виктории и Альберта» с королем Эдуардом на борту оставалось четверо суток. Мы так и не узнали причин, по которым дверь в Бедфордскую башню оказалась незапертой, если не считать предположений миссис Фаррелл о рассеянности сэра Артура либо детектива Керра. Никто, кроме уборщицы, не говорил с нами об этом неприятном инциденте.

Холмс однажды заметил, покачав головой: «Человек по своей природе не может быть уверен в том, что забыл что-то сделать. На мой взгляд, благоразумнее предположить, что дверь случайно оставили открытой. Давайте просто наблюдать за последствиями».

Каковы эти последствия, стало ясно субботним утром. Приблизительно в одиннадцать часов в наш дом возле Сент-Стефанс-Грин примчался мальчишка-курьер в ливрее с медными пуговицами и передал нам конверт с гербовой печатью. Письмо было адресовано мистеру Шерлоку Холмсу в собственные руки. В нем вице-король Ирландии лорд Абердин просил сыщика немедленно прибыть в Дублинский замок. В Бедфордской башне произошли события, встревожившие его светлость. Они могли существенно затруднить визит короля Эдуарда.

Двадцать минут спустя мы вошли во внутренний двор Дублинского замка через высокую арку ворот Корк-Хилл. Холмс позвонил в дверь Бедфордской башни. Нам открыл Уильям Стиви, худощавый мужчина лет пятидесяти. Обветренное лицо и походка вразвалочку выдавали его прежний род занятий.

— Если вы не возражаете, сэр, — сказал он Холмсу, — мы пройдем в мой кабинет. У сэра Артура сейчас посетитель, и он примет вас, как только освободится.

— В самом деле? — произнес в ответ мой друг не то чтобы с откровенным недоверием, но с изрядной долей иронии.

Мы вошли вслед за Стиви в крохотную комнату и увидели сидящую на стуле миссис Фаррелл. Перед ней стоял детектив Керр. Статный рыжеволосый гигант смотрел на женщину с крайне серьезным, официальным выражением лица. Увидев Холмса, он вытянулся в струнку и приказал уборщице повторить все, что она только что ему рассказала.

— Все вышло, как в прошлый раз, сэр, — начала та, с надеждой глядя на Холмса. — Только теперь была не заперта стальная дверь в хранилище.

— Вы полагаете, ее кто-то открыл? — тотчас переспросил Холмс.

— Когда я пришла на работу около семи утра, сэр, дверь в хранилище была чуть приоткрыта. Я увидела за ней решетку и торчащий в замке ключ, взяла его и положила в стол мистера Стиви, поскольку знала, что он появится первым. Там же в ящике я оставила записку, в которой все объяснила. Потом закрыла дверь в хранилище, но не могла запереть ее, потому что у меня не было нужного ключа.

— Вы поступили правильно, — похвалил ее Холмс. — И что предпринял мистер Стиви?

Он повернулся к бывшему моряку. Тот ответил быстро и четко, без малейших колебаний:

— Как только появился сэр Артур, я сразу отправился к нему и доложил, что дверь в хранилище утром была открытой.

— И как отреагировал сэр Артур?

— Он сказал: «Не может быть».

Холмс пристально взглянул на секретаря коллегии:

— Вам не показалось это странным?

Однако мистер Стиви встал на защиту своего начальника:

— Сэр Артур пришел с джентльменом из «Вест джевелерс». Он был очень занят, сэр. Ювелиры выгравировали на рыцарской цепи имя лорда Каслтауна, которого должны вскоре принять в орден, и сегодня вернули ее обратно. У сэра Артура хватало других забот. Я уверил его, что драгоценности в хранилище находятся на своих местах, и он сразу успокоился.

— Замечательно, — проговорил Холмс, хотя по его голосу было ясно, что ничего хорошего в происшествии он не видит. — Но почему дверь оказалась незапертой?

— Вчера вечером, в половине восьмого, она была закрыта, — вмешался Керр. — Я как раз делаю обход в это время и всегда дергаю за ручку. Однако все было в порядке, иначе я забил бы тревогу. Скорее всего, кто-то открывал дверь ночью. Кроме ключа, лежащего в хранилище, есть еще два дубликата. Один у сэра Артура, другой у мистера Стиви. Тот отдает свой ключ господину герольдмейстеру, когда уходит со службы домой.

— Значит, это сэр Артур отпер хранилище?

Керр покачал головой:

— Я сам видел, как он выходил отсюда в семь часов вечера. В половине восьмого он забрал корреспонденцию из клуба «Килдер-стрит» и поспел домой на бульвар Сент-Джеймс как раз к ужину, поданному ровно в восемь. Чтобы снова доехать до замка и вернуться назад, ему потребовалось бы не меньше часа. Слуги же утверждают, что постоянно видели хозяина вплоть до одиннадцати часов вечера. Незадолго до полуночи он лег спать и не выходил из дома до девяти утра. Кроме того, если бы герольдмейстер ночью появился в замке, его непременно опознали бы караульные у ворот.

— Боже милостивый, — вздохнул Холмс, — как все запутано. Вы совершенно уверены, что хорошо осмотрели здание вчера вечером?

От незаслуженных подозрений детектив Керр густо покраснел, как обычно случается при волнении с бледнокожими рыжеволосыми людьми.

— Абсолютно уверен, мистер Холмс. Я заглядывал в каждую комнату на обоих этажах и даже в угольный подвал. Единственное помещение, где я не был, — это хранилище, у меня нет от него ключа. Он есть только у сэра Артура.

— А в подвале, — мгновенно заинтересовался сыщик, — есть угольный желоб, по которому можно проникнуть в здание?

Керр опять замотал головой:

— Подвал расположен у ворот замка. Военный караул и констебль дежурят в нескольких шагах от него, да что там — прямо над ним. К тому же заслонка в любом случае помешала бы злоумышленнику пробраться внутрь.

Холмс понимающе кивнул. В этот момент сверху донесся звонок, и Стиви с проворством моряка помчался по винтовой лестнице в кабинет сэра Артура. Через несколько минут он вернулся с ключом в одной руке и замшевым футляром в другой.

— Сэр Артур просил передать вам свои извинения, мистер Холмс. Он сейчас спустится. А я, с вашего позволения, оставлю вас. Мне нужно положить рыцарскую цепь лорда Каслтауна в библиотечный сейф.

Разумеется, мы с Холмсом отправились следом за ним в соседнюю комнату, где у стены между окнами стоял сейф фирмы «Ратнер». Стиви вставил ключ в замок и попытался открыть его. Выражение досады, а затем и беспокойства, появившееся на его лице, подсказало нам, что его усилия тщетны.

— Попробуйте повернуть ключ в другую сторону, мистер Стиви, — ледяным тоном подсказал Холмс.

Уильям Стиви так и сделал. Мы услышали стук задвинувшегося язычка замка. Секретарь коллегии подергал за ручку, но дверь не поддалась.

— Так, — произнес мой друг, — теперь вы его заперли. Другими словами, очевидно, что сейф, так же как и хранилище, кто-то открывал сегодня ночью.

Стиви отпрянул от высокого стального шкафа, словно опасаясь, что он сейчас взорвется. Затем повернулся и хотел уже бежать обратно к сэру Артуру Викарсу, чтобы сообщить о случившемся. Но в этот момент герольдмейстер сам спустился по лестнице. Он сдержанно кивнул нам, всем своим видом показывая, что его напрасно отрывают от подготовки к предстоящему через четыре дня визиту короля.

— Позвольте ваш ключ, — обратился он к секретарю.

Холмс, Стиви и я внимательно следили за его действиями. В строгом сюртуке сэр Артур уже не походил на придворного Елизаветинской эпохи, превратившись в самого обычного чиновника. Он вставил ключ в первый замок, повернул и прислушался к щелчку. Затем повторил ту же операцию со вторым замком и с некоторой театральностью открыл дверь сейфа.

Мы стояли за его спиной и вглядывались в утробу стального шкафа. На полках были аккуратно разложены замшевые футляры. Торопясь покончить с неприятным вопросом, сэр Артур взял ближайший из них и раскрыл. Я не мог разглядеть, что лежало внутри, но прекрасно слышал сдавленный возглас потрясенного ольстерского герольдмейстера:

— Боже мой! Их здесь нет! Они пропали!

VI

Мы молча стояли посреди ярко освещенной солнцем библиотеки, а сэр Артур один за другим хватал футляры, и каждый раз в воздух взлетало, словно облачко пыли, одно и то же слово «пропали». Кроме трех рыцарских цепей, считая ту, что предназначалась для лорда Каслтауна, исчезли все регалии ордена Святого Патрика и королевские драгоценности. Золото, бриллианты, изумруды, рубины и сапфиры — все это будто испарилось из сейфа, ключи от которого имелись только у сэра Артура Викарса.

Холмс не произнес ни слова. Он внимательно наблюдал за ольстерским герольдмейстером, отмечая каждую подробность в его поведении. Сэр Артур повернулся к детективу Керру, словно собираясь обвинить в краже полицейского.

— Керр! — в панике воскликнул он. — Все драгоценности украдены! Какие-то ловкие парни, знавшие, что мы готовимся к визиту короля, очистили сейф!

Холмс по-прежнему не раскрывал рта. Сэр Артур со страдальческим видом обратился к нему:

— Это строительный департамент во всем виноват, — жалобно произнес он. — Я ведь просил их перенести сейф в хранилище. Я могу доказать, у меня сохранилась переписка. Но они ничего не сделали. А я всегда сомневался в надежности этого сейфа.

Он оправдывался так, словно речь шла о незначительной канцелярской ошибке. Впрочем, неизвестные злоумышленники похитили не все регалии. Королевский меч, корона и скипетр по-прежнему лежали в хранилище. Но мелкие драгоценности, которые можно было без труда продать приблизительно за пятьдесят тысяч фунтов, исчезли. Сэр Артур подошел ко мне:

— Не удивлюсь, если завтра утром их доставят посылкой мне домой.

В первое мгновение я подумал, что он сошел с ума. Дорогие вещи не крадут для того, чтобы на следующее утро прислать по почте обратно! Однако Шерлок Холмс упорно хранил молчание.

— Нужно вызвать суперинтенданта Лоу, — заявил Керр. — Я обязан доложить ему об этом.

— Правильно, — наконец подал голос Холмс. — И кто-то должен сообщить обо всем королю. Не хотел бы я оказаться на месте этого человека. Вряд ли его величество обрадуют такие новости.

Тут сэр Артур снова начал говорить странности:

— Драгоценности моей покойной матушки тоже исчезли. Понимаете, я хранил их в этом же сейфе.

Он вел себя по меньшей мере нелепо. Однако, на мой взгляд, герольдмейстер скорее испытывал сильное потрясение, нежели чувство вины. Мы поднялись вместе с ним в его кабинет и стали дожидаться прихода суперинтенданта Джона Лоу из дублинской полиции, штаб-квартира которой находилась в двух шагах от нас. Сэр Артур сидел, уперев локти в стол и закрыв лицо ладонями, оплакивая пропажу и собственную незавидную участь. Наконец в библиотеку вошел суперинтендант Лоу. До нас долетели его громкие команды. Детективу Керру выделили трех помощников, чтобы обшарить каждый уголок в угольном подвале.

Я отвел Холмса в сторонку:

— Мы не станем помогать им? Я хочу сказать, что охрана драгоценностей не входила в наши обязанности, но…

Мой друг покачал головой и приложил палец к губам. Затем приблизился к лестнице и перегнулся через перила:

— Мистер Лоу! Прежде чем вы займетесь расследованием этого дела, пошлите кого-нибудь за Корнелиусом Галлахером!

— Черт побери, кто такой этот Корнелиус Галлахер? — удивился я.

— Слесарь, Ватсон. Самый лучший в Дублине. И самый толковый специалист по сейфам фирмы «Ратнер».

За все годы знакомства с Шерлоком Холмсом мне ни разу не приходилось видеть, как разбирают на части замок сейфа. Это напомнило мне необычайно сложные хирургические операции в больнице Святого Барта, свидетелем которых я был в далекую пору студенческой юности. Мы стояли за мощной спиной Корнелиуса Галлахера, а тот, затаив дыхание, ковырял в замке сейфа крохотной отверткой, напоминающей инструмент часовщика. Цилиндр замка содержал семь металлических пластин, так называемых сувальд. Каждая из них должна быть утоплена в паз отдельным выступом на бородке ключа, чтобы замок открылся. Слесарь открутил их по очереди, затем взял маленькую, но очень сильную лупу и принялся их рассматривать, поворачивая то в одну, то в другую сторону.

— Нашли какие-нибудь следы, мистер Галлахер? — спросил Холмс.

— Все чисто, сэр. Ни единой царапины. Совсем как новые.

Сыщик отступил назад:

— Значит, можно с уверенностью сказать, джентльмены, что сейф открывали теми двумя ключами, которые находятся у вас. Дубликат, как бы умело его ни изготовили, все равно имеет крохотные дефекты и потому оставляет отметины, различимые в сильную лупу. Отмычки еще больше поцарапали бы пластины. Я правильно говорю, мистер Галлахер?

Слесарь обернулся:

— Все верно, сэр. Этот сейф ни разу не пытались взломать, открывали обычным способом.

Глаза сэра Артура Викарса наполнились ужасом, хотя выглядел герольдмейстер скорее комично, чем трагически.

— О нет, мистер Холмс! — Казалось, он готов был упасть на колени и обнимать ноги моего друга. — Вы не можете сказать, что это сделал я! Это неправильно, несправедливо! Не говорите так, мистер Холмс!

VII

После ухода суперинтенданта Лоу мы с моим другом коротали вечер за бренди с содовой.

— Шеклтон здесь ни при чем, — сказал я. — Он все еще в Лондоне или на пути в Дублин, но его не было в городе в тот день, когда дверь в Бедфордскую башню оказалась незапертой. Лестрейд подтверждает это.

Холмс неопределенно хмыкнул.

— Сейф открыли одним из тех ключей, которые находятся у сэра Артура, и только он знает, где они хранятся, — продолжил я.

— Предположим, драгоценности взял герольдмейстер. Но скажите, Ватсон, разве он похож на человека, знающего толк в их продаже?

— Нет, — признался я. — И все равно непонятно, какое отношение к этому мог иметь Шеклтон, ведь он не приезжал в Дублин.

— Вы не понимаете?

— Если его здесь не было в момент ограбления, о чем свидетельствует сам Скотленд-Ярд, значит у него надежное алиби.

— Алиби?

Продолжать беседу стало невозможно. Холмс явно что-то знал, но у меня не хватило сил вытянуть из него и пары слов.

Следующий день принес еще более неприятные для сэра Артура Викарса новости. Корнелиус Галлахер осмотрел замок в хранилище, который миссис Фаррелл нашла отпертым в роковое субботнее утро. На стальных пластинах, отполированных до зеркального блеска, не оказалось ни единой царапинки. Дверь открыли хорошо притертым ключом. Один из таких ключей лежал в самом хранилище, двумя другими распоряжался сэр Артур, и лишь он знал, где именно они находятся.

Конечно же, не стоило надеяться, что происшествие долго будет храниться в тайне. Посвящение лорда Каслтауна было отложено до приезда короля. Но могут ли рыцари ордена прийти на церемонию без своих регалий? Это выглядело бы нелепо. Его величество тем временем уже отправился на поезде в Северный Уэльс, в Холихеде его ждала яхта «Виктория и Альберт», готовая немедленно выйти в Ирландское море. Гнев Эдуарда, узнавшего, что дублинские растяпы проморгали сокровища ордена Святого Патрика, проще представить, чем описать. Газеты уже пестрели броскими заголовками высотой с целый дюйм. Стоимость пропавших драгоценностей оценивалась более чем в пятьдесят тысяч фунтов. Часть камней была подарена двору вице-короля Вильгельмом IV еще в 1833 году.

Холмс казался на удивление невозмутимым. Зная его неприязнь к церемониям разного рода, можно предположить, что он испытывал тайное удовольствие от всеобщего переполоха. Спустя два дня после ограбления сыщик присутствовал на допросе сэра Артура Викарса суперинтендантом Лоу.

— Я уверен, что драгоценности украл человек, которого вы знаете, — начал герольдмейстер. — Он гостил в моем доме и, вероятно, шпионил за мной, чтобы найти запасной ключ. Полагаю, он снял отпечаток с моего ключа, пока я принимал ванну. Иногда он пользовался им, когда приезжал в коллегию по воскресеньям.

Суперинтендант Лоу, сильный, усатый мужчина, с жалостью смотрел на ольстерского герольдмейстера.

— Вы забываете, сэр, что хранилище и сейф были открыты подлинными ключами, а не изготовленными по оттиску.

Бедного сэра Артура загнали в угол, и он понимал, что теперь все кончено.

— Но это он, это его рук дело! — закричал герольдмейстер.

Холмс вздохнул:

— Полагаю, сэр Артур, что драгоценности последний раз проверяли три недели назад. А Фрэнк Шеклтон последний месяц не покидал пределов Англии. Мне сообщили, что в день похищения он гостил у лорда Рональда Сазерленда-Гауэра в Пенсхерсте, графстве Кент. Он отправился туда в обществе герцога Аргайла, королевского шурина.

— Тогда не знаю, — с несчастным видом произнес сэр Артур. — Значит, он не мог этого сделать. Я допустил страшную ошибку, обвиняя его. Но сей молодой человек действительно вызывал у меня подозрения. Я дал поручительства по двум его счетам: ссуде на тысячу пятьсот фунтов, взятую у ростовщиков Уилтонов с Пикадилли, и кредиту на покупку мебели у Вольфа и Холландера. Уилтоны дают ссуды под очень высокий процент. Надеюсь, они не потребуют с меня эти деньги, хотя до конца в этом не уверен.

Чем дальше он рассказывал о делах Фрэнка Шеклтона, тем сомнительнее они выглядели. Лоу откашлялся и покрутил усы. Затем раскрыл бумажный сверток и достал два одинаковых ключа от сейфа «Ратнер».

— Взгляните, сэр. Этот ключ вы постоянно носили на шее. И не снимали его ни днем ни ночью?

— Да, так и было.

— А этот? Насколько мне известно, вы прятали его под переплетом одной из книг, стоящих на полке в вашем кабинете.

— Да.

Тут в разговор вступил Холмс:

— Вы часто проверяли, на месте ли он?

— Каждый вечер, мистер Холмс, перед уходом со службы.

— Следовательно, никто, кроме вас, не мог открыть сейф, — спокойно заключил мой друг.

Сэр Артур протестовал энергично, даже истерически, так что я начал беспокоиться, не понадобится ли ему помощь врача. Очевидно, герольдмейстеру недоставало твердости характера. Он был поистине жалок. Логика подсказывала, что драгоценности украл наивный сэр Артур, а мошенник Шеклтон не причастен к ограблению. Но Холмс, казалось, склонялся к невероятному выводу: похититель — Шеклтон, а Викарс — его безвинная жертва.

— Этого не может быть, Холмс! — повторил я, наверное, уже двадцатый раз за вечер. — Только герольдмейстер мог открыть сейф и хранилище. Шеклтону не удался бы подобный трюк, даже если бы он летал между Лондоном и Дублином со скоростью пули.

Мой друг усмехнулся, взял щипцами уголек из камина и раскурил свою трубку, не произнеся ни слова.

— Раз вам известно имя преступника, вы просто обязаны назвать его. Это единственный способ вернуть похищенные драгоценности!

Холмс с легким удивлением посмотрел на меня и вынул трубку изо рта.

— Мой дорогой Ватсон, — мягко проговорил он. — Неужели вы не понимаете, что это единственный способ потерять их безвозвратно?

VIII

Далее, если можно так выразиться, наступил короткий антракт. Два дня спустя в Ирландию прибыл король Эдуард. В среду 10 июля с первыми лучами солнца изящная, словно клипер, двухтрубная яхта «Виктория и Альберт» встала на якорь в Кингстаунской гавани. Легкий бриз развевал королевский вымпел на грот-мачте. По бортам яхты покачивались крейсера Королевского флота: «Черный принц» — слева, со стороны берега, «Антрим» — справа, со стороны моря.

Украшенные флагами улицы заполнились уже к десяти утра, но встречающим пришлось ждать еще два часа, прежде чем крейсера произвели орудийный салют и паровой катер, пуская клубы дыма, приблизился к пристани Королевы Виктории. Стояло теплое летнее утро, королевский морской оркестр играл марш, встречающие монарха чиновники заранее собрались в небольшом крытом павильоне, над которым реяли флажки. Эдуард VII и королева Александра ступили на берег под восторженные крики толпы. Лорд Абердин в парадном облачении, лишенном по известным причинам некоторых украшений, вышел вперед. Пресса потом сообщала, что Эдуард «светился доброжелательной улыбкой и находился в прекрасном расположении духа… то и дело приподнимая шляпу в ответ на приветствие подданных». Если же верить словам вице-короля, его величество уперся взглядом в его грудь, и лорд поневоле подумал, не допустил ли он какую-либо небрежность в одежде. А Эдуард холодно сказал: «Я знаю про драгоценности».

В это же время с трапа «Черного принца» сошел еще один гость — мускулистый человек в неприметном темном костюме и шляпе-котелке. Джон Кейн, старший инспектор специального отдела Скотленд-Ярда, был откомандирован Лестрейдом для расследования дела о пропавших сокровищах. Кейн в красках описал нам, как разгневала Эдуарда VII безалаберность чиновников вице-короля.

— И что хуже всего, — добавил старший инспектор, — в момент похищения мистер Шеклтон находился рядом с шурином его величества. А тремя днями раньше молодой человек побывал на приеме на Аппер-Брук-стрит. Речь там как раз зашла о визите короля в Дублин и о регалиях ордена. И знаете, что выдал этот негодяй Шеклтон? Он улыбнулся и сказал, что не удивится, если именно в этот день драгоценности украдут.

— Вот как? — демонстративно зевая, ответил Холмс. — Скажите на милость.

Кейн мгновенно посерьезнел:

— Должно быть, похищение произошло ночью с пятницы на субботу, мистер Холмс. Иначе почему сейф утром оказался незапертым?

— В самом деле, почему?

— Похоже, сам сэр Артур и открыл сейф и хранилище. Как раз это более всего и рассердило короля, мистер Холмс. Его величеству теперь известны все подробности происшествия, и он вне себя от мысли, что человек, занимающий столь ответственный пост, предал его.

Холмс расслабленно развалился в кресле, опустив веки, словно из последних сил боролся со сном.

— Скорее уж похитителем был сам король Эдуард. Сэр Артур Викарс — один из немногих людей, который никак не мог этого сделать.

Кейн удивленно уставился на него, и мой друг слегка приоткрыл глаза.

— Если вы что-то знаете, мистер Холмс…

— Дорогой мой Кейн, — усмехнулся он в ответ, — что-то знать — это моя профессия. Примерно неделю назад в Бедфордской башне случилось странное происшествие: входная дверь осталась открытой. Суперинтендант попросил меня осторожно понаблюдать за сэром Артуром в его собственном доме на бульваре Сент-Джеймс. Кроме того, я взял за правило тайно сопровождать его по дороге со службы домой. В пятницу вечером я тоже следил за ним. И сэр Артур не лжет, утверждая, что вышел из башни вместе с помощником, а затем отправился в клуб «Килдер-стрит». Он пробыл там не более десяти минут, возможно разбирая свою корреспонденцию. После чего поспешил домой и явился туда к ужину, ровно в восемь часов. Больше он не отлучался из дома до самого утра. А когда пришел на работу, увидел, что дверь сейфа открыта, а сам он пуст.

— И это все? — немного смущенно спросил Кейн.

— Почти. Чуть позже десяти вечера в дом впустили женщину, судя по одежде — служанку. Ее имя Молли Мэлони. Хотя иногда она представляется как Молли Робинсон. У нее довольно своеобразная репутация. Однако к этому моменту свет в кабинете уже погас, как всегда и случалось в одно и то же время. Другими словами, сэр Артур проверил, на месте ли запасные ключи от сейфа и хранилища. Со своими собственными ключами он не расставался никогда. Впрочем, даже если эта женщина забрала второй комплект, ни она, ни кто-либо другой не покидали дом до следующего утра.

Кейн задумчиво взглянул на Холмса.

— Стало быть, мистер Холмс, ограбление не могло произойти в пятницу ночью. Ведь все ключи были на месте. Вероятно, про пятницу можно вообще забыть.

— Напротив, мистер Кейн. Именно в это время были украдены орденские регалии. Я удивлен, что вы до сих пор этого не поняли.

Шерлок Холмс обладал уникальной способностью выводить коллег из себя подобными парадоксами. Драгоценности, утверждал он, похитили именно в пятницу ночью, и по его же словам выходило, что ключи, необходимые для вскрытия хранилища, тогда были недоступны для вора. Я не удивился, когда старший инспектор попрощался с нами недовольным тоном.

Холмс, казалось, потерял всякий интерес к делу. А на следующий день признался:

— Думаю, пора возвращаться в Лондон, мой дорогой друг. Откровенно говоря, Дублин начал меня утомлять, и, похоже, я здесь ничего уже не добьюсь.

Это было настолько не в его характере — бросить расследование, да еще столь важное, — что я не мог не спросить, хорошо ли он себя чувствует.

— Лучше, чем когда-либо, Ватсон. Тем не менее я собираюсь вернуться. А вы, разумеется, должны остаться и действовать в полном соответствии с моими указаниями.

— Но драгоценности? Они пропали навсегда или нет?

— Как знать, — ответил он, неопределенно пожав плечами.

IX

Я не уехал из Дублина. Однако расследование продвигалось медленно и, на мой взгляд, никаких результатов не принесло. Кем бы ни была эта Молли Мэлони, полиция не проявила ни малейшего внимания к ее персоне. Похитители так искусно замели следы, что я уже не надеялся снова увидеть драгоценности.

Но все, что происходило прежде, оказалось сущими пустяками в сравнении с разразившимся вскоре безумием. Сначала сэру Артуру Викарсу на бульвар Сент-Джеймс пришло сообщение. Молодая женщина, назвавшаяся медиумом, увидела пропавшие драгоценности во сне. По ее словам, их зарыли на старом кладбище где-то поблизости. Дублинские полисмены объявили, что эта информация подтверждает их предположение, и обыскали несколько заброшенных захоронений в Малуддарте и Клонсилле. У меня в голове не укладывалось, что разумный человек, не говоря уже о сотруднике специального отдела, мог поверить в подобный розыгрыш. Конечно же, ищейки ничего не нашли. Да и откуда среди могил взяться сокровищам? Затем подоспело новое пророчество: теперь уверяли, что регалии спрятаны в доме девять по Хэдли-стрит. В общем, целую неделю мы занимались глупостями, а затем Холмс вызвал меня обратно в Лондон.

Как только мы оказались вдвоем в нашей квартире, я первым делом спросил, что за чертовщина творится вокруг этого похищения.

— Бог мой! — воскликнул Холмс. — Я слишком долго держал вас в неведении, Ватсон.

— Едва ли меня удивит признание в том, что вы понятия не имеете, кто и как совершил ограбление.

Он с беспокойством взглянул на меня:

— Мой дорогой друг, я знал это с самого начала. Похитители использовали дубликаты ключей.

— Тогда почему они не оставили царапин в замках?

— Потому что ключи к ним не прикасались. Это морковка, за которой погнались ослы Кейн и Лоу.

— Будет лучше, если вы мне все объясните, — заметил я.

— Хорошо, — сказал Холмс. — Помните, был еще один запасной ключ от двери в хранилище, который там же и держали? За последние несколько лет никто ни разу не брал его в руки. Как и ключ от сейфа, спрятанный на книжной полке сэра Артура. Бедняга каждый вечер проверял его сохранность, однако никогда не пробовал открыть им сейф. Да и зачем, если у него на шее всегда висел другой? Можно сказать, Ватсон, что ключевой момент в этом преступлении — это замена прежних ключей дубликатами. Ими никогда не отпирали замки сейфа или хранилища. Копии просто лежали на месте своих оригиналов. Таким образом, все подозрения пали на сэра Артура Викарса. Он, разумеется, был ни в чем не виноват, кроме, пожалуй, незаконной любовной связи с Молли Мэлони.

— Но что произошло на самом деле?

— Фрэнк Шеклтон часто гостил у сэра Артура и, по всей вероятности, кое-что нашел на книжной полке. Может быть, случайно, но скорее всего — после долгих поисков. Так или иначе, он видел, как сэр Артур вечером проверял, на месте ли ключ. После ухода герольдмейстера на службу у Шеклтона оставался в запасе целый день, чтобы отнести ключ в мастерскую на Сэквилл-стрит, сделать оттиск, изготовить дубликат и положить его в тайник, оставив настоящий себе. Думаю, он осуществил свой план несколько месяцев назад. Причем Шеклтону не стоило опасаться, что подмену когда-либо обнаружат. Конечно, сэр Артур мог внимательно осмотреть подделку и заподозрить неладное. Тогда он попробовал бы открыть замок и обман выплыл бы наружу. Но разве Викарсу пришло бы это в голову? Каждый вечер он убеждался, что ключ по-прежнему лежит в тайнике, и на этом успокаивался.

— Так мошенник получил ключ от сейфа. А от хранилища?

Холмс улыбнулся:

— Шеклтон был дублинским герольдмейстером. Достаточно веская причина, чтобы, приезжая к сэру Артуру, посещать и Геральдическую коллегию. Он запомнил, в какой ящик стола кладет ключ Стиви, когда выходит из кабинета. Даже если бы тот неожиданно вернулся, репутации дублинского герольдмейстера ничто не угрожало, — дескать, он просто пошел в хранилище, чтобы свериться с редкой книгой по генеалогии. Запасным ключом от хранилища также не пользовались годами. Возможно, никогда к нему и не присматривались. Шеклтон мог спокойно взять ключ и отправиться на Сэквилл-стрит, сделать дубликат, положить его на место, а оригинал оставить у себя. Таким образом, у него оказались оба ключа — от сейфа и от хранилища. Требовался еще и третий, от входа в башню. Но там был обычный замок фирмы «Джейл». Помните, как Шеклтон попросил ключ у сэра Артура, чтобы забрать свою корреспонденцию? Получить такой дубликат не составило большого труда. Скорее всего, обманщик сделал оттиск за несколько минут прямо на месте, в Бедфордской башне.

— А тот ключ, который сэр Артур потерял незадолго до нашего приезда? И незапертая дверь, обнаруженная миссис Фаррелл?

Холмс пожал плечами:

— Кто знает? Возможно, сэр Артур действительно обронил ключ. Или как раз тогда его украли и сделали дубликат. Самое сложное в профессии детектива — уметь отличать случайные факты от значимых. Потерянный ключ и незапертая дверь вполне могут оказаться случайными совпадениями. Я склонен думать именно так, но это уже не играет большой роли. Намного важнее другое: у похитителя были ключи от хранилища и сейфа, не оставляющие царапин в замках «Милнер» и «Ратнер», не говоря уже о том, что он мог беспрепятственно пробраться в башню. Самая трудная часть замысла состояла не в самом ограблении, а в возвращении подлинных ключей.

— И все-таки это удалось сделать.

Холмс взглянул на меня сквозь дым, поднимавшийся из его трубки:

— Похищение произошло в пятницу, но не ночью, а чуть раньше. Я абсолютно уверен, что в половине восьмого, когда детектив Керр совершал обход, злоумышленник уже проник в хранилище и запер за собой дверь. Керр подергал за ручку, ничего не заподозрил и ушел. А мошенник тут как тут — выкрал из сейфа драгоценности и закрыл его, а может, ему удалось проделать это и до прихода детектива. Затем наступил самый ответственный момент.

— Ключ?

— Оригинал необходимо было вернуть на книжную полку сэра Артура. Осмелюсь предположить, что здесь похитителю помогла сообщница, Молли Мэлони. Возможно, они вместе вошли в Бедфордскую башню, но скорее всего, она ждала снаружи. В данном случае вор мог просто выбросить ключ в окно. Со стороны это выглядело так, будто проходящая мимо девушка остановилась и присела на колено, чтобы поправить развязавшийся шнурок. А чуть позже ключ уже лежал на своем обычном месте в кабинете на бульваре Сент-Джеймс.

— А хранилище?

— Опустошив сейф, преступник подождал, пока за окном не стемнело. Вероятно, до девяти вечера. Потом незаметно выскользнул из Бедфордской башни, прячась в тени портика. Имелся лишь один пробел в тщательно разработанном плане. Настоящий ключ от хранилища вор должен был оставить внутри, поэтому не мог запереть им дверь. А дубликат поцарапал бы штифты замка и разрушил замысел, согласно которому подозрение падало на сэра Артура. И дверь осталась открытой, что и обнаружила утром миссис Фаррелл. Уничтожив дубликаты ключей, похититель окончательно замел следы. Оригиналы находились на своих местах, и единственным подозреваемым в ограблении оказался сэр Артур Викарс.

— Еще один вопрос, — напомнил я. — Шеклтон не мог быть вором. Кто же тогда?

К моему замешательству, Холмс рассмеялся, словно обрадовавшись возможности рассказать веселую историю.

— Я вдруг вспомнил, Ватсон, — сказал он наконец, — что ко всему прочему никогда прежде не проверял на вас свои способности к ясновидению.

X

— Так это вы? — спросил я, хотя предположение казалось мне нелепым. — Женщина, что видела во сне драгоценности, спрятанные на кладбище, написала нам по вашей просьбе?

Холмс опять набил трубку крепким темным табаком.

— Да, это сделал я, Ватсон, — со вздохом признался он. — Я ни на мгновение не сомневался, что Шеклтон — преступник, но у меня не было доказательств. Раз он не приезжал в Дублин, то, разумеется, не мог сам похитить драгоценности. Ему требовался сообщник. Но как найти надежного человека среди тысяч жителей города? — Он отложил трубку. — Представьте себя на месте Шеклтона. Вы отлично разыграли свою партию и убеждены, что драгоценности находятся у напарника. И вдруг читаете в газете, что их ищут на кладбище. Дальше еще хуже: через несколько дней полиция приезжает на Хэдли-стрит, где, как вам известно, проживает женщина, помогавшая вам в похищении и обольстившая ольстерского герольдмейстера. Что вы предпримете?

Прищурившись, Холмс смотрел на меня, словно кошка, разглядывающая мышь.

— Я бы стал разбираться во всей этой чертовщине, — решительно заявил я. — Но ни к чему для этого ехать в Дублин. Думаю, лучше всего написать письмо или отправить телеграмму. И если дела окажутся плохи, сообщнику следует уносить ноги.

Мой друг приоткрыл глаза и буквально засиял от удовольствия:

— Превосходно, Ватсон! Какой же вы все-таки молодец!

— Я бы велел ему бежать, не медля ни секунды, и для верности прихватить с собой ту молодую женщину.

— Именно так, Ватсон. Должен признаться, когда наши друзья из Скотленд-Ярда окончательно решили, что Шеклтон не причастен к похищению, я сам взял его под наблюдение. И пришел к выводу, что пора вспугнуть дичь. Таким образом, я превратился в ясновидящего. Точнее говоря, медиумом стала чья-то вымышленная дочь, которая якобы увидела во сне зарытые на кладбище драгоценности. Затем я написал письмо в полицию, чтобы привлечь внимание Кейна к Хэдли-стрит. Разумеется, никаких сокровищ он там найти не мог. Но Шеклтон был бы сверхчеловеком, если бы сохранил спокойствие в такой сложной ситуации. Моим piece de resistance [12]стал небезызвестный сэр Патрик Колл, бывший королевский прокурор. Они с Шеклтоном посещают один и тот же клуб и даже немного знакомы друг с другом. Сэр Патрик оказал мне большую услугу, упомянув в его присутствии газетную статью, в которой сообщалось о найденных в Дублине драгоценностях, — с улыбкой пояснил Холмс и продолжил: — Это известие, в придачу к новостям о раскопках на кладбище в Клонсилле и облаве на Хэдли-стрит, попросту добило Шеклтона. Он вышел из дома на Парк-лейн и поспешил в почтовое отделение на Гросвенор-стрит. Я видел, как Шеклтон написал сообщение на верхнем листе блока телеграфных бланков и направился к окну приема. Я сделал вид, что тоже хочу дать телеграмму, занял его место и оторвал следующий листок. Как и предполагалось, Шеклтон находился в крайне возбужденном состоянии и сильно надавливал пером на бумагу. Я разобрал текст без особого труда. Послание было адресовано Ричарду Горджесу, капитану Королевского ирландского фузилерного полка из Дублинского замка. Шеклтон просил капитана немедленно с ним связаться.

— Что за птица этот Горджес?

— Большой негодяй, Ватсон. Грабитель, выполнявший приказания Шеклтона. Я навел справки и выяснил, что они вместе воевали в Южной Африке. Там Горджес зарекомендовал себя пьяницей, развратником и мелким воришкой. Еще до окончания войны его изгнали из полка. Причем проделали это оригинальным способом. Каждый из сослуживцев дал Горджесу пинка, когда того проводили перед строем.

— Как же его взяли в королевские стрелки?

— По рекомендации дублинского герольдмейстера Фрэнка Шеклтона. По правде говоря, Горджес официально не зачислен в полк, он инструктор по стрелковому оружию. При всех своих пороках капитан стреляет отменно. Разве охрана Дублинского замка заподозрит в чем-либо человека, регулярно проходящего мимо по долгу службы?

— А где он теперь?

— Сбежал, мой дорогой Ватсон. Несомненно, вместе с драгоценностями. И еще до того, как Шеклтон отправил ему телеграмму. Кто знает, куда он скрылся?

— А Молли Мэлони?

— Наши друзья из Сюрте [13]выследили ее в Париже. Спустя восемь часов после ограбления она остановилась под именем Молли Робинсон в гостинице «Распай» на бульваре Монпарнас, дом сорок. Думаю, сообщники с ней расплатились.

— И как мы теперь найдем капитана Горджеса?

— Его разыщет Фрэнк Шеклтон, — спокойно ответил Холмс. — Он оказался в отчаянном положении. Скоро его признают банкротом и лишат всех титулов и званий. Говорят, его долг лондонскому банку «Кокс и К°» превышает сорок тысяч фунтов. Все коммерческие начинания Шеклтона оказались чистым мошенничеством. Если он не поправит дела за счет украденных регалий, его посадят в тюрьму. Вот и все мотивы преступления. Нам остается только ждать, когда он объявится. И не беспокойтесь, Ватсон, это произойдет очень скоро.

То обстоятельство, что Горджесу удалось сбежать с драгоценностями за границу, несколько омрачило триумф Холмса. Он во всех подробностях установил, как произошло ограбление и кто его совершил. Но у него не хватило бы доказательств, убедительных для суда присяжных. А сокровища ордена так и не были найдены. Впрочем, сам Холмс относился к этому философски.

— Эти вещицы, Ватсон, уже были когда-то похищены британскими солдатами из древних гробниц в заморских колониях. Теперь, по крайней мере, есть надежда, что они вернутся на свою далекую родину.

XI

Чтобы закончить эту историю, мне придется заглянуть на несколько лет вперед. В архиве Шерлока Холмса хранится вырезка из «Лондон мейл» от 11 ноября 1912 года. В ней приводятся показания свидетеля, видевшего, как Молли Мэлони вышла из Дублинского замка в ночь ограбления. Кроме того, утверждается в заметке, когда разразился скандал, сэр Артур Викарс снабдил любовницу деньгами на дорогу до Парижа. Герольдмейстер подал на газету в суд за клевету и добился денежной компенсации за причиненный ему моральный ущерб.

Что было дальше с Фрэнком Шеклтоном? За какой-нибудь год или два его состояние удивительным образом выросло. Он отстроил роскошное ménage [14]на Парк-лейн между особняками королевского прокурора сэра Руфуса Айзекса и леди Гросвенор, а спустя несколько месяцев приобрел дорогой лимузин за восемьсот пятьдесят фунтов. Хотя он едва не опозорил старшего брата, сэра Эрнеста, и доставил немало огорчений отцу, почтенному доктору Шеклтону, к судебной ответственности его так и не привлекли. Ничуть не сомневаюсь, что Фрэнк жил на средства, вырученные таинственным капитаном Горджесом с продажи украденных драгоценностей на черных рынках Африки или Азии.

Но когда денежные переводы перестали поступать, Шеклтон вернулся к своим мошенническим привычкам. От безысходности он организовал несколько фиктивных компаний, рассчитывая обчистить карманы простаков, в том числе и своих состоятельных друзей. Одно за другим эти существующие лишь на бумаге предприятия выходили на фондовый рынок. Они активно привлекали средства инвесторов, а затем неожиданно разорялись. Обанкротившаяся «Монтевидео паблик воркс корпорейшн» сменялась «Норт-Мехикан лэнд энд тимбер компани». За неизбежным крахом тут же следовала очередная коммерческая авантюра Шеклтона.

Когда грянул гром, Шеклтон сбежал в португальскую Западную Африку, где его не могло настигнуть английское правосудие. Время от времени до Холмса доходили рассказы о проделках Шеклтона в Африке и Азии — как правило, в безопасных для него португальских колониях и анклавах. При всей склонности к аферам ни Шеклтон, ни капитан Горджес не были талантливыми коммерсантами и не разбирались в драгоценных камнях. Их самих обманули местные торговцы, да так, что у Шеклтона не нашлось оснований, чтобы подать жалобу.

В конце концов Фрэнк Шеклтон нарушил португальские законы и без всякого судебного разбирательства угодил за решетку в Бенгеле. Условия в этой грязной и запущенной тюрьме оказались невыносимыми, и он согласился добровольно сдаться Скотленд-Ярду, с тем условием, что его перевезут в Англию. Инспектору Куперу, приехавшему арестовать его, Шеклтон заявил: «Я готов на все, лишь бы выбраться отсюда. Если я останусь здесь хоть ненадолго, можете считать меня покойником».

Когда негодяй предстал перед Центральным уголовным судом, у него уже не было ни денег, ни драгоценностей. Его приговорили к длительному тюремному заключению за мошенничество, общий ущерб от которого составил восемьдесят четыре тысячи фунтов. Ему не предъявили обвинения в краже орденских регалий за неимением улик, но Шеклтон, прошу прощения за банальность, и без того угодил под колеса машины правосудия. Он вышел на свободу много лет спустя сломленным, тяжелобольным, практически умирающим.

Капитан Горджес, в свою очередь, тоже приобрел громкую дурную славу. Когда в Европе назревала война, он тайно перебрался в Ирландию, а оттуда — в Англию. Холмс ничуть не сомневался, что перед этим он встретился с молодым Пирсом Махони, племянником сэра Артура. Осмелюсь предположить, что Махони каким-то образом узнал правду о похищении и грозился разоблачить преступника. Но прежде чем успел что-либо предпринять, был застрелен из собственного ружья и найден мертвым в Грейндж-Коне на берегу озера. Впрочем, Пирс мог пасть жертвой несчастного случая, поскольку версию убийства доказать не удалось.

Назвавшись другим именем, капитан Горджес переехал в Лондон. Вместе с профессиональным боксером Чарльзом Сороугудом он снимал комнату в подвале дома на Маунт-Вернон в Хэмпстеде. Как раз в это время специальный отдел Скотленд-Ярда получил информацию, что боевики из «Шинн Фейн» [15]устроили там нечто вроде своего арсенала. В отсутствие жильцов двое полицейских проникли в комнату и обыскали ее. Но нашли только один револьвер и две сотни патронов к нему.

Тем же вечером, когда Горджес вернулся в свой подвал, полиция окружила дом и предложила преступнику сдаться. Он поднялся по лестнице, держа руки за спиной. Один из полицейских подошел к нему, чтобы надеть наручники, но оказалось, что Горджес прятал за спиной пистолет. Сержант Эскью попытался вырвать у него оружие. Завязалась борьба, и вдруг раздался выстрел. Пуля угодила в другого полицейского, констебля Янга, спускавшегося по ступеням, чтобы помочь коллеге.

Ричарда Горджеса арестовали и доставили в полицейский участок на Кэннон-Роу. За непредумышленное убийство он был осужден на двенадцать лет каторги. Когда в суде подписывали приговор, Горджес неожиданно попросил: «Не называйте меня капитаном, не позорьте честь полка».

Однако он, как и Шеклтон, не признался в похищении регалий ордена Святого Патрика. Многие по-прежнему считали виновным сэра Артура Викарса, единственного человека, у которого были ключи от сейфа и хранилища. Впоследствии его отстранили от должности, хотя и под другим предлогом. А позднее бывшего герольдмейстера застрелил предводитель налетчиков, также полагавший, что сэр Артур прячет украденные сокровища в своей усадьбе Килморна-хаус.

Какова судьба драгоценностей? Это самая темная и запутанная часть истории. Без сомнения, кое-что похитители продали на черном рынке по сильно заниженной цене. Затем, когда в 1910 году старый король умер и шла подготовка к коронации нынешнего монарха Георга V, начали распространяться странные слухи. Якобы регалии или часть их приобрел лорд Уильям Джеймс Пирри, владелец верфи «Харленд и Вулф» в Белфасте. Сообщение об этом лишь однажды промелькнуло в прессе, и его сразу же опровергли все упомянутые в нем лица. Более того, газетчикам настоятельно рекомендовали не распространять эту новость.

В конце концов именно Шерлок Холмс открыл мне тайну. Я зашел к нему на Бейкер-стрит после коронации Георга V и королевы Марии. На столе у него лежал иллюстрированный журнал, а рядом с ним — несколько снимков. Обычно сыщик не интересовался подобными изданиями и уж тем более не стал бы читать откровения мистера Боттомли из «Джон Булл».

Мой друг, держа в руке лупу, то и дело подносил ее к фотографиям королевской четы, принцев и принцесс. В статье говорилось о том, что дублинские драгоценности были найдены и выкуплены у прежних владельцев, а теперь возвращены королю. Мало кто в Англии настолько хорошо знал минералогию, чтобы составить конкуренцию Холмсу и определить подлинность сокровищ.

— Даже если камни огранили заново, Ватсон, их форма не должна сильно измениться. Огранка всегда производится в определенном направлении, так же как у треугольника может быть только три стороны.

Он снова тщательно рассмотрел через увеличительное стекло фото королевы в журнале, а затем — другой снимок, лежащий на столе.

— Обратите внимание, Ватсон. Если сравнить Звезду Святого Патрика и диадему нашей доброй королевы, не останется никаких сомнений. Ювелиры сработали весьма искусно. Они вставили камни в украшения наших новых монархов. Вряд ли его величество в нынешней политической ситуации решит хранить бесценные регалии в Ирландии.

Никто не ценил аналитические способности Холмса выше, чем я. Но в тот момент мне было трудно поверить ему. Если бы достояние ордена действительно нашлось, его возвращение обставили бы с куда большей торжественностью. Разумеется, думал я, на сей раз Холмс ошибается. Королю и правительству нечего скрывать в подобных случаях. Боже, как же я заблуждался!

Сейчас передо мной лежат бумаги Холмса, в том числе копия документа за номером 156, 610/16 из архива министерства внутренних дел. Когда эти записки будут изданы, все необходимые сведения наверняка окажутся в открытом доступе и желающие легко проверят мои слова. На листе, помеченном грифом «совершенно секретно», можно прочесть, что Большой нагрудный знак ордена Святого Патрика уцелел, попал в руки сэра Артура Викарса и был передан королю. Я не могу утверждать с уверенностью, что именно лорд Пирри заплатил выкуп и при посредничестве сэра Артура вернул похищенные драгоценности. Но ничуть не сомневаюсь в том, что некий анонимный меценат так и поступил.

Ознакомившись с этим документом уже после смерти Шерлока Холмса, я удивился, почему он оказался у моего друга, а не в министерстве. Какое отношение имеет к данному делу сыщик, если его имя нигде не упомянуто? Но потом, обдумав все хорошенько, я понял, что был несправедлив к нему.

В тот день, много лет назад, разглядывая с помощью лупы фотографии на столе, Холмс выразил уверенность, что диадему королевы Марии, изготовленную специально для коронации в 1911 году, украшают драгоценные камни с пропавших регалий ордена Святого Патрика. Какими бы познаниями в минералогии он ни обладал, их одних недостаточно, чтобы сделать подобный вывод. Затрудняюсь сказать, был ли на самом деле лорд Пирри настолько богат, чтобы заплатить такой баснословный выкуп. Но кто, как не Шерлок Холмс, мог стать лучшим посредником в тайных переговорах между правительством и владельцем драгоценностей? И у кого еще, помимо короля, была достаточная сумма для приобретения этой коллекции?

Разумеется, Холмс не упоминал об этом. Когда дело затрагивало интересы венценосных особ, он хранил полное молчание, не делая исключений даже для меня. Но готов поклясться: о том, что король Георг и королева Мария получили украденные драгоценности, сыщик узнал намного раньше, чем прочитал в журнале статью мистера Боттомли. Увы, когда секретный документ министерства внутренних дел попал в мои руки, мой друг уже умер и некому было ответить на мои расспросы.

Но я помню его слова, сказанные тем вечером, когда мы сидели у камина.

— Значит, Шеклтон и Горджес избежали наказания? — спросил я.

Он наклонился и набил трубку табаком.

— Не думаю, что они согласятся с такой формулировкой, Ватсон. В тюрьме человек страдает. Чего же более? Возможно, он совершил двойное преступление, но нельзя удвоить его мучения. Жизни обоих злоумышленников разрушены без всякой надежды начать все заново, и этого достаточно.

Холмс посмотрел на огонь.

— И все-таки, — возразил я, — мне кажется, вы считаете ограбление менее опасным, чем другие преступления. Не забывайте, что оно влечет за собой важные последствия для общества.

Холмс продолжал любоваться танцующими языками пламени.

— Возможно, все дело в том, что мне известен другой случай, произошедший гораздо раньше.

— Тоже похищение драгоценностей?

Он повернул голову ко мне:

— Разумеется, Ватсон. Когда-то эти камни были священными сокровищами в царских гробницах Голконды и других городов. Наши бравые солдаты разрыли могилы, чтобы подарить эти украшения королю и королеве Англии. Вот кто совершил кощунство — куда более страшное преступление, чем проделки Шеклтона и Горджеса. Если наш монарх или его подданные решили выкупить драгоценности у тех стран, которым камни когда-то принадлежали, пусть будет так. Должен признать, что они уже не вернутся на родную землю. Но теперь Англия, не отдав за них в первый раз ни пенса, заплатит настоящую цену, и я не стану возражать. Считаю это справедливым решением, мой дорогой друг. А вы?


Невидимая рука

I

В той цепи событий, о которых я сейчас расскажу, все с самого начала складывалось против нас. Тем не менее Шерлок Холмс добился такого успеха, какой редко выпадал на его долю в других расследованиях.

Те из вас, кто читал рассказ «Пенсне в золотой оправе», опубликованный в сборнике «Возвращение Шерлока Холмса», могут вспомнить о другом триумфе великого сыщика. В 1894 году в Париже он выследил и арестовал Юрэ, «убийцу на Бульварах». Холмс тогда получил в награду орден Почетного легиона и благодарственное письмо лично от президента Феликса Фора. Оно было написано в январе 1895 года, когда тот возглавил страну в самый трудный для нее момент, после убийства президента Карно и нескольких месяцев неудачного правления Казимира-Перье.

Холмс по вполне понятным причинам испытывал симпатию к Феликсу Фору, выходцу из низов общества, сумевшему подняться на самую вершину власти. К несчастью, за месяц до того, как мсье Фор приступил к исполнению обязанностей президента, был арестован и осужден молодой офицер — стажер Генерального штаба капитан Альфред Дрейфус. Его приговорили к пожизненному заключению за передачу секретных военных сведений Германии. Сразу после суда разъяренная толпа на улицах Парижа требовала немедленной казни Дрейфуса. Президента упрекали и даже презирали за недостаточную твердость, проявленную в этом деле. Смерть угрожала любому человеку, публично усомнившемуся в виновности «предателя». Дрейфус был сначала разжалован на плацу Эколь Милитер [16], а затем с позором отправлен в исправительную тюрьму на французском побережье Гвианы в Южной Америке. Он дни и ночи проводил в тесной камере в ядовитых испарениях и невыносимой жаре кайеннского Ile du Diable [17]. Хотя сбежать с острова было невозможно, его ноги заковали в двойные кандалы, прикрепленные цепью к ножкам койки. Фактически Дрейфуса обрекли на медленную, мучительную смерть. Расстрел был бы куда более гуманным приговором.

Альфреда Дрейфуса обличили в том, что он продал секретные документы военному атташе посольства Германии полковнику Максу фон Шварцкоппену. Суд проходил in camera [18], однако подробности процесса стали известны публике. Уликой служила препроводительная бумага, написанная, как утверждало обвинение, рукой Дрейфуса и адресованная Шварцкоппену. Автор сообщал германскому атташе, что высылает ему документацию по новому секретному стодвадцатимиллиметровому орудию, а также план реорганизации французских артиллерийских войск и руководство по стрельбе для полевой артиллерии. Такими сведениями, разумеется, мог располагать только офицер Генерального штаба.

Шерлок Холмс, так же как Эмиль Золя и множество других людей, не настроенных предубежденно, не верил в виновность капитана Дрейфуса. Прекрасно разбираясь в графологии, Холмс пришел к выводу, что послание полковнику Шварцкоппену написано не рукой Дрейфуса. Кто-то более или менее удачно имитировал его почерк. Как и мсье Золя, мой друг возмущался пристрастностью французского суда. Несколько лет спустя «дрейфусары» докажут свою правоту. Полковник Юбер Анри из Deuxieme Bureau [19]и Лемерсье-Пикар, подделавшие «доказательства», чтобы усугубить вину Дрейфуса, покончат жизнь самоубийством.

Уже после нашего путешествия в Париж невиновность Дрейфуса, а также имя настоящего предателя, майора Фердинанда Вальсен-Эстергази, будут окончательно установлены. Вернувшегося на службу капитана Дрейфуса вслед за Шерлоком Холмсом наградят орденом Почетного легиона за мужество, проявленное в боях мировой войны. Подробности борьбы за восстановление справедливости легли в основу этого рассказа.

II

Когда мы отправились в Париж в январе 1899 года, Феликс Фор уже четыре года был президентом Франции, и столько же времени провел в заключении капитан Дрейфус. Поездка состоялась по просьбе британского правительства, горячо поддержанной Скотленд-Ярдом в лице нашего друга Лестрейда. В Париже мы должны были встретиться с Альфонсом Бертильоном, бывшим профессором антропологии, ныне возглавлявшим Бюро судебной идентификации в парижской префектуре полиции. Метод Бертильона позволял определить личность человека по некоторым антропометрическим данным, в частности по форме и размерам головы. Французские коллеги уверяли, что эта разработка сделает бесполезными любые попытки преступника изменить внешность и выдать себя за другого. Скотленд-Ярд считал данную систему слишком сложной для постоянного использования. В Англии Шерлок Холмс и сэр Фрэнсис Гальтон еще в 1893 году по настоянию министра внутренних дел мистера Асквита начали работу над более простым методом идентификации по отпечаткам пальцев, также подсказанным Бертильоном. Поначалу их противники утверждали, что ни один суд присяжных не вынесет вердикт, основанный на такой сомнительной идее. Однако двенадцать лет спустя братьев Страттон приговорят к виселице за убийство в Дептфорде благодаря единственному доказательству — отпечатку большого пальца.

Мы надеялись убедить Бертильона в необходимости объединить усилия для усовершенствования метода. Одно из главных возражений юриста состояло в том, что далеко не на всякой поверхности остаются четкие, ясно видимые отпечатки. Холмс после долгих опытов в нашей квартире на Бейкер-стрит научился выявлять «скрытые» следы с помощью нитрата серебра или паров йода. Бертильон поинтересовался, каким образом можно предъявить суду подобные улики. Холмс приспособил для этой цели фотоаппарат «кодак», присоединив к объективу открытый кожух. Причем отпечаток всегда оказывался в фокусе объектива, на одном и том же расстоянии от него. С помощью такого приема можно было изготовить любое количество фотоснимков для изучения их в суде. Холмс отослал великому французскому криминалисту образец своей фотокамеры. Но, судя по всему, профессор Бертильон не изменил свою позицию.

В холодный, но безветренный январский день мы отплыли из Фолкстона в Булонь на пароходе «Лорд Уорден». Холмс стоял возле борта в прикрывающей уши дорожной шляпе. Как только судно вышло из гавани, мой друг, казалось, потерял всякий интерес к французскому эксперту. Про отпечатки пальцев и измерения черепа мы больше не говорили. Холмс вынул из кармана сложенный листок бумаги, развернул его и протянул мне:

— Почитайте, Ватсон. Это письмо моего друга полковника Пикара, недавно с позором уволенного из информационного отдела Второго бюро. Он пишет о новых обстоятельствах дела капитана Дрейфуса. Похоже, даже здесь над нами нависла тень Бертильона. Пикар пишет, что профессор продолжает настаивать на том, что злополучная бумага написана Дрейфусом. Как может человек такого выдающегося ума верить в подобную нелепость, не укладывается у меня в голове. Однако его репутация знаменитого криминалиста, к сожалению, перевесит в суде любые призывы мсье Золя к справедливости.

Он покачал головой, тихо вздохнул и уставился вдаль. Море, напоминающее плоеный атлас, тихо накатывало на бледный промерзший песок французского берега.

— И что вы намерены делать? — спросил я, возвращая письмо.

— Надеяться, Ватсон. Нет, не на чудо, а на возможность указать Бертильону на ошибку в его графологической теории, а заодно — и в методе идентификации. Мы будем сражаться за капитана Дрейфуса до победного конца, но необходимо выбрать правильное время и правильное место.

На ближайшие несколько недель мы променяли Бейкер-стрит на номер с двумя спальнями и общей гостиной в отеле «Лютеция» на бульваре Распай. Монпарнас был деловым и оживленным районом, имеющим больше сходства с одноименным вокзалом, чем с обителью поэтов и художников, — столь возвышенное сравнение первым делом приходило на ум всякому, кто слышал это название. Гостиница, словно океанский лайнер над пристанью, поднималась над рядами домов из бледно-серого камня с изящными окнами, балконами и темными крышами мансард. Фасады многих зданий сохранили элегантные porte-cochére [20], но славные времена Второй империи остались в далеком прошлом. По-зимнему тусклое солнце освещало бесконечный поток спешащих по бульвару экипажей.

Я не присутствовал на переговорах Холмса с профессором Бертильоном, продлившихся неполных два дня. По правде говоря, они мало что успели обсудить, поскольку оба отличались непреклонностью в своих убеждениях. Нитрат серебра, пары йода и усовершенствованная фотографическая камера казались Бертильону детскими игрушками.

Взаимная неприязнь только усилилась, когда разговор зашел о письме Дрейфуса и профессор снова подтвердил, что оно написано именно рукой капитана. К концу первой встречи и у Холмса, и у его оппонента изрядно испортилось настроение. На следующее утро Бертильон вернулся к обсуждению методов идентификации и заявил, что отпечатки пальцев могут быть повреждены, стерты, к тому же преступник может вовсе их не оставить, если наденет перчатки. Этот метод, по мнению криминалиста, никогда не заменит антропометрию, поскольку подделать размер черепа нельзя. Высказав свою точку зрения, французский коллега объявил переговоры завершенными. Холмс вернулся из префектуры в дурном расположении духа, но уязвленное самолюбие лишь подогрело его пыл. Мой друг явно не собирался сдаваться без борьбы. Я сразу подумал, что чем быстрее мы вернемся на Бейкер-стрит, тем будет лучше для всех. Но вслух ничего не сказал, понимая, что сейчас не самый удачный момент для подобных рассуждений.

Я с нетерпением ждал нашего отъезда, представляя, как славно будет оказаться дома, и вдруг услышал разговор Холмса с управляющим гостиницей. Мой друг сообщил, что мы пробудем там по меньшей мере еще две недели.

— Но почему? — спросил я, как только мы остались одни.

— Потому, Ватсон, что честный человек приговорен сносить ужасы Чертова острова до тех пор, пока не упадет замертво от истощения и чудовищных условий. Единственный авторитет, чье слово может спасти осужденного, — профессор Бертильон — не желает за него заступаться. А также отказывается признать новый надежный метод установления личности преступника, над которым люди трудились долгие годы. Я крайне разочарован в Бертильоне и клянусь вам, Ватсон, что эти два вопроса могут перерасти в нечто большее, чем научный спор.

— Ради всего святого, Холмс! Вы же не станете драться на дуэли с начальником полицейского бюро?

— Именно это я и собираюсь сделать, Ватсон. Только необычным способом.

После вспышки ярости и угроз в адрес Бертильона Холмс вдруг превратился в невероятного бездельника. Он вел себя, будто человек, осознавший, что большая часть жизни уже позади, и расценивающий визит в Париж как «шанс, которого больше может и не быть». Однако я склонен думать, что его метаморфоза объяснялась вовсе не предчувствием близкой смерти. Это была обычная для него смена ритма жизни. После периодов лихорадочной деятельности, когда он почти не спал и не ел, неизбежно наступала апатия, и сыщик неделями сидел в кресле, бездумно глядя в небо за окном.

Однако на этот раз Холмс предавался праздности иным образом. Он вдруг сделался завсегдатаем богемного кафе «Клозери де Лила» с его знаменитыми деревьями и статуей маршала Нея. Или целыми днями бродил по кладбищу Монпарнас, читая надписи на могильных плитах, чтобы на следующее утро проделать то же самое на кладбище Пер-Лашез. Большую же часть времени мы просто прогуливались по улицам и паркам Парижа, чего никогда не делали ни в одном другом городе.

Морозное утро лучше всего подходило для променада по авеню де ла Гранд-Арме к затянутым туманной дымкой аллеям и прудам Булонского леса. По заиндевелой булыжной мостовой грохотали колеса закрытых карет. За высокими коваными оградами, укрытыми снежными шапками, в окружении зарослей кустарника стояли тихие особняки.

— Мой дорогой Холмс, — сказал я однажды вечером. — Думаю, будет лучше, если наши пути на время разойдутся. Не нахожу смысла в нашем дальнейшем пребывании в Париже. Во всяком случае, в моем. Позвольте мне вернуться в Лондон к своим обычным занятиям. Вы можете задержаться здесь, сколько сочтете необходимым. Но я не вижу причины оставаться.

— О нет, Ватсон, — спокойно возразил он. — Причина есть, и самая важная на свете. Поверьте, для ее достижения потребуются все наши силы.

— Могу я узнать, что это за причина?

— Не стоит торопить события, — уклончиво ответил Холмс. — Плод должен созреть.

Созревал он, как мне показалось, с черепашьей скоростью, в течение целой недели. Наши утренние прогулки переместились в северо-восточные районы с их славным революционным прошлым. По маленьким пешеходным мостикам мы переправлялись через канал Сен-Мартен. Холмс изучал подъездные пути станции Обервилье с тем вниманием, какое другие гости Парижа уделили бы Моне Лизе в Лувре. Позднее зимнее солнце багряным шаром поднималось сквозь туман над площадью Республики, где, словно гигантская амазонка, высилась статуя Марианны. Ближе к вечеру мы добирались до ярко освещенной фонарями площади Согласия. На противоположном берегу из дымки выглядывали шиферные крыши домов на набережной д’Орсе.

Так прошло пять дней. Холмс словно составлял в уме карту города, отмечая на ней все переулки, тупики и лазейки, позволяющие выйти через черный ход или сократить дорогу. Вечером на лестнице, ведущей к нашему номеру, раздались шаги, за дверью на мгновение показался человек и быстро протянул Холмсу красивый конверт с золотым вензелем RF. Мой друг прочитал письмо, но ни слова не сказал мне о его содержании.

На следующее утро он вышел из своей комнаты в костюме еще более причудливом, чем любой из его прежних нарядов, превращавших его то в бродягу, то в матроса-индийца. На нем был парадный черный фрак с белым галстуком. Прежде чем я успел спросить, какого дьявола он так расфрантился, послышался осторожный стук и в номере появился вчерашний посетитель, также в вечернем туалете. Они с Холмсом о чем-то переговорили вполголоса, я сумел разобрать дважды повторенные слова «мсье президент» и просьбу поторопиться. Мой друг молча последовал за гостем. Я подошел к окну и увидел, как они сели в закрытую карету с черным полированным корпусом без единого опознавательного знака или герба, по которому можно было бы определить имя владельца. Мне оставалось лишь предположить, что именно этого вызова Холмс и дожидался, прогуливаясь по улицам Парижа.

III

Дожидаясь его возвращения, я уже не сомневался, что «причина» нашей задержки наконец-то всплыла на поверхность. Холмс использовал все свое влияние, звание кавалера ордена Почетного легиона, а также репутацию человека, избавившего Париж от «убийцы на Бульварах», чтобы добиться аудиенции у президента Фора. Он решил убедить главу Франции в невиновности капитана Дрейфуса, доказать с помощью экспертизы, что письмо германскому военному атташе полковнику фон Шварцкоппену написано не его рукой.

Мой друг явился в отель поздно вечером. В парадном костюме он выглядел немного непривычно. Холмс прекрасно понимал, что мне не нужно объяснять, куда и зачем его вызывали.

— Теперь ваше терпение будет вознаграждено, Ватсон, — остановившись посреди гостиной, сказал он, и его губы на мгновение сложились в знакомую гримаску, которая иногда казалась усмешкой, а иногда — выражением досады. — Я посвятил в суть нашего дела президента Фора.

— Нашего дела?

Он облегченно улыбнулся:

— Хорошо, пусть это будет дело Альфреда Дрейфуса. Теперь все решит экспертиза его почерка. Уверен, у нас есть шанс победить профессора Бертильона на обоих фронтах. Возможно, успех облегчит нам победу и в другом споре. Мы с Фором пришли к соглашению. Доказательства вины Дрейфуса будут тщательно проверены. Сам президент, по всей видимости, все еще считает его виновным, однако не возражает против пересмотра дела.

— И тогда вы будете удовлетворены? — спросил я, поскольку слишком хорошо знал Холмса и чувствовал, что он скрывает что-то важное и не очень приятное.

— Не совсем, — ответил он, и уголки его рта вновь дернулись. — Боюсь, Ватсон, вам не понравятся условия соглашения. Я обещал президенту, что мы останемся в Париже еще на несколько месяцев.

— Черт возьми! Но зачем?

— Дорогой друг, об этом вам через час расскажет личный секретарь президента Фора. Судьба Франции и сохранение мира в Европе зависят от безопасности того сокровища, которое мы взялись охранять, и поверьте, я нисколько не преувеличиваю.

— Сокровище? — воскликнул я. — Что же это?

Холмс поднял руку, призывая меня к терпению. Потом развернулся и направился в свою комнату, чтобы сменить парадную одежду на привычный твидовый костюм и жилет. Что мне оставалось делать? Не идти же вслед за ним и надоедать ему своими расспросами? Пусть спокойно переоденется. Я прошелся по гостиной, разложил по местам бумаги, привел в порядок стол перед визитом личного секретаря президента. Затем остановился у окна и взглянул на экипажи, непрерывно движущиеся по бульвару Распай со стороны рынка и пригородов. Неужели секретарь Феликса Фора действительно имеет обыкновение навещать доверенных лиц в таких людных местах? Я представил себе Генри Понсонби или Артура Бигга, секретарей ее величества, проводящих конфиденциальные переговоры в гостиницах Бейсуотера или Пимлико. Нет, это было немыслимо. Я начал подозревать, что Холмс ввязался в игру по чужим правилам, чего прежде почти никогда не делал.

Мой друг в твидовом костюме вышел из своей комнаты, и тут же в номер постучали. Служащий гостиницы сообщил, что привел к нам посетителя из вестибюля. Когда дверь закрылась, Холмс взял руку секретаря президента и галантно ее поцеловал. Наш гость не имел ничего общего с сэром Понсонби и сэром Биггом, это была одна из самых очаровательных молодых женщин, каких я когда-либо встречал в своей жизни.

IV

Она казалась восемнадцатилетней девушкой, хотя на самом деле ей было уже тридцать лет, а ее дочери исполнилось десять. Но мягкий овал лица, глубокие глаза и блестящие темные волосы, уложенные в элегантную прическу, придавали ей удивительное сходство с лондонской débutante [21]. Трудно, не впадая в банальность, описать ее изящную фигуру с тонкой талией и инстинктивную грацию в каждом движении. А Маргерит Стенель, обладая всеми вышеназванными качествами, банальной ни в коем случае не была.

Личный секретарь Феликса Фора произвела на меня большое впечатление. Я был восхищен ее красотой и скромностью и подумал, что любой лондонский политик с самой безупречной репутацией будет смотреться крайне бледно в сравнении с этой молодой, невероятно красивой женщиной.

— Ватсон! — повернулся ко мне Холмс с торжественным видом. — Позвольте представить вам мадам Маргерит Стенель, доверенное лицо президента Фора. Мадам, это мой друг и коллега доктор Джон Ватсон. С ним вы можете говорить так же свободно, как и со мной.

Сказать по правде, смутно помню, что я бормотал в первые несколько минут после знакомства. Мои подозрения в том, что детектив взялся не за свое дело, теперь полностью оправдались. Мадам Стенель села на диван, мы с Холмсом устроились напротив нее на золоченых стульях с прямой спинкой. Она прекрасно говорила на английском, а небольшой акцент лишь прибавлял очарования ее голосу.

— Надеюсь, джентльмены, — начала она, — что в скором времени смогу порадовать вас добрыми вестями о капитане Дрейфусе, в невиновности которого я никогда не испытывала ни малейшего сомнения. Но помочь ему и вам я сумею лишь в том случае, если вы, в свою очередь, поможете мне.

— Прошу вас, мадам, объяснить, что мы должны сделать, — ответил Холмс. — Полагаю, речь идет о какой-либо услуге президенту?

Мадам Стенель сдержанно улыбнулась.

— Да, мистер Холмс, именно об этом, — сказала она. — Мы познакомились с президентом более четырех лет назад благодаря общему интересу к искусству. Мой муж Адольф Стенель — художник-портретист. У нас в гостиной долгое время собирались люди, имеющие отношение к литературе, живописи и музыке. Наш дом и студия моего мужа находятся в переулке Ронсен возле рю де Вожирар, неподалеку от вокзала Монпарнас. Феликс Фор часто посещал мой салон и стал моим другом задолго до того, как занял пост президента. После вступления в должность он купил одну из картин Адольфа, чтобы украсить свою комнату в Елисейском дворце. Он президент Франции, но должна вам признаться, что для меня он в первую очередь самый близкий друг на свете. Феликс Фор отчасти заменил мне умершего отца и, судя по всему, относится ко мне совсем как к родной дочери.

Чем дольше я слушал, тем меньше мне нравились ее слова. Я заметил, что лицо Холмса тоже сделалось напряженным.

— Прошу прощения, мадам Стенель, вы тем не менее не его дочь, так ведь? Вы личный секретарь президента, и ваши претензии на нечто большее — это злоупотребление его доверием.

Она сложила ладони вместе и опустила глаза. Затем подняла голову и взглянула на нас тем открытым и внимательным взглядом, который способен смягчить любые упреки.

— Мистер Холмс, — спокойно произнесла она. — Нет необходимости напоминать вам, что Третья республика родилась в результате войны и кровавой революции более тридцати лет назад. С тех пор случилось немало скандалов, беспорядков и убийств. Думаю, вы в Англии не знали об этом. Но если бы вы ознакомились с секретными документами нашей страны за последние три десятилетия, то испытали бы куда большие потрясение и беспокойство, чем теперь в связи с делом капитана Дрейфуса. Об этих бумагах известно крайне узкому кругу лиц. И разумеется, еще меньше людей их читали.

— И вы, несомненно, одна из них.

Холодная жесткость его голоса резко контрастировала с мягким тоном Маргерит Стенель. Однако она ничуть не хуже Холмса владела собой.

— Да, я одна из этих людей, — призналась она, наклонив голову. — Когда президент пришел к власти, он столкнулся с враждебным отношением в палате депутатов, угрозами физической расправы, оскорблениями. Менее сильный человек подал бы в отставку, как поступил его предшественник, и Франция погрязла бы в гражданской войне. Но он не собирается уходить, мистер Холмс. Он будет бороться. Для этого ему необходимо оружие. А перо, как вы знаете, порой может оказаться сильнее меча.

— Если им пользоваться осмотрительно, — уточнил Холмс.

Она улыбнулась, а затем заговорила очень тихо, словно опасалась, что даже здесь ее могут подслушивать:

— Последние три года Феликс Фор работает над тайной историей Франции начиная с Франко-прусской войны тысяча восемьсот семидесятого года. Это будет своеобразное завещание, оправдание тех шагов, которые он должен предпринять перед окончанием его septennat — семилетнего срока пребывания в должности.

— А вы, мадам? — невозмутимо поинтересовался Холмс. — Кем вы будете для него в этот сложный момент?

На сей раз Маргерит Стенель посмотрела на него без улыбки.

— Кем я буду? Феликс Фор видит во мне бесконечно преданного друга, каких не встретишь среди окружающих его политиков и чиновников. Вы не жили во Франции эти тридцать лет, мистер Холмс. Сидя в вашем благополучном Лондоне, трудно представить те непрерывные, почти революционные волнения, что будоражат нашу столицу.

— Кое о чем можно догадаться, даже сидя в Лондоне.

— Нет, — шепотом возразила она, покачав головой. — Феликс Фор пришел к власти, когда Франция была готова нанести себе смертельный удар. Буланжисты требовали отменить республику и восстановить монархию. Анархисты грозили утопить всех в крови. Посмотрите, что творится на bourse — фондовой бирже, и увидите, как министерство иностранных дел едва не погубило страну панамским коррупционным скандалом с исчезновением двухсот пятидесяти миллионов франков. Взгляните на правительство, назначаемое лишь затем, чтобы через несколько месяцев с позором уйти в отставку. За полгода до того, как мой друг вступил в должность, в Лионе террорист заколол ножом президента Карно. Францию возглавил Казимир-Перье, но его в считаные недели вынудили покинуть пост под градом насмешек и клеветы. И тут возникло дело Дрейфуса.

Холмс собрался было что-то сказать, но передумал.

— Я видела, как срывали эполеты с его мундира на плацу Эколь Милитер, — тихо продолжила молодая женщина, — и сломали об колено его шпагу. Разгоряченная толпа требовала смерти предателя. Франция погрузилась в такой хаос, что управлять ею казалось невозможным. Во внешней политике мы отошли от союза с Россией и стояли на грани войны с Англией из-за Фашоды и Судана. Феликс Фор пытался убедить министров, что единственное наше спасение — это rapprochement [22]с Англией и Россией, но безуспешно. Да и разве могло быть иначе, когда любовница его ближайшего советника по внешнеполитическим вопросам, как стало ясно из секретных документов, много лет получала деньги от германской разведки? Четыре месяца назад, в октябре, обстановка так накалилась, что мсье Фор готовился совершить coup d’état [23], добиться для себя неограниченных президентских полномочий и объявить в стране военное положение.

— А вы, мадам? — Холмс надеялся добиться ответа на самый важный вопрос. — Кем вы были для Феликса Фора?

— Я была его глазами и ушами, а также его личным секретарем. Я частным образом посещала некоторые заседания палаты депутатов и сената. В правительстве президент окружен врагами и теперь благодаря моей помощи знает об этом. Мне было проще выявить истинную сущность людей, которые, получив достаточно власти, тут же расправились бы с Феликсом Фором. Под их личинами достойных граждан нет ни принципов, ни совести, мистер Холмс. Это arrivistes [24], готовые на любое предательство ради достижения своих целей.

Холмс не сводил с нее пристального взгляда.

— Однако женщина, конечно, подвергается куда большему риску быть скомпрометированной, чем мужчина, занимающий такую же должность.

Маргерит Стенель могла покраснеть от этих слов, однако я ничего похожего не заметил.

— Мой пол — это мое преимущество. Женщине, в особенности по-настоящему преданной и стремящейся помочь своему другу, намного легче войти в доверие к мужчинам. Ведь они и не подозревают, что ее может интересовать что-то еще, кроме нарядов, цветов и музыки.

— Но сейчас, если я правильно понял, вы уже не играете прежнюю роль?

— Нет, — тихим голосом произнесла она. — Угроз и опасностей стало так много, что на них возможен только один ответ: «Тайная история Франции времен Третьей республики». Это настолько мощное оружие, что наши противники опасаются неосторожными действиями спровоцировать Фора на ее публикацию. Президент каждый день прибавляет к ней по несколько страниц, написанных на бумаге, которую я для него покупаю. Сначала рукопись хранилась в металлическом сейфе в Елисейском дворце. Однако после октябрьского кризиса мсье Фор попросил, чтобы я забрала бумаги к себе домой. До нынешнего дня лишь три человека на свете знали об этой мере предосторожности: президент, я сама и мсье Амар, начальник Сюрте — человек, которому Феликс Фор без колебаний доверил бы свою жизнь. Теперь пришло время посвятить в тайну вас и доктора Ватсона.

— Надеюсь, мадам, вы будете использовать это оружие в качестве щита, а не меча.

Молодая женщина улыбнулась:

— Щит — это все, что нам необходимо, мистер Холмс. Враги президента не могут знать в точности, какие именно сведения из секретных документов попали в эту рукопись. Феликс Фор позаботился о том, чтобы предупредить самых опасных для него людей о возможных последствиях. Публикация «Тайной истории» может погубить репутации многих политиков. Им не только придется покинуть занимаемые посты, но и постараться не попасть на скамью подсудимых. Вероятно, вы подумали, что это шантаж, недостойный благородного человека? Несомненно, так и есть. Но уверяю вас, что на этих страницах вы найдете только доказанные факты.

Она замолчала, а Холмс не торопился с ответом. Он вынул трубку из кармана твидового костюма, затем положил ее обратно.

— Именно по этой причине вы попросили, чтобы мы с доктором Ватсоном остались в Париже?

— Лишь на время, — примирительно сказала она. — Месяца или в крайнем случае двух будет достаточно. За этот срок мы сделаем копию рукописи и положим ее на хранение в безопасное место. А до той поры в переулок Ронсен каждый день будут приносить новые страницы. На прошлой неделе мсье Амар сообщил президенту, что за посетителями Елисейского дворца ведется тайное наблюдение. Порой слежка не прекращается даже после выхода из резиденции. Возможно, эти люди работают на иностранные разведки, но более вероятно, что здесь замешаны внутренние враги президента. Ни один документ, ни одна страница не должны попасть в руки тех, кто желает нашей гибели.

Холмс ответил вежливо, но со скептическим выражением лица, очевидным каждому, кто достаточно хорошо его знал:

— Вы правильно поступили, мадам, когда вынесли рукопись из Елисейского дворца, где у вас, похоже, больше недругов, чем во всем остальном мире. Там ее и будут искать в первую очередь. Что касается мсье Амара, то мы с ним знакомы еще по делу «убийцы на Бульварах». И я очень высокого мнения о нем. Если он предупреждает об опасности, следует принять его слова во внимание.

— Между прочим, — заметила она, — именно по совету мсье Амара я и обратилась к вам. Узнав о вашем приезде в Париж для переговоров с профессором Бертильоном, он выразил надежду, что вы сумеете помочь и нам. По его рекомендации я теперь буду доставлять домой случайные бумаги, не имеющие особой важности, — лишь для того, чтобы отвлечь внимание наблюдателей. А перевозить новые страницы рукописи мы поручим вам. На некоторое время вы с доктором Ватсоном станете нашими курьерами. Вы убедитесь, что никто за вами не следит, и будете опускать конверты в почтовый ящик моего дома в переулке Ронсен.

Холмс выслушал ее с необъяснимо мрачным видом.

— Хорошо, — задумчиво проговорил он. — Придется принять условия мсье президента, мадам Стенель. Простому налогоплательщику с Бейкер-стрит нелегко противиться желаниям главы государства. Однако я задам вам вопрос, который не посмел выяснить у мсье Фора: какой смысл задерживать нас с доктором Ватсоном в Париже, если эти функции под силу любому смышленому полицейскому? Вы ведь могли каждый вечер назначать нового курьера, чтобы тот, кто за вами следит, не сумел опознать его. И от него не потребовалось бы ничего особенного — просто передать конверт консьержу.

Я полагал, что мадам Стенель смутится, но она лишь обворожительно улыбнулась:

— Разве президент не вправе выбирать лучших исполнителей?

— Нет, нет, мадам, — раздраженно сказал Холмс. — Это не ответ на мой вопрос!

Она чуть заметно повела плечами:

— Что ж, хорошо. Среди документов, использованных в рукописи, — то есть непосредственно на ее страницах — будут неопровержимые доказательства невиновности Дрейфуса.

— Тогда нужно немедленно опубликовать их, — решительно заявил Холмс.

Молодая женщина снова покачала головой:

— Человек, чье свидетельство сделает бессмысленными все дальнейшие возражения против освобождения Дрейфуса, находится сейчас в Берлине. Ему запрещено разглашать тайну начальником германского Генерального штаба и самим кайзером. Но если наш план удастся, то через месяц-другой они больше не смогут отдавать ему приказы.

Внезапно наступила тишина. Сидя в уютной гостиной на бульваре Распай, мы думали о Дрейфусе — невинно осужденном честном человеке, закованном в кандалы и обреченном гнить заживо во влажных испарениях джунглей Чертова острова, пока смерть не освободит его.

— Fiat justitia, ruat caelum, — по-прежнему недовольно произнес Холмс. — Пусть обрушатся небеса, но восторжествует правосудие. Ваша взяла, мадам. Видит Бог, это не такая уж высокая плата за свободу несчастного Дрейфуса.

После того как мадам Стенель ушла, он долго молчал в своем кресле. Затем мой друг сделал то, что делал обычно, когда его переставали терзать тяжелые раздумья: он подошел к окну и устремил вдаль пристальный взор. Уже стемнело, пейзаж за окном был вполне достоин кисти Писарро или Мане. Свет газовых фонарей отражался в оставшихся после дождя лужах. Прогулочные экипажи и дилижансы спешили от ярко освещенных витрин магазинов на рю де Ренн к тишине и спокойствию бульвара Сен-Жермен. Пешеходы торопились домой из погрузившегося в полумрак Люксембургского сада.

— Итак, — сказал Холмс, обернувшись ко мне, — мы должны остаться здесь и каждый вечер доставлять мадам листы рукописи, охраняя их от похитителей. Ответьте, Ватсон, вы верите во все это? Не напоминает ли вам ситуация о другом, столь же бессмысленном занятии, так прекрасно описанном вами в рассказе «Союз рыжих»? В котором одному мужчине платили неплохие деньги за то, что он каждый день переписывал от руки статьи из «Британской энциклопедии». Какое изящное преступление за этим скрывалось!

Меня несколько удивил тон его высказывания.

— Уж не считаете ли вы мадам Стенель нарушительницей закона?

— Разумеется, не считаю! — раздраженно ответил он. — Разве что безнравственной женщиной. Полагаю, она из тех, кого аристократы с Роттен-Роу деликатно именуют прелестными наездницами.

Услышать такую вульгарную фразу от обычно сдержанного Холмса было странно и неприятно.

— Значит, по-вашему, она сказала нам неправду?

— Не всю правду, вне всякого сомнения! — Его взгляд выражал недовольство моей непонятливостью. — Мы нужны вовсе не для того, чтобы уберечь от кражи бумаги президента или помешать слежке за мадам Стенель. И она понимает это не хуже, чем мы.

— Тогда чему же еще мы должны помешать?

— Неужели даже теперь, после того как она сообщила нам об измене и готовящемся перевороте, вы не догадываетесь, почему нас предпочли сотрудникам Сюрте или Второго бюро?

— Я не понимаю, что она надеется предотвратить с нашей помощью, — сказал я с легким чувством досады.

Шерлок Холмс сокрушенно вздохнул:

— По всей вероятности, убийство президента Франции.

V

Прошло несколько дней, и мрачное предсказание Холмса теперь казалось мне настолько нелепым, что я не решался напоминать о нем моему другу даже в шутку. Каждый вечер мы брали одного и того же извозчика и ехали вдоль однообразных грязно-желтых зданий по рю де Вожирар к высокому, окруженному садом дому в переулке Ронсен. Как по команде, на дорогу впереди нас выезжал еще один экипаж, и мы следовали за ним по бульвару Инвалидов, через Сену по изящному мосту Александра III и мимо застекленных павильонов Всемирной выставки.

Иногда, если день выдавался солнечным, мадам Стенель отпускала извозчика возле моста и шла по просторному парку с небольшими скамейками и посаженными четко в линию вечнозелеными деревьями, направляясь к дальнему концу Елисейских Полей. Так нам проще было определить, не шпионит ли за ней кто-нибудь. Время от времени прохожие оглядывались на красавицу с тонкой талией, в пальто с меховым воротником, ласково касающимся ее румяных щек, и в кокетливой, украшенной черной вуалью шляпке, венчающей ее элегантную прическу. Многие мужчины провожали молодую женщину задумчивыми взглядами, но никто не преследовал ее.

Она быстро проскальзывала в ворота чугунной, с позолоченными наконечниками ограды президентского дворца на углу Елисейских Полей и авеню де Мариньи, так что ни одна живая душа не успевала это заметить. Возвращаясь домой, мадам Стенель несколько раз выходила из экипажа на какой-нибудь из узких улочек Левобережья, идущих вдоль grands quais [25]Сены напротив Лувра. В сумерках раннего вечера она останавливалась возле темно-зеленых, терракотовых или черных с золотом витрин на рю де Сен-Пер. Всевозможные диковинки и украшения сверкали в лучах электрического света. На полках bibliotheques [26]сияли кожаными переплетами редкие книжные издания. Мы с Холмсом по опыту знали, что в таких случаях охотник нередко становится добычей. Человек, наблюдающий за мадам Стенель, был бы вынужден бесцельно прохаживаться неподалеку, или сделать вид, что его тоже заинтересовали товары на витринах, или же просто отсиживаться в экипаже, пока объект слежки переходит от одного магазина к другому. Однако наметанный глаз Шерлока Холмса ни разу не отыскал вокруг ничего подозрительного.

Иногда нас с сыщиком тоже пропускали через те же самые ворота в Елисейский дворец по распоряжению chef de cabinet [27]президента, мсье Ле Галля. Президентские апартаменты были расположены в левом крыле здания, окна выходили во внутренний дворик. Помимо приемной, рабочего кабинета и личных покоев, они включали роскошную спальню, предусмотренную для тех достаточно частых случаев, когда Феликс Фор засиживался за работой и не хотел беспокоить жену поздним приходом домой.

Во время этих случайных визитов Ле Галль ни разу не пустил нас дальше приемной. В последний раз мы оказались там 16 февраля. Мадам Стенель приехала за рукописью президента чуть позже обычного, около половины шестого вечера. Через полчаса и мы вошли в резиденцию, убедившись в отсутствии каких-либо подозрительных личностей — как мужского, так и женского пола, — которые могли бы следить за нашей подопечной, личным секретарем президента.

К моменту нашего появления мадам Стенель, вероятно, уже находилась в кабинете либо в покоях президента, где копировала новые страницы рукописи своего патрона. Сам он только что закончил беседу с человеком, вышедшим в сопровождении гофмейстера в приемную, едва мы успели обменяться парой слов с Ле Галлем. Даже если бы мне несколько раз за минувшие дни не попались на глаза фотографии визитера в газетах, все равно нетрудно было догадаться по пурпурной сутане и шапке, что это кардинал Ришар, архиепископ Парижский.

О цели его аудиенции мы так и не узнали. Как только его высокопреосвященство отбыл, глава кабинета проводил нас с Холмсом в комнату для посетителей. Дверь за собой он притворил неплотно, оставив узкую щелку, сквозь которую была видна часть приемной. Мимо нас медленно прошел высокий, мрачного вида человек в парадном костюме с пурпурным поясом и Звездой ордена Британской империи. В дальнем конце приемной распахнулась и закрылась другая дверь, послышался шум голосов. Холмс свободно расположился в кресле, достал из кармана карандаш и что-то записал в своем блокноте.

— Принц Монако, — невозмутимо произнес он. — Это хорошие новости, Ватсон. Мне сообщили, что в последние месяцы его светлость был посредником на переговорах между президентом и кайзером по делу капитана Дрейфуса. Берлин в меньшей степени, чем Париж, опасается скандала, но обе стороны одинаково заинтересованы в том, чтобы уладить вопрос миром.

В эту минуту Ле Галль или кто-то из его помощников заметил, что дверь в комнату для посетителей приоткрыта. Но чья именно рука захлопнула ее, мы не разглядели. Уехал ли принц Монако или продолжил беседу с президентом, для нас осталось тайной.

Если память мне не изменяет, мы просидели около четверти часа, ожидая появления мадам Стенель, чтобы проводить ее обратно до переулка Ронсен. Я открыл карманный справочник Таушница, Холмс просматривал вечерние новости. Мы больше не обмолвились ни словом. Вдруг Холмс резко отбросил газету в сторону и вскочил на ноги:

— Что это было, Ватсон, ради всего святого?

На его лице отразилась смесь недоумения и тревоги. Не могу припомнить другого случая, когда бы мой друг выглядел настолько испуганным. Холмс чуть наклонил голову, и я догадался, что его невероятно чуткий слух уловил некий звук, который не может различить ухо обычного человека.

— Неужели вы ничего не слышите? Прислушайтесь хорошенько!

В два прыжка он очутился у двери и без всяких церемоний толкнул ее. Пронзительный, полный ужаса вопль донесся из личных покоев президента. Кричала женщина.

Ле Галля нигде не было видно, а белая с золотом дверь в кабинет президента оказалась открытой настежь. Можете представить, о чем я подумал, после всех разговоров о предательстве и убийстве. Крик на мгновение замер, но лишь затем, чтобы возобновиться с еще большей силой, и его источником была не боль, а невыносимый страх. Мы просто обязаны были прийти на помощь, независимо от того, что там происходило.

Холмс бросился в кабинет президента, где стояли обитые красной кожей стулья и стол из орехового дерева. Дверь в покои раскачивалась на петлях. За незашторенными окнами легкие снежинки опускались в свете фонарей на лужайки и дорожки сада. Комната пустовала. В противоположной стене виднелся вход в небольшой холл с книжными шкафами вдоль стен. Оттуда в спальню вела двухстворчатая дверь — тоже белая с золотом. Она была заперта, а перед ней стоял Ле Галль. Он отвел назад руку для удара, явно собираясь силой прорваться внутрь. Из спальни донеслись новые крики. Мне показалось, что я разобрал слово «убийца», произнесенное с французским акцентом.

Холмс оттолкнул главу кабинета в сторону, сообразив, что тому не под силу справиться с запором, и ударил каблуком прямо в замок. Дверь дрогнула, но устояла. Сыщик сделал шаг назад и еще раз попытался высадить ее ногой. Одна из створок с треском сорвалась с петель и отлетела к дальней стене спальни. Холмс первым ворвался внутрь, Ле Галль следом за ним. Вбегая в комнату, я услышал голос Холмса:

— Сюда, Ватсон! Как можно скорее!

И в этот момент я застыл на пороге, пораженный зрелищем, которое, надеюсь, в моей жизни больше не повторится.

VI

Сплетенные в объятиях обнаженные тела казались частью живописного полотна, изображающего сцену жестокого убийства. Феликс Фор был хорошо сложенным, солидным, приближающимся к шестидесятилетнему возрасту мужчиной с высоким лбом, светло-голубыми глазами и длинными усами. Но сейчас он лежал лицом вниз в первозданной наготе. Его большое мощное тело вытянулось в позе, которую можно было истолковать лишь одним образом. Под ним, придавленная весом мужчины так, что не могла шевельнуться, простерлась Маргерит Стенель. На ее лице и плечах виднелись капли крови, вероятно пролившиеся изо рта или носа Фора.

Это была ужасная, но в какой-то мере обыденная для врача ситуация. Несчастный случай с пожилым любовником. Апоплексический удар, кровоизлияние в мозг в момент любовного экстаза, фигурирует в любом медицинском учебнике и не нуждается в каких-либо морализаторских комментариях. Я дотронулся до руки Феликса Фора и нащупал биение пульса, тут же прекратившееся. Умирающий сжал в кулаке волосы любовницы, чем многократно усилил ее ужас. С большой осторожностью я разогнул пальцы один за другим, а затем вместе с Холмсом перевернул труп президента на спину. Ле Галль взял из шкафа халат и укутал им мадам Стенель. Она никак не могла успокоиться и кричала до тех пор, пока Холмс не дал ей звонкую пощечину.

Ле Галль потянулся к колокольчику.

— Нет! Подождите! — выкрикнул мой друг, принимая на себя ответственность в этой сложной ситуации, в то время как глава кабинета послушно выполнял его указания. — Сначала помогите женщине одеться.

Это было легче сказать, чем сделать. Не вдаваясь в пикантные подробности, могу сообщить, что мадам Стенель носила корсет, который способна затянуть только опытная горничная. Поэтому ей помогли накинуть верхнюю одежду, а остальные детали гардероба спрятали в саквояж.

— Не трогайте здесь ничего, Ватсон, пока я не вернусь! Ничего!

С этими словами Холмс вывел дрожащую куртизанку через заднюю дверь на заснеженный двор. Я видел, как они в сопровождении Ле Галля подошли к небольшим воротам, выходящим на авеню де Мариньи. По распоряжению главы кабинета их тут же открыли, и мадам Стенель села в поджидавший ее экипаж. Ле Галль велел извозчику доставить ее прямо в переулок Ронсен.

Пока мой друг отсутствовал, я отыскал в шкафу ночную рубашку. Нам удалось натянуть ее через голову на тело Феликса Фора, придав некоторое подобие благопристойности его бренным останкам.

— Мсье! — обернулся Холмс к Ле Галлю. — Будьте любезны привести священника. Любого! Ближе всего отсюда церковь Мадлен.

Чиновник наконец вышел из оцепенения.

— В этом нет никакой нужды, — произнес он. — Президент умер, и должны быть соблюдены все необходимые формальности.

— Формальности! — зарычал на него Холмс таким голосом, от которого, казалось, и мертвый мог бы проснуться. — Неужели вы не понимаете, что тут же разразится скандал и уже к завтрашнему утру в Париже начнутся беспорядки? Вы только подольете масла в огонь своими церемониями. Найдите первого попавшегося священника, скажите ему, что президент Фор умирает, и приведите сюда!

Потрясенный глава кабинета вышел из спальни. Через пять минут мы перенесли Феликса Фора в постель, уложили на спину, головой на подушку, и закрыли ему глаза. Холмс ходил взад-вперед по комнате, осматривая углы, как будто надеялся обнаружить там подсказку, которая помогла бы истолковать случившуюся трагедию. Хотя это объяснение можно было найти лишь в учебнике медицины.

— Вот она, причина! — воскликнул он, взяв с туалетного столика маленький стеклянный флакон цвета охры. — Что вы думаете насчет этого, мой друг?

Он поднес бутылочку к моему лицу, но я видел в ней только очередное доказательство безумия, так часто охватывающего стареющих кавалеров. Без всякого сомнения, Фор принимал некий препарат, надеясь укрепить с его помощью гаснущую мужскую силу, необходимую в отношениях с молодой женщиной. Совершенно очевидно, что это зелье ускорило его кончину. Я не стал высказывать вслух предположения, что Фор сначала проглотил одну капсулу, но неожиданный визит принца Монако изменил его планы и пришлось принимать вторую. Для его возраста это была смертельно опасная доза. Холмс вынул из кармана маленький пакетик и аккуратно уложил в него флакон.

— Не стоит оставлять такую вещь на видном месте, Ватсон. Достаточно того, что бедняга умер из-за нее.

Спустя пять минут вернулся Ле Галль с молодым человеком в сутане. Это был тюремный священник, появившийся на крыльце особняка на рю де Фобур-Сент-Оноре как раз в тот момент, когда глава кабинета торопливо шагал мимо в сторону церкви Мадлен. Немного смущенный пышностью обстановки, молодой священник пробормотал положенные слова прощания над телом президента.

— А теперь, — велел Холмс Ле Галлю, — будьте любезны послать за доктором и сообщить мадам Фор о смерти мужа. Мы с коллегой выйдем через ворота на рю де Мариньи.

Растерянный и сраженный горем чиновник заверил нас, что какое бы вознаграждение мы ни потребовали, оно не покажется чрезмерно большим за предотвращение скандала, который, безусловно, привел бы к беспорядкам и кровопролитию. В этой ситуации парижские газеты не упустили бы случая раструбить на весь мир, что президента погубило коварство новоявленной Юдифи или Далилы, нанятой фанатичными сторонниками капитана Дрейфуса.

— Я не возьму никакой платы, — ответил Холмс. — За исключением сувенира на память о великом человеке.

— Все, что пожелаете, — продолжал настаивать Ле Галль.

С большой осторожностью мой друг взял со стола маленькую розовую шкатулку из севрского porcelaine tendre [28], изящную безделушку размером не более чем два на два дюйма.

— И это все? — спросил начальник кабинета, немного смущенный незначительностью подарка.

— Да, — бесстрастно подтвердил Холмс. — А теперь мы должны как можно скорее покинуть Париж и больше не вмешиваться в это дело.

VII

Так все и вышло. В Париже были незначительные волнения, спровоцированные правой прессой, которая обвинила в убийстве президента дрейфусаров, но до революций и кровопролития дело не дошло. Смерть Феликса Фора опечалила лучшую часть его соотечественников, и похоронен он был с надлежащими его рангу почестями. Капитан Дрейфус по-прежнему оставался в тропическом аду Чертова острова. О Маргерит Стенель и «Тайной истории Франции времен Третьей республики» Холмс поклялся впредь никогда не вспоминать.

На следующий день мы покинули гостиницу «Лютеция». Как однажды признался Холмс, мы позволили мадам Стенель одурачить себя и впустую потратили время на споры с профессором Бертильоном. Хуже всего было то, что смерть президента Фора в объятиях молодой любовницы разрушила все надежды добиться оправдания для Дрейфуса. Холмс заявил, что у него остался единственный выход: отправиться в Берлин и встретиться с полковником Шварцкоппеном. Мой друг настолько отчаялся, что готов был вести переговоры хоть с самим кайзером, если бы удалось получить у него аудиенцию.

Два дня спустя унылым февральским утром наш поезд отправился с Восточного вокзала в направлении Вены, Праги, Мюнхена и Берлина и медленно катил вдоль потрепанной рю Лафайет с ее бесчисленными мастерскими и складами. Холмс смотрел на чугунный мост над широким железнодорожным полотном, соединяющий скучные серые улицы Ла-Шапель и Виллет. В тусклом зимнем свете состав въехал в тоннель под высокими каменными домами с шелушащимися ставнями и крышами мансард. Нас накрыла темнота.

— А вот и наше вознаграждение за труды, — произнес наконец Холмс. — Пусть эта вещица займет свое скромное место среди наших сувениров, Ватсон.

Он взял большим и указательным пальцем шкатулку из севрского фарфора и высыпал на ладонь ее содержимое — несколько капсул.

— Ужасное снадобье, — мгновенно догадался я.

— Не самое ужасное, однако, — заметил Холмс. — Не настолько, чтобы убить человека. Но какой удобный случай для любого, кто знал о слабости Феликса Фора и имел возможность зайти в его покои. Пустые капсулы, без лекарства, можно приобрести в каждой аптеке. И наполнить их чем угодно, от стимулятора страсти до мгновенно действующего яда. Доктор Нил Крим, ламбетский отравитель, действовал именно так.

— Вы полагаете, мадам его отравила?

Он покачал головой:

— Нет, Ватсон. Не она. Но что стоило злоумышленнику наполнить оболочку быстродействующим ядом и положить ее в склянку? Рано или поздно жертва доберется до нужной капсулы. И когда человека найдут мертвым в объятиях любовницы, разве не поступят преданные слуги в точности так, как действовали мы? Кто бы рискнул потребовать вскрытия трупа при подобных обстоятельствах? Мы решили, что президент умер по собственной глупости, о которой не должна узнать толпа. А теперь предположим, что все гораздо хуже и он скончался от яда. Убийце даже не пришлось заметать следы, мы все сделали за него.

— Значит, действительно произошло покушение, которого она и опасалась!

Холмс пожал плечами:

— Лучше бы она опасалась за свою жизнь. Если Феликс Фор принял смерть от вражеской руки, недоброжелатели могут добраться и до Маргерит Стенель. Ведь опасные для них документы теперь находятся у нее. Я не хотел бы оказаться на месте этой женщины, Ватсон.

VIII

Мне казалось, что это было одно из наших редких, но тяжких поражений. Мы проиграли в споре с Альфонсом Бертильоном. Мы не смогли уберечь Феликса Фора от самоубийства либо насильственной смерти, что бы там ни случилось на самом деле. И нам не удалось добиться освобождения Альфреда Дрейфуса. Даже полковник Шварцкоппен вернул Холмсу визитку с написанными от руки извинениями. Якобы неотложные служебные дела в Померании не позволяют ему встретиться с нами. В течение последующих месяцев я не раз задумывался над тем, что произошло с «Тайной историей Франции времен Третьей республики». Существовала ли она в действительности? Какую роль рукопись играет теперь, когда тот человек, что собирался прикрываться ею, словно щитом, от недругов, лежит в могиле? Если сей труд по-прежнему беспокоит врагов президента, то ради его уничтожения они не остановятся перед новым убийством. Впрочем, регулярно просматривая новости из Парижа, я не нашел сообщений о смерти Маргерит Стенель.

Так или иначе, по возвращении в Лондон я старался выполнять пожелание Холмса и не упоминать имен Альфонса Бертильона или Маргерит Стенель, если только он сам не заводил о них разговор, что случалось крайне редко. Между тем за последние двенадцать месяцев наметились существенные изменения в судьбе Альфреда Дрейфуса. Его противники перехитрили сами себя, арестовав и заключив в тюрьму друга Холмса, полковника Пикара, начальника контрразведки Второго бюро. Все его преступление заключалось в том, что он сомневался в авторстве изменнического письма Шварцкоппену.

Подделавший доказательства вины капитана Дрейфуса полковник Юбер Анри перерезал себе горло бритвой на следующий день после ареста. Его подручный Лемерсье-Пикар не стал дожидаться прихода полиции и повесился у себя дома. В свете таких событий французский гражданский суд потребовал пересмотра дела Дрейфуса, и новый президент Эмиль Лубе не посмел этому воспротивиться. Узника, измученного и поседевшего за пять кошмарных лет, что он провел на Чертовом острове, привезли в Ренн, где военный трибунал подтвердил его вину, но тут же помиловал и освободил из-под стражи. Ослабевший физически, но твердый духом Дрейфус пообещал не сдаваться, пока с него не снимут обвинение.

Прошло время, и Альфред Дрейфус выиграл свое последнее сражение. Его союзник полковник Пикар был оправдан, а затем назначен министром обороны в новом правительстве, возглавляемом премьер-министром Жоржем Клемансо, который также требовал пересмотра дела Дрейфуса.

— Боюсь, что наш друг Пикар не найдет в архивах ничего компрометирующего гонителей Альфреда Дрейфуса, — заметил Холмс, откладывая в сторону только что прочитанную утреннюю «Таймс». — Побежденная сторона прочешет секретные документы частым гребнем, чтобы уничтожить любое свидетельство, способное им навредить. Какая жалость.

Неужели действительно не отыщется никаких доказательств?

— Вы забыли про «Тайную историю», — осторожно напомнил я. — Если она существует, то хранится не в Елисейском дворце, а в переулке Ронсен.

Холмс вздохнул, снова развернул газету и уткнулся в нее. В конце концов, я не назвал имени этой женщины.

— Да, — невозмутимо произнес он. — Рискну признать вашу правоту. Возможно, этой причудливой смеси фактов и вымысла лучше и впредь оставаться в переулке Ронсен.

Буквально через несколько дней мы получили телеграмму от Маргерит Стенель. Она просила помощи у «великого детектива». Мадам находилась в тюрьме Сен-Лазар и ожидала суда. Ее обвиняли в убийстве матери и мужа, которое было совершено ночью 30 мая [29]. Если бы я прочитал нечто подобное в романе, то, вероятно, не поверил бы. Но уже на следующее утро короткий репортаж парижского корреспондента «Таймс» убедил нас в правдивости этого послания. Я предполагал, что Холмс и шагу не сделает из дому. Однако он направился в свою комнату, и через мгновение я уже наслаждался серенадой хлопающих дверец шкафов и выдвигаемых ящиков. Без сомнения, мой друг упаковывал все необходимое для путешествия в Париж. Я подошел к двери.

— Вы поедете? — спросил я.

— Мы с вами уплываем, Ватсон. Ночным паромом.

— После того как она нас одурачила?

— Она?

Он выпрямился и посмотрел на меня.

— Маргерит Стенель.

— Маргерит Стенель! — воскликнул детектив так громко, что его услышала даже миссис Хадсон, поднимавшаяся по лестнице. — Меня ничуть не беспокоит судьба мадам Стенель! Пусть ее отправят на гильотину хоть завтра на рассвете!

— Зачем же в таком случае мы едем?

Он резким движением открыл ящик и вынул оттуда свежую рубашку.

— Зачем? — Его взгляд сделался мрачным и решительным. — Чтобы не упустить возможности, которая, вероятно, больше не представится. Я хочу поставить точку в нашем споре с профессором Альфонсом Бертильоном. И это единственная причина.

Он с силой защелкнул саквояж и направился с ним к двери.

IX

Несмотря на трудности, все сложилось как нельзя лучше. Холмс выиграл состязание с Бертильоном. Как говорится, гейм, сет и матч.

В переулке Ронсен на задворках потрепанной рю де Вожирар не изменился ни единый кирпич с тех пор, как мы побывали здесь последний раз. В ночь с 30 на 31 мая в доме супругов Стенель произошло двойное убийство. Утром их слуга Реми Куйяр поднялся на второй этаж, где находились три отдельные спальни: Маргерит Стенель, ее мужа и ее матери мадам Жапи. Комнаты были в страшном беспорядке, и повсюду стояла подозрительная тишина. Труп Адольфа Стенеля слуга нашел на пороге ванной — художник лежал ничком, подогнув колени, с удавкой на шее. Видимо, он сдался без борьбы. Мадам Жапи умерла в своей постели. Ей так грубо затыкали рот, что выбили зубную коронку, и несчастной пришлось проглотить ее. Скорее всего, пожилая женщина умерла еще до того, как петля стянула ей горло.

Маргерит Стенель осталась в живых. Когда ее развязали и вытащили кляп, она рассказала путаную историю о том, как проснулась среди ночи и увидела в своей спальне трех мужчин и женщину в черном монашеском одеянии. У налетчицы и одного из ее спутников были рыжие волосы.

«Где ваши деньги? — якобы спросили они. — Где драгоценности? Отвечайте, иначе мы всех вас убьем!»

Умоляя грабителей пощадить ее семью, мадам Стенель призналась им во всем. Слуга обнаружил ее лежащей на кровати с поднятыми над головой руками. Ее запястья кто-то обмотал веревкой таким образом, что при малейшей попытке пошевелиться петля туже затягивалась вокруг шеи. Лодыжки были привязаны к ножкам кровати, а рот забит ватой, поэтому женщина не могла позвать на помощь. Она слышала крики мадам Жапи, но только утром узнала, что ее мать и муж мертвы.

Полиция не поверила рассказу потерпевшей. Обвинение настаивало на другой версии: мадам Стенель сначала совершила убийство, затем устроила в доме беспорядок и сама связала себя, чтобы инсценировать ограбление. Мотивом преступления посчитали желание избавиться от безвольного и неспособного обеспечить ей роскошную жизнь супруга, а потом выйти замуж за одного из многочисленных поклонников.

Мы нанесли визит Гюставу Амару, начальнику тайной полиции Парижа. Его кабинет находился как раз напротив монументального здания Palais de Justice [30]. Холмс мельком взглянул на список доказательств.

— От такой формулировки обвинения лучше сразу отказаться, — заявил он французскому детективу. — Я готов допустить, что мадам Стенель задушила своего мужа, хотя разница в телосложении и физической силе делает эту задачу почти невозможной. Но зачем она вставила кляп в рот матери, если собиралась убить ее?

— Это способна объяснить только сама обвиняемая, — скептически ответил Амар.

Холмс покачал головой:

— Обратите внимание на то, что слуга, освободивший утром мадам Стенель, не распутал веревки, а разрезал их. Там было несколько галерных узлов. Разумеется, она могла сама себя прикрутить к кровати, но не в этом положении и не такими узлами. Их умеют вязать разве что моряки и торговцы лошадьми.

— Значит, у нее был сообщник, который за плату связал женщину и убил ее родственников, — предположил Амар. — Или он должен был просто обездвижить мадам Жапи и заткнуть ей кляпом рот, чтобы она потом подтвердила факт нападения незнакомца. Не исключено, что ее задушили по неосторожности.

— Это невозможно, мсье, — возразил Холмс. — Если мадам Жапи не хотели убивать, то зачем набрасывать петлю ей на шею? Вероятно, несчастную пожилую женщину не собирались оставлять в живых. Отсюда следует, что она могла опознать по крайней мере одного из злоумышленников.

На протяжении недели или двух казалось, что двойное убийство в переулке Ронсен вызовет в Париже не меньше волнений, чем дело Дрейфуса. Половина города верила: Маргерит Стенель была невинной жертвой, пережившей ужасную смерть матери и мужа в одну ночь. Выяснилось, что за несколько часов до преступления из костюмерной театра «Эдем» похитили четыре монашеских балахона. Нечто подобное было и на грабителях, однако сам по себе факт пропажи ничего не доказывал.

Другая часть парижан считала, что эта порочная женщина с помощью нанятых за деньги негодяев имитировала ночное ограбление, чтобы избавиться от опостылевшего супруга, а затем снова выйти замуж. Что же касается жемчуга и прочих драгоценностей, якобы украденных у мадам Стенель, то их на самом деле никогда не существовало.

Холмса гораздо больше украшений интересовал предмет, который слуги и другие свидетели видели накануне роковой ночи, но на следующее утро не обнаружили на обычном месте — в стенном шкафу студии Адольфа Стенеля. Это был достаточно объемный пакет из плотной бумаги с надписью: «Личные документы. После моей смерти сжечь не читая. Маргерит Стенель». По описанию, обертка кое-где прорвалась, из-под нее выглядывали уголки конвертов. Должно быть, в доме художника хранилась «Тайная история Франции времен Третьей республики».

Впрочем, сама мадам Стенель уверяла: в шкафу лежала вовсе не рукопись, так страшившая недругов Феликса Фора, а «пустышка», сделанная специально для того, чтобы обмануть грабителей. А настоящие документы из Елисейского дворца будто бы скрыты в потайном ящике ее письменного стола.

Расследование дела полицией окончилось безрезультатно. Доктор Бальтазар, судебный эксперт Сюрте, не нашел ничего, что могло бы подтвердить либо опровергнуть показания мадам Стенель. О пресловутой «Тайной истории Франции» не было сказано ни слова. Судебная экспертиза подвергла сомнению сам факт существования этой рукописи.

Альфонс Бертильон перепробовал все методы для определения личностей преступников, побывавших в переулке Ронсен в ночь убийства. Несмотря на скептическое отношение профессора к дактилоскопии, его помощники занялись поиском отпечатков пальцев и нашли по несколько десятков в каждой комнате. Все они были сфотографированы и обследованы, но успеха это не принесло. К сожалению, в Сюрте не использовали данный метод постоянно, поэтому идентифицировать отпечатки не удалось.

Холмс договорился с Гюставом Амаром, чтобы ему позволили осмотреть дом в переулке Ронсен после того, как великий Бертильон закончит работу. Мой друг не выразил желания встретиться с мадам Стенель. Он решил строить защиту на точных и беспристрастных доказательствах, не поддаваясь эмоциям толпы и обвиняемой. Амар не видел особого смысла в повторной экспертизе, но, пожав широкими плечами, дал согласие.

К тому времени, когда детектив закончил обследование, суд над Маргерит Стенель во Дворце правосудия уже начался. В прошлый раз мы видели его весной сквозь зеленые кроны деревьев, растущих на бульваре дю Пале. А теперь на острове Сите с берез облетели последние желтые листья.

Несколько дней спустя Холмс вступил в обещанный поединок с Альфонсом Бертильоном. Они встретились за столом у Гюстава Амара, а мы с начальником сыскной полиции присутствовали на этой дуэли в роли секундантов. Мой друг вытащил из кармана фотографию отпечатка пальца с отчетливыми гребешками и завитками папиллярного узора. Он передал снимок Бертильону, тот пожал плечами и недовольно скривил губы.

— Здесь сотни оттисков, мистер Холмс, — сказал великий антрополог, снимая очки.

Он протер глаза, водрузил очки на прежнее место и принялся листать лежащий на столе каталог дактилограмм, время от времени сравнивая их с карточкой, которую дал ему Холмс.

— Посмотрите номер восемьдесят четыре, — нетерпеливо подсказал сыщик.

Бертильон мельком взглянул на следующий лист каталога.

— Вы совершенно правы, мсье, — любезно ответил он. — Мы нашли в квартире Адольфа Стенеля множество отпечатков этого пальца. Правда, насколько помню, ни один из них не был обнаружен в комнатах на втором этаже, где и произошло преступление. В доме побывало столько людей, что, боюсь, ваш снимок не будет иметь большого значения.

— Прошу прощения, мсье, — спокойно произнес Холмс, — но этот отпечаток оставлен не в квартире Адольфа Стенеля в переулке Ронсен.

— Где же тогда? — резко спросил Бертильон.

Мой друг едва не замурлыкал от удовольствия.

— В президентских апартаментах Елисейского дворца шестнадцатого февраля тысяча восемьсот девяносто девятого года. В тот день, когда покойный Феликс Фор принял последнее причастие. Если помните, мы с вами тогда обменялись мнениями о целесообразности использования таких отпечатков. Я получил в подарок от семьи мсье Фора маленькую шкатулку из севрского фарфора, в которой хранились пилюли, и позволил себе бестактность: обработал ее нитратом серебра и сделал снимок с помощью усовершенствованной фотокамеры «кодак».

Бертильон побледнел.

— И чей же это отпечаток? — вмешался в разговор Амар.

— Его оставил граф де Балинкур, он же виконт Монморанси, он же маркграф Гессе, — без запинки перечислил Холмс. — В то время этот человек исполнял обязанности помощника гофмейстера Елисейского дворца под неизвестным мне именем, а затем, после кончины президента Фора, был уволен за мелкое мошенничество. Дюжина свидетелей может подтвердить, что задолго до своей гибели Адольф Стенель начал рисовать портрет графа де Балинкура в охотничьем костюме.

Амар прищурил глаза:

— Так вы утверждаете, мистер Холмс, что этот Балинкур был знаком со Стенелем?

— Более того, он наверняка слышал в студии разговоры о Феликсе Форе и «Тайной истории Франции». Точно такой же отпечаток, какой я показал вам, был обнаружен на дверце шкафа, где был заперт сверток из плотной бумаги с распоряжением Маргерит Стенель после ее смерти сжечь документы не читая. Утром после убийства полка опустела. Царапины внутри замка указывают на то, что его открыли не с помощью грубой физической силы, а поддельным ключом.

— Боже мой! — воскликнул Амар. — Тогда суд нужно отложить. Что было бы, если бы эти подробности всплыли после вынесения приговора?

— А где сейчас, — прервал его Бертильон, — этот граф де Балинкур?

Холмс пожал плечами:

— На дне Сены, вероятно, или Шпрее, в зависимости от того, где находятся его заказчики. Не думаю, что он когда-либо снова побеспокоит нас.

— Но бумаги! — взволнованно проговорил Амар. — Рукопись! Где она? Подумайте, как она может повлиять на политику Франции, на мир в Европе!

— «Тайная история Франции» находится в безопасности, — равнодушно произнес Холмс.

Амар, прищурившись, взглянул на него…

— Разве грабители не забрали рукопись?

Холмс покачал головой:

— Мадам Стенель не доверяла никому, и меньше всего — своему болтливому, слабовольному мужу. Она внушила домашним, что подлинник хранится в стенном шкафу, а в секретном ящике ее письменного стола лежит фальшивка. Альфред Стенель не знал правды, когда разговаривал с бывшим помощником гофмейстера, и невольно направил его по ложному следу. После жестокого убийства граф Балинкур передал своим хозяевам всего лишь пачку старых газет и чистой бумаги. Можете вообразить, какая награда ожидала его.

У Амара и Бертильона был такой потрясенный вид, словно на усаженном деревьями бульваре дю Пале взорвалась анархистская бомба и в кабинете вылетели все стекла.

— Вы считаете, что убийца — Балинкур? — спросил профессор. — Но ведь в верхних комнатах нет его отпечатков?

— Я ни в коем случае не утверждаю, что преступление совершил именно Балинкур. Полагаю, он поднялся зачем-то на второй этаж, и его случайно увидела мадам Жапи. Несчастная женщина узнала человека, который позировал ее зятю, и поплатилась за это жизнью. Балинкур или его хозяева наняли людей, готовых на любую жестокость, чтобы обезопасить себя и заказчиков.

— Немного хлопотно, вам не кажется? — скептически заметил Амар.

Холмс вынул из кармана еще три фотографии:

— Вряд ли вы узнаете эти отпечатки. Полагаю, они есть только в моей небольшой коллекции. Однако я очень удивился бы, если бы в картотеку Бюро идентификации не были занесены эти трое. Первый — Баптистин, молодой, но крайне жестокий преступник. Второй — Морис Лонгон по кличке Цыган. Опытный вор и безжалостный убийца. Третий — Монсте де Фонтпирин. Кубинец, артист-фокусник и специалист по ограблению гостиниц. Месяц назад его видели слоняющимся без дела по рю де Вожирар, неподалеку от переулка Ронсен. Оттуда он направился к станции метро «Курон», где встретился с двумя мужчинами и женщиной с рыжими волосами. Чуть позже к ним подошел еще один человек, в котором мы опознали графа Балинкура.

— Вы знаете, где сейчас эти люди?

— Там же, где и Балинкур, насколько я понимаю, — небрежно ответил Холмс. — Не думаю, что вы и о них когда-нибудь услышите.

— А «Тайная история Франции времен Третьей республики»? — не сдавался Амар.

— Ах, — с притворным сожалением вздохнул мой друг. — Она никому не причинит вреда. Увы, я не уполномочен предъявлять ее суду.

— Вас заставят ее предъявить! — воскликнул Амар.

Холмс неизменно шел навстречу бедным, несчастным, отчаявшимся людям, но никогда не поддавался угрозам.

— Эти бумаги, мсье, крайне важны для безопасности моего клиента. Даю вам слово: никто, кроме меня, их не читал. После того как мадам Стенель оправдают, в чем не может быть сомнений после представленных мной доказательств, готов поклясться, что эти документы никогда не нарушат спокойствие в мире. Если же после всего сказанного в этом кабинете ее все-таки осудят или, хуже того, отправят на гильотину, я сделаю все от меня зависящее, чтобы каждое слово из рукописи попало на страницы ведущих газет каждой европейской столицы.

Гюстав Амар вышел в коридор, и было слышно, как он громким голосом отдавал распоряжения подчиненным. Наутро на другой стороне бульвара дю Пале заседание по делу мадам Стенель отложили на более поздний срок. А уже через два дня стали известны результаты процесса. Вердикт был вынесен после полуночи 14 ноября 1909 года. Когда председатель мсье де Валль обращался к вершителям закона с обычным в таких случаях напутствием, в его голосе звучало странное беспокойство. Прежде он так не волновался. Суд удалился, а затем вернулся в ярко освещенный зал, чтобы снять с Маргерит Стенель все обвинения.

Эта история изменила мнение профессора Альфонса Бертильона о дактилоскопии. За два дня, оставшиеся до нашего отъезда из Парижа, он невероятно сблизился с Холмсом. Теперь они вспоминали свои прежние разногласия как веселое недоразумение и наперебой уверяли, что на самом деле никогда жестко не высказывались друг о друге, может быть, обмолвились случайно и были превратно поняты.

Мы вернулись в Лондон ночным паромом и прибыли с вокзала Чаринг-Кросс на Бейкер-стрит к обеду. Вечером, наблюдая, как Холмс проводит очередной опыт на покрытом пятнами столе, я решил обсудить события последних дней.

— Если вы правы в отношении Балинкура, Холмс…

— Я редко ошибаюсь в подобных вопросах, Ватсон, — ответил он, не поднимая головы.

— Этот человек подложил капсулу в склянку, которую мы нашли в Елисейском дворце…

— Несомненно.

Он нахмурился и взял небольшую щетку, чтобы очистить поверхность стола от белого порошка.

— В таком случае вовсе не страсть погубила мсье Фора, хотя, конечно же, она способствовала преступлению.

— Вполне вероятно.

— Балинкур, а может, кто-то другой узнал, что Фор намерен пересмотреть дело Дрейфуса. Это она его убедила.

— Полагаю, да, — пробормотал он, продолжая заниматься своим делом.

— И это действительно была капсула с быстродействующим ядом, спрятанная среди других.

Он обернулся ко мне с раздраженным выражением на лице.

— Надеюсь, вы не станете оспаривать мои выводы. После первого анализа, проведенного в Париже, я еще раз проверил результаты дома. В остальных капсулах находилось гомеопатическое средство кантарис. Его также называют «дьяволини». На самом деле этот препарат вовсе не увеличивает сексуальные возможности, не говоря уже о вреде, какой он приносит здоровью. Если эта капсула на что-то и влияет, то лишь на сознание человека.

Холмс вернулся к прерванному опыту.

— Значит, мы в конце концов доказали! — воскликнул я.

— Что именно, мой дорогой друг?

— Что президента Франции убили люди, опасавшиеся оправдания Дрейфуса!

— О да, — сказал детектив, как будто это была самая очевидная вещь на свете. — Ничего иного я и не предполагал. Однако вам не стоит упоминать об этом в своих замечательных рассказах, Ватсон. Давайте отложим этот разговор до завтра. Ваше творчество — тема, которая требует особого внимания.

Он достал из саквояжа тяжелый сверток и раскрыл его. Пачка подписанных конвертов рассыпалась по столу.

— Я должен сдержать свое обещание Гюставу Амару, — объяснил Холмс. — Мадам Стенель согласилась передать мне эти бумаги. Теперь все долги уплачены.

Он поднял со стола несколько конвертов, и я успел прочитать заголовки и адреса, написанные аккуратным почерком: «Генералу Жоржу Буланже», «Полковнику Максу фон Шварцкоппену, Кениггрецштрассе, Берлин», «Размышления о причинах самоубийства полковника Юбера Анри», «Панамская финансовая афера», «Фашодский инцидент», «Суд над полковником Пикаром». Один адрес был выведен черными чернилами: «Майору Фердинанду Вальсену-Эстергази, рю де ла Бьенфезанс, 27, Париж, VIII округ».

Первое письмо загорелось, и пламя в камине вспыхнуло ярче. Холмс обернулся, чтобы взять следующее, но уронил его. Плавно кружась, на пол полетел бланк итальянского посольства на рю де Варенн — приглашение на обед от полковника Паницарди на имя Шварцкоппена. Холмс подобрал листок и бросил в огонь. Через полчаса «Тайная история Франции времен Третьей республики» обратилась в пепел, а дым развеялся в морозном звездном небе над трубами Бейкер-стрит.


Королевская кровь

I

Рассказом «Последнее дело Холмса» заканчивается моя книга «Записки о Шерлоке Холмсе». Теперь читатели смогут узнать как предысторию смертельной схватки у Рейхенбахского водопада, так и эпилог, действие в котором происходит двадцать лет спустя. С него я и начну.

Шерлоку Холмсу не удалось своими глазами увидеть, как свершилось правосудие 1 февраля 1911 года. Его участие в этом деле оборвал поединок у Рейхенбахского водопада, и мой друг решил больше не привлекать к себе внимания. Заседание состоялось в лондонском Королевском суде, в большом зале, обшитом дубовыми резными панелями в готическом стиле, украшенном темно-зелеными портьерами и барельефом с королевским гербом на стене. Даже если бы Холмс захотел присутствовать на процессе над Эдвардом Майлиусом, то все равно не смог бы этого сделать, поскольку был занят другим расследованием. Детектив пользовался полным доверием лорда Стэмфордхема и всего английского двора, обеспокоенного в тот момент необходимостью вернуть любовные письма покойного Эдуарда VII. Король, еще будучи принцем Уэльским, писал их леди Дейзи, графине Уорвик. Это были весьма деликатные и долгие переговоры, но мой друг преуспел в них и предотвратил еще один скандал с участием титулованных особ.

Заседание по делу Майлиуса вел сам верховный судья лорд Альверстоун в парике и алой мантии. Ниже сидел королевский прокурор сэр Руфус Айзекс. Позади него — министр внутренних дел мистер Уинстон Черчилль вместе с сэром Джоном Саймоном, заместителем министра юстиции, а в недалеком будущем — лорд-канцлером. В галерее суда расположились миссис Черчилль и несколько других леди. Я занял скромное место среди немногочисленных зрителей. Правительство сделало все возможное, чтобы о происходящем узнало как можно меньше народа. Никакого обвинительного заключения зачитано не было. Обвинение представлял королевский прокурор, чей высокий пост позволял обходиться без предварительных процедур.

Слушание проходило практически за закрытыми дверями. Судьям предстояло решить вопрос, чреватый весьма серьезными последствиями: заключал ли Георг V, Божьей милостью король Великобритании, Ирландии и заморских владений, защитник веры, император Индии и прочая, по собственной воле брак в 1890 году на острове Мальта?

Едва ли найдется человек, до которого не донеслось бы эхо этой скандальной истории, продолжавшейся с 1890 по 1911 год. Принц Георг не считался прямым наследником британской короны до 1892 года, когда его старший брат внезапно скончался в возрасте двадцати восьми лет. Трон по-прежнему занимала королева Виктория, приходившаяся принцам бабкой. После нее власть переходила к Эдуарду. Предполагалось, что ему унаследует старший сын, герцог Кларенс, а затем его дети. Эти надежды жестоко оборвала его ранняя смерть. И она же выдвинула вперед по линии престолонаследия Георга — «принца-моряка», не представлявшего себе другой судьбы, кроме службы в Королевском военно-морском флоте.

В следующем, 1893 году принц Георг обручился с невестой покойного брата, принцессой Мэй Текской, а несколько недель спустя они обвенчались. Но 3 мая, незадолго до помолвки, газета «Стар» сообщила, что будущий король в 1890 году или около того заключил морганатический брак с дочерью британского морского офицера. «Стар» была бульварной газетой, снискавшей скандальную известность в 1888 году благодаря отвратительным репортажам об уайтчепелском убийце, который получил вульгарное прозвище Джек-потрошитель. Однако обвинения так или иначе прозвучали и породили волну слухов.

Принцу Георгу в 1890 году исполнилось двадцать пять лет. Он командовал канонерской лодкой первого класса «Траш», направлявшейся через Гибралтар в Вест-Индию. Судно две недели простояло в гавани Гибралтара в ожидании торпедного катера, чтобы отбуксировать его через Атлантику. Теперь истина уже никому не причинит вреда, поэтому я могу назвать имя офицера, о дочери которого шла речь. Это был Майкл Калм-Сеймур, адмирал Средиземноморской эскадры. Помимо всего прочего, он служил военно-морским адъютантом королевы Виктории в течение пяти лет — в те годы, когда принц Георг едва вышел из младенческого возраста. У Калм-Сеймура было две дочери: Лаура, скончавшаяся в 1895-м, и Мэри, в 1899-м вышедшая замуж за капитана Тревельяна Напьера.

Альковную историю тут же подхватила пресса. Время от времени ее пересказывали то «Рейнолдс ньюс», то «Брисбен телеграф», то «Ревью оф ревьюс». Хуже всего было то, что Георг, по сообщениям газет, еще до помолвки с принцессой Мэй имел двух детей от первого брака.

После смерти короля Эдуарда на престол вступил Георг V, и при дворе надеялись, что дрязги позабудутся. Но вопреки этим ожиданиям тлеющие угольки скандала мгновенно раздули за несколько недель до первого выступления нового короля в парламенте и церемонии коронации. Холмс позднее рассказывал мне, как его величество прокомментировал слухи о его морганатической супруге. «Все это — омерзительная ложь, — заявил король с присущей ему флотской прямотой, — и остается ложью даже спустя двадцать лет».

Обвиняемый, чье дело слушалось в суде тем зимним утром, был одним из многих журналистов, вытащивших на свет старую сплетню. На вид я дал бы ему лет тридцать. Худой, одетый во все черное, он мрачно поглядывал вокруг. Эдвард Майлиус жил в Бейсуотере на Кортнелл-стрит. Он работал редактором республиканского журнала «Либерейтор», издаваемого в Париже на рю Сент-Доминик мистером Эдвардом Холденом Джеймсом, кузеном известного американского писателя. В статье «Освященное двоеженство», появившейся накануне коронации, Майлиус осудил англиканскую церковь за готовность обвенчать уже женатого принца Георга с принцессой Мэй, а затем и короновать двоеженца. Он выслал копию публикации каждому члену парламента, и этот деликатный вопрос даже поднимался в палате общин мистером Кейром Харди и другими ораторами. Майлиус уверял читателей, что после нескольких лет тайного союза и рождения двух детей принц Георг «преступно бросил свою законную жену и обманным путем вступил в брак с дочерью герцога Текского».

Зимой 1910 года члены кабинета министров во главе с мистером Асквитом неоднократно обсуждали необходимость привлечь Майлиуса к суду за клевету на монарха, преподнесенную в грубой и недопустимой форме. Министр внутренних дел мистер Черчилль проявлял наибольшую решимость возбудить уголовное дело против «этого паяца», по его выражению. Однако подобных судебных процессов не проводилось с 1823 года — это было еще при печально памятном правлении Георга IV. В письме от 23 ноября королевские юристы объяснили кабинету министров все опасности, связанные с публичным процессом над Майлиусом и преданием гласности его статьи. Если это необходимо, то все нужно проделать быстро и тихо, заявили они. Майлиуса арестовали 26 декабря, объявив о возможности освобождения под залог в двадцать тысяч фунтов, который он, конечно же, внести не мог, и держали в одиночном заключении, не позволяя общаться с прессой до самого суда.

Впервые публика узнала об этом деле из газет от 2 февраля, когда разбирательство уже завершилось. Суд установил, что ни Георга, ни дочерей Калм-Сеймура в 1890 году на Мальте не было. Об этом свидетельствовали и сэр Майкл, теперь уже пожилой человек со слабым здоровьем, и его младшая дочь.

Признаюсь, в ходе заседания случился неприятный момент, и я даже почувствовал, как по спине пробежал озноб. Облаченный в мантию сэр Руфус Айзекс черными орлиными глазами впился в лицо Мэри Калм-Сеймур. (Я по привычке называю миссис Напьер прежним именем.) Она заявила, что ни разу не встречалась с принцем Георгом с 1879 года, когда ей было восемь лет, по 1898-й — а тогда со дня его бракосочетания с принцессой Мэй минуло уже больше пяти лет. Не составляло большого труда доказать, что это неправда. И Холмс, и я прекрасно знали: Мэри не только видела принца, но и вместе с ним открывала большой бал в портсмутской ратуше 21 августа 1891 года. К тому же о праздничном событии писали и «Гемпшир телеграф», и «Сассекс кроникл». К счастью для сэра Руфуса Айзекса, обвиняемый не читал этих газет. Конечно же, маленькая ложь или большая забывчивость еще не означали, что Мэри Калм-Сеймур и в самом деле была женой принца Георга. Но Майлиус мог бы отклонить доводы обвинения, будь он осведомленнее.

Журналист отказался от адвоката. Вместо этого он отпечатал повестку в суд самому королю Георгу для дачи свидетельских показаний. Подобная выходка могла бы показаться возмутительной, если бы не была такой глупой. В отличие от Майлиуса, королевский прокурор хорошо знал законы. Монарх не может быть вызван свидетелем в суд, поскольку сам является опорой законности в государстве. Правда, Эдуард VII давал свидетельские показания дважды: на бракоразводном процессе Мордаунта и по делу о клевете на своего друга, игравшего в баккара в Тренби-Крофт и якобы передергивавшего карты. Однако в то время Эдуард еще носил титул принца Уэльского.

Холодный февральский день уже угасал, когда Майлиусу дали слово. Он попытался доказать, что его статья не является клеветой. К полному удовлетворению судей, с самого начала настроенных против обвиняемого, ему это не удалось. На протяжении всего слушания мистер Черчилль, сидящий позади сэра Руфуса Айзекса, подсказывал ему, какие вопросы необходимо задать свидетелям и от каких лучше воздержаться — последнее еще важнее, по нашему с Шерлоком Холмсом мнению. Майлиус, разумеется, стоял на своем. Слава богу, в нескольких утверждениях этот негодяй допустил ошибки!

Чуть позже, в мраморном фойе Центрального уголовного суда, напоминающем античный храм, я подслушал разговор Черчилля с Руфусом Айзексом. Эдварда Майлиуса только что увели из зала суда. Верховный судья приговорил его к году тюремного заключения и значительному штрафу.

На лице министра внутренних дел цвела ангельская улыбка.

— Люди подобного сорта всегда сопротивляются до последнего, — сказал он. — И вышло даже к лучшему, мой дорогой Руфус, что этот прохвост, пытаясь оправдаться, не упирал на то, что он просто повторил написанное в дюжине других газет. В таком случае вам пришлось бы предъявить обвинение всем этим изданиям и дело закончилось бы самым серьезным правительственным кризисом за последние пятьдесят лет.

Сэр Айзекс хмуро взглянул на своего друга.

— Негодяй отправился в тюрьму, — сухо ответил он. — Теперь с ним покончено. Для граждан этой страны человек, осужденный за клевету, является лжецом. Пусть он теперь обнародует хоть подлинное свидетельство о браке, ему уже никто не поверит.

— Прекрасно, — жизнерадостно рявкнул министр внутренних дел. — Нам остается только благодарить Бога!

Как известно, впоследствии было вылито еще много грязи, но худшего удалось избежать. Никаких компрометирующих документов Майлиус и его помощники больше не публиковали. Клеветник отсидел свой срок и вышел на свободу. Он перебрался в Нью-Йорк и там, недосягаемый для английского правосудия, издал памфлет «Морганатический брак Георга V». В этом сочинении он утверждал, опровергая свои же показания на суде, что принц Георг пробыл в Гибралтаре с 9 по 25 июня 1890 года и вполне мог за это время доплыть до Мальты и вернуться обратно. Точно так же, как и мисс Калм-Сеймур, находившаяся в Марселе.

Но было уже поздно суетиться. К бедняге навсегда прилипло клеймо клеветника и преступника. Сэр Руфус Айзекс был абсолютно прав, предсказывая, что никто не станет его слушать, даже будь у него на руках подлинное свидетельство о браке. Полагаю, только мы с Холмсом знали, почему такой документ не может быть опубликован, даже если он существовал бы на самом деле. Теперь воспоминание о неприятном процессе должно поблекнуть в блеске торжественной коронации Георга V и Марии в Вестминстерском аббатстве. К тому же королевская чета демонстрировала искреннюю любовь и привязанность друг к другу. Это был достойный ответ на клевету.

Тем февральским вечером, покинув здание суда, я отпустил кебмена и пешком отправился на Бейкер-стрит по мокрым мостовым Холборна и Мэрилебона. Шерлок Холмс еще в 1903 году уединился в Фулворте, неподалеку от гавани на побережье графства Суссекс. За полгода он так устал от занятий пчеловодством, что почти каждую неделю на два-три дня возвращался в наше убежище на Бейкер-стрит, 221-б. Я уже десять лет как был женат, но частые отлучки миссис Ватсон из Лондона по семейным обстоятельствам, а также толковый locum [31]позволяли мне проводить все больше времени в нашей старой берлоге. На самом же деле я начал регулярно заходить сюда еще со времен исчезновения регалий ордена Святого Патрика.

В вечерних газетах появились короткие сообщения о суде над Майлиусом — их едва успели напечатать. Холмс провел весь день в утомительных переговорах с доверенным лицом леди Уорвик. Теперь он стоял у окна с неизменной трубкой в руке и кивал при каждой моей фразе. Он обернулся ко мне только раз, когда я рассказывал, как Мэри Калм-Сеймур давала свидетельские показания. А после описания финала, после которого Майлиуса увели в тюрьму Вормвуд-Скрабс, Холмс глубоко вздохнул.

— Не стоило открывать правду теперь, спустя столько лет.

— Какую именно правду? О том, что бракосочетание было, или о том, что его не было?

Холмс вынул трубку изо рта и покачал головой:

— Нет, Ватсон. Я имею в виду роль, которую мы с вами сыграли в этой драме. Мне бы не хотелось, чтобы она стала известна до моей или вашей смерти.

И его замечание, надо отдать должное, было весьма справедливым.

II

Так закончилась эта история, и ее завершение было менее громким, нежели начало. Когда угроза скандала с многоженством нависла над британской короной, нам пришлось столкнуться с серьезными противниками. По сравнению с ними Миллиус казался просто мелким интриганом. Об одном из них я уже писал ранее, присвоив ему вымышленное имя: Чарльз Огастес Милвертон.

Итак, вернемся на двадцать лет назад. Я и Холмс в то время жили на Бейкер-стрит. Стояло солнечное утро, мы только что позавтракали. Все мое существо требовало забросить дела и отправиться на прогулку под каштанами и вязами Риджентс-парка. Холмс, разумеется, так бы не поступил. Полагаю, в жизни моего друга не было ни единого случая, когда он оставил работу незаконченной.

Накануне мы слушали Йозефа Иоахима в Сент-Джеймс-холле. С легкой улыбкой и полузакрытыми глазами Холмс наслаждался прелестной мелодией бетховенского Концерта для скрипки в исполнении великого маэстро. Когда мы вошли в свою гостиную, был уже поздний вечер. Я зажег свет и сразу увидел на столе визитку сэра Артура Бигга с карандашной припиской о том, что он намерен вновь посетить нас завтра в одиннадцать часов. Если же мы по каким-то причинам не сможем принять его, сэр Артур просил нас зайти вечером в Клуб офицеров армии и флота на Сент-Джеймс-сквер. Дело настолько безотлагательное, что он не уедет из Лондона, не переговорив с Шерлоком Холмсом. Подробностей Бигг не сообщал, но любому англичанину было известно, что сэр Артур — помощник личного секретаря ее королевского величества.

Ни Холмс, ни я не догадывались, что привело к нам придворного из Виндзора. Молодой человек из хорошей семьи успел к тридцати годам прекрасно зарекомендовать себя в армии во время Зулусской войны 1879–1880 годов. Он обладал хрупким телосложением и безукоризненными манерами, лишь светлые усы, постриженные на военный манер, выдавали его прежнюю профессию. Бигг продолжал преданно служить короне, исполняя обязанности помощника личного секретаря королевы вплоть до 1901 года, а затем стал секретарем ее внука, принца Уэльского, позднее взошедшего на престол под именем Георга V. Казалось, беспокойный характер был дан Биггу от рождения. Эта черта особенно ярко проявилась, когда он беседовал с нами следующим утром на Бейкер-стрит. Сэр Артур сидел у камина, то и дело переводя взгляд с Холмса на меня и обратно.

— Джентльмены, — тихим голосом начал он. — Мне крайне неприятно говорить о подобных вещах, но я обязан посвятить вас в некоторые подробности. Мне кое-что известно о тех, кто будет нам противостоять, и я уверен, что справиться с ними под силу далеко не каждому. Прежде чем вы спросите, почему я не обратился к вашему другу Лестрейду из Скотленд-Ярда, позвольте объяснить: речь идет о попытке шантажа особы королевской крови. И попытке небезосновательной, если данное слово здесь применимо. Добавлю еще, что ни премьер-министр, ни королевский прокурор, ни кто-либо другой из членов правительства не посвящены в эту тайну.

Холмс стоял у окна и разглядывал поджидающий нашего гостя безукоризненно чистый экипаж с двумя блестящими от пота жеребцами. В отличие от сэра Артура, детектив не выразил ни малейшего удивления тем фактом, что преступление такого рода может угрожать спокойствию британской короны.

— Полагаю, вы не откажетесь сообщить нам имя вымогателя, сэр Артур? Вы также должны назвать имя особы, которую он пытается шантажировать. Разумеется, даю вам слово, что все полученные от вас сведения не выйдут за пределы этой комнаты.

Сэр Артур пожал плечами:

— Я назову даже два имени, мистер Холмс. Поскольку к вам обратился именно я, вы вряд ли удивитесь, узнав, что главной целью шантажа является внук ее величества, принц Георг. Хотя частично в этом замешан и его старший брат, герцог Кларенс.

— А кто же преступник?

— Я не знаю зачинщика этого заговора, мистер Холмс. Мне известен только человек, называющий себя его агентом.

— Агентом?

— Да. Он представляет интересы человека, утверждающего, что является верноподданным ее величества и желает ей лишь добра. Ему — или ей — удалось завладеть документами, которые могут опозорить королевскую семью. Это письма обоих братьев к женщинам определенного сорта, а также страницы личного дневника принца Георга. Вероятно, письма украдены у адресатов, а дневник, скорее всего, прямо из каюты. Шантажист уверяет, что его единственная цель — избежать разглашения сведений, содержащихся в этих бумагах. Для чего необходима определенная сумма.

— Вот так верноподданный! — саркастически воскликнул Холмс. — А кто поверенный этого анонимного патриота?

— Возможно, вам знакомо имя Чарльза Огастеса Хауэлла?

— О да, — кивнул Холмс. — Очень хорошо знакомо, сэр Артур. Мне не приходилось встречаться с ним лично, но он часто упоминается в моих архивах.

— Что вам известно о нем, мистер Холмс?

Во взгляде нашего гостя впервые блеснул луч надежды.

Мой друг поморщился:

— В своем роде довольно любопытный персонаж. То ловец жемчуга, то вождь североафриканского племени. По происхождению наполовину англичанин, наполовину португалец. В возрасте шестнадцати лет он бежал из Португалии от мести уголовников, уличивших его в шулерстве. С тех пор он не сходил со стези порока. Еще в молодости участвовал в заговоре Орсини, собиравшегося убить императора Франции. Затем был секретарем мистера Рёскина, устраивал ему свидания с девицами легкого поведения.

Лицо сэра Артура на мгновение утратило напряженное выражение.

— Уверен, вам известно о нем и кое-что похуже, мистер Холмс, — с удовлетворением заметил он.

— Вы совершенно правы, сэр Артур. Хауэлл имеет знакомства не только в артистических кругах, но и среди владельцев ломбардов и публичных домов — как в трущобах Севен-Диалс, так и в респектабельных кварталах Ридженс-парк и Сент-Джонс-Вуд. Он наживается на чужих страстях, но при случае не пощадит и невинного. Одно время он был агентом мистера Россетти и продавал подделки, выдавая их за картины этого художника. Кроме того, он потакал извращенным удовольствиям поэта мистера Суинбёрна в доме на Сиркус-роуд, в квартале Сент-Джонс-Вуд, а потом требовал деньги за молчание с адмирала Суинбёрна и его супруги. Он обманным путем арендовал у мистера Уистлера его японский кабинет, а затем, выдав себя за хозяина, продал одновременно двум покупателям и предоставил живописцу право возместить убытки обоих. Я могу продолжать дальше, сэр Артур, но полагаю, что этого достаточно. Уверяю вас, мои архивы содержат еще множество фактов, известных, кроме меня, лишь самому Хауэллу и его жертвам.

Наш гость задышал свободнее, но беспокойный взгляд выдал все его возмущение.

— И каким образом он обставляет свои аферы, мистер Холмс?

Мой друг отошел от окна, сел в кресло напротив и усмехнулся:

— Его методы не назовешь изящными, однако они действуют безотказно. Мистера Россетти постигло несчастье. Его супруга — красавица Элизабет Сиддал — скончалась от передозировки лауданума. Художник так обезумел от горя, что положил рядом с ней в гроб блокнот со стихами, сохранившимися в единственном экземпляре. Через несколько лет Хауэлл убедил Россетти, что это был нелепый, эгоистичный поступок, нанесший литературе невосполнимую утрату. Тот ночью вскрыл могилу жены на Хайгейтском кладбище и извлек рукопись из гроба. Он действовал на законных основаниях, министр внутренних дел лично подписал разрешение на эксгумацию. Но несчастный мистер Россетти содрогался при одном воспоминании об этом. Спустя некоторое время он узнал от Хауэлла…

— О чем он узнал? — Сэр Артур наклонился вперед, с трудом сдерживая ярость. — Может быть, о том, что Хауэлл наклеил самые трогательные его письма в свой альбом? А потом оказался в затруднительном положении и заложил в ломбарде все свое имущество, включая этот альбом. И что теперь Хауэлл не в состоянии выкупить его. Наверное, он посоветовал художнику самому сходить в ломбард, пока письма не продали с аукциона. И когда тот послушался, владелец ломбарда запросил за это огромные деньги.

— Все так и было, до мельчайших подробностей, — спокойно подтвердил Холмс. — Хауэлл вступил в сговор с хозяином ломбарда. В письмах мистера Россетти не было ничего предосудительного, но он скорее согласился бы умереть, чем увидеть, как свидетельства его любви будут проданы с аукциона совершенно посторонним людям. Если не ошибаюсь, он заплатил шестьсот фунтов.

Сэр Артур побледнел, хотя думал он вовсе не о мистере Россетти, а о принце Георге.

— Неужели нельзя ничего сделать, чтобы этот преступник попал на скамью подсудимых?

Холмс сложил вместе руки и посмотрел на свои тонкие пальцы:

— Не стоит его недооценивать, сэр Артур. Он дьявольски хитер и не нарушает законов. Если вы отправили кому-то послание, то адресат становится его собственником. Разумеется, письмо нельзя опубликовать без согласия автора. Но Хауэллу это и не требуется. Опасность заключается в том, что письма может приобрести кто-то посторонний. Если бы Хауэлл попытался вымогать деньги, он тут же сел бы в тюрьму на четырнадцать лет. Однако у него всегда есть отговорка: мол, посоветовал человеку пойти в ломбард и выкупить альбом исключительно из дружеских побуждений, дабы тот избежал неприятностей.

— И ничего нельзя сделать? — в отчаянии спросил сэр Артур.

— Нет, — жестко ответил Холмс. — Как и в том случае, когда адмирал Суинбёрн и его супруга поддались на подобную уловку. Их сын попал в богемную среду и частенько посещал одно заведение на Сиркус-роуд, где предавался страстям, которые уместно рассматривать скорее с точки зрения психиатрии, нежели с позиции морали. Возможно, сэр Артур, вам попадались на глаза последние труды барона фон Крафт-Эбинга? Или трактаты по психопатологии Чезаре Ломброзо и Деметриуса Замбако?

Сэр Артур Бигг покачал головой. На его лице было ясно написано, что он весьма смутно представляет себе эту тему. Тайные ритуалы племени зулусов, с которыми недавно сражался молодой офицер, наверняка значили для него больше, чем работы великих психиатров, ставшие настольными книгами моего друга.

— Впрочем, не важно, — снисходительно заметил Холмс. — Достаточно сказать, что Суинбёрны заплатили внушительную сумму за альбом с письмами, в которых их легкомысленный сын рассказывал Хауэллу о своих похождениях на Сиркус-роуд. А негодяй снова уверял, что только отчаянное положение вынудило его заложить этот альбом и у него нет средств, чтобы выкупить письма, пока их не продали с аукциона.

Холмс замолчал, а сэру Артуру стоило большого труда совладать со своим беспокойством. Наконец он поднял голову и произнес:

— История повторяется, только на сей раз все еще хуже.

— Потому что в ней замешан принц Георг?

Наш гость опять покачал головой и опустил глаза.

— Нет, потому что принц Георг когда-нибудь станет королем.

— Разве трон займет не герцог Кларенс? — не выдержав, вмешался я.

— Да, конечно, — тихо согласился Бигг, — если он доживет до этого дня. Я должен открыть вам еще одну тайну, джентльмены. Герцог Кларенс тяжело болен. Я многое отдал бы за то, чтобы ошибиться в прогнозах, но сомневаюсь, что он переживет своего отца. Таким образом, шантаж принца Георга — это преступление против нашего будущего короля.

Дальнейшие события подтвердили правоту сэра Артура: в скором времени герцог Кларенс скончался, и в тот момент его бабушка еще оставалась королевой Британии. Я не стал уточнять, какой именно болезнью страдал наследник престола, поскольку зачастую даже такие выдающиеся умы, как лорд Рэндольф Черчилль, умирали от сифилиса, заразившись им по юношескому легкомыслию.

— Боюсь, что вам придется рассказать нам все подробнее, сэр Артур, — учтиво заметил Холмс.

Помощник королевского секретаря кивнул:

— Непременно, мистер Холмс. Прежде всего, Хауэлл заявляет, что у него на руках письма и документы, подтверждающие факт бракосочетания принца Георга и дочери сэра Майкла Калм-Сеймура, адмирала Средиземноморской эскадры.

К моему удивлению, Холмс откинул голову назад и рассмеялся так беззаботно, как уже давно себе не позволял.

— Неужели? Я всегда считал, что неплохо знаком с конституцией Британской империи, сэр Артур. Согласно закону о королевских браках, принятому в тысяча семьсот семьдесят втором году, такой союз должны признать недействительным. Принц Георг не имеет права жениться без согласия монарха, пока ему не исполнилось двадцати пяти лет. Но и позже он должен будет за год до свадьбы уведомить о своем намерении Тайный совет, а затем получить одобрение парламента. Принц Георг едва вышел из возраста, требующего королевского согласия на его женитьбу.

Сэр Артур недовольно поморщился.

— Если бы дело было только в этом, мистер Холмс, я бы не стал приезжать на Бейкер-стрит и беспокоить вас. Разумеется, принц Георг отрицает тайное венчание с Лаурой или Мэри Калм-Сеймур на острове Мальта. Но если люди узнают об этой истории и поверят ей пусть даже наполовину, как он сможет потом жениться снова? Если он действительно сочетался браком с мисс Калм-Сеймур и она родила ему детей, признает ли его остальной мир настоящим королем? Никто и не вспомнит старый закон, общественное мнение он уже не изменит. Если это событие будут считать фактом, Георга нельзя будет короновать. Тут не может быть сомнений. И тогда содрогнутся сами устои монархии. Неужели вы не понимаете этого?

Холмс едва заметно моргнул, и вся его веселость мгновенно пропала.

— Прошу прощения, сэр Артур, но я не разделяю ваших опасений насчет монархических устоев. Хауэлл говорит, что хранит у себя документы, подтверждающие заключение тайного брака между принцем Георгом и дочерью сэра Майкла Калм-Сеймура. Я не стану спрашивать, есть ли у него достаточные основания для подобных заявлений. Независимо от того, правда это или нет, разве не разумнее было бы лишить Хауэлла самой возможности шантажировать принца? Страна простит молодому человеку романтическое увлечение и брак по любви. В крайнем случае позвольте ему отречься от престола. Пусть ни герцог Кларенс, ни принц Георг не взойдут на престол. У них есть три сестры, и любая из них может стать королевой.

— Если бы все было настолько просто, мистер Холмс, я бы не беседовал сейчас с вами. — Сэр Артур принялся внимательно изучать ковер под ногами. — Помимо навета о заключении тайного брака, Хауэлл и его клиент угрожают нам другими разоблачениями. И они клеветой уже не являются. Простите, мне тяжело говорить об этом. Не найдется ли у вас воды?

Я принес нашему гостю стакан с водой.

— Принц Георг надолго уходил в море, — продолжил Бигг. — А когда возвращался в Портсмут, посещал одну молодую женщину. Жил с ней и познал ее — в библейском смысле этого слова. Клиент Хауэлла знает имя и адрес дамы, у него есть письма принца и точные даты их встреч.

— Вот как? — задумчиво протянул Холмс. — Но ведь Хауэлл просто коллекционер чужих писем, а вовсе не шпион.

Сэр Артур не ответил на его замечание.

— Мисс Калм-Сеймур — достойная молодая леди из хорошей семьи, и это совершенно не связано с тем, выходила она замуж за принца или нет. Про женщину из Портсмута такого не скажешь, и клиент Хауэлла знает некоторые нескромные подробности ее жизни.

— Я все сильнее хочу поговорить с этим человеком, — пробормотал Холмс.

— Но самое худшее впереди: принц Георг и герцог Кларенс замешаны в еще одном скандале. Они вместе посещали некую девицу в Сент-Джонс-Вуд и сменяли друг друга в ее постели. Прошу прощения, однако выразиться изящнее я не в состоянии.

— Один момент, сэр Артур! — Холмс поднял руку, но намного менее резко, чем повысил голос. — Это заявление кажется мне настолько откровенной canard [32], что я вынужден отступить от своего правила и спросить напрямик: правда ли это? Вы уверены?

— Сам принц Георг рассказывал мне об этом, — печально ответил молодой придворный. — Он называл эту девицу тралом или каким-то похожим морским термином.

— И Хауэллу все это известно? Про то, что братья спали с одной женщиной.

— Да, мистер Холмс, он все знает. И если история о тайном браке действительно утка, как вы изволили выразиться, то две другие — чистая правда. Если разразится скандал и эти обвинения будут подтверждены, что́ помешает людям поверить и в женитьбу принца, причем безо всяких доказательств?

Я сидел в своем кресле в уютной гостиной на Бейкер-стрит и слушал, как двое мужчин спокойно обсуждают ужасные вещи. Мне все время казалось: сейчас кто-нибудь войдет в комнату и скажет, что это ошибка или розыгрыш. Наследник престола (который действительно станет королем двадцать лет спустя) признался, что покупал за деньги любовь женщины — в том самом Портсмуте, где жила мисс Калм-Сеймур, — и делил с собственным братом девицу из Сент-Джонс-Вуд, а это чуть ли не кровосмешение. За годы знакомства с Шерлоком Холмсом я был свидетелем множества жутких и отвратительных преступлений, но ни одно из них не могло сравниться с тем, что я только что услышал.

А еще хуже было то, что эти низменные страсти открыли дорогу другому злодеянию — шантажу.

— Есть и другой эпизод, — печальным голосом добавил сэр Артур, — касающийся только герцога Кларенса.

— Расскажите, сэр Артур, — учтиво попросил мой друг.

— Хорошо, мистер Холмс. — Бигг глотнул воды и с трудом заставил себя продолжить: — Вы помните недавний процесс о порочных и противоестественных утехах в доме на Кливленд-стрит? [33]Дело затронуло лорда Артура Сомерсета, смотрителя королевских конюшен, а также лорда Юстона, хотя последний оказался лишь невольным и невинным свидетелем.

— В газетах что-то сообщали об этом, — неопределенно ответил Холмс.

— Но в них не писали о том, что герцог Кларенс тоже там находился. Правда, при первом же намеке на непристойности он покинул этот дом, как и лорд Юстон. Тот потом заявил, что готов драться с любым, кто заговорит с ним об этом происшествии.

— Выходит, Хауэлл знает и об этом?

— Как и многие, мистер Холмс, но только он один пытается нажиться на этих сведениях. Махинация с тайным браком может не принести ему выгоды. Однако все, что шантажист говорит о женщине из Портсмута и о девке из Сент-Джонс-Вуд, а также о герцоге Кларенсе, который, пусть с невинными целями, посещал дом на Кливленд-стрит, — чистая правда.

Холмс пожал плечами:

— Тогда вам придется выкупить у негодяя все его бумаги, какую бы цену он ни запросил.

Сэр Артур Бигг покачал головой:

— Это не так-то легко сделать, мистер Холмс. Он не собирается продавать документы. По его словам, бумаги находятся в банковском хранилище. И останутся там, пока его клиенту будут платить деньги. Но если с Хауэллом произойдет какая-то неприятность, все письма и документы немедленно опубликуют. Мошенник говорит, что это своеобразная страховка от несчастного случая. Даже если не брать во внимание историю с дочерью Калм-Сеймура, представьте, какой скандал может разразиться из-за остальных бумаг.

— Значит, вам придется согласиться на его условия и раскошеливаться всякий раз, как только он пожелает, по одной причине — чтобы бумаги оставались на своем месте?

— Да, если вы не найдете способ перехитрить его, мистер Холмс.

— Не сомневаюсь, что так и будет. Но послушайтесь моего совета, сэр Артур, выбросьте этого Хауэлла из головы хотя бы на время.

— Игнорировать его?

— Верно, игнорировать, если вам больше нравится такая формулировка. Я хочу, чтобы вы осознали: наш противник вовсе не Чарльз Огастес Хауэлл. Разумеется, он причастен к этому делу, но его роль невелика. За его спиной стоит человек с куда более острым и изворотливым умом. Если я не ошибся в своих выводах, клиент Хауэлла способен раздавить его — да и нас с вами — одним мизинцем. И он до сих пор не потребовал денег просто потому, что его интересует нечто другое: безграничная власть над людьми. Он угрожает вам, но не спешит пускать оружие в ход, желая не просто встать наравне с вами, а быть выше простых смертных, выше закона, возможно, выше самой королевы. Хауэлл на такое не способен. А от его заказчика веет могильным холодом. И мне кажется, я знаю его имя.

— Так, значит, это не Хауэлл?

Холмс пожал плечами:

— Возможно, я недостаточно точно выразился. Шантажировать наших поэтов и художников — эта работа как раз для такого ловкого манипулятора, как Хауэлл. В его преступлениях больше слабости, чем силы. Но проделать то же самое с людьми, обладающими властью, может лишь тот, у кого железная воля и бесстрашное сердце. Чего о Хауэлле никак не скажешь.

— Значит, вы не собираетесь вести с ним переговоры?

Мой друг вздохнул:

— Если вам так угодно, сэр Артур, я свяжусь с ним. Надо же с чего-то начинать. Однако это будет совсем не та встреча, на какую рассчитывает Хауэлл.

III

Да уж, неприятное поручение выпало на нашу долю. У нас не оставалось другого выбора, кроме как отправиться на поиски того, кого сэр Артур Бигг считал главным нашим противником. Это оказалось не так просто. Мистер Хауэлл не без оснований опасался ловушки и наотрез отказался прийти в какой-либо частный лондонский дом. В конце концов встреча была назначена в многолюдном месте.

На одной из скамеек, что вытянулись в ряд вдоль аллеи Гайд-парка, спускающейся к озеру Серпентайн, сидели двое. Если бы не различия во внешности, их можно было бы принять за старых друзей. Но мелкие черты округлого лица Хауэлла настолько резко контрастировали с острым профилем Холмса, что сразу становилось ясно: между этими людьми нет ничего общего. За блестящей на солнце водной гладью по Роттен-Роу, поднимая облачка пыли, проезжали всадники. Легкий ветерок шуршал в кронах деревьев, на открытой эстраде оркестр Колдстримского гвардейского полка приветствовал наступление погожего, яркого дня увертюрой из «Женитьбы Фигаро».

Как мы заранее условились с Холмсом, я присел на скамью в отдалении и делал вид, будто читаю «Морнинг пост», надеясь, что Хауэлл меня не узнает. Большую часть разговора мне не удалось расслышать. Лишь изредка, когда утихал ветер и замолкала музыка, до меня долетали отдельные фразы.

— Дорогой сэр, — вкрадчиво начал Хауэлл. — Вам не кажется, что все это довольно забавно?

Холмс смотрел на залитые солнечным светом верхушки деревьев, и его тон был холоднее, чем снега Гималаев.

— Прошу прощения, сэр, но я не уполномочен обсуждать с вами курьезность ситуации.

— Тем не менее так оно и есть, — лениво заметил Хауэлл. — Столько беспокойства из-за бракосочетания двух достойных людей — пусть даже тайного и не вполне законного, но все-таки освященного церковью. И почти ни слова о блуде братьев с одной девкой.

— Вы крайне меня обяжете, — раздраженно перебил его Холмс, — если перейдете к делу.

— Нет, мистер Холмс, — хриплым, почти шипящим голосом возразил Хауэлл, — необходимо, чтобы те, кто вас прислал, поняли одну простую вещь. Я вовсе не противник монархии и желаю ее величеству только добра — но не собираюсь раболепствовать перед ней. Покупать женщину за деньги — это разврат, и не важно, где творится такое безобразие — на Рэтклиффской дороге или в Сент-Джонс-Вуд — и кто в нем замешан — уличный мусорщик или принц крови.

Ответа Холмса я не расслышал. Они побеседовали еще немного, и я решил, что мой друг пытается договориться о немедленном выкупе всех украденных документов, чтобы покончить с этим делом раз и навсегда. Во всяком случае, через несколько мгновений Хауэлл громко сказал:

— Они лежат в банковском хранилище, сэр, и пока этого достаточно. Бумаги послужат своеобразной страховкой на тот случай, если вы или ваши наниматели захотят что-то предпринять против меня. Там все подробно описано, с указанием места и времени. Даже при уничтожении документов сведения сохранятся. Я дал необходимые распоряжения, и если со мной случится несчастье, содержание писем и дневника через неделю станет известно широкой публике.

Детектив что-то невнятно пробурчал. Зато я уловил ответ Хауэлла:

— Предлагаю разбить платеж на четыре части, мистер Холмс, — каждый четвертый день вы будете переводить четвертую часть суммы на банковский счет, который я вам укажу. Затем они поступят в распоряжение моего клиента.

Холмс опять что-то неразборчиво произнес.

— Заказчик предоставляет мне полную свободу действий, — любезно отозвался Хауэлл. — Если желаете, я могу показать вам опись бумаг, хранящихся в банке. Думаю, это облегчит нам путь к взаимопониманию. Более того, если вы подождете сорок пять минут, я мог бы продемонстрировать вам одно из писем, написанных рукой принца Георга. Вы ознакомитесь с этим документом — или с обоими сразу, — и все ваши сомнения рассеются.

Сорок пять минут. Это означало, что место хранения украденных бумаг располагается в пределах двух миль от озера Серпентайн. Конечно, этой подсказки недостаточно, чтобы найти пропажу, но границы поиска существенно сужаются.

— Хорошо, я подожду сорок пять минут, но ни мгновением больше, — ледяным тоном согласился Холмс.

— Не нужно быть таким нетерпеливым, мистер Холмс, — тихо рассмеялся Хауэлл. — Может быть, я выразился недостаточно ясно, но учтите: если наши переговоры окончатся ничем, у меня достаточно других предложений. Лично мне такой исход не по душе, только вот правительства двух стран и множество других солидных организаций проявляют живой интерес к виндзорским бумагам, как я их называю. И тогда неких известных нам особ уличат в супружеской измене, разврате, содомии и тому подобных грехах — причем на основании их собственных слов.

Вместо слов сыщика до меня донеслось только глухое рычание, а его собеседник снова усмехнулся:

— Наши интересы совпадают, мистер Холмс. Я ваш союзник, как бы странно это ни звучало. И у вас есть веские причины, чтобы желать мне здоровья и процветания. Если вдруг со мной случится беда, вам не представится второй шанс получить виндзорские бумаги. Вы не услышите о них до тех пор, пока некие развращенные особы, написавшие эти письма, не будут публично опозорены.

Тем, кто случайно проходил мимо, Холмс и Хауэлл наверняка казались достойными джентльменами, обсуждающими условия совершенно невинной коммерческой сделки. А я в это время думал о таинственном и могущественном человеке, стоящем за всеми сомнительными предприятиями мистера Хауэлла. Сэр Артур Бигг, судя по всему, не верил в его существование. Я же полагал, что мелкий шантажист, вымогавший деньги у господ Россетти и Суинбёрна, не справился бы с таким делом без поддержки более сильного и решительного компаньона.

Чуть позже мой друг повторил мне слова Хауэлла:

— Сорока пяти минут будет достаточно, мистер Холмс. Прошу вас не делать попыток проследить за мной или передать сообщение кому-то из своих друзей. За вами будут наблюдать и тут же сообщат мне, если во время моего отсутствия вы хоть ненадолго отлучитесь. В таком случае мы с вами больше никогда не увидимся, и вашим нанимателям прекрасно известно, каковы будут последствия.

Даже без этого предупреждения Холмсу было бы довольно трудно пуститься вдогонку за Хауэллом, когда тот пошел прочь. По длинным прямым аллеям, пусть даже обсаженным по сторонам деревьями, невозможно передвигаться незаметно. Эту задачу сразу решили поручить мне. Я не отправился прямо за Хауэллом, а свернул на Роттен-Роу, а затем в сторону Гайд-парк-корнер, где наши пути снова должны были пересечься. В плане противника нашлось одно уязвимое место: наблюдатель не мог одновременно следить за Холмсом и за мной. По крайней мере, я на это рассчитывал.

Я далеко отошел от места встречи, чтобы уж наверняка выпасть из вражеского поля зрения. Затем изрядно прибавил шагу. Если за мной кто-то охотится, то ему придется поторопиться, иначе он потеряет меня из виду. Оглянувшись несколько раз, я не заметил никаких признаков слежки. Вскоре я вышел из парка возле Эпсли-хауса и Пикадилли. Хауэлл шагал впереди меня по другой стороне оживленной улицы в сторону Грин-парка. Это меня вполне устраивало. На перекрестке он внезапно свернул, и я стал быстро лавировать между кебами и двухпенсовыми омнибусами, чтобы не упустить его. Дорога вывела меня на еще более многолюдную Сент-Джеймс-стрит. Вдали сверкали в золотистых солнечных лучах часы на фасаде дворца.

К этому моменту я уже укрепился во мнении, что Хауэлл направляется в один из тех старинных банков, конторы которых расположены вдоль Пэлл-Мэлл. Так и оказалось. Повертев головой по сторонам и, по всей вероятности, не увидев ничего подозрительного, он почти побежал к «Драммондс-банку».

Можно ли было рассчитывать на подобную удачу! Мысленно я уже представлял: вокруг банка стоит полицейское оцепление, облаченный в мундир Лестрейд предъявляет Генри Драммонду ордер на обыск, находит документы и относит их в Виндзор сэру Артуру Биггу. А потом принц Георг, а может, сам принц Уэльский в знак признательности приглашает нас с Холмсом на чай.

Я прошел немного дальше по широкой улице и остановился под старинным арочным проходом Сент-Джеймсского дворца. Не прошло и пяти минут, как Хауэлл вышел из банка с саквояжем в руке. На сей раз я позволил ему уйти далеко вперед, поскольку знал его маршрут.

Чтобы не привлекать к себе внимание врага, я встал поодаль, будто бы любуясь всадниками на Роттен-Роу. Сам же украдкой косился в сторону скамейки, на которой расположился Холмс. Хауэлл сел рядом, открыл саквояж и протянул моему другу бумагу, чтобы тот удостоверился в ее подлинности. Случайно или намеренно Холмс выронил листок. Легкий ветер подхватил его и медленно опустил на лужайку в нескольких ярдах от скамейки. Хауэлл рванулся к нему, словно борзая за дичью. Поднял с травы, вернулся на место и положил обратно в саквояж. Вскоре после этого собеседники распрощались. Я смотрел на аллею с наездниками, повернувшись спиной к месту событий. Холмс прошел мимо меня, не замедляя шага и словно бы вообще не замечая. Но через мгновение раздался его бодрый голос:

— Следуйте за ним, Ватсон! Узнайте, куда он пойдет.

Можете не сомневаться, я и виду не подал, что слышу его. У того, кто наблюдал за нами, не было никакой причины заподозрить, что мы с Холмсом знакомы друг с другом.

Ничего непредвиденного не произошло. Чарльз Огастес Хауэлл шел той же дорогой, что и в первый раз, его грузная фигура с вьющимися волосами на круглой голове маячила далеко впереди. Он поднялся на крыльцо «Драммондс-банка», а я стал ждать, когда мошенник снова появится. Спустя несколько минут он вышел, все еще держа в руке саквояж. Положил он письмо обратно в хранилище или оно осталось у него?

Что особенно примечательно, в тот момент, когда Хауэлл спускался по ступенькам, в дверях банка показался другой человек с точно такой же сумкой. Представьте себе высокого сутулого мужчину, худого и бледного как привидение, чисто выбритого, с высоким выпуклым лбом, отчего его глубоко посаженные глаза казались утопленными в глазницах. Я никогда прежде не встречал его. Но саквояжи были настолько похожи, что я не смог бы с уверенностью сказать, какой из них Хауэлл принес в банк несколько минут назад.

У меня ни на секунду не возникло сомнений, что это не случайное совпадение. Незнакомец повернул направо, в сторону Чаринг-Кросса, а Хауэлл направился налево, к Сент-Джеймсскому дворцу. Проследить за ними обоими было невозможно. Если бы Хауэлл вышел без саквояжа, я непременно выбрал бы долговязого. Но в этот момент у меня в голове вновь прозвучали слова Холмса: «Следуйте за ним, Ватсон! Узнайте, куда он пойдет».

Хауэлл бодро зашагал по кирпичному арочному проходу дворца в сторону Мэлл. Я понимал, что ни в коем случае не должен упускать его из виду, и поэтому не сильно заботился о том, заметил ли он меня. Шантажист двинулся через Мэлл к нежившемуся в солнечных лучах Букингемскому дворцу в дальнем конце улицы. Затем свернул в Сент-Джеймс-парк, к пруду, где плавали утки, — вероятно, собирался выйти к Бёрдкейдж-Уолк. Он заметно спешил, но шел не настолько быстро, чтобы оторваться от меня. Внезапно Хауэлл остановился. Я успел спрятаться за толстым стволом каштана. Мошенник оглянулся, проверяя, не следит ли за ним кто-нибудь. Затем положил сумку в стоявший у аллеи зеленый деревянный ящик, куда садовники обычно собирают опавшие листья.

Интересно, зачем он это сделал. Когда Хауэлл зашагал дальше, я подскочил к ящику и вытащил кожаный саквояж. Его даже не закрыли на замок. Я ожидал увидеть внутри что угодно — бомбу, или пачку денег, или еще какой-нибудь предмет. Но там было пусто. Я мог отправиться за любым из двоих мужчин, одновременно вышедших из «Драммондс-банка» на Пэлл-Мэлл. И теперь убедился, что сделал неправильный выбор.

IV

— Мой дорогой друг, возможно, вам послужит утешением то обстоятельство, что они одурачили нас обоих.

Солнце уже поднялось над трубами Бейкер-стрит, и Холмс поднес пустой саквояж к окну, чтобы лучше его рассмотреть.

— Но кто он такой, этот длинный? — спросил я.

— Полагаю, это и есть клиент. — Холмс нахмурился и опустил на пол сумку, не обнаружив в ней ничего интересного. — Надеюсь, вы простите мне маленькую хитрость, дорогой Ватсон, но когда вы пошли за Хауэллом, я отправился за вами. Я видел, как вы размышляли у «Драммондс-банка», кому из этих двоих с саквояжами сесть на хвост. Вы решили продолжить наблюдение за нашим общим знакомцем, а я проследил за другим. И ту же самую сценку разыграли передо мной на Стрэнде. Высокий человек зашел в «Гриндлейс-банк», а через несколько минут появился в сопровождении другого мужчины с таким же багажом. Я наугад бросился за новым участником игры. Он привел меня на восток, в Чипсайд, к Лондонскому городскому и пригородному банку. Сюжет оставался неизменным, и наши противники не заботились о том, шпионят за ними до сих пор или нет. Из банка снова вышли двое, причем вторым оказался тот самый длинный сутулый господин, которого мне пришлось оставить без внимания на Стрэнде. Я не выпускал его из поля зрения, пока он не скрылся в дверях «Индо-Суэцкого банка» на Кинг-Уильям-стрит. Они могли продолжать игру хоть до самого Судного дня. Один человек заходит в банк — двое выходят обратно. Лестрейду не хватило бы и пятидесяти помощников, чтобы проследить за ними. Они ведут себя так, потому что считают, будто все козыри у них на руках. Опасное заблуждение.

После встречи Холмса с Хауэллом минуло несколько дней. Если дело и продвигалось, то я этого не замечал.

— Получается, что мы топчемся на месте, — резюмировал я.

— На первый взгляд так и есть, — с беззаботным видом ответил Холмс. — Однако мы пока не можем выйти из игры. Я должен еще раз встретиться с Хауэллом и попросить, чтобы его клиент назвал свои условия сделки. Хауэлл сообщит мне ответ завтра вечером. Я передам его слова сэру Артуру Биггу, и пусть он дальше сам выкручивается как хочет.

— Значит, нам не справиться с этими негодяями? — Я не верил своим ушам.

Холмс кивнул на пустой саквояж:

— В настоящий момент, вероятно, нет.

Подобное безразличие было настолько не свойственно Холмсу, что я начал опасаться за его здоровье. Но на всякий случай решил испытать своего друга:

— Тогда моя помощь вам больше не нужна? Меня ждут пациенты, к тому же скоро возвращается миссис Ватсон, и я должен привести дом в порядок.

Он согласно кивнул, затем посмотрел на меня.

— Будьте добры, Ватсон, сделайте мне еще одно одолжение, — попросил он. — Я бы предпочел, чтобы кто-то наблюдал за этой комнатой завтра вечером, когда я буду встречаться с Хауэллом. Если это не навредит вашей практике и отношениям с миссис Ватсон, не составите ли компанию Лестрейду?

— Инспектору? Но где именно?

Холмс показал на окно:

— Я арендовал комнату напротив, на первом этаже в доме Кэмдена. Наша квартира оттуда прекрасно просматривается. Если произойдет что-то непредвиденное и мне понадобится помощь, я погашу свет.

Он определенно чувствовал себя не в своей тарелке, теперь я не сомневался в этом. Чтобы великий Шерлок Холмс побоялся остаться один на один с таким трусливым негодяем, как Хауэлл, и попросил меня и людей из Скотленд-Ярда находиться поблизости — нет, это было решительно не в его характере.

— Лестрейд согласен?

— Да, — тихо ответил Холмс. — Он согласен. Но ему известно лишь то, что я веду частное расследование.

— Хорошо, я составлю ему компанию.

— Спасибо, мой дорогой друг, — все тем же негромким голосом произнес он. — Я никогда не сомневался в том, что могу на вас положиться.

V

Около семи вечера, когда на улице уже стемнело, мы с Лестрейдом явились в условленное место и устроились у окна, выходившего на Бейкер-стрит напротив нашей квартиры. Комнаты в доме Кэмдена сдавались внаем, и в каждой стояли лишь два стула и небольшой стол.

Холмс задернул кремовые шторы и зажег огонь. Он сидел в своем кресле, в ярком свете лампы сквозь ткань был отчетливо виден его силуэт. Если бы Хауэлл или его компаньоны решились на крайние меры, Холмс оказался бы прекрасной мишенью для стрельбы из дома напротив или даже с улицы. Затем мой друг встал и исчез из виду. За окном начал моросить мелкий дождь, прохожие кутались в шарфы, поднимали воротники пальто и раскрывали зонтики.

— Скажите, вам не кажется странным поведение Холмса в последнее время? — обратился я к Лестрейду.

С сигарой во рту, в тужурке и шейном платке, наш друг из Скотленд-Ярда в полутьме немного напоминал старого моряка.

— Не стану отрицать, доктор Ватсон. Просить у меня помощи из-за встречи с мелким мошенником — это на него совсем не похоже.

— Действительно!

— А эта его навязчивая идея поймать хулигана, портящего краску на фасадах лондонских банков.

— Что вы сказали?

— Да у него не выходит из головы тот парень, что шатается по Лондону и портит стены и трубы городских банков. Такого я за Холмсом раньше не замечал. А вы?

Я заверил, что наши мнения совпадают. И прежде чем успел добавить что-либо еще, по мостовой застучали копыта и возле дома 221-б по Бейкер-стрит остановился кеб. К Холмсу приехал посетитель. Мы не смогли его рассмотреть, поскольку дверь мгновенно отворилась и тут же закрылась снова. Мой друг оставался наверху, лишь обернулся в своем кресле, когда услышал шаги. Экипаж тронулся. Вероятно, в назначенное время он должен был вернуться. Кто-то — вероятно, сам Холмс — чуть приподнял шторы на окнах.

Разглядеть, что происходит в комнате, было очень сложно. Время от времени в оконном проеме мелькали темные силуэты сыщика и его гостя. Приблизительно через час появился кеб и увез посетителя. Как будто провожая его, зазвучала негромкая, но хорошо различимая мелодия — Холмс играл на скрипке Мендельсона.

Мы подождали еще минут двадцать, а затем случилось то, чего я опасался: свет в гостиной погас. Лестрейд схватил свою черную парусиновую сумку.

— Пусть меня и не посвятили в подробности дела, доктор Ватсон, но я обязан помочь.

Мы бегом пересекли улицу. Холмс встретил нас у двери. Он выглядел обессиленным и был бледен, словно привидение. Лестрейд отказался от приглашения выпить бренди с содовой, а я решил ненадолго задержаться.

— Вопрос решен, — сообщил сыщик. — К полному удовлетворению Хауэлла.

— Решен?

— Да.

Холмс устало прикрыл глаза, и я подумал, что лучше его сейчас не беспокоить.

VI

Следующим вечером, когда я уже закончил прием больных, мне сообщили, что меня дожидается еще один пациент. Через мгновение дверь кабинета открылась и вошел Лестрейд.

— Инспектор? Что вас привело в Паддингтон? Надеюсь, вам не требуется медицинская консультация, как всем остальным?

Он уселся за стол напротив меня. Было непривычно видеть его в окружении пузырьков с лекарствами и посуды для стерилизации. Взглянув на него внимательнее, я понял, что он чем-то обеспокоен или даже разгневан.

— Что мне требуется, доктор Ватсон? Да я просто-напросто желаю узнать, что, черт побери, происходит?

— Насколько мне известно, ничего особенного. А в чем дело?

— Это касается мистера Чарльза Огастеса Хауэлла.

У меня внутри все похолодело при мысли, что Лестрейд откуда-то узнал про этого человека.

— А при чем здесь Хауэлл?

— Ведь это он приезжал вчера вечером к мистеру Холмсу?

— Не имею ни малейшего понятия. Вам лучше спросить у самого Холмса.

— О да! — Лестрейд почти с издевкой поднял брови. — Я непременно спрошу у него при первой же возможности. Но больше всего меня интересует, не для того ли он позвал нас с вами, чтобы обеспечить себе алиби.

— Какое алиби?

— Стало быть, вы еще не слышали? Через час после того, как таинственный посетитель отъехал от дома мистера Холмса, Чарльза Огастеса Хауэлла нашли мертвым в грязной луже возле пивной «Гринмэн» в Челси. Ему перерезали горло и сунули в зубы монету в полсоверена.

— Это символ возмездия за клевету.

— Какой бы то ни был символ, а он имеет непосредственное отношение к мистеру Холмсу, — упрямо возразил Лестрейд. — Под подозрение попал полковник Себастьян Моран. Хауэлл предложил ему выкупить письма к одной молодой леди, имеющие для полковника большую ценность. Двое свидетелей показали, что именно мистер Холмс отправил Морана по следу Хауэлла и даже сопровождал его. Это, между прочим, все равно что убить человека собственными руками. И я еще не рассказал вам о самом худшем, доктор! Хауэлла повезли в больницу Святого Томаса. Он умер по дороге, а может, еще раньше. Сегодня утром мы должны были допросить подозреваемого. И вдруг мне сообщают, что все отменяется. Оказывается, не нужно задавать вопросов полковнику Морану. Кто-то очень влиятельный — осмелюсь предположить, некто из друзей мистера Холмса — прекратил расследование Скотленд-Ярда. Я не мог смириться с этим, отправился в больницу и поинтересовался, что написано в свидетельстве о смерти. Знаете, что мне ответили врачи? Они сказали: Хауэлл умер от пневмонии. От пневмонии! Вы когда-нибудь слышали о подобном?

— Нет, — ответил я, обращаясь скорее к самому себе, чем к инспектору. — Нет, Лестрейд, не припоминаю.

— От пневмонии! — обескураженно повторил он. — Теперь для расследования нет никаких оснований. Но причиной его смерти была не болезнь, доктор Ватсон. Я видел своими глазами, как он лежал с перерезанной трахеей. Его одежда от крови стала красной, словно куртка почтальона. И я просто хочу понять, что происходит. Вот и все.

Однако бедному Лестрейду не суждено было узнать и половину правды об этом происшествии.

VII

— Но Хауэлл мертв, значит мы потеряли след! — раздраженно воскликнул я в очередной раз.

Что случилось с моим другом? Неужели он ничего не понимает?

Холмс раскурил трубку, затянулся и выдохнул дым, заполнивший всю гостиную на Бейкер-стрит.

— В последнее время, Ватсон, вы склонны излишне драматизировать обычные житейские проблемы. Можно сделать скидку на то, что вы теперь женатый человек, однако мои наблюдения меня совсем не радуют.

— Это не обычные проблемы, — перебил его я. — Наследник престола стал жертвой шантажа. И Хауэлл — единственный, кто мог привести нас к организатору преступления. Теперь шантажист мертв и след оборвался. Как отыскать его? Вероятнее всего, мы никогда не узнаем, где хранятся документы, компрометирующие принца Георга и его брата.

Холмс с искренним удивлением посмотрел на меня, очевидно, он не предполагал, что я способен быть таким пессимистом.

— Мой дорогой друг, я знал это с того самого дня, как встретился с Хауэллом возле озера Серпентайн. По моим сведениям, бумаги до сих пор лежат там, где и были.

— Вы не можете быть уверены в этом.

— Они находятся в хранилище «Уолкерс-банка» на Корнхилл, дом шестьдесят три. Я был занят другими неотложными делами, но теперь я с ними разобрался. Семейная жизнь несколько притупила в вас инстинкт сыщика. Неужели вы подумали, что я отправлюсь на встречу с Хауэллом, не подготовившись? Вы действительно решили, что я не могу справиться с этим мелким мошенником?

— Ваши слова ничего не объясняют, — угрюмо возразил я.

— Хорошо, — примирительным тоном ответил Холмс. — Я ожидал, что произойдет нечто подобное. Предположим, некий человек предлагает товар на продажу и должен каким-то образом подтвердить его наличие. В данном случае речь идет о краденых письмах. Правда, я не знал, принес ли Хауэлл письмо с собой изначально или действительно забрал его из хранилища. Полагаю, он отправился в банк лишь для того, чтобы убедиться, что за ним следят. Боюсь, его сообщник опознал вас с самого начала.

— Но я не видел никого подозрительного!

Холмс снисходительно махнул рукой:

— Это совершенно не важно, Ватсон. Они попались на собственную уловку. Когда Хауэлл вернулся с бумагами в саквояже, вы стояли неподалеку и наверняка наблюдали мою неловкость — ветер вырвал у меня листок с описью документов и отнес на несколько ярдов. Как я и рассчитывал, Хауэлл упорхнул за ним, как голубь за хлебной крошкой. И на несколько секунд повернулся ко мне спиной.

— И как вы этим воспользовались?

Холмс поднялся с кресла, подошел к столу и взял плотно закрытый маленький пузырек.

— Вот препарат моего собственного изобретения — он абсолютно бесцветный, но после высыхания, как и многие белковые растворы, оставляет на поверхности отчетливое белое пятно. Причем сохнет очень медленно. Если рассмотреть его через лупу, можно разглядеть частички алюминия и серебра, а также серые вкрапления других элементов. Это пятно не спутаешь с другим. Мне не составило большого труда обмазать края саквояжа, когда Хауэлл отвернулся. Наблюдатель не мог проследить за моими действиями — спинка скамейки и пальто закрывали ему обзор. Белые пятна проявились лишь несколько часов спустя, когда раствор подсох. Даже если бы хозяин их потом заметил, то решил бы, что случайно где-то испачкал сумку.

— Так и вышло.

— Я поверил словам Хауэлла о том, что украденные документы будут постоянно находиться в хранилище и только ему и его клиенту известно содержание этих бумаг. В каждом банке рядом с конторкой есть специальная изолированная кабина, где можно в стороне от любопытных глаз проверить сохранность своих вложений. Было бы вполне естественно, если бы Хауэлл или его клиент при этом поставили саквояж на стол. Разумеется, сначала мошенники затеяли игру «один вошел, двое вышли», так что следов моего препарата в ряде банков не обнаружилось. Господа не заходили в кабинку, поскольку им там нечего было делать. Однако рано или поздно им пришлось бы посетить хранилище, в котором лежат документы. И я надеялся, что саквояж оставит на столе хорошо различимую для тренированного глаза отметку.

— Но вы не могли стопроцентно рассчитывать на это.

Холмс вздохнул с философским видом:

— Разумеется, Ватсон. Иначе мне пришлось бы искать себе другое занятие. Скажем так: я считал маловероятным, что случится иначе. На следующий день я обошел все известные мне банковские хранилища в лондонском Сити и ознакомился с условиями, которые они предлагают. В «Уолкерс-банке» на улице Корнхилл на полированном деревянном столе осталось белое пятно, как будто от легкого касания малярной кисти. Сделав вид, что внимательно изучаю документы, я рассмотрел след при помощи лупы. И определенно различил мельчайшие частицы алюминия и серебра, ошибки здесь быть не может.

Я покачал головой.

— Это нам не поможет, Холмс. Даже если до сих пор ваши выводы были верны, вы все равно не знаете, в какой именно ячейке хранятся бумаги.

Он уклонился от прямого ответа.

— Помните второго человека, вышедшего из «Драммондс-банка», когда вы следили за Хауэллом?

— Отчетливо помню.

— Высокий худой мужчина, ссутулившийся, словно много часов провел за книгами. Очень бледный, с запавшими глазами. Голова, кажется, едва удерживается на шее — так она перегружена знаниями.

— Да, при встрече я сразу узнал бы его.

— Надеюсь, вам представится такая возможность, Ватсон. Это профессор Джеймс Мориарти, знаменитый математик. Я назвал бы его Наполеоном преступного мира. Именно его я имел в виду, когда говорил сэру Артуру Биггу о человеке, стоящем за спиной у Хауэлла. В этом деле сразу чувствуется участие сумасшедшего гения — а Мориарти, безусловно, гений в своем роде. Он никогда не пользуется псевдонимами, не меняет внешность, полагая, что его блестящий ум служит надежной защитой от любых обвинений. Скотленд-Ярд может арестовать его в любую минуту, но от этого не будет никакого толка. То, что профессор Мориарти оказался в нужный момент возле «Драммондс-банка», подтверждает мою догадку: он и есть тот самый клиент, о котором говорил покойный Чарльз Огастес Хауэлл. Мориарти и вправду способен раздавить такого, как Хауэлл, одним пальцем. Кажется, так я выразился в беседе с сэром Артуром.

— Но кто он? Неужели преступник может быть профессором?

— Увы, Ватсон. Точнее говоря, он был ученым, пока обвинения в разврате не положили конец его карьере. О гибели молодой женщины на Хеймаркете вспоминают и по сей день. Мориарти в возрасте двадцати одного года получил международную известность после опубликования трактата о биноме Ньютона. Он сумел доказать последнюю теорему Ферма спустя два века и первым за сто лет подтвердил правильность догадки Гольдбаха. Он не знает сомнений, не ограничен никакими нравственными запретами, не испытывает чувства жалости. Это гений, Ватсон, преступный гений и, безусловно, самый опасный человек в Европе. Ничто не доставило бы ему большего удовольствия, чем публичное унижение королевской семьи и всей нашей страны. Представьте себе, какой ужас будут внушать его угрозы после этого!

— Но как вы установили, что он бывал в хранилище на Корнхилл?

Холмс едва заметно улыбнулся:

— Мои выводы основаны не только на белом пятне, дорогой друг. Когда я обсуждал в банке условия аренды ячейки, у меня попросили рекомендательные письма. Я сослался на вас, Ватсон, но клерк отрицательно покачал головой. Боюсь, он никогда не слышал о таком враче из Паддингтона. Тогда я назвал имя профессора Джеймса Мориарти, и лицо служащего тут же засияло. По его словам, это один из самых ценных клиентов банка.

— Значит, вы собираетесь пойти на компромисс? Теперь, когда вы знаете, где хранятся документы, он фактически загнан в угол.

— Скорее я решусь пристрелить его как бешеную собаку, чем поступлюсь своими принципами, — с жаром ответил Холмс.

— В таком случае что мы должны предпринять?

— Сегодня пятница, — задумчиво произнес сыщик. — К понедельнику Мориарти, скорее всего, выяснит, что его агент умер вовсе не от пневмонии. Поэтому, Ватсон, вы проведете субботу с лотком, подвешенным на шее, — будете продавать спички для благотворительных целей. Нужно только решить, кому именно мы собираемся помогать. Придумал! Вы поддержите всеми забытых ветеранов. Мистер Киплинг на недавней встрече с поклонниками своего творчества как раз читал стихотворение «Последние из Летучей бригады» [34].

— А вы, Холмс? Что будете делать вы?

Он вынул трубку изо рта.

— Боже милостивый, — вздохнул он. — Кажется, у меня нет выбора. Придется переквалифицироваться во взломщика и посетить корнхиллское хранилище.

VIII

Это была самая сумасбродная из идей Холмса. По крайней мере, мне так казалось. Однако, как должны помнить читатели других моих рассказов, Шерлок Холмс в совершенстве владел искусством взломщика и никогда не отказывался использовать его в интересах правосудия.

Корнхиллское хранилище находилось на одной из самых оживленных улиц Лондона, но к полудню субботы она опустела — горожане разъехались на выходные.

Хранилище было оборудовано сейфами с двойным корпусом системы Милнера, разрекламированными как «надежная гарантия от любого ограбления или мошенничества». Кроме них, вдоль бронированных стен зала стояли стеллажи из жаропрочной стали толщиной в полдюйма, в ячейках которых были заперты документы.

Главная сложность для потенциального грабителя состояла в том, что помещение все время оставалось на виду. После закрытия на окна опускали железные жалюзи, но случайный прохожий или полицейский на дежурстве мог заглянуть внутрь через отверстия. Хранилище днем и ночью освещалось яркими газовыми фонарями. А еще владельцы банка нашли простое, но действенное решение, дополняющее меры безопасности: объявили о вознаграждении в пятьсот фунтов тому, кто заметит злоумышленника и сообщит о нем в полицию. Кроме того, зеркала в зале располагались так, чтобы с улицы можно было видеть подходы к каждому сейфу.

В субботу, в два часа дня, я занял позицию возле опущенных ставней, повесив на шею лоток со спичками и деревянным бочонком для денег. К этому времени банки и конторы Сити уже закончили работу. До понедельника Корнхилл сделался таким же безлюдным, как проселочная дорога. Завидев случайного прохожего, я должен был выкрикивать слова: «Последние из Летучей бригады» — и громко трясти монетами, чтобы Холмс, который находился внутри хранилища, услышал меня. Когда пешеход отправлялся дальше по своим делам, я снова гремел мелочью, но на этот раз уже молча.

Поначалу я беспокоился, что у нас ничего не выйдет. Рядом с хранилищем был магазин швейных принадлежностей. В этом же здании на верхних этажах размещались лавка часовщика, страховая контора и мастерская по ремонту зонтиков. Чтобы попасть туда, нужно было пройти через арку во двор и подняться по лестнице. Все заведения, включая магазин, в субботу закрывались в час дня или даже раньше. Холмс выяснил это накануне, когда отнес в починку свой зонтик.

Приблизительно в полдень пожилую консьержку крайне удивил субботний визит газовщика, да еще такого потрепанного вида. Сутулый седой мужчина с длинными усами и совиными глазами в очках без оправы объяснил, что кто-то сообщил об утечке газа. Добрая женщина ничего такого не замечала, но когда мастер вывел ее на лестницу, сразу почувствовала специфический запах. Переодетый Холмс незаметно открыл заранее подготовленную банку с битумом, в которую были добавлены кое-какие ингредиенты для усиления эффекта.

Около часа дня консьержка в последний раз оглядела площадки верхних этажей, проверяя, все ли в порядке. Тем временем газовщик обнаружил утечку, вытащил из кожаной сумки с инструментами разводной ключ и с громким шумом закрутил гайку на трубе. Затем он крикнул женщине, что закончил работу, и начал спускаться. Она слышала, как он хлопнул дверью. Но Холмс, конечно же, остался в здании. В прошлый раз он обратил внимание на кладовку под лестницей. Уборщики хранили там метлы и ведра. На дверце висел приколоченный гвоздями небольшой засов. Конечно, у консьержки не было причин заглядывать в эту каморку, но на всякий случай я заскочил в дом и закрыл задвижку. Теперь доброй женщине и в голову не пришло бы, что кто-то может прятаться в запертой кладовке, даже если бы она вдруг об этом подумала. Чтобы еще немного отвлечь консьержку, я вышел на лестницу, потряс лотком и громко спросил, не желает ли кто-нибудь поддержать благое дело. Пожилая дама раздраженно ответила, что сегодня выходной и в доме, кроме нее, никого нет.

Через десять минут она ушла, повернув в двери ключ и оставив внутри Холмса с набором отмычек в сумке для инструментов. Чтобы отодвинуть засов на дверце кладовки, ему хватило нескольких секунд. Выбравшись наружу, Холмс вернул его в прежнее положение. Затем он проник в подсобное помещение магазина, в полной уверенности, что никто не придет сюда до самого понедельника. Снял ковер с задней стены и отодрал от нее две короткие доски. Пробравшись в узкую щель, сыщик оказался в темном подвале, пол которого был покрыт слоем щебня. Теперь Холмса отделяла от хранилища лишь стенка из тесаного камня.

Это была скорее перегородка, чем несущая стена. В ней имелось вентиляционное отверстие, забранное металлической решеткой. Следующий час Холмс потратил на то, чтобы выдернуть ее вместе с двумя соседними камнями. Получилось достаточно широкое отверстие, и он проскользнул в него. К двум часам дня, когда я со своим лотком занял позицию возле входа, детектив как раз пробрался в подвал корнхиллского хранилища.

Посетив это место впервые, Холмс говорил мне, что у него возник отличный план ограбления. Он даже не пытался пролезть из подвала прямо в камеру хранения, полы в которой, так же как и стены, были обшиты стальными листами. Однако позади нее располагалась комната с лакированными половицами шириной в несколько дюймов, почти полностью покрытыми ковром. Здесь пригодился испытанный инструмент взломщика, лежавший в сумке газовщика, — винтовой домкрат. Он создает давление в четверть тонны, так что его стальная пятка без труда выдрала доски вместе с гвоздями из балок. К половине третьего Холмс проник в заднее помещение хранилища.

Я четко представил себе, как он открывает замок. Холмс обладал большим опытом, а его инструментам позавидовал бы любой слесарь. На Бейкер-стрит мне приходилось наблюдать, как мой друг практикуется в этом искусстве, разложив замки новейших конструкций на столе гостиной. Однажды я был свидетелем того, как он справился с точно таким же сейфом, какие были установлены в конхиллском хранилище. И сейчас я словно своими глазами видел, как Холмс выкладывает свои отмычки и крючки со спокойной сосредоточенностью хирурга, выполняющего сложнейшую операцию. Вот он выбрал нужное приспособление и вставил его в замок неторопливыми точными движениями опытного мастера. Взорвись в этот момент на улице бомба, Холмс ничего не услышал бы. Но при этом он улавливал, как трутся друг о друга стальные детали механизма. Он постепенно и аккуратно ввел в замок пять металлических щупов, покрытых сажей, слегка пошевелил ими, чтобы определить положение каждого из пяти штифтов, затем вытащил инструменты обратно. Там, где щуп соприкасался с деталями, сажа была соскоблена.

Аккуратность и точность движений имели в этом деле ничуть не меньшую важность, чем опыт. Холмс внимательно изучил щупы и выставил зубья на отмычке в полном соответствии с расположением штифтов замка.

Спустя несколько минут стальной цилиндр плавно повернулся и замок открылся.

Но здесь перед сыщиком встала другая трудность. Он сделал несколько шагов к сейфам и ячейкам для документов и теперь отражался в зеркалах. Холмса могли увидеть снаружи даже сквозь опущенные жалюзи. Впрочем, на улице в тот момент никого не было, за исключением пожилого прохожего и семейной пары средних лет, гулявшей по тротуару. Я не справился с искушением, обернулся и увидел в зеркале «газовщика», замершего у высокого стеллажа. Каждая из его ячеек открывалась отдельным ключом и, разумеется, была помечена не именем арендатора, а только порядковым номером. Однако рядом в специальных рамках висели ведомости с указанием инициалов клиента, а также даты и времени последнего открытия. Холмс для начала отсеял те ящики, которыми в прошлый вторник пользовались как минимум два раза — чтобы взять «опись документов», а затем положить ее обратно. Подходящих ячеек оказалось всего две, Холмс мог бы их открыть, но ни на одной из ведомостей не стояло инициалов Джеймса Мориарти.

— Последние из Летучей бригады! — предостерегающе выкрикнул я и загремел бочонком, в котором пока находились лишь те монеты, которые были положены мной перед выходом на улицу.

Патрульный полицейский неторопливо шагал по тротуару, внимательно осматривая окна и двери и даже время от времени дергая для проверки дверные ручки. Я благоразумно отошел чуть в сторону от входа в корнхиллское хранилище. А то полисмен заподозрит, что волонтер специально прикрывает дверь от посторонних глаз. Прошла целая вечность, прежде чем патрульный поравнялся со мной. Он чуть наклонился и внимательно глянул сквозь жалюзи внутрь хранилища. Затем выпрямился, отдал мне честь и вразвалочку двинулся дальше. Я подождал, когда он отойдет ярдов на двадцать-тридцать, и снова тряхнул мелочью. Холмс покинул убежище и продолжил работу.

Чтобы открыть ячейку хранилища, обычно используют те же два инструмента, что и для взлома сейфов. Первый — чрезвычайно прочный металлический клин, так называемый «олдермен». Ударяя по нему тяжелым молотом, человек способен расширить щель между дверцей и корпусом шкафа, лишь бы хватило времени и сил. Может потребоваться шесть или семь часов, если попадется образчик высокой надежности, но в конце концов поддастся и он. Во избежание лишней работы и сильного повреждения сейфа применяют клинья меньших размеров — «ситизены». Они нужны для того, что освободить язычок замка.

«Олдермен» понадобился Холмсу, но он нанес только один удар, и то с большой осторожностью. Затем сыщик вставил три «ситизена» в щель между корпусом и дверцей ячейки. Два раза мне пришлось дать предупредительный сигнал. Наконец, стараясь не оставлять значительных вмятин, мой друг открыл ячейку. Документы, представлявшие угрозу для нашего клиента, лежали перед детективом в глубине металлического ящика. Довольно тонкий альбом, две обвязанные бечевкой пачки писем в конвертах и небольшая папка с бумагами.

Самым сложным, как потом признался мне Холмс, было повернуть запор, чтобы возникло впечатление, будто ячейка по-прежнему закрыта. Банковский служащий или слесарь сразу определил бы, что замок взломан. Но наш противник вряд ли осмелится поднимать шум. Он просто увидит пустой ящик и поймет, что проиграл битву и сражен своим же собственным оружием.

Несколько часов спустя, когда день уже клонился к закату, Холмс двинулся в обратный путь по тому же маршруту, каким проник в хранилище. Он сказал мне, что не смог, да и не собирался восстанавливать там полный порядок. Великий сыщик создал его видимость, чтобы не вызвать подозрения и не привлечь внимания охраны банка. Больше всего его беспокоила сама ячейка. Но если арендатор не станет жаловаться, что ее обчистили, зачем это делать охранникам?

Холмс закрыл дверь в хранилище так же тщательно и неторопливо, как и открыл. Он обернул щупы ниткой, пропитанной медицинским спиртом, и смыл сажу со штифтов замка, насколько это было возможно. Очутившись в задней комнате, он спустился в щель, прикрыл ее ковром и приладил к полам сорванные доски. Он не мог, конечно, заново вбить гвозди, предоставив эту возможность первому же человеку, который наступит на половицы. В крайнем случае тот просто решит, что одна из них шатается.

Затем сыщик поставил на место решетку и камни, извлеченные из стены между подвалами хранилища и магазина. Когда он закончил работу, стена выглядела так, будто начала понемногу выкрашиваться, но особых подозрений не вызывала. Дальше не составляло труда подняться в подсобное помещение магазина, положить обратно доски и придавить их ногой. Фонари еще только начали разгораться над тротуарами Корнхилла, а Холмс уже подошел к двери соседнего дома, отпер отмычкой ее простенький замок, а затем снова закрыл за собой.

На следующий день Шерлок Холмс условился о встрече с сэром Артуром Биггом в Виндзоре. Он рассказал ему о том, что Хауэлл действовал в сговоре со своим клиентом, профессором Мориарти. Им помогали и другие люди — те, кто носил саквояжи из банка в банк, — однако они не были посвящены в подробности дела. Холмс не сомневался в том, что содержание бумаг известно только двоим зачинщикам. Но Хауэлл скоропостижно скончался, а профессор Мориарти через несколько дней обнаружил, что документы, которым он придавал такое значение, бесследно пропали. Он не посмел обратиться с жалобой в полицию. Если наши сведения верны, профессор тут же расплатился за аренду ячейки в корнхиллском хранилище и скрылся.

IX

Мориарти бежал? Как бы не так! Прошло несколько месяцев, и нас постигло ужасное испытание, о котором можно узнать из рассказа «Последнее дело Холмса». Я упомянул там о встрече моего друга с нашим противником, опустив некоторые подробности, хотя и был ее невольным свидетелем. Поверьте, мне очень не хотелось описывать этот эпизод.

Приблизительно неделю спустя после посещения корнхиллского хранилища, когда мы с Холмсом сидели в гостиной на Бейкер-стрит, у крыльца нашего дома остановился кеб. Мой друг вскочил с кресла.

— Знакомый голос! — воскликнул Холмс, как только пассажир отпустил экипаж. — Это он, Ватсон. Вам лучше уйти. Впрочем, нет, останьтесь. Идите к себе в спальню и не показывайтесь. Не думаю, что он попытается напасть на меня, но лучше подготовиться заранее.

Я выполнил его просьбу. Холмс был в домашнем халате и уже не успевал переодеться. Из своей комнаты я услышал, как он попросил миссис Хадсон встретить гостя. Потом послышался звук открывающегося ящика стола, а вслед за ним — несильный удар по дереву каким-то металлическим предметом. Посетитель оказался тем самым профессором со змеиным лицом, как выразился Холмс. Тем, кто прославился на весь мир еще в юные годы, написав трактат о биноме Ньютона.

— Опасная это привычка — держать заряженное оружие в кармане халата, мистер Холмс, — произнес он.

Револьвер с глухим стуком лег на стол.

— Прошу вас, садитесь, — холодно сказал мой друг. — Я могу уделить вам пять минут, если у вас есть что сказать мне.

— Все, что я могу сказать, вы и так уже знаете, — заявил гость.

— В таком случае и вы, должно быть, угадали ответ, — спокойно отозвался Холмс.

— Вы не измените своего решения?

— Ни в коем случае.

Сквозь неплотно закрытую дверь мне удалось разглядеть, как человек, на которого я обратил внимание на крыльце «Драммондс-банка», опустил руку в карман. Холмс тут же взял со стола револьвер. Но посетитель достал всего-навсего блокнот с какими-то цифрами.

— Вы впервые встали на моем пути четвертого января, мистер Холмс. Двадцать третьего января доставили мне некоторое неудобство. К середине февраля начали серьезно меня беспокоить. В конце марта вы полностью разрушили мои планы. Теперь благодаря вашим стараниям я рискую утратить свободу. Прекратите это, мистер Холмс! Слышите, немедленно прекратите!

Что ответил Холмс, мне разобрать не удалось.

— Вы должны уйти с моей дороги, — настаивал гость. — Мне доставило истинное удовольствие наблюдать за тем, как вы ловко вызволили из затруднительного положения принца Георга — не сомневайтесь, он действительно женат, — и я не хотел применять крайние меры. Неудивительно, что сэр Артур Бигг обратился за помощью именно к вам. Я надеялся, что моя персона заинтересует вас и мы наконец познакомимся лично — встретимся как равные и, возможно, станем партнерами в другом крупном деле. Готов признать, что совершил ошибку, назначив мистера Хауэлла своим агентом.

— Со своей стороны, он тоже оплошал, — сухо заметил Холмс. — Хотя, конечно, вы допустили грубейший просчет. В мире математики вы могли бы пользоваться заслуженной славой и таким уважением, какого никогда не добьетесь в преступном сообществе.

— Я надеялся, — продолжал профессор, — что это небольшое испытание наших способностей поможет нам прийти к согласию. Перестаньте изображать из себя верноподданного ее величества! Скажите же, что весь этот вздор заботит вас не больше, чем меня!

— Меня совершенно не заботит вздор, — процедил Холмс, положив руку на стол в нескольких дюймах от оружия. — Меня волнуют исключительно вопросы чести и поиски правды.

— Вероятно, не той правды, которую отыскал я.

— Нет, сэр.

— Я сделал это не ради денег, — заявил профессор Мориарти, чуть наклонив голову и пристально глядя на Холмса. — У меня их более чем достаточно. Я мечтал, что мы с вами совершим революцию, которая изменит мир. И она произойдет, можете мне поверить. Почему бы нам вместе не заняться делом, достойным великих людей, стоящих неизмеримо выше толпы, героев, чье появление предсказал Ницше?

— Если вы хоть что-то знаете обо мне, — резко оборвал его Холмс, — то должны понимать, что подобные предложения меня ничуть не привлекают.

Профессор вздохнул, казалось бы, с искренним сожалением:

— В таком случае должен вам сообщить, мистер Холмс, что вы встали на пути не одного человека, а могущественной организации. Вы могли бы пользоваться в ней невероятным авторитетом. Но поскольку вас это не прельщает, вам придется убраться с моей дороги, или же я растопчу вас.

Холмс встал и со всей холодной непреклонностью, на которую только был способен, произнес:

— Весьма сожалею, профессор, но неотложные дела не позволяют мне продолжить нашу занимательную беседу.

Мориарти тоже поднялся.

— Эта история с королевскими документами превратилась в дуэль между нами, мистер Холмс. Пока мы лишь обменялись первыми выстрелами. Вы пытались посадить меня за решетку, но, уверяю вас, это никому не по силам. Если у вас достанет ума, чтобы погубить меня, то, можете не сомневаться, я отвечу вам тем же.

Его слова эхом отозвались в тот ужасный день, когда Холмс и Мориарти снова встретились у Рейхенбахского водопада. Все закончилось благополучно, хотя годы, украденные у Шерлока Холмса, прошли для меня как пустой сон. Спустя три недели после трагедии я получил от сэра Артура Бигга приглашение в Сандрингем, но находился в таком подавленном состоянии, что вынужден был отказаться от этой чести, отослав его королевскому высочеству открытку в траурной рамке. Минуло целых три года, прежде чем мой друг «воскрес» и смог снова примерить галстук, украшенный драгоценной булавкой. Его возвращение в Лондон стало окончательным подтверждением смерти профессора Мориарти, пытавшегося подорвать репутацию английского королевского дома. Какими бы ни были его секреты, они теперь потеряли прежнее значение.

Все это время я полагал, что Холмс пожертвовал собой ради того, чтобы уничтожить Мориарти и заставить его наконец замолчать. Украденные бумаги представляли опасность до тех пор, пока хоть один из двух преступников оставался в живых. Часть документов могла сохраниться, но воспользоваться ими было уже некому. Холмс поклялся стереть с лица земли Хауэлла и Мориарти — пусть даже ценой собственной жизни, — чтобы память о скандальных письмах умерла вместе с ними.

Я считал, что именно поэтому он так спокойно принял свою судьбу у Рейхенбахского водопада. Но что же произошло с Чарльзом Огастесом Хауэллом? Был ли, в конце концов, прав Лестрейд, подозревавший, что мы с ним невольно обеспечивали алиби Холмса? Трудно вообразить себе более надежного свидетеля, чем сотрудник Скотленд-Ярда!

Ночи напролет я лежал с открытыми глазами и думал: а находился ли на самом деле Холмс в квартире на Бейкер-стрит, пока мы с Лестрейдом наблюдали за окном гостиной? Что, если он незаметно вышел из дома, разыскал Хауэлла, хладнокровно перерезал ему глотку, вставил между зубами полсоверена и благополучно вернулся назад? Я вставал с постели, зажигал лампу и в сотый раз прикидывал, как это можно было осуществить. Мы видели всего лишь силуэт Холмса за шторами. Но когда-то он показывал мне собственный восковой бюст, изготовленный замечательным мастером Оскаром Менье из Гренобля. И я, и инспектор слышали, как Холмс играл Мендельсона на скрипке. Не исключено, что в тот самый момент он за несколько миль от дома наносил смертельную рану шантажисту. Надо сказать, мой друг еще в 1889 году заинтересовался фонографом и купил это американское изобретение. Я сам был свидетелем того, как он записывал на восковой цилиндр увертюру Иоахима к «Гамлету», исполняя ее прямо перед громадным раструбом аппарата. Так что же звучало тем вечером — подлинный инструмент или всего лишь фонограмма?

Сидя в кресле бессонными ночами, я представлял, что тем сутулым человеком, приехавшим в кебе на Бейкер-стрит, на самом деле был Майкрофт Холмс. Допустим, он согласился помочь брату в трудной ситуации. Время от времени он перемещал бюст Холмса перед окном, затем поставил на шпиндель фонографа цилиндр с записью скрипки. А сыщик покинул дом через черный ход, сел в заранее заказанный кеб, съездил на роковую встречу и вернулся. Что это было — плод моего разыгравшегося воображения или жестокая действительность? Ведь Холмс потратил столько часов и усилий на искусный взлом хранилища. Разве не разумно предположить, что он приложил феноменальные старания и к тому, чтобы оба человека, знавшие правду о скандале, замолчали навсегда? Полковника Морана — человека с довольно дурной репутацией — он привлек лишь для того, чтобы запутать Лестрейда. Должно быть, Холмс счел поединок у Рейхенбахского водопада единственно возможным способом покончить с этим делом и встретил свою судьбу, как настоящий солдат, спасающий жизнь товарищам.

Позднее мы с Холмсом ни разу не обсуждали эту тему. Точнее, он отшучивался, когда я заводил подобные разговоры. Со смертью профессора Мориарти неприятности закончились и последовали гораздо более радостные события, чем после убийства Хауэлла. Еще до торжественного возвращения Шерлока Холмса состоялась помолвка принца Георга и принцессы Мэй Текской. Два месяца спустя они обвенчались в придворной церкви Сент-Джеймсского дворца.

Чарльза Огастеса Хауэлла, умершего от «пневмонии», похоронили на Бромптонском кладбище. Насколько мне известно, тело профессора Мориарти так и не было найдено.


Убийство в Кэмден-тауне

I

К Шерлоку Холмсу нечасто обращались за помощью крупные политические деятели. Те редкие случаи происходили благодаря рекомендациям одного адвоката, которому Холмс однажды помог, когда тот был всего лишь подающим надежды юношей. Но с тех пор они больше не виделись.

Их знакомство состоялось поздним вечером в самом конце девятнадцатого столетия. Я уже собирался пожелать Холмсу спокойной ночи и уйти к себе, как вдруг у входной двери раздался звонок. Он тут же повторился: очевидно, посетителя привело к нам срочное дело. Несколько мгновений спустя наша хозяйка, которой пришлось подняться с постели, сообщила нам, что молодой джентльмен весьма респектабельного вида настойчиво просит мистера Холмса принять его и даже слышать не желает об отказе. Я ожидал, что мой друг посетует на ночное время, но он просто сказал:

— Боже милостивый! Раз уж мистер так настаивает, я полагаю, миссис Хадсон, что мы должны позволить ему войти.

Наша почтенная хозяйка помогла посетителю снять плащ, и в гостиную вошел черноволосый молодой человек в тужурке и бриджах, с мрачным и даже в некотором роде демоническим выражением на красивом худощавом лице. Его черные глаза возбужденно блестели. Он был аккуратно пострижен и безукоризненно выбрит, словно только что вышел от парикмахера. Дождавшись, когда миссис Хадсон закроет за собой дверь, гость сообщил, что его зовут Фредерик Эдвин Смит, он работает младшим адвокатом в Северной коллегии и минувшей ночью в Ливерпуле убил человека.

Холмс ничуть не удивился его признанию. Он попросил Смита сесть, выпить бренди с содовой и рассказать свою историю более подробно.

В течение следующих пятнадцати минут мы с моим другом внимательно слушали человека, которого позже узнал весь мир, сначала как члена парламента и королевского прокурора Ф. Э. Смита, а затем как графа Биркенхеда, лорд-канцлера в правительстве мистера Ллойд Джорджа. Его история была полна драматизма и при этом на удивление обыденна. Молодой человек, только что принятый в коллегию адвокатов «Грейс-инн» [35], поздним вечером ехал в трамвае по Ливерпулю. На остановке в центре города какой-то невоспитанный тип полез в вагон в тот момент, когда из него выходила молодая леди, оттолкнул девушку, и она упала. Возмущенный мистер Смит вскочил с места и ударил невежу в челюсть. Стоявший на подножке трамвая хулиган опрокинулся на спину и со страшной силой приложился затылком о каменный бордюр тротуара.

Наш гость, то ли от испуга, то ли, наоборот, трезво оценив ситуацию, выпрыгнул из трамвая и побежал со всех ног с места происшествия. А прочитав утреннюю газету, убедился, что тот человек и в самом деле умер. Мистер Смит никогда не страдал нерешительностью, он тут же отправился в Лондон, чтобы проконсультироваться с Шерлоком Холмсом, единственным человеком в Англии, острому уму и богатому опыту которого он безоговорочно доверял. Молодой адвокат был согласен уплатить любую сумму и предоставить нам полную свободу действий.

Холмс также не стал долго раздумывать:

— У меня нет сомнений насчет того, что вам надлежит сделать, мистер Смит. Прежде всего, не рассказывайте больше никому об этом инциденте. Я время от времени просматриваю «Ежеквартальное юридическое обозрение» и читал ваши статьи о международном морском праве. Судя по всему, вы прекрасный специалист в этой области, и у вас наверняка найдутся в Лондоне деловые партнеры, владельцы торговых судов. Обратитесь к тому, в чьем расположении вы уверены. Постарайтесь договориться с ним о тайном выезде из Англии и не появляйтесь здесь как можно дольше. Впрочем, думаю, шести месяцев будет достаточно. Готов признать, что в морском праве вы разбираетесь лучше меня, зато я ближе знаком с методами работы органов правопорядка. Если за полгода расследование этого несчастного случая — вряд ли его можно назвать преступлением — не даст результатов, полиция Ливерпуля потеряет к нему всякий интерес. Полагаю, по истечении этого времени риск попасть под подозрение сведется к нулю. Тогда и возвращайтесь.

Фредерик Смит поступил в точности так, как советовал ему Холмс, и убедился, что не зря доверял опыту моего друга. Я убежден, что впоследствии многие обращались к нам за помощью в крайне запутанных делах именно по рекомендации известного юриста, которому Холмс тем далеким вечером оказал дружескую услугу.

Как правило, он направлял к Шерлоку Холмсу адвокатов, чьи клиенты были приговорены к виселице или длительному сроку тюремного заключения. Среди защитников невинных людей, а равно и виновных нарушителей закона мой друг знал очень немногих. Лишь в 1907 году он познакомился с великим Эдвардом Маршаллом Холлом, хотя на протяжении предыдущих двадцати лет оба они считались крупнейшими в Англии специалистами — каждый в своей области.

В их характерах удивительным образом сочетались страстная увлеченность и способность к холодному анализу. Тот и другой прекрасно разбирались в огнестрельном оружии и новейших медицинских исследованиях. И все же глубокая симпатия возникла между ними вовсе не из-за этого. Холмс принадлежал к узкому кругу тех, кто был посвящен в подробности трагедии Эдварда Маршалла Холла, заставившей его отказаться от семейного счастья и направить все свои усилия на общественное благо. Будучи молодым адвокатом, сэр Эдвард женился на прекрасной девушке. Этот брак стал предметом зависти всего лондонского общества. Но сразу же после венчания невеста объявила, что никогда не любила и не полюбит его, они лишь формально будут считаться супругами, а рассказать о причинах, заставивших ее выйти замуж, она может только личному врачу.

Во время медового месяца в Париже несчастная женщина, очевидно страдающая психическим расстройством, сбежала от мужа и пыталась удовлетворить свои темные страсти, предлагая себя мужчинам на улице. Это повторялось не раз. После нескольких лет такой жизни, приносящей невыносимые страдания им обоим, она, решив избавиться от нежеланного ребенка, умерла на руках у подпольного акушера. При ее кончине присутствовал молодой любовник, от которого она и забеременела.

Людям, знающим Холмса лишь с деловой стороны, он мог показаться бесстрастным и чуть ли не безжалостным. Но мне довелось наблюдать, как глубоко огорчали его тайные душевные муки сэра Эдварда Маршалла Холла.

Их первая встреча произошла благодаря нескольким строчкам в утренних газетах от 13 сентября 1907 года. Как и смерть хулигана, разбившего голову при падении с подножки ливерпульского трамвая, эта история отличалась драматизмом, увы, довольно обычным для мрачного мира, в котором жили ее участники. Молодую лондонскую проститутку Эмили Диммок, известную также под именем Филлис Шоу, нашли с перерезанным горлом в убогой съемной квартире на маленькой, ничем не примечательной улице Кэмден-тауна. Рана была настолько глубокой, что голова едва не отделилась от шеи. Медицинская экспертиза установила, что женщину убили ранним утром 12 сентября. Труп обнаружил сожитель Диммок, работавший поваром в вагоне-ресторане экспресса Кингс-Кросс — Шеффилд и вернувшийся около полудня домой после очередного рейса. Во всяком случае, он не мог быть виновен в ее смерти. Обнаженное тело лежало на кровати лицом вниз. На столе в соседней комнате стояли несколько пустых бутылок из-под пива и две тарелки с остатками еды — единственная деталь, подтверждающая, что в ту ночь жертва кого-то у себя принимала.

Прошло несколько дней, но новых подробностей о преступлении не поступило. Несмотря на обещание полиции заплатить пятьсот фунтов за информацию об убийце, не нашлось ни одного подозреваемого по этому делу.

Три недели спустя Холмс, как обычно, читал после завтрака утреннюю прессу, чтобы узнать свежие новости. Вдруг он откинулся в кресле и протянул газету мне:

— С точки зрения исследователя преступного мира, Ватсон, трагедия в Кэмден-тауне обещает нам нечто весьма любопытное. Полиция арестовала за убийство той несчастной молодой женщины одного художника, протеже покойного мистера Уильяма Морриса.

— Художника?

Он наклонился вперед и указал мундштуком трубки на нужную статью.

— Мистер Роберт Вуд, двадцати восьми лет. Работает художником по стеклу в компании по производству пескоструйных аппаратов на Грейс-Инн-роуд. У него не меньше поклонников, чем у великих прерафаэлитов. Понимаете? Художник, вставший на путь преступления, — прекрасный образец для изучения психических отклонений. Вам обязательно нужно перечитать эссе де Куинси «Об убийстве как разновидности изящных искусств», если вы еще этого не сделали.

Я посчитал такой взгляд на омерзительное преступление в Кэмден-тауне несколько претенциозным и абсурдным. Холмс любил отпускать спорные замечания по поводу самых ужасных злодеяний, чтобы понаблюдать за моей реакцией. Зная за ним эту привычку, я решил промолчать.

Увы, вскоре стало ясно, что мой друг не собирается оставлять эту тему. Мы возвратились после дневной прогулки по осенним лужайкам Риджентс-парка, и мне стоило немалых усилий отговорить его от идеи пройтись по закоулкам Кэмден-тауна, где произошло это убийство. Выпив чай, Холмс вытащил щипцами из камина горячий уголек и раскурил от него свою длинную трубку из вишневого дерева. Сыщик всегда предпочитал ее керамической, когда пребывал в дурном настроении. Но, к моему большому облегчению, прежде чем он продолжил разговор, у входной двери прозвенел звонок, а затем миссис Хадсон поднялась по лестнице и вошла в гостиную с визитной карточкой на подносе. Холмс протянул к нему руку.

— Мистер Артур Ньютон, — прочитал он вслух. — Адвокат из «Линкольнс-инн». Будьте так добры, миссис Хадсон, проводите мистера Ньютона к нам.

В первый раз за эту неделю я видел своего друга таким оживленным. Наш посетитель оказался щеголевато, несколько старомодно одетым мужчиной сорока лет, с круглым болезненным лицом и темными вьющимися волосами. У него была внешность итальянского оперного баритона. Он извинился за неожиданный визит, получил от Холмса ободряющий ответ и, заняв предложенное место в кресле у камина, перешел к делу:

— Осмелюсь предположить, джентльмены, что вы уже знаете о смерти молодой женщины на Сент-Пол-роуд…

Холмс резко подался вперед:

— Убийство в Кэмден-тауне!

— Пока не доказано, что это именно убийство, мистер Холмс. И сам я также не уверен в этом. Как и в том, что его совершил мистер Вуд.

— Тем не менее, мистер Ньютон, — вмешался в разговор я, — коронерское дознание установило, что это убийство, и в нем подозревают именно мистера Вуда.

Я надеялся этим замечанием, как говорится, сбить спесь с мистера Ньютона. Он с готовностью пошел на мировую.

— Хорошо, пусть будет так, джентльмены. Но я уверен в невиновности мистера Вуда, хотя его перспективы сейчас выглядят весьма мрачно. В подобных случаях крайне необходимо еще до консультации с барристером выработать правильную линию защиты. И здесь мы испытываем большие затруднения. Опасаясь, что невинный человек может угодить на виселицу, я решил попросить у вас помощи в сборе доказательств.

— И правильно сделали. — Холмс откинулся на спинку кресла и принялся рассматривать мундштук своей трубки. — А в чем заключаются ваши большие затруднения, мистер Ньютон?

— В самом мистере Роберте Вуде. Этот молодой человек из почтенной семьи втайне от своего отца часто посещал таверны в Кэмден-тауне и на Юстон-роуд и водил знакомство с местными проститутками. Он провел с мисс Эмили Диммок три ночи, предшествующие убийству. В полицейском участке свидетели опознали в нем человека, с которым убитую видели вместе в последний раз, за несколько часов до того, как ее нашли с перерезанным горлом. Что еще хуже, джентльмены, один из свидетелей утверждает: в тот день, когда произошло преступление, Вуд вышел из дома жертвы около пяти утра. В это время и умерла несчастная, судя по rigor mortis [36]и содержимому ее желудка. Свидетель отметил, что при ходьбе обвиняемый неловко размахивал левой рукой, а правое плечо выставлял вперед. Коронерское дознание выявило, что именно такой странной походкой отличался еще недавно мистер Роберт Вуд, даже если сейчас она изменилась.

Холмс встал, подошел к окну и посмотрел на тускло освещенную улицу, погруженную в октябрьские сумерки.

— Обвинение основано на косвенных доказательствах, мистер Ньютон. За исключением того факта, что ваш клиент рано утром выходил из дома, все остальное можно без труда оспорить. Да и с этим опознанием не все просто — не уверен, что суд примет решение, опираясь на показания свидетеля, никогда прежде не видевшего мистера Вуда. Таким доказательствам можно противопоставить очевидное отсутствие у обвиняемого мотива для убийства и его хорошую репутацию. Он ведь протеже мистера Уильяма Морриса, если я не ошибаюсь? Это может нам пригодиться.

Мистер Ньютон развернулся в кресле, чтобы видеть детектива.

— Есть еще кое-какие доказательства, мистер Холмс. В квартире убитой найдена открытка, адресованная некой Элис и написанная рукой моего клиента. А в камине обнаружили обгоревшие клочки писем. На бумаге его же почерк.

— Мм, — протянул Холмс. — Это уже хуже.

— Самое скверное — поведение моего клиента после убийства.

— И что же он сделал?

— Друг мистера Вуда Джозеф Ламберт, продавец из книжного магазина на Чаринг-Кросс-роуд, видел его вместе с мисс Диммок в таверне «Игл», напротив станции метро «Кэмден-таун», в половине одиннадцатого вечера накануне ее смерти. И мой клиент попросил его никому не говорить об этом. Кроме того, Вуд попытался уговорить свою модель и любовницу по имени Руби Янг, чтобы та, в подтверждение его алиби, заявила, будто бы они вместе провели тот злополучный день. Однако и Ламберт, и мисс Янг сообщили об этом в полицию, испугавшись обвинения в соучастии.

— Это все? — спросил сыщик.

— Нет, мистер Холмс. Главным затруднением, как я и говорил, является сам мистер Вуд. Он самодоволен, как павлин, и считает себя умнее всех. Своими показаниями он может все испортить.

— Значит, вы не должны вызывать его, — снова вмешался я.

Мистер Ньютон печально взглянул на меня:

— Пока в тысяча восемьсот девяносто восьмом году не приняли закон «Об уголовных доказательствах», доктор Ватсон, обвиняемым запрещалось свидетельствовать в свою пользу при разбирательствах дел об убийстве. Теперь это не просто разрешается, от подсудимого ждут подробностей. Его отказ от показаний обычно производит дурное впечатление на присяжных. Правда, обвинитель в таком случае обязан воздержаться от комментариев, однако судья может высказать свое мнение присяжным — и, как правило, делает это.

Холмс повернулся ко мне:

— Мистер Ньютон прав, Ватсон. Если Вуд откажется давать показания, то его повесят так же высоко, как Амана [37].

Наш гость развел руками:

— Вот видите, джентльмены. Мы можем выиграть дело, только основываясь на строгих доказательствах, независимо от того, что во вред себе самому способен наговорить мистер Вуд.

— Именно так, — произнес Холмс, пыхтя своей трубкой и задумчиво глядя на огонь. — Имея дело с таким трудным клиентом, как этот молодой человек, следует опираться только на факты. Это единственное, что может его спасти… или еще вернее привести на виселицу.

Через полчаса мистер Ньютон уехал. Той же ночью я проснулся оттого, что Холмс тряс мое плечо. В руках он держал лампу, и я увидел, что мой друг успел одеться для прогулки.

— Нам нужно поторопиться, Ватсон. Сейчас около четырех утра, а без четверти пять мы должны быть на Сент-Пол-роуд.

Обычно Холмс просыпался намного позднее, и я понятия не имел, зачем ему понадобилось попасть на место преступления в то же время суток, когда оно было совершено. Поворчав немного, я быстро оделся и минут через двадцать собрался в путь. До рассвета оставалось несколько часов. Погода выдалась на удивление скверной даже для октября — ветер завывал с такой силой, что в окне гостиной звенели стекла. Мы выпили кофе, заранее сваренный моим другом, и направились к круглосуточной стоянке кебов на Юстон-роуд. Возницы скучали без дела, столпившись вокруг киоска, где кипели чайники.

Через десять минут наш кеб повернул с озаренной огнями Хэмпстед-роуд и поехал по мрачным улицам Кэмден-тауна, сплетенным в причудливый клубок. Через этот район от Юстонского вокзала и Кингс-Кросс уходили на север поезда, разрывая ночную тишину стуком колес и шипением выпускаемого пара. Сент-Пол-роуд представляла собой два ряда домов из желтого кирпича, покрытых слоем копоти. За ними виднелась глухая стена, ограждающая железнодорожные пути. Там фыркали локомотивы Северо-Восточной железной дороги, грохотали товарные вагоны и мигали красными огнями семафоры, когда ночной экспресс проносился с пронзительным свистом через переезд, направляясь на север в сторону Эдинбурга.

Невзрачный дом, в котором нашли мертвую женщину, стоял в самом конце улицы. Выходящий из парадной двери человек должен был спуститься с высокого крыльца с каменными ступеньками и неминуемо оказался бы на виду у случайных прохожих. К тому же, в отличие от соседних зданий, дом номер двадцать девять с обеих сторон ярко освещали уличные фонари. Стало понятно, что свидетель Маккован действительно мог узнать Роберта Вуда в длинной шеренге мужчин, выстроившихся для опознания в полицейском участке.

Мы с Холмсом молча стояли под дождем, подняв воротники наших пальто. Ветер был слишком силен для того, чтобы открывать зонт. Пять часов утра, половина шестого. Ожидание казалось бессмысленным. Никакого намека на сутулого человека, неловко размахивающего при ходьбе левой рукой и выдвигающего вперед правое плечо.

Постояв еще немного, мы направились к станции метро «Кэмден-таун», взяли там другой кеб и вернулись на Бейкер-стрит. Холмс опустился в кресло и сидел неподвижно, даже не взглянув на утренние газеты. Нехитрая истина заключалась в том, что Роберт Вуд каждым своим поступком изобличал себя. Он подстрекал друзей к лжесвидетельству. Его при ярком освещении опознали по походке возле дома, где произошло убийство. Его же видели вечером накануне преступления вместе с Эмили Диммок. Мне казалось более чем вероятным, что мистер Вуд станет первым клиентом Холмса, отправленным на виселицу.

II

Я предполагал, что великого сыщика огорчит подтверждение опасений мистера Ньютона. Однако мой друг пребывал в необъяснимо легкомысленном настроении. Всю следующую неделю он редко оставался дома по вечерам, частенько возвращаясь далеко за полночь. Он и близко не подходил к Кэмден-тауну, проводя большую часть времени в «Кафе-Ройял» или в «Романо» с его знаменитым верхним баром, устрицами, шампанским и аквариумом в витрине первого этажа, выходящей на Стрэнд.

Я не понимал, а Холмс не объяснял, с какой целью он завел знакомство с мускулистыми атлетами, такими как Фред Вспышка Валер или «Крошка Джек» Шеперд, с шумными офицерами гвардии и девушками из варьете «Гейети гёрлз». Разумеется, Роберт Вуд не имел к этому миру никакого отношения. Если Холмсу наскучивали «Кафе-Ройял» и «Романо», он направлялся в бар «Критерион», где попадал в такую же компанию. Беспокоясь за него, я не мог уснуть и лежал с открытыми глазами, прислушиваясь, не вернулся ли он. Потом я различал его шаги на лестнице, и Холмс появлялся в гостиной, напевая себе под нос очередную песенку, услышанную от новых приятелей:


О, Джемима, твоя бедная старая мама
Все узнала про нас — я ответил ей прямо…

Он больше не читал после завтрака «Таймс», предпочитая раздел скачек в спортивном еженедельнике «Пинк-ан», редактор которого Джон Корлетт также оказался в числе нынешних его друзей. Я прикусил язык и хранил молчание.

Как-то раз, когда Холмс не появлялся дома в течение двух суток, на Бейкер-стрит зашел мистер Ньютон. Он расспрашивал, как продвигается расследование, однако я не смог сказать ему ничего определенного. Боюсь, он остался недоволен неторопливостью моего друга.

Но это были сущие пустяки в сравнении с посетителями, звонившими в нашу дверь последние два дня. Их было не меньше дюжины, а то и больше. Эти крепкие парни с короткострижеными волосами, деформированными, опухшими ушами, похожими на цветную капусту, и живописно сломанными носами напоминали злобных уличных хулиганов. Те из них, кто был пониже ростом, внушали еще большее опасение.

К исходу вторых суток мне пришлось переговорить со множеством людей, чьи фотографии, без сомнения, украсили бы картотеку Скотленд-Ярда. Все они хотели видеть капитана О’Мэлли. Бывало и раньше, что в отсутствие Холмса кто-то спрашивал «капитана О’Мэлли» либо «капитана Бэзила». Поэтому я отвечал гостям, что бравого офицера сейчас нет дома, но они могут оставить адрес, по которому он позднее их разыщет. Я принимал их записки, но ничто не заставило бы меня пустить этих варваров за порог. Один из них не собирался ничего сообщать. Он меньше других походил на бандита, но вел себя особенно агрессивно.

— Здесь, что ли, живет капитан О’Мэлли?

— Сожалею, но его сейчас нет дома.

— Ага, стало быть, ему крупно повезло. Передайте ему привет и скажите, что никакой я не грязный лжец, а если он еще раз так про меня скажет, я вернусь и набью ему морду. Понятно?

После подобной выходки я решил, что с меня довольно, однако это был еще не конец. Последний визитер отличался от прочих, но я не рискнул бы утверждать, что в лучшую сторону. За дверью стоял безвкусно одетый молодой рабочий с козлиной бородкой и самоуверенным выражением лица.

— Капитан О’Мэлли? — спросил он таким тоном, словно действительно принял меня за другого.

Прежде чем я успел ответить, он чиркнул спичкой о подошву своего ботинка и раскурил керамическую трубку прямо на пороге дома. Затем с невероятным нахальством выпустил струю вонючего табачного дыма прямо мне в лицо и попытался протиснуться мимо меня в квартиру.

— Послушайте, какого дьявола?..

Я не успел закончить фразу, поскольку он вдруг запрокинул голову и расхохотался:

— Превосходно, дорогой Ватсон! Мои артистические таланты наконец-то вознаграждены по достоинству!

Мы с Холмсом зашли в гостиную, и боюсь, что я начал разговор с ним излишне резко.

— У меня набралось с десяток записок для вас от самых отъявленных хулиганов города. Слава богу, что я успевал открывать дверь раньше миссис Хадсон.

— Великолепно! — с довольным видом ответил Холмс. — Просто замечательно!

— Одни из посетителей утверждал, будто бы вы назвали его грязным лжецом.

— Так оно и было, Ватсон. Слово в слово.

— Тогда вам следует знать, что он обещал вернуться и набить вам физиономию.

Холмс стоял вполоборота ко мне, и даже под гримом я различил выражение триумфа на его лице. Слушая мой отчет, он быстро пробегал глазами сообщения.

— Чудесно, Ватсон! — снова воскликнул он. — Вероятно, это был Маккован. Весьма достойный человек. Набить мне физиономию? Это сказано с чувством. А эти записки! Откровенно говоря, я не ожидал получить так много ответов, и таких обнадеживающих.

Он сжимал в руке клочки бумаги, и я не имел ни малейшего понятия, что означают его радостные возгласы.

— Вы хотите сказать, Холмс, что мистеру Вуду больше не грозит виселица?

Он удивленно взглянул на меня:

— Нет, Ватсон, опасность еще не миновала. Если он, вместо того чтобы давать правдивые показания, и дальше будет изображать тщеславного осла и настраивать присяжных против себя, ему несдобровать. Но, пожалуй, теперь против него нет серьезных улик. Все зависит только от того, как он себя поведет.

С этими словами мой друг направился к себе в спальню, чтобы избавиться от козлиной бородки и других деталей маскарадного костюма. Но прежде Холмс вытащил из кармана свернутый лист бумаги и положил его на стол:

— Что вы скажете об этом, Ватсон?

На листе были столбики цифр, а также имя Элси, небрежно выведенное карандашом в верхнем углу. Однако в тот момент мне не хотелось ломать голову над загадками, и я предоставил Холмсу объяснить все самому.

Вернувшись в гостиную, он предупредил миссис Хадсон о том, что в ближайшие несколько дней нам предстоит принять множество посетителей. И пусть наша добрая хозяйка не тревожится, если среди них окажутся странного и даже подозрительного вида личности. На самом деле они безобиднее старого домашнего пса. Может заглянуть и тот человек, что обещал расквасить физиономию одному из нас. Но и он при более близком знакомстве покажется милым и приветливым. Еще должна зайти одна молодая леди, весьма привлекательная и благовоспитанная, но с нелегкой судьбой. Всех этих людей нужно незамедлительно пропустить, когда бы они ни явились.

III

В первый день нас никто не побеспокоил. Во второй, в ответ на записку Холмса или, точнее говоря, «капитана О’Мэлли», к нам около полудня пришел один из хулиганов, которых я встречал на пороге. Теперь он чувствовал себя намного увереннее, и Холмс обращался к нему с таким почтением, словно это был наследник престола.

— Мистер Уильям Уэсткотт? Мое имя — Шерлок Холмс. Позвольте представить вам моего коллегу, медицинского эксперта доктора Ватсона. Мы говорим с вами по поручению капитана О’Мэлли. Он в настоящий момент находится за границей, как я уже сообщил вам в письме. Скажите, каков род ваших занятий, мистер Уэсткотт?

Посетитель сел на стул, жалобно скрипнувший под его тяжестью.

— Я билетный контролер на Центральной железной дороге, мистер Холмс. Вокзал Кингс-Кросс.

— Вы получили мое послание, значит, по-прежнему проживаете на Сент-Пол-роуд, двадцать пять? Это ведь неподалеку от того места, где произошло убийство?

— Так и есть, мистер Холмс. Через дом от моего, — с готовностью подтвердил гость. — Я шел на службу как раз в то время, когда видели убийцу, выходящего из дверей. Я на той неделе работал в утреннюю смену.

— Во сколько она начинается, мистер Уэсткотт?

— В половине шестого. Полчаса я обычно трачу на дорогу и пять минут — на подготовку к работе. Получается, мне нужно выходить без пяти пять, не раньше и не позже.

— Так что вы едва не столкнулись с преступником, — довольно рассмеялся Холмс. — Говорят, напротив дома стоял полицейский.

Морщинистое лицо мистера Уэсткотта скривилось в безразличной гримасе.

— Да не видел я никакого полицейского. Из дома двадцать девять тоже никто не выходил. Шел, правда, по улице один прохожий, в ту же сторону, что и я. Только он был не очень похож на того парня, которого арестовали за убийство.

Холмс снова рассмеялся:

— Значит, вас не мучают по ночам кошмары, в которых убийца крадется следом за вами?

Уэсткотт усмехнулся, приоткрыв щербатый рот:

— Я умею постоять за себя, мистер Холмс. Не родился еще тот парень, который смог бы напугать Билли Уэсткотта.

— Вот как? Значит, мистеру Уэсткотту сломали нос и повредили ухо вовсе не на службе?

Наш посетитель не выдержал и добродушно захохотал вслед за Холмсом.

— Хорошо, мистер Уэсткотт, — сказал Холмс уже серьезным тоном. — А теперь, прежде чем мы продолжим беседу, будьте так любезны, пройдитесь по комнате туда и обратно, чтобы доктор Ватсон смог потом узнать вас по походке.

Стул под нашим гостем снова заскрипел, мистер Уэсткотт тяжело поднялся на ноги и принялся расхаживать по комнате между дверью и камином. Этот крупный мужчина двигался так, словно совершал тяжелую работу: сильно сутулился, энергично отмахивался на ходу левой рукой и выставил вперед правое плечо, словно защищая челюсть от удара.

Понаблюдав за его походкой, никто бы не усомнился, что именно этого человека, идущего по своим мирным делам, видел свидетель в ночь убийства на Сент-Пол-роуд.

Затем мы продолжили крайне занимательный разговор о работе мистера Уэсткотта контролером железнодорожных билетов и о его увлечении боксом. Холмс был в ударе в тот вечер. «Капитан О’Мэлли» достаточно долго общался со своими новыми друзьями из кафе «Романо», поэтому знал имена претендентов на победу в любительском турнире по боксу, который скоро состоится в Национальном спортивном клубе на Риджент-стрит. Знатоки этого благородного искусства считали, что именно Билли Уэсткотт станет чемпионом Кэмдена, причем до конца года.

— Черт побери, Холмс, зачем он вам понадобился? — спросил я сыщика, как только гость ушел.

— Мой дорогой друг, — серьезно ответил Холмс, — странно, что вы об этом спрашиваете. Как только мистер Ньютон описал нам походку человека, которого видел свидетель, я сразу понял, что это мог быть только боксер. Вспомните его выставленное вперед плечо.

— Значит, Маккован видел мистера Уэсткотта, спускавшегося с крыльца дома номер двадцать пять, а не двадцать девять?

Холмс покачал головой:

— Мы не можем быть абсолютно уверены даже в том, что Маккован видел Уэсткотта или кого-то другого именно в ночь убийства. Он ведь утверждал, что на другой стороне улицы стоял полицейский, а мистер Уэсткотт уверяет, что никого там не было. Возможно, мистер Маккован перепутал время. Но доказать это мы в любом случае не сможем. И все-таки я был уверен, что свидетель описал походку боксера. Тогда я решил выяснить, откуда вышел этот спортсмен и кто он такой.

— С помощью кафе «Романо» и газеты «Пинк-ан»!

— Правильно, Ватсон. Я провел несколько приятных вечеров в компании промоутеров, зарабатывающих деньги на таких парнях, как наш мистер Уэсткотт. А затем представился капитаном О’Мэлли и сказал, что я рекламный агент. Я объявил устно и через газету, что ищу боксеров для участия в турнире Национального спортивного клуба. Мои осведомители рассказали мне об этом соревновании, так что фактически я никого не обманывал. А тот, кого мы искали, мог быть только боксером. Я до сих пор поражен, Ватсон, как вы сразу об этом не догадались. Мистер Роберт Вуд, безусловно, обладает многими талантами, но на ринге он не продержался бы против Уэсткотта и двух минут.

Оставшуюся часть дня Холмс провел, бесцельно расхаживая перед окном или сидя в своем кресле с бумагами в руках, но я готов поклясться, что он даже не пытался их читать.

— Проклятье, да где же он, Ватсон? — нетерпеливо восклицал мой друг.

— Вы спрашиваете о Макковане?

— Разумеется, о нем. Он важный свидетель, а я так и не сумел познакомиться с ним. Это просто неуважение к суду. Я должен заставить его прийти ко мне. Если он этого не сделает, мистеру Вуду по-прежнему будет грозить опасность.

Холмс беспокоился напрасно, на следующее утро дверной звонок сообщил нам о новом визите. По правде говоря, мистер Роберт Маккован не был похож на человека, способного кого-то побить. Когда величественная миссис Хадсон открыла дверь, он сразу стушевался и смущенно пробормотал, что хотел бы поговорить с мистером Шерлоком Холмсом. Имя О’Мэлли мой друг оставил за собой исключительно для бесед со знатоками благородного искусства бокса.

Мистер Маккован был высоким и довольно худым молодым человеком с копной светлых волос и лицом, слишком изможденным для его лет. Судя по произношению, он был родом из Норфолка, хотя Холмс впоследствии уверял меня, что из Суффолка.

— Мистер Холмс? — мрачно произнес он. — Нам нужно объясниться.

— В самом деле? — ответил Холмс. — Полагаю, вы собираетесь поколотить меня?

— Стоило бы, — буркнул Маккован, — после того, что вы сделали. Это ведь вы заходили в «Игл» у метро «Кэмден-таун» и в «Райзинг сан» на Юстон-роуд. И наверное, были где-то еще, хотя точно не знаю. И везде рассказывали, будто бы я солгал полиции и на коронерском дознании. Восемь месяцев мне не найти постоянной работы, а после таких разговоров меня вообще никуда не возьмут.

Холмс указал насупленному гостю на стул:

— Прошу вас, мистер Маккован, садитесь. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь вам с работой, а возможностей у меня много. И я вовсе не называл вас лжецом. Просто заключил парочку пари о том, что все произошло немного не так, как вы говорите.

Маккован разволновался и снова встал:

— Это почти то же самое, что назвать меня лжецом.

Холмс также поднялся с кресла:

— Мы все можем ошибиться, что-то напутать в своих воспоминаниях, мистер Маккован. Но, надеюсь, не становимся от этого лжецами.

— Да какое вам до меня дело, мистер Холмс. Вы не должны были так говорить при людях.

Холмс посмотрел на него уже не столь дружелюбно, шумно засопел и потянулся к трубке, но рука повисла в воздухе.

— Вы ошибаетесь, мистер Маккован. Мне есть до вас дело, потому что невинного молодого человека могут из-за ваших слов отправить на виселицу. И не остановлюсь, пока не доведу начатое до конца. — Он раскурил трубку и продолжил: — Кроме того, я оказываю вам добрую услугу, уберегая от конфуза в зале суда.

— Я не нуждаюсь в услугах, мистер Холмс. Я видел то, что видел. А видел я этого человека!

— Если вы предпочитаете говорить стоя, мистер Маккован, то я, с вашего позволения, все-таки присяду. Кого вы видели?

— Кого? Того самого, на которого показал в полицейском участке. Роберта Вуда. Он спускался по ступенькам, и его освещали два фонаря.

— А как насчет другого человека, который стоял напротив дома утром двенадцатого сентября, без пяти минут пять?

Плечи Маккована затряслись от смеха.

— Это вы про полицейского? Уж не хотите ли вы сказать, что это он перерезал горло той женщине?

Холмс отложил трубку:

— Нет, конечно. Как был одет этот полицейский?

Маккован угрюмо посмотрел на него:

— Да как обычно. А на голову надел шлем, потому что выдалось сырое утро.

Только тот, кто хорошо знал Шерлока Холмса, мог бы заметить, что в этот момент он немного расслабился: ведь рыбка клюнула на крючок.

— Однако газеты, мистер Маккован, сообщают, что в это сырое, как вы утверждаете, утро на Лондон не упало ни единой капли дождя.

Наш посетитель сначала смутился, а затем презрительно фыркнул:

— Я и не говорил, что шел дождь, мистер Холмс. Просто утро было сырое, пасмурное.

— Именно так, — согласился Холмс, снова взяв трубку. — Пасмурное и туманное. Плохая видимость. Вряд ли вы могли хорошо рассмотреть человека на другой стороне улицы.

Он встал и протянул гостю листок бумаги со столбиками цифр и надписью «Элси» наверху.

— Что это значит? — спросил Маккован. — И кто такая эта Элси?

— Богиня света, — с серьезным видом объяснил Холмс. — Эл-си. Электрические сети Лондона. А цифры, дорогой сэр, означают время, когда по всему Лондону автоматически выключают свет. Посмотрите сюда: двенадцатого сентября, когда погибла Эмили Диммок, фонари на Сент-Пол-роуд были выключены в четыре часа тридцать девять минут, за шестнадцать минут до того, как вы, по вашим собственным словам, видели мистера Роберта Вуда. В свете двух фонарей, горящих настолько ярко, что вы смогли его опознать, несмотря на расстояние, темноту и туман.

Маккован часто заморгал, как человек, получивший сильный удар, но все же устоявший на ногах.

— Значит, это было раньше, чем я думал. Я ходил к пяти часам в пекарню на Брюэри-роуд искать работу. Спешил, шагал по Сент-Пол-роуд быстро. Я шел из дома на Хоули-роуд в Чок-Фарм.

— Все правильно, — холодным тоном согласился Холмс. — Вахтер подтвердил, что вы пришли в пекарню как раз к началу утренней смены, ровно в пять утра. Я специально проверял. Но вы должны знать, что между Хоули— и Брюэри-роуд приблизительно полмили, а дом двадцать девять по Сент-Пол-роуд находится как раз на середине пути. Я понимаю, что одно и то же расстояние можно пройти чуть быстрее и чуть медленнее. Однако мне кажется странным, что здоровый человек, к тому же торопившийся по важному делу, мог потратить почти двадцать минут на то, чтобы одолеть четверть мили.

Маккован сидел молча, не поднимая головы.

— Таким образом, — продолжал Холмс более дружелюбно, — если вы проходили мимо этого дома без пяти минут пять, то не могли разглядеть человека на крыльце, потому что было слишком темно. А если бы вы там шли без двадцати пять, когда огни еще горели, то все равно не увидели бы его, поскольку, согласно вашим же показаниям, он вышел только через пятнадцать минут.

Тонущий Маккован продолжал хвататься за соломинку.

— В этом районе есть и другие фонари, мистер Холмс. Такой умник, как вы, должен о них знать. Они стоят вдоль железной дороги, которая проходит рядом с улицей. Я просто не обратил внимания, откуда падает свет. А железнодорожные фонари не выключаются круглые сутки, и хватит уже на меня наговаривать!

— Это правда, мистер Маккован, — кивнул Холмс. — Эти фонари могли гореть без пяти минут пять. Однако вы не учитываете, что расстояние между путями и улицей — не менее сорока футов. К тому же сплошные постройки на противоположной стороне загораживают дом двадцать девять от железной дороги. Так что света было явно недостаточно для того, чтобы вы рассмотрели человека, выходящего на Сент-Пол-роуд.

Роберт Маккован ушел, по-прежнему чувствуя себя оскорбленным, но в глубине его глаз затаился страх. Он повторил свои показания на суде присяжных, и уже ничто не могло спасти его от публичного унижения в Центральном уголовном суде, на процессе, где председательствовал сам сэр Эдвард Маршалл Холл. Однако Холмс все-таки сдержал свое слово. Капитан О’Мэлли все еще пользовался достаточным влиянием в спортивных кругах, чтобы добиться для Маккована места официанта в кафе «Романо». И в последующие годы, проходя мимо, мы не раз видели его сквозь знаменитую витрину с аквариумом.

Затем нас посетила еще одна гостья, очень печальная темноволосая молодая женщина необычайной красоты и нравственной чистоты — Руби Янг, подруга Роберта Вуда. Она считала, что предала возлюбленного и отправила его на виселицу. Как только газеты сообщили об убийстве, мистер Вуд попросил ее засвидетельствовать, что накануне смерти Эмили Диммок они были вместе и расстались в половине одиннадцатого вечера у Бромптонской часовни.

Мучаясь сомнениями, опасаясь, что ложь сделает ее соучастницей преступления, Руби во всем призналась полиции. А теперь со слезами на глазах умоляла Холмса подтвердить, что она не совершила непоправимой ошибки.

— Ни в коей мере, — с легким сердцем ответил сыщик. — Наоборот, вы оказали мистеру Вуду неоценимую услугу.

Женщина удивленно посмотрела на него.

— Посудите сами, мадам, — пояснил мой друг. — Эмили Диммок в компании мистера Вуда в половине одиннадцатого вечера видели продавец книг Джозеф Ламберт и другие посетители таверны «Игл». Там несчастная поужинала и, если судить по состоянию найденной в ее желудке пищи, скончалась спустя три часа. Таким образом, она никак не могла умереть раньше двух часов ночи. А по степени трупного окоченения можно сделать вывод, что ее не стало около пяти часов утра.

— Я не знала об этом, — простодушно призналась Руби Янг.

— И Роберт Вуд, вероятно, тоже ничего не слышал о медицинском заключении, когда просил вас подтвердить его алиби, — жестко сказал Холмс. — Эти факты не были известны публике до коронерского дознания. Теперь давайте посмотрим на проблему с другой стороны. Мистер Вуд предполагал, что полиция будет задавать вопросы всем, кого видели с Эмили Диммок в тот вечер. Молодой человек боялся, что его семья узнает о его знакомстве с проститутками из трактиров Кэмден-тауна и Юстон-роуд. Алиби было нужно ему именно по этой причине, а вовсе не из-за убийства. Неужели вы не понимаете, мисс Янг? Ваше свидетельство не могло бы защитить Вуда от обвинения в злодеянии, случившемся после полуночи. Тогда как истинный убийца, пытаясь замести следы, назвал бы точное время преступления. Следовательно, им был не Роберт Вуд.

Всем известно, чем закончилась эта история. Несмотря на старания мистера Артура Ньютона, обвинение с Роберта Вуда снять так и не удалось. Процесс проходил в здании Центрального уголовного суда в декабре 1907 года. Великий адвокат Эдвард Маршалл Холл, как говорится, порвал на мелкие кусочки доказательства вины молодого художника. Роберта Вуда оправдали, и он покинул зал под приветственные крики собравшейся у дверей толпы. Несчастную Руби Янг в лондонском обществе заклеймили как предательницу и травили ее нещадно.

Имя Шерлока Холмса на процессе не упоминалось. Однако в материалах следствия можно отыскать намек на его роль в этом деле, что наверняка связано с визитами воинственно настроенного мистера Маккована и опечаленной мисс Янг на Бейкер-стрит. Желающие могут открыть сборник «Знаменитые судебные процессы Великобритании» на сто сорок девятой странице тома, в котором опубликованы документы по делу Роберта Вуда, и прочесть комментарий судьи Грантэма к жалобе мистера Маккована: «Я изучил показания Маккована и могу сказать только одно: если бы мне пришлось встретиться с особами, препятствовавшими расследованию, они надолго запомнили бы этот день. Недопустимо оказывать давление на свидетелей, и если виновный в этом деянии человек предстанет перед судом, он не скоро выйдет на свободу».

Однако Холмс доказал, что не вмешивался в работу служителей Фемиды. Оба свидетеля пришли к нему по своей воле, даже Маккован. Никто не заставлял их разыскивать сыщика. Возможно, мой друг несколько покривил душой и на самом деле они угодили в расставленную им ловушку. Но поскольку правосудие согласилось с доводами Холмса, комментарий судьи Грантэма можно посчитать столь же рискованным и находящимся на грани законности, как и действия моего друга при расследовании убийства Эмили Диммок.

IV

Роберт Вуд был оправдан, и больше никого за убийство в Кэмден-тауне не судили. Полицейский инспектор Артур Нил и его помощник сержант Пейдж собрали все улики, какие только смогли. Они снимали вину с Вуда, но не показывали на другого подозреваемого. И все же у этого дела получился занятный эпилог, если можно применить это слово к такой неожиданной развязке.

На чердаке нашей берлоги на Бейкер-стрит для использования была пригодна только одна небольшая комната. Холмс всегда опасался потерять какие-либо документы, в особенности из своего архива. Но лишь несколько раз в году находил силы, чтобы разобрать свои папки. Время от времени кто-то из нас двоих относил наверх скопившиеся бумаги. На стене мансарды висела картина, прикрытая куском красного бархата, вероятно, для защиты красок от яркого света. Однажды я отдернул ткань и с тех пор не испытывал ни малейшего желания взглянуть на полотно еще раз.

А вот Холмс иногда отодвигал этот занавес. Под ним скрывалось произведение одного из друзей Роберта Вуда — единственная память о кровавом происшествии. Автором был художник-импрессионист Уолтер Сикерт, впоследствии ставший известным живописцем, а в то время на собственном опыте изучавший жизнь низов общества. Картина вызывала неподдельный ужас. На ней была изображена Эмили Диммок, какой ее нашли утром 12 сентября 1907 года. Другие работы Сикерта из серии «Убийство в Кэмден-тауне» долгое время вызывали пристальный интерес публики. По этой причине Холмс и решил скрыть полотно от посторонних глаз. Однажды он признался мне, что, заглядывая в эту комнату, всегда подолгу стоял перед ним, куря трубку и пытаясь понять, кто на самом деле был убийцей из Кэмден-тауна.

Спустя несколько лет после процесса над Вудом Холмс обедал в «Кафе-Ройял» в богемной компании, и его познакомили с Уолтером Сикертом. Завязался спор, и тот заявил: художник способен убедительно изобразить только то, что видел собственными глазами.

Мой друг заинтересовался этим замечанием. Через несколько недель живописец пригласил его в свою студию в Кэмден-тауне. Там Холмс обнаружил папку с эскизами на тот же самый сюжет, купил один рисунок, названный автором «Убеждение», и повесил на чердаке дома на Бейкер-стрит. Сикерт изобразил сидящего на кровати человека. Он протягивал руки к женщине, положившей голову ему на колени, и трудно было в точности сказать, то ли он желает нежно коснуться ее шеи, то ли, наоборот, пытается задушить. Художника к тому времени уже начали раздражать вопросы о названии «Убийство в Кэмден-тауне», и он решил переименовать цикл так: «Что нам делать с арендной платой?»

Вскоре Холмс по совершенно другому делу пригласил к нам на Бейкер-стрит инспектора Нила. Мой друг показал гостю шкатулку из севрского фарфора, принадлежавшую некогда президенту Фору, а также великолепную булавку для галстука, которую привез из Виндзора в 1890 году. Затем они поднялись на чердак, а я остался в гостиной.

Когда Холмс с Нилом вернулись, я обратил внимание на побледневшее лицо инспектора. Догадываясь о причинах его потрясения, я налил ему бренди с содовой и поставил стакан на небольшой столик возле его кресла.

— Ужасная картина, — сочувственно сказал я. — И хуже всего то, что она написана в импрессионистской манере, неясными цветовыми пятнами. Будь моя воля, я бы попросту сжег ее.

— Мне кажется, этого мужчину рисовали с самого Роберта Вуда.

Нил поднял голову и посмотрел на Холмса.

— Нет, это другой человек. Некоторое сходство есть, но не он.

— Кто же тогда? — полюбопытствовал я.

— На картине та самая комната, в которой она умерла! — не отвечая на вопрос, воскликнул инспектор. — Все точно так, как было в день убийства, вплоть до самой мелкой детали! Я не художник, доктор Ватсон, и плохо разбираюсь в живописи. Но это та комната и та женщина — словно на фотографии!

— Как вы считаете, — поинтересовался Холмс с невинным видом, — способен ли художник убедительно нарисовать то, чего не видел собственными глазами?

Нил уставился в свой стакан:

— Не могу сказать наверняка, мистер Холмс. Вам виднее, вы ведь знаток искусства. Я мало что в этом понимаю… Да и какие могут быть доказательства? Вуд не отрицал, что был у Диммок тем вечером, — возможно, он описал обстановку кому-то из своих друзей. Я согласен с доктором Ватсоном. Если бы эта картина принадлежала мне, я снял бы ее со стены и бросил в огонь, чтобы никогда больше не видеть.

Холмс печально вздохнул, но по его глазам я понял, что теперь работа Уолтера Сикерта превратилась для него в настоящий шедевр.


Пропавший стрелок

I

Чтобы читателю удобнее было следить за ходом следующего расследования, я позволю себе вкратце пересказать его предысторию. Впервые пути Шерлока Холмса и сэра Эдварда Маршалла Холла пересеклись тринадцатью годами ранее, во время процесса над Робертом Вудом, предполагаемым убийцей из Кэмден-тауна. В следующий раз их свело вместе нечто вроде уязвленного самолюбия.

Этот таинственный случай произошел летом 1919 года, после мировой войны, когда множество молодых солдат и офицеров возвращались из окопов Западного фронта домой, к мирной жизни.

К востоку от города Лестера расположено несколько деревень, связанных друг с другом сетью проселочных дорог и тропинок. Прежде здесь в основном занимались сельским хозяйством, но теперь большинство жителей работали на заводах и фабриках Лестера. Мисс Энни Белла Райт трудилась на фабрике по производству резины. Ей исполнился двадцать один год, и она была помолвлена с котельным машинистом Королевского военно-морского флота. После ночной смены 5 июля 1919 года Белла Райт вернулась домой, проехав на велосипеде пару миль от города до деревушки Стоутон, где она жила вместе с родителями. Немного поспав, девушка села дописывать некое важное письмо, а затем, приблизительно в четыре часа пополудни, отнесла его на почту.

В половине седьмого она снова оседлала велосипед и направилась в деревню Голби, за три мили от дома, навестить своего дядю мистера Мешерса и его зятя мистера Эванса. К центральной площади Белла Райт подкатила в сопровождении молодого человека на зеленом велосипеде марки BSA. Она объяснила дяде, что незнакомец нагнал ее по дороге и они просто немного поболтали. Мистер Мешерс отчетливо запомнил слова племянницы: «Может быть, если я побуду здесь немного, он уедет».

Однако, распрощавшись с дядей, девушка увидела, что парень поджидает ее.

— Белла, вас так долго не было, — сказал он приятным голосом. — Я уже подумал, что вы вернулись другой дорогой.

Они выехали из Голби вместе приблизительно в четверть девятого. Наступал летний вечер, было еще светло. Полчаса спустя труп Беллы Райт нашли в двух милях от деревни, на Гартри-роуд, ведущей в сторону от ее дома. Голова девушки была вся в крови, и вызванный для осмотра врач поначалу решил, что она разбилась насмерть, неудачно упав с велосипеда. На следующий день полицейский подобрал на месте происшествия гильзу от патрона четыреста пятьдесят пятого калибра, в семнадцати футах от того места, где лежало тело. При вскрытии эксперты обнаружили входное отверстие от пули на левой щеке девушки, чуть ниже глаза, и выходное отверстие большего диаметра — на затылке.

Примечательно, что на соседнем поле, в шестидесяти футах от места преступления, валялась дохлая ворона. Вероятно, она выпила слишком много крови, вытекавшей из раны на голове убитой. В нескольких ярдах от нее стояли выкрашенные в белый цвет ворота. Между ними и трупом четко просматривались следы испачканных в крови лап птицы, направленные в разные стороны — шесть к воротам и столько же обратно. Как будто ворона несколько раз отпрыгивала и снова возвращалась.

Полиция составила описание внешности молодого человека и его велосипеда. За помощь в поимке предполагаемого преступника было объявлено вознаграждение. Однако прошло несколько месяцев, но никто больше не встречал этого парня, за исключением двух девочек двенадцати и четырнадцати лет, часто катавшихся по окрестным дорожкам. Они признались, что видели этого человека в тот же день, 5 июля, только раньше. Он ехал навстречу, улыбнулся и поздоровался с ними. А затем развернул свой велосипед и направился следом. Девочек насторожило такое поведение незнакомца, и они благоразумно решили вернуться в Лестер.

Этих сведений было явно недостаточно, чтобы следствие хоть немного продвинулось вперед. Прошло лето, за ним зима. Полиция графства Лестершир так и не нашла убедительного мотива убийства. Белла Райт не была ни ограблена, ни изнасилована. Зачем понадобилось злоумышленнику — незнакомцу на зеленом велосипеде или кому-то другому — стрелять в добропорядочную и трудолюбивую девушку?

Холмс с некоторым интересом следил за короткими новостями в прессе об этом происшествии. По правде говоря, я полагал, что даже его таланта не хватит, чтобы что-то извлечь из скупых и обрывочных фактов. Но в марте 1920 года газеты объявили о том, что полиция наконец-то арестовала подозреваемого в убийстве Беллы Райт. Обвиняемым оказался Рональд Лайт, школьный учитель из Челтнема, бывший офицер Почетного артиллерийского полка, в конце войны вышедший в отставку из-за контузии. Раньше молодой человек жил вместе с матерью в Лестере. Но вовсе не эта информация заставила заблестеть глаза Холмса, а сообщение о том, что защищать Рональда Лайта в суде будет сэр Эдвард Маршалл Холл.

Ни Холмс, ни я не предполагали, что примем участие в этом расследовании. Прошло тринадцать лет с тех пор, как сэр Эдвард выступал адвокатом на кэмден-таунском процессе, а мы восхищались его искусством. Газеты тогда захлебывались от восторга, описывая блестящую защиту Роберта Вуда в ситуации, когда казалось, ничто уже не спасет молодого художника. Среди подзащитных Маршалла Холла были также доктор Криппен, убийца новобрачных в ванне Джордж Джозеф Смит и Седдон-отравитель, но все они в итоге отправились на виселицу. По поводу первого из этих дел, наиболее известного, у Холмса сложилось впечатление, что сэр Эдвард мог избавить от петли доктора Криппена, если бы тот из рыцарских побуждений не отказался давать показания против своей молодой любовницы Этель Ли Нив.

Еще удивительнее было то, что через несколько дней после ареста Рональда Лайта мой друг получил телеграмму от секретаря сэра Эдварда мистера Арчибальда Боукера с настоятельной просьбой зайти к нему в контору на Темпл-Гарденс в ближайший понедельник. Холл в это время защищал в городском суде Манчестера другого молодого офицера, Эрика Холта, обвиненного в убийстве любовницы. В последние годы Холмс все чаще отказывался подражать Мохаммеду и самому ходить к горе, но все же не решился отклонить предложение такого выдающегося человека.

Находясь в обществе сэра Эдварда Холла, я порой чувствовал себя зрителем на спектакле с участием знаменитого артиста. В его облике, по чьему-то меткому выражению, сочетались римское величие и саксонская мощь. Волосы адвоката уже посеребрила седина, черты лица слегка заострились. Но голос сохранил прежнюю силу, глубину и страстность, каким позавидовали бы Генри Ирвинг и Бирбом Три [38]. Его выступления производили на присяжных ошеломительный успех, приводя в отчаяние самых лучших британских обвинителей. Прибавьте сюда остроту ума, находчивость и образность его ответов, глубокие, недостижимые для коллег познания в области судебной медицины, и у вас сложится правдивое представление об этом великом адвокате, каковым его справедливо считали. В зале суда при появлении сэра Эдварда неизменно поднимался взволнованный гул, и десятки голов одновременно поворачивались в его сторону.

Сэр Эдвард стоял у окна своего кабинета в доме три по Темпл-Гарденс. Вдоль стен были расставлены изящные книжные шкафы орехового дерева, где хранились сборники судебных решений в темно-бордовых кожаных переплетах. В свете дня поблескивали тисненные золотом номера томов. За окном виднелась аккуратная лужайка, обсаженная деревьями. Она плавно спускалась к блестящей на солнце Темзе. Дымящие пароходы и тяжелые парусные баржи медленно плыли мимо суррейского берега чуть ниже Вестминстерского моста. Сэр Эдвард энергично пожал наши руки, жестом пригласил нас сесть в кожаные кресла и попросил секретаря принести чай с пирожными. Его стол был завален судебными отчетами в папках с красными завязками и пометками в верхних углах. На одной из них я различил надпись «Корона против Рональда Лайта» и чуть ниже — отметку «особый тариф 50 гиней». Сэр Эдвард не являлся членом Центральной коллегии, и адвокатская этика не позволяла ему работать здесь без дополнения к обычному гонорару. Он посмотрел на нас, казалось, с легкой печалью:

— Прошу прощения, джентльмены, что вызвал вас к себе. Но завтра я должен вернуться в Манчестер, и у меня не нашлось бы времени посетить вас на Бейкер-стрит. Позвольте мне сразу перейти к делу. Полагаю, вы не очень удивитесь, узнав, что речь идет о так называемом убийце на зеленом велосипеде. Вам должно быть известно об этом происшествии.

— В общих чертах, — уклончиво ответил Холмс. — Во всяком случае, мы знаем, когда был арестован ваш подзащитный. Разрешите узнать, почему он попал под подозрение спустя столько месяцев?

Сэр Эдвард плотно сжал губы:

— Немезида, мистер Холмс. Другого слова не подберу. Несколько недель назад — точнее говоря, двадцать третьего февраля — вдоль Лестерского канала на лошадях тянули лодку с углем. Возле городской газовой станции буксировочный трос провис и за что-то зацепился у дна. Когда лошади вытащили его, из воды показалась велосипедная рама. Лодочник успел рассмотреть ее, прежде чем та соскользнула обратно в воду. Он вернулся на следующий день, вероятно надеясь на вознаграждение, обещанное за помощь в раскрытии убийства Беллы Райт. Землечерпалка долго перекапывала дно канала и наконец наткнулась на металлический предмет. Это был зеленый велосипед модели «BSA-люкс», без заднего колеса. Кто-то старательно спилил заводской номер, по всей видимости не зная, что он продублирован на рулевой колонке. Мы установили, что транспортное средство изготовлено в тысяча девятьсот десятом году по заказу оптового торговца из Дерби и продано Рональду Лайту. На очной ставке мистер Мешерс и мистер Эванс опознали в нем человека, которого видели вместе с мисс Райт незадолго до ее смерти.

Я не сумел скрыть своих чувств, услышав эту новость:

— Получается, сэр, что его положение еще хуже, чем у Роберта Вуда, обвиненного в убийстве в Кэмден-тауне!

— Да, еще хуже, — согласился сэр Эдвард. — Валери Крейвен и Мюриэл Нанни, две школьницы, которых преследовал неизвестный велосипедист, тоже узнали Рональда Лайта. Дядя Беллы и его зять утверждают, что хорошо запомнили того человека, который поджидал мисс Райт у их дома в деревне Голби. Она еще надеялась, что незнакомец уедет без нее. Мешерс и Эванс совершенно уверены, что именно голос Лайта произнес: «Белла, вас так долго не было», когда девушка вышла за дверь.

— Очень интересно, — пробормотал мой друг, но адвокат поднял руку, предупреждая, что не закончил объяснения.

— Это еще не все, мистер Холмс. Полицейские решили еще раз обследовать дно канала и обнаружили кобуру с патронами от револьвера «Уэбли и Скотт» четыреста пятьдесят пятого калибра. Такой был у мистера Лайта во время войны. При сопоставлении маркировок выявлена идентичность той пуле, которой была убита мисс Райт.

— А револьвер? — спросил Холмс.

Сэр Эдвард покачал свой величественной головой:

— Нет, его не нашли.

Холмс скептически хмыкнул:

— Значит, он выбросил кобуру и патроны, но не само оружие, представлявшее наибольшую опасность.

— Возможно, револьвер тоже лежит на дне, мистер Холмс. Просто его пока не вытащили. Но вряд ли в моих интересах поощрять эти поиски.

— Сэр Эдвард, если револьвер там, как его могли не найти? Он весит больше, чем кобура и патроны, вместе взятые. Получается, мелкие предметы отыскали, а крупный — нет? В это трудно поверить. А как ваш подзащитный объясняет свое странное поведение?

Сэр Эдвард хмуро взглянул на него:

— Он утверждает, что тем вечером увидел Беллу Райт впервые. Она стояла у обочины дороги. Переднее колесо ее велосипеда разболталось в вилке, и она попросила у Лайта гаечный ключ, чтобы затянуть гайку. Ключа у него не было. Тогда они вместе медленно поехали к дому ее дяди. Рональд Лайт говорит, что проколол переднюю шину, и ему часто приходилось останавливаться, чтобы подкачать колесо. Затем он дождался, когда девушка вышла из дома дяди, и сопровождал ее минут десять, пока их дороги не разошлись. Со спущенной шиной Лайт не мог за это время проехать большое расстояние. Распрощавшись с Беллой Райт, он направился в Лестер. Что было с ней дальше, Лайт не знает.

— Он сам рассказал вам все это? — насторожился сыщик.

— Нет, мистер Холмс. Я не встречался с Лайтом и не собираюсь этого делать до начала процесса. Откровенно говоря, он не лучшим образом показал себя на военной службе. Кроме того, поначалу обвиняемый заявил, что имеет алиби на тот вечер, когда погибла Белла Райт. Потом изменил показания, признав, что велосипед принадлежит ему и в этот день он действительно встретился с девушкой. Но настаивал на том, что расстался с ней приблизительно без пяти девять и мисс Райт была жива и здорова. А через двадцать минут ее нашли мертвой.

— Вы не хотите задать ему дополнительные вопросы?

— Мистер Холмс, я не исключаю, что в беседе со мной Лайт частично признал бы свою вину или попросил бы меня придумать более убедительную и правдоподобную версию происшествия. В этом случае мне пришлось бы отказаться от дела. Бывают клиенты, которых лучше защищать, не вступая с ними в контакт. Мы должны оставить в покое мистера Лайта и сосредоточиться на доказательствах его невиновности. Если вы и ваш коллега доктор Ватсон готовы помочь мне, я почту за большую честь сотрудничать с вами.

Холмс согласился незамедлительно, поскольку был весьма заинтригован загадочным происшествием. Прежде чем уехать, мы обсудили еще две детали, которые сэру Эдвардсу казались не такими важными в сравнении с поиском орудия убийства.

— Разве это не странно? — задумчиво произнес мой друг. — Если верить тому, что бедная девушка рассказала дяде, она впервые увидела Лайта всего пятнадцать или двадцать минут назад. Тем не менее, когда она вышла из дома, он назвал ее Беллой. Так и сказал: «Белла, вас так долго не было». Слишком фамильярно для едва знакомых людей. Ведь в этом случае обычно говорят «привет». Или «хелло». «Хелло, вас так долго не было». И это слово не так уж трудно спутать с именем Белла, если оно прозвучало тихо или было услышано с большого расстояния.

— Мистер Мешерс утверждает, что велосипедист произнес именно «Белла».

Холмс вздохнул:

— Хорошо, сэр Эдвард. Это не так уж важно по сравнению с вороной, о которой сообщали в газете. Полагаю, ее труп не сохранили как улику.

— Для этого не было разумных оснований, мистер Холмс. Птицу осмотрели, но не обнаружили ни пулевых отверстий, ни самой пули.

— При всем моем уважении к вам, сэр Эдвард, замечу: основания все-таки были. Например, эти странные следы.

— Какие следы, мистер Холмс?

— Двенадцать кровавых отпечатков лап птицы, которые, судя по газетным сообщениям, вели в разные стороны: шесть — от ворот к трупу бедной девушки и шесть — обратно, — напомнил Холмс. — Полиция самым тщательным образом описала их. Нас уверяют, что птица сидела на воротах. В этом я не сомневаюсь. Далее нам предлагают поверить, что ворона подлетала к телу, набирала полный клюв крови и возвращалась к воротам, чтобы там проглотить ее.

— И что вас смущает, мистер Холмс?

Трудно было не заметить недовольство во взгляде сэра Эдварда Маршалла Холла. Он собирался строить защиту на основе баллистической экспертизы и данных об оружии и вовсе не нуждался в лекциях по орнитологии.

— Сэр Эдвард, если вам приходилось наблюдать за воронами или другими пернатыми их рода, то вы, безусловно, заметили, что они обычно не отлетают от пищи. Если птиц не потревожить, они будут сидеть на месте, пока не склюют все. Но еще больше сомнений вызывают эти кровавые следы.

— А конкретно? — холодно поинтересовался сэр Эдвард.

— Их двенадцать! — продолжил Холмс. — Удивительно, что даже местные полицейские не заметили эту странность. Двенадцать! Представьте себе, сэр Эдвард!

Он откинулся в кресле и махнул рукой с таким видом, будто разочаровался в человеческом разуме.

— Вы считаете, что их слишком много?

— Не в этом дело, — уже спокойнее ответил Холмс. — Я бы не возражал, если бы их было тринадцать. Или двадцать три, тридцать три. Но не двенадцать, четырнадцать, шестнадцать. Недопустимо любое четное число. Если птица передвигалась от ворот к трупу и обратно — не важно, перелетала или прыгала, — у нее на лапах не было крови, когда она садилась на тело в первый раз. И чтобы мы поверили в эту историю, следов должно быть нечетное количество. Неужели вас это не насторожило, сэр Эдвард?

Вероятно, Маршалл Холл был раздосадован тем, как много внимания уделяется столь незначительному факту. Однако встреча закончилась без всякого ущерба для самолюбия обоих собеседников. А несколько дней спустя солнечным весенним утром мы с Холмсом сели в поезд Северо-Восточной железной дороги, отправлявшийся с вокзала Сент-Панкрас в Лестер.

II

Бо́льшую часть путешествия Холмс изучал материалы дела, которые скопировал для него сэр Эдвард. Я ознакомился с документами накануне вечером, но мало что мог добавить к возражениям, высказанным моим другом на Темпл-Гарденс. Точно так же, как Роберт Вуд при расследовании кэмден-таунского убийства, Рональд Лайт крайне усложнил защиту своим глупым поведением, фактически подтверждающим его виновность. Вместо того чтобы после смерти Беллы Райт честно рассказать полиции все, что он знал, Лайт — подобно Вуду — принялся заметать следы. Именно так сделал бы настоящий убийца. Он избавился от зеленого велосипеда, выбросил кобуру от револьвера и патроны к нему. Если бы эти улики не обнаружили, Лайт, возможно, с чистой совестью продолжал бы вести скромную жизнь преподавателя математики в Челтнеме. Но буксирный трос лодочника с Лестерского канала мог теперь обернуться той веревкой, на которой его повесят.

Состав уже приближался к Нортхемптону, когда Холмс отложил бумаги и закурил трубку.

— Ничего интересного, Ватсон, — заявил он. — Совсем ничего. Исход данного дела меня ни капли не волнует. Пусть сэр Эдвард борется за своего подзащитного любыми средствами. Мне как беспристрастному следователю это ни к чему.

— Вы считаете Рональда Лайта виновным?

Он посмотрел на равнину за окном, из-за бесконечных зимних дождей напоминавшую озеро.

— Я назвал бы его крайне глупым человеком. И больше я о нем ничего не думаю.

— Значит, вы меньше всех в Англии думаете о Лайте, — рассмеявшись, сказал я. — Даже сэр Эдвард не хочет встречаться с ним, опасаясь, что будет вынужден пойти на сделку с совестью.

Холмс на мгновение нахмурился:

— Я вовсе не утверждаю, что суд признает его виновным, Ватсон. Сэр Эдвард найдет что сказать в его защиту. Надо полагать, Лайт разъезжал по окрестностям Лестера на велосипеде, чтобы познакомиться с какой-нибудь молодой особой и обольстить ее. А то и взять силой. Вероятно, и револьвер «Уэбли и Скотт» он носил с собой для этой цели. Однако у бывшего офицера должно было хватить здравого смысла, чтобы не пускать в ход оружие сразу после того, как его видели вместе с девушкой. К тому же тихим летним вечером звук выстрела слышен издалека. Да и просто угрожать женщине револьвером среди бела дня на дороге было бы слишком опасно. Об этом непременно узнали бы. Тут уместнее говорить о психическом отклонении, что относится скорее к вашей специальности, чем к моей.

— Но возможно, у него все-таки были определенные намерения — с оружием или без него, — когда он преследовал двух школьниц на велосипедах.

— А он их преследовал? — скептически произнес Холмс. — Они обратились в полицию лишь несколько месяцев спустя. Одна из них на опознании указала на Лайта, но прежде ей попался на глаза его словесный портрет в газете. Кроме того, следователи не уточняли у девочек, когда те встретили незнакомца. Им задали типичный наводящий вопрос, не случилось ли это пятого июля! Уверен, сэр Эдвард быстро разберется с этим в суде.

Последнее замечание Холмса было абсолютно справедливым.

— Значит, главная улика в этом деле — оружие? — спросил я.

— И еще птица, Ватсон. Не стоит про нее забывать.

Похоже, ворона должна была сыграть в расследовании более важную роль, чем кто-либо мог предположить.

III

Через день или два мы с Холмсом ехали на велосипедах по проселочной дороге милях в десяти от Лестера. Она шла мимо деревушек, в которых насчитывалось десяток-другой домов и обязательно была маленькая, но ухоженная церковь. По сторонам, насколько видел глаз, тянулись пологие холмы, покрытые свежей весенней травой.

В редких случаях удавалось определить с такой точностью время и место убийства. Без четверти девять вечера Белла Райт в сопровождении Рональда Лайта покинула Голби. Ей потребовалось пятнадцать минут, чтобы добраться до места, где фермер Коуэлл обнаружил ее труп. Она умерла между девятью часами и четвертью десятого, никак не позже. Тем не менее Коуэлл не слышал звуков, похожих на выстрел, за исключением отдаленного хлопка мелкокалиберного охотничьего ружья, и никого не заметил поблизости. Однако мисс Райт была убита несколько позже и из другого оружия.

Холмс и я остановились на месте преступления. Живые изгороди вдоль дороги уже дали новые ростки. К разгару лета (именно в это время погибла Белла Райт) они достигнут высоты в восемь футов, и поля с проселка станут не видны. В стороне стояли белые ворота, на которых сидела ворона, неподалеку от них нашли ее труп. Дорога плавно поднималась к развилке, возле которой Коуэлл и наткнулся на тело Беллы Райт. В семнадцати футах от нее на следующий день после убийства констебль Холл отыскал пулю. Она была сильно деформирована, вероятно, на нее наступила копытом лошадь.

— Ватсон, — обратился ко мне мой друг, приподнявшись в седле велосипеда. — Не откажите в любезности, представьте на минутку, что у вас в руке револьвер. Вам нужно выстрелить в меня с расстояния по меньшей мере в пять футов. Нам все уши прожужжали о том, что убийца не приближался к жертве, поскольку на ее коже нет порохового ожога. Хорошо, пусть так. Пуля должна попасть мне чуть ниже левого глаза и выйти из затылка. Я стою здесь. Давайте проверим.

Смею надеяться, что я неплохо обращаюсь с револьвером и знаю, какие раны может нанести выстрел из него. Я пытался вообразить себе траекторию, описанную Холмсом, и смог добиться похожего результата, только опустившись на колено. Вряд ли клиент сэра Эдварда стал бы угрожать Белле Райт или стрелять в нее, находясь в подобном положении.

— А теперь, — снова попросил Холмс, — представьте, что я еду, чуть наклонив голову, поскольку поднимаюсь в гору и с усилием кручу педали.

Я очень старался найти правильную позицию, но вскоре сдался.

— Это нереально, Холмс, — признал я. — Мне пришлось бы лечь на землю под колеса велосипеда.

— Интересно, правда?

Он о чем-то задумался.

— Голову сидящего в седле человека нельзя прострелить таким образом, он не будет задирать ее на ходу, — заметил я. — Но можно предположить, что Белла Райт упала с велосипеда не после выстрела, а до него. Тогда угол попадания вполне объясним.

— Мой дорогой Ватсон, я не совсем понимаю, зачем убийце стрелять в девушку, лежащую на дороге, если он мог проделать это раньше, когда она стояла. Как бы там ни было, вы правы. Подобная траектория вполне вероятна. К сожалению, на теле не найдено повреждений, которые обычно получают при падении. Предположим, что молодой глупец решил поиграть с оружием — или, может быть, напугать девушку. Ствол револьвера направлен вниз, но неожиданно происходит выстрел. Пуля рикошетом от дороги попадает в голову Беллы Райт, она падает, а Роберт Лайт в ужасе убегает прочь. Давайте посмотрим, что тут еще есть.

Он прислонил велосипед к воротам и направился в сторону поля. Приблизительно в тридцати футах от дороги мы наткнулись на каменную поилку для овец.

— Мм, — хмыкнул Холмс себе под нос. — Что-то вроде этого я и ожидал увидеть. Вполне подходит.

Без всяких объяснений он достал лупу и принялся обследовать верхнюю кромку ложа поилки. На камне были пятна, которые выглядели более светлыми, — то ли от постоянного трения, то ли по другой причине.

— Кто-то часто прятался здесь во время охоты, — заявил он чуть погодя. — Пожалуй, нам стоит поделиться своими выводами с сэром Эдвардом.

— Мне кажется, Холмс, что мы обнаружили мало интересного.

— Вы правы, — таинственным тоном произнес сыщик. — Значит, так ему и скажем. Однако, сдается мне, мы сумеем объяснить господину адвокату загадку этой несчастной вороны.

— Вороны?

— Да, Ватсон. Должен признаться, что она была для меня самой большой трудностью в расследовании. В этом деле имеются всего две важные улики: кровавые птичьи следы и пуля, которая была деформирована уже после смерти девушки, как все предполагали. И совершенно напрасно.

Вечером по возвращении из Лестера в Лондон Холмс спустился в угольный подвал, который мы также арендовали для своих нужд. Он находился ниже уровня тротуара Бейкер-стрит. Получив его в свое распоряжение, мой друг засыпал конец коридора щебнем и обложил его стальными листами, так что мы могли без всяких опасений испытывать здесь даже охотничьи ружья крупного калибра. Долгое время сыщик пытался установить по найденной пуле, из какого оружия она выпущена. Теперь эта возможность успешно доказана. Чтобы погасить скорость снаряда, он стрелял в мишень из пятнадцати поставленных в ряд и туго набитых ватой коробок из-под патронов двенадцатого калибра. Револьвер «Уэбли и Скотт» пробивал шесть таких слоев, маузер — в два раза больше. Приспособление работало настолько точно, что Холмс заранее знал, в какой из коробок обнаружит пулю. После чего он обычно исследовал ее под микроскопом.

В тот поздний час случайные прохожие, вероятно, удивлялись, когда из-под булыжной мостовой до них долетал приглушенный, но все равно отчетливый грохот пальбы. Давно уже миновала полночь, а в подвале все еще горел свет.

На следующее утро мы взяли кеб и отправились на Темпл-Гарденс, чтобы рассказать о том, как продвигается расследование. Нас снова пригласили в кабинет, из окна которого за лужайкой и деревьями была видна Темза. Но эта встреча оказалась менее приятной. Наши результаты не удовлетворили сэра Эдварда Маршалла Холла. К тому же он считал себя не меньшим знатоком огнестрельного оружия и баллистики, чем Холмс, и надеялся обсудить именно эту сторону дела. Однако мой друг предпочел говорить о мертвой вороне.

— Полагаю, сэр Эдвард, теперь можно с уверенностью утверждать: птица была застрелена в тот момент, когда сидела на верхней перекладине ворот или взлетала с нее, что еще вероятнее.

Маршалл задумчиво потер аристократический подбородок:

— Однако эксперты утверждают, что птица сдохла, выпив слишком много крови.

— Это невозможно, — возразил Холмс. — Попробуйте взглянуть на ситуацию иначе. Наблюдения орнитологов показывают, что птицы крайне редко умирают в подобных случаях. Они просто извергают из желудка излишек пищи. Кроме того, промежуток времени между смертью девушки и обнаружением ее тела оказался ничтожно мал. Ворона просто не успела бы подохнуть от обжорства. У нас есть кровавые отпечатки ее следов между воротами и останками жертвы, на чем основана версия с падением. Но неправильное, четное, количество следов ставит ее под сомнение. Таким образом, очевидно, что птицу застрелили и капли крови пролились на землю в направлении трупа Беллы Райт. Это позволяет установить траекторию полета пули. Стрелок стоял в поле, неподалеку от ворот.

— Но мертвая птица была найдена на расстоянии в пятьдесят или шестьдесят футов от них.

— Совершенно верно, — подтвердил Холмс. — Прошу прощения, сэр Эдвард, но я наблюдал, что происходит с пернатыми после того, как их подстрелят. Летящая птица — а мы предполагаем, что наша ворона успела взлететь, — не падает в тот же миг, когда ее настигает пуля, а сначала резко взмывает вверх. После этого она не опускается вертикально и может пролететь значительное расстояние. Куда большее, чем шестьдесят футов.

— А с какого расстояния, по-вашему, ее застрелили?

— С двадцати двух футов, — без запинки ответил Холмс.

Адвокат недоверчиво прищурился:

— Неужели это можно определить с такой точностью?

— Да, сэр Эдвард. В двадцати двух футах от ворот находится каменная поилка для овец. Человек спрятался за ней, опустившись на колени, и ждал, когда появится ворона. Пуля, выпущенная из этого укрытия, попала в птицу под углом в двадцать градусов. Она прошла навылет, судя по брызгам крови, и это снизило ее скорость.

Взгляд сэра Эдварда выдал его волнение. Он вскочил и принялся расхаживать возле окна, излагая свою версию случившегося и подкрепляя свои слова энергичной жестикуляцией:

— Именно так, мистер Холмс. Белла Райт ехала по дороге на велосипеде. Она повернула голову — ее внимание, вероятно, привлекла птица. Как раз напротив ворот образуется просвет в живой изгороди. Человек, стрелявший в ворону, спустил курок еще до того, как увидел девушку. Пуля, пронзив птицу насквозь, полетела дальше. По трагической случайности она угодила в левую щеку мисс Райт, чуть ниже глаза, а потом, потеряв остатки энергии, упала в семнадцати футах от места происшествия, где ее и нашли на следующий день. Вот и все, мистер Холмс.

Он сел обратно в кресло.

— Не совсем, — хладнокровно возразил сыщик. — В вашем изложении отсутствуют два важных момента: личность человека, сделавшего роковой выстрел, и оружие, из которого он был произведен. Кроме того, обвинитель непременно укажет вам, что ваш клиент — последний, кого видели вместе с девушкой. Он скрыл правду от полиции, утопил свой велосипед, дал ложные показания при аресте. И что самое худшее — пуля, найденная на дороге, в точности соответствует патронам, которые Рональд Лайт также выбросил в воду. У нас есть только его показания о том, что револьвер «Уэбли и Скотт», для которого эти патроны предназначались, больше не принадлежит вашему подзащитному.

Сэр Эдвард привстал, потянулся через стол к папке и раскрыл ее.

— Согласитесь, мистер Холмс, если бы Лайт действительно выстрелил в девушку, то сделал бы это именно из револьвера «Уэбли и Скотт» и с близкого расстояния.

— Да, безусловно.

Адвокат передал ему ужасную фотографию мертвой девушки:

— Мистер Холмс, вам приходилось видеть труп человека, застреленного в упор из такого оружия? Судите сами. Пуля не просто оставила бы входное и выходное отверстия. Не будет большим преувеличением сказать, что она разорвала бы на части голову жертвы. Кроме того, на лице обязательно образовался бы пороховой ожог.

— Действительно, — скептически произнес Холмс. — Все, что вы сейчас говорили, сэр Эдвард, бесспорно при одном условии: патроны должны находиться в исправном состоянии. Но когда они хранятся слишком долго, результат может оказаться иным. Вместо выстрела получится один пшик. У пули еще хватит энергии пробить голову навылет, но других повреждений она не нанесет. Не стоит удивляться, если такая пуля упадет в семнадцати футах от жертвы. Что же касается ожога кожи, то я провел ряд экспериментов с трупами. Мелкокалиберное оружие не оставляет сильных следов. Но даже при использовании крупного калибра порох легко смывается кровью.

Сэр Эдвард Маршалл Холл откинулся на спинку кресла, и они с Холмсом обменялись пристальными взглядами. Очевидно, в этот момент юрист благодарил всех богов за то, что услуги детектива оплачиваются не из королевских фондов, а из кармана клиента.

— И что мы, по-вашему, должны думать, мистер Холмс? Найденная пуля была деформирована, словно на нее наступило лошадиное копыто. Надеюсь, вы не станете отрицать, что выпущена она из нарезного оружия, а именно из винтовки?

— Трудно сделать однозначный вывод, сэр Эдвард, — нахмурился Холмс. — На суде вам обязательно возразят, что ствол револьвера «Уэбли и Скотт» оставляет на снаряде семь точно таких же следов от нарезов, как и обычная винтовка.

Впервые с начала нашей совместной работы тень беспокойства легла на невозмутимое лицо великого адвоката.

— Так вы считаете, что стреляли из другого оружия, мистер Холмс?

Мой друг покачал головой:

— Нельзя утверждать с уверенностью, что это была не винтовка. Но чтобы стрелять четыреста пятьдесят пятым калибром, она должна быть очень мощной. Например, как охотничий штуцер.

Сэр Эдвард выпрямился:

— Штуцер?

— Вполне возможно, — подтвердил Холмс. — Но вас, несомненно, тут же спросят, много ли найдется в окрестных деревеньках людей, выходящих по вечерам пострелять ворон из штуцера.

— До этого дело не дойдет, мистер Холмс!

— Хорошо, — сказал Холмс. — Я подскажу вам один аргумент, хотя сам не стал бы пускать его в ход. Возьмем обычную винтовку Генри — Мартини, каких выпускают по тысяче в год. Ими пользуются и охотники, и кадеты. Большинство стволов имеет четыреста пятьдесят пятый калибр, хотя некоторые модели в линейке были переделаны под другие патроны, когда на вооружение поступили винтовки Ли — Энфилд. Практически невозможно доказать, что эта деформированная пуля не выпущена из винтовки Генри — Мартини или какой-либо другой. Судя по тому, как легко ее сплющило копыто лошади, ствол был сильно изношен. С начала войны и по сей день система Генри — Мартини остается самой распространенной, а патроны четыреста пятьдесят пятого калибра применяются наиболее часто.

Это было все, чем мы могли помочь сэру Эдварду. Он проводил нас до дверей, затем Холмс обернулся и учтиво произнес:

— Надеюсь, вы не сочтете мое решение поспешным, сэр Эдвард, но должен признаться, что сделал для вашего клиента все от меня зависящее, а теперь вынужден выйти из дела. Разумеется, от вознаграждения я тоже отказываюсь.

Лицо сэра Эдварда приняло такое разочарованное выражение, словно вся выстроенная им линия зашиты Рональда Лайта только что рухнула, как карточный домик.

— Выйти? Боже мой! Но почему, мистер Холмс?

— Будет лучше, если я умолчу о причинах, — спокойно ответил Холмс. — Прошу вас выслушать мой последний совет: обратитесь к Роберту Черчиллю, оружейному мастеру. Вы найдете его на Агар-стрит, рядом со Стрэндом. Он консультировал множество подобных процессов, его опыт и знания не имеют себе равных. Вам следует свести знакомство с этим человеком, если вы действительно хотите спасти вашего клиента от виселицы.

Несмотря на все свои аналитические способности, сэр Эдвард был явно сбит с толку… и раздосадован.

— Мистер Роберт Черчилль сможет рассказать мне нечто такое, чего не знаете вы?

— Могу лишь повторить: если вы откажетесь от его услуг, мистер Лайт, скорее всего, будет повешен, — твердо сказал Холмс.

В этот момент мне показалось, что в глазах сэра Эдварда Маршалла Холла мелькнуло понимание. Но его умозаключения остались для меня тайной.

Ошеломленный словами Холмса, я вышел вслед за ним на залитую солнцем Темпл-Гарденс. За все время нашего знакомства мой друг никогда не расставался с клиентом подобным образом.

— Неужели вы бросите его? — не поверив своим ушам, спросил я. — Вернее, их обоих: и сэра Эдварда, и Рональда Лайта.

Он бесстрастно посмотрел на меня:

— Вовсе нет, Ватсон. Я полагаю, что только что спас мистера Лайта от виселицы, а сэра Эдварда — от ужасного конфуза.

IV

Увы, Холмс взял за правило изображать из себя примадонну и наотрез отказался обсуждать со мной это дело. Тем не менее мы посетили Лестерский замок, где проходил драматичный судебный процесс по делу Рональда Лайта, обвиняемого в убийстве Энни Беллы Райт.

Сэр Эдвард невероятно искусно провел самую отчаянную игру за всю свою карьеру адвоката. Свидетельства двух девочек, утверждавших, будто бы Лайт преследовал их, были отклонены судом. В полиции допустили глупую ошибку, когда задали им наводящий вопрос о том, не случилось ли происшествие 5 июля. Вместо этого следовало спросить, когда они видели незнакомца. Такой промах поставил под сомнение слова школьниц. Более того, когда девочки в полицейском участке опознали Лайта в группе других мужчин, они уже были ознакомлены с его словесным портретом.

Казалось, что мистер Роберт Черчилль, привлеченный к защите как эксперт по огнестрельному оружию, станет тузом в рукаве сэра Эдварда. Обвинение со своей стороны пригласило местного оружейника, мистера Генри Кларка. Ему было трудно противостоять напору Маршалла Холла. Кларк признал, что патроны четыреста пятьдесят пятого калибра на протяжении последних тридцати лет остаются самыми распространенными в Англии и производятся миллионными тиражами. Затем согласился, что следы на пуле, убившей Беллу Райт, могла оставить нарезка ствола как револьвера, так и винтовки. Но все-таки продолжал настаивать на том, что выстрел был произведен с близкого расстояния, пуля попала в голову бедной девушки, пролетела насквозь, отскочила от дороги и упала в отдалении. Впрочем, указать на пуле отметку, подтверждающую такую версию, он не смог.

Однако сэр Эдвард Маршалл Холл ни разу не воспользовался выводами мистера Роберта Черчилля или какого-либо другого эксперта. Рональд Лайт лишь чудом избежал виселицы. И ничего удивительного в этом нет. Позднее Холмс показал мне копию заключения мистера Черчилля, которую сэр Эдвард переслал ему вместе со словами благодарности за совет обратиться к этому мастеру.

По мнению Роберта Черчилля, пуля, убившая Беллу Райт, могла быть выпущена только из револьвера «Уэбли и Скотт». Мало того что у Рональда Лайта нашли кобуру и патроны от такого же оружия, эксперт еще и утверждал, будто выстрел был произведен в упор, поэтому пуля не успела набрать большую скорость. Следовательно, охотник, стрелявший из винтовки по воронам, никак не мог убить бедную девушку. Если бы мистер Черчилль дал такие показания в суде, Рональд Лайт уже болтался бы в петле. Его оправдали, ссылаясь на последствия контузии и посттравматический невроз, помешавшие ему сразу же обратиться в полицию.

— Мой дорогой Ватсон, — сказал мне Холмс тем вечером, когда был вынесен вердикт. — Я был уверен, что вы сразу догадались о причинах.

— Каких?

— О причинах моего выхода из дела. Я хотел, чтобы сэр Эдвард воспользовался услугами мистера Роберта Черчилля. Это чисто процедурный вопрос. Вероятно, мистер Черчилль — лучший в Англии эксперт по огнестрельному оружию с момента его изобретения. Если бы оружейника не привлекла защита, это обязательно сделал бы прокурор. Сэр Эдвард достаточно умен, чтобы понять, что моя экспертная оценка ни в чем не уступит выводам мистера Черчилля, и поэтому он не стал возражать. В этом случае ни один из нас уже не мог быть привлечен стороной обвинения. Прочитав отчет мистера Черчилля, сэр Эдвард не рискнул вызвать его в качестве свидетеля. Но не дал такой возможности и прокурору.

— Боже мой, Холмс! Неужели вы спасли от виселицы убийцу?

Он откинулся в кресле, вытянув ноги, и рассмеялся:

— Не было никакого убийцы, Ватсон! Почему никто не хочет понять такую простую вещь? Где-то на дне Лестерского канала или в каком-нибудь тайнике лежит револьвер «Уэбли и Скотт», принадлежавший лейтенанту Рональду Лайту. Это и в самом деле орудие убийства, но не оружие убийцы. Полагаю, молодой человек просто решил покрасоваться перед девушкой, произвести на нее впечатление и ненароком выстрелил. К его ужасу, пуля отскочила от покрытой гравием дороги, угодив в голову мисс Райт. Это единственное разумное объяснение такому углу попадания. Лайт понимал, что его характеристика с места службы далека от идеальной. И в отношениях с женщинами он тоже не мог служить примером. Кто бы поверил, что это просто несчастный случай?

— А как же ворона? — не без ехидства поинтересовался я. — Лайт пальнул в нее до того, как убил Беллу Райт, или потом?

Холмс усмехнулся:

— По всей вероятности, в мутной воде рядом с револьвером лежит и ружье. Уверен, это не штуцер, да и патроны не четыреста пятьдесят пятого калибра. Скорее всего, обычная винтовка Генри — Мартини, какими многие фермеры пользуются для охоты на птиц и мелкую живность. А может быть, и мелкокалиберная. Она принадлежала другому молодому человеку, в страхе убежавшему с места трагедии. Представьте себе, как он спрятался за поилкой, дожидаясь, когда ворона усядется на ворота. Потом выстрелил, пошел искать птицу и увидел жуткую картину: мертвую девушку, лежащую на дороге рядом с велосипедом.

— А где же находился Рональд Лайт?

— Никого уже рядом не было, Ватсон. Девушку убили приблизительно в девять часов вечера, а наш стрелок появился десять минут спустя. Он подумал то же самое, в чем сэр Эдвард убедил присяжных: что пуля из винтовки пронзила ворону насквозь, полетела дальше и попала в голову бедной Беллы. Четыреста пятьдесят пятый калибр! Да птицу разнесло бы на кусочки.

— Но сэр Эдвард поверил в эту версию, как и присяжные, — горячо сказал я.

— Значит, он заблуждался искренне, Ватсон. Этот мальчик — а охотой на ворон, конечно же, мог забавляться только подросток — увидел, что натворил. Точнее говоря, решил, что это его вина. И в панике бросился бежать, уже представляя себя в руках палача, поскольку не смог бы доказать, что это не убийство, а лишь трагическая случайность.

— Два выстрела подряд. Не слишком ли большое совпадение?

— Два выстрела с интервалом в десять или пятнадцать минут, Ватсон. Не такая уж и редкость для погожего летнего вечера в местности, где живет много охотников.

Только после объяснения Холмса мне стали понятны все детали этой истории, впоследствии известной как «дело убийцы на зеленом велосипеде». Минут пять или десять мы молча сидели у камина, курили и размышляли каждый о своем.

— А что вы теперь думаете о Рональде Лайте, Холмс? Какого вы мнения о нашем бывшем подзащитном?

— Полагаю, Ватсон, что он редкий счастливчик, чудом избежавший виселицы в Лестерской тюрьме.

Холмс подлил немного бренди в свой стакан. Через полчаса он зевнул и потянулся.

— Дорогой Ватсон, боюсь, вы излишне серьезно отнеслись к нашему небольшому приключению в Лестершире. Вы чуть было не решили, будто я избавил от наказания убийцу. Уверяю вас, я спасал всего лишь несчастного глупца. Если вы когда-либо захотите рассказать об этом случае в своих записках, начните с поисков хорошего названия. Если желаете, могу подсказать. Не стоит упоминать в нем велосипед, револьвер и ворону. Назовите его просто «Пропавший стрелок». Это лучше объяснит суть дела.

Он умолк и задымил своей трубкой. Публика еще долго гадала, как могла одна пуля убить сразу и Беллу Райт, и ворону. И только Холмс знал, что пуль на самом деле было две. Два выстрела, прогремевшие в тот летний вечер с интервалом в пятнадцать минут, представлялись мне куда более вероятным событием, чем пуля, пролетевшая по столь замысловатой траектории. Холмс лишь пожимал плечами, когда с ним начинали спорить об этом. Он словно расписывался в своем бессилии объяснить что-либо простакам, которые верили, будто бы девушку убил охотник, стрелявший в ворону из штуцера. Что касается сэра Эдварда Маршалла Холла, то этот судебный процесс, как мне показалось, оставил в его душе ощущение неловкости. Так или иначе, он никогда больше не общался ни со мной, ни с Холмсом.


Йокогамский клуб

I

Перебирая в памяти вехи славной карьеры Шерлока Холмса, я прихожу к выводу, что в период между 1894 и 1901 годом его услуги были наиболее востребованы. Важные, имеющие громкий резонанс дела и частные расследования сменяли друг друга с калейдоскопической быстротой. Ушли в прошлое старые добрые восьмидесятые, когда Холмс мог позволить себе после завтрака расслабленно откинуться в кресле, не спеша прочитать утреннюю газету и отложить ее в сторону, сетуя на то, что частному детективу снова нечем заняться.

К нам на Бейкер-стрит заходили и знаменитости, и обычные люди. Сегодня это мог быть посланец из Виндзора, с Даунинг-стрит [39]или из посольства какой-либо европейской страны. На следующий день нас посещала скромная вдова или старый солдат, которому больше не к кому обратиться за помощью. Холмс не раз повторял, что он работает из любви к искусству. И все же он больше симпатизировал слабым и беззащитным, чем богатым и влиятельным. Он никогда не отказывал тем, кто не в состоянии был заплатить.

Многие годы Холмс вел не вполне здоровый образ жизни. Шприц с кокаином, которым он отравлял себя, всегда лежал в ящике стола, готовый к использованию. Редкие часы отдыха мой друг проводил, запершись в своей комнате, вдали от солнечного света и свежего воздуха, — ставил химические опыты или играл на скрипке своих любимых Гайдна и Мендельсона. Вот и все развлечения, помимо неизменной трубки, которые он знал в жизни. Он так изнурял себя работой, что даже конкуренты нередко беспокоились о его самочувствии.

— Мистер Холмс загонит себя в гроб, если не сбавит обороты, — заметил после одного совместного расследования наш друг из Скотленд-Ярда инспектор Лестрейд.

Я не мог с ним не согласиться. Но по собственному опыту знал, что нет ничего более бесполезного, чем давать Холмсу медицинские рекомендации.

Людям, знакомым с моим другом понаслышке, может показаться странным, что Холмс, с его репутацией и неукротимой энергией, в 1897 году, на пике славы, бросил практику в столице и отправился на край света. У него ушло много недель на скромное частное расследование. Вероятно, он просто не мог отказать попавшей в беду девушке, почти школьнице, которой угрожали смертью жестокие и беспощадные законы чужой страны. А может, ему хотелось предотвратить несправедливость, способную обернуться крупным скандалом и несмываемым позором для британской короны. Каковы бы ни были причины, но это дело, как и большинство других, началось в знакомой обстановке на Бейкер-стрит. Для удобства в этом рассказе, озаглавленном «Йокогамский клуб», я объединил несколько не связанных между собой событий.

Те, кто помнит лондонскую осень 1896 года, подтвердят, что дождь лил безостановочно. Если он и не разогнал туман, то значительно рассеял его. Дни становились все короче, солнце все ниже совершало свой путь над горизонтом, и казалось, что в мире наступили вечные сумерки. Было темно даже в три часа пополудни.

В один из таких дней, когда мрак сгустился еще до ужина, Холмс сидел за разложенным на столе огромным фолиантом по фармакологии. Рядом стояла закрепленная в штативе пробирка со зловонной зеленой жидкостью. Детектив сгорбился и так низко склонил голову, что напоминал большую серую птицу с черным хохолком. Я как раз собирался отвлечь его от раздумий, но дверной звонок опередил меня.

Однако Холмс и ухом не повел. Он перевернул страницу книги и сосредоточился на чтении. Я подошел к окну, отдернул шторы и посмотрел на улицу. Пустой экипаж отъезжал от нашего дома, кебмен прикрикнул на лошадь и хлестнул ее вожжами. Стоявшего у дверей человека я видел впервые. Над крыльцом зажегся свет, его отблески замерцали на плаще незнакомца, мокром от непрерывного дождя. Он что-то сказал миссис Хадсон, и спустя несколько мгновений она постучала в нашу дверь.

— К вам посетитель, мистер Холмс, — объявила наша добрая хозяйка, хотя это и так было очевидно. — Мистер Джейкоб пришел без приглашения, но просит принять его по делу безотлагательной важности.

Сколько раз нам приходилось слышать подобные слова! Холмс поднял голову от книги, и лицо его просветлело.

— Очень хорошо, миссис Хадсон. Если визит мистера Джейкоба не займет более получаса, я со всем вниманием выслушаю его.

Наша хозяйка вышла, чтобы помочь гостю снять плащ, и вскоре мы услышали его тяжелые шаги по лестнице. Это был широкоплечий светловолосый мужчина приблизительно тридцати лет, хорошо сложенный, гладко выбритый, но с бледным и болезненным лицом. Темные круги под голубыми глазами подчеркивали их яркость.

Холмс внимательно взглянул на вошедшего, а затем поднялся, чтобы пожать ему руку.

— Присядьте, пожалуйста, доктор Джейкоб, — сказал он, указывая на свободное кресло. — Чем могу быть полезен?

Услышав это обращение, наш посетитель побледнел еще сильнее.

— Вы знаете меня, мистер Холмс?

— Я впервые услышал ваше имя минуту назад, — успокаивающим тоном произнес Холмс. — О вашем занятии говорит несколько оттянутый нагрудный карман, в котором вы обычно носите стетоскоп. При этом края металлической трубки постоянно зацепляются за ткань. Я имел возможность убедиться в пагубном воздействии этого инструмента на одежду, наблюдая за моим коллегой доктором Ватсоном. Кстати, в его присутствии вы можете говорить с полной откровенностью.

Доктора Джейкоба, вероятно, удовлетворило такое объяснение. Он успокоился и сел.

— И все равно, мистер Холмс, ваши слова немного выбили меня из колеи.

Мой друг стоял возле камина, скрестив руки на груди и обхватив правый локоть левой ладонью.

— Простите меня, доктор Джейкоб. Я вовсе не хотел причинить вам неудобство и вполне могу ошибиться в своих предположениях. Однако рискну утверждать, что вы недавно переехали и ваш дом находится неподалеку от железнодорожной станции. Вы прибыли на вокзал Виктория или Ватерлоо. Пожалуй, все-таки Виктория. Вопрос, по которому вы пришли ко мне, действительно требует безотлагательного решения. Дело касается того, кто вам дорог. Этот человек волею судьбы оказался далеко отсюда. Вчера, вероятнее всего после обеда, вы получили некое тревожное известие и провели бессонную ночь. К утру у вас созрело решение обратиться ко мне. Вы хотите, чтобы я отправился с вами в далекое путешествие и помог одной молодой леди. Сожалею, но не могу заранее пообещать, что исполню вашу просьбу.

От удивления у бедного доктора, как говорят в подобных случаях, отвисла челюсть и округлились глаза.

— Вы не могли знать этого, мистер Холмс! Наверняка к вам уже обращались. Кто-нибудь из семьи Кэрью.

Холмс сел на диван, скрестил ноги и принял непринужденную позу, словно это могло успокоить доктора Джейкоба.

— Уверяю вас, никто ко мне не обращался, — с доброжелательным видом сказал он. — И мне ничего не известно о семье Кэрью. Я просто обратил внимание на то, что ваши ботинки слегка подмокли, хотя вы приехали сюда в кебе. Это означает, что вы сегодня уже побывали под дождем. Однако обувь не успела бы высохнуть за последние пятнадцать-двадцать минут. Вероятно, вы шли пешком от дома до станции, но расстояние было небольшим, поэтому подошвы испачкались не сильно. И все же мелкие, не крупнее зернышка, крупинки гравия или песка прилипли к ним. Мне приходилось прежде наблюдать за работой драги, углубляющей фарватер, и я без труда определил, что это частицы осадочных пород, извлекаемых со дна моря. Ими часто засыпают новые дороги возле недавно построенных домов в Суррее и Суссексе, пока местные власти еще не распорядились их загудронировать. Из всего этого я сделал вывод, что вы живете неподалеку от железнодорожной станции в одном из вышеназванных графств, причем поселились там совсем недавно.

— Вот теперь все понятно, — ответил доктор Джейкоб.

Он явно испытывал облегчение оттого, что вовсе не колдовство, а логическое мышление позволило моему другу узнать подробности его жизни.

— Кроме того, — невозмутимо продолжил Холмс, — из кармана вашего жилета выглядывает картонный квадратик, весьма напоминающий билет, причем на пригородный поезд, а не на метро. Должно быть, это обратный билет. До Бейкер-стрит от вокзала Ватерлоо удобнее и быстрее добраться подземкой, а не в кебе. Поэтому я предположил, что вы все-таки прибыли на вокзал Виктория. Что касается цели вашего визита, то я догадался о ней по размеру бумажника в вашем внутреннем кармане — судя по тому, как натянулась ткань, туго набитого. Умоляю вас, доктор Джейкоб, не будьте так беспечны. Не спрятав деньги как следует, вы словно предлагаете их каждому встречному вору или грабителю. По вашему лицу заметно, что вам не удалось уснуть нынче ночью. Помимо того, вы наверняка всегда тщательно бреетесь, но сегодня ваша рука держала бритву не очень уверенно. Отсюда следует, что вчера вы узнали плохие новости, однако было слишком поздно для того, чтобы немедленно выехать в Лондон.

Доктор Джейкоб ничего не ответил, лишь завороженно и с некоторым испугом взирал своими светло-голубыми глазами на представление, которое разыгрывал перед ним мой друг.

— Не хочу показаться самонадеянным, — добавил Холмс, — но буду удивлен, если вы не собирались сегодня заплатить крупную сумму наличными. Поскольку вы не пожелали выписать чек, я заключаю, что дело крайне срочное. А внезапные серьезные расходы нельзя объяснить ничем другим, кроме предстоящего далекого путешествия. Объединив все эти наблюдения и выводы, я могу выдвинуть лишь одно предположение: некий дорогой вам человек подвергается большой опасности. То, что в беду попала леди, я, признаюсь честно, просто угадал. В девяти случаях из десяти при подобных обстоятельствах речь идет именно о женщине. Не думаю, что это ваша жена. В таком случае вы были бы рядом с нею или, по крайней мере, уже находились бы в пути. Учитывая ваш возраст, дочь тоже можно исключить. Допустим, это родственница. Может быть, кузина. Но вернее всего — родная сестра.

Наверное, в сотый раз я наблюдал, как меняется лицо посетителя, выражающее то удивление, то облегчение. Так набегает на небо облако за облаком. Поначалу доктор Джейкоб был слишком потрясен и утомлен, чтобы произнести хотя бы слово. Наконец он все-таки выдавил:

— Это моя сестра, мистер Холмс. Она самая младшая из нас, а я — самый старший. От вас не укрылась ни одна мелочь. За эти несколько минут я убедился в справедливости всего того, что о вас рассказывают. Если кто-то и способен спасти мою сестру, то это вы.

— А где она сейчас, доктор Джейкоб?

— В Йокогаме. И в скором времени ее должны повесить.

Название «Йокогама» прозвучало как гром среди ясного неба. Я предполагал, что семейная драма могла разыграться в Париже или Берлине, пусть даже в Риме или Нью-Йорке. Но Йокогама?! Не станет же Холмс браться за такое дело?

Мой друг поднялся с кресла, подошел к окну с раздвинутыми шторами и посмотрел на улицу.

— В Йокогаме, — повторил он очень тихо, но в его тоне безошибочно угадывалось волнение. — В скором времени ее должны повесить.

Холмс вглядывался в темноту лондонской ночи с таким задумчивым выражением, какого я давно уже не видел на его лице.

Дождь усилился, тусклый свет лампы пробивался к темной ленте мокрой мостовой сквозь оконное стекло, перечеркнутое извилистыми дорожками струящейся воды. Холмс все еще о чем-то размышлял. В наступившей тишине отчетливо слышались легкий шорох дождя, тяжелые шлепки падающих с карниза капель и бурление потока, стекающего по крутому желобу к решетке канализации. Наконец Холмс обернулся:

— Доктор Джейкоб, прежде чем мы примем решение, я прошу вас обстоятельно и без спешки рассказать, что произошло с вашей сестрой. Постарайтесь объяснить, как мы можем ей помочь. Но должен предупредить, что я всего лишь детектив, а не чудотворец.

Так мы узнали историю Мэри Эстер Джейкоб и покойного Уолтера Реймонда Халлоуэлла Кэрью. Если передать ее коротко, то он был женат, а мисс Джейкоб стала его любовницей, одной из многих на протяжении долгой колониальной карьеры Кэрью. Этот мужчина вел разгульную жизнь сначала в Гонконге, затем в Малайе и, наконец, переехал в Йокогаму. Там в октябре 1896 года он скончался. Незадолго до смерти Кэрью избрали секретарем и управляющим Объединенного йокогамского клуба, где собирались американские и английские офицеры и бизнесмены, проживающие в городе. Семью годами ранее он женился в Англии на Эдит Мэри Порч и увез ее на Малайский архипелаг. Там он несколько лет занимал должность казначея колониальной службы. Однако пристрастие к бренди в сочетании с ужасным климатом едва не свело его в могилу. И сам он, и его жена заболели малярийной лихорадкой и после недолгого лечения в Австралии перебрались в Йокогаму. Но здоровье их было подорвано безвозвратно, и они продолжали принимать лекарства.

Порочность Кэрью ни у кого не вызывала сомнений. Ему приписывали множество внебрачных детей, и некоторым он даже помогал деньгами втайне от жены. Также супруги имели двоих законных отпрысков, для которых они пригласили гувернантку — мисс Мэри Джейкоб, прежде проживавшую вместе с братом.

Надо сказать, что мистер Кэрью страдал и от другой болезни — венерической. Но о его гонорее стало известно лишь в конце октября — из судебного отчета о вскрытии в Королевском военно-морском госпитале Йокогамы.

Миссис Кэрью не многим отличалась от мужа. Она играла роль mari complaisant [40]при условии, что никто не будет мешать ее собственным развлечениям, и без труда нашла любовников среди обитателей колонии. Муж смотрел на ее похождения сквозь пальцы. Более того, супруги вместе придумали прозвища для этих молодых людей: Хорек и Обезьянка. Один из них — клерк местного филиала «Гонконгского и Шанхайского банка» Гарри Ванситарт Диккинсон — готов был жизнь отдать за свою возлюбленную. Между ним и миссис Кэрью несколько месяцев продолжалась любовная переписка, и в своих письмах молодой человек умолял ее потребовать развода и выйти замуж за него.

Историю Мэри Джейкоб, попавшей в столь нездоровую обстановку, можно назвать одной из древнейших в мире. Неопытная девушка вскоре поверила уговорам Кэрью и стала его любовницей. Этот ménage [41]просуществовал несколько месяцев и прекратился только со смертью греховодника. Он болел уже много лет, с тех пор как венерическое заболевание вызвало сужение мочевого канала. Сделало свое дело и пристрастие к алкоголю — в конце концов врачи обнаружили у Кэрью симптомы цирроза печени. Больной не мог отказаться от выпивки и махнул рукой на предупреждения медиков. Он по-прежнему проводил все свободное время в Йокогамском клубе. Те, кто отправил мистера Кэрью на службу в колонию, надеясь, что там он излечится от пьянства, могли бы с равным успехом послать его в ад, чтобы уберечь от летней жары. Состояние печени быстро ухудшалось, и ему предсказывали скорый печальный исход. Но весельчак по-прежнему не обращал внимания на советы эскулапов, предпочитая «тонизирующее средство» собственного изготовления, в состав которого входили гомеопатическая доза мышьяка и уксуснокислый свинец.

После смерти Кэрью мисс Мэри Джейкоб пришлось бежать из его дома, поскольку девушку обвинили в отравлении отвергшего ее любовника. Его самочувствие действительно значительно ухудшилось. Недомогание мучило Кэрью около двух недель, а в последние сутки наступило резкое обострение. Больной впал в беспамятство, и 22 октября его перевезли в военно-морской госпиталь, где он через несколько часов скончался.

Следствие установило, что Кэрью умер от отравления мышьяком. Каковы могли быть мотивы убийства? Миссис Кэрью пользовалась полной свободой в семейной жизни и привыкла поступать так, как ей заблагорассудится. У нее не было причин убивать мужа. А вот у Мэри Джейкоб появились основания для мести, когда она поняла, что любовник не только бросил ее, но вдобавок заразил ужасной болезнью.

Врачи заподозрили неладное, когда было уже слишком поздно. В последние два дня они запретили родным и знакомым близко подходить к больному. Возле него поочередно дежурили две надежные медсестры, которым приказали не оставлять пациента без присмотра ни на минуту. Тем не менее вечером перед кончиной Кэрью сиделка все же ненадолго отлучилась, заперев предварительно дверь. В это время две служанки заметили в комнате Мэри Джейкоб, которая стояла перед аптечным шкафчиком. У нее вполне мог сохраниться с лучших времен ключ от этой спальни, а может, она сделала с него слепок. На следующий день мистер Кэрью скончался от смертельной дозы мышьяка, равной содержимому целого флакона фаулерова раствора [42]. Позже в доме обнаружили три пустые склянки от этого лекарства. Лишь мисс Джейкоб имела явные причины и возможность отравить Кэрью.

— И что самое неприятное, мистер Холмс, — добавил доктор Джейкоб, — уже после смерти Кэрью моя сестра заходила в аптеку и просила вернуть ей заявку на последнюю порцию лекарства. Понимаете, она сама написала ее, но клянется, что сделала это по просьбе больного.

Неприятное — мягко сказано. Если чего-то и не хватало для того, чтобы затянуть петлю на шее мисс Джейкоб, то именно этой просьбы и этого документа. Однако Холмс сохранял невозмутимый вид. Он спросил нашего посетителя, не знает ли тот, как вел себя Кэрью перед кончиной.

Джейкоб ответил, что его встревожила одна фраза умирающего. Свидетели слышали, как он закашлялся и отказался от лекарства, хотя боль разъедала его внутренности. «Я принял сегодня внутрь целую аптеку, — сказал он. — Не хочу больше никаких лекарств, дайте бренди с содовой».

Этот стакан был последним, что выпил в своей жизни бедняга, поскольку убийца, вероятно, вылил туда полный флакон фаулерова раствора. Утром Кэрью так мучился, что пришлось сделать ему инъекцию морфия и дать таблетку с кокаином. Больной был очень плох. В бреду он уверял, что под кожей у него ползают червяки и причиняют ему безумную боль. Еще он повторял имя Мэри Джейкоб, вспоминал о ее ночном посещении, даже называл ангелом, поднесшим ему бренди. Если бы мисс Джейкоб не видели служанки, эти слова легко объяснялись бы помраченным состоянием Кэрью, в котором он мог любого появившегося в комнате принять за свою любовницу.

— Нет никакого сомнения в том, что моя сестра купила у аптекаря фаулеров раствор, мистер Холмс, — вздохнул доктор Джейкоб. — Но она клянется, что Кэрью сам ее просил об этом. Теперь он мертв и не сможет подтвердить ее слова. Все говорят, что именно она подлила средство в бренди или содовую, которые больной продолжал пить, несмотря на разрушенную печень. Мышьяка в этом крохотном, всего на одну унцию, флаконе содержалось в два раза больше смертельной дозы. Свидетели в один голос повторяют, что вокруг Мэри последние дни витал легкий аромат лаванды. Но она не растет в Йокогаме, мистер Холмс.

— Действительно не растет, — нахмурив брови, тихо сказал мой друг.

— Зато всем известно, что фаулеров раствор ароматизируют лавандой, чтобы сделать запах более приятным. Доктор Ватсон подтвердит.

Я не успел вступить в разговор, Холмс опередил меня:

— Знаю, доктор Джейкоб. Я работал с этим препаратом.

Наш посетитель рассказал еще более печальные новости. Выяснилось, что Мэри Джейкоб имела привычку подбирать выброшенные в мусорную корзину письма своих нанимателей, в особенности миссис Кэрью. Она передавала их на хранение подруге Эльзе Кристоффель, также работавшей гувернанткой в Йокогаме. Позже один из свидетелей заявил, что Мэри Джейкоб упражнялась в подделывании подписи миссис Кэрью на бумаге, где также были проставлены инициалы «Э. Л.». На самом деле мисс Джейкоб сама показала ему листок, чтобы похвастаться своим искусством.

Глупая девушка словно стремилась любой ценой угодить на виселицу. В доме покойного нашли письма, подписанные некой Энни Люк — либо ее полным именем, либо его начальными буквами. Она была любовницей мистера Кэрью, судя по содержанию посланий. В последнем из них, адресованном семейному адвокату, мистеру Джону Фредерику Лоудеру, были переданы все подробности отравления мистера Кэрью. Несмотря на подпись Энни Люк, все сходились во мнении, что письмо написано рукой Мэри Джейкоб.

Теперь сестра доктора Джейкоба обвиняется в убийстве и должна предстать перед судом британского консульства в Йокогаме. Порядки там совсем другие, чем в Англии. Кого бы ни выбрали в присяжные из нескольких сот жителей далекой колонии, они наверняка окажутся знакомы и с семьей Кэрью, и с Мэри Джейкоб. И заранее, еще до начала слушания, будут уверены, что преступление совершила она. Мисс Джейкоб содержится в гарнизонной тюрьме военно-морской базы в Йокогаме и там же будет повешена, если ее признают виновной. По всей вероятности, так и случится.

— Как ужасно, мистер Холмс, — еле слышно прошептал доктор Джейкоб. — Она останется совсем одна, без поддержки на этом странном суде. Разве это справедливость?

— Это закон, — спокойно возразил Холмс, отложив трубку в сторону. — Справедлив он или нет, но с ним приходится считаться, доктор Джейкоб. По соглашению с Японией, заключенному в тысяча восемьсот пятьдесят восьмом году, Великобритания сохраняет под своей юрисдикцией граждан, проживающих в пяти открытых портах. Им запрещено уезжать на расстояние более пяти миль от колонии, но если преступление произошло в пределах этой территории, то разбирает дело, осуждает или оправдывает именно такой консульский суд. Приговор по обвинению в убийстве также исполняется на месте, британскими офицерами, проходящими службу в Японии.

— Но это бесчеловечно! — воскликнул доктор Джейкоб. — Неужели ее нельзя отправить в Англию?

— Закон этого не предусматривает, — тем же ровным голосом заявил Холмс. — Суд по обвинению в убийстве проходит там же, где произошло преступление.

— Как можно проводить подобный суд? — в отчаянии переспросил бедный доктор. — Как можно выбрать беспристрастных присяжных в таком небольшом поселении, как Йокогама, где все знакомы друг с другом? Они там все уже решили, что она виновна. Боюсь, присяжные охотнее прислушаются к свидетелям со стороны семьи Кэрью, чем к словам развратной и мстительной гувернантки. Прошу прощения, мистер Холмс, но именно так ее и будут называть!

— Значит, мы должны проследить за тем, чтобы вашу сестру, доктор Джейкоб, судили на основании доказательств, а не предубеждения и оправдали, если она никого не убивала.

— Оправдали, мистер Холмс? Прошу вас, не смейтесь над ее злосчастной участью.

Холмс поднялся с кресла и выпрямился:

— Доктор Джейкоб, я никогда в жизни не был так серьезен, как сейчас. Если все обстоит именно так, как вы описали, то есть надежда на благоприятный исход.

Казалось, бедный доктор вот-вот зарыдает. Он сильно переживал за свою младшую сестру, которая осталась совсем одна, на краю света, на волосок от смерти. Самым скорым маршрутом из Лондона до Йокогамы не добраться быстрее чем за четыре недели. События развивались с ужасающей стремительностью, а он до сих пор находился вдалеке от Мэри. Джейкобу казалось, что он провалился в ночной кошмар, но не может ни проснуться, ни что-либо изменить во сне. Ситуация в самом деле была катастрофической. Если Холмс увидел выход из нее, то я при всем желании не смог.

— Нужно, чтобы кто-то отправился туда, мистер Холмс! — снова заговорил доктор Джейкоб. — У Мэри там нет ни родных, ни друзей, которых я мог бы попросить о помощи. Она в отчаянном положении.

Холмс задумчиво смотрел на мундштук трубки, его мысли были сейчас где-то очень далеко, гораздо дальше Йокогамы. Через мгновение он снова стал хладнокровным и расчетливым аналитиком.

— Из всего того, что вы мне рассказали, доктор Джейкоб, вряд ли можно выбрать хоть одну деталь, которая убедила бы присяжных в невиновности вашей сестры. К счастью для вас, я имею с ними мало общего. Пара моментов в свидетельских показаниях меня заинтриговала. Я готов в них разобраться и большего сказать не могу. По крайней мере один случай определенно пахнет фальсификацией. Мэри Джейкоб была замечена в комнате умирающего мистера Кэрью рядом с аптечным шкафчиком. Сколько человек ее видели?

— Две служанки, обе с очень хорошими рекомендациями. Девушки из школы для бедных при Токийской миссии.

— И никому, даже жене мистера Кэрью, не позволялось быть с ним наедине?

— Никому. И я не могу объяснить, как сестра попала в его комнату, когда сиделка ненадолго отлучилась. Через окно влезть невозможно. Дверь была заперта, и снаружи ее охраняли служанки. Мэри не могла ни зайти туда, ни выйти, если только у нее не было ключа. Его мог дать ей Кэрью, когда они стали любовниками. А может, ей удалось просто украсть его. Моя сестра не волшебница, мистер Холмс.

Холмс долго и неподвижно разглядывал доктора, затем произнес:

— Возьму на себя смелость утверждать, что это правда. Но меня больше интересует не ваша сестра, доктор Джейкоб, а эти две добропорядочные девушки из Токийской миссии. Как они могли видеть ее стоящей возле аптечного шкафчика, если мисс Джейкоб была в комнате одна?

Доктор покачал головой:

— Они услышали звук, как будто что-то ударилось об оконное стекло, и заглянули в замочную скважину. На шкафчике было зеркало, и сестра в нем отражалась.

Плотно сжатые губы моего друга на мгновение дрогнули в торжествующей улыбке.

— Если бы я оказался в запертой комнате наедине с человеком, которого собирался убить, доктор Джейкоб, я бы позаботился о том, чтобы оставить ключ в замке. На тот случай, если понадобится быстро выйти. К тому же это помешает открыть дверь снаружи или заглянуть в замочную скважину. И тогда ни одна добропорядочная воспитанница миссионерской школы не смогла бы меня разглядеть. Ваша сестра поступила странно, вы не находите? Что ж, продолжайте, прошу вас.

Именно в этот момент я осознал, что Холмс и в самом деле намерен отправиться в Йокогаму. Это была безумная затея, но он никогда не избегал приключений.

— Вы говорили про запах лаванды, — невозмутимо напомнил сыщик. — Кто и как его уловил?

Доктор Джейкоб снова тряхнул головой, словно пытаясь привести мысли в порядок.

— В последние дни перед смертью Кэрью аромат лаванды словно приклеился к платью и волосам Мэри, мистер Холмс. Этот же запах ощущался и в комнате больного.

— Лавандовая вода — довольно распространенные духи, доктор Джейкоб. Ваша сестра могла купить их или получить в подарок.

Доктор Джейкоб посмотрел на Холмса так, словно разочаровался в аналитических способностях моего друга.

— Судя по рукописи на вашем столе, мистер Холмс, вы должны хорошо разбираться в фармакологии. И вам не хуже, чем мне, известно, как разбавляют экстрактом лаванды фаулеров раствор для улучшения его запаха.

— Мм, — задумчиво протянул Холмс. — Где ваша сестра покупала раствор?

— В аптеке Маруя, в японской части города. Там также продаются книги и бумага для пишущей машинки, поэтому она пошла туда, а не в европейскую аптеку Шеделя.

— А миссис Кэрью предпочитала заведение Шеделя, я правильно понял?

— Осмелюсь предположить, что да. — Доктор Джейкоб резко вскинул голову. — И все же экстракт лаванды — обязательный компонент фаулерова раствора.

— В Англии, — произнес Холмс, словно заканчивая фразу за него.

— Фаулеров раствор готовится одинаково во всем мире, мистер Холмс.

— Совершенно верно, доктор Джейкоб. Но незначительные отличия все же имеются.

Он встал, взял с полки одну из брошюр и протянул ее посетителю:

— Возможно, вам будет интересно ознакомиться с этой монографией профессора Эдвина Диверса из Токийского императорского университета, ранее преподававшего в медицинской школе графства Мидлсекс. Профессор Диверс — признанный авторитет в токсикологии и тропической медицине, он считается главным инспектором аптечного дела на всем Дальнем Востоке. Его обзор не оставляет никакого сомнения в том, что японские аптекари не используют экстракты лаванды или сандалового дерева для приготовления фаулерова раствора. Именно такой препарат продали бы вашей сестре в аптеке Маруя. Посмотрите комментарий ко второму параграфу на странице восемнадцать.

Доктор Джейкоб раскрыл брошюру.

— Я понятия не имел о том, что фаулеров раствор в японских аптеках делают иначе, мистер Холмс. Наверняка большинство моих коллег тоже не знают об этом.

— Как и тот человек, — спокойно добавил Холмс, — который пытался с помощью этой глупой уловки бросить подозрение на вашу сестру. Но сам по себе сей факт ее не оправдывает и не доказывает вину миссис Кэрью. Основная часть показаний по-прежнему свидетельствует против мисс Джейкоб. И все-таки это весьма интересный момент, вы согласны?

Доктор Джейкоб достал из кармана носовой платок и громко высморкался.

— Значит, вы ничего не можете обещать, мистер Холмс? — спросил он, вставая со стула с таким видом, словно собирался сам пойти на эшафот.

Однако Холмс остался сидеть.

— Я этого не говорил, доктор Джейкоб. Я всего лишь заметил, что о виновности вашей сестры говорит львиная доля фактов. Тем не менее следует проверить каждый из них. Я не хочу преждевременно обнадеживать вас, но готов сделать все возможное для оправдания мисс Джейкоб.

— Вы поедете в Йокогаму?

Очевидно, доктор Джейкоб не мог поверить своему счастью. Я тоже был поражен. Однако Холмс утвердительно наклонил голову:

— Если вам угодно.

— В Йокогаму, Холмс? — не выдержал я. — В Японию?

— Полагаю, да, раз уж порт Йокогама находится в этой стране.

Доктор Джейкоб пристально смотрел на Холмса, словно ожидая, что мой друг изменит решение. Наконец он окончательно уверился, что это правда.

— Мистер Холмс, я и надеяться не смел, что вы захотите помочь человеку, которого видите впервые в жизни.

Холмс вынул трубку изо рта:

— Не нужно благодарить меня, доктор Джейкоб. Я ничего вам не обещаю и ради того, чтобы просто угодить вам, не пошевелил бы и пальцем. Должен признаться, что меня заинтересовало дело вашей сестры. Доказательства выглядят убедительно, даже чересчур, и все-таки надежные свидетельницы из миссионерской школы, подглядывающие в замочную скважину, а также запах лаванды бесспорно заслуживают внимания.

Наш посетитель был слишком измучен переживаниями и обрадован появившейся надеждой, чтобы обсуждать подробности дела. Вместо этого он сунул руку в карман, где лежал туго набитый бумажник. Но Холмс остановил его:

— Прошу вас, доктор Джейкоб, не начинать сейчас разговора об оплате. Когда ваша сестра вернется домой, у вас будет достаточно времени и возможностей отблагодарить меня. Если же этого не произойдет, боюсь, что я не смогу принять от вас денег.

II

— Черт побери, что все это означает, Холмс? — спросил я десять минут спустя, когда мы распрощались с нашим посетителем до завтрашнего утра. — Почему мы должны бросить все дела и отправиться в Йокогаму? Защищать эту глупую девушку, которая, судя по тому, что нам рассказали, действительно виновна? И без всяких гарантий того, что наши расходы будут возмещены.

— Мы должны сделать все это, Ватсон.

— Но почему?

— Мой дорогой Ватсон, — с улыбкой ответил Холмс. — Неужели вы за все годы нашего знакомства так и не поняли психологию преступников? В этом деле все мои инстинкты говорят об одном, а факты утверждают другое. Вы можете себе представить, чтобы коварный отравитель, тщательно вымеряющий дозировку яда, специально вытащил ключ из замочной скважины, чтобы его могли увидеть и обвинить в преступлении?

— Это ничего не доказывает, Холмс. Такое вполне могло случиться в стрессовой ситуации, если человек, решившийся на ужасное злодеяние, был недостаточно опытен и не продумал свой план до конца.

— И вас ничуть не беспокоит, Ватсон, что в показаниях нет противоречий?

— Не могу сказать, чтобы меня это расстраивало, — раздраженно проворчал я.

— Очень хорошо. Вы когда-нибудь слышали об убийце, который описал бы все подробности преступления, подписался чужим именем, но не изменил почерк, который почти наверняка опознают в процессе расследования?

— Вероятно, она просто сумасшедшая.

— Бывает и такое, — философски заметил Холмс. — Она может оказаться сумасшедшей… злодейкой… той и другой сразу… или ни той и ни другой.

— И чтобы выяснить это, нам придется поехать в Йокогаму, на край света?

Холмс сел в кресло и устало прикрыл глаза.

— Этой причины более чем достаточно, Ватсон. Кто знает, когда нам снова выпадет шанс отправиться в путешествие? Возможно, никогда. Мы оба не бессмертны, мой дорогой друг. Вслушайтесь в эти слова: Япония, Йокогама! У вас просто нет души, Ватсон! Нет, не так, это слишком суровый приговор. В вашей душе нет ни капли романтизма, если вам непонятно, почему мы обязаны там побывать. Так предназначено судьбой. И вдобавок ко всему мы одержим блистательную победу.

Холмс находился в том расположении духа, когда спорить с ним было бесполезно. Однако у меня закралась мысль, что в действительности Япония и Йокогама могут оказаться совсем не такими очаровательными, как в его фантазиях.

III

К далекому странствию невозможно подготовиться к утру, если вы решились на такое предприятие накануне вечером. Прошла почти неделя, прежде чем мы выехали с Юстонского вокзала поездом до Ливерпуля, а там пересели на пароход «Паризьен», гордость компании «Аллан Лайн», направляющийся в Монреаль. В последние дни перед началом путешествия Холмс пропадал с утра до вечера в архивах Сомерсет-хауса. Когда я спросил, что он там делает, мой друг пожал плечами и сказал:

— Мой дорогой Ватсон, мы поедем к Тихому океану только в том случае, если у Мэри Джейкоб действительно есть брат и он одно и то же лицо с нашим посетителем. Несколько подтверждений в записях о рождении, смерти и заключении брака нам не помешают.

Я не мог не согласиться с тем, что это мудрая предосторожность. А накануне отъезда сыщик вдруг объявил, что мы должны посетить Египетский зал, этот храм магии, словно перенесенный могущественным джинном из Абу-Симбела на Пикадилли.

— Вы, случайно, не забыли, Холмс, что завтра утром мы уезжаем в Японию?

— Непременно, Ватсон. Так давайте же сегодня вечером попрощаемся с Египтом.

Идея показалась мне лишенной смысла, тем не менее мы с начала до конца посмотрели шоу Маскелайна и Кука. Сначала Геркулес на своих могучих плечах носил вокруг арены пирамиду из семи взрослых мужчин. Затем Мазепу [43]в сверкающем блестками гимнастическом трико запирали в «индийской корзине» и безжалостно пронзали шпагами, после чего крышка открывалась и внутри никого не было, а с другой стороны арены из ниоткуда возникала улыбающаяся красавица. Потом отделенная от тела голова Сократа отвечала на вопросы фокусника. Холмс смеялся и хлопал в ладоши, словно ребенок. Когда представление закончилось, он ненадолго скрылся за кулисами, чтобы поблагодарить артистов.

— Не стоит забывать, Ватсон, — заметил он, когда кеб вез нас домой, — что даже гениальная актерская игра не сравнится с мастерством иллюзиониста. Ни шекспировская драма, ни опера, ни балет не достигнут такого ошеломительного успеха — или оглушительного провала. Малейшая оплошность обернется здесь катастрофой, что никогда не грозит ни мисс Эллен Терри, ни сэру Генри Ирвингу. Восхитительное зрелище, не правда ли?

В какой-то мере я был с ним согласен. На следующее утро мы отправились в путь. Доктор Джейкоб встретил нас на Юстонском вокзале. Он получил новое письмо от сестры, и лицо его оставалось таким же напряженным и измученным, как в день нашей первой встречи. Тревога, несомненно, мешала ему в полной мере насладиться путешествием.

Первая часть дороги была нам уже знакома по предыдущим поездкам. Несколько дней спустя наш корабль бросил якорь в устье реки Святого Лаврентия. Множество бурых скалистых рифов и островков покрупнее усеяли бухту, величественные горы Лаврентия возвышались над франкоканадскими деревушками, рассыпанными вдоль берега. К следующему вечеру мы оказались в Монреале, откуда длинный, забитый пассажирами поезд Канадской тихоокеанской железной дороги должен был доставить нас в Ванкувер. Большинство наших попутчиков — американцев, китайцев, японцев, канадцев, европейцев — ехали в Банфф и Виннипег. Эти города имели вполне современный вид, однако Холмс не собирался там задерживаться. Через три часа мощный паровоз начал медленно подниматься к спинному хребту Американского континента, пока не достиг перевала Кикинг-Хорс, откуда стекали горные ручьи: одни — в сторону Атлантики, а другие — к Тихому океану. Перед нами за довольно хлипким мостом протянулся на многие мили навес для защиты от лавин. Вокруг вздымались ледяные пики, снежные шапки вершин ярко сверкали в лучах солнца. Внизу в глубоких ущельях бурлили стремительные потоки.

Прошло два дня, и мы поднялись на борт лайнера «Императрица Индии» в гавани Ванкувера — прекрасного, недавно отстроенного города, освещенного электрическими огнями и пересеченного трамвайными линиями. У причалов стояли корабли из Китая и Японии, Австралии и южных морей. Долгое путешествие по Тихому океану было довольно скучным. Один раз на горизонте показались паруса какого-то судна, другой — холодные и безжизненные скалы Алеутских островов. Длительное плавание пришлось не по вкусу Холмсу, и он не обращал ни малейшего внимания на морские пейзажи и прочие чудеса природы. Время от времени он повторял ответ доктора Джонсона на вопрос Босуэлла о том, стоит ли увидеть Дорогу Гигантов [44]: «Увидеть — да, но ехать, чтобы увидеть, — нет».

Меня больше всего беспокоило, успеем ли мы добраться до Йокогамы прежде, чем в британском консульском суде начнется слушание дела Мэри Джейкоб. Холмс послал телеграмму ее адвокату мистеру Скидмору. Тому удалось добиться отсрочки. Когда наш белоснежный лайнер с тремя трубами цвета буйволовой кожи зашел в Токийский залив, у нас оставалось в запасе несколько дней.

Конечный пункт нашего путешествия находился неподалеку от японской столицы, в том же живописном заливе с усыпавшими берег крохотными рыбацкими деревеньками, храмами и пагодами. В гавани Йокогамы скопились военные корабли и торговые суда, вокруг нашего лайнера сновали сампаны, немного напоминающие венецианские гондолы. Фарватер обозначали бакены и плавучий маяк. «Императрица Индии» подошла к берегу и встала на якорь. Холмс наконец-то избавился от одолевавшей его все путешествие ennui [45]и с живым интересом рассматривал местные достопримечательности и наблюдал за сценками из городской жизни. Через полчаса мы прошли таможенный контроль и высадились на набережную, где нас встретил адвокат Мэри Джейкоб мистер Скидмор.

Это был человек лет пятидесяти, высокий, крупного телосложения, весьма подходящего для роли адвоката или оперного певца. Меня поразил его внушительный и властный вид. Он явно презирал белые бриджи и другие разновидности тропического костюма, предпочитая импозантный деловой стиль. На нем были черный сюртук, шляпа, опрятные коричневые гетры и жемчужно-серые брюки великолепного покроя.

Казалось, его больше беспокоило не дело мисс Джейкоб, а выбор отеля, в котором нам лучше остановиться.

— Вы могли бы поселиться в «Райтсе», но в нем уже обосновался обвинитель, мистер Лоудер, это не совсем удобно для вас. Есть еще «Гранд-отель» и клубная гостиница с видом на Банд, как здесь называют волнорез. Но в «Гранде» забронировал номер мистер Диккинсон, свидетель обвинения. Такое соседство нежелательно. На Мейн-стрит, сразу за «Гранд-отелем», расположен «Ориент», однако миссис Кэрью хорошо знакома с владельцами и того и другого. Лучше избегать их. Пожалуй, удобнее всего остановиться в Йокогамском клубе. Там будет намного уютнее, чем в другом месте.

Объединенный йокогамский клуб вместе с европейскими виллами и бунгало находился в верхней части города, в районе, называемом Блафф. Это была английская территория, на которой, как и в других четырех открытых портах, не действовали японские законы.

Дорога из порта в Блафф шла круто вверх. По местному обычаю, мы добирались туда на рикше — двухколесной повозке, которую пеший возница тащил за собой за длинные ручки. Мы проехали мимо Германского клуба, масонского храма и зала для спортивных игр и других развлечений, в котором, как сообщали афиши, сейчас проходила выставка чудес, включая фокус с «индийской веревкой». Английские виллы были построены совсем недавно и ничем не отличались от домов в Борнмуте или Челтнеме. Часть европейских магазинов была расположена в тихом Блаффе, но еще больше их было на шумных улицах нижнего города. Йокогамский клуб оказался современным зданием, которое вполне уместно смотрелось бы на Сент-Джеймс-стрит или Пэлл-Мэлл.

Тому, кто не прожил хотя бы неделю-другую в таком анклаве, трудно представить, какой властью обладал здесь консул ее величества. Джеймс Трауп, с которым мы познакомились на следующий день, являлся одновременно консулом, главой муниципалитета, начальником тюрьмы, директором больницы, судьей и чуть ли не палачом. Доктор Джейкоб никогда не бывал здесь прежде, но его опасения насчет справедливости местного суда уже не казались необоснованными.

Холмса мало интересовала клубная жизнь. Он презирал светское общество и богемные нравы. Обстановка в Йокогамском клубе выглядела респектабельно, чего нельзя было сказать о его завсегдатаях. Они хорошо знали друг друга, но на чужаков не обращали никакого внимания. Холмс не испытывал особого желания оказаться в их компании, но привык к тому, что люди сами искали случая с ним познакомиться. Эту особенность характера моего друга я успел хорошо изучить.

Как только мы поселились в рекомендованном нам клубе, настроение сыщика тут же изменилось в худшую сторону. Ему было крайне неприятно слышать громкие разговоры и глупые шутки жадно едящих и неумеренно пьющих соотечественников. Это задевало утонченный вкус моего друга и совсем не походило на экзотическое приключение, которое он заранее нарисовал в своем воображении. С первого же вечера Холмс начал мечтать о том, чтобы быстрее покончить с делом мисс Мэри Джейкоб и ближайшим пароходом отправиться домой.

— Вот из таких людей, — шипел он мне на ухо, — выберут двенадцать присяжных, и они решат, должна ли бедная девушка умереть, или она будет жить дальше. Просто немыслимо!

Положение ничуть не улучшилось и после того, как мы получили приглашение на обед от мистера Рентерса из британского консульства. Беседа с этим самонадеянным франтом в белом кителе ничего не изменила ни в судьбе Мэри Джейкоб, ни в настроении Шерлока Холмса. Британский консул Трауп поручил мистеру Рентерсу «опекать» нас, проследить за тем, чтобы с нами не произошло неприятностей. Мы не нашли ни одного убедительного предлога, чтобы избавить себя от общества молодого чиновника. Он усадил нас в просторной столовой с медленно вращающимся под потолком вентилятором и портретом ее величества на стене, затем небрежно щелкнул пальцами, подзывая слугу-китайца.

— Мы здесь не придерживаемся старомодных обычаев, — оживленно заговорил он. — Готов признать, что Кэрью не был безгрешен, но и все остальные тоже не святые.

— В самом деле? — отозвался Холмс, отломив кусочек хлеба.

Его тон вдохновил тщеславного помощника консула на продолжение разговора.

— Поверьте мне, это лишь пустая трата времени, — равнодушно сказал Рентерс.

— Что именно?

— Пытаться смешать с грязью Уолтера Кэрью. Да, у него была неприятная болячка, но это всего лишь несчастное стечение обстоятельств. Такое случается здесь почти со всеми мужчинами его возраста. Что касается печени, то в малайской колонии или в Йокогаме просто нельзя пить столько же, сколько вы привыкли дома. Большинство узнает об этом, когда уже поздно что-то исправить. Это стряслось и с Кэрью.

Холмс посмотрел на Рентерса так, словно собирался препарировать его:

— А миссис Кэрью?

Тонкие губы под жиденькими усами дернулись в ироничной усмешке.

— Она просто любит развлечения, старые добрые забавы. Скачки, яхты, теннис, крикет. Всего понемногу.

— А Мэри Джейкоб?

Рентерс отпил немного вина и презрительно поморщился:

— Нечистая на руку гувернантка. Такая же, как и ее подружка Эльза Кристоффель. Парочка молодых вымогательниц. Если бы Мэри Джейкоб не обвинили в убийстве, она все равно получила бы четырнадцать лет за попытку шантажа. Двое слуг видели, как она доставала клочки писем из мусорной корзины. А Кристоффель хранила их у себя. В основном это были письма Гарри Диккинсона к Эдит Кэрью, которые могли их скомпрометировать. Как вы думаете, для чего они понадобились двум маленьким мерзавкам, если не для темных делишек?

— Ума не приложу, — бесстрастно сказал Холмс.

— К тому же слуги видели, как Джейкоб пыталась скопировать подпись Эдит Кэрью. Другими словами, подделать ее. Еще до того, как Кэрью умер, ему и его жене начали приходить письма от Энни Люк, с которой он забавлялся до свадьбы. В его отсутствие в дом заходила женщина в темной вуали. В день похорон Гарри Диккинсон заметил, как она плакала возле входа в клуб на углу Уотер-стрит. Перед тем как слечь в постель, Кэрью обошел весь город в поисках этой дамы, что могут подтвердить многие свидетели.

— Энни Люк действительно жила в Йокогаме? — тихо спросил Холмс.

Рентерс откинулся на спинку стула и рассмеялся:

— Нет, конечно же. Это проделки Кристоффель и Джейкоб. Как и прочие послания.

— Были еще какие-то письма? — небрежным тоном поинтересовался Холмс.

— Они писали и другим мужчинам в Йокогаме. Кристоффель в своих свидетельских показаниях призналась в этом. Джейкоб все отрицает, но это именно она подписывалась именем Энни Люк. Почерк сходится один к одному. Кристоффель ревновала Гарри Диккинсона к Эдит Кэрью. В письмах она умоляла его бросить миссис Кэрью ради нее, уверяла, что была нарочно оклеветана. Она все рассказала на допросе. Эта маленькая мерзавка смеялась над нами прямо в зале суда! Смеялась нам в глаза!

Холмс потянулся за перцем.

— Вот как? А мисс Джейкоб?

— Интересное дело, — усмехнулся Рентерс. — Та, вероятно, была уверена, что об уловках с письмами никто никогда не узнает. В последнем послании Энни Люк созналась в убийстве Кэрью. Но никакой Энни Люк в Йокогаме нет. И никогда не было. Таким образом, раз уж Мэри Джейкоб сочиняла письма от ее имени, значит она и совершила преступление. Теперь она сидит в тюрьме военно-морской базы. Уже назначен палач — петти-офицер [46]с двумя матросами-помощниками. Если суд признает Джейкоб виновной, через несколько недель она будет закопана на шесть футов в землю под тюремной стеной. И поделом!

Рентерс широко улыбнулся, довольный своим остроумием. Я до сих пор не понимаю, как Холмс сдержался и спокойно выслушал самоуверенного молодого бездельника. Чиновник зачерпнул ложкой суп и спросил:

— Вы хотели еще что-то узнать?

— Да, — ровным голосом произнес Холмс. — Почему мистер и миссис Кэрью в разговорах и письмах называли вас Обезьянкой?

Выстрел попал точно в цель. Рентерс выронил ложку. Его лицо, от чисто выбритого подбородка до корней волос, приобрело оттенок спелой малины. Он молча поднялся из-за стола и вышел не оглядываясь. Больше мы с ним ни разу не встретились.

— Черт возьми, Холмс! Откуда вы узнали?

Мой друг посмотрел вслед Рентерсу:

— Сам не понимаю, Ватсон. Это всего лишь догадка, основанная на знании человеческих слабостей. Но вам, мой дорогой друг, лучше всех на свете известно, что в таких случаях я редко ошибаюсь. Теперь мы, по крайней мере, сможем спокойно пообедать, не отвлекаясь на этого болтуна.

И он опять же оказался прав. Никто, даже китаец-официант, не потревожил нас до окончания трапезы. После того как Холмс нечаянно унизил консульского служащего, нас сторонились, словно прокаженных.

IV

Имя Шерлока Холмса мало что говорило обитателям английской колонии в Йокогаме. Это было замкнутое, интересующееся только своими делами общество, состоящее из авантюристов, покинувших родину, чтобы избежать скандала, и младших сыновей в семье, которых отправили на Восток, дабы не тратиться на их содержание. Консул и его помощники пытались уследить за ними, как школьные учителя, воспитывающие непослушных мальчишек.

Холмса вполне устраивало, что нас считают просто двумя «грифонами» — так свысока называют здесь всех недавно прибывших. Он и сам ни в грош не ставил местный бомонд. Зато его восхищала красота японских девушек с иссиня-черными bandeaux [47]в coiffure [48], уложенных безукоризненно, волосок к волоску, и подчеркивающих привлекательность лиц и совершенную белизну кожи. Также он с увлечением наблюдал за картинами японской жизни, напоминавшими художественную роспись на веерах, декоративных подносах и ширмах. Он восторгался искусством уличных жонглеров. Многие из них еще не вышли из детского возраста, но уже заставляли волчок крутиться, словно по волшебству.

Холмс начал знакомство с обитателями дома Кэрью с того, что поговорил с двумя служанками: Рэйчел Грир, евроазиаткой, помогавшей Мэри Джейкоб присматривать за детьми, и Хануи Аса. Прежде чем поступить на службу, обе воспитывались в токийской миссионерской школе и получили наилучшие рекомендации. Нам позволили побеседовать с девушками в кабинете секретаря клуба. Они казались настолько искренними и честными, что, признаюсь, моя уверенность в невиновности Мэри Джейкоб сильно пошатнулась. Рэйчел Грир отвечала за обеих, переводя ответы Хануи Аса. Но даже по выражению лица и жестам было понятно, что она правдиво рассказывает о том, что видела сама.

— Будьте любезны объяснить, — мягко попросил Холмс Рэйчел Грир, стоявшую возле стола, словно провинившийся ребенок, — как вы могли заметить Мэри Джейкоб в спальне мистера Кэрью вечером накануне его смерти? Я правильно понял, что медсестра заперла единственную дверь в комнату, когда отлучилась на несколько минут, и велела вам следить за тем, чтобы никто не тревожил больного в ее отсутствие?

— Да, — предельно искренне ответила девушка. — И никто не входил туда.

— Как же? — переспросил Холмс. — Разве Мэри Джейкоб проникла в комнату не через дверь?

Рэйчел Грир покачала головой:

— Нет, у двери, кроме нас, никого не было. Но мы слышали стук по оконному стеклу, когда медсестра вышла. Понятно, что больной мистер Кэрью не мог этого сделать, ведь он уже не вставал с постели. Мы посмотрели в замочную скважину и увидели Мэри Джейкоб, стоявшую перед зеркалом.

— Каким зеркалом?

— Оно было на шкафчике, где хранились лекарства.

— Что делала Мэри Джейкоб? Просто стояла?

Рэйчел Грир кивнула:

— Она стояла и смотрела в зеркало. Потом наклонила голову к какому-то предмету, который держала в руках. Через несколько мгновений она отошла от шкафчика, и ее уже не было видно из скважины.

— Что произошло дальше?

— Потом в комнате напротив, по ту сторону внутреннего двора, вспыхнул яркий свет. Это миссис Кэрью включила лампу в детской, когда услышала стук в окно. Но она сказала, что никого не заметила ни в саду, ни в доме. Почти сразу же после этого вернулась медсестра, а хозяйка позвала нас и велела спуститься вниз. Она спросила, что это был за шум, но мы не знали. Сказали только, что видели мисс Джейкоб в комнате.

— Что ответила миссис Кэрью?

— Что Мэри Джейкоб не могла пройти в спальню к мистеру Кэрью мимо нас. И тут мы увидели ее в детской.

На лице Холмса не отражалось недоверия. Если Рэйчел не лгала, то Мэри Джейкоб — последняя, кто находился рядом с мистером Кэрью перед его смертью, если не считать медсестру. По настоянию миссис Кэрью Рэйчел Грир и Хануи Аса всю ночь дежурили у двери, и даже когда сиделка отлучалась, никто не мог проникнуть в комнату. Никто, кроме нее и Мэри Джейкоб, не мог принести те три грана мышьяка, которые убили Кэрью. Но медсестра была вне подозрений.

— Вы когда-либо раньше видели Мэри Джейкоб в спальне мистера Кэрью?

— Да, до того, как он заболел.

— Она приводила туда детей?

Некое подобие смущенной улыбки появилось на губах Рэйчел Грир.

— Она приходила одна. Когда миссис Кэрью играла в карты или каталась на лошади.

Судя по всему, Холмс понял, что дальше расспрашивать об этом бесполезно.

— Что вы можете сказать о тех письмах миссис Кэрью, которые взяла Мэри Джейкоб?

— Миссис Кэрью всегда рвала прочитанные письма и бросала в корзину. Мэри Джейкоб подобрала клочки и склеила их. Они делали это вместе с мисс Кристоффель. Она сама мне показывала. И при мне вытаскивала обрывки из корзины.

— Зачем они ей понадобились?

Рэйчел Грир пожала плечами:

— Чтобы узнать правду о миссис Кэрью. О тех вещах, которые не следовало делать. Некоторые из писем были от джентльмена.

— Что еще вы видели?

Девушка посмотрела на сыщика все с той же прямотой и искренностью во взгляде:

— Мэри Джейкоб переписывала письмо миссис Кэрью. И училась подделывать ее подпись, сперва на газете, потом на бумаге. А затем она скопировала еще одно письмо, от Энни Люк.

Вероятно, это было все, что знала девушка. Холмс поблагодарил служанок, затем надолго задумался.

— Еще один вопрос, — наконец произнес он. — Спальня мистера Кэрью находится напротив детской, правильно? За внутренним садиком.

— Да, — коротко ответила Рэйчел.

— Какие комнаты к ней примыкают?

— С одной стороны помещений нет, а с другой — спальня миссис Кэрью.

— Значит, в ту ночь они спали в соседних комнатах. А между ними есть дверь?

— Есть, но сиделка мистера Кэрью заперла ее на засов.

— Вы видели, как миссис Кэрью отправилась в свою спальню тем вечером?

— Да, она пошла туда в одиннадцать часов и до утра не выходила. А утром послала за доктором и каретой «скорой помощи», чтобы отвезти мистера Кэрью в госпиталь. Но дверь между комнатами была закрыта. Хозяйке пришлось идти через лестничную площадку.

— Больше никто не посещал мистера Кэрью, пока медсестры не было на месте?

Рэйчел Грир помотала головой:

— Нет, мистер Кэрью оставался один. Никто не приходил к нему. Мы все время дежурили на лестнице. Миссис Кэрью не показывалась из своей комнаты, и она не могла пройти через другую дверь. Люди из консульства ее осматривали, проверяли, не открывал ли ее кто-нибудь.

Вечером я не удержался и сказал Холмсу, что наша клиентка сама вырыла себе могилу. Она была любовницей Кэрью, но он ее бросил и, возможно, заразил ужасной болезнью. Она купила, как выразился аптекарь, «избыточную дозу яда», который обнаружился в «тонизирующем средстве» Кэрью. После его смерти в доме нашли три пустых флакона из-под фаулерова раствора. Пусть даже Эдит Кэрью втайне ненавидела своего мужа, она не могла оказаться рядом с ним, когда бедняга получил смертельную дозу мышьяка. Если исключить доктора и медсестер, Мэри Джейкоб остается единственной подозреваемой. Только она заходила тем вечером в комнату Кэрью. В бреду он все время просил, чтобы ему дали выпить. И бывшая любовница вылила фаулеров раствор в его бренди с содовой. Средство, изготовленное в японских аптеках, не имеет запаха лаванды. Оно безвкусно, и его невозможно почувствовать в крепком алкоголе. Кто еще, кроме Мэри Джейкоб, мог такое сотворить?

Пока я перечислял причины, по которым сестру Джейкоба отправят на виселицу, Холмс сидел в кресле, прикрыв глаза и сцепив пальцы под подбородком.

— Вы не очень хорошо разбираетесь в косвенных уликах, Ватсон, — сказал он в ответ на мою тираду. — Весьма подозрительно, когда их бывает слишком много, как в нашем случае. Все на редкость хорошо сходится. Но если ветер подует в другую сторону, обвиняемым станет другой человек.

На следующее утро мы получили у начальника военно-морской тюрьмы разрешение встретиться с Мэри Джейкоб. Стояла прекрасная зимняя погода, намного мягче, чем бывает в это время года в Англии. Изящные виллы и бунгало района Блафф возвышались над Токийским заливом. Камеру для мисс Джейкоб устроили в квартире начальника тюрьмы. В комнате не было ничего, кроме стульев, кровати, маленькой тумбы рядом с ней и большого стола у окна. За ним сидела Мэри Джейкоб. Возможно, Кэрью и пылал к ней немыслимой страстью, однако она была вовсе не красавицей, а самой обычной деревенской простушкой. Неудивительно, что старший брат так о ней заботился. Ее темные волосы, стянутые на затылке, и крупные черты лица немного напомнили мне Кейт Уэбстер, повешенную двадцать лет назад за убийство любовника, которого она зарубила топором. Мэри Джейкоб смотрела на нас с неприязнью, хотя знала, что мы приехали помочь ей. Она твердо сжала губы, ее щеки пылали от сдерживаемого гнева. В карих глазах отчетливо читались страх и ненависть загнанного в угол зверя.

Холмс занял стул напротив нее, а я встал у него за спиной.

— Мисс Джейкоб, не скрою, что ваше дело — одно из самых сложных в моей карьере, — признался Холмс после того, как мы представились ей.

Она нахмурилась.

— Они все против меня. Из-за него, — произнесла она с вызовом.

Эти угрюмые нападки мало чем могли ей помочь.

— Может быть, и так, — согласился Холмс своим обычным ровным голосом. — Но меня больше беспокоят не люди, отрицательно настроенные по отношению к вам, а большое количество улик, против вас свидетельствующих. Их вполне достаточно для того, чтобы вы отправились на эшафот. Так что возьмите себя в руки и правдиво отвечайте на мои вопросы.

Девушка ошеломленно посмотрела на Холмса, словно он только что отвесил ей пощечину.

— Во-первых, — спокойно продолжил мой друг, — вы купили мышьяк в аптеке Маруя в Йокогаме в таком количестве, которым можно было отравить троих человек.

— Меня попросили купить это лекарство.

— Именно в аптеке Маруя?

— Нет, в любом месте, где оно продается.

— Мисс Джейкоб, по словам многих свидетелей, этот яд купили вы, но никто не подтвердил, что вас попросили это сделать.

— Я даже не знала, что это за лекарство!

— Предположим, — согласился Холмс. — Но заявка была написана вашей рукой.

— Я понятия не имела, что это за фаулеров раствор. Просто записала то, что мистер Кэрью мне продиктовал.

— Но когда он умер, вы зашли в аптеку и попросили вернуть вашу заявку. Зачем было так поступать, если вы невиновны?

— Я испугалась! — едва не сорвалась на крик девушка.

— Естественно, — спокойно произнес Холмс. — К тому же у виновного намного больше причин для страха. Невинного человека может спасти правда, преступника — никогда.

Временами я представлял, какой успех ожидает моего друга после выступления в суде. Но сейчас меня беспокоило недоверие, сквозящее в его голосе. Устало вздохнув, он перешел к следующему вопросу:

— Во-вторых, свидетели видели, как вы взяли из мусорной корзины обрывки писем миссис Кэрью. Зачем вы это сделали?

— Я думала, что это мои письма.

— Как они могли оказаться вашими?

— Она забирала письма моих родных, — со слезами на глазах ответила молодая гувернантка. — И не позволяла мне прочитать их. За все время, что я у них работала, мне в руки не попался ни один конверт с английским адресом. Я столько раз писала домой, но не получила ни строчки в ответ. Наверное, миссис Кэрью перехватывала и мои письма. А сама сообщала моей семье, как я счастлива здесь, как хорошо все ко мне относятся. Куда уж лучше, мистер Холмс! Она обращалась со мной как с рабыней! Я и подумала, что в корзину выброшено разорванное письмо моей матери.

— Может быть, она просто не писала вам.

— Я не настолько глупа, как вам кажется! — Румянец на ее щеках вспыхнул еще сильнее. — Из Англии приезжал брат миссис Кэрью, даже он говорил, что мать то и дело ходит на почту.

Холмс посмотрел ей прямо в глаза:

— Мне кажется, вам следует объяснить, почему миссис Кэрью перехватывала письма вашей матери.

Слезы мгновенно высохли, и лицо девушки приняло торжествующее выражение.

— Вам не говорили, что миссис Кэрью до замужества жила в Сомерсете возле Гластонбери? А наш дом был в Лэнгпорте, по соседству. Она не знала об этом, когда нанимала меня на службу, потому что я писала ей из Суррея. Я уехала туда к брату, он у меня доктор. Только о нем она и знала. Потом миссис Кэрью испугалась, что я проведаю что-нибудь о ее прошлом, ведь в Англии она вряд ли вела себя лучше, чем здесь. И тогда ее выходки станут известны мистеру Кэрью и всем ее драгоценным друзьям из клуба, с ипподрома и теннисных кортов. Да, я всего лишь служанка. Но моя мать помнит, кем был мой отец. Не то что папаша миссис Кэрью!

— Понятно, — холодно произнес Холмс. — Но зачем было склеивать обрывки письма?

— Чтобы показать мистеру Кэрью, если его жена и дальше будет плохо обращаться со мной. Может быть, тогда бы он понял, что я лучше ее. Пусть бы он увидел, как она обманывает его с мистером Диккинсоном. Раньше он на все закрывал глаза, но в последнее время начал думать о разводе.

— В самом деле? — сказал Холмс чуть заинтересованнее. — В таком случае скажите — зачем вы подделывали почерк миссис Кэрью и ее подпись? А также почерк Энни Люк?

— Энни Люк — это просто имя, которое я услышала от мистера Кэрью. Так звали девушку из Девоншира, с которой он встречался до женитьбы.

— А что насчет миссис Кэрью?

— Я хотела отомстить ей, — призналась несчастная гувернантка. — Он ведь никогда не любил меня, понимаете? А потом я узнала про его дурную болезнь и решила отплатить им обоим той же монетой. Я хотела написать мистеру Диккинсону от имени миссис Кэрью, что она не может больше встречаться с ним из-за риска заразить его. Пусть бы они попробовали после этого показаться на людях в Блаффе!

Холмс откинулся на спинку стула и печально взглянул на нее:

— Боюсь, мисс Джейкоб, что сказанного вами более чем достаточно, чтобы вас обвинили в убийстве.

В глазах девушки мелькнул ужас. Вероятно, она решила, что попалась в ловушку.

— Но вы же не расскажете им? Боже мой! Прошу вас, не говорите ничего!

— Меня наняли не для того, чтобы я исправлял промахи следователей консульского суда, мисс Джейкоб. Я не стану повторять глупую историю, которую вы нам поведали. Однако теперь стало ясно, что вас можно спасти только одним способом: опровергнуть косвенные улики против вас. Позвольте задать вам последний вопрос.

Гувернантка смотрела на Холмса одновременно с сомнением и надеждой.

— Вы были в комнате мистера Кэрью вечером накануне его смерти, приблизительно в половине девятого? — напрямик спросил Холмс. — Подумайте хорошенько, прежде чем ответить. Свидетели утверждают, что видели вас там, когда вы стояли возле аптечного шкафчика.

— Нет! — Это был даже не крик, а скорее вопль отчаяния. — Я была в саду!

— И конечно же, в одиночестве.

— Я читала книгу!

— В темноте?

— Нет, я сидела на веранде, под окном комнаты мистера Кэрью. Там есть скамейка и фонарь. Я люблю сидеть там одна и читать.

Холмс встал, подошел к окну и взял в руки томик, лежавший на подоконнике, — «Роман двух миров» Марии Корелли.

— Книгу наподобие этой?

— Нет, — немного смущенно ответила Мэри Джейкоб. — Эту мне принесли из библиотеки клуба.

Холмс полистал страницы, фыркнул и положил роман на прежнее место.

— Что произошло в то время, когда вы сидели и читали книгу?

— Меня уже спрашивали об этом, — сказала девушка. — Я услышала, как кто-то постучал в окно комнаты мистера Кэрью. Что-то упало на траву. Палка или камень, может быть, кусок штукатурки. Было слишком темно, чтобы разглядеть.

— И что вы делали дальше?

— Кажется, я просто посмотрела наверх.

— А потом?

— Миссис Кэрью, должно быть, тоже услышала шум. Она отодвинула шторы в детской комнате и зажгла лампу, чтобы посмотреть, что случилось. Потом она позвала Рэйчел и вторую девушку.

— Вам известно утверждение миссис Кэрью, будто бы она не видела вас ни в саду, ни где-либо еще и вы появились в детской только спустя пять или десять минут?

— Но я была там! — воскликнула девушка, переводя взгляд с меня на Холмса и обратно так стремительно, что собранные в хвост темные волосы хлестали ее по спине.

— Знаете ли вы, что Рэйчел и ее подружка уверяют: вы присутствовали в комнате мистера Кэрью как раз в тот момент, когда кто-то постучал в окно?

— Они лгут! — снова закричала Мэри. — Это миссис Кэрью отравила его тем вечером!

Холмс недоверчиво посмотрел на нее:

— Неужели вам не сообщили, что две медсестры попеременно дежурили возле постели мистера Кэрью все время, за исключением нескольких коротких перерывов? Миссис Кэрью не могла пройти незамеченной через лестничную площадку. А дверь между спальнями была заперта на засов со стороны мистера Кэрью. Никто не пытался открыть ее. Мышьяк хранился в аптечном шкафчике в его комнате. Вас видели там, а сиделки не в счет.

Мэри Джейкоб сидела перед нами жалкая и опустошенная.

— Меня там не было, — беспомощно твердила она. — Ни вечером, ни утром, ни накануне!

— Боюсь, что суду ваших слов будет недостаточно, — заключил Холмс, но в его голосе я не ощутил неприязни. — Нам нужно хорошенько подумать, как действовать дальше.

— А как же няня и ее подружка, которые будто бы узнали меня?

— Думаю, что им, скорее всего, поверят, — сухо ответил детектив.

Она опустила голову и зарыдала, безвольно уронив руки и даже не пытаясь закрыть лицо.

— Прошу вас, не надо плакать, — раздраженно буркнул Холмс. — Слушайте меня! Вечером я снова зайду к вам. Вероятно, будет уже поздний час. Пожалуйста, до этого времени не трогайте мебель, пусть она стоит на тех же местах, что и сейчас. Вы меня поняли?

Бедная девушка подняла голову и кивнула, хотя, очевидно, в ее уме царило полное смятение.

— Сделайте так, как я прошу, — повторил он уже мягче. — В ближайшие часы многое решится.

Я давно привык к той беззаботности, которую мой друг проявлял в подобных ситуациях. Но сейчас, когда дверь камеры захлопнулась и мы оставили испуганную, упавшую духом Мэри Джейкоб в полном одиночестве, я не смог больше сдерживать эмоции.

— И это все? — спросил я Холмса по пути в Блафф.

— Разумеется, — пожал он плечами. — О чем еще с ней говорить? Если мисс Джейкоб не заглядывала в комнату тем вечером, то вряд ли она могла подлить три грана мышьяка в бренди с содовой. Если же она там побывала, значит это ее рук дело. Полагаю, исход суда зависит от данного момента.

— Ради всего святого, Холмс! Как вы могли? Вы же фактически сказали бедной девочке, что она должна отправиться на виселицу, а мы умываем руки.

Он ничуть не смутился:

— Положиться на ваши детективные способности — все, что от нее требуется, Ватсон.

— Подождите, Холмс, — сказал я с мстительным удовольствием. — Запугивая бедняжку, вы, похоже, пропустили одну важную подсказку, которая поможет ее спасти.

— Позволю себе заметить… — не сбавляя шага, начал было он, но я ухватил его за руку и заставил остановиться и выслушать меня.

— Когда послышался стук в окно и что-то упало вниз, миссис Кэрью через пару секунд уже раздвинула шторы и зажгла лампу. Служанки это подтвердили.

— Правильно. И что из этого следует? — невозмутимо спросил он.

— Неужели вы не понимаете, Холмс? Ни одна женщина не оставит зажженный светильник на ночь в детской комнате. А чтобы через две секунды подойти к окну с горящей лампой, нужно заранее зажечь и отрегулировать ее. На это понадобилось бы не две, а пятнадцать или двадцать секунд. Выходит, леди Кэрью была готова к тому, что в определенный момент кто-то постучит в окно. Но откуда она могла это знать?

Холмс с одобрением взглянул на меня:

— Мой дорогой Ватсон, приношу вам свои глубочайшие извинения. Я уже начал опасаться, что расслабляющая обстановка Йокогамы притупила ваши способности к наблюдению и анализу. А теперь, если не возражаете, пообедаем в отеле «Райтс». Я немного устал от клуба и консульства ее величества. Перспектива встретить там обвинителя кажется мне более приятной, чем новое свидание с мистером Рентерсом. Хотя господин Лоудер и является моим противником на процессе, он все-таки разрешил нам по просьбе мистера Скидмора осмотреть место преступления сегодня вечером. Надеюсь, мы найдем там объяснение загадочному поведению миссис Кэрью.

— Вы не считаете, что было бы лучше провести осмотр днем?

— Нет, ни в коем случае, — твердо возразил Холмс. — Преступление произошло в темное время суток, и расследовать его нужно в таких же условиях.

V

В тот день Холмс пребывал в странно беззаботном настроении, какое порой неожиданно охватывало его. Казалось, он потерял всякий интерес к расследованию и к судьбе Мэри Джейкоб. Мой друг устроился в мягком кресле в библиотеке клуба и с головой погрузился в чтение дешевой беллетристики, скрашивающей жизнь обитателей колонии. Сыщик пролистал множество книг, посвященных охоте и спортивным состязаниям, которыми никогда особенно не увлекался. Даже старые подшивки «Японской газеты» на английском языке на некоторое время приковали его внимание.

Как бы там ни было, Холмс находился в лучшем расположении духа с момента нашего приезда в Японию. Целый час он обсуждал с библиотекарем блистательные и беспощадные романы Джорджа Мередита. Причем было очевидно, что собеседник сыщика не читал ни «Испытание Ричарда Феверела», ни других произведений этого автора, но предпочел благоразумию грех гордыни и сделал вид, будто знаком с его творчеством. Холмс, конечно же, обо всем догадался, но ничем не выдал этого, с удовольствием наблюдая за попытками бедняги как-то выкрутиться. В ближайшем будущем сей знаток литературы будет счастлив поговорить с кем угодно и на любую тему, лишь бы речь снова не зашла о любимом писателе Холмса. Мой друг развлекался, пока не настала пора забрать ключи у мистера Лоудера. Затем мы пешком отправились вниз по склону холма к дому номер сто шестьдесят в районе Блафф.

После смерти мужа миссис Кэрью переселилась в отель «Континенталь», словно воспоминания о последних днях покойного были для нее слишком мучительны, чтобы оставаться на месте трагедии. Вилла бывшего секретаря Объединенного йокогамского клуба оказалась скромным строением посреди сада с газонами. Комната мистера Кэрью была расположена на втором этаже в одном из крыльев дома, разделенных узким внутренним двориком с небольшой лужайкой. Из окна комнаты было видно другое крыло, где находилась детская.

Планировка дома в свое время несколько изменилась. Две соседние спальни, принадлежавшие мистеру Кэрью и его супруге, прежде были единым помещением, но затем его перегородили стеной с внутренней дверью. Общий балкон застеклили, превратив в две гардеробные, хотя на первом этаже веранда оставалась в первозданном виде. Окно в металлической раме не открывалось, за исключением квадратной фрамуги площадью в два квадратных фута. Под окном стояла деревянная скамейка. По утверждению Мэри Джейкоб, она сидела здесь, когда раздался стук в окно и миссис Кэрью зажгла лампу. Но хозяйка не заметила мисс Джейкоб, как и другие свидетели.

Мы с Холмсом остановились на лужайке внутреннего двора и взглянули на скамейку и на окно второго этажа.

— Каким бы путем наша клиентка ни проникла в спальню Кэрью, она не могла зайти с лестничной площадки, охраняемой двумя ангелами из миссионерской школы.

— Может быть, она забралась туда из внутреннего двора?

— Полагаю, Ватсон, в этом случае Мэри Джейкоб несомненно потребовалась бы лестница или хотя бы веревка. Представьте, как она карабкается вверх и видит, что попасть внутрь можно только через фрамугу. Рискну предположить, что девушка могла бы пролезть сквозь такое узкое отверстие, но непременно упала бы на пол. Возможно, так и произошло, и почти сразу же раздался стук в окно. Его услышали, зажгли лампу. Но куда делись лестница или веревка? И как мисс Джейкоб могла проделать все это за те несколько секунд, пока служанки наклонялись, чтобы заглянуть в замочную скважину? Ведь ей нужно было влезть в окно без посторонней помощи, бесшумно спрыгнуть или упасть на пол, встать, поправить платье и прическу и подойти к аптечному шкафчику.

Его губы чуть дернулись в недоуменной гримасе.

— Это невозможно, — с некоторым раздражением ответил я. — Ей пришлось бы отвязать веревку или отшвырнуть ногой лестницу. Гораздо вероятнее, что она проникла в комнату заранее и спряталась там, ожидая, когда медсестра отлучится. Тогда Мэри могла бы спокойно выйти и вылить флакон с ядом в бренди или бутылку содовой.

— Превосходно, Ватсон, — сказал Холмс и направился в полумраке ко входу в дом. — А как же наша хитроумная отравительница выбралась из комнаты? В доме зажгли свет. Миссис Кэрью и прислуга встревоженно бегали по всему дому. Медсестра должна была скоро вернуться. Рэйчел Грир и ее подружка слышали ее шаги, когда спускались по лестнице на зов хозяйки. И через несколько минут Мэри Джейкоб уже появилась в детской. Может быть, она пролезла во фрамугу, находящуюся в пяти футах над полом, затем спрыгнула с восемнадцатифутовой высоты в ярко освещенный сад, не издав ни единого звука, так что никто из свидетелей ее не увидел и не услышал?

Ответ пришел мне в голову мгновенно.

— У нее был ключ. Не от наружной двери, а от той, что ведет в комнату миссис Кэрью. Если бы даже медсестра заметила, что она выходит оттуда, то ничего бы не заподозрила.

Холмс остановился на лестничной площадке:

— К сожалению, Ватсон, ее все-таки заподозрили бы. Мисс Джейкоб могла открыть дверь между комнатами, а затем снова запереть ее. Но ни один преступник еще не изобрел способа, с помощью которого можно задвинуть засовы с другой стороны двери. Девушке не удалось бы незаметно выскользнуть из комнаты миссис Кэрью и быстро оказаться в детской. Это невероятно, мой дорогой друг. Надо обследовать комнату, вдруг там нас озарит догадка.

У меня пробежал по спине холодок, когда мы вошли в спальню, где метался в бреду мистер Кэрью в последние дни своей жизни. Я внимательно осмотрел кровать, казалось до сих пор примятую, стол возле нее, гардеробную, которая некогда была балконом, и роковой аптечный шкафчик с зеркалом наверху. Едва взглянув на огромное оконное стекло с маленькой фрамугой, я сразу понял, что Мэри Джейкоб не могла ни проникнуть в комнату таким путем, ни выбраться наружу. Даже профессиональный преступник отказался бы от этой идеи.

Холмс тщательно исследовал окно и аптечный шкаф, осторожно снял с него и повертел в руках тройное зеркало в деревянной оправе. Я же занялся дверью в стене между спальнями. Она была по-прежнему заперта и закрыта на засов. Дверную раму давно не красили, но я нигде не заметил трещин, сколов или других признаков, указывающих на попытку взлома.

Холмс, судя по всему, остался доволен результатами осмотра.

— Будьте добры, Ватсон, выйдите на лестничную площадку и заприте дверь. Когда раздастся стук в окно, наклонитесь и загляните в замочную скважину. Только ни в коем случае не открывайте дверь снова.

— А вы, Холмс? Что будете делать вы?

— Я спущусь во внутренний двор и раскурю трубку.

— А если я ничего не услышу?

— Могу вам пообещать, что услышите, — с улыбкой ответил сыщик.

Прежде чем я успел что-либо возразить, он спустился по лестнице и пропал из виду. В доме стояла тишина и царила почти полная темнота, наружные фонари тоже не горели. Мне показалось, что я ждал целую вечность, но на самом деле вряд ли прошло более пяти минут. Я уже решил бросить все и присоединиться к Холмсу, как вдруг в спальне что-то зашуршало и послышался стук по стеклу. Спутать его с другим звуком было невозможно. Он застал меня врасплох. Я подскочил от испуга, на мгновение замешкался, а затем присел на колено и заглянул сквозь замочную скважину в комнату Кэрью. У аптечного шкафчика перед зеркалом стоял Холмс и курил свою трубку.

VI

Я вертел головой и так и этак, всматриваясь в узкое отверстие и пытаясь сообразить, откуда здесь мог взяться Холмс. Но в поле зрения была лишь небольшая часть комнаты. Тут мой друг сделал шаг в сторону, и я перестал его видеть, потом он снова ненадолго показался и пропал. Несколько минут я продолжал стоять на коленях, дожидаясь, когда он снова появится. И вдруг, так внезапно, что у меня сердце екнуло, позади раздался знакомый голос:

— Прошу прощения, Ватсон, что заставил вас поволноваться. Однако я не предполагал, что вы никогда прежде не сталкивались с призраком профессора Пеппера. Льщу себя надеждой, что проделал этот трюк не хуже фокусников из Египетского зала.

Холмс, который только что мелькал перед замочной скважиной в спальне Кэрью, теперь стоял у меня за спиной. Я поднялся на ноги и повернулся к нему:

— Что еще за профессор Пеппер?

Оставив мой вопрос без ответа, он взял у меня ключ, открыл дверь и рассмеялся:

— Откровенно говоря, я заподозрил что-то подобное еще на Бейкер-стрит, когда доктор Джейкоб рассказывал нам эту историю. Я решил, что здесь не проводили следственного эксперимента. А когда услышал про стук в окно и неизвестный предмет, упавший в траву, окончательно понял, что моя догадка верна.

Мы вошли в комнату, и на этот раз Холмс зажег лампу.

— Представьте себе, Ватсон, что вы сидите на той садовой скамейке. У вас над головой стучат по стеклу и что-то швыряют вниз. Как бы вы на это отреагировали?

— Я бы удивился: что там, черт возьми, происходит?

— Будьте добры, ответьте точнее.

— Хорошо, — сказал я, подозревая подвох. — Я посмотрел бы наверх, чтобы узнать, кто там шумит. Потом постарался бы найти упавшую вещь.

— Превосходно, — произнес Холмс, потирая руки. — Так поступил бы любой разумный человек. И сколько времени вы потратили бы на поиски?

— Пару минут.

— А если бы ничего не нашли?

— Я вернулся бы к прежнему занятию, если бы больше не услышал странных звуков.

— Точно так же сделала и Мэри Джейкоб. Теперь представьте, что вы охраняете комнату с запертой дверью. В комнате находится только больной, он без сознания, и есть опасения, что его хотят убить. Медсестра вышла из спальни, и в этот момент кто-то постучал в окно. Как бы вы поступили?

— Я попытался бы узнать, что случилось.

— Но как? Вы не можете открыть дверь или посмотреть в окно.

— Я, конечно, заглянул бы в замочную скважину.

— Именно так.

— А если бы я сразу побежал за помощью?

— Может быть, Ватсон. Но дежурных было двое. Следовательно, вероятность того, что кто-нибудь из них посмотрит в скважину, удваивается. Она почти стопроцентная. Разве это не столь же инстинктивная реакция, как взгляд наверх, когда над головой что-то стучит?

Все было бы замечательно, если бы розыгрыш Холмса не вывел меня из равновесия. К тому же я ничего не знал ни о профессоре Пеппере, ни о его призраке. Мой друг вытащил из кармана книгу, которую, вероятно, позаимствовал из библиотеки Йокогамского клуба: «Секреты сценической магии» Ж. Э. Робер-Удена, изданную в 1881 году в Лондоне Джорджем Рутледжем. Он указал номер страницы, на которой были начертаны некие геометрические фигуры, а также выражалась признательность профессору Пепперу из лондонского Королевского политехнического института.

Принцип фокуса оказался довольно простым. Артист стоял ниже уровня сцены, в оркестровой яме, и смотрел вверх. Там же, невидимый для зрителей, находился мощный фонарь, освещавший человека. Его лицо отражалось в стекле, поставленном под углом, — в нашем случае так же была повернута фрамуга. В результате во мраке зала перед зрителями возникало человеческое лицо. И чем темнее было вокруг, тем отчетливее получалось изображение.

— Трюк несложен, Ватсон, но требуется большое искусство, чтобы сделать иллюзию абсолютно достоверной. Например, вы можете увидеть свой собственный призрак, посмотрев ночью в окно железнодорожного вагона.

Он снова открыл учебник по магии Робер-Удена. Между страницами лежал листок с записью о том, что 8 сентября книгу брала в библиотеке клуба Эдит Мэри Кэрью.

— Я немного удивлен, что ей понадобилось это издание, — признался Холмс. — Оказывается, Эдит Мэри Порч давно интересовалась престидижитацией. Свидетельницей на ее свадьбе была мисс Джулия Феррет из весьма известного в Англии магического театра «Японские развлечения». Она ассистировала выступавшему в Йокогаме Йозефу Ванеку, профессору физики из Будапешта, оставившему науку ради фокусов.

Холмс рассчитал все с геометрической точностью, достойной Эвклида или Пифагора, повторив тот фокус, из-за которого Мэри Джейкоб оказалась в безвыходном положении. Брошенный в стекло камень или какой-либо другой предмет заставил девушку поднять голову и посмотреть наверх, на окно с открытой под нужным углом фрамугой. Разве могло в такой ситуации показаться неестественным, что Эдит Кэрью зажгла лампу? Свет упал на лицо гувернантки, сидевшей на узкой лужайке как раз напротив детской.

Мэри Джейкоб пыталась разглядеть, что происходит в комнате ее бывшего любовника. В темноте ее лицо на стекле фрамуги было видно отчетливо, как ясным днем. Оно отразилось в зеркале на аптечном шкафчике, развернутом так, чтобы попасть в поле зрения человека, смотрящего в замочную скважину. Миссис Кэрью «поправила» зеркало, когда навещала днем больного мужа, не вызвав у медсестры никаких подозрений.

— Подождите, Холмс, — настойчиво произнес я. — Я признаю, что фокус профессора Пеппера великолепен, поскольку сам только что наблюдал эффект. Готов предположить, что Эдит Кэрью достаточно умелый иллюзионист, чтобы повторить необходимые манипуляции. Но ведь это не цирковое шоу. Она не могла быть уверена, что Мэри Джейкоб будет сидеть на этой скамейке и поднимет голову, когда послышится стук в окно. И откуда миссис Кэрью знала, что медсестра выйдет из комнаты, а служанки посмотрят в замочную скважину?

Боюсь, что мой друг посмотрел на меня несколько разочарованно.

— Мой дорогой Ватсон, похоже, вам неясен масштаб этого ужасного замысла. Успех представления зависел не столько от талантливой постановки фокуса, сколько от поэтапной подготовки преступления. Эдит Кэрью — хладнокровная убийца, я с самого начала был в этом уверен. Она действовала не под влиянием порыва, а рассчитала все заранее с предельной жестокостью. Мышьяк она припасла загодя, послав за ним ничего не подозревавшую Мэри Джейкоб. Что было бы, если бы фокус с призраком не удался? Вероятно, леди Кэрью заготовила еще с десяток уловок. Может быть, некоторые из них уже окончились безрезультатно. Не получилось бы в этот раз — в ход пошли бы другие. Рано или поздно она избавилась бы от мужа, мешавшего ее незаконной связи с молодым любовником, Гарри Ванситартом Диккинсоном. Ей не нужен был супруг, который не только тратил ее деньги на свои порочные удовольствия, но и, возможно, заразил ее отвратительной неизлечимой болезнью.

До этого момента я готов был согласиться с Холмсом. Но его последние выводы показались мне лишенными оснований.

— То, что вы сейчас рассказали, Холмс, поможет оправдать Мэри Джейкоб. Но Эдит Кэрью не могла быть отравительницей. Убедившись, что мисс Джейкоб попалась в ловушку, она должна была действовать незамедлительно. Но ей не удалось бы оказаться в этот момент рядом с мистером Кэрью. Вечером она ушла в свою спальню. Медсестра всю ночь оставалась с больным, отлучаясь лишь на несколько минут. Рэйчел Грир и Хануи Аса дежурили на лестничной площадке и непременно увидели бы хозяйку. На двери между комнатами висел засов со стороны спальни мистера Кэрью. Как она исхитрилась подлить три грана мышьяка в бренди с содовой или в другой напиток, который выпил Кэрью?

— Полагаю, Ватсон, что миссис Кэрью добавила мышьяк во все напитки, которые он мог выпить — и в бренди с содовой, и в обычную воду, и в лекарство. И у нее хватило времени, чтобы вымыть стаканы и бутылки на следующий день, когда мужа увезли в больницу, но никто еще не подозревал, что он был отравлен.

— Как она это сделала, если не могла проникнуть в комнату ни через дверь, ни через окно?

Холмс посмотрел на стену, разделявшую комнаты:

— Она повторила тот фокус, который профессор Ванек продемонстрировал сотням зрителей. В доме, построенном так хаотично, с этим справился бы даже ребенок.

VII

Я до сих пор могу в подробностях представить себе ту стену и дверь в ней. Паркет в обеих комнатах настелили в продольном направлении, параллельно окнам. Такие же полы, но защищенные от зимней сырости и холода толстым слоем прорезиненного войлока, были уложены в переоборудованных из балкона гардеробных над верандой первого этажа. Поперек от стены к окну рабочие положили тяжелую балку и на нее водрузили деревянную перегородку. Никто не стал бы строить подобным образом в Лондоне, но по здешним понятиям такая конструкция считалась достаточно надежной.

Эдит Кэрью или ее сообщник, конечно же, не сумели бы пройти сквозь стену или через внутреннюю дверь. Не было возможности проникнуть в комнату и сверху, не разрушив потолок. Однако между опорной балкой и половицами с изолирующим покрытием оставался крохотный промежуток, не более полудюйма. Таким образом, можно было снять доски в одной гардеробной, спуститься через отверстие на веранду, а затем подняться в соседнее помещение. Для этого пришлось бы разрезать войлок, проложенный под балкой цельным листом.

— Пусть меня самого повесят, — мрачно заявил я, — если я понимаю, как они могли это проделать, ни оставив никаких следов и разрушений. Ни единой отметины.

— Это все потому, мой дорогой друг, — сказал Холмс, — что вы не физик, в отличие от профессора Ванека. Когда Эдит Кэрью убедилась, что Мэри Джейкоб угодила в расставленную ловушку, она той же ночью осуществила свой план.

— Но как?

Холмс поманил меня за собой, мы вышли из комнаты и спустились по лестнице. Он взял лампу в прихожей и зажег ее. Под гардеробными обеих спален вдоль лужайки протянулась веранда. Ее потолок был лишен отделки и представлял собой те же самые половицы второго этажа, укрепленные снизу несколькими балками. Они, как и все помещение, были выкрашены в белый цвет.

Холмс встал на скамейку, на которой любила сидеть Мэри Джейкоб, вытянул руки вверх и доски под его нажимом чуть приподнялись.

— Полагаю, так все и произошло, — заключил он, подняв голову и внимательно осмотрев их. — Эдит Кэрью не могла допустить, чтобы ее заметили и помешали задуманному. Невозможно было и попросить кого-либо выполнить эту работу за нее. Половицы она вырвала из балок при помощи фомки. Посмотрите, гвозди их совсем не держат.

Он сделал пару резких толчков, и сверху посыпались щепки. Дерево заскрежетало, и через мгновение Холмс опустил вниз одну из половиц.

— Будьте добры, Ватсон, подержите лампу.

Затем он передал мне доску длиной около четырех футов и толщиной в несколько дюймов. За ней последовало еще пять. Я поднял голову и увидел, что теперь нас отделяет от верхней комнаты только войлочное покрытие и балка, на которой крепилась новая стена.

— Возможно, она забиралась и не отсюда, — сказал Холмс. — Не видно ни одного разреза. Думаю, нам лучше вернуться в дом.

В гардеробной спальни миссис Кэрью мы нашли достаточно улик, чтобы предъявить ей обвинение. В центре помещения, там, где мы вынули половицы, толстый и прочный войлок заметно просел. Просвет между ним и опорной балкой увеличился с половины дюйма до половины фута. Если мебель, удерживающую покрытие на месте своей тяжестью, передвинуть из гардеробной в спальню, зазор станет еще больше.

— Поначалу я предполагал, — подвел итог Холмс, — что у миссис Кэрью должен быть сообщник. К примеру, ее любовник Гарри Диккинсон. Но она могла и сама справиться. В это отверстие пролез бы даже я.

Он снял пиджак, пригнулся и, перевернувшись на спину, головой вперед протиснулся в паз между балкой и покрытием. Костяшки пальцев, крепко вцепившихся в брус, побелели от напряжения. Затем в щели исчезли и его длинные ноги, а через несколько мгновений Холмс оказался в гардеробной мистера Кэрью по другую сторону стены.

— Без напарника, безусловно, не обошлось, — заметил я, когда мы покидали дом полчаса спустя. — Кто-то должен был, когда медсестра вышла из комнаты, по сигналу Эдит Кэрью вытащить половицы, чтобы расширить щель, а потом, по второму знаку, поставить на место.

— Может быть, — задумчиво отозвался Холмс. — Но на самом деле ей требовалось лишь закрепить край покрытия, чтобы провисание не было так заметно. По всей вероятности, она вытащила половицы заранее, еще до того, как ушла вечером в свою спальню. Осмелюсь предположить, что мы этого никогда не узнаем.

— Неужели женщине по плечу такая тяжелая работа? — удивился я.

В темноте аллеи, по которой мы шли к освещенным улицам Блаффа, раздался смех.

— Мой дорогой друг, — отсмеявшись, проговорил Холмс, — ваши сомнения в возможностях прекрасного пола не перестают поражать меня! Миссис Эдит Кэрью собиралась отравить мужа мышьяком и рисковала в случае неудачи оказаться на виселице. Если она хотела отправить на эшафот вместо себя Мэри Джейкоб, то должна была осуществить задуманное в одну ночь. Не сомневаюсь, что, затеяв столь опасную игру, она не испытывала ни малейших колебаний, когда понадобилось снять несколько половиц и проскользнуть под балкой.

Мне оставалось, как всегда, согласиться с его выводами.

С виллы Кэрью мы отправились прямиком в тюрьму британской военно-морской базы, где Холмс потребовал — именно потребовал, а не попросил — повторного свидания с Мэри Джейкоб. Бедняжка побледнела еще сильнее, чем прежде. Готов поклясться, что Холмса она боялась больше, чем своих палачей.

— Очень хорошо, — сказал он, когда мы снова уселись за пустым столом. — Вижу, вы исполнили мою просьбу, и место вашего заключения сохранило прежний вид. Прежде чем мы продолжим, будьте любезны показать мне подарок, который преподнесла вам в сентябре на день рождения миссис Кэрью.

Мэри Джейкоб изумленно посмотрела на него:

— Как вы узнали про мой день рождения и ее подарок?

— Не беспокойтесь по пустякам, мисс Джейкоб, — мягко посоветовал он. — Лучше принесите эту вещь.

Мэри Джейкоб встала и подошла к тумбе возле кровати.

— Бога ради, Холмс! — прошептал я. — Откуда вы узнали о подарке на день рождения?

— Видите ли, мой дорогой Ватсон, Эдит Кэрью слишком ненавидела ее, чтобы сделать подарок по какому-либо другому случаю. А день рождения она пропустить не могла. Тем более в такое удачное время, в сентябре. В архивах Сомерсет-хауса указана дата рождения Мэри Джейкоб. Надеюсь, вы позволите мне иногда ходить проторенной дорогой.

Мисс Джейкоб вернулась и поставила на стол флакончик с лавандовой водой «Ярдли». Холмс открутил крышку и понюхал, затем поднес поближе к свету.

— Они слишком упростили мне задачу, — пробормотал он себе под нос, а затем обернулся к нашей клиентке. — Насколько я могу судить, мисс Джейкоб, вы часто пользовались лавандовой водой после вашего дня рождения.

Она немного смутилась.

— Случилась неприятность. Маленький китаец А Квонг прибирал комнату и случайно опрокинул флакон, стоявший на туалетном столике.

— Бедный бой! Вероятно, духи пролились в ящики стола и пропитали все содержимое, — сочувственно произнес Холмс. — Случилось это, надо полагать, в первую неделю октября. А вы были дома в этот момент, мисс Джейкоб?

— Нет, — растерянно ответила она. — Я ушла в город по поручению миссис Кэрью, а когда вернулась, она мне рассказала.

— И злополучного А Квонга за его неуклюжесть уволили еще до вашего возвращения, поскольку он провинился не в первый раз.

— Да. А откуда вы знаете, что этого растяпу прогнали в начале октября? — простодушно удивилась девушка. — Кто мог вам рассказать?

Холмс рассмеялся, на этот раз успокаивающе:

— Вы слишком высокого мнения обо мне, мисс Джейкоб. Я не могу знать таких подробностей. Это просто предположения. Порой я оказываюсь неправ. В общем, надеюсь, что вы сохраните пустой флакончик из-под лавандовой воды на память об этом запутанном деле.

Он встал и вышел из комнаты. Через открытую дверь я услышал, как он приказал — в его голосе звучал металл, а не просительные интонации — немедленно освободить нашу невиновную клиентку.

VIII

— Вы все знали с самого начала, Холмс! — воскликнул я, как только за нами закрылись двери тюрьмы. — И вероятно, взялись за это дело только для того, чтобы немного отдохнуть от Бейкер-стрит!

— Не совсем так, — вздохнул Холмс. — Я окончательно разобрался в этой истории лишь на следующий день после визита доктора Джейкоба. Дату рождения Мэри Джейкоб я, разумеется, выяснил в архивах Сомерсет-хауса. После этого я зашел к моему брату Майкрофту в клуб «Диоген». Замечательное место для recherche [49], Ватсон! Думаю, вы удивитесь, узнав, что читальный зал клуба выписывает «Японскую газету». Ее доставляют с большим опозданием, но я все же отыскал подробный отчет о расследовании смерти Уолтера Кэрью. Мне нужно было убедиться, что информация доктора Джейкоба правдива, — в итоге так и вышло. Миссис Кэрью подтвердила, что всегда покупала фаулеров раствор в европейской аптеке Шеделя в Блаффе. Мэри Джейкоб, как мы с вами убедились, испытывала слабость к сентиментальной литературе. Неудивительно, что она отправилась в аптеку Маруя, где также была расположена книжная лавка. Если бы миссис Кэрью знала, что в фаулеров раствор, приготовленный в японских аптеках, не добавляют экстракт лаванды, мне вообще не пришлось бы покидать Бейкер-стрит.

Доктор Джейкоб, скорее всего, разорился бы, если бы уплатил истинную стоимость наших услуг. Но Холмс предпочел расценить нашу экспедицию в Японию как увеселительную поездку. Он наотрез отказался брать деньги с нашего клиента. Однако последняя встреча с Мэри Джейкоб получилась такой же неловкой, как и все предыдущие.

— Вам следует уяснить, мисс Джейкоб, — бесстрастно напомнил ей Холмс, — что присвоить чужое письмо или подделать чью-либо подпись позволительно невинному ребенку, но подобный поступок взрослого человека считается преступлением. Надеюсь, урок пойдет вам на пользу.

В газетах сообщалось о том, чем закончилась эта история. Следствие по делу Мэри Джейкоб приостановили, а слушания в консульском суде ее величества были отменены. Позже в том же суде миссис Эдит Кэрью признали виновной в убийстве супруга. Был хмурый зимний день, с Тихого океана надвигался ливень. Судья Моуэт, сидевший рядом с присяжными, надел черную судейскую шапочку [50]и огласил приговор по этому делу, настолько необычному, что Холмс не пожелал уезжать из Йокогамы, не узнав его итогов.

— Эдит Мэри Кэрью надлежит немедленно взять под стражу в зале суда и заключить в тюрьму британской военно-морской базы в Йокогаме. В назначенный особой комиссией день она будет подвергнута смертной казни через повешение.

Консул отправил приговор на утверждение британскому посольству в Токио. Однако посол напомнил, что японский император объявил накануне о смягчении наказаний всем осужденным в этот день. Смертный приговор миссис Кэрью заменили пожизненными каторжными работами. Ее перевезли на родину в тюрьму Эйлсбери, откуда спустя четырнадцать лет выпустили на свободу.

В день нашего отплытия солнце светило уже по-весеннему. Холмс любовался искрящейся в золотых лучах гладью Токийского залива.

— Вот видите, Ватсон, я говорил правду. Настоящая загадка в конце концов заключалась не в «призраке профессора Пеппера», не в прочности и эластичности материалов, изучаемых профессором Ванеком из Будапешта и другими физиками. Гораздо интереснее то, что творится в голове человека, способного день за днем потчевать больного с ложечки ядом — с добросердечной улыбкой и без малейшего раскаяния в том, что он обрекает другого на смерть, и не мгновенную, мой дорогой друг, а медленную и мучительную. Считаю, что новая наука психопатология еще недостаточно продвинулась в изучении этой особенности человеческого разума. Полагаю, наш с вами опыт в подобных делах необходимо зафиксировать. Может быть, мне стоит на обратном пути написать короткую монографию по этой теме, которая заслуживает пристального внимания.


Примечания автора

Рассказы, вошедшие в этот сборник, основаны на реальных исторических событиях, в которых можно увидеть намек на вмешательство великого детектива. За исключением Шерлока Холмса и доктора Ватсона, почти все остальные герои играли в действительности те же роли, что им приписаны здесь. Лишь в ряде случаев добавлены персонажи второго плана, чтобы обеспечить целостность и последовательность сюжета.

В рассказе «Дух в машине» события переданы почти без изменений, кроме появления самого Шерлока Холмса в роли эксперта, спасшего доктора Сметхёрста от виселицы. Судебные следователи действительно совершили тогда ошибку, едва не стоившую жизни подозреваемому.

В рассказе «Регалии ордена Святого Патрика» версия ограбления основана на изучении характеров и биографий двух известных мошенников эдвардианского периода: Фрэнка Шеклтона и Ричарда Горджеса. Горджес отсидел свой срок за убийство полицейского и умер в нищете в 1950-х годах. Сэр Артур Викарс и Пирс Махони скончались именно так, как описано в рассказе. Сокровища ордена так никогда и не были найдены.

Рассказ «Невидимая рука» основан на событиях истории Третьей республики в период между 1894 и 1909 годом. Основная сюжетная линия позаимствована из воспоминаний Маргерит Стенель «My Memoirs» (Eveleigh Nash, 1912). О смерти президента Фора в постели мадам Стенель президент Казимир-Перье сообщил в письме французскому послу в Санкт-Петербурге Жоржу Морису Палеологу, который опубликовал его в книге «Journal de l’affaire Dreyfus» (Librairie Plon, 1955). Гюстав Амар и Альфонс Бертильон были заметными фигурами в своих подразделениях службы Сюрте. О преступной деятельности графа де Балинкура и его сообщников рассказывается в воспоминаниях Маргерит Стенель. Существует эпическое полотно «Президент Фор на смертном одре», на котором великий государственный деятель изображен умирающим в окружении родных, министров и священника. Мадам Стенель пережила и этот скандал, и обвинение в двойном убийстве. Она получила титул шестой баронессы Абингер и умерла в 1954 году в Англии, в приморском городке.

Слухи о морганатическом браке будущего короля Георга V с дочерью адмирала Калм-Сеймура, заключенном на острове Мальта в 1890 году, появлялись в прессе неоднократно, пока в 1911 году Эдварда Майлиуса не привлекли к суду за клевету. Документы, упомянутые в рассказе «Королевская кровь», хранятся в Государственном архиве Великобритании под индексом PRO KB28/704/1. Во фрагменте дневника принца Георга за 1888 год, процитированном в книгах «King George V» Кеннета Роуза (Weidenfeld & Nicolson, 1983) и «Harold Nicolson: A Biography 1930–1968» Джеймса Лис-Милна (Chatto & Windus, 1981), упоминается некая женщина, с которой принц спал в Портсмуте, и еще одна девушка — из Сент-Джонс-Вуд, — которую он делил со старшим братом, герцогом Кларенсом. «Она такая краля [51], — добавил он». О смерти шантажиста Чарльза Огастеса Хауэлла, послужившего прообразом Чарльза Огастеса Милвертона из рассказов Конан Дойла, сообщали Оскар Уайльд и Томас Джеймс Уайз в «Библиографии Алджернона Чарльза Суинбёрна» (1919–1920). Однако в официальном свидетельстве причиной смерти названа пневмония.

Оправдание Роберта Вуда и «убийцы на зеленом велосипеде» стали одними из самых громких адвокатских триумфов сэра Эдварда Маршалла Холла. В рассказах «Убийство в Кэмден-тауне» и «Пропавший стрелок» Холмс выведен партнером знаменитого адвоката. Оба дела завершились полным успехом. Убийцу из Кэмден-тауна так и не нашли. Однако маниакальное стремление Уолтера Сикерта вновь и вновь рисовать жертву убийства наводит на подозрение о его причастности к этому преступлению. Сикерт — друг Роберта Вуда, молодого художника, обвиненного в убийстве, — помог собрать деньги для его защиты. Стивен Найт в книге «Jack the Ripper: The Final Solution» (Harrap, 1976) не только придерживается мнения о том, что именно Сикерт был убийцей из Кэмден-тауна, но и связывает его имя с широко известными преступлениями в Уайтчепеле в 1888 году.

Убийца Беллы Райт также не предстал перед судом. Но отношение Эдварда Маршалла Холла к Рональду Лайту до и после процесса позволяет предположить, что он считал молодого человека виновным в убийстве — по всей видимости, непредумышленном. Он даже ни разу не побеседовал со своим подзащитным, за исключением нескольких фраз, произнесенных уже в зале заседания. В журнале «Стрэнд мэгэзин» была публикация, описывающая, как единственная выпущенная охотником пуля, предназначенная сидящей на воротах вороне, пробила птицу навылет и попала в Беллу Райт. Автор не объяснял, почему охотник стрелял патронами четыреста пятьдесят пятого калибра и какое оружие он мог при этом использовать.

О расследовании, послужившем основой для рассказа «Йокогамский клуб», в Англии почти не упоминалось, но о нем подробно рассказывала «Японская газета» в 1896–1897 годах. Эдит Кэрью потребовала привлечь к британскому консульскому суду служанку Мэри Эстер Джейкоб по обвинению в убийстве ее работодателя Уолтера Кэрью. Улики против нее в точности совпадают с теми, что описаны в рассказе. Дело внезапно прекратили, после того как были обнаружены свидетельства виновности самой миссис Кэрью. Тот же самый консульский суд приговорил ее к повешению, но исполнение этого решения было отложено из-за вмешательства английского посла в Токио. Смертную казнь заменили пожизненным заключением, которое Эдит Кэрью отбывала в Англии, в тюрьме Эйлсбери, откуда была выпущена на свободу в 1911 году. О фокусе с призраком подробно изложено в шестой главе книги Жана Эжена Робер-Удена «Secrets of Stage Conjuring» (1881). Упомянутые в рассказе фокусники пользовались широкой известностью в Викторианскую эпоху.

Книга также проливает свет на дальнейшую судьбу Шерлока Холмса и доктора Ватсона. Долгое время считалось, что Холмс в 1903 году удалился на покой и занялся пчеловодством на холмах Южного Суссекса, неподалеку от Кукмер-Хейвен, пригласив в экономки миссис Хадсон. Неудивительно, что в скором времени он заскучал без старых друзей и стимулирующих мозг детективных расследований. Государственная необходимость также заставляла его часто появляться в Лондоне. Как следует из некоторых опубликованных в книге рассказов, Холмс снова поселился в освободившейся квартире на Бейкер-стрит и чередовал напряженную работу частного детектива в Лондоне со спокойной жизнью пчеловода в Суссексе до окончания Первой мировой войны.

Первые два брака доктора Ватсона заставили его уехать с Бейкер-стрит. В 1902 году он женился в третий раз. Теперь он неделями гостил у Шерлока Холмса, когда третья миссис Ватсон «по семейным делам» отлучалась из Лондона, а также в тех случаях, когда старые друзья занимались расследованиями государственной важности, такими как исчезновение регалий ордена Святого Патрика.


Шерлок Холмс и голос из склепа

Посвящается Линде

Ilia quae libros amat, a libris quoque amatur.

Fragment De Popina Candelarum [52]


Два «фиаско» Шерлока Холмса
Отрывок из биографических заметок доктора Джона Г. Ватсона

Общеизвестно, что Шерлок Холмс всей своей артистической душой презирал условности и никогда не стремился стать примером для подражания. Должно быть, именно эта его черта заставила меня воссоздать на письме те эпизоды, что предлагаются сейчас читательскому вниманию. Казалось бы, они совсем не вписывались в мой замысел. Но едва я подумал об этом, в моей голове тут же зазвучал знакомый голос: «Ватсон! Если в вас есть хоть капля порядочности, вы занесете в свои анналы эту мою оплошность наравне с моими успехами».

Я никогда не верил в призраки! И все же задался вопросом, где и когда слышал эти слова прежде. Через мгновение я нашел ответ. Прошло больше тридцати лет с того дня, как Холмс произнес эту фразу, глядя на играющие солнечными бликами окна Риджент-стрит и качая головой. Нас только что оставили в дураках. Человек, за которым мы следили, уезжал в кебе, и не было никакой возможности пуститься за ним в погоню. Мы впервые столкнулись тогда с мрачной семейной легендой, получившей известность благодаря повести «Собака Баскервилей».

Через несколько недель, как известно, нам довелось встретить среди утопающих в густом тумане скал Дартмура огромного зверя, чья пасть светилась в темноте. Затем мы преследовали Джона Стэплтона от Меррипит-хауса до Гримпенской трясины, где он погиб медленной и ужасной смертью. И все-таки много лет спустя, уже понимая, что жизнь его подходит к концу, Холмс вспомнил именно тот солнечный день на Риджент-стрит.

«Ватсон! Если в вас есть хоть капля порядочности, вы занесете в свои анналы эту мою оплошность наравне с моими успехами».

Мой друг сидел на ступеньках деревянной лестницы, что вела на чердак нашего дома на Бейкер-стрит. Когда я подошел, он протянул мне свернутые в трубочку документы и блокнот, на обложке которого, испачканной чернильными и водяными пятнами, было написано: «Анализ скополамина как смертельного яда».

Холмс уже давно ушел на покой и успел пресытиться неторопливой жизнью суссекского пчеловода. Еще недавно мечтавший о деревенском уединении, он с радостью вернулся в старую квартиру на Бейкер-стрит. Беспокойная жизнь частного детектива оказывала на него такое же возбуждающее действие, как и доза кокаина, но при этом меньше вредила здоровью. В периоды бездействия Холмс испытывал потребность в наркотике, но не было случая, чтобы он вспоминал про это зелье, когда занимался очередным расследованием.

На чердаке хранились бумаги, связанные с прежними делами детектива. Многие из них я не успел описать в своих рассказах. Мой друг чуть ли не каждый день поднимался туда после обеда и оставался там до сумерек. Жестяную коробку, которая прежде лежала среди разнообразных безделушек в его спальне, по настоянию медсестры, миссис Клэтуорти, тоже отнесли на чердак. Эта добрая женщина неоднократно заявляла, что снимает с себя всю ответственность, если пациент не наведет порядок в своей комнате.

Холмс же использовал любую возможность, чтобы снова взглянуть на свои сокровища. Он любил перебирать кипы документов, разложенных по папкам с красными завязками. Некоторые относились к тому времени, когда я еще не был с ним знаком. Другие содержали сведения, к публикации которых, как говаривал мой друг, «мир еще не готов». Две-три такие пачки посвящались его «фиаско».

В тот день Холмс, по обыкновению, уединился на чердаке, чтобы еще раз окунуться в прошлое. Был октябрь, к пяти вечера за окном стало смеркаться, я решил, что моему другу в потемках будет неудобно идти по лестнице, и отправился за ним. Он расположился прямо на ступеньках, вероятно не найдя в себе сил добраться до стола, и склонил голову над листом, исписанным его собственным четким готическим почерком. Рядом лежала папка, озаглавленная «Дело обнаженных велосипедисток». Холмс молча передал мне бумаги, чтобы я уложил их обратно в коробку. Тем временем мой друг медленно, однако без посторонней помощи спустился в гостиную.

Я убрал документ в папку вместе с другими, в беспорядке разбросанными по ступенькам. То и дело мне на глаза попадался знакомый каллиграфический почерк мистера Боукера, секретаря сэра Эдварда Маршалла Холла. Этот блестящий адвокат сотворил почти столько же чудес в зале суда, сколько великий детектив Шерлок Холмс совершил за его пределами. Нередко эти два выдающихся человека работали в одной упряжке. Шуршали бумажные листы, поднятые мной с пола, перед моим взором мелькали знакомые имена: сначала доктора Криппена и Этель Ли Нив, затем Оскара Фингала О’Флаэрти Уиллса Уайльда и эсквайра Джона Шолто Дугласа, маркиза Куинсберри, и, наконец, Оскара Слейтера. На обороте одного из документов рукой Холмса было написано: «Убийство на ярмутском пляже».

Некоторые из этих фамилий воскресили в моей памяти самые трудные расследования Холмса. Однако никто другой на его месте не стал бы расценивать их как неудачи. Так, летом 1910 года к нам по рекомендации Эдварда Маршалла Холла обратился за помощью поверенный доктора Криппена, обвиняемого в убийстве.

Как известно, Хоули Харви Криппен отравил свою неверную, зараженную сифилисом жену, расчленил ее и закопал останки в подвале собственного дома номер тридцать девять по Хиллдроп-Кресчент, в Кентиш-тауне. Белль Элмор, как называла себя певица из мюзик-холла Кора Криппен, была вздорной и развратной женщиной. Но тщедушный доктор своим поведением после ее смерти, без сомнения, сам набросил петлю себе на шею. Он сбежал в Америку на пароходе «Монтроз» и прихватил с собой молодую любовницу Этель Ли Нив, попытавшись, правда безуспешно, загримировать ее под мальчика. Еще до того, как судно прибыло в Монреаль, сотрудники Скотленд-Ярда вскрыли подвал дома на Хиллдроп-Кресчент и обнаружили там ужасную картину. С помощью беспроводного телеграфа полиция связалась с пароходом и отправила инспектора Дью в погоню за беглецами на быстроходном катере. В Квебеке инспектор поднялся на борт «Монтроза», выдав себя за лоцмана, и арестовал обоих преступников, прежде чем они успели покинуть судно.

Драматические обстоятельства погони превратили это дело в один из самых громких судебных процессов за последние пятьдесят лет. При словах «хладнокровный убийца» люди тут же поминают Криппена. Насколько же далеко от истины это расхожее мнение!

Холмса привлекли к расследованию как лучшего эксперта по редким ядам. Он добился у обвиняемого признания в том, что Этель Ли Нив находилась в его доме и даже более того — в его постели, когда Кора Криппен была отравлена скополамином. Тогда о смертоносном действии этого препарата, изготовляемого из ядовитой белладонны, еще не были известно, и врачи нередко назначали его при лечении белой горячки.

Чтобы выяснить истину, Холмс затворился в химической лаборатории больницы Святого Барта. В то время как все остальные прохлаждались на августовских каникулах, он трудился не покладая рук среди колб, пробирок и реторт, штативов, бунзеновских горелок и препаратов с ужасным запахом. После серии опытов он доказал, что часть скополамина, обнаруженного в теле миссис Криппен, имеет естественное происхождение. Яд образовался в процессе разложения трупа. Затем мой друг вычислил, что смертельная доза для женщины с таким весом колеблется в промежутке от четверти до половины грана. В организме покойной нашли двадцать девять сотых грана препарата. Это был почти граничный показатель. Если учесть, что значительная доля скополамина появилась естественным путем, получится, что доктор Криппен не дал жене даже минимальной дозы, способной свести в могилу женщину столь крепкого телосложения. Не говоря уже о том, что он и не собирался ее убивать. Обвинение против него, ранее считавшееся практически доказанным, теперь выглядело весьма спорным.

Я искренне считал, что Холмсу удалось доказать невиновность Криппена. Если бы доктор признался, что той роковой ночью тайно привел в дом Этель Ли Нив, его жизнь была бы спасена. Обезболивающая доза скополамина напрочь стирает в мозгу недавние события, и принявший препарат просто не вспомнит о том, что находился без сознания. Разве не очевидно, что воспользоваться этим лекарством мог скорее неверный супруг, чем убийца? Злодей выбрал бы аконитин или стрихнин. Неужели не ясно, говорил Холмс, что Криппен пытался усыпить жену безопасной дозой скополамина, чтобы провести ночь с Этель Ли Нив? Пусть даже доктор по ошибке чуть превысил смертельный минимум. Если бы он действительно собирался погубить Кору, то дал бы ей для надежности большее количество яда.

Казалось, проведенные Холмсом химические исследования опровергают любое подозрение в намеренном убийстве и разрушают все доказательства обвинения. Одного взгляда на мисс Ли Нив было достаточно, чтобы понять, что эта робкая девушка не способна сыграть роль леди Макбет или царицы Клитемнестры. Отравление — это заранее спланированное преступление, его не совершают в порыве гнева. Когда бы доктор Криппен был хладнокровным убийцей, как утверждало обвинение, неужели он стал бы рисковать головой и приводить в дом свидетельницу, имея возможность проделать все тайно? Ему, несомненно, было бы проще обойтись без сообщницы, которая, скорее всего, не продержалась бы на допросе в полиции и двух минут.

Холмс уверял поверенного доктора Криппена, что столь прекрасный адвокат, как Эдвард Маршалл Холл, наверняка добьется смягчения приговора. Его клиент получит срок за непредумышленное убийство. В самом деле, лучше признаться в менее тяжком преступлении, чем настаивать на невиновности, рискуя при этом жизнью.

Ах, если бы все так и вышло! Утренние газеты звонили бы во все колокола о нашей победе в зале Центрального уголовного суда. Великого детектива Шерлока Холмса называли бы избавителем доктора Криппена, получившего печальную известность в связи с насильственной смертью жены. Но наши надежды быстро рассыпались в прах.

Я не поверил своим ушам, когда узнал, что доктор Криппен и пальцем не пошевелил ради собственного спасения. Во имя всего святого, почему? Ответ был прост. Он любил Этель Ли Нив больше собственной жизни. Никакие уговоры не заставили его признаться, что она находилась у него дома в момент гибели Коры Криппен. Услышав о предложении использовать девушку для доказательства своей невиновности, он отказался от услуг адвоката Маршалла Холла.

Поверенный Артур Ньютон и Шерлок Холмс долго, но безуспешно пытались переубедить доктора Криппена. Они твердили, что дверь тюремной камеры тут же распахнется и выпустит его на свободу, как только доктор скажет, что Этель Ли Нив в ночь смерти его жены была с ним. Но упрямец в ответ лишь качал головой. Вероятно, он полагал, что даже Эдвард Маршалл Холл не всесилен и может, несмотря на весь свой талант, потерпеть неудачу. И что тогда случится? Присяжные не только признают самого Криппена виновным в убийстве, но и посчитают Этель Ли Нив соучастницей. Тогда его юную любовницу тоже приговорят к виселице.

Никогда еще Холмс не испытывал подобного разочарования. Криппен любил эту девушку так нежно, что защищал до последнего, даже ценой собственной жизни. Он не пожелал сказать в собственное оправдание ни единого слова, которое могло навредить ей. Место Маршалла Холла занял другой адвокат, от помощи Шерлока Холмса обвиняемый также отказался.

Доктор Криппен отправился на виселицу, но мисс Ли Нив была спасена. В жестяной коробке среди документов по этому делу лежало и его письмо из тюрьмы, написанное в ночь перед исполнением приговора. Чернила выцвели, а бумага пожелтела от времени. Там были такие слова: «В этом прощальном письме, стоя на пороге вечности, я хочу сказать, что Этель Ли Нив любила меня так, как немногие женщины способны любить мужчину, что она абсолютно ни в чем не виновна и я поступил по велению своего сердца…»

Всякий раз, когда Холмс перечитывал эти строки, слезы проступали на его глазах, а голос невольно начинал дрожать. Ни Абеляр и Элоиза, ни Тристан и Изольда, не говоря уже о Ромео и Джульетте, не вызывали у него такого сочувствия, как Хоули Харви Криппен и Этель Ли Нив. По утверждению моего друга, этот человек всегда оставался прежде всего истинным джентльменом. Холмс настоял на том, чтобы посетить осужденного в Пентонвильской тюрьме вечером накануне казни. Он рассказывал мне, что бедняге лишь однажды изменило самообладание, когда ему принесли прощальную телеграмму от девушки. Криппен попросил, чтобы ее письма и фотографию похоронили вместе с ним. Перед смертью он снова заявил, что не имел намерения убить свою жену, в чем Холмс никогда и не сомневался. Доктора приговорили к виселице незаслуженно, но он все же не остался без утешения — ему успели сообщить, что Этель Ли Нив признали невиновной.

Мало кому известно, что Холмс принимал непосредственное участие во многих других громких процессах. Раз за разом он добивался полного успеха, но порой удача отворачивалась от него. Он сотрудничал с Маршаллом Холлом при подготовке к судебному слушанию по еще одному нашумевшему делу, так называемому убийству на ярмутском пляже. Герберт Беннетт в 1900 году был осужден и повешен за убийство своей жены, хотя свидетели подтверждали его алиби. Когда я расспрашивал об этом процессе моего друга, только что вернувшегося из зала суда, он лишь сухо заметил: «Боюсь, Ватсон, что британские присяжные еще не достигли необходимого уровня интеллекта, чтобы предпочесть мои умозаключения доказательствам инспектора Лестрейда».

Как трудно порой бывает отличить победу от поражения! Шерлок Холмс полагал, что потерпел фиаско и в расследовании дела Оскара Слейтера, получившего за убийство мисс Гилкрист смертный приговор, который вскоре заменили на пожизненное заключение. Но в действительности и здесь перевес был на стороне моего друга. Холмс представил четкие доказательства того, что Слейтер не мог совершить то преступление в скромной съемной квартире в Глазго. Кампания в защиту невинно осужденного человека завершилась его освобождением после восемнадцати лет тюрьмы. Как жаль, что из-за упрямого нежелания властей пересмотреть дело Холмс не успел порадоваться восстановлению справедливости.

Ему крайне редко не удавалось добиться оправдания для своего клиента. А если так случалось, то лишь потому, что подзащитный отказывался следовать его советам. Самым известным и упрямым нашим клиентом по праву можно назвать покойного мистера Оскара Уайльда, посетившего нашу обитель на Бейкер-стрит ветреным февральским днем 1895 года.

Следует отметить, что самовлюбленность и невероятное тщеславие драматурга стали настоящим проклятием для Холмса. Оба они привыкли находиться в центре внимания и поэтому с трудом переносили общество друг друга. Однако не думаю, что патологические наклонности мистера Уайльда сильно тревожили Холмса. Мой друг ознакомился с трудами профессора Крафт-Эбинга девятью годами ранее, как только они были изданы в Германии. Также он внес три добавления в более поздние исследования доктора Хэвлока Эллиса и разрешил этому ученому использовать в работе свою анонимно изданную монографию «Механизм психических отклонений».

В начале 1895 года Оскар Уайльд наслаждался невероятной популярностью в театральных кругах, не идущей ни в какое сравнение с его нынешней известностью. Премьера пьесы «Как важно быть серьезным» в театре Сент-Джеймс была восторженно встречена зрителями. «Идеального мужа» по-прежнему представляли в театре «Хеймаркет» едва ли не каждый день. Я был на одном из первых показов этого спектакля и вернулся домой под большим впечатлением. Холмс проводил досуг за своим «химическим» столом, вычисляя разброс в весе обычных разменных монет. Он молчал до тех пор, пока я сам не завел разговор. Надеясь заинтересовать его, я сказал, что никогда еще не испытывал такого прилива эмоций, как на премьере «Идеального мужа».

Детектив, не отрывая взгляда от идеально точных миниатюрных весов, спокойно заметил: «Вот именно, прилив эмоций. Вам следовало бы помнить, Ватсон, что любой прилив имеет свойство широко разливаться, оставаясь мелким по сути».

В таких случаях споры, как правило, бесполезны. Однако после постановки второй пьесы мистера Уайльда у нас состоялась новая дискуссия. Было очевидно, что неприязнь Холмса к нему ничуть не уменьшилась. Прискорбная истина состояла в том, что мой друг, так же как историк сэр Джордж Янг, установил источник многих острот и парадоксов в произведениях знаменитого драматурга. Они принадлежали не самому Оскару Уайльду, а были позаимствованы из остроумных высказываний студентов, вместе с которыми он обучался в Оксфорде десять лет назад.

Это известие ошеломило меня. Известно, что пьесу «Как важ