Мартовские колокола (fb2)

Мартовские колокола [СИ] (Коптский крест-3)   (скачать) - Борис Борисович Батыршин

Мартовские колокола

Продолжение романов «Коптский крест» и «Египетский манускрипт». Роман закончен.

Батыршин Борис Борисович


Часть первая
Гимназический вальс или «Игра в одни ворота».


Глава первая

Осенний день был чудесен. Нежаркое сентябрьское солнышко щадило затянутых в сукно и толстую кожу людей; короткий, теплый еще дождик прибил пыль, поднятую лошадиными копытами. Воздух над полями и невысоким, увенчанным сосновым бором откосом был прозрачен, как наилучший хрусталь, а потому издали можно было различить и шитьё на офицерских мундирах, и императорские вензели на ташках гусар, и латунные кокарды киверов. Правда, время от времени ряды войск затягивала сплошная ватная пелена порохового дыма; а уж когда стреляли двухфунтовки, стоящие у самого моста, то дымные столбы вылетали из их жерл на много метров вперед, закрывая от наблюдателей всё: и сдвоенные ряды парижских волонтёров в нарочитых обносках и «революционных» треуголках, и разворачивающихся на фоне горящих изб кирасиров, и серых с красным гусар Третьего полка, стоявших где–то на дальнем от ручья фланге, возле редких кустов тальника.

— A gаuche convetion mаrche![1]

Неровная линия кавалеристов в серых с красными шнурами ментиках принялась разворачиваться влево. Крайний, высокий худощавый, — единственный, чей мундир был украшен серебряным шитьем, — обернулся, привстав на стременах. От стоящей вдали группы всадников скакал адъютант в роскошном белом кольбаке[2] и голубом ментике, отороченном белым же мехом. На скаку он махал рукой в сторону русских позиций и неразборчиво кричал.

Всадник в серебряном шитье — видимо офицер, командир небольшого отряда, — поморщился и повернулся к гусарам:

— Serrez vous rаnge! Prepаre pour chаrge![3]

По серой с красным шеренге прошло шевеление. Верховые принимали влево, сокращая интервалы между всадниками; малое время спустя они уже стояли колено к колену, выжидающе поглядывая на офицера. Лишь один, правофланговый, боролся с заигравшей некстати кобылой — там мотала головой и дергала повод. Всадник шипел и нехорошо ругался.

— Sаbre а mаine! Portez vous аrme ![4]

Залязгало; высверками вылетели из ножен и легли на плечи клинки. Одна–две лошади испуганно дёрнулись, но остались в строю. Адъютант подлетел к офицеру и, наклонившись, принялся что–то говорить; в стороне как раз бабахнула двухфунтовка и лошадь адъютанта, присев на зады, резко отпрянула от источника звука — тот еле удержался в седле. Гусарский офицер кивнул, опустил руку с саблей к стремени и слегка приподнялся в седле:

— Au trot mаrche![5]

Шеренга двинулась. Гусары по–прежнему держали сабли у плеча. Впрочем, кое–кто взял клинок перед собой, наискось конской гривы, что, похоже, было против правил — офицер недовольно покосился на нарушителей, но замечания не сделал. Кони шли ровно, всадники держались колено к колену; лишь игривая рыжая правофлангового мотала головой, норовя вырваться из строя вперед.

— Au gаlope mаrche![6]

Ухнуло. Пехотинцу, стоящему крайним в небольшой группе, мимо которой как раз проходили гусары, показалось, что под ним дрогнула земля; солдат поспешно шагнул в сторону. Серомундирная шеренга прянула, стремительно теряя стройность: несколько всадников, в том числе крайний гусар на рыжей кобыле сразу вырвались вперед — кто на полкорпуса, а кто и на целый лошадиный корпус.

— Сharge!!![7]

Сабли разом взлетели: серые не крутили ими по–казачьи над головой, а вытянули вперед, подобно копьям, между лошадиными ушами. Оружие они держали плашмя, оборотив кисти пальцами вниз. Впереди — рукой подать! — колыхалась буро–сизая масса крестьян в суконных армяках, обшитых мехом безрукавках. Среди моря бесформенных шапок виднелись кое–где кивера и папахи с ополченческими крестами. Навстречу гусарам качнулся частокол двурогих свежеобструганных вил и кос, насаженных торчком; замелькали в толпе топоры на длинных, на манер алебард, древках. Из толпы партизан ударил выстрел–другой, но это не могло уже остановить стремительный накат серо–алых.

Почти достигнув щетины выставленных навстречу острий, верховые приняли влево и, уже по одному поскакали, вкруговую обтекая партизан. Те, сбившись в плотную группу, напоминали теперь сердитого ежа: гусары, кружась вокруг этой колючей массы, с замаха рубили по выставленным древкам; летели щепки.

— Ну вот, судари мои, они и попались! — довольно проворчал Корф и повернулся к молчащим в сёдлах кавалергардам. Скользнув взглядом по всадникам, барон незаметно со стороны дернул щекой: масти коней были разнобойные, положенной полку вороной не было вовсе. За шеренгой статных молодцов в чёрных кирасах и белых мундирах стоял ряд чёрных с серебром александрийцев. А красиво, чёрт возьми! Нет, жаль всё же, что кони не в масть…

— Вахмистр?

От шеренги гусар отделился невысокий, крепкий унтер, ладно сидящий на вороной лошади. Барон снова поморщился; что лошадь, что всадник, были явно не гусарских статей; эдакому молодцу служить бы в драгунах. «Впрочем, — напомнил себе Корф», — не надо судить строго. Вечно я забываю, что тут правила иные. Эти люди, хоть и стараются, изо всех сил, но вот подбирать людей и лошадей по росту и статям позволить себе никак не могут. Да и зачем это, если вдуматься?»

— Вот что, голубчик, а подрежьте–ка вы серым гусарам хвосты! И нас заодно фланкируете…

Унтер кивнул, вскинув пальцы к козырьку, крутанул лошадь и вернулся к своим гусарам. Барон недоумённо нахмурился: сколько не напоминай себе, а вбитое годами строевой службы не вытравить самовнушением…

«….Если же нижний чин едет верхом на заузданной лошади (то есть поводья в обоих руках), то для отдания чести правую руку не прикладывает к головному убору, а лишь поворачивает голову к начальнику и провожает его глазами…»[8]

Конечно, на войне подобным придиркам не место, но мероприятие, на котором он сейчас находился с чистой совестью можно назвать манёврами — а уж на манёврах–то сам Бог велел требовать от нижних чинов строгого следования уставу… ну вот, опять! Какой, к свиньям, устав? Он остался в ста тридцати годах, в прошлом…

— Са–а–бли вон! Рысью–марш!

Эх, трубача нет! А без него — что за кавалерийская атака! Никакого шика. По правилам сейчас следовало трубить к галопу, а потом: «Марш—Марш!» И «Строй равняйсь!» — эскадрон, подняв палаши, пускает в карьер; усатые унтера следят, чтобы кавалеристы на правом фланге не отпускали особенно поводов, ибо опытом доказано, что левый фланг не успеет скакать за правым, ежели оный пустит без всякой сноровки…

Серые увидели угрозу и начали поворачивать навстречу. Поздно: гусары не успели не то что разогнаться навстречу кавалергардам, а даже не смогли сплотить ровную линию; к тому же партизаны, воодушевленные помощью, сломали своего ежа и кинулись отбивать остановившихся гусар от строя, окружая их вопящей толпой, ощетиненной вилами и косами. «Французы», попавшие в середину таких группок, крутились на месте, ловко отмахивая саблями тянущиеся со всех сторон дреколья.

Однако, две трети серых все же успели сбиться вместе и встретить атаку лицом к лицу. В последний момент они даже слегка разредили строй, и тяжёлые кавалеристы картинно, на публику, гребенкой прошли сквозь гусар; залязгали клинки, и барон краем глаза увидел, как чёрно–серебряные александрийцы поскакали в обхват, прижимая серых к нестройной массе партизан — на вилы, на косы, на разгром…

Офицер серых ловко (барон даже удивился — откуда такая сноровка у далеких потомков?) отбил два удара баронова палаша, потом отсалютовал Корфу саблей:

— Ну что, расходимся? Классно отыграли!

Барон согласно кивнул, принял коня в сторону:

— Назад, господа кавалергарды! Ры–ы–ысью!

* * *

— А барон–то… бог войны! — радостно крикнул Николка.

Ваня кивнул. Корф и правда был хорош, хотя и пришлось ему сменить роскошное латунно–полированное облачение на более соответствующие эпохе — чёрную крашеную кирасу и высокую кожаную каску с щетинным гребнем.

Впрочем, рассматривать кружащих в клубах пыли и упоённо звенящих клинками кавалеристов, Ване было некогда. Поставив тяжёлое ружье на землю, он сосредоточенно забивал бумажный пыж в ствол. В губах он сжимал медяшку капсюля: не забыть надеть его на шпенёк, иначе молоточек замка только всухую щёлкнет, не воспламеняя порох в казённике и не толкнув в плечо отдачей.

Ружья раздобыл им всё тот же барон — в Фанагорийских казармах, кроме винтовок Крнка и прочего оружейного хлама, нашлось несколько старых, времен ещё Крымской войны, капсюльных ружей с латунными накладками; ими–то и вооружились Роман, Ваня и Николка. Не желая связываться с громоздким построением мундира (что, впрочем, было не так уж и сложно, как могло показаться — в швальне Троицко—Сергиевского резервного батальона сшили бы и не такое), мальчики под чутким руководством Порфирьича, денщика Корфа, посетили Сухаревку и подобрали там вполне «антуражные» армяки, кушаки, шаровары и прочее, необходимое уважающему себя «партизану» тряпьё. Ромка заткнул за пояс специально приобретённый на той же Сухаревке крестьянский топор — он нарочно выискивал вот такой, понеказистее, с истёртым Бог знает за сколько лет топорищем и неровным, грубой деревенской ковки лезвием.

Вместо ранцев мальчики ограничились обычными торбами через плечо, в которых навалом лежали щедро накрученные Порфирьичем бумажные патроны. Старый солдат долго учил мальчиков непростым ружейным приёмам: «скуси патрон», «сыпь порох», «прибей заряд»…

Сам старик стоял сейчас рядом с ними — Корфом было строго ему наказано следить за тем, чтобы в суете реконструкционного сражения с мальчишками ничего не приключилось. Предосторожность оказалась излишней: толпа «партизан Герасима Курина»[9] на проверку оказалась состоящей из мальчишек окрестных школ, собранных на фестиваль и одетых в одинаковые бутафорские колпаки и кафтаны. Впрочем, восторгов это не умеряло: «партизаны» с пылом кидались на французских кавалеристов, в запале стараясь ткнуть супостатов фанерными косами и картинно подпрыгнув, десятками валились на землю после очередного залпа неприятельской артиллерии. Так что Порфирьич унтерским рыком построил своё невеликое войско — и все они, четверо, споро заряжая ружья, били в сторону шеренг красно–синей пехоты слитными залпами.

* * *

— А всё же я не понимаю, Макар, зачем тебе понадобилось тащить наших гостей на фестиваль? Вот уж нашёл, чем удивить — игрища в старинные сражения! Ну, я понимаю, когда Роман барона привез тогда в Коломенское… а теперь–то зачем? Неудобно даже. Нам что, показать им больше нечего?

Каретников поглядел на Олега Ивановича и вздохнул.

— Всё–то ты по себе судишь, Олегыч. Нет, я понимаю, конечно, что иные реконструкторы слегка стыдятся своего увлечения — ну, то есть в своих кругах, конечно, всё круто, есть чем гордиться — а вот на работе не рассказывают лишний раз, чтобы не услышать чего–нибудь снисходительно ироничного типа «Ряженые» или «Не наигрались в детстве». Но мы–то с тобой, кажется, уже давно выше подобных комплексов? И потом — что значит «показать больше нечего»? Мы ведь, кажется, не экскурсии сюда устраиваем — нам с этими людьми дальше большие дела делать. Так что уж отвыкай, будь любезен, от такого тона, пора бы…

— Опять ты все наизнанку вывернул! — возмутился собеседник. — А я, между тем, совсем иное имел в виду. Времени у нас не так уж и много, а вы с бароном тратите его на всякого рода пострелушки. По твоему, это правильно?

— А я вот позволю себе с вами не согласиться, дражайший Олег Иванович! — встрял в разговор Евсеин. — Если вы захотите услышать моё мнение — то посещение этого народного гуляния — просто–таки гениальный ход. Возьмите меня: уж кому–кому а мне грех жаловаться на привыкание к чужому времени, а вот поди ж ты — на этом празднике я наконец по–настоящему ощутил, что вы, потомки, в сущности, не так уж далеки от нас. История у нас общая, предки тоже. А что до привычек и окружения — то разве это так уж и важно? Люди, в сущности, во все времена одинаковы.

— Да вот хоть замени сейчас вот это все… — и он широким жестом обвёл ряды клеёнчатых навесов, где торговали сувенирами, бутербродами и жарили шашлыки, — …на лоточников с Охотного да Сухаревки. Думаете, кто–нибудь заменит подмену? Наоборот, решат что власти постарались и сумели еще детальнее передать «дух прошлого»…

Олег Иванович хмыкнул. Спорить с Евсеиным было не с руки. С тех пор, как к доценту окончательно вернулась память (спасибо Каретникову и его хитрым пилюлям), — историк активно вживался в новые реалии и успел за месяц с небольшим стать среди них совершенно своим. Идею совместной, всей группой, поездки на Вохненский военно–исторический фестиваль он воспринял с восторгом, — впрочем, как и Корф, и Яша с Николкой, — и с головой ушёл в подготовку к этому мероприятию.

Казалось бы — чего уж проще? Походы через портал вся компания освоила уже основательно; Николке и Семёновым пришлось основательно перетрясти закрома, и теперь у каждого из членов их небольшой группы имелась своя бусинка от древних корптских чёток. Она во всякое время открывала портал, соединяющий девятнадцатый век с двадцать первым, так что, дабы не примелькаться на улице Казакова (носившей в прошлом название Гороховской), пришлось выработать даже особую процедуру перехода. В девятнадцатый век проникали так: в портал входили со стороны дворика в двадцать первом веке, с тем, чтобы оказаться в прошлом на тротуаре. Во дворе дома Овчинниковых было слишком уж много внимательных глаз; и если студенты, населяющие съёмные комнаты, были заняты самими собой, то уж бдительный дворник Фомич нипочём не упустил бы визитёров из виду. Благо, в последнее время он насмотрелся на странных гостей.

Путешественники уже привыкли к тому, что посторонние не видят момент появления из иновремени. Даже если специально прикладывать усилия, всегда возникала какая–то помеха, вроде некстати зачесавшегося глаза. Сторонний наблюдатель ни разу еще не сумел обнаружить открывающийся в стене дома портал.

Двор дома на улице Казакова, — типичный офисный особнячок, куда кто только не заходит по своим надобностям, — хоть и был оснащён положенными по статусу видеокамерами, но всё же оставался местом тихим, и на случайный народ там внимания не обращали. Олег Иванович с Каретниковым уже подумывали о том, чтобы снять в этом доме офис — тогда портал во времени можно будет вообще надёжно скрыть от посторонних глаз. Так что было раз и навсегда договорено, что, перебираясь из прошлого в будущее, следует входить в портал со стороны улицы и появляться во дворике дома; совершая обратное путешествие, наоборот, надо было войти в тоннель со двора и оказаться в прошлом на булыжнике Гороховской улицы.

Но на этот раз процедура перехода оказалась куда более хлопотной. Корф, узнав о фестивале, развил бурную деятельность. Каретникову и Семёнову в какой–то момент оставалось лишь соглашаться да измысливать способы, как реализовать ту или иную затею. Для начала, барон вознамерился привезти на празднество своего коня — невместно ему, природному кавалеристу и ротмистру лейб–гвардии выступать на прокатской кляче. Гости из будущего зачесали в затылках; был разработан сложный план, согласно которому Николка с Ваней, мотаясь туда–сюда через портал должны были выбрать подходящий момент, когда ни во дворе, ни на улице не будет слишком уж много народу — и после этого быстренько провести коня через тоннель. Имелось, правда опасение, что норовистая животина откажется лезть в загадочную дыру в стене, но хоть здесь всё обошлось.

Потом выяснилось, что для ухода за буцефалом необходим денщик, Порфирьич — никому другому Корф не собирался доверять своего скакуна. Каретников и Семёнов, было, принялись протестовать — как, посвящать в тайну портала еще одного человека, да еще и совершенно не готового, в силу общего уровня знаний, к подобным реалиям?

Однако барон сумел настоять на своём — и оказался, как ни странно, прав. Выяснилось, что Порфирьичу, в общем, всё равно где находиться — он с тем же успехом мог бы выполнять распоряжения барона что в песках пустыни Атакама, что на Луне — если там найдётся чем дышать.

Предвидя, что на той стороне конь может и перепугаться первого же, автомобиля (хотя по вечернему времени машин на улице Казакова мало), — Корф на накинул на голову животного плащ. Переведя его в таком виде через межвременной тоннель, барон завел коня в ближайший дворик, где их ждал пикап с будкой–коневозкой на прицепе. А уж оттуда и доктор, и барон и его верный скакун отправились по Садовому кольцу, к Ярославскому шоссе, и дальше — в сторону Павловского Посада. Порфирьича, от греха, барон посадил рядом с собой, в машину к Каретникову. Денщик поначалу дико озирался по сторонам, крупно дрожал — но после того, как барон вручил ему флягу с водкой и в приказном порядке потребовал уполовинить её содержимое, заметно успокоился. И потом уже, всю дорогу, он с интересом поглядывал в окошко Каретниковской тачки и с вожделением косился на заветную фляжечку.

Каретников поозревал, что Корф просто обрадовался случаю, «легально» познакомить Порфирьича с тайной путешествий во времени; они уже успели не раз убедиться, что барон доверял своему денщику во всём, и испытывал дискомфорт, будучи вынужденным подолгу обходиться без его услуг. К тому же Порфирьич и правда, оказался крайне полезен. Попав в лагерь военно–исторического фестиваля, старый солдат освоился неожиданно быстро. Барон поручил его заботам Николки с Ваней, и Порфирьич, оказавшийся в роли эдакого дядьки при генеральских сынках, ходил всюду за мальчиками, помогал осваивать хитрую науку владения капсюльными дульнозарядными ружьями и подгонял, чтобы ладно сидели, приобретённые на толкучке армяки и поддевки. Мальчишки в благодарность водили старика с собой по лагерям реконструкторов; Порфирьич присаживался у костра, слушал разговоры, степенно отвечал, когда спрашивали и недовольно косился на тех гостей фестиваля, что приигрывали жаркие схватки с зелёным змием — а таких здесь было великое множество…

В лагере красноярцев — клуба, реконструирующего французскую артиллерю, — случился забавный инцидент: когда двое реконструкторов в изрядном подпитии чуть не повалились в костёр, ветеран не выдержал. Он, как кутят, оттащил их подальше от огня, заставил стоять «смирно» и долго, матерно внушал, что солдат, который не умеет по божески, в меру напиться и принимается колобродить на биваке — свинья, а не солдат, и такому хороший унтер должен непременно бить в рыло. Собравшиеся вокруг реконструкторы разных видов оружия с восторгом внимали проповеди; отдельные слушатели пытались воспроизводить особенно сочные и колоритные обороты Порфирьича. Испугавшиеся было Ванька с Николкой успокоились, и с того вечера все трое стали желанными гостями на всех биваках…

* * *

— А скажите, дражайший Вильгельм Евграфович, — спросил Семёнов, — как всё же получилось, что вы связались с этим прощелыгой Стрейкером? Мы, признаться, голову себе сломали — всё гадали, как могло так получиться?

Евсеин подал плечами, снял пенсне и принялся, безо всякой необходимости, протирать круглые стёкла.

— Кхм.. видите ли батенька…. — доцент смутился. — А что бы вы сделали на моём месте? Когда я обратился в Императорское Географическое общество с просьбой о выделении средств на экспедицию — со мной даже говорить не стали. Сами, небось, знаете — у этих господ всё внимание сейчас к Туркестану, Памиру да прочим странам на пути в Индию и Китай. Сирия им неинтересна.

Олег Иванович кивнул. Он, разумеется, помнил о той огромной роли, которую сыграли и сыграют ещё экспедиции Пржевальского, Семёнова Тянь—Шаньского и их коллег. Работа военных географов, бывших, по сути, передовым отрядом Империи в разгорающейся схватке с другой Империей, британской, не выпячивалась на первый план; и многие ученые знать не знали об истинных корнях интереса Географического общества к среднеазиатским регионам. Евсеина можно понять — на экспедицию в Малую Азию, на Ближний Восток, исконную вотчину Турции, где только–только стало намечаться соперничество британского льва с крепнущим хищником, Германией, никто средство не выделит.

— А в Палестинском обществе не пробовали? — поинтересовался Каретников. — Сирия — это их вотчина, вполне могли бы и помочь…

Евсеин смешно замахал руками:

— И–и–и, что вы, Бог с вами, батенька… Эти поначалу меня вообще на порог не пустили. Я ведь, когда отчаялся найти поддержку по академической линии, совсем духом упал. Вот и решил обратиться в палестинское общество — а вдруг? А они, оказывается, заранее сделали запрос в Священный синод по поводу моей персоны. А у меня, признаться, еще со студенческих лет… кхм…

— Нелады с университетским начальством- усмехнулся Семёнов? — Знакомо–с…

Да, знаете ли…. — закивал доцент. — В бытность на первом курсе приключилась глупейшая история. Я уж потом жалел — да поздно–с…

— А в чем дело? — полюбопытствовал Семёнов.

— Да вот, отказался целовать руку отцу Варсонофию, коий был назначен преподавать логику. Не мог стерпеть, что лицу духовному было поручено преподавать науку разума. И, прошу на милость: предан университетскому суду, оправдан, однако — клеймо на всю жизнь. Я ведь тогда Петербургский Императорский заканчивал, тоже по кафедре античных древностей. Хотел остаться там — но не вышло. Для служащих по казённой части требуется подтверждение благонадёжности. Вот и пришлось перебираться в Казанский университет, а уж потом — в белокаменную. В–общем, в Палестинском обществе у меня не сладилось.

— И тут появился Стрейкер. — понимающе кивнул Каретников.

— Да, голубчик. Появился, негодяй эдакий. — подтвердил Вильгельм Евграфович. — Я потом заподозрил, что обязан его появлением именно господам из Палестинского общества: оказалось, что у сего бельгийского подданного немалые связи в этой организации. Во всяком случае, при подготовке экспедиции в Сирию, он устроил–таки мне протекцию по линии Общества — да так быстро… Мне бы удивиться, заподозрить неладное — но нет, горел энтузиазмом, всё ждал, что вот–вот и мечты сделаются явью.

— А что, версия. — задумчиво сказал Олег Иванович. — В конце концов, если вы напали на записи этого веронца, — помнишь, Макар, я рассказывал, его еще казнили в Египте, — так что мешало и бельгийцу сделать то же самое? Нашёл следы в какой–нибудь европейской частной коллекции или музее — и принялся искать варианты.

— Непонятно, — покачал головой Каретников. — Слишком уж сложно. Ну ладно, предположим, нашёл — но зачем искать исполнителя в России? Будто в Европе мало археологов!

— Э–э–э, нет, не скажи! — хмыкнул Семёнов. — Во–первых, европейские египтологи и знатоки Ближнего востока все на виду. И если кому–нибудь из них поступило такое предложение — об этом тотчас стало бы известно в Англии или, как минимум, в Берлине. Там мощнейшая археологическая школа, в Берлинском королевском музее сам Эрман, а почти все современные египтологи — его ученики или поклонники. Или оппоненты, что в данном случае, одно и то же. Другое дело Россия: наши, конечно, в Берлин и пишут, и ездят, — но всё равно уровень связей не тот. И к тому же, манускрипт спрятан в православном монастыре святой Фёклы, и еще очень большой вопрос, допустят ли к нему учёного из не–православной страны. Так что и тут с русским иметь дело куда выгоднее. Верно, Вильгельм Евграфович?

Евсеин кивнул. — Да, вы правы. Представьте, монахини рассказывали мне о том итальянце, с которого и началась вся история. Так вот, после него к документу никого не допускали, я был первым. А ведь не факт, что с такой просьбой к ним никто не обращался!

— Да, пожалуй… — неопределённо протянул Олег Иванович. — Мне это тоже показалось несколько странным… Но ведь на письмо веронца вы натолкнулись случайно?

— Совершенно случайно, уверяю вас! Можно сказать, если бы не одна назойливая муха — я бы вовсе ничего не знал бы. Видите ли, работал я в монастырском книгохранилище одного монастыря в Тоскане…

* * *

— Муха, значит? Как же так может быть?

— А очень даже просто — снисходительно объяснил Николка, запихивая рюкзак в бортовой багажный отсек огромного автобуса. Низкий, глубокий ящик был уже более чем наполовину забит: кроме рюкзаков там лежали длинные чехлы с фузеями, завёрнутый в мешковину барабан и даже два обшарпанных колеса от полевой двухфунтовки — Бог знает, как ухитрились их туда запихнуть!

— Вильгельм Евграфович работал в библиотеке… тьфу, книгохранилище этого монастыря. Он писал какое–то исследование, кажется — по крестовым походам, не помню точно…

— А чем книгохранилище отличается от библиотеки? — перебил мальчика Иван. — Они с Яшей только что справились со своим грузом и теперь сидели рядом с автобусом на пирамиде рюкзаков — отдыхали.

— В библиотеку можно прийти, взять книгу, а потом отдать. Ну, или прямо там полистать, в читальном зале. А в книгохранилище посетителей почти не пускают. Вот, Вильгельм Евграфович два года письма от университета писал; и пустили его в книгохранилища только когда через самого Папу Римского разрешение дали.

— Да, католики — они такие. — подтвердил Иван. — Жадные. И хрен чем русским людям помогут…

— Ну ладно, не о том речь. — поморщился Николка. Он ужасно гордился тем, что раньше своих товарищей узнал об истории с Евсеиным и теперь горел желанием первым поведать все детали. А тут — перебивают на каждом слове!

— Так вот. Вильгельму Евграфовичу принесли четыре книги. Две он стал читать, а две других оказались лишними — монах, заведовавший книгохранилищем, что–то там не понял и прихватил их, просто на всякий случай. А работают там очень забавно — стоя, за такой особой конторкой, вроде аналоя. Она узкая; вот Вильгельм Евграфович и сложил лишние книги на край — чтобы отдать, когда монах снова придёт. Так он и работал; но вдруг прилетела большая муха, и стала летать вокруг, жужжа и мешая. Господин доцент стал махать руками, чтобы отогнать муху — и случайно уронил отложенные книжки.

Конечно, господин Евсеин испугался — книги–то древние, ценные, и, если бы монах увидел такую неаккуратность — это могло бы стоить разрешения на работу в хранилище. Так что он быстренько поднял книги — и вдруг заметил, что из одной из них выпал какой–то листок. Поднял, прочёл — он был написан на латыни, — и оказалось, что это письмо того самого итальянца.

— Ну да, — хмыкнул Иван. — Помню, как же. Ему ещё в Александрии голову оттяпали. А он, бедняга, палачей всё поносил и грозился, что за ними тоже скоро придут…

— Да не перебивай же ты! — взорвался наконец Николка. — Ну никак договорить не дают, что ж это такое, в самом деле!

— Ну, прости, прости, — примирительно проговорил Иван. Ему и самому было интересно. — Давай, рассказывай дальше, мы слушаем…

А дальше — в письме было написано, что итальянец этот — его, кстати, звали Джакопо Берталуччи, и родом он был из города Верона, — отыскал в Сирии некий загадочный манускрипт, в котором описываются способы проникновения в грядущее. И что этот манускрипт охраняют тёмные и неграмотные православные монашки, которые знать не знают, какое сокровище ему доверено. Веронец писал своему другу, который служил при дворе Лукреции, герцогини Феррарской. Она, когда стала герцогиней, была совсем юной девушкой, и очень скоро умерла — то ли от чахотки, то ли её отравили. А вот среди придворных её были, оказывается, заговорщики — и тот, кому этот несчастный веронец послал письмо, как раз и относился к их числу. Видимо, автор письма надеялся, что его высокопоставленный друг сумеет похитить бесценный манускрипт их монастыря в Маалюле и обратить его к пользе своего заговора. Но, самое главное — вместе с письмом он передал старинные коптские чётки, которые, по его словам, могли бы послужить ключом к «Вратам Хроноса» — так итальянец называл портал между временами.

— А где же он чётки раздобыл? — удивился Иван. В Маалюле их, вроде, никогда не было; да и не отдали бы их ему монашки…

— Неизвестно. — пожал плечами Николка. — В письме об этом не было ни единого слова. История тёмная — похоже, Джакопо явился в Маалюлю уже зная, что искать — а значит, чётки он раздобыл ещё раньше. В любом случае, письмо до адресата не дошло: как раз тогда Лукреция умерла, а того, кому предназначалось письмо заподозрили в отравлении, и тому пришлось бежать. Письмо каким–то образом попало в книгу, которая потом досталась монастырю: видимо, кто–то из родственников беглеца его всё же получил, но не придал никакого значения.

А чётки? — жадно спросил Яша. — В отличие от Ивана, он слушал Николку, не отрываясь, впитывая каждое слово, и в первый раз позволил себе перебить мальчика.

— Чётки остались в семье того придворного, как забавная безделушка. И, представьте себе — сохранились до наших дней! Вильгельм Евграфович, когда прочёл письмо, сразу понял что монахи о нём тоже не знают — ну и разыскал потомков того итальянца, которому писал Джакопо. Представьте, как он удивился, когда выяснилось, что чётки сохранились с самого 17–го века! Ему стоило немалых трудов уговорить нынешних хозяев расстаться с ними; по счастью, оказалось, что последняя из потомков беглеца — крайне набожная дама, и чётки эти ни разу в жизни в руки не брала, почитая их еретическим соблазном, оскверняющим католическую веру. Остаётся лишь радоваться, что она их вовсе не выбросила….

В общем, раздобыв чётки, господин Евсеин вернулся в Москву и принялся готовиться к поездке в Маалюлю. А так как университетское начальство и Географическое общество отказали ему в средствах на экспедицию, пришлось связаться с ван дер Стрейкером. Олег Иванович считает, что бельгиец раздобыл где–то то ли копию этого письма, то ли упоминание о нём — и потому и сумел разыскать доцента. Скорее всего, он посетил бывшую владелицу чёток и узнал о русском, который их забрал. Вот так оно все и вышло…

— Да, занятно. — кивнул Ваня. — Прямо–таки художественное совпадение.

— Да погоди ты! — раздражённо цыкнул на него Яша. — продолжайте, пан Никол…

Опять ты — «пан»! — с досадой сказал гимназист. — Сколько ж можно, пора бы уже привыкнуть!

— Да, прости, Никол. — поправился Яков. — А ты, Вань, не мешай рассказывать…

— Да, собственно, уже почти все. — вздохнул Николка. — Вильгельм Евграфович взял деньги у Стрейкера, съездил в Сирию, нашел там манускрипт. Правда, монахини не позволили скопировать его — только разок показали. Вот господин Евсеин и запомнил лишь маленький кусочек — про то, как открывать порталы.

— Зато теперь мы весь текст добыли — не удержался Иван. — Самолично всё переснял, пока отец христовой невесте мозги пудрил. То–то Евсеин сейчас в перевод зарылся — за уши не оттащить! Даже удивляюсь — как он на фестиваль с нами поехать согласился… Всё–всё–всё, больше не буду! — спешно добавил он, увидев, что и Николка и Яша готовы чуть ли не накинуться на него. Рассказывай уже…

— Ну вот. — продолжил гимназист. — Приехал Вильгельм Евграфович в Москву — и, конечно, сразу попробовал открыть портал. Только с первого раза не совсем получилось — портал–то открылся, только не там где он хотел, а под землёй. Ну, потом он, конечно, разобрался что к чему и смог открыть нормальный портал — на Гороховской. Кстати, попытки с десятой, не меньше — для того, чтобы всё получилось, нужно было найти такую стену, которая сохранилась бы и в будущем — а у вас здесь столько домов снесли! Вот он и ходил по всей Москве и пробовал — пока не нашёл дом на Гороховской. А как получилось — сразу пошёл к моему дяде, Василию Петровичу, и снял квартиру в доме — чтобы быть поближе к порталу…

— Ясно. — вздохнул Яков. Ну а дальше — Стрейкер потребовал чётки и все записи по открытию себе — а господин доцент отказался.

— Ну да, подтвердил мальчик. Он Стрейкеру с самого начала не верил. И, хоть разок–другой сводил его в прошлое, но отдавать эту тайну бельгийскому авантюристу Вильгельм Евграфович не собирался. Вот Стрейкер его и похитил…

Остается радоваться, что он так удачно ему по башке заехал. — усмехнулся Иван. — Не потеряй господин доцент память — всё бы уже давно досталось этому бельгийскому проходимцу. И фиг бы мы с вами что–нибудь получили…

— Да, верно. — кивнул Яков. — Здесь нам, можно сказать, повезло.

Со стороны поляны раздался гулок. Мальчики вскочили — к автобусу подруливал Каретников.

— Ну что, готовы? — крикнул он ребятам. — Грузитесь, давайте, отправляемся. На въезде в Москву пробки, а нам вас еще на Гороховскую везти…


Глава вторая

Геннадий, Виктор шли вслед за Володей Лопаткиным по длинному университетскому коридору. Им не раз приходилось бывать здесь в двадцать первом веке — Большая аудитория, церковь святой Татьяны, знаменитая читалка в ротонде… Удивляли старинные вывески на дверях первого этажа: «Экзекутор», «Регистратор», «Квартирмейстер». По–видимому, они оставались чуть ли не с самого основания университета.

Когда–то оба они оказались здесь сопливыми студентами–первокурсниками; можно был не сомневаться, что и на «нынешних», девятнадцатого века, новичков всё это производит всё то же неизгладимое впечатление. За 130 лет большинство помещений не раз и не два подвергалось переделкам; вот и сейчас они шли по коридорам, заставленным всякими шкафами, стены завешаны объявлениями, расписаниями лекций. По всюду, даже во время лекций — густая толпа студентов; ужасный шум. Привыкшие к куда более строгим порядкам Геннадий с Виктором недоумённо озирались. Володя уловил их удивление:

— Это еще что! Вот, помню, когда я первый раз здесь оказался, так и вовсе опомниться не мог. Сами подумайте — после гимназии, с её–то строгой дисциплиной — вот эдакая вольница! На лекцию хочешь — иди, не хочешь — не ходи. Захотел — пошел слушать лекцию другого факультета или другого курса. Никто за порядком не наблюдает, никто ничего не требует. Я всё не мог понять, почему мне, который только вчера был загнан в рамки гимназических порядков, вдруг предоставили такую свободу!

— А с экзаменами как? — поинтересовался Виктор. — Много хвостов надо, чтобы отчислили?

— Отчислить могут за невнесение платы за обучение. — пояснил Лопаткин. — За нарушение университетского устава, например — за участие в каких–то противоправительственных действиях. За буйство сверх меры, опять же. А так… многие к учёбе очень небрежно относятся. Если не успеваешь за курсом — прямая дорога в «вечные студенты».

— Вечные студенты… академка, по болезни? — уточнил Геннадий. Чтобы потом пересдать?

— Нет, что вы! — махнул рукой Владимир. — Если, скажем, год–два проучился и не сдал установленного минимума — переходишь на другой факультет. Кое–кто так весь университет переберёт. Вот, скажем…

По коридору навстречу следовал весьма представительный господин с немаленькой бородкой, украшенной пробивающейся кое–где сединой; тем не менее, господин был облачён в студенческий сюртук.

— А что бы не учится, коли средства имеются? — усмехнулся Владимир. — А может уроки даёт, или кто из богатых родственников за него платит….

А есть и другие, — продолжал пояснять гостям Лопаткин. — вот, скажем… понаблюдайте.

У входа в аудиторию расположилась кучка студентов. Один из них, с виду постарше собеседников, выделялся значками двух факультетов.

— «Век живи — век учись» — прокомментировал гид. — Есть «вечные студенты» и такого рода. Заканчивают, видите ли, по два–три факультета. А то и отвлекают человека какие–то жизненные перипетии: скажем, к искусству потянется, а то и политикой увлечётся. Или пустится путешествовать. Как быть? Времени всё это требует весьма много, а отрываться от университета не хочется. Иные и возвращаются к учёбе, а других затягивает такая инертность жизни….

Около следующей аудитории отиралась горстка первокурсников — видно было что им, только–только вступившим под сени храма науки здешние порядки ещё в новинку. Один из студентов то и дело принимался листать тетрадь, видимо, с расписанием занятий.

К студентам подошёл вальяжный университетский сторож.

— Кто должен читать, господа?

— По расписанию — профессор Николай Васильевич Бывалов. — с готовностью отозвался студентик. Сторож покровительственно усмехнулся:

— Так он раньше декабря лекций не начинает. Так что идите себе, господа…

И важно проследовал по коридору. Ошарашенные первокурсники глядели ему вслед.

— Ну и порядочки у вас! — вырвалось у Виктора. — Ни фига себе — предмет в расписании, а он — «не раньше декабря»! Заменить, что ли, не могли?

— Это еще что, — вздохнул Володя. — Осенью многие преподаватели начинают лекции с изрядным запозданием. Да и на занятия приходят кто на четверть часа позже, а то и того поболе. Обычное дело…

Первокурсники оторвались наконец от созерцания удаляющегося сторожа и снова зашуршали тетрадями. Владимир и его гости остановились поодаль — наблюдали.

— Лекцию читает экстраординарный профессор… Что такое — экстраординарный? Недоумённо спросил первокурсник товарищей по несчастью. Те недоумённо пожимали плечами.

Лопаткин ухмыльнулся и пришёл наконец на помощь несчастным:

— Вы что, господа, ни одного профессора до сих пор в глаза не видели?

— Те смущённо замотали головами, с надеждой глядя на многоопытного избавителя.

Экстраординарный, — снизошёл до объяснений Владимир, — это значит «внештатный». То есть сей учёный муж, не являясь сотрудником университета, просвещает наши тёмные умы по некоему разделу наук.

Лопаткин говорил с первокурсниками снисходительно–высокомерно, чем еще больше усиливал их робость.

Пока Владимир преподавал азы студенческого жития первокурсникам, Геннадий с Виктором с любопытством озирались по сторонам. В здешних коридорах жизнь, похоже, всегда кипела. Толпа студентов была самой разношерстной — от щеголей побогаче, которые приезжали на Моховую в собственных экипажах (входя в здание университета они видели и таких), и до явных бедняков, живших впроголодь. Основная же масса на взгляд состояла из молодых людей сполне скромной наружности. Владимир успел уже рассказать, что большая часть таких студентов подрабатывает репетиторством, считая своим долгом хотя бы частично содержать себя, а не садиться на шею родителям.

Большинство студентов ходили здесь в форменных тужурках; сюртуки носили далеко не все. Тужурки эти — черного цвета с синим кантом и петлицами, золотыми орлёными пуговицам. Шинели, фуражки оставляли внизу, в гардеробе, под присмотром престарелого служителя в форменной университетской ливрее с золочёным кантом.

Форма, как говорил Владимир, хоть и была обязательна, однако университетское начальство смотрело на нарушения сквозь пальцы. Большинство студентов, однако ж, предпочитали ходить именно в форме: во–первых, сразу видно, что студент, а это уже обеспечивало известное положение в обществе; во–вторых, так было попросту дешевле. Носили поношенную студенческую форму; ходить в старом штатском платье считалось неприлично. Был еще какой–то парадный университетский мундир с золотым шитьем, треуголкой и шпагой, но за время своего визита на Моховую гости из будущего ни разу не видели ничего подобного. Кое–кто из студентов побогаче носил, правда, шпагу и сюртук с белой подкладкой — «белоподкладочники», — называл таких их гид. Это были, видимо, молодые люди из зажиточных семей. Владимир, описывая университетский быт, говорил, что такие держатся обособленно, давая всяким способом понять, что они находятся в университете ради учёбы и вовсе равнодушны к посторонним темам вроде политики. Тон, которым молодой человек говорил об этих «академистах» не оставлял сомнений — сам от относится к ним с крайним осуждением, полагая реакционерами и своего рода «приспешниками» университетских властей.

В противоположность щеголям, «академистам» и прочим франтам, которые внимательно следили за костюмом и прической, были и другие — нарочито небрежно одетые, отпускавшие волосы до плеч, носившие нечесаные кудлатые бороды и усы. Многие носили еще и большие очки с синими стеклами — этот особый вид должен был показать окружающим, что для владельца очков имеет значение одна наука, и он вот–вот осчастливит человечество каким–нибудь великим открытием. Беседы такие вели только о науке и учёбе, всё время делая таинственные мины — будто чего–то недоговаривали. Об этих Владимир говорил с иронией, но без раздражения — по всему было видно, что давно выбрал для себя занятие политикой, как основное наполнение жизни.

Вот такие группки, различающиеся между собой и платьем и манерами, да и темами бесед, кучковались у аудиторий. До прихода профессора студенты толпились около дверей. Вели разговоры; дождавшись профессора, заходили.

Виктор заглянул внутрь вслед за ними: студенты чинно рассаживались со скамьям с узкими пюпитрами. Усмехнулся — точно такие же скамьи тёмного дерева он помнил по старым аудиториям Московского Энергетического Института.

Как там, в фокусе полукруглой, крутым амфитеатром аудитории, стояла профессорская кафедра. На ней сейчас устраивался солидный, почтенного возраста господин обычно в штатском сюртуке.

Виктора подёргали за рукав: Владимир, оставив в покое первокурсников, вспомнил о своих гостях:

— Однако же, пойдёмте, господа. У Яниса как раз закончилась лекция, попробуем перехватить его. Он в столовой сейчас, наверное…

Университетская столовая, где обыкновенно обедало множество студентов, помещалась на первом этаже, в правом крыле здания. Обстановка здесь была самая что ни на есть скромная, даже «простонародная»: длинные столы, укрытые клеенкой. На столах стояли большие корзины с черным и серым хлебом, которого можно было брать вволю, безо всяких ограничений. В столовой принято было самообслуживание; что до цен, то были они, по московским меркам, самые что ни на есть необременительные: обед без мяса пять копеек, с мясом — девять. Стакан чаю — копейка, бутылка пива — семь копеек. При желании, можно, конечно, было взять обед и подороже; буфете, так же весьма дешёвом, продавали кисели, простоквашу. Столовая постоянно переполнена; шум и гам, мельтешение: одни приходят, другие уходят, а кое–где за столами сидят крепко обосновавшиеся группки студентов. Судя по тому, как основательно они уселись, подобные ценители дешёвого пива из местного буфета подчас проводили в столковке куда больше времени, чем на лекциях, в аудиториях.

Студенты победнее — что всегда было видно по поношенным, потёртым тужуркам, — брали только чай с хлебом. Внимания это не привлекало: наоборот, к таким, вынужденно себя ограничивавшим, относились с сочувствием. Иной раз незнакомый студень может сказать бедствовавшему товарищу: «Коллега, я вам куплю обед, у меня на двоих денег хватит». Да и местное начальство порой предлагало таким страдальцам бесплатную тарелку щей без мяса…

Нужный им человек сидел за отдельным столиком у дальней стены, в компании еще троих таких же студентов. На столе, среди тарелок и пивных бутылок, громоздились стопки книг и клеёнчатых тетрадок, перетянутых ремешком; так многие студенты предпочитали носить учебное имущество, демонстративно пренебрегая чиновничьими портфелями. Владимир поздоровался; тот, что сидел в центре, тощий молодой человек с измождённым лицом и впалыми щеками, кивнул, указывая новоприбывшим на соседнюю лавку.

За столом всем было не поместиться; впрочем, нравы в университетской столовке были простые. Вмиг подтащили еще один такой же столик и дополнительную скамью, и гости уселись за стол. Один из кампании побежал в буфет, за пивом и нехитрой снедью в закуску, а Володя тем временем представил гостей и сидевших за столом.

— Янис Радзиевич, студент медицинского факультета Киевского университета. В Москве по делам.

Измождённый молодой человек кивнул.

— Войтюк, Геннадий Анатолиевич, из Ковно. Прибыл с намерением поступить в Университет. Виктор Анциферов, его земляк…

— Анцыферов? — веселым тоном осведомился не представленный молодой человек. — Батюшка мой, царствие ему небесное, говорил про Петра Аркадьевича Анцыферова, своего товарища по нижегородскому кирасирскому. Вы, часом, не его сынок будете?

Виктор поперхнулся только что налитым пивом и беспомощно уставился на Геннадия.

— Вряд ли, — усмехнулся тот. — Насколько я знаю, отец моего друга никогда не был на военной службе. Верно, Виктор?

— К..да… — молодой человек кашлем попытался скрыть некоторое смятение. Мой батюшка служит по управлению статистики при ковенской городской управе.

Легенды были оговорены заранее; документы Виктор, и правда, изготовил без особого труда. Самым трудным, как он и предупреждал, оказалось найти подходящую бумагу, а вот нанесение соответствующих водяных знаков напротив не доставило ни малейших хлопот: в первой же фирме, занимавшейся корпоративным стилем, им сделали бланки царский паспортов со всем нужными аксессуарами. Обошлось это удовольствие недёшево, и для того, чтобы профинансировать эту операцию пришлось навестить несколько известный в будущем антикварных салонов — благо, никакого стеснения в царских деньгах группа более не испытывала. В итоге, для каждого из членов Бригады Прямого Действия было заготовлено по три комплекта документов: один на собственные имя–фамилию, а остальные пока не содержали ни единой записи; разработкой легенд под них предстояло ещё только заняться.

— Из Ковно, значит? — почему–то усмехнулся Янис. — а что за заведение изволили закончить — и на какой факультет нашей альма матер намерены вы осчастливить своим присутствием?

Это было обсуждено заранее, поэтому Геннадий ответил немедленно:

— в Ковенском губернском реальном училище. Мой батюшка служит при управлении железных дорог, тоннельным инженером — вот, хочет, чтобы я пошёл по его стопам. Однако ж, — усмехнулся он, — я, видимо, оказался плохим сыном и намерен был подавать на факультет физических и математических наук. Однако ж — обстоятельства помешали; теперь намерен дождаться следующего года и заново подать прошение.

— А что ж всё же не в Техническое? — поинтересовался Янис. — Составили бы компанию вашему другу, Володе. — и он кивнул на Лопаткина. Тот учился в Техническом? Реалисту — оно и попроще..

— Имею склонность к фундаментальным дисциплинам. — усмехнулся Геннадий. — К тому же — мечтаю продолжить образование в Германии.

Они побеседовали ещё какое–то время. Виктор больше отмалчивался, прихлебывая пиво (довольно–таки скверное). Геннадий и Янис перебрасывались малозначащими фразами. Лопаткин поначалу участвовал в беседе, но потом, подобно Виктору, переключился на употребление пенного напитка и совершенно выпал из разговора.

Наконец Янис встал.

— Ну что ж, друзья, пора и честь знать. Простите, у нас с коллегами еще имеются некоторые дела. Может быть продолжим знакомство в более приватной обстановке?

— Так можно у меня, в «Аду»… — засуетился Лопаткин. Вот, как освободитель — и прошу ко мне в комнату. Не забыли где?

— Нет уж, благодарю покорно. — усмехнулся Радзиевич. — У вас там слишком много… тараканов.

Паузу он сделал столь многозначительную, и так явно обвел собеседников глазами, что было видно — он не сомневается, что те прекрасно уловят скрытый смысл сказанного.

— Вот, кстати, наш Коля — и Янис указал на своего товарища, того, что давеча спрашивал о фамилии Виктора, — Завтра, в семь пополудни устраивает вечер с чаем; приходите, будем ждать. Чай бесплатно, баранки приносите с собой; вход десять копеек, благотворительный сбор — в пользу неимущих студентов. Танцы ожидаются, барышни с философских курсов. Будете?

Геннадий кивнул.

— Непременно воспользуемся, спасибо за приглашение. А куда…?

— Володя знает. — Янис не дал молодому человеку ответить. А сейчас — простите, вынужден откланяться…

И, уже направляясь к выходу, неожиданно повернулся к Геннадию:

— И примите совет… коллега. Подберите себе другой родной город. Ваша манера речи, конечно, не вполне привычна для Белокаменной — но поверьте, здешние жандармы, при всей их тупости, прекрасно умеют отличить польский акцент…

* * *

«Ты совсем изменился, Яша, — сказал недавно дядя Ройзман. — И я таки не знаю теперь, мой ты племянник или совсем уже второй человек. Одно могу сказать — когда будешь подсчитывать гешефты, постарайся не забыть что ты всё же еврей. Потому что те, кто вокруг тебя это точно не забудут.»

Наверное, старик был прав — со своей колокольни. Яша и сам понимал, что изменился и больше никогда не станет другим. Как там говорил их сосед в далёком теперь уже винницком местечке? «Еврей, севший на лошадь — это уже не еврей». А он, Яша, пожалуй, что и оседлал своего скакуна. И какого — до него, пожалуй, было далеко и бароновой караковой кобыле, перед которой замирали в восхищении потомки на их забавном историческом празднике. Яша чувствовал, что надёжно устроился на спине Удачи — и теперь несется во весь опор туда, куда вынесет его этот капризный зверь.

И всё же — старик Ройзман тысячу раз прав. Как втолковывал меламед в хейдере[10], куда Яша успел походить целые полгода: «Кто говорит «алеф», должен сказать и «бейс»[11]. Иначе говоря — если уж первые шаги на ниве сыска оказались столь успешны, и, мало того, привели Яшу в общество таких серьезных людей — ему придется теперь задуматься о том, как его и дальше будут принимать в этом обществе. Яша ни разу не поинтересовался у своих друзей из будущего, каково в их мире отношение к евреям. Да и зачем? Как бы ни были полезны все эти порталы–морталы, жить–то ему предстоит именно здесь? И какие бы удобные штучки, изобретённые в двадцать первом веке, не достались бы ему — применять их придётся тоже здесь. А значит…

А значит перед ним снова встаёт проклятый вопрос: кому в Москве, — да, пожалуй, и во всей России, — нужен сыщик–еврей — пусть даже наделённый талантом? Нет, конечно, если он и дальше хочет выслеживать неисправного должника Берценмахера или следить за мошенником, торгующим поддельными голландскими кружевами, по заказу Ицека Блюмштейна, который держит на Кузнецком модную «Венскую» лавку — то тогда всё хорошо. А вот если он хочет иметь дело с такими людьми как Корф, Никонов, да, в конце концов, тот же злодей ван Стрейкер…

В паспортах жителей Российской империи недаром не имелось графы «национальность». Это не интересовало власть предержащих. В конце концов, какая разница, кто ты — остзейский немец, удмурт, мордвин или архангелогородец? Империи важно одно — твоя верность. А чем она подтверждена — во всяком случае до того, как тебе доверят подтвердить ее делом, а порой, и кровью?

Правильно. Присягой. И чиновники и воинские командиры Российской империи охотно верили присяге, принесённой на православной или лютеранской библии, на Коране, на католическом распятии. Веры не было лишь иудеям — любой охотнорядский сиделец знал (и при случае с удовольствием повторил бы) что в «жидовских книгах» написано, что обманывать иноверца — не грех вовсе, а наоборот, заслуга. И что любое предательство или гнусность, совершенная по отношению к не–иудею не отяготит душу исконно верующего грехом.

Что с него взять? В Охотном ряду и не такого наслушаешься.

Тем не менее, чем больше голова Яши кружилась от радостных перспектив, тем чаще и чаще задавал он себе вопрос — «а готов ли ты…»

Яков знал, что будет значить ответ «да». Он помнил, как их сосед в кровь, до полусмерти, избил своего сына Додика, давнего, с детских лет, приятеля Яши за то, что Додик срезал пейсы. Додик при смерти валялся в околотке, а его отец рвал на себе волосы и рыдал — от сожаления, что его сын не умер, что хоть как–то искупило бы срам, который он навлёк на всю семью…

А ведь если сделать то, о чём думал он… нет, его, конечно, никто не изобьёт в кровь. Отец давно покоится на еврейском кладбище близ Винницы, а более никто не посмеет поднять на Яшу руку. Но — и путь назад будет отрезан. Насовсем. Не будет больше той забавной, иногда невыносимо раздражающей, но все же такой теплой родни… не будет ворчания дяди Ройзмана. Он вообще больше не скажет о нём ни слова, как будто его и не было никогда на свете. И старый ребе Гершензон, который уговаривал когда–то отдать Яшу в хейдер, будет темнеть лицом при упоминании его имени и говорить «вейз мир…».

Яша помотал головой, в который раз уже отгоняя от себя горькие мысли. Не сейчас… слава Создателю, — хоть в этом сомнений быть не может! — решать ему придется не сейчас. И, наверное, не завтра — пока что у него слишком много дел…

Микрофон–затычка в ухе ожил. В комнате скрипнула дверь, раздались стуки, шорохи, и все скрыла волна треска. Яша, чертыхнувшись про себя, принялся жать кнопки тонкой подстройки. Наконец помехи ушли и голос звучал теперь так же чисто, как если бы он сам находился в комнате, рядом с беседующими.

— Слышь, Ген, а что этот Янис… Янек… ладно, какая разница? — Что он домотался до тебя с акцентом? Мало ли в этом грёбаном Ковно русских? Не все же там поляки, в конце концов…

— Я так полагаю, он нас раскусил. И таким изящным способом дал понять, что не верит нашей легенде ни на грош.

— И что теперь? Держимся от него подальше?

— Ни боже мой. Он же приглашение своё не отменял, верно? Значит — намекает, что понял, что мы — не те, за кого себя выдаём, но готов отнестись к этому с пониманием.

То есть — он и сам такой? Это ты имеешь в виду?

— Точно. Этот Янис — коробочка с двойным дном….

Звук снова ушёл, и на этот раз звучал уже глухо, как бы Яша не колдовал с подстройкой. Видимо, кто–то из вошедших накрыл микрофон. Яша пристроил его на ножке кровати, изнутри — вот, скажем, кто–то и уселся на постель рядом с устройством, и мешает теперь крохотной штучке нормально передавать звук…

Яша вслушался, но теперь удавалось различать лишь отдельные слова. Это было обидно, и даже очень — ведь для того, чтобы получить возможность поставить прослушку в комнате студента Лопаткина, ему пришлось вытерпеть нуднейший урок по латыни — и еще придётся. Чтобы без помех, своим, проникнуть в «Ад», Яше пришлось договариваться о частных уроках с одним из проживающих этажом выше Володи Лопаткина студента — и исправно посещать занятия, выкраивая возможность по дороге туда или обратно, как бы невзначай завернуть не на тот этаж, найти нужную дверь…

Студент, взявшийся подтягивать Яшу по латыни, оказался словоохотливым; от него молодой человек узнал, например, что студент Лопаткин (пользующийся даже здесь, в в «Аду» устойчивой репутацией больного на голову и смутьяна) потратил немалые деньги, лишь бы снять именно ту комнату, где всего несколько лет назад собирались студенты–нечаевцы, а еще раньше — каракозвоцы, члены кружка «Ад». По мнению Яши, это было несусветной глупостью, но студент Лопаткин видимо, полагал иначе. Конечно, что взять от кокаиниста! У Яши теперь было особое отношение к людям, предающимся этому пороку — слишком много друзья из будущего рассказали ему об истинной цене кокаинового дурмана. Так что от Лопаткина особо разумных действий ждать, пожалуй не приходилось.

Но Геннадий? Неужели он, человек совсем другого времени, не понимает, что «Ад», как и соседствующие с ним «Чебыши», давным–давно профильтрован агентами жандармского управления — и являться сюда, лелея какие–то противоправные замыслы — это всё равно, что встать под самый яркий фонарь и кричать: «Вот он я, ловите»! А теперь еще и эта «благотворительная вечеринка»! Да Яша готов был выпить пузырёк чернил, если на ней не окажется самое меньшее одного шпика! И тем не менее, гости из будущего наперебой обсуждали предстоящий визит. Да уж, умники… на таких людях земля держится. Когда они в неё зарыты.

А может они не задумали ничего дурного? И интерес Геннадия к житию московских студентов и правда, носит (как уверял когда–то Яшу Николка) чисто научный характер? Ну, скажем, пишет этот Геннадий какую–то книгу, посвященную московскому студенчеству… так и что ж в это такого? Тогда наоборот, понятно, почему он ходит в такие места

Нет, это слишком уж хорошо, чтобы оказаться правдой. Яша ни на секунду не верил Геннадию — особенно после того, как он попытался обмануть Ольгу и выманил у неё Бусинку, открывающую проход в прошлое. Раз так — значит и цели у его (ну и, понятное дело, у всех его сообщников) могут быть лишь самые злодейские. И, значит, ему, Яше, еще предстоит в этом разбираться. «Вырванные годы»[12], как любила повторять покойная житомирская тётя Циля…

Да, ведь еще надо не забыть зайти к Гиляровскому — пока репортёр еще не забыл о нём! Такая удача выпадает нечасто и Яков не собирался упускать шанса поближе сойтись с одним из самых известных московских журналистов. Такие связи, знаете ли, дорогого стоят, особенно на том поприще, которое он для себя выбрал.

А эти шлемазлы, значит, всё–таки решили идти на ту вечеринку? Яша повеселел и принялся обдумывать, что он предпримет в связи с этим обстоятельством.


Глава третья

Пф–ф–хлоп! Бах!

На мешке с землёй, почти в центре нарисованной углём мишени возникло ярко–синее пятно, окружённое мелкими брызгами.

Пф–ф–хлоп! Бах!

Второй шарик с краской задел угол мешка и разбрызгался красным веером — так в натуралистических боевиках принято изображать последствие попадания пули в голову.

Пф–ф–хлоп! Бах!

И третья красная блямба украсила мешок — почти что поверх второй.

— Что ж, весьма недурно, штабс–капитан. — заметил барон. — А скажите на милость, удар, наверное, достаточно болезненный?

Нессельроде усмехнулся.

— Ну мы же не с детишками в пятнашки играть собрались, барон. — ответил он. — Солдату хорошая плюха только на пользу пойдёт — заодно и научится чтобы лишний раз голову под пулю подставлять — тоже полезный навык.

— Но ведь можно, наверное, как–то защитить стрелков? — поинтересовался Фефёлов. Он с интересом вертел в руках «краскомётное ружьё». — Ну, скажем, нечто вроде фехтовального колета. Да и маска как мне кажется, не помещает — ваш красящий снаряд, попав в физиономию, может и глаз вышибить.

— Излишне. — отрезал штабс–капитан. — Этим мы только изнежим солдат. Вполне достаточно, как я указал в моём «Практическом руководстве по организации занятий с краскометами» Указания нижним чинам стрелять только в нижнюю часть тела. Ну и, разумеется, следует одевать солдат в особые балахоны из мешковины — дабы не замарать краской казённую форму. Мешковину же потом отмачивать, отстирывать и использовать по новой. Защитные очки я полагаю необходимыми только для надзирающих за занятиями офицеров.

— Все–то мы о казённом имуществе печёмся. — отозвался барон. Нет, чтобы о людях… Да и какой болван, скажите на милость, во время боя будет думать о том, чтобы занизить прицел? Вы же сами говорили — диковина сия предназначена для обучения стрельбе при столкновении с противником на небольшой дистанции — например, во время боя в городе или захваченной крепости, так?

— Верно. — подтвердил Нессельроде. — Француз Гюстав Реклю как раз и разработал своё краскомётное ружьё по заказу капитана зуавов Дюруа. Тому как раз предстояло обучать своих людей действовать против алжирских мятежников в небольших деревнях и городках, где на первый план выходит не столько слаженность при стрельбе всего подразделения, сколько умение отдельного бойца. В итоге, ударный отряд четырнадцатого линейного полка, которым и командовал Дюруа, блестяще показал себя в Алжирской кампании 1879–го года в Оране и потерял в боях в Оране и Сиди—Брахиме только двух солдат ранеными.

— Вот видите, капитан! — кивнул Фефёлов. — Выходит, зуавов учили действовать отнюдь не в атаке цепями, как вы предлагаете, а в перестрелке на местности с массой искусственных укрытий — например, домов. А как вы будете действовать в таких условиях? Правильно — высунулся из–за укрытия, стрельнул — и обратно. Какая уж тут стрельба в нижнюю часть тела…

— Ну не знаю, не знаю, господа… — покачал головой Нессельроде. — Возможно, вы в чём–то и правы. Но увы, в нашей армии сию диковину похоже, всё равно оценить некому. Как ни старался Владимир Михайлович[13] внедрить обучение с краскомётами, поддержки эта затея так и не нашла. Только вот я да Арсеньев с Толстым и увлеклись. Остальные, увы, мыслят до сих пор в категории «пуля–дура, штык–молодец» и совершенно не желают замечать прогресса военной техники. Неповоротливость наша российская…

При этих словах Корф иронично переглянулся со своим спутником — молодым человеком, тем самым, памятным офицерам батальона по недавней демонстрации приёмов рукопашного боя.

— Скажите, капитан, — обратился барон к Нессельроде. — А генерал Драгомиров приглашал каких–то специалистов из Франции, для обучения солдат владению этими…

— Маркерами. — добавил его спутник.

— Простите, как вы сказали, юноша? — переспросил Фефёлов.

— Ну, маркер — ствол пейнт… красящий. — ответил молодой человек. — Прикольная конструкция, пневматика. Только вот заряжать хлопотно — много дольше чем обычную винтовку.

— Да. Ответил штабс–капитан. — это модель два–семьдесят шесть, то есть двуствольная, семьдесят шестого года. Заряжается с казённой части вот так… — и Нессельроде, завладев ружьем, ловко переломил его и вложил в стволы два латексных шарика с краской. Потом клацнул стволами, запирая ружьё — и с натугой взвёл рычаг газового механизма.

— Дальность стрельбы — всего 35–40 шагов. Собственно, это и стало главной причиной отказа от этого метода у нас, в России — слишком малая дальность стрельбы.

— Ну и зря. — отозвался Ромка. — При зачистке больше и не надо. Скорострельность, правда, аховая, но всё же два ствола — неплохо…

— При чем? — не понял подполковник. — Боюсь… э–э–э…Роман кажется? — Боюсь, Роман, я не вполне понимаю ваши термины…

— Ну, зачистка. — пояснил Ромка. — Это когда штурмовая группа входит в аул и чистит его от снайперов и гранатомётчиков. —

— В аул? Это вы о войне на Кавказе говорите, я правильно понимаю? А что такое….

— Мой молодой друг пользуется несколько непривычными нам терминами. — поспешил вмещаться барон. — Видите ли он обучался военному делу на… в общем, довольно далеко отсюда. Если вкратце, то Роман говорит о действиях небольших ударных отрядов, на манер казачьих пластунов или башибузуков, которые умеют воевать в отрыве от крупных подразделений — как раз в таких условиях, как эти самые зуавы, о которых вы, капитан, только что рассказывали.

— Ну да. — согласился Ромка. — Я к тому, что господин полковник всё правильно сказал — в застройке стреляешь из–за углов, из оконных проёмов. Только так: ствол высунул на секунду, шмальнул — и всё. Так что, если куда шар и прилетит, то в чан… в голову, то есть. — поправился он. — Значит, очки точно, нужны. И маска тоже.

— Так вас, значит, тоже обучали пользоваться такими вот краскомётными ружьями? — спросил Ромку Нессельроде. — Любопытно, крайне любопытно! А не могли бы вы рассказать…

— Вот что, господа. — барон решительно пресек становящийся опасным разговор. — Давайте поступим так. Капитан, сколько ружей для краски вы привезли в Москву?

— Ротмистр Арсеньев и капитан лейб–гвардии Финляндского Толстой доставили в Россию четыре набора снаряжения. В 1882–м году мы вместе с этими господами и французом, капитаном Анри Элиаром, которого откомандировал к нам сам Дюруа, продемонстрировали новинку в Царскосельских лагерях, на показательных занятиях. В дальнейшем, выписали за свой счёт из Франции ещё полсотни ружей с материалом для красящих шариков — но доставили в Россию только тридцать штук. Из них семнадцать я и привёз с собой, в Москву.

Материал, говорите? А из чего их делают? — поинтересовался барон.

Сам шарик — из латекса, это такая тонкая плёнка из каучука. А синяя краска — медный купорос.

— Вот, значит, как… — протянул Корф. — Впрочем, купорос, так купорос, какая разница… полковник, вы сможете устроить так, чтобы для этих ружей было изготовлено достаточное количество зарядов?

— Если капитан продемонстрирует как это надо делать — конечно. — ответил Фефёлов. — Толковые люди в батальоне всегда найдутся.

— Да, и дайте команду соорудить для всех защитные маски и балахоны. — добавил Корф. — Давайте всё же, не пренебрегать мерами предосторожности. Купорос — штука для глаз вряд ли полезная…

— Так значит, хотите устроить манёвры, барон? — спросил Нессельроде.

— А разве вы не для этого приехали сюда? Вот и проведем — а заодно, предлагаю пари, господа.

— Пари? И какого же рода, позвольте поинтересоваться?.

— Чрезвычайно просто, господа. — ответил Корф. — Наш друг капитан обучает всех желающих офицеров батальона управляться с краскомётами… всего их семнадцать, кажется? Недостающих кликнете среди унтеров и нижних чинов, думаю с этим сложностей не будет. А как будете готовы — недели вам, думаю, достаточно? — устроим манёвры. Вы все, под командованием капитана Нессельроде — против меня и троих–четверых моих друзей. Проигравшая сторона устраивает ужин для победителей у Тестова. Нижним чинам и унтерам — от меня лично по пять целковых при любом исходе пари. Идёт?

Удивлённый Нессельроде кивнул и обвел взглядом офицеров. Те реагировали по разному: кто выжидательно молчал, кто пожимал плечами, а кто и согласно кивал. Фефёлов, помнивший о сюрпризе, который в прошлый раз преподнесли им барон и его гость, только улыбнулся в усы.

— Я, право, не знаю… — заговорил наконец штабс–капитан. Я здесь не хозяин… как решит господин полковник?

— Я, пожалуй, поддержу пари. — ответил Фефёлов. Остальные офицеры, дождавшись решения командира, облегчённо закивали.

— Одна только деталь, — продолжал подполковник. — у вас, капитан, семнадцать ружей? А барону и его друзьям ведь тоже понадобится оружие. Значит, нас будет только двенадцать человек.

— Нет, именно семнадцать. — ухмыльнулся Корф. Мы, с вашего позволения, сами позаботимся о своём снаряжении.

* * *

— Слушай, Вань, а как дела у Сергея Алексеевича?

Мальчики сидели в Николкиной комнате. За окном накрапывал мелкий октябрьский дождик; у Овчинниковых начали топить печку, так что в тепло было чрезвычайно. Пасмурная хмарь за окном постепенно густела, дело шло к вечеру.

Ваня пожал плечами.

— Да ничего, вроде. Дядя Макар особо не распространялся. Говорит — ранение было очень тяжёлое, он только–только выкарабкиваться начал. Ольга всё время возле него сидит, да и сам доктор, видишь, не слишком–то часто тут появляется…

— Да… вздохнул Николка. — После фестиваля я его, почитай, и не видел. Зато твой папа всё время здесь.

Еще бы! — подтвердил Иван. Они с Вильгельмом Евграфовичем целыми днями то в Московской Духовной академии пропадают, то дома сидят за компом. Хорошо, всё ж, что отец сумел разыскать ту криптографическую программу, серьезное подспорье…

Они скоро собираются прочесть те металлические пластинки? — уточнил Николка.

— Ну…. замялся Ваня. — До пластинок, знаешь ли, еще далеко. Они сейчас по большей части с Маалюльским текстом работают. Папа говорит — коптский текст уже перевели, но там много непонятного — например, несколько зашифрованных кусков. Вильгельм Евграфович обещает где–то через месяц закончить с основной частью текста, но пока… Этот египтянин постарался, как мог — часть текста вообще написана зеркальным письмом, причем — самая, похоже важная.

Значит, будем ждать. — вздохнул гимназист. — Жаль, конечно; все так надеялись, что там окажется что–то интересное…

— Так оно и оказалось! — подтвердил Ваня. — Вот, отец с господином Евсеиным уже точно сказали, что уже знают, как закрыть портал. Правда, делать этого всё равно нельзя… пока, во всяком случае.

— А почему «пока»? — спросил Николка. Олег Иваныч, вроде, в прошлый раз рассказывал, что этот способ совсем закрывает порталы — значит, им пользоваться вообще никогда нельзя будет?

— Да они вроде бы, нашли там что–то о том, что портал можно не закрыть, а как бы это…. свернуть. Ну, привести в такой вид, чтобы его можно было перенести на другое место. Вот сейчас над этим куском и бьются. Господин Евсеин говорил, что там, вроде бы, не хватает большого фрагмента в тексте манускрипта, и придётся запрашивать Боргхардта, в Александрии. Потому они сейчас и возятся с пластинами — хотят подобрать сочетания значков, которые обозначают перенос портала, ну и всё, что с этим связано. Как подберут — отправят Боргхардту, тот просмотрит все свои пластины и попробует заняться переводом.

— Так он же, вроде бы, вам все копии пластин отдал? — спросил Николка. — Можно и здесь перевести…

— Можно–то можно, — воздохнул Иван. — Только очень уж это сложная работа. А немец — он всё же спец, каких мало, Евсеину до него ой как далеко. Может, он скорее сделает?

— Хорошо бы. Кивнул Николка. А то я, честно говоря, как на иголках сижу — всё жду, когда кто–нибудь посторонний заинтересуется. И так уж, ходим через наш двор туда–сюда…

Это точно. — согласился Ваня. — Папа с Корфом вообще собираются предложить Василию Петровичу снять у него все квартиры в доме — чтобы меньше свидетелей было..

— Не получится. — вздохнул Николка. — Дядя Василий об этих студентах очень уж печётся. Ему много раз предлагали куда более выгодных жильцов, а он — ни в какую; не хочет студентов на улицу выставлять, и всё тут!

— Да уж… российский интеллигент. — усмехнулся Ваня. — Нет–нет, ты не подумай, я вовсе даже и не осуждаю. Конечно, студентов выгонять нельзя. Только сам подумай — а нам–то что делать? Студенты — народ внимательный и думающий…. Где гарантия, что кто–то из них уже к нам не присматривается? А тут ещё Яша сообщает, что эта сволочь Геннадий к студентам подходы ищет…

— Ну так они там, в Университете — попытался возразить Николка. — А у нас всё больше из Технического и Межевого[14].


— Да какая разница? Студенты есть студенты. Этот их Лопаткин тоже, между прочим, из Бауманки… то есть, прости, из Технического училища. А где гарантия, что он с тем же Васютиным не приятельствует?

Васютин — это была фамилия одного из постояльцев овчинниковского дома, студента четвертого курса Императорского Технического училища. Студента Васютина в доме знали как деятельного молодого человека, у которого постоянно бывали в гостях студенты из разных московских учебных заведений. Ходили слухи о том, что Васютин был связан с «политическими». Дворник Василия Петровича, Фомич, относился к Васютину с нескрываемым подозрением и не раз бурчал, что «пора–де барину этого шелопута выставить вон». Однако Василий Петрович, крайне трепетно относящийся к московской студенческой вольнице, и слышать ни о чём не хотел.

— Может ты и прав. — пожал плечами Николка. — Очень даже свободно… слушай, а может попросим Яшу это уточнить? Он же сыщик теперь…

— Вряд ли. — покачал головой Иван. Вчера он был у нас, долго разговаривал с папой и бароном. Я немного слышал — Яша там, вроде бы, по уши занят. Геннадий, понимаешь ли, познакомился с каким–то очень подозрительным польским студентом, так что наш друг теперь денно и нощно эту публику пасёт. Говорит — там что–то очень важное, и связано с террористами. Так что нет, думаю, у него времени не найдется.

— Ну тогда давай мы сами? — Николке явно понравилась эта идея. — Попробуем проследить за этим Васютиным. А вдруг он и правда связан с Лопаткиным? Ты представляешь, как это тогда важно?

— А что, давай. — согласился Ваня. — Только времени вот нет совершенно. У тебя вон, гимназия, у меня тоже учёба началась… когда? Слушай, может так? Я, для начала, раздобуду пару жучков — и попробуем всадить их в комнату к Васютину. Попишем его пару дней, а там уже определимся. Идет?

— Мальчики! Обедать! — голос Ольги Георгиевны помещал Николке ответить товарищу. — Николка, Ваня, выходите, все уже за столом!

— Ладно, потом поговорим, — сказал гимназист, и они направились в столовую, где за большим круглым столом собиралась к ужину семья Овчинниковых.

* * *

До чего же мне нравится ужинать в гостях у Николки! Наверное, один из самых важных обычаев нормальной семьи — это совместные трапезы. В наше время мало в каком доме это сохранилось; рабочий график, вечерние развлечения вне дома, то–сё… сейчас, если вдуматься даже и телевизор вместе не смотрят. А зачем — если он в каждой комнате имеется, не считая компьютера? Отец рассказывал, как в его детстве еще были и совместные вечерние посиделки перед голубым (тогда так говорили) экраном, и хотя бы совместные ужины — обеды, если и случались, то лишь по выходным. Вот и у Овчинниковых Василий Петрович трапезничает с домашними только по вечерам; днем тётя Оля старательно собирает всех к обеденному столу, допуская ужин по отдельности лишь в самых крайних случаях…

За столом разговорились; это тоже, по–моему, был своего рода ритуал. Для начала Василий Петрович принялся расспрашивать Никола о школьных делах. Про Маринку–то он и так все знал; дочка училась в той же гимназии, где работал он сам, так что всё время была под присмотром. И она привычно не упускала случая подколоть кузена по какому–нибудь пустяковому поводу. Впрочем, видно было, что несмотря на все эти подколки, а так же на некоторое недоверие, которое испытывал Николка к двоюродной сестре, в семье Овчинниковых царит мир.

Сегодня, однако, предметом беседы была не Николкина учёба. Оказалось, московская гимназические и вообще учебные круги взбудоражены недавним возмутительным происшествием. Дело было так: пару дней назад, некто Суходолов Викентий Селивестрович, латинист гимназии где преподаёт Василий Петрович, остановил на Тверском бульваре гимназиста, у которого не оказалось гимназического билета. Причиной придирке, как это нередко бывало, оказались отсутствовавшие на гимназической фуражке инициалы учебного заведения. Я ещё со времен первого знакомства с Николкой понял, что обычая выламывать римские цифры из жестяного веночка–кокарды были своего рода неписаной традицией гимназистов, и полагал, что начальство давно с этим смирилось. Так оно, впрочем, и было — и лишь самые рьяные и недалёкие поклонники казарменной дисциплины всё еще пытались плыть против течения.

Таким был и памятный мне по стычке в кофейне Вика–глист. На вопрос, какой он гимназии, гимназист ответил учёному мужу: «Никакой». А при попытке получить у него более внятный ответ, просто удалился, посвистывая. Опешивший от такой наглости латинист принялся звать городового; тот явился и задержал нарушителя, который, впрочем, и не думал бежать.

Нахалом этим оказался некий Эффенбах, ученик седьмого класса одной из московских гимназий — и теперь его судьба, как, впрочем, и роль, сыгранная в этом прискорбном инциденте латинистом, горячо обсуждалась во всех гимназиях и реальных училищах столицы. Знал об этом и Николка; первое же его упоминание о том, что говорят по поводу происшествия в их классе, вызвало достаточно бурную реакцию Василия Петровича. Тот, судя по всему, недолюбливал коллегу, однако ж, никак не одобрял поведения Эффенбаха.

«Что делать с такими вот молодыми нахалами?» — сетовал дядя Николки. Сечь поздно, а не сечь — распустится ещё больше. Простить, не изгнав (совершенно заслуженно, кстати) из гимназии — обнаглеет еще больше. Выгнать — станет, пожалуй, ещё и революционером. «Времена наступили тревожные, — рассуждал Василий Петрович, — и сейчас многие родители мальчиков даже и благородных семей всерьёз опасаются, что их дети уйдут в бомбисты, анархисты, революционеры. Всем памятны ещё нигилисты, о которых писали в своих романах Тургенев и Чернышевский. Родители гимназистов, — как пояснял он, — и сами не раз встречали этих нигилистов на улицах Москвы, точно так же, как и убеждённых народников в красных мужицких рубахах». Правда, по словам Василия Петровича выходило, что у нигилистов дресс–код был всё же несколько другой: тёмные очки, перекинутый через плечо плед, небрежность и неопрятность, рабочие рубахи с кожаными поясами. Мужчины носили длинные волосы; девицы–нигилистки, напротив, стриглись коротко.

Меня признаться, это изрядно удивляло — неужели местные жандармы настолько беззубы, что будущие революционеры совершенно их не боятся, выставляя напоказ свою принадлежность к противогосударственному движению? И это — всего через пять лет после цареубийства? Тогда, пожалуй, я понимаю Геннадия и его радикалов, которые, вопреки здравому смыслу обосновались в таком рассаднике нигилизма, как «Ад» на Большой Бронной…

Пока я так размышлял, тема разговора сменилась. На этот раз нить беседы взяла в свои руки Ольга Георгиевна; и выволочку получал не абстрактный какой–то Эффенбах, а вполне конкретный Николка. Оказывается, тётя, открыв его какой–то их его учебников, увидела на форзаце следующее предупреждение:

«Сия книга принадлежит Николаю Владимировичу Овчинникову. Кто возьмёт её без нас, тот получит в правый глаз, кто возьмёт её без спроса, тот останется без носа».

Грозное предупреждение вовсе не напугало тётю Олю, а наоборот привела ее в крайнее раздражение; в результате мы примерно четверть часа выслушивали (вполне в духе застольных наставительных бесед, принятых по её словам в Институте благородных девиц), нравоучение на тему трепетного отношения к книгам вообще и к учебникам русской словесности — в особенности. Николка, красный, как рак, извертелся на стуле, Василий Петрович лишь одобрительно кивал головой — не отрываясь, впрочем, от тарелки. Вредина—Маринка торжествовала; и вдруг, когда тётя Оля разразилась особенно поучительным пассажем, Николкина кузина вдруг как–то по особому стрельнула в меня глазами, и, потянувшись за хлебом, как бы ненароком оставила рядом с плетеной корзинкой крошечный бумажный шарик. Я сразу всё сообразил и, взяв, в свою очередь кусок хлеба, прихватил и «спаслание». Вот ведь — тоже утраченная навсегда наивная деталь времени; кому в наше время СМС и соцсетей могут понадобиться подобные записочки? Романтика, что тут скажешь…

Я догадывался, от кого эта записка и, видимо, на физиономии у меня это было написано: во всяком случае, если судить по тому, как ехидно ухмыльнулась Маринка. Потом она, не удержавшись, показала мне кончик языка; глаза ее смеялись, а я все никак не мог сосредоточиться, и думал о бумажном шарике, зажатом в кулаке…

Размечтался, как же!

Нет, никаких признаний и объяснений в записке не оказалось — а содержался в ней вполне невинное приглашение на… за неимением подходящих аналогий назовём это «музыкально–литературным вечером». Такие мероприятия проводят в гимназиях традиционно в течение всего учебного года. Порой они приурочены к какой–то дате, а порой — просто так в рамках, так сказать, «общей программы». Я всё время забываю, как бедна здешняя жизнь на общедоступные развлечения и как отсутствие того же телека (не говоря уж о компьютере) заставляет людей тянуться друг к другу и вместе выдумывать какие–то способы занимать свободное время. Случилось мне как–то, зайдя к Николке, попасть под раздачу — его тётушка и кузина, находясь в особо приподнятом настроении, заставили нас ставить какие–то «живые картины». Я раньше вовсе не слышал об этом развлечении и, признаться, так и не просёк до конца всей его прелести; видимо, это стало заметно, а потому веселие и заглохло довольно быстро.

Вот и сейчас речь шла о похожем мероприятии, правда — существенно более официальном. В записке Варенька Русакова осведомлялась о моём самочувствии и интересовалась, не захочу ли я принять приглашение (это я цитирую!) принять участие в скромном поэтическом и музыкальном вечере, который как раз и намечен в стенах их учебного заведения. В конце имелась приписка, в которой предлагалось обратиться за подробностями всё к той же Марине. Вот убей меня Бог — я так и не понял, зачем было обставлять этот процесс с такой загадочностью; видимо, я чего–то не догонял в плане местных понятий о романтике. А может — и в плане приличий. Кто его знает, как тут принято приглашать на дискотеки?

Вредина—Маринка, понятное дело, оказалась в курсе, и, стоило мне после ужина подойти к ней, она тут же выложила всё, не дожидаясь расспросов. К моему удивлению, в курсе был и Николка; но, видимо, из солидарности с сестрой а, возможно, руководствуясь всё теми же неведомыми мне понятиями о деликатности и конфиденциальности, — ничего не сказал заранее.

В общем, мне предлагалось прибыть на приём вместе с Мариной и Николкой (он, как сын преподавателя гимназии и брат одной из воспитанниц тоже был приглашён). В программе предусматривалась литературная декламация пения, и, в качестве вишенки на троте — танцы. Я уж принялся думать горькую думу о том, как буду выкручиваться — о местных танцах я имел представление разве что по «Лебединому озеру», как вдруг оказалось, что это ещё не самое пакостное из предстоящих испытаний.

Эти вечера придумывают весёлые ребята. И с фантазией у них, надо сказать, всё в порядке. Раз уж мы удостоены такой великой чести, что были приглашены, — заявила нам Маринка, — то нам придётся соответствующим образом подготовиться к предстоящему КВН–у. А именно: изобразить каку ни то сценку на двух–трех человек. Я впал в ступор, а Николка тут же пояснил: нужно найти либо кусочек какой–нибудь малоизвестной пьесы, или некие стихи с особым смыслом — и представить это почтеннейшей публике.

Пока я переваривал это сообщение, брат с сестрой с энтузиазмом кинулись к книжным полкам в кабинете Василия Петровича и тут же начали там ссориться, вытаскивая один за другим пыльные тома. А я сидел и тихо зверел. Ну не был я готов к подобной самодеятельности — хотя и в школе много и охотно играл в «английском театре» и не на последних ролях. А тут — почему–то робел; видимо, настолько прочно сидело во мне представление о высоком (в сравнении с нами, разумеется) духовном, культурном, театральном, наконец, уровне предков, что я и представить себе не мог, что буду с ними в этом тягаться…

После склоки, полной неподдельной экспрессии, Маринка вытянула, наконец, какую–то книжонку на — о ужас! — французском. Оказалась, что и она и кузен неплохо владеют этим языком; мои же познания сводились к «мадам и мусью», плюс несколько заимствованных от реконструкторов строевых команд. Что я и привел в качестве робкого аргумента, надеясь еще отвертеться от навязанной мне роли. Не вышло, да и не могло выйти: оказалось, что данное мероприятие планируется, вообще–то на четверых, и четвертой будет не кто иной, как Варенька Русакова; роль же её пакостная Маринка намерена списать и завтра, в гимназии передать подруге. Так что слушать меня не стали, Николка сел за стол, переписывать для меня текст… и тут я разозлился всерьёз.

— Так. А ну убирай эту галльскую пачкотню. — заявил я гимназисту. — у вас дома, или в гимназии найдутся какие–нибудь тряпки, чтобы изобразить царя, царевну и генерала в духе сказок Пушкина? А еще — Бабу—Ягу?

Марина с Николкой недоумённо переглянулись и хором принялись возражать. Требуемые костюмы, как ни странно имелись — в конце прошлого года Марина и её одноклассницы ставили для воспитанниц младших классов утренник, посвящённые как раз именно сказкам Пушкина; однако же тема эта никак не годилась для столь серьёзной и изысканной публики, как 13–ти летние гимназистки и их гости, и вообще, что за детство! Вот, если вы, Иван, немного послушаете и выучите роль… она, право же, совсем нетрудная…

— Вы меня выслушайте, хорошо? — пресек я эту болтовню. — Давайте договоримся так: я продемонстрирую вам маленький кусочек; а потом, если вы, глядя мне в глаза, скажете, что это не интересно — чёрт с вами, обещаю выучить эту лабуду хоть на французском хоть на марсианском.

Марина, слегка помедлив кивнула (Николка, уже предчувствуя подвох, с интересом уставился на меня) и я, встав посреди комнаты, начал:

— Вот из плесени кисель!
Чай, не пробовал досель?
Дак испей — и враз забудешь
Про мирскую карусель![15]

Примерно через четверть часа Ольга Георгиевна заглянула в комнату Марины. Не сделать этого она никак не могла — из–за плотно закрытой двери раздались такие взрывы хохота, что в столовой за стенкой чуть не попадала посуда. Когда возмущенная женщина распахнула дверь, намереваясь строго выговорить нарушителям спокойствия, перед её взором предстала совершенно неприличная картина: племянник буквально катался по полу и ржал — смехом эти дикие звуки никак нельзя было назвать. Ее же дочь буквально рыдала от смеха, вытирая глаза кружевным платочком и пытаясь выговорить сквозь приступы гомерического хохота:

— А ну.. как там.. повтори еще, про людоеда?

А герой веселья стоял опершись на стул и сам, еле справляясь с собой, декламировал:

— Будь на ем хотя б картуз,
Не такой бы был конфуз,
А на ем же из одежи
Ничаво, помимо бус!…

И через минуту к хохоту в детской присоединился тихий, но вполне даже зажигательный смех тёти Оли…


Глава четвёртая

«— …и личины бесовские! Как около двери завозились, я сразу подошел и кричу: «Кто это там фулюганит? Сей же час городового позову, будет ужо вам!» — А дверь вылетела и полезли эти… в личинах…»

Иду в глубину аптечного склада. Разгром. Пронзительно пахнет медикаментами и спиртом. Под ногами хрустят осколки склянок, с жалобным треском лопаются какие–то пузырьки. У дальней стены, между парой высоких стеллажей стоит несгораемый шкаф. Он выпотрошен; массивная, с песчаной засыпкой дверь, валяется в стороне. Запах здесь другой — как в ремонтной мастерской при паровозном депо. Пахнет горелым металлом и еще чем–то, остро–химическим.

Ночной сторож продолжает:

« — Мне–то револьвером в зубы ткнули, потом руки стянули эдакой дрянью — и в угол. Один спрашивает — где хозяин кокаин держит. Я сказал, конечно — а кто бы не сказал, ваше благородие? Жить то хочется, детишек у меня трое. Кто их поднимет?

Вот, значит, и говорю — в шкапе несгораемом он, недавно только получили из Германии, большую партию, наилучшей очистки. Я потому знаю, что Моисей Львович третьего дня дюже радовался, когда курьер энтот… кокаин привез с вокзалу…»

Моисей Львович Тумаркин, гомельский мещанин — хозяин аптечного склада. Городовой, посланный приставом, поднял его с постели и приволок посреди ночи на склад; теперь Моисей Львович бродил посреди своего разгромленного имущества, ожидая, когда пристав станет его допрашивать.

« — Ну вот, а потом ключи потребовали. Я и говорю — у хозяина ключи, я человек маленький, и в руках их не держал! Тогда злыдни эти меня в угол, сами достают из мешка такую машинку, с кругом. Она затрещала, завоняла — и давай ею по шкапу елозить. Из под круга — искры снопом, вон, чуть занавесь не прожгли! Двёрку враз срезали и внутрь полезли, ироды…»

Подошёл Канищев, помощник пристава, известный всей округе гроза бродяг и мелких жуликов. Канищева я знаю давно; он большой любитель газетных статей о подвигах полицейских сыщиков и мечтает, что однажды и его имя попадёт в такой вот очерк — а потому охотно рассказывает о любом происшествии.

— Это не наши. Непременно громилы хитровские постарались — их работа. Наши — нет, мелочь, шелупонь, на такое лихое дело не способны.

«Громилами» в воровском мире Москвы именуют специалистов по крупным кражам и налётам. Эти преступники обыкновенно совершают взломы: пробивают стены, ломают замки, или, как говорят, «проделывают сундуки».

Я не соглашаюсь — уж больно необычно и изобретательно совершен этот налёт. Никогда раньше в Москве не было слышно о шайке, прикрывавшей лицо такими страшными и необычными масками. Хотя, конечно, маски — не новость; вот на прошлые Святки попались приезжие с юга России «громилы» грабили ссудные кассы, прикрывая лица обычными маскарадными личинами петрушек и арлекинов, купленными в лавках. Однако же здесь были вовсе зверские личины; ни разу не слышал, чтобы такие где–нибудь продавали.

Принуждённый согласиться со мной, Канищев только посетовал, что «громилы» оказались совсем уж отчаянными — уходя с добычей, застрелили городового, прибежавшего на шум. Обыватели соседствующих домов выстрелов, однако, не слышали и ничего сообщить не могли…»

— Вот видите, Олег Иванович! Это точно они! — Яша сложил газету и протянул её Семёнову. — Сам Геннадий на дело не ходил, это я наверняка знаю. Это все ихний.. Дрон, да? И с ним еще двое каких–то, раньше никогда не видел. Сидели до ночи в «Аду», всё разговаривали. Затею свою обсуждали. Я, Олег Иванович, в этом «Аду» уже совсем своим стал — каждый вечер там просиживаю. Сначала, вроде бы, уроки брать приходил, а теперь перезнакомился там со студентами — так они меня после занятия всегда чай пить оставляют. Ну я пью; а машинка в кармане всё пишет!

— Молодчина, Яша. — искренне сказал Олег Иванович. — Значит, господин Войтюк со товарищи решились всё–таки на откровенную уголовщину…

Он развернул газету и еще раз пробежал глазами статью:

— Автор — Гиляровский В. А. Надо же, как совпало… ты ведь знаком с ним, Яков?

— А как же! Если бы не господин репортёр — меня бы уже и на свете не было. — подтвердил Яша — Это ведь он господина Корфа с господином Никоновым в «Сибирь тогда провёл! Я всё к нему зайти собираюсь, приглашали… да никак не соберусь, дело по горло…

— А ты не откладывай. — посоветовал Олег Иванович. — Может, господин Гиляровский еще что об этой истории расскажет — что в газету не попало. Вот сегодня и зайди.

Яков с готовностью помотал головой. Репортёр понравился ему ещё в прошлую встречу.

— Да, нехорошая история. Аптечный склад… и выбрали–то мерзость какую, кокаин…

Яша снова кивнул. Гости из будущего уже успели поведать ему о том, какие страсти разыгрываются в их мире вокруг торговли этим веществом.

— А с убийством полицейского как вышло? — продолжал расспрашивать Семёнов.

— Да ту вообще глупо получилось. Они же, когда в склад ворвались — никого на атасе не оставили. То есть оставили одного, но он постоял–постоял, да и пошёл внутрь. Дверь, конечно, прикрыл, да только её сквозняком возьми да и отвори. А по улице как раз проходил мужик какой–то — и надо тому случиться, что оказался это дворник их соседнего дома — возвращался к себе, от кума из Москворечья. Ну, он услышал, как дисковая пила визжит, заинтересовался, поближе подошел. А как разглядел, что замок–то сломан, сразу кинулся к углу и ну свистеть!

— Бдительные тут у вас дворники. — усмехнулся Олег Иванович. — не то, что в наши времена. У нас всё больше на видеокамеры надеются. А грабят всё равно больше. Ну ладно, и что дальше?

— А что ж могло быть? — удивился молодой человек. — На свисток городовой прибежал — а тут эти, из аптечного склада выходят. Городовой к ним и шагнуть не успел, как Дрон — он впереди был, — руку вскинул и три раза в него с револьвера. Я, Олег Петрович всё очень хорошо видел, прятался в палисаднике. И, знаете что? Выстрелов не было — хлопки такие глухие, и все! А городовой сразу упал, как подкошенный, только ногами засучил и стих…

— Глушитель. — кивнул Семёнов. — Вот ведь поганцы… —

— Ну да, глухо так — никто ничего и не слышал. А потом — в переулок, их там пролётка ждала. А я, Олег Иванович, извозчика не смог уговорить меня подождать — уехал он… вот и погнался на своих двоих. Только за лошадьми разве угонишься? В общем, я их потерял. А потом, сегодня вечером уже, прочёл в «Ведомостях», что на Ильинке нашли извозчика, застреленного ночью. В газете номер бляхи привели — он, тот, что их от аптечного склада забирал…

— Да… Крови ребята не боятся. Вот и свидетеля убрали. Чёрт возьми, прямо как в 90–е… — и Олег Иванович невесело покачал головой.

— Слушай, Яков. Если ты не против — давай прокатимся сейчас до доктора Каретникова? Расскажи ему всё заново. А к Гиляровскому завтра заглянешь. Ох, чувствую, наплачемся ещё мы с этими милыми юношами…

— Я — что? Я ничего, если надо… — и Яша послушно полез на переднее сиденье «Нивы—Шевроле» Семёнова.

* * *

Громада главного корпуса седьмой клинической больницы возвышалась в стороне от Каширки подобно авианосцу посреди пустынного рейда. Серый, длинный, высоченный, плоский корпус, стоящий немного под углом к шоссе, господствовал над окружающей зеленью, посреди которой то тут то там просвечивала какая–то мелочь — то ли подсобки, то ли гаражи, то ли трансформаторные будки… В стороне от корпуса, но в периметре больничной ограды раскинулась необъятная парковка; дорожки вели от неё и к главному корпусу и к приёмному отделению, и еще куда–то. Народу в этот час на парковке было немного; начало дня, до времени посещения ещё далеко, а ночная смена давно уже отправилась по домам, уступив место тем, кто пришёл на работу с утра.

Каретников встретил гостей на улице; они отправились по одной из бесчисленных дорожек между кустов и газонов. Яша с любопытством озирался: хоть он и не в первый раз уже бывал в двадцать первом веке, ему случалось даже провести в будущем два дня подряд, но новизна ощущений ещё далеко не притухла. Яше было интересно всё: и громады домов, и наряды людей, проходящих мимо по своим делам, и еще тысяча всяких мелочей, на которые ни Олег Иванович ни Каретников привычно не обращали внимания.

Одет Яков был во вполне нейтральные джинсы и футболку; с некоторых пор и Олег Иванович и доктор приучились возить в багажниках комплекты такой вот «запасной» одежды что для Яши, что для Николки. Мало ли когда мог застигнуть их телефонный звонок и просьба: «Дядя Макар, мы тут перебрались к вам, как бы нам попасть…?» А мальчики в свою очередь, приспособились уже ловко переодеваться на заднем сидении машины и не привлекать больше внимания окружающих нарядами в стиле «ретро».

Хотя и то сказать — что им, москвичам? Они и не такое видели; разве что проводят необычных подростков удивлённым взглядом да и забудут тут же через минуту, окунувшись в суету столичной жизни. Однако же почти в каждом кармане давно уже лежал мобильник, оснащенный камерой, и уж молодёжь давным–давно приучилась наскоро снимать всё необычное — и тут же сливать ролики в социальные сети. Так что — нет уж, ни к чему, не будем лишний раз дразнить гусей…

Пока Яша озирался по сторонам, Олег Иванович вкратце изложил Каретникову ситуацию; тот крепко задумался. Потом — отвлёк Яшу от его увлекательного занятия, задал несколько вопросов — по большей части о порядках торговли известными веществами в аптеках. Яша ответил не только что охотно, но и подробно и исчерпывающе — еще бы, не зевака он какой–то, а серьезный человек — и уж конечно, подробнейшим образом изучил вопрос, как только узнал, что недобрые гости из будущего вплотную интересуются кокаином. Хотите знать подробности? Да вот, пожалуйста, с нашим полным удовольствием: в Москве, как тут же немедленно изложил Яша, можно отыскать три группы продуктов, содержащих кокаин: средства для обезболивания (например, порошок от зубной боли), лекарства от простуды, облегчающие головную боль и кашель и так называемые «медицинские вина», использовавшиеся как средство от многих болезней. Продавалось всё это в аптеках открыто в запечатанных коричневых баночках, по одному грамму стоило достаточно дорого: около рубля за коробочку. Однако же средства эти обыкновенно и дозировались и готовились провизорами прямо в аптеках: человек же оборотистый мог легко приобрести наичестейший недозированный порошок кокаина на аптечном складе, где за него платили вдесятеро меньше, правда и продавали порциями никак не менее. Что по 50 граммов. Такой именно склад и подвергся налёту сообщников Геннадия; как успел уже разузнать Яша, всего из сейфа пропало поболее полуфунта кокаина и почти полтора фунта наилучшего, тоже немецкой очистке порошка морфия. Последний стоил особенно дорого, из–за чего особенно убивался владелец склада, Моисей Львович Тумаркин.

И еще кое–что узнал Яша — примерно за полгода до налёта господин Тумаркин с позором выгнал со службы некоего Евгения Крынникова, уроженца города Киева, годом раньше так же изгнанного за неуплату с медицинского факультета Московского Университета. Сей господин Крынников, служивший при аптечном складе помощником провизора, характер имел скверный, непрерывно ссорился с сослуживцами и в итоге, был обвинён ими в каком–то мелком воровстве. В полицию обращаться не стали, однако же работа в аптеках Москвы была теперь для неуживчивого бывшего студента закрыта.

Так вот. Хоть сей господин и оставил в свое время учёбу, но не вовсе растерял свои прежние университетские знакомства; именно в компании студентов и увидел его в первый раз Яша. Причем время несостоявшийся медик и фармацевт (которого в студенческой среде называли не иначе как Жорж) проводил в обществе Володи Лопаткина, с некоторых пор — хорошего приятеля незваных гостей из будущего.

Всё это Яша и изложил собеседникам. Олег Иванович с Каретниковым внимательно выслушали, время от времени задавая уточняющие вопросы, а затем принялись спорить. Яков к тому моменту уже и думать забыл о том, чтобы глазеть по сторонам — слишком уж важные и любопытные вещи обсуждались, тут уж не до чудес будущего…

— Ну, в общем, все ясно. — говорил Каретников. — Эти озорники решили срубить бабло по лёгкому и пошли самым очевидным путём. Учись, Олегыч, это тебе не часами барыжить…

— Ну уж и по лёгкому, — не согласился Семёнов. — По лёгкому — это переть на ту сторону антиквариат, Фаберже какого–нибудь, или Перова с Репиным. Здесь они только набирают популярность, а там… сам знаешь.

— тогда уж импрессионистов. — покачал головой Каретников. — Вон, того же Мане — во Франции его картины толком еще никому не нужны, а у нас… сам знаешь. Миллионы.

— И как ты себе это представляешь? — усмехнулся Олег Иванович. Все его картины известны, обнюханы искусствоведами до последнего штриха. В лучшем случае — можно выдать за вторую версию, но это же не Нестеров, который своего «Пустынника» раза три повторял… и не Мунк с его «Криком».[16]

— Ну ты и сравнил, Олегыч. — поморщился Каретников. Вот уж не знал за тобой пристрастия к декадансу. Но в одном ты прав — продавать произведения искусства такого ранга это дело мало что хлопотное, так ещё и весьма рискованное — засветишься непременно, да и вопросов будет море. А если частным коллекционерам — то тут надо быть вхожим в очень уж специфические круги; откуда у наших «друзей» такие связи? нет, не их уровень.

А вот дурь толкнуть — это очень даже легко. Особенно если цену не заламывать.

— Ну, не скажи. — возразил Олег Иванович. — Сейчас всё же не девяностые, все эти рынки давным–давно поделены, значит, продавцы полезут на чью–то поляну. А такого сам понимаешь, не прощают.

— Это если не выйти на тех, кто такую поляну держит. Тем более — они, кажется, собираются провернуть всю операцию по бартеру. Яков, вы, кажется, что–то говорили об оружии?

— Верно, Андрей Макарыч. — подтвердил Яша. — Было такое. Этот Геннадий, когда Дрону ихнему указания давал, особо напоминал, чтобы за кокс — это он так кокаин называл, извините, если что, — только стволами брал. Или хотя бы часть оружием.

— Шустрые мальчики. — Покачал головой Каретников. — Еще бы понять, зачем им это оружие…

— Что–то мне подсказывает, — усмехнулся Семёнов, — что они собираются пустить его в ход на той стороне. То есть в прошлом.

— Ну ты прям капитан Очевидность! — восхитился Каретников. — А то я не понимаю! Присмотреть надо за ними, вот что. Справишься пока, Яша? И учти, теперь это стократ опаснее — раз уж они убивать начали.

— А то не справлюсь, Андрей Макарыч! — довольно ответил Яша. Глаза его горели азартом — видно было что молодой человек думает теперь о чём угодно, только не об опасности. — Никуда они от меня не денутся! Вот, кстати, ещё насчёт того фармацевта, Жоржа Крынникова…

— Погоди, Яков… — остановил молодого человека Олег Иванович. — Слушай, Макар, на той стороне мы за ними, конечно, посмотрим. Только может им и здесь укорот дать? Шутки шутками, а дури они вон сколько взяли — и, пожалуй, вот–вот сбудут её кому–нибудь. А это — сам понимаешь…

Олег Иванович выбрал верный ход. Каретников, несколько лет проработавший выездным медиком в бригаде МЧС насмотрелся на наркоманов и их жертв — и испытывал к наркоторговцам холодную и брезгливую ненависть. И в данном случае, ни о каких колебаниях речи быть не могло.

— Это верно… — медленно потянул доктор. — Сделаем вот как. Попробую–ка я слить ребятам из отдела по борьбе с оборотом наркотиков инфу насчёт наших клиентов. Доказательств у меня, понятное дело нет, даже имен не имеется — мы ведь так и не сумели толком их здесь установить. Хотя нет, кое–что имеется — Оля–то Геннадия хорошо знает, может и Дрона с остальными по фамилиям вспомнит? Пожалуй, дам знать ребятам из наркотного отдела — есть у меня там пара старых приятелей. Если и не накроют они этих умников, то проблемы создадут наверняка. Особенно, если там тема с оружием всплывает.

— А они у тебя не поинтересуются, откуда у тебя такая информация? — осведомился Олег Иванович. — А то — что ты им ответишь?

— Я же врач. — усмехнулся Каретников. А с нами, врачами, люди порой как со священниками откровенны. И к тому же — ты, помнится, сам говорил, что у них потери были — пристрелили кого–то там на Хитровке, верно? Вот, в случае чего, на покойника всё и свалим.

— Да не бойся ты, — добавил он — в наркотном нормальные мужики, меня сто лет знают — если скажу им, что не хочу источник сведений светить — поймут, копать не станут.

— Ну, смотри, тебе, конечно, виднее, — с сомнением покачал головой Семёнов. — Но всё же я бы на твоём месте поостерегся бы. Это, знаешь ли, такая публика — копать может и не станут, а на карандаш возьмут. Да и потом — ну вот возьмут они Геннадия и его весёлую команду. И что они им наплетут? О нас, заметь, наплетут. Я бы на их месте точно наплёл бы — хоть какоё–то шанс их тривиального подследственного превратиться во что–то более… перспективное. Сам понимаешь, если тема с тоннелем во времени всплывёт — ею люди совсем другого уровня будут заниматься. А нам это надо?

— А ведь верно! — задумчиво произнёс Каретников. — Я, Олегыч, об этом, признаться, даже и не подумал. Нет, похоже, надо искать другие методы. Да, ведь эти олухи и сами могут засветиться! Что ж нам теперь — молиться прикажешь, чтобы они свои гешефты по–тихому тут провернули и не попались? А ведь получается — что и придётся…

— В общем, так получается, что решать с этими затейниками придется на той стороне. — вздохнул Семёнов. — И тут мы уж без тебя, Яков, никак. Что ты там насчёт этого недопровизора рассказывал?


Глава пятая

— Знаешь, никак не могу привыкнуть к виду Кремля. Вот чего угодно ожидал, но только не того что он белый. То есть я, конечно, читал об этом… ну, наверное, читал. — поправился Ваня. Или слышал. Москва белокаменная и всё такое… Но — увидеть самому! Вот уж точно, разрыв шаблона!

Мальчики шагали по Никольской в сторону Лубянки. Накрапывал противный стылый осенний дождик, и Николка поднял воротник шинели и поглубже натянул на уши фуражку. Ваня вынужден был подражать товарищу; мальчик с грустью вспоминал о такой удобной вещи, как капюшон и всё гадал, какому это мазохисту пришло в голову отрезать его от куртки, да ещё и совместить с шарфом?[17]

— А по моему, красный, как у вас — красивее. — не согласился с товарищем Николка. А то у нас побелка со стен всё время облезает. Ну и получается Кремль какой–то ободранный.

Это да. — согласился Иван. — Вид у него не очень–то презентабельный. Нет, с той стороны, из–за реки — еще ничего, а вот со стороны Красной площади — бр–р–р…

Да, — кивнул Николка. — У вас она совсем не такая. Столько простора, и торжественно так… и пирамида эта, у стены! Я как в первый раз увидел — меня прямо до костей пробрало! А я ведь тогда ещё о вашей истории ничего не знал — ни о революции, ни о мировых война, ни о чём.

— Да уж. А всё потому что у вас столица в Питере. — назидательно заметил Иван. — Вот сам подумай: разве можно центральную площадь страны превращать в какой–то базарный майдан? Небось, на Дворцовой никто не позволит возле Александровского столпа лавки раскидывать…

— Только по–моему, зря они памятник Минину и Пожарскому передвинули. — добавил Николка. — На прежнем месте он лучше был.

— Так парады же! Ты бы видел, как по Красной площади войска идут! А когда колонны техники — так и вообще — небо дрожит! Недаром все говорят — нигде таких парадов, как у нас на Красной площади нету!

— Могу себе представить. — кивнул гимназист. Он уже успел увидеть грозные боевые машины будущего — правда, только в музее под открытым небом, на Поклонной горе, где они с Ваней как–то провели целый день, лазая по танкам и орудиям. Особенно сильное впечатление произвела на него грандиозная двенадцатидюймовая железнодорожная артустановка высотой с многоэтажный дом. — могу себе представить, как эти машины идут по брусчатке.

— Ничего, ещё увидишь, — великодушно пообещал Иван. Дядя Макар обещал на майский парад Победы добыть несколько пропусков — через Военно–историческое Общество. Для тебя, барона и господина лейтенанта… ну, он же к тому времени поправится? А парад будет — закачаешься! Ещё бы — 70 лет Победы!

Скорее бы. — вздохнул Николка. — То есть не парад, а чтобы Сергей Алексеевич поправился. А то у нас такие дела, а он лежит в больнице и скучает…

— Это вряд ли. Папа говорит — дядя Макар его там за уши от ноутбука пытается оторвать, только без толку, Господин лейтенант с макушкой ушёл во всякие там цусимские форумы, ну и книги по истории флота глотает одну за одной. Я и сам его в контакте отыскал — представь, он в инете уже настолько освоился, что даже аккаунты в соцсетях стал заводить! Наверное, Ольга помогла…

— Что–то давно я её не видел. — с беспокойством заметил Николка.

— НУ да, конечно. Она же из палаты Никонова, почитай, и не выходит — всё время рядом с ним! Папа говорит — как лейтенант выздоровеет, они непременно поженятся.

— Ну, дай Бог… — согласился Николка. — Зато Роман на нашей стороне всё время проводит, у барона. Они, похоже, вообще не расстаются. Интересно, зачем мы им сегодня–то понадобились? Я Яшу пытался расспросить, но он, как всегда, ничего не сказал — передал приглашение от барона и умчался куда–то…

— Вот скоро и узнаем. — отозвался Ваня. — Только к Биткову в оружейный магазин заглянем — папа просил ружейного масла купить, — и сразу к барону, на Маросейку. Интересно, как там сейчас в школе Василь Петровича…

Фехтовальный и гимназический клуб, который держал Модест Петрович Корф, располагался на улице Маросейка, всего в паре кварталов от женской казённой гимназии, где служил дядя Николки, Василий Петрович. Там же училась кузина мальчика, Марина и Варенька Русакова, троюродная сестра лейтенанта Никонова. Мальчики на днях побывали в этой гимназии, на литературном вечере — и имели там несомненный успех. Причём — такой, что мальчики заранее получили приглашение на самое главное гимназическое событие года — святочный бал. О визите в девичью гимназию и вспоминал сейчас Ваня. Николка хитро сощурился — он–то понимал истинную причину интереса своего товарища. Дело было, конечно, в Вареньке Русаковой — Николка не мог не заметить, какими глазами весь вечер смотрели друг на друга Иван и девочка…

А собеседник его тем временем продолжал:

— Я тогда обещал одноклассницам Маринки текст «Федота–стрельца». Ну, текст–то я им доставлю, не вопрос, раз уж обещал, — только я вот что подумал — а может, это неправильно? Ну, вроде как воровство получается — Филатов–то эту сказку еще не написал. Да он и вообще не родился! А если она уже сейчас известна станет — то, может, он её и вовсе не напишет — в вашем мире?

— Ну, что–нибудь другое сочинит. — резонно возразил Николка. — И вообще, помнишь что Олег Иванович говорил? — «Чем больше мы сюда всего разного из вашего времени принесём — тем сильнее будет наша история отличаться от того, что у вас случилось. Вон, господин лейтенант как флотом и кораблями занялся! Вот выйдет из больницы, вернётся к нам — и сразу объяснит адмиралам в Петербурге, как правильно флот надо устроить! Тогда, может, и не будет ни поражения от японцев, и революции этой ужасной. И вообще — все по другому пойдет! А этот твой Филатов, может, и вовсе не родится, а если и родится, то будет не актёром, а, например, космическим путешественником!

— Ну да, так они его и послушают, адмиралы ваши! — скептически хмыкнул Ваня. — По–моему, господин лейтенант даже и не представляет себе, что его ждёт. Знаешь, сколько у нас книжек на эту тему напридумано? В них, конечно, вот такой «попаданец» — ну, у нас так называют человека, который оказывается в прошлом и начинает там сразу всё менять, — сразу всё объясняет, внедряет новую технику, научный и промышленный скачок устраивает, войны выигрывает. Только, думается мне, не выйдет из этого ничего. Вот так, в лоб — «пришёл, объяснил, внедрил» — точно не выйдет. Слишком уж много всего менять в России придётся…

— А по–моему, он справится. — упрямо стоял на своём Николка. — Он ведь не просто лейтенант, а в Научном комитете служит! Как же его не послушают? Да вот я еще папе в Севастополь про него напишу…

— Только ты того.. поосторожней. — посоветовал Иван. — А то прочтёт отец: «Здравствуй, дорогой папочка, я тут сгонял на сто тридцать лет в будущее и выяснил, как сделать так, чтобы российский флот был самым могучим в мире, и чтобы большевики династию Романовых не перестреляли», — да и примчится спасать любимого сыночка от буйного умопомешательства…

* * *

Вообще–то в «Аду» не было принято запирать двери. Это общежитие, располагалось в полу–заброшенном барском доме дворян Чебышевых в знаменитом на всю Москву студенческом квартале Между Большой и Малой Бронными улицами. Когда–то там снимали комнаты многие известные народовольцы; однако ж в соображении конспирации собираться они предпочитали не там, а в трактире «Крым», что на Трубной площади.

«Крым» этот слыл заведением разгульным, обычным местом отдыха шулеров, аферистов и всякого жулья, сохранявшего, впрочем, приличный вид. А вот под нижним этажом, уже глубоко под землёй, подо всем домом раскинулся огромный подвальный этаж, сплошь занятый одним трактиром. Место это, безусловно самого разбойничьего пошиба, именовалось «Ад».

Соседствующее с «Адом» подземелье именовали «Треисподняя». Пускали туда не всякого — для того, чтобы удостоиться этой чести, надо было быть известным лично буфетчику или местным вышибалам. Зато и было в «Треисподней» тихо — тут серьёзные воры проигрывали куш, делались дела: то «тырбанка сламу», то есть дележка и продажа воровской добычи, то тихо, незаметно, и оттого аккуратно исполняли заказы по фальшивым паспортам. Косматые студенты с их неизменной «Дубинушкой» были здесь привычными гостями — полиция в «Треисподнюю не совалась, облав никогда не было. Оттого это место и было выбрано давно еще Ишутиным[18] и соратником его, печально известным Каракозовым, как место встречи их тайного революционного общества «Ад».

Собрания «Ада» происходили и здесь, и в самом трактире «Крым», а так же в любимой московским студенчеством библиотеке–читальне Анатолия Черенина на Рождественке. И длилось бы это долго, весьма долго — уж что–что, а красиво поговорить под белое хлебное вино любят всякие студенты, и в этом смысле члены «Ада», с гордостью именовавшие себя «мортусами» («смертниками»), ни чем не отличались от прочих. Неизвестно, как долго длилась бы их деятельность — но четвертого апреля 1866–го года Каракозов был схвачен в Петербурге после покушения на царя: он пытался разрядить в самодержца револьвер, но во время стрельбы его руку оттолкнул случайно оказавшийся поблизости мастеровой с говорящей фамилией Комиссаров.

Последовал громкий процесс; большинство членов «Ада» угодило на каторгу или в крепость, а сам кружок заглох. Былые страсти вокруг трактира «Крым» улеглись, а место Ишутина в узком кругу тогдашних радикальных революционеров занял новый вожак Сергей Нечаев, еще более подверженный уголовщине. Название же по наследству досталось дому Чебышевых, где снимал квартиру студент Ишутин. В той же комнате потом уже, в конце шестидесятых, собирались студенты–нечаевцы; это и было наследием «Ада», известным всей Москве.

Бог знает, какими путями добился Владимир Лопаткин того, чтобы поселиться именно в той комнате, где по всеобщему убеждению обитателей «Ада» обитал когда–то сам Ишутин. Говорили, что и сам Нечаев тоже бывал в этой комнатёнке — и даже планировал тут с остальными членами «Народной расправы» показательную казнь отступника, студента Иванова, ту самую, что толкнула потом Достоевского к написанию «Бесов».

Но, так или иначе, сейчас дверь в «нехорошую» комнату была плотно прикрыта, и мало того — крепко заперта изнутри, что, безусловно, являлось вопиющим нарушением всех писаных и неписаных правил жизни этой вольной студенческой коммуны…

— Ну хорошо, дело вы сделали. Но ведь и засветиться ухитрились! Я же предупреждал — если что, уходите сразу, и, желательно, без пальбы! А вы? Мало того, что копа завалили, так еще и извозчика! Видали, какой вой в газетах? Теперь они скоро не уймутся…

Геннадий был очень недоволен. Нет, не так: ОЧЕНЬ недоволен. Тщательно разработанные планы летели псу под хвост. Ну, может, не совсем псу и не совсем летели — в конце концов, крупная, огромная даже — по меркам любого полицейского департамента 21–го века — партия наркотиков, да еще и весьма высокой степени очистки, была успешно взята. И не только взята — ещё и переправлена через подземный портал, и на неё, если верить Дрону, имеется уже покупатель…

А значит — при всей своей безбашенности, Дрон всё же справляется с делом. Плохо только, что слишком уж ему нравится стрелять…

— Вот скажи, — продолжал «дожимать» провинившегося соратника Геннадий — на фига ж вам понадобилось городового валить? Неужели нельзя его.. того… поделикатнее?

— Да сам не понимаю, вышло так. — уныло выдавил Дрон. — Эта падла как заскочил в дверь, так сразу за шашку! Ну я и подумал, что перец такого берсерка может и не остановить — вот и пришлось валить по взрослому…

Дрон уже притомился слушать нотации, но сдерживался, поскольку понимал — да, накосячил. Тем более, что Геннадию он сейчас врал — никакой шашки пожилой полицейский и не думал вытаскивать — он даже в свисток засвистеть не успел. И как раз вот на такой случай были припасены и электрошокер, и другой, вполне надёжный инструмент — пейнтбольный маркер, сделанный в виде обычного пистолета, но заряженный особыми, «перцовыми» шарами. Такое «нелетальное» средство не так давно вошло в моду у западных правоохранителей — и очень неплохо себя показало.

Так нет же! Запаниковав, он забыл обо всём этом тщательно подготовленном арсенале и потащил из–за пазухи ТТ навёрнутым на него глушителем. И, прежде чем кто–нибудь успел понять, что происходит, продукт китайского оружейного контрафакта дважды дёрнулся в руке Дрона, отправляя городового на заслуженный вечный отдых. Ну а извозчик… с ним тоже пришлось не церемониться: одно дело мелкое, в общем–то, ограбление, и совсем другое — убийство стража порядка. Можно было не сомневаться — полиции его даже и искать не придётся, сам побежит закладывать, как услышит, что в аптечном складе порешили полицейского. И страх не остановит: народ здесь… если не законопослушный, то уж точно, богобоязненный, и такой грех таскать на душе не всякий хитровский уркаган захочет. А уж тем более — обычный извозчик.

— Короче — прости, вышло так. — в который раз уже сказал Дрон. — Не хотели. Постараемся больше без косяков.

— Да уж, пожалуйста… — ворчливо ответил Геннадий, и Дрон мысленно выдохнул — всё, больше пилить не будет. Простил. — Что там у нас по подземной базе?

— Да по ней всё ваще в шоколаде! — отозвался обрадованный переменой темы Дрон. — Витька, как обещал, навтыкал повсюду камер — и во дворах, и в подвалах, и в тоннеле. Раз в день снимаем данные, ночью смотрим — голяк, никого и ничего. Можем расслабиться.

— А вот расслабляться не надо. — сказал вожак. — С камерами молодцы, но прекращать наблюдение нельзя. Пока по–прежнему — не больше трёх проходов в день, по два человека за раз, и не меньше шести часов — интервал. Усвоили?

Виктор с Дроном кивнули. Меры предосторожности вырабатывали все вместе; после предательства Вероники и разрыва с группой Семёнова—Корфа решено было прекратить использование порталом на Гороховской. Сейчас Виктор разрабатывал операцию по установке там видеокамер слежения; что касается той самой же улицы, но уже в двадцать первом веке, то там дела обстояли похуже. Непонятно как, но «противникам» — Геннадий и остальные иначе уже не воспринимали недавних своих друзей, — удалось добиться того, что камеры на улице Казакова в районе интересующего их дома отключили. Оставалось гадать, решилось ли дело взяткой, или у кого–то из конкурентов обнаружились нужные связи? Пока приходилось смириться с неизбежным — электронной слежки через наружные видеокамеры на стороне двадцать первого века не будет. Оставался вариант камер в прошлом — но тут нельзя было дать и малейшей осечки, так что Виктор не торопился: не готово, значит надо работать. Геннадий и не подгонял, полагаясь на опыт своего соратника.

— Так, теперь по нашему новому другу. — продолжал вожак Бригады. — как он себя показал? Твоё мнение, Вить?

Дрон, хотел, было, возразить — в конце концов, операцией руководил он! — но смолчал.

— Показушник. — поморщился Виктор. — Даже по местным понятиям — театрален до невозможности. Хотя чёрт их разберет, местные понятия… они тут все, похоже, помешаны на пафосе и всем таком прочем.

Собеседники закивали. Эту особенность своих новых знакомых отмечали уже все; особенно ярко проявлялась она у Володи Лопаткина, того самого студента, в чьей комнате они сейчас и беседовали. Сам хозяин жилплощади отсутствовал, так что говорить можно было вполне открыто.

— Ну вот. — продолжал меж тем Виктор. — Как Дрон городового вальнул, я хотел его подальше оттащить, чтобы, значит, не сразу нашли. Так этот важ Жоржик, не поверите — сначала хотел на трупе червового туза оставить, в качестве знака, а когда Дрон не позволил — целую речь закатил. Куда там Ленину в октябре!

— Точно. — подтвердил Дрон. — Думаю, заранее готовился. Я бы так с ходу не смог…

«Да ты бы и подготовившись не смог — усмехнулся про себя Геннадий. — Твоя сила, милый Дроша, не в словах и не в мозгах даже. Хотя это я, пожалуй, зря — несмотря на некоторую горячность, старый школьный товарищ в общем, с порученными делами справляется, причём весьма толково»

Вслух же он ответил:

— Ну ладно, что есть, то есть. Время у них здесь такое — без пафоса никак нельзя. Значит, в остальном по Крынникову все?

Виктор замялся и на этот раз ответил Дрон.

— Да нет, не вполне. Понимаешь, Ген… не понравился он мне. Пафос пафосом, а на самом деле я вот его слушаю… и всё не могу отделаться от мысли, что он нас держит за лохов. В чём дело — не скажу; но по тому как смотрит, как говорит… так либо с недоумками разговаривают, либо с детьми.

— Согласен. — кивнул Виктор. — Есть такой файл. То есть — мне тоже так показалось.

— И потом, — продолжал Дрон, — он, помнишь, что нам впаривал? Что–де ключи от сейфа точно у сторожа. А на деле — не было у него ключей! Я его сам обшмонал — не было, по любасу. И пришлось нам этот сундук пилить; вот шум и подняли. А он вообще предлагал рвануть! Не поверишь — у него с собой динамит был и даже бикфордов шнур! Каков сюрпризец? Значит, подготовился, гад! Возникает вопрос — зачем?

— Резонно… — ответил Геннадий. — Запишем в загадки. Однако, факт есть факт — хвоста за нами нет, этой конурой никто пока не интересуется. Значит — не сдал…

— Все равно. — упрямо построил Дрон. — Не верю я этому Жоржику. Вот увидите, от него точно какая–нибудь подстава будет…

— Ты, Дрон, просто завидуешь. — лениво заметил Виктор, отрываясь от экрана. И когда это он успел вытащить планшет и погрузиться в очередное мелькание символов? — Жорж у нас такой красавчег…

Когда Геннадий договаривался с Жоржем о том, как они будут поддерживать связь, тот объявил, что отзываться будет теперь только на псевдоним «Красавчик». Дрон, услышав это, прыснул — в конце концов, в их времени подобное могло быть истолковано только одним–единственным способом. Жорж, как ни странно, понял — он скривился, слегка покраснел и, похоже, с этого момента зачислил насмешника в список своих недругов.

— Да пошёл он! — немедленно взъярился Дрон. — Было бы чему завидовать…урод, чмо аптекарское! Да я его…

— Успеешь. — осадил соратника вождь. — Мне он и самому не особенно нравится… но на данный момент — юноша полезный. Ты им займись, Витя — ну, понимаешь… думаю, труда это тебе не составит.

Виктор кивнул. Проверить нового соратника и в самом деле ничего не стоило — местная непуганая публика понятия не имела не то, что о микрофоне в булавочной головке, но вообще о возможности электронной слежки.

Тем более, что прояснить кое–что насчет «Красавчика» и правда, стоило — бывший студент пошёл на контакт с «бригадовцами легко и пришелся им очень уж кстати — оказалось, что Жорж совсем недавно служил провизором на крупном аптекарском складе, и, мало что хорошо знал условия хранения дорогих лекарств, к которым, безусловно, относился и кокаин, но ещё и поддерживал интимную связь с барышней, служившей при складе кассиршей; она–то и сообщила Красавчику о том, что хозяин на днях получил очень крупную партию кокаина и морфия наивысшей очистки. Правда, приобрести их законным путём, как поначалу планировал Геннадий, возможным не представлялось — вещества брались под конкретные заказы и в свободную продажу не шли. Пришлось отказаться от прежних планов и соглашаться на столь милый сердцу Дрона вооружённый налёт. Насторожило тогда Геннадия то, что и сам Крынников охотно согласился именно на такой вариант…

— Так, Дрон, ты занимаешься стволами и дурью — как договорились. Ты, Олежек, пасёшь Лопаткина…

Третий член «Бригады Прямого Действия», студент–философ Олег, до сих пор не принимавший участия в беседе, кивнул.

— Кстати, Витя, звонил предкам Олега? Как он там?

— Да ничего, вроде… — отозвался Виктор. — По–прежнему верят в поход на Алтай. Но неделя–другая, и это больше не будет прокатывать.

После нелепой гибели приятеля Олега, Валентина, молодому человеку пришлось скрыться в прошлом — мама погибшего Вали всё не оставляла надежды разыскать сына и осаждала Олега расспросами, впрямую уже заговаривая о полиции. Пришлось выдумать турпоездку в горный Алтай, где, разумеется, не брали мобильные телефоны. В результате, Олег уже три недели делил комнату с Лопаткиным, стремительно мимикрируя под обитателя «Ада». Олег ощутимо оброс; от него уже попахивало — душа и прочих излишеств в «Аду» отродясь не имелось, а уговорить соратника на посещение общественных бань можно было разве что под дулом револьвера. Пока Геннадий терпел; в конце концов, у населявших «Ад» и «Чебыши» студиозусов были достаточно своеобразные представления о гигиене и на их фоне Олег ещё не слишком выделялся.

— Ладно, вот тогда и решим. А сейчас — вопросы есть? — Геннадий обвел соратников взглядом. Все молчали — всякий, как и полагается, знал свой маневр. — Ну что ж, тогда ближайшие две недели каждый занимается своим делом. Старший — Виктор.

— Всё–таки решил ехать? — уныло спросил Дрон. Перспектива отлучки Геннадия его не радовала — в его присутствии штатный боец «Бригады Прямого Действия» чувствовал себя куда увереннее.

— А что делать, Дрога? — снисходительно усмехнулся вождь. — Нельзя упускать такой случай. Сам подумай — какие люди!

— Да… согласился Виктор. — Это нам повезло. Кто бы мог подумать — сам Бронислав Пилсудский! А еще…

— …братец Саша. — закончил за него Геннадий. Спасибо пану Радзиевичу и его питерским знакомым.

Студент Университета Янис Радзиевич, с которым (как, впрочем и с испытанным уже в деле Жоржем- »красавчиком») «бригадовцев» познакомил всё тот же Володя Лопаткин, оказался человеком на редкость осведомлённым. Уже во время студенческой вечеринки, куда, к слову сказать, он же их и пригласил, Геннадий с Виктором разговорились с поляком. К концу мероприятия они уже вполне понимали друг друга; Радзиевич отпускал прозрачные намёки, Геннадий тонко улыбался и отмалчивался — но и за намёками и за молчанием этим стояло что–то такое, что оба они смогли учуять друг в друге. На следующий день Геннадий встретился с Янисом в Александровском Саду; о чем они там беседовали, он рассказывать соратникам не стал, а лишь объявил, что срочно уезжает вместе с паном Радзиевичем в Санкт—Петербург, и велел Виктору озаботиться запасным комплектом документов на другое имя.

Больше недели Геннадий, подобно театральному интригану, держал друзей в напряжении, и вот вчера назвал наконец две фамилии. И если первая, «Пилсудский», лишь повергла соратников Геннадия в недоумение, то вторая, в сочетании с именем «Александр» произвела эффект разорвавшейся бомбы. Перед «бригадовцами» сразу же замаячили прожекторы Дворцовой площадью, выстрел «Авроры» и известный по бесчисленным фильмам негромкий картавый выговор…

* * *

— И что, их будет семнадцать? — потерянно спросил Николка. — И все — офицеры?

— Вообще–то нет. — уточнил барон. — Офицеров — только дюжина. Остальные — унтера, из той группы, что полковник особо обучает.

— Да как же мы с ними справимся, Модест Петрович? Дюжина офицеров и пятеро унтеров, наверное, самые лучшие в батальоне, так? — Яша недоумённо поскрёб в затылке. — Ну я ещё понимаю, вы… Роман вот… Ваня тоже, наверное умеет кое–что. Но я‑то вообще стрелял раза три в жизни!

— Ничего. — беззаботно махнул рукой Иван. — Они, считай, тоже ничего не умеют. Чему их учили? Строем ходить, коротким коли.. и всё! Нет, их конечно, сейчас этот самый Нессельроде наверное, натаскивает… но много они с двустволками навоюют?

— Согласен — кивнул Ромка и демонстративно клацнул «помпой». — Да и вряд ли Нессельроде их чему–нибудь успеет научить. Ну, видел он пару раз тренировки этих зуавов — так и что с того? Те и сами–то тогда все, наверное, на ходу придумывали…

— Так мы и этого не умеем! — в отчаянии крикнул Николка. — Вы вообще, в своём уме, господа? Кто мы, а кто они? Там же, наверное, половина офицеров еще с турками воевали…

— Пятеро. — уточнил Корф. — Это, считая самого Фефёлова. Нессельроде, как я понимаю, всю войну в конвое Государя проболтался… как и я. — добавил он после некоторой заминки. — А Фефёлов, и еще один там, капитан — те да, они и Шипку прошли.

— Вот видите! — развёл руками гимназист. — Они же нас одной левой…!

— Ты, Никол, не кипятись. — рассудительно заметил Ваня. — Во первых — ну сольём, так и что с того? Пули–то не свинцовые, невелика беда. Получим по паре синяков — так это и не смертельно. И стыда тут никакого нет — они, собственно, другого от нас и не ждут. Только вот незадача — мы им не сольём. Вот увидишь.

— Да с какой стати??? — уже в голос завопил мальчик; ему с полусекундной заминкой вторил Яша. — Вы что, втроём с семнадцатью справитесь?

— Ну, втроём, предположим, не справимся. — согласился Ваня. — но нас–то…

— Ага! «А скажут — нас было четверо»! — Николка ехидно процитировал «Трех мушкетёров».

— Кстати, не припомните, молодой человек, чем там дело закончилось? — осведомился барон. — Рано вы себя списываете. Во первых, у нас еще целых четыре дня и мы можем от души потренироваться…

— А они что, будут на месте сидеть, что ли? — влез Яша. — Наверняка их сейчас тоже гоняют в хвост и в гриву!

— Это уж будьте благонадёжны. — кивнул Корф. — Зная моего друга полковника — нисколько не сомневаюсь. Но тут одна тонкость. Сержант, сколько у нас шаров?

— Две коробки по две тысячи штук. — тут уже ответил Ромка. — Если надо — еще сгоняю, в доме коробок семь лежит.

— Вот видите? — повернулся к мальчикам барон. — А у Нессельроде на каждое ружьё хорошо если по сотне заготовок для красящих шаров. И на подготовку они смогут истратить самое большее, половину; причём большая часть уйдёт на то, чтобы научить господ офицеров и унтеров хотя бы обращаться с этим оружием. Тогда как у нас — свободно по паре тысяч выстрелов на ствол, и никакой возни с освоением техники.

— Так уж и никакой? — Яков с сомнением покосился на дробовик в Ваниных руках. — Вон он какой… хитрый.

— Да чего тут хитрого? — удивился мальчик. — Смотри, как надо…

Он в несколько движений раздвинул приклад, потом быстро набил шарами трубчатый подствольный магазин, лязгнул затвором и в несколько секунд расстрелял все шары по мишени — валявшейся в двух десятках шагов от них большой корзине. После каждого удара корзина отлетала на шаг–другой; Яков машинально отметил, что бьют эти шарики с краской, наверное, весьма чувствительно…

Выпустив последний заряд, Ваня снова сноровисто набил магазин шарами и протянул маркер[19] Яше.

— Ну–ка, попробуй!

Яков неуверенно взял ружьё в руки и попытался передернуть помпу; не вышло. Механизм оказался неожиданно тугим.

— Резче надо! Ты что, совсем без сил, что ли? Вот, погляди! — Ромка, отобрав у Яши маркер, ещё раз демонстративно лязгнул помпой и пальнул в многострадальную корзину. — На, попробуй…

На этот раз получилось; Яша повеселел и тоже выпалил в корзину. К его удивлению, от мишени полетели брызги краски — попал!

Пока Яша входил во вкус, расстреливая один магазин за другим (всего в трубке под стволом помещался десяток шариков с краской), Роман сходил к экипажу и принёс ещё один свёрток.

— Вот, смотрите! — на свет появились два необычной формы пистолета. — Семь шаров в магазине, питание — баллончик с газом в ручке. Пользоваться — проще простого…

Солнце уже клонилось к закату, а на поляне все раздавались хлопки — то редкие, одиночные, то заполошно–торопливые, чуть ли не сливающиеся в очередь. Несчастная корзина давно покрылась причудливым слоем разноцветных — зеленых, красных, жёлтых, — пятен. Порой двое стрелков, стоя в разных углах поляны, ухитрялись выстрелами перекатывать многострадальную тару от одного к другому.

Ромка в Иваном разошлись не на шутку: оба по очереди демонстрировали то стрельбу с перекатом, то в кувырке вперёд, то упражнялись из пистолетной пальбы сразу с двух рук. Ваня потребовал даже принести маски и сей же час попробовать сыграть двое на трое; но Корф решительно пресёк эту затею.

— Ещё успеем, друзья. Сегодня наши рекруты, — и барон кивнул на вошедших уже во вкус пострелушек Николку и Яшу, — только осваивают основные приёмы с оружием. А вот завтра, с утра…

— Не получится. — вздохнул Николка. — Завтра мне в гимназию. Да и тебе, Вань, тоже ведь учиться надо?

— Перебьюсь. — беззаботно махнул рукой мальчик. — Вон, дяде Макару позвоню — он мне справку напишет, про какое–нибудь оэрви. Как–нибудь переживёт без меня школа два дня, а там и выходные. Вы ведь, кажется, учитесь по субботам?

Николка сокрушённо кивнул.

Ну ладно, не беда. — утешил мальчика барон. — Ты тогда, сразу после занятий — хватай извозчика и дуй сюда. Порфирьич тебя покормит — он всегда с собой вдоволь снеди берет на десятерых, — потом переоденешься — и в бой. Пойдет?

— Пойдет, конечно. — согласился враз повеселевший гимназист. А можно спросить, Модест Петрович?

— Что за церемонии? — удивился барон. — спрашивай, какие разговоры…

— А где вы эти ружья и пистолеты раздобыли, да еще и так быстро? — помывшись, задал вопрос Николка. — Они же из будущего, так? И, наверное, дорогие…

— А это, брат ты мой, и вовсе просто. — хохотнул барон. — Даже обращаться к нашему уважаемому доктору не пришлось. Ну и к твоему отцу, Иван тоже. Мы с Романом позвонили господам реконструкторам и предложили им… как это у вас называется, сержант?

— Бартер. — ответил Ромка. — господин барон пообещал реконструкторам два десятка старых капсюльных ружей времён ещё крымской войны, с полным фаршем — в обмен на маркеры, какие нам были нужны. Ну и весь остальной обвес — налокотники там, маски, шары, камуфляж. Гранаты пейнтбольные, кстати, тоже есть.

Они как услышали — чуть не подавились от жадности. Еще бы — у кого из реконструкторов такое сокровище сыщешь?

А где вы их сами взяли? — недоумённо спросил Иван. — Сколько уж лет прошло… те гладкостволы уже лет двадцать как с вооружения сняли!

— Тридцать. — уточнил барон. — Сняли — да не выкинули; в арсеналах по сей день и кремнёвые фузеи пылятся. Кому надо — заходи, покупай, почти что по цене лома. Я специально отобрал не абы какие, а те, что чёрной краской крашеные.

Черной? Это ещё зачем? — удивился Ваня. Ни разу не слышал, чтобы ружья красили в чёрный цвет. То есть — у вас. — поправился мальчик. В наше–то время это дело обычное…

— Обычное — потому что в Крыму–то это и придумали. — назидательно сказал Корф. — У англичан были особые стрелки, вроде ваших снайперов — с винтовками Минье; такие били шагов на тысячу, не меньше. И взяли, мерзавцы эдакие, манеру — наших застрельщиков по кустам выбивать. А стреляли, паскудники, на блеск ружей! Вот и стали солдатики ружья чёрной краской красить — чтоб не блестели…

— А зачем эту рухлядь до сих пор хранят? — продолжал недоумевать Ваня. — есть же современные винтовки…

— Есть; только ведь и стоят они по–современному! А старые гладкоствольные курковые ружья охотно берут сибиряки–охотники. Да и не только они: вот, недавно, один купец в Москве и в Туле закупил аж полтыщщи старых мушкетов — для торговли с пуштунскими племенами, в Туркестане. А чем плохо? Им такое старьё — в самый раз; пули сами льют, порох, кремни тоже под рукой. А патроны к современным винтовкам — где их взять в такой глуши?

Короче — двух дней не прошло, как доставили нам господа реконструкторы всё, что мы заказывали. Так что, завтра, с утра и приступим. Будет Роман делать из нас.. как вы говорили, сержант?

— Разведывательно–диверсионную группу. — ответил Ромка. — Три автоматчика.. стрелка то есть. С помповухами. В смысле — двое с помповухами, а у меня снайперка. Она, конечно, ненастоящая снайперка, но метров на семьдесят лупит довольно точно. С оптикой — так просто загляденье. А если учесть, что их двустволки шагов на тридцать дай Бог, в стену сарая попадают…

А что ж электронные маркеры не взяли? — поинтересовался Ваня. — Я, конечно, в пейнтболе не очень, но знаю — там сейчас любые модели есть, и под эмки штатовские[20], и под калаши. В пять стволов очередями мы бы их…

— Нет, Иван, это как у вас говорят… неспортивно. — покачал головой Корф. Видишь ли, вот эти, как вы их называете, «помповые ружья», по сути, в плане скорострельноcти не особо–то отличаются от винтовок Генри. Ну и пистолеты — считай, те же револьверы, только патронов на один больше. Гранаты, опять же, еще в турецкую были — не совсем, правда, гранаты, так, динамитные бомбочки. Но ведь были же! А двустволки–краскострелы, что капитан Нессельроде привёз, по скорострельности те же берданки. Вот мы с Романом и решили — подбирать оружие так, чтобы оно более–менее соответствовало тому, что сейчас есть в реальности. Не обязательно на вооружении, тем более, в России — просто есть. Ну, или может быть быстро изготовлено. Я же не просто победить хочу — мне нужно господ офицеров убедить, какая это нужная штука — такая вот военная игра с краскострелами. Ну а заодно и продемонстрировать кое–какие новинки тактического плана. А значит — надо чтобы всё было по–честному. — Ну а мы с Николом как? — нетерпеливо спросил Яша. От прежней его нерешительности не осталось и следа; похоже было, что, расстреляв пару сотен шариков с краской, Яша избавился, заодно, и от всех сомнений в своих силах. — Вы–то стрелки, это мы уяснили. А мы кем будем?

— А для вас, — ухмыльнулся Роман, — у меня есть особая задача…


Глава шестая

Что ж, юноша, предсказываю вам, что вы далеко пойдете! — добродушно прогудел Гиляровский.

Яша смущённо потупился. Похвала была ему особо приятна; Владимир Александрович был известен всей Москве, как самый осведомлённый в делах городского дна репортёр. Газеты с его статьями на криминальные темы зачитывали до дыр; ему верили. Фамилия «Гиляровский» была хорошо известна и пользовалась неизменным уважением и в хитровских шланбоях и в кабинетах сыскной полиции города. И если уж такой человек говорит, что Яша добьется успеха в выбранном деле…

Юноша посетил репортёра на него новой квартире; Владимир Александрович совсем недавно переехал на Столешников переулок, где снимал квартиру в доме Титова. Гиляровский принял гостя радушно; к удивлению Якова, журналист вовсе не забыл о нём и буквально с порога принялся расспрашивать о Корфе, Никонове, и о собственных, Яши планах на будущее. И четверти часа не прошло, как он выложил всё — и о своих планах на сыщицкую карьеру, и о Семёнове с Корфом, благодаря которым он так далеко продвинулся к исполнению своей мечты…

В самый последний момент Яша всё же спохватился: ещё чуть–чуть, и он, пожалуй, проговорился бы о портале; во всяком случае, сказал бы нечто такое, что непременно насторожило бы его внимательного, ничего не упускающего собеседника.

Так, судя по всему, и случилось; чем дольше продолжалась беседа, тем мягче и настойчивее Гиляровский возвращался к одной и той же теме — что, собственно, понадобилось Якову на Хитровке, зачем он сунулся, рискуя жизнью, в это клопиное гнездо, и чем он настолько не угодил загадочному «немцу», проживавшему в съемном «нумере» над «Сибирью», что Яшу пришлось вызволять оттуда с револьверной пальбой и кровью?

Однако в любой беседе обыкновенно участвуют две стороны, и сам Яша не был уж совершеннейшим желторотиком. Во всяком случае, тем, кто подумал бы так, предстояло в скором времени убедиться в своей неправоте. Вот и теперь — вырвавшись в какой–то момент из тенет добродушного очарования, которые распространял вокруг себя репортёр, Яков, в свою очередь, тоже сумел кое–что разузнать у собеседника. И Владимир Александрович сильно удивился бы, если бы кто–нибудь поведал ему, сколько поучительного вынес из разговора с ним этот скромный еврейский юноша с такими необычными для представителя его народа амбициями.

Тем более, что Яша и вправду понравился репортёру. В определённом смысле, он увидел в нём себя самого — в самом начале бурной карьеры. Правда, Якову крупно повезло: у него уже с первых шагов нашлись весьма серьёзные покровители. С их помощью молодой человек и правда, мог далеко пойти, тут репортёр нисколько не покривил душой. Его искренне удивили трезвость суждений и здравый смысл, высказанные юным собеседником; а более всего запомнилась уверенность Якова в себе. А потому, он, вольно или невольно, — скорее уж невольно, поскольку отнюдь не сразу дал себе отчёт в происходящем, — тоже старался произвести на Якова благоприятное впечатление.

В итоге беседа мэтра сыскной журналистики Москвы с восторженным неофитом превратилась в своего рода обмен опытом; в какой–то момент Гиляровский повёл Якова из гостиной, в которой они беседовали, в свой кабинет. Молодой человек последовал за хозяином дома с некоторым трепетом; всё же и репутация репортёра, да и вся его огромная, налитая богатырской силой фигура внушала юноше некоторый трепет. Яков был, конечно, осведомлён о перипетиях жизни журналиста: и о подвигах на турецкой войне, и о бурлацкой лямке, которую ему пришлось в своё время тянуть на Волге, и об изгнании из военного училища, и, конечно, о цирковой карьере.

В кабинете Гиляровский усадил Якова в высокое кресло с готической спинкой — такие же молодой человек видел в клубе у Корфа, — и принялся демонстрировать свои последние находки. Их было три: первым экспонатом стал странный «искусственный» зуб, извлеченный изо рта молодого человека, застреленного на Хитровке в тот же самый день, когда случилось пленение Яши; на втором месте оказался и вовсе удивительный предмет. Узкий, белый то ли хомутик, то ли ремешок из неизвестного, но весьма прочного материала. По словам репортёра, этим ремешком были стянуты руки сторожа ограбленного аптечного склада — того самого, где был убит городовой.

Подозрительный ремешок был снабжен чрезвычайно простым, но надёжным запором; полицейский чин, освобождавший сторожа склада, так и не сумел его расстегнуть, и принуждён был воспользоваться ножом. После испорченный ремешок был отброшен в сторону; репортёр же, присутствовавший на месте с первого момента — он прибыл к аптечному складу одновременно с полицейским нарядом, — выждав момент, подобрал важную улику. Впрочем, этим он не ограничился; осмотрев, уже после ухода незадачливых сыщиков, помещение склада, Гиляровский отыскал еще два предмета, несомненно, имеющие отношение к случившемуся.

Это были гильзы — два латунных цилиндрика, остро воняющие сгоревшим порохом. Причём, как отметил Владимир Александрович, порох был никак не привычный, чёрный, а более всего напоминал по запаху французскую нитроклетчатку, только–только принятую в патронах новой пехотной винтовки Лебеля.

Да и сами гильзы были весьма необычны. Мало того, что они были нетипичной для револьверных патронов формы — бутылочкой, — так еще и маркировку имели ни на что не похожую.. На донце располагались: цифра «10», две крошечные пятиконечные звездочки и еще какой–то непонятный значок в виде двух треугольничков. Капсюль обеих гильз был наколот точно посредине; как сказал Гиляровский револьвер злодея был «центрального боя».

Яков с жадностью слушал эту импровизированную лекцию: в конце концов, его познания в части огнестрельного оружия были весьма скромны. Важнее было другое — в отличие от Владимира Александровича, для Яши все эти диковинки не представляли никакой загадки; он прекрасно понимал, что предметы, вызвавшие удивление журналиста происходят из будущего и, так или иначе, доставлены сюда кем–то из соратников Геннадия Войтюка. Получалось, что Гиляровский ходил у самой–самой черты, переступив которую, он, пожалуй, мог и разузнать что–то, чего ему знать ну никак не следовало.

Яша вдруг почувствовал себя неуютно — следовало как можно быстрее добраться до барона и рассказать ему о неожиданной опасности. Да ведь еще и сегодняшние стрельбы в Фанагорийских казармах… надо же, как некстати!

— Какие такие стрельбы, молодой человек? Господин барон затевает военные манёвры или соревнования по стрельбе?

Яша прикусил язык, но было уже поздно. Видимо, он оказался настолько выбит из колеи, что произнёс последнюю фразу вслух. Увы, слово — не воробей; раз проговорившись, молчать далее не было смысла; в конце концов, откажись он говорить о стрелковом пари, намеченном на сегодня, репортёру ничего не стоило и самом заехать к барону и попроситься на столь интересное для любого журналиста мероприятие. И этот порыв был более чем естественен — московские газеты охотно публиковали материал о входящих в моду спортивных развлечениях, а уж статейки о жизни офицеров московского гарнизона и вовсе не сходила со страниц многих изданий. Так что до Фанагорийских казарм Гиляровский всё равно добрался бы — а вот только–только налаживающиеся отношения были бы, пожалуй, испорчены, вздумай Яша отказать.

Так что не приходится удивляться, что к фехтовальному клубу на Маросейке Яков подъехал в одной пролётке с репортёром. По дороге Владимир Александрович пытался выспросить у Яши подробности заключённого бароном пари; молодой человек отмалчивался, ругал себя и прикидывал, как он будет оправдываться перед товарищами. До сих пор у Яши не случалось столь явных проколов, и он тяжело переживал собственную несостоятельность. Гиляровский же глядел на своего юного собеседника с хитрецой: он, несомненно, о чём–то догадывался, но не спешил подгонять события. Репортёрское чутье подсказывало, что сегодня он увидит нечто по–настоящему любопытное.

* * *

— Что ж, Юлий Александрович, вы и впрямь проделали огромную работу!

Вашими молитвами, Олег Иванович, вашими молитвами. — ответил Меллер. — Да вот, прошу вас — наши первенцы!

Двое мужчин прошлись вдоль ряда выставленных на обозрение велосипедов. Их было восемь; необычный — для девятнадцатого века, конечно, — внешний вид, элегантный изгиб рамы, яркая окраска… и надпись «Дуксъ» а верхней трубе рамы. Оставалось только дивиться, как точно в этом своём витке повторилась история — только на 7 лет раньше срока.

Юлий Александрович Меллер, известный в Москве спортсмен, безусловно, талантливый изобретатель, познакомился с Олегом Ивановичем еще в июне, на большом велосипедном празднике в Петровском парке. Гость из будущего искал тогда источники дохода, только ещё планируя устраиваться в прошлом — и самым перспективным вариантом показалось ему нарождающееся в России велосипедное дело. Сказано- сделано; познакомившись на упомянутом мероприятии сразу с двумя будущими «воротилами» велосипедной отрасли — Александром Лейтнером, владельцем уже действующей веломастерской в Риге (будущая фабрика «Россия»), и будущим создателем знаменитой фабрики «Дукс», Семёнов решил сделать ставку на Меллера — и не ошибся.

Нет, с Лейтнером он тоже наладил сотрудничество — в результате рижская фабрика, еще в августе выпустила первую партию своих «Беговелов» — самокатов новейшей конструкции, оснащенных клещевыми тормозами и амортизаторами передней вилки. «Беговелы» раскупались как горячие пирожки; почти все машины были приобретены богатыми петербургскими спортсмэнами и теперь фабрика Лейтнера была обеспечена заказами на год вперед. Рижский предприниматель в срок, как было договорено, перевел на счет Олега Ивановича весьма значительную сумму денег, затребовал новые поставки и слал в Москву письма с намёками на то, что готов оказать содействие в приобретении привилегий на новые изобретения в области велосипедного дела. Адресат же не торопился отказывать — потчевал рижанина завтраками, развивая, тем временем, в Москве совместное дело с Меллером.

Недавно затея принесла первые плоды — в сентябрьском велопробеге, традиционно устроенном Царскосельским кружком велосипедистов, Меллер возглавил команду московского общества велосипедистов–любителей, члены которых — все трое, — выступали на новых машинах фабрики «Дукс». Разгром был полным; несмотря на то, что остальные спортсмэны выступали на новейших, безумно дорогих английских и бельгийских машинах, прибыли к финишу на полчаса позже последнего из коллег Меллера. Троица московских гонщиков комфортно, не особенно даже и напрягаясь, преодолела дистанцию и лишь шагов за сто от финишной ленты аккуратно распределились в заранее оговоренном — в этом не усомнился ни один из зрителей, — порядке. Еще один совет Семёнова, данным им до отбытия в Сирию; на всём пути следования команду сопровождали «технички»: две пролётки, на одной из которых помещались двое лучших мастеров «Дукса» с необходимыми инструментами и запчастями, а на второй везли три запасных велосипеда в специально сооружённых по такому случаю кронштейнах.

Всё это произвело гнетущее впечатление на соперников московской команды — у них не осталось ни единого шанса, и они прекрасно поняли это ещё до старта пробега, — и невиданный прилив энтузиазма у петербургских поклонников «бициклизма». Меллеру, разумеется, предлагали очень большие деньги за его агрегаты; когда же присутствующие поняли, что Юлий Александрович и в мыслях не держит продавать свои «бициклы», заказы посыпались рекой. Изобретатель отвечал осторожно, боясь излишне обнадёживать будущих клиентов — мол, модели особые, приготовленные только для гонки, и о серийном выпуске говорить пока ещё рано…

Гоночные велосипеды Меллер собирал самолично, чуть ли не вылизывая каждый винтик. Эти «бициклы» можно было назвать продукцией его мастерской лишь условно — к моменту старта гонки, на фабрике имелись лишь кузница да несколько трубогибных станков. Единственно, чем могло похвастаться будущее «высокотехнологическое» производство — это чуть ли не единственное в Москве приспособление для гальванопластики. То есть — Меллер мог наносить на узлы велосипедов гальванические покрытия — по желанию заказчика, меднить или никелировать их, придавая машинам нарядный вид и защищая от коррозии. Олег Иванович хорошо знал, что в его истории именно гальваническая ванна оказалась серьёзным козырем «Дукса», так что и здесь настоял на приобретении точно такого же оборудования.

Спицы для колёс будущих чемпионских машин заказывали в Германии, обода были английского производства. Более сложные узлы — втулки, тормозные приспособления, цепи, шестерёнки, — Юлий Александрович получил от своего партнера. Он, конечно, понятия не имел, что изготовлены все эти детали были в Китае, в 2014–м году от Рождества Христова; Олег Иванович тщательно проследил за тем, чтобы с них была удалена любая маркировка.

Так что Меллер прекрасно понимал, что первый велосипеды его собственного производства будут отличаться от этих машин как небо от земли. Так и вышло — «Дукс—Пикник» (название предложил Семёнов) оказался тяжеленноё двухпудовой конструкцией на литых гуттаперчевых шинах (гоночные машины были на пневматиках) и с одной фиксированной передачей. И всё же — он неизмеримо превосходил по всем статьям недавно привезённый в Москву английский «бицикл» нового безопасного типа, с колёсами одинаковой величины. «Безопасной» эту новинку назвали за то, что она, в отличие от велосипеда–паука, не превращала любую поездку в головоломный цирковой трюк с отчетливой опасностью свернуть себе шею.

В первом серийном «Дуксе» «привозными» — то есть заказанными через Семёнова — были только втулки, особенно задняя, оснащённая ножным тормозом. Всё остальное же Мелллер заказывал на российских заводах — в Петербурге, Москве, Туде и Ижевске, отдавая предпочтение оружейным производствам. Олег Иванович всячески поддержал эту инициативу и даже сделал Меллеру неслыханное по щедрости предложение — патенты предстояло теперь оформлять не на имя господина Семёнова или его неизвестных заокеанских партнёров, а на только что созданное предприятие.

Это, было, пожалуй, посерьёзнее трубогибов и гальванической ванны; вместе с приобретённой уже репутацией и полусотней клиентов, только и ожидающих появление дуксовской новинки, патенты позволяли создателю «Дукса» глядеть в будущее с уверенным оптимизмом. Партнёр в очередной раз не подвёл — Олег Иванович приехал в мастерскую не просто полюбоваться на первые «Дуксы—Пикники», а привёз очередную партию втулок, подшипников, а главное, чертежи, необходимые для подачи прошения на предоставление привилегий (проще говоря, патентов).

Но и новинки опробовали, конечно. Поколесив немного по двору мастерской и выбравшись даже на улицу (окрестные мальчишки, привыкшие уже к виду необычных машин, приветствовали испытателей «Дукса» восторженными воплями), Олег Иванович и Юлий Александрович устроились в конторе при мастерской. Заказали обед из ближайшего трактира; из шкафа появился графин. По всем традициям промышленной и предпринимательской жизни, такое событие — выпуск первой продукции нового предприятия! — следовало отметить громким загулом в лучшем трактире. Однако ж Меллер, немец по происхождению, спортсмэн, изобретатель, — был далёк от купеческих привычек Москвы. Олег Иванович, понятное дело, настаивать не стал, так что это, без сомнения, грандиозное достижение, было отмечено весьма скромно — под ужин из средней руки трактира и довольно приличный, чего уж скрывать, коньяк.

Разговор с первых «Дуксов» перешёл на патенты. Меллер с блеском в глазах развивал перед партнёром блестящие перспективы; Семёнов лишь улыбался и поддакивал. Да, идея оказалась хороша. И дело было даже не в деньгах: умница Меллер был, по меркам любого попаданческого романа, идеальным инструментом «технологического прогрессорства» — знай, подкидывай проверенные идеи и отпускай время от времени намёки насчёт толковых людей — а остальное он уж и сам сделает, только держись…

— Так вот, Олег Иванович! Сейчас, конечно, бициклы очень дороги; но я предвижу, что лет через пять–семь они будут доступны даже и людям со средним достатком. А тогда — улицы наполнятся бициклами; люди будут ездить на прогулки, разносчики и посыльные пересядут на наши машины. А уж о почтальонах и вовсе говорить нечего — уверен, при каждом почтовом отделении будет несколько казённых бициклов, на которых станут развозить срочные телеграммы. Вот только отменят, дайте срок, этот нелепый закон, запрещающий езду на бициклах в городах — и скоро мы не узнаем ни Москвы ни Петербурга! Повсюду будут двухколёсные машины…

— А о военных не думали? — поинтересовался Олег Иванович. — Им, вероятно, тоже будет интересно.

— А как же! — с энтузиазмом подхватил Меллер. — Уверен, при военном коменданте в любом крупном городе будут бициклисты — для доставки важных депеш. Да и пехотные и артиллерийские офицеры тоже могут…

— Да нет, я не о том. — покачал головой Семёнов. — Посыльные — это, конечно, хорошо, но… мелко плаваете, Юлий Александрович! Представьте себе простой, крепкий и недорогой велосипед с широкими шинами, способный выдержать вес пехотного солдата в полной амуниции. Представили? А теперь — представьте роту, состоящую из таких солдат. По хорошей дороге такую «ездящую пехоту» можно перебрасывать, пожалуй, побыстрее конницы — и никакой возни с фуражом и коноводами. Доехал до позиций, сложил бициклы в безопасном месте — и пожалте в первую линию!

— А что, любопытно… — задумался Меллер. Эдакие, знаете ли, «механические драгуны»…

— Самокатчики. — поддакнул Семёнов. — вот отличное название — просто и по делу. Самокатчики.

Да, очень хорошо! — кивнул Меллер. — Самокатчики — звучит. Одна беда — дороги наши не слишком–то подходят для бициклов даже и в сухое время года. Про осень и весну я уж и не говорю — тут никакая машина не выдержит…

— Ну уж и никакая! — покачал головой Семёнов. — Дутые шины облегчают движение даже и по песку и снегу. На таких велосипедах передвигаться можно не только по дорогам и всякой более или менее твердой поверхности почвы, но и по слегка топкой и покрытой травой. На таких велосипедах ездить можно не только по дорогам и всякой более или менее твердой поверхности почвы, но и по слегка топкой и покрытой травой

Меллер задумался.

— Пожалуй, вы правы. На подобных машинах можно ездить и в в лесах, особенно лиственных и даже и по песчаному грунту хвойных лесов; по жидкой грязи в несколько вершков[21], по лужам, мягкой пыли, если под ними твердое основание.

А делегаты связи[22]? — подхватил Семёнов. — При военных действиях в поле, где тем паче могут отсутствовать телеграфы и телефоны, велосипед по скорости, пожалуй, не уступит верховому — особенно, при хорошей дороге…

= 1⁄48 сажени = 1⁄16 аршина = 1,75 дюйма = 4,445 см.

— … и, кроме того, под огнем велосипедист куда меньше всадника подвергается опасности — продолжил за Олега Ивановича Меллер. — Ведь он, очевидно, представляет собой сравнительно меньшую цель. Конечно, велосипеды военным нужны особые — легкие на ходу, прочные, несложные, не слишком тяжеловесные и допустимой стоимости….

Семёнов еле заметно улыбнулся. Вот, пожалуйста! Стоило только начать…

— Хотя, в чём–то вы правы, Юлий Александрович, — заметил он. — Такие вот «самокатчики» более подходят для войны в Европе. Нам, пожалуй, более пригодились бы машины с каким–то двигателем. Вот, кстати, слышал я недавно об изобретении господина Бенца. Не доводилось? А зря, прелюбопытнейшая, доложу вам, штукенция…

* * *

Четырнадцать часов — рабочий день в седьмой московской клинической больнице стремительно катится к финалу. Большая часть врачей уже закончили обходы; процедуры, по большей части, позади, и по отделениям уже заканчивается обед. Просторными грузовыми лифтами собирают с этажей массивные кухонные шкафы–тележки; из холлов–столовок неспешно выветриваются запахи безвкусной (а что делать? Диета!) картофельной размазни и жиденького вермишелевого супчика с разваренными волокнами лука и редкими морковными звёздочками. До пяти часов, когда в палаты хлынут посетители еще много времени, так что в коридорах отделений еще сравнительно немноголюдно.

— Ой, Андрей Макарович, здравствуйте!

Каретников оторвался от бумаг. Перед ним стояла высокая стройная блондинка. в салатовой форме медсестры — Ольга.

— Да, спасибо, Семён Владимирович, я загляну в 36–ю….

Собеседник его кивнул и направился по коридору, в сторону лифтов. Детское отделение, которым, собственно, и заведовал Каретников, находилось тремя этажами ниже, однако доктор, накопивший за годы профессиональной карьеры, немалый опыт в специфической области, консультировал еще и соответствующие профильные отделения. В третьей хирургии он был частым гостем — особенно с тех пор, как появился там особый пациент, внимание к которому проявлял не только Каретников, но и его давний друг и коллега, заведующий отделением, профессор Скрыдлов. По поводу пациента ходили в отделениях разные слухи — будто бы Каретников самолично привёз его, миновав обязательную в обычных случаях приёмное отделение; будто бы это был сотрудник «спецслужбы» — скорее всего, загадочной «внешней разведки», которого из каких–то тёмных, но, безусловно, секретных соображений нее стали помещать в военно–медицинскую академию, а держат здесь, подальше от посторонних глаз. Да мало ли что наговорят в больнице? Ночные смены медсестёр и санитарок долгие, и надо ведь чем то занимать медленно текущие часы?

Впрочем, верно было одно — с тех пор, как необычный пациент появился в третьей хирургии, Каретников стал бывать в отделении не в пример чаще. Огнестрельные ранения были здесь чем–то не то чтобы совсем уж обыденным, но особого ажиотажа не вызывали — еще в лихих 90–х третье специализировалось на жертвах периода первоначального накопления собственности, так что его палаты (изрядно с тех пор изменившиеся), видали и угрюмых братков, которых сторожили скучающие оперативники, и служителей закона, нарвавшихся на «бандитскую пулю», и предпринимателей, котором либо те, либо другие доходчиво объяснили, что закон — законом, а делиться вообще–то нужно. С тех ещё пор сохранилась в третьем отделении привычка к тому, что порой по поводу пациента не стоит задавать лишних вопросов, а то и вообще интересоваться, где он получил тот или иной ущерб организма; дело здешних обитателей лечить, вот они и лечили. А уж под чьим именем попал сюда очередной страдалец и кто распорядился не проявлять излишнего интереса к деталям его биографии…

— Добрый день, Оленька!

Каретников снял круглые, старомодные очки и как–то исподлобья взглянул на девушку. Глаза его, как это часто бывает у близоруких, приобрели несколько детское, беспомощное выражение.

— Ну, как там наш герой?

Ольга торопилась, конечно, в палату к лейтенанту Никонову; с тех пор, как Каретников привёз пробитого двумя пулями лейтенанта в больницу, она вообще почти не покидала стен третьей травмы. Каретникову пришлось даже делать через больничное начальство письмо в Ольгин институт — по поводу какой–то особой профессиональной практики, в которой остро нуждается как мама студентка факультета операционных сестёр Ольга Глаголева, так и, безусловно, отделение хирургии Седьмой клинической больницы города Москвы. Впрочем, здесь Каретников слегка отыгрался — уход за любимым, конечно, дело святое, но и учёбу запускать не следует — так чт он пообещал девушке самолично заняться ее практикой. И слово своё доктор держал, привлекая Ольгу к проводимым им операциям, а в свободное время поручив комплектовать довольно–таки необычную по составу, и, главное, по назначению «аптечку» — обширный набор хирургического и прочего медицинского оборудования и медикаментов, предназначенных для…

Для чего был предназначен этот набор, они ни разу не говорили, однако же Ольге всё было ясно и без слов. Она уже успела познакомиться с уровнем медицины девятнадцатого века и полностью и безоговорочно разделяла предусмотрительность Андрея Макаровича.

Каретников слушал торопливый рассказ девушки о том, что лейтенанту уже третий день устойчиво лучше, что она, Ольга, пока не разрешает ему вставать, но зато с тех пор, как доктор разрешил Никонову читать он вовсе не отрывается от книг и экрана ноутбука. Подтверждением этих слов была целая стопка книг, которыми была нагружена девушка — глянцевые в твёрдой обложке альбомы «морской серии» «Арсенал–коллекции», невзрачные, в картонной обложке, издания МО СССР, помеченные десятки лет назад бледно–лиловым штампом «Для служебного пользования», томик «Бойни авианосцев» какого–то современного историка. Пирамиду книг увенчивала коробочка жёсткого диска.

Каретников незаметно усмехнулся. Да, похоже, лейтенант времени даром не теряет…

«… — ну вот, я ему и говорю: «Серж. Нельзя столько читать, глаза испортишь, и вообще, ты еще слаб! А он отвечает так серьёзно: «Милая Оля, мне предстоит настолько много дел, что сейчас потерять лишнюю минуту — это прямое преступление перед престол–отечеством!» Как будто эти книги куда–то денутся! Андрей Макарыч, хоть вы ему скажите, что так нельзя…

Каретников улыбнулся.

— Ну конечно, Ольга Михайловна, скажу. Вот сейчас вместе и поговорим с вашим подопечным. Пойдемте–ка навестим его… да, и давайте я вас немного разгружу, а то, не дай бог, уроните — все отделение переполошите…


Глава седьмая

День выдался на редкость ясным. С утра, правда, принялся накрапывать дождик, но тучи быстро разошлись и показалось солнце; к полудню все небо уже стало голубым, заставляя подумать о том, что неровен час, природа решила устроить второе в этом году бабье лето. Однако же таких чудес не бывает; на дворе стоял всё–таки уже октябрь, и солнечный, сравнительно тёплый день, был наверное последним в этом году подарком погоды беззаботным москвичам.

Для розыгрыша пари было выбрано воскресенье; подобные мероприятия редко проводились в замкнутом кругу: участники привели кто своих домашних, кто — знакомых, те тоже не стали скрывать от соседей или приятелей любопытной затеи офицеров Сергиевско—Посадского резервного батальона. Те, разумеется, успели рассказать о необычном пари своим коллегам из других частей московского гарнизона; в курсе оказался так же и пристав ближайшей полицейской части.

В итоге, на плацу, позади Фанагорийских казарм, собралось довольно обширное общество — до сотни гостей обоего пола и самых разных возрастов. Преобладали всё же родственники участников; много детей, слуги и кухарки с корзинками для пикника. В толпе зевак то тут то там мелькали мундиры разных родов оружия.

Фефёлов, будучи прекрасно осведомлённым о том, сколь падка московская публика пусть даже на такие вот импровизированные зрелища, коль скоро они относятся к военным, позаботился обо всём заранее. По плацу, с которого заранее были убраны глаголи с чучелами для штыковых упражнений, были расставлены несколько легких навесов; из батальонных сумм было выделены средства на лёгкие закуски, квас и прочие напитки. В отдалении грелись два огромных десятивёдерных самовара; половые соседнего трактира старались вовсю, а хозяин заведения усердно бегал туда–сюда, следя за тем, чтобы гостям, не озаботившиеся провизией для пикника хватило бы и лёгких закусок и прохладительных напитков.

На ближней к казарме стороне плаца вовсю старался оркестр пожарной части; медная духовая музыка легко взлетала к небесам вальсами и гавотами. Нижние чины суетились у дальнего края плаца, растягивая тенты от нежаркого октябрьского солнца, — что было, конечно, совершенно излишне, но требовалось правилами гостеприимства, — и расставляя стулья для дам, собранные с пожарном порядке со всех Фанагорийских казарм. Для прочих предназначались свежесколоченные из тёса скамейки; чтобы гости не нахватали невзначай заноз в чувствительные части тела, их спешно прикрывали парусиной.

Как бы нам по публике не засадить. — озабочено сказал барон, рассматривая все эти приготовления. — Вот конфуз–то будет! Вы уж, если придётся стрелять в ту сторону, поделикатнее, что ли… Особенно Николка с Яшей — вам проще всех наломать дров. Вот накроете парой мин господ зрителей — сраму потом не оберешься…

Остальным было не до барона. Ваня в который раз уже подгонял боевую сбрую — проверял, удобно ли выхватываются из кармашков пейнтбольные, похожие на рубчатые яйца, гранаты, прилаживал поудобнее кобуру с пистолетом и с запасные обоймы. Роман помогал миномётчикам — пристраивал в подсумках самодельные мины, проверяя тёрочные запалы — не отсырели? — и то и дело принимался экзаменовать Николку на предмет условных сигналов. Корф терзал связь — то и дело рации участников отзывались треском, шипением и приглушённым бароновым «раз–два–три, барон в канале».

Сгоряча Ваня предложил всем выбрать позывные и общаться в канале так, как это и положено. Попробовали — и отказались от затеи; к такой манере разговора надо привыкать и привыкать, а большая часть бойцов небольшого отряда и так–то освоила рации, прямо скажем, не на раз–два…

Николка как раз закончил прилаживать тубусы с запасными шарами и теперь нет–нет да и оглядывался на публику, собравшуюся возле длинных, стоящих на козлах столов — там капитан Нессельроде устроил импровизированную выставку, демонстрируя гостям невиданную амуницию, предназначенную для предстоящих манёвров. Дамы в шляпках, гимназисты, лощёные офицеры рассматривали кожаные маски с выпученными стеклянными глазами–очками, диковинные двустволки–краскострелы, резиновые шарики с синей краской — охали, удивлялись, сдержанно и не очень комментировали. Пару раз хлопнули ружья — стоящий при «экспозиции» усатый унтер старательно демонстрировал гостям работу пневматичек. В толпе глыбой выделялась массивная фигура Гиляровского — вот репортёр вскинул ружьё к плечу, щелкнул курками вхолостую и принялся о чём–то расспрашивать унтер–офицера. А рядом с ним — бежевое и светло–салатовое платья на тоненьких фигурках: Маринка и Варенька Русакова. Конечно, Николка не мог не рассказать сестре о предстоящих манёврах. Рядом с девочками — юноша в мундире кадета; кузен Вареньки, Серёжа Выбегов попросился сопровождать подруг. Ваню познакомили с кадетом буквально перед самыми манёврами и он запомнил лишь белый, с начищенными пуговицами мундир и слегка напряжённое выражение лица кадета, оказавшегося вдруг в окружении стольких офицеров.

— Я вот думаю, барон, — сказал Николка, — может, мы всё же, зря взяли этот… миномёт? У нашего противника ведь нет такого оружия, нечестно получается. И так мы куда лучше оснащены, одни рации чего стоят!

Ваня даже поперхнулся от возмущения.

— Да какая нахрен… ой, извините, Модест Петрович… какая там честность? Это не олимпийские игры! Главное — победить! И так вот, от электронных маркеров и полуавтоматов отказались! Их вон, семнадцать человек, и, между прочим, офицеры! Мы просто шансы уравниваем и всё! В конце концов, господин барон на коньяк забился!

Миномёт предложил использовать именно Ваня — это оружие пользовалось изрядной популярностью в его страйкбольной команде. Оружие был самодельным — в отличие от остальных стволов, — и всем пятерым две ночи пришлось просидеть в мастерской на Гороховской, меняя сушёный горох начинки страйкбольных мин на краску из пейнтбольных гранат. В итоге, боекомплект «миномётноё батареи» оставлял сейчас полсотни с лишним снарядов, и мальчики всерьёз рассчитывали расстрелять их все.

Барон усмехнулся, услышав про коньяк:

— Спасибо, конечно, что ты так заботишься о моей победе, — заметил он, — Но ты, Иван, не вполне прав. Видишь ли, дело не в предмете пари и даже не в том, что мне непременно хочется победить. То, что мы сейчас собираемся показать господам офицерам — это вещи совершенно не знакомые нашим военным. Ни тактика.. как ты говорил, Роман? Да, малых групп… ни эти полевые мортиры, ни скорострельное оружие. То есть всё это по отдельности им в той или иной форме знакомо, но вот в сочетании… Признаюсь — я возлагаю на эту демонстрацию немалые надежды. Полковник Фефёлов — грамотный командир, очень интересующийся всеми полезными новинками военного дела, да и офицеры в его батальоне подходящие — должны оценить. В конце концов, надо же с чего–то начинать? А то будет как в вашей истории…

Иван кивнул. Он был несколько удивлён той форме, в которой барон решил внедрять здесь достижения будущего — но соглашался, что Корфу, в конце концов, виднее.

Николка же сдаваться не собирался:

— Ну ладно, буркнул он… мортира.. то есть миномет… пусть. А рации? Ведь вы сами говорили, что у нас такие очень нескоро сделать смогут?

— Ну, во–первых, лиха беда — начало. — возразил Корф. — Тут главное — начать, а там, глядишь, и пойдёт. Впрочем, к рациям это, как раз не относится — мы их показывать не будем. Просто, сам понимаешь — сколько мы готовились? Вон, вы с Яшей только сотню мин расстрелять успели — разве это подготовка? А со связью — хоть какой–то шанс, что вы их по цели, а не нам на головы положите…

Денщик, барона, Порфирьич, как раз укладывающий в ранец Якову коробки с минами, хохотнул:

— И–и–и, господин барон! Сотня выстрелов — это ж не в кажинном полку столько и за год выстреливают! Да что там — за год! Эвона, у меня кум в гвардейской конной артиллерии служил при императоре Александре Благословенном — так они до самой войны с туркой всего–то по два десятка выстрелов на пушку и сделали! Ничего, не оплошают ребятки…

От кучки офицеров, сгрудившихся вокруг Фефёлова, к бойцам спешил Филька, вестовой подполковника. Вот он подбежал, вытянулся перед бароном во фрунт, козырнул:

— Так что, вашсокобродь, господин полковник передать велели — у их все готово!

— И у нас готово. — ответил Корф. — Скажи Николаю Николаевичу — можно начинать. Командуйте, сержант!

Ваня хмыкнул, рассматривая эту картину: барон в полном боевом обвесе — сдвинутая на лоб пейнтбольная маска, костюм- »горка», налокотники с наколенниками цвета хаки, сложный обвес на разгрузочной сбруе… дробовик–маркер, привычным уже жестом уложенный на сгиб левой руки.. На фоне испуганного всем этим великолепием вестового в полотняной белой рубахе барон смотрелся пришельцем с Марса, киборгом, универсальным солдатом. А уж что зрители подумают…

— От мыслей его отвлек зычный сержантский рык Ромки:

— А ну, попрыгали: у кого брякает? Раз–два–три:

— Кто летает ниже крыши?

— То спецназ летучей мыши! — послушно рявкнули остальные во главе с самим Корфом. С дерева недалеко от плац–театра с карканьем снялась стайка ворон; гости, рассаживающиеся уже по местам, с интересом обернулись.

— Пошли–пошли–пошли!

* * *

— Дальше пять, влево три!

Бац! Ш–ш–шух! Мина тёмной каплей улетела куда–то за дощатые щиты, изображающие хаты. Оттуда раздался хлопок и возмущённые крики.

— Лево пять, дальше три!

Николка чиркнул зажигалкой. Голубой острый язычок пламени лизнул трубочку медляка; тот зашипел, разбрасывая искры, и мальчик поспешно сунул мину в трубу.

Бац! Ш–ш–шух!

— Класс, давай три на этой установке!

Работа пошла. Николка споро закидывал в миномёт снаряды, которые подавал ему Яша: Чирк- Бац! …. Ш–ш–шух! Чирк- Бац! … Ш–ш–шух!

Ужасно мешал висящий поперёк груди маркер; Николке хотелось снять ремень с шеи и положить громоздкое оружие рядом. Но он задержался — в памяти свежо было позорище позавчерашней тренировки, когда он вот так пристроил рядом с собой оружие, а потом, когда из кустов чёртиком из табакерки выскочил Ваня, мальчик вскочил, бестолково заметался и грохнулся, запутавшись ногами в ремне своего же маркера.

— Хорош, ближе семь, три дыма с разбросом по фронту!

Это барон: Яша завозился в снятом ранце и протянул Николке темно–зеленые цилиндрики дымовых мин. Из–за «хат» раздались воинственные крики и перестук выстрелов — судя по всему, неутомимый Нессельроде понял своих соратников в атаку. Штабс–капитана ждёт неприятный сюрприз — сейчас перед ним распустится ватными облачками дымовая завеса, а барон с Иваном под её прикрытием сменят позиции и обстреляют атакующие порядки с фланга — пока Ромка будет выпаливать наугад в клубы дыма шар за шаром, чтобы слегка охолонить накатывающую цепь.

— Дальше три, две груши! — зашипела рация.

А это уже Ромка: прикрывая фланговый обход, он решил добавить на затянутую дымом полянку огоньку. А вот узнают господа офицеры, как атаковать цепью, … начитались, понимаешь — «пуля дура, штык молодец!» Не те сейчас времена…

— Огневое, справа духи! —

Николка заученным движением швырнул в сторону предполагаемой угрозы «подпаленную» уже мину и откатился, перещёлкивая на ощупь предохранитель маркера. Справа и слева от «позиции» рядком были выложено по десятку мешков с песком — за ними то и пристроились сейчас Яков с Николкой. Вышибной заряд на мине сработал; она попрыгала по жухлой траве, рассыпая искры и рванула, разлетевшись облачком красных брызг.

Пах! Пах! Ф–ф–шш!

Над головой прошелестело. Из–за крайней «хаты» выскочили две фигуры в нелепых, до колен, балахонах и кожаных, со стеклянными буркалами, масках. Правая замешкалась, переламывая длинную двустволку, другая же вскинула оружие к плечу.

Бац! Бац!

Шары шлёпнули в мешки совсем рядом с Николкой; мальчик, однако ж, не растерялся и без особой суеты, передергивая помпу, выпустил в сторону атакующих пять шаров. В стороне часто хлопал маркер Яши. Стрелок в балахоне метнулся влево, под защиту стены; второй, завозившийся со своим ружьем, поднял руки в верх и побрел прочь; на балахоне красовались два сочных красных пятна, одно чуть повыше другого. Кто–то из них двоих ухитрился попасть? А, нет, это не они — размытая фигура ёжиком выкатилась из–за «хаты», вскинула пистолет: бац–бац–бац!

Голова второго «балахонщика» до ужаса натурально брызнула красным, а безжалостный «убийца» уже укатился куда–то по своим делам. Николка узнал манеру управляться с пистолетом, которую давно, еще на заре их знакомства, демонстрировал в оружейной лавке Биткова Иван. Совершенно те же движения — с колена, два в грудь, а третий, для верности — в голову…

Рация ожила:

— Огневое, целы? Пять груш, по ракете, дальше тридцать!

«Груши» — это осколочные мины; Ромка с первого занятия принялся приучать их к своим, особым, военным словечкам. А «огневое» — это они с Яшей. Минометный расчёт разведывательно–диверсионной группы. Главная ударная сила маленького отряда; задача остальных — нащупать противника, заставить сбиться в кучу и вызвать огонь миномёта. Вот, как сейчас — ракетой Ромка показал направление, а «дальше тридцать» — это дистанция от места пуска до цели. За 10 минут «боя» Яша с Николкой расстреляли уже около трети боекомплекта — почти два десятка «осколочно–фугасных» и пять дымовых мин. И, судя по воплям из–за «хат» — не все они улетели впустую….

* * *

Говорите, дети, барон? Да таких детей надо на вражеские крепости сбрасывать. На страх супостату!

— Откуда, позвольте спросить, сбрасывать, полковник? — заинтересовался Корф. Он точно помнил, что ни о чём подобном воздушно–десантным войскам Фефёлову не рассказывал. Может, Ромка на радостях проговорился?

— Да хоть вон с монгольфьеров! Или с воздушного шара господина Менделеева. Он как раз следующим летом какой–то полёт представить намерен… за солнцем, вишь, наблюдать. Вот вы и попробуете его к делу приспособить. Или еще что–нибудь придумаете — у вас с этим, я вижу, не заржавеет…

Корф слушал товарища и знай, похохатывал. Понять досаду Подполковника было можно — манёвры, происходившие перед полутора сотнями зрителей, среди которых — о позор! — были и офицеры других полков московского гарнизона, закончились полнейшим разгромом. И каким!

Единственным «убитым» со стороны гостей оказался сам Корф — уже под самый конец стычки его подстрелил Нессельроде, оставшийся к тому моменту в гордом одиночестве. Подстрелил, надо признать красиво — дуплетом, прямо в грудь, причём буквально на глазах публики. Барон, правда, оправдывался потом, что решил, что представление закончено и вышел, собственно, для того, чтобы поприветствовать зрителей. Это, однако, действия не возымело — перед началом потешного боя участники договорились, что в знак окончания действа будет дан выстрел из пушки — лёгкой медной салютационной мортирки, которая нашлась в хозяйстве Троицко—Сергиевского резервного батальона. И раз уж барон не стал дожидаться сигнала — всё, стало быть, сам виноват, «убит».

Рассчитался за Корфа Ромка. Когда после удачного выстрела капитан переломил свою двустволку и принялся запихивать в нее картонные гильзы с красящими латексными мешочками (которыми и стреляли эти прародители пейнтбольных маркеров), на сцене появился бравый сержант. Вообще–то бойцы команды Корфа не особенно радовали зрителей своим видом — в отличие от членов команды Фефёлова они всё больше прятались, обозначая своё появление частым перестуком выстрелов и клубами дыма. Но тут действо было выставлено напоказ, в каком–то десятке шагов от зрителей.

Наспех зарядив свой карамультук, Нессельроде вскинул, было, ружьё к плечу; зрители разом вздохнули, ожидая очередного успеха ловкого штабс–капитана, но — не тут–то было. Ромка, отбросив в сторону маркер, перекатом ушёл от выстрела и оказался вдруг перед самым офицером; в руке у него был не пистолет, а чёрный гуттаперчевый нож. И, прежде чем растерянный Нессельроде успел понять, что делать дальше, парень крутанулся на ноге в низком приседе, подбил ноги штабс–капитана и мгновенно оседлал его. Победитель сначала бесцеремонно ткнул Нессельроде маской в пыль, а потом, схватив жертву за волосы (фуражку тот успел уже потерять) задрал штабс–капитану голову и, работая на публику, медленно провел по горлу лейтенанта резиновым ножом. Зрители ахнули; какая–то из дам истерически вскрикнула — так натурально было это движение, что несчастная ожидала, видимо, фонтана крови из перехваченной лезвием гортани.

Потом барон и сам герой дня долго извинялись и перед гостями, и перед хозяином «праздника» подполковником Фефёловым а заодно — и перед Нессельроде, слегка огорошенным таким вольным обращением со своей персоной. И то сказать — всё же о том, что благопристойные манёвры с демонстрацией хитрой французской новинки может перейти в вульгарную рукопашную схватку, они не договаривались. Смущённый Ромка долго оправдывался, что, мол, увлёкся, и в знак примирения подарил Нессельроде нож–мультитул; штабс–капитан принял подарок с нескрываемым интересом и тут же принялся рассматривать его, одно за другим открывая разные хитрые приспособления. Разбитые в пух и прах офицеры батальона вели себя по–разному; кто угрюмо молчал, кто нарочито добродушно похлопывал победителей по плечам — почему–то всё время мальчишек. Яша с Николкой, тоже изрядно удивлённые таким итогом пари отмалчивались; Ваня же наоборот, купался в лучах славы.

* * *

— Однако ж господа, удивили, удивили! Кто бы мог подумать — впятером, против господ офицеров! Ну, ладно, вы, барон, лейбгвардеец, на Балканах воевали. Но остальные — дети, гимназисты!

— Ну не такие уж и дети, Владимир Александрович, — не согласился Корф. — Вон, Роман — весьма даже умелый вояка. Кое–в чём он и мне фору даст…

— Но остальные трое — дети, как есть! К примеру, вы, молодой человек, — и репортёр обратился к Николке. — Вам сколько лет, пятнадцать?

— Четырнадцать только. — выдавил Николка. — Он был ужасно смущён, попав в центр внимания столь представительного общества. Кроме Гиляровского, вокруг них с Корфом собрались около десятка офицеров, в основном, гостей подполковника… Фефёлов и сам присутствовал; остальные офицеры, участники представления, развлекали многочисленных дам.

— Значит, вы в пятом классе гимназии? — уточнил кавалерийский ротмистр, невысокий черноусый живчик в мундире Нежинского гусарского полка. — И что же, у вас вот эдакой–то военной науке учат? А мне племянники, представьте, ни слова ни о чём подобном не говорили!

— Ну что вы, ротмистр, — усмехнулся подполковник. — Всё это — исключительно личная инициатива нашего дорогого барона. Он, видите ли, решил продемонстрировать нам плоды некоей иностранной методы обучения юношества военному делу. Что из этого получилось — судите сами.

— И где же такому учат? — уточнил другой гость, пехотный штабс–капитан. — Вроде бы, ни у французов ни у англичан такого нету. Может, немцы? Они вечно что–то такое придумают…

— Да, недаром Францию победил прусский учитель[23]. — усмехнулся Фефёлов. — Умеют немцы обучение наладить. Однако, должен разочаровать вас, дорогой капитан, наши гости учились не по немецким учебникам.

А откуда же такая премудрость? — продолжал допытываться гусар. Уж очень необычно.. нигде такого не видел! Прямо башибузуки какие–то…

— Америка, господа. Вот, отец Ивана — и Корф кивнул на мальчика, — был офицером в войсках аболиционистов[24]. Там и научили. Ну а красящие ружья — это уж мы сами заказали, тоже в Америке. Не вы один, господин Нессельроде, слыхали об опытах капитана Дюруа. Прочли, покумекали представили чертёжик в одну североамериканскую фирму, занимающуюся пневматической механикой — и вот, пожалуйста…

— Это когда ж вы успели, барон? — изумился Фефёлов. — Мы ведь, кажется, всего как полторы недели пари заключили. А тут — Америка, чертежи… да и сделать такие вот ладные штучки, наверное, небыстро?

— Да я и не говорил, что мы специально к пари всё это делали. — ответил барон. — Признаюсь, мы уже с начала лета так вот упражняемся за городом, подальше от любопытных глаз. А пари — уж очень удобный случай выпал показать вам наши достижения. Так что, прошу высказываться, господа…

— Остроумно сделано. И ладно ведь как! — Нессельроде вертел в руках Николкин маркер. В глазах его отчётливо читались зависть и восхищение. — Куда удобнее наших, системы Реклю. А это устройство перезарядки… как вы назвали, барон?

— Помпа. — подтвердил Корф. — Сиречь — насос. Придумал её американец, Кристофер Спенсер, года четыре назад, специально для охотничьих гладкоствольных ружей. Как видите — весьма практично.

— А мне вот более интересна эта переносная мортирка. — продолжал тем временем пехотный штабс–капитан. Эдакое любопытное применение старой идеи! Если сделать такую игрушку современными средствами, и чтобы бомбочка летела хотя бы шагов на триста — получится весьма опасное оружие. Я бы не отказался иметь пару–тройку таких мортирок на взвод. Скажем, в горах, на Кавказе — исключительно было бы полезно…

— Да, вы совершенно правы, господин капитан. — кивнул Корф. Это именно и есть развитие конструкции ручных мортирок ещё петровских времен. У нас кое–где по крепостям такие по сию пору имеются. Однако же — это совсем новая конструкция: мы думаем довести её до ума и предложить военному ведомству. Так что, если кто заинтересуется, господа — прошу принять участие в работе…

— Это всё, конечно, замечательно — ружьё помповое, мортиры, — вставил Гиляровский. — но я бы хотел поинтересоваться, господин полковник, как вы намерены использовать и далее опыт обучения? Ведь согласитесь, господа, техника техникой, а выучку наши молодые люди продемонстрировали просто отменную. Вот вы, к примеру, — и репортёр обратился к стоявшему несколько в стороне мальчику в кадетском мундире, — не расскажете, учат ли подобным штучкам вас, наших будущих офицеров?

Серёжа Выбегов (а это был он), только пожал плечами. На него, как и на других гостей, произвело огромное впечатление устроенная Корфом демонстрация; и теперь он остро переживал, что заранее не знал о столь увлекательной затее. Досадовал кадет, конечно, на свою кузину, Вареньку — уж она–то могла бы и заранее рассказать, что за сюрприз готовят её новые знакомые! Тогда бы, глядишь, ему и не пришлось бы торчать среди зрителей: мог бы и сам отличиться, вместе с этими ловкими молодыми людьми и удивительными приспособлениями.

Ну что вы, Владимир Александрович! — ответил за юношу Фефёлов. — В наших кадетских корпусах программы двадцатилетней, если не более, давности; прежде там хоть какую–то новинку внедрят — это же сколько лет пройдет… Конечно, Михаил Ива́нович Драгоми́ров пытается внедрить новейшие приёмы обучения, но и в войсках–то дело идет со скрипом. А уж кадетские корпуса… — и подполковник безнадёжно махнул рукой.

— Ну так может, вам попробовать зайти, так сказать, с другого конца? — стоял на своём Гиляровский. Я понимаю, кадетском корпусе программа военного обучения высочайше утверждены — но вот, скажем, в гимназиях их вовсе нет! А видите, каких успехов добиваются обычные гимназисты при разумном обучении? — и он кивнул на Николку с Ваней. Мальчики немедленно надулись от гордости, а Ваня с торжеством поглядел на стоящих в компании Сережи Выбегова девочек.

— Может, вам попробовать организовать своего рода кружок при какой–нибудь из московских гимназий? Уверен, господин полковник сможет представить возможность упражняться при Фанагорийских казармах, а господа офицеры со своей стороны посодействуют. Дело–то весьма полезное…

— А что, разумно. — кивнул черноусый кавалерист. — По моему, господа, барон весьма убедительно продемонстрировал пользу такой новинки. Я бы предложил открыть подписку на это начинание среди офицеров московского гарнизона. Уверен, мы и градоначальника убедим поддержать этот прожект. Вы в какой гимназии состоите, молодые люди? — обратился он к мальчикам.

— В пятой классической. — поспешно ответил Николка, прежде чем Иван успел сказать хоть слово. — Это на Земляном валу, знаете… —

— Вот и отлично. — проговорил гусар. — Вам, барон, директор гимназии наверняка не откажет, а мы уж займёмся сбором средств по подписке. Так, господа? — и гусар обвёл взглядом публику. Гости, в их числе и дамы, заинтересовавшиеся «педагогической» беседой, согласно закивали.

Вот и госпожа Алтуфьева, — гусар кивнул своей спутнице, средних лет даме с надменным выражением лица, — не откажет, верно, почтить сие благотворительное начинание своим вниманием. Не так ли, Наталия Владимировна?

Наталья Алтуфьева, супруга московского обер–полицмейстера и родственница живчика–кавалериста, была известна всему городу проведением благотворительных балов и пикников. Её лотереи в пользу то сирот, то воспитательных домов собирали неизменно весьма крупные суммы.

— Вот и отлично, господа. — подвёл итог репортёр. — А я со своей стороны напишу статейку в «Московские ведомости» об этом полезном начинании…

— Ну, мы с тобой попали, — Ваня толкнул приятеля локтем. — Теперь всё, заставят с этим клубом возиться. Господину барону если уж что в голову придёт — всё, пиши пропало. Что желать будем — ума не приложу… Ром, может ты поможешь? Типа кружок «Юный десантник»?

— Да запросто. — легко согласился Роман. — Мне на той стороне всё равно делать нечего. Да и сколько можно просто так, без дела бродить туда–сюда? Если барон дело замутит — впишусь, однозначно. Так что смотрите, я вам устрою КМБ[25]. Маму будете звать, салаги…


Глава восьмая

— … наши бомбы, имеют химический запал. Устроен он так: две стеклянные трубочки, складываются крест–накрест. Потом к ним приспосабливаются два свинцовых груза, да так, чтобы при падении в любом положении грузы непременно раздавили бы эти трубочки. В трубочках — серная кислота; выливаясь, она воспламеняет смесь бертолетовой соли с сахаром. А воспламенение этого состава уже производит сперва взрыв гремучей ртути, а потом и взрывчатой начинки бомбы. Обычно это магнезиальный динамит, приближающийся по силе к гремучему студню — самому сильному из нитроглицериновых препаратов.

— А сам гремучий студень не употребляете? — спросил Виктор. Геленит — штука мощная, хотя и рвет от косого взгляда.

— Да, верно. — кивнул Лопаткин. — Он и правда, очень чувствителен, например, к сотрясению, зато хранить его куда как безопаснее. Знаете, из твердых видов динамита нитроглицерин порой «выпотевает»; этот процесс называется «синерезис». А уж если такое случится — то взрыв практически неминуем, стоит переместить вот такой «запотевший» образец. Так что, при правильном обращении и с гремучим студнем можно иметь дело.

— Да и очень уж продукт удобный. — продолжил Владимир. С тех пор, как выяснилось, что гремучий студень можно делать в кустарных условиях — все наши братья принялись осваивать этот процесс. Ведь и Кибальчич свою бомбу именно гремучим студнем и начинил! — и студент принялся цитировать по памяти:

— «По расследовании, оказалось, что разрывной снаряд, послуживший орудием злодеяния 1 марта, имеет следующее устройство. Главную составную часть его составляет так называемый гремучий студень, состоящей из раствора десяти частей пироксилина в девяноста частях нитроглицерина…»

— Это из официального отчёта о цареубийстве первого марта. — пояснил студент. — А сам Кибальчич[26] потом, уже на суде сказал, что сам сделал все части метательных снарядов — и тех двух, что были брошены под карету императора, так и тех, которые были впоследствии захвачены полицией. Как и признался в том, что изобрёл устройство этих снарядов, точно так же как все части их: ударное приспособление для передачи огня запалу. Сам же сделал и взрывчатое вещество — гремучий студень.

— Ну что ж, если руки не кривые — согласился Виктор. — Его, к примеру, очень потом ирландцы уважали: ИРА во время войны в девятнадцатом году, и уже потом, в конце шестидесятых годов двадцатого века. Это когда они на семтекс[27] из Ливии перешли… а пока не было — пользовались старым добрым геленитом. И, кстати, не жаловались…

— Трубочки, говорите, между грузиками? — хмыкнул Дрон. — Да вы, ребята, камикадзе. Это что же — слегка тряхнул такую хреновину, трубочка треснула — и всё, пиши пропало?

Владимир кивнул.

— Да, очень многие товарищи погибали даже на этапе заряжания бомб. Бывало, и по дороге; стоит, скажем, коробку уронить — и всё, взрыв.

— А на месте взрыватель вставлять не пробовали? — осведомился Дрон. — Впрочем, можешь не отвечать; нет, конечно. Как эту вашу хреновину незаметно, да еще и на ощупь вставишь… подорвешься, стопроцентно. — Да и делать–то гремучий студень небезопасно. — продолжал Лопаткин. — Помните, того студента–медика, что давеча к нам заходил? Ну, который из Киева?

Виктор кивнул. Они оба помнили высокого болезненно–бледного молодого человека с длинными сальными волосами, лицо которого было испещрено пятнами недавно заживших ожогов.

— Товарищи поручили ему изготовить для нашего дела пуд динамита. — продолжал рассказ Владимир. — Для этого был у нас верный человек — инженер при земской лаборатории. Самое трудное было приобрести незаметно нужные материалы; необходимо сделать всё это в строжайшей тайне, чтобы не привлечь ничьего внимания. Студент с этим справился; по подложному открытому листу на имя уполномоченного земства закупил материал, и приготовил необходимое количество динамита. Но — при работе он едва не погиб и спасся только благодаря своему хладнокровию.

— А как зовут парня? — осведомился Дрон. Полезный малый, надо иметь в виду…

Лопаткин ответил многозначительной улыбкой.

— Кто же спрашивает об именах? Мы зовём этого товарища «Певец; знаю только, что сам он не из Киева, а откуда–то из западных губерний; в Киеве же только учился.

— Конспирация… проворчал Дрон. — Ладно, хрен с вами, Певец так Певец. Так что там у него вышло?

— А то, что компоненты для желатина пришлось приобрести русского производства, с недостаточной степенью очистки. И когда Певец стал их размешивать — то заметил в нем признаки разложения, а значит — признаки моментального и неизбежного взрыва. Известно, что реакцию в последнем можно умерять, приливая холодной воды. Певец схватил стоявший рядом кувшин с водой и, второпях, стал лить прямо с рук, с высоты нескольких вершков от желатина. Струя воды предотвратила немедленный взрыв, но разбрызгала взрывчатую массу. Желатинные брызги попали ему на всю правую сторону тела и взорвались прямо на нем. Певец получил несколько тяжких ожогов, но дела не бросил и, только когда изготовил необходимое количество взрывчатого студня, отправился в Москву. А уж тут его устроили в больницу.

— Так что же, — переспросил Дрон. — Этот тип тебе вчера взрывчатку притаранил, что ли?

— Нет. — усмехнулся Владимир. Певец привёз свой груз еще в середине лета. С тех пор он и хранится у меня.

При этих словах Дрон непроизвольно дёрнулся и вытаращился на собеседника:

— … твою мать! Это что же, в твоей, значит, комнате, хранится пуд этой дряни? А мы там, как… жили? И ночевали? И курили? Ну ты и…. — нужное количество динамита, уехал в Москву. Там он.

— Ладно, ладно, — поспешил успокоить товарища Виктор. — Геленит от огня не взрывается. — но, вообще–то, Володь, он в чём–то прав. Слушай, может перебросим эту смесь на подземную базу? Право слово, так будет спокойнее. Не на саму базу, конечно — припрячем где–нибудь в тоннелях. Тару непромокаемую найдем, и притопим в этом… дерьме. Дёшево и безопасно.

— Я его самого в дерьме притоплю! — никак не успокаивался Дрон. — Это надо — так людей подставить! То есть если бы я чем–нибудь засадил по этой хрени, то мы бы все…?

— Да уймись ты, Дрон! — Не выдержал наконец Виктор. — Решили же — уберем. Решили ведь? — обратился он к Лопаткину. Тот, соглашаясь, кивнул.

— То есть, как я понял, взрывчатка у вас есть, причём — много. И теперь вся проблема — в надёжных и безопасных в применении взрывателях?

Студент снова кивнул. — Это вообще главная проблема. — То есть изготовить–то гремучую ртуть несложно, хотя и весьма опасно, а вот взрыватель наши… это ведь вроде как рулетка получается каждый раз — то ли ты кинешь бомбу, то ли она у тебя в руках взорвется…

А фитили не пробовали? — поинтересовался Дрон. — Возня, конечно, зато безопасно.

— Фитили? Как на македонках[28]? Делали, кончено — раньше. А сейчас перестали — их же поджигать сначала надо, а это время. Да и мало ли как бомба полетит? Можно отскочит от цели — от кареты например, — до того, как фитиль догорит. А химический запал при ударе сработает.

— Кстати, разумно. — согласился со студентом Виктор. — Вон, Фердинанд в Сараево — так и вовсе зонтиком ухитрился македонку отбить[29].

— Да хрень всё это. — отмахнулся Дрон. — Людей надо нормально готовить — тогда никто и ничего не отобьёт. Вообще, если правильно медляк подобрать — всё как надо будет. А не хотите со спичками возиться — сделайте тёрочный запал. Его вообще поджигать не надо.

— Тёрочный? — удивился Лопаткин. Не слыхал… а что это?

Дрон довольно ухмыльнулся — это была его вотчина.

— И все–то вам объяснять… студенты! — покровительственно начал он. — Чему вас только в университетах учат? А ведь тёрку — ну, фрикционный воспламенитель, если по научному — еще в начале вашего века придумали! Как научились делать хлорат калия — так и придумали. Даже раньше, чем спички или, скажем, капсюли…

— Хлорат калия? — наморщил лоб Лопаткин. — А, бертолетова соль! Знаю, слыхал…

— А раз слыхал — что ж тогда сопли до сих пор жуёте? — наезжал Дрон. — Трубочки у них… кислота? Уж куда проще — спичка и кусочек коробка.. тёрки, то есть. У вас это всё уже есть, я точно знаю. Вон, китайцы — так во время своей гражданской войны из спичек так и вовсе запалы для противопехотных мин делали. А что? Берешь пучок спичек, оборачиваешь тёркой от коробка, и приспосабливаешь сверху деревяшку. Как кто на неё наступит — всё, воспламенение. Правда, мина хреновая получится — стоит отсыреть, и всё, не сработает. А вот для ручной гранаты — ну, бомбы вашей — самое то. Немцы вон, в свои колотушки[30] две мировые войны тёрочные запалы ставили — и ничего. Медляк только подобрать — ну, длину запала, чтобы метатель мог точно рассчитать момент броска — и все дела.

— Любопытная конструкция…. — пробормотал студент. Спички… коробок… и только? Надо подумать. А всё же — взрыватель, срабатывающий при ударе по–моему, вернее…

— Ну, с взрывателями мы вам поможем. — подвёл итог Виктор. — Дрон, прикинь — что можно сделать по этой части. Только без фанатизма, а то знаю я тебя! А вы, друг мой, Владимир, постарайтесь подготовить три–четыре несильных заряда вашего «ведьминого»…простите, «гремучего студня» — продемонстрируете, на что он способен. Заодно и взрыватели испытаем. К завтрашнему дню как, успеете?

* * *

«Во время мятежа мусульманских фанатиков в турецком порту Басра, кровожадные вогабиты осадили городской квартал, населенный подданными Германии. Обитатели квартала, почти сплошь сотрудники крупной компании «Крафтмейстер и сыновья», занимающейся строительством железных дорог по заказу турецкого правительства, заперлись в мастерских компании и приготовились отчаянно защищать свои жизни, когда одному из инженеров пришла в голову замечательная идея.

Дело в том, что компания известна тем, что использует на строительстве самую передовую технику. Один из таких агрегатов — огромной, мощный рутьер, привезённый на берега Персидского залива из Америки, и стал для немецких строителей тем же самым, чем стала для известного всем героя русских сказок печка. Немцы обложили котёл парового чудища мешками с песком, обшили грузовые вагонетки шпалами, забронировали листами котельного железа — и на получившемся в результате «блиндированном безрельсовом поезде» с боем прорвались в порт Басры, где и погрузились на пакетбот Германского Ллойда». Храбрые европейцы не имели потерь, за исключением нескольких рабочих компании, пораненных камнями. Которые в огромном количестве метали в блиндированный состав разъярённые дикари. Присутствовавший при этом событии французский фотограф сделал несколько снимков, которые мы и представляем читателям. Но самое интересное сообщил представителю «Русского телеграфного агентства» немецкий инженер Вентцель, который, собственно, и является создателем броненосного состава. По его словам, на эту идею его натолкнули русские путешественники, находившиеся в тот момент вместе с германскими подданными — и вместе с ними принимавшими участие в прорыве через орды озверевших от крови мятежников. К сожалению, герр Вентцель не назвал нам имена этих русских героев, смекалке которых и обязаны европейцы своим чудесным спасением…»

Яша еще раз просмотрел газету. «Петербургские ведомости» доставляют в Москву почтовым поездом, меньше чем через сутки после выхода из печати — на газете стояло вчерашнее число. Вот, значит, как — видимо, французский корреспондент продал свои фотографии какой–то из редакций, а оттуда новость уже разошлась по европейским газетам — и попалась–таки на глаза кому–то из петербургских репортёров. Фотографии, кстати, и правда, замечательные: и отдельно снятый «бронепоезд», и мечущиеся по площади вогабиты, и крыша какого–то строения, сплошь заваленная мёртвыми телами… А немец–то хитёр — о русских упомянул, но вот имена назвать — нет, забыл, прощелыга… Ещё бы — кому хочется делиться славой создателя первого в мире боевого безрельсового блиндированного поезда? О каких–то русских публика забудет уже завтра, благо, имена их нигде не названы — а вот самому герру Вентцелю известность теперь обеспечена. Что о нём там дальше пишут, ну–ка…?

«Можно, например, с успехом использовать такие вот дорожные блиндированные составы в колониальных войнах — скажем, для доставки провианта и снабжения в отдалённые гарнизоны, при условии, что местность кишит повстанцами, вооружёнными стрелковым оружием. Сами блиндированные дорожные поезда могут служить к тому же хорошим инструментом подвижной охраны тыла.

Разрабатывая проект дорожного броненосца, следует предусмотреть прикрытие жизненных частей рутьера и вагонов броней, непробиваемой ружейными, а так же и шрапнельными пулями; вагоны эти должны быть снабжены высокими стенами, а так же крышей из такой же брони. Вооружив блиндированные поезда скорострельными орудиями, можно придать им некоторое активное значение и пользоваться ими для форсирования в целях разведки какой–нибудь занятой противником линии, оттеснения партизанских отрядов, лишенных артиллерии и для других задач.

Главным же условием успешного применения блиндированных дорожных поездов является равнинная, открытая местность и отсутствие глубоких выемок вблизи дорожного полотна…»

Ну, немец даёт! Прямо целую теорию вывел! И ни слова о том, что ровно эти идеи излагал ему Иван — уже во время плавания из Басры в Суэц. Яша не раз выслушал подробные рассказы путешественников о мятеже в Басре, так что хорошо представлял себе, что там произошло на самом деле. Помнил он и о том, как сокрушался Иван, что неосторожно подал немцу идею сухопутных бронированных машин. Не зря, выходит, сокрушался:

«Герр Вентцель любезно сообщил нашей газете, что оставляет службу в компании «Крафтмейстер и сыновья» ради того, чтобы возглавить разработку броненосных безрельсовых поездов для германской армии. О деталях этого проекта инженер ничего не сообщил, рассказал лишь, что подал уже документы на предоставление восьми привилегий на изобретения, связанные с разработкой и постройкой сухопутных броненосцев…»

Яша в задумчивости почесал нос. А ведь, выходит, Олег Иванович был прав, когда говорил, что даже случайно подсмотренные идеи из будущего могут оказать немалое влияние на то, что происходит здесь, в девятнадцатом веке! Вот, к примеру, тот же Вентцель — кто знает, к чему приведет появление этих его «дорожных блиндированных поездов»? Может они так и останутся в разряде диковин, вроде круглых броненосцев, на одном из которых служит отец Николки, а может, наоборот, произведут революцию в военном деле? Надо бы купить несколько номеров «Петербургских ведомостей» и отдать и Корфу, и Олегу Ивановичу… пожалуй, стоит послать и лейтенанту Никонову, в его больницу. В конце концов, он ведь собирается заниматься как раз тем же самым — правда ля российского флота. Конечно, лейтенант не обрадуется, когда узнает, что этот Вентцель успел его опередить — но тут уж ничего не поделаешь. Всё равно — пусть знает, глядишь, эти сведения ему и пригодятся…

Отложив в сторону официальные «Петербургские ведомости», Яша принялся перебирать другие газеты. Еще только делая когда он только делал первые шаги, выполняя деликатные поручения Ройзмана, молодой человек поставил дяде непременное условие — выписывать на дом основные московские газеты. Условие оказалось не то чтобы разорительным, но достаточно обременительным — газет в Москве издавалось немало, и вылетало всё это у копеечку. Ройзман, по обыкновению, обвинил наглого племянника в намерении пустить его, своего благодетеля и кормильца по миру, но тут Яша стоял как скала — не будучи в курсе основных московских сплетен, в том числе и тех, что появлялись в газетёнках самого низкого пошиба, нечего было и думать о каком–то успехе на ниве частного сыска. Так что Ройзману пришлось уступить; список изданий, правда, сократился чуть ли не вдвое, но и это вполне устраивало Якова. Кроме официозных «Московских ведомостей» и «Московского телеграфа», популярного во всех слоях общества, благодаря тому, что собственная телефонная линия в Петербург позволяла быть в курсе последних столичных новостей, Яша особенно отличал издания попроще. Примером таких вполне мог служить «Московский листок», издававшийся Пастуховым. Человек этот, сам полуграмотный, бывших хозяин кабака у Арбатских ворот, сумел приохотить к газетному чтению и охотнорядских сидельцев, и извозчиков и завсегдатаев трактиров самого скверного пошиба. Секрет «Московского листка» был крайне прост: в своей газете Пастухов завел раздел «Советы и ответы». Ни о чём подобном не слыхала до тех пор ни Москва, ни всякого навидавшийся Петербург. Вот, к примеру: «Купцу Ильюшке. Гляди за своей супругой, а то она к твоему адвокату ластится: ты в лавку — он тут как тут»… Или же, двумя строчками ниже: «Васе с Рогожской. Тухлой солониной торгуешь, а певице венгерке у Яра брильянты даришь. Как бы Матрена Филипповна не прознала». Москва читала и надрывала животы — и Илюшка и Вася с Рогожской и Матрена Филипповна были людьми реальными; в Москве их знали, и, конечно же, после такой «публикации» местные зубоскалы не давали несчастным проходу — покуда сами не попадались в «Советы и ответы». Так что «Московских листок» расходился тысячами экземпляров, попутно снабжая Яшу и его коллег по сыскному цеху довольно–таки важными сведениями — никогда ведь не угадаешь, что может пригодиться в таком нелёгком ремесле?

Однако ж владелец листка отнюдь не ограничивался тиражированием сплетен. Пастухов принялся публиковать в своей газетёнке так называемый «роман–фельетон»[31] под названием «Разбойник Чуркин». Прототипом для героя сего произведения стало реальное уголовное дело реально существовавшего злодея. Правда, тут следует оговориться — «всамделишний» Васька Чуркин далеко не был «благородным разбойником», какого сделал из него автор: он просто грабил на дорогах, воровал из вагонов и шантажировал пожарами мелких фабрикантов. Тем не менее, роман пользовался успехом, особенно у простонародья, видевшего в Чуркине «доброго разбойника» и разудалого парня, мстящего хозяевам за неправедно обиженных работников. мстил хозяевам за обиженных. Так что финал романа оказался закономерно печален — его печатание было запрещено генерал–губернатором Долгоруковым.

— Яша! — раздался скрипучий голос Ройзмана. — Что уже за гармидер[32] вы тут мне развели? Опять в магАзин впёрся какой–то марамой, и непременно подай ему тебя самолично! Иди уже и разберись, не делай мне беременную голову!

Яков отложил газету. Судя по тому, что дядя Ройзман снова перешёл на свой родной одесский говорок (чего в обычной жизни солидный коммерсант, держащий часовую лавку не где–нибудь, а на Николкой избегал, как огня), часовщик был изрядно раздражён. И, надо признать, у него были к тому все основания: Яков, налаживая широкую слежку за сторонниками Геннадия, вынужден был привлечь к этому занятию «сторонние силы» — своих знакомцев из числа уличных мальчишек, разносчиков, посыльных и прочего всезнающего московского люда. Встречи этим своим агентам Яша вынуждено назначал в часовой лавке дяди, что несказанно раздражало старика. Некоторым оправданием этой бурной деятельности до поры служили особые таланты Яши — он как раз заканчивал расследование одного щекотливого дела, связанного с виленским аптекарем, открывшим лавочку на Сухаревке и промышлявшего перепродажей сомнительных лекарств. Но всё равно, постоянные появления чумазых «агентов наружки» нет–нет, да и доводило Ройзмана до того, что он вспоминал о своём родном говоре и принимался выговаривать Яше за все прошлые, настоящие и будущие оплошности и грехи.

Правда, в последнее время это происходило заметно реже: дядя Ройзман получил пространное письмо от своего дальнего родственника, из Лемберга. Сей достойный господин, подвизавшийся на ниве адвокатуры и имевший кое–какие связи в венских юридических кругах, оказал Ройзману серьёзную услугу, всячески проталкивая получение стариком привилегии на некое нововведение в конструкции особых «наручных часов с календарём и самостоятельным подзаводом». Понятно, что эти замечательные изобретения были сделаны не им самим — разобрав до винтика два экземпляра наручных часов, проданных в своё время Семёновым, часовщик навёл справки по линии своих бесчисленных связей в часовом мире — и, всесторонне обдумав полученные сведения, решил рискнуть. Риск, как ни странно, оправдался — «привилегии» на подобные новинки до сих пор не были выданы ни одному изобретателю ни в Австрии, ни в Германии, ни даже в часовой столице мира, Швейцарии. Ройзмана, правда, грызло воспоминание, подкрепленное карточкой неизвестной никому канадской часовой фирмы «Ройал Уотчез Канэдиан», которую предъявил ему когда–то господин, продавший удивительные часы. Однако, никто о такой конторе не слыхал, равно как и о загадочной фирме «Vаcheron Constаntin», которая, судя по надписи на циферблате, и выпустила это чудо часового искусства. Для пущего спокойствия, старик дал Яше поручение — снова понаблюдать за «представителем» мифической канадской фирмы и уточнить, не проявляет ли тот какого–то интереса к часовой торговле? Яша, выждав пару дней, успокоил дядю; ни за кем он следить, конечно, не стал, но не преминул рассказать Олег Ивановичу об этом курьёзе. Тот посмеялся и махнул рукой — пусть, мол, старый еврей заработает себе денюшку, им это никак не помешает. Тогда–то и возник разговор о патентах и технических нововведениях, основанных на принесённых из будущего предметах.

В общем, Яша передал дяде Ройзману самые обнадёживающие сведения — и тот так обрадовался, что несколько дней подряд демонстрировал племяннику всяческое расположение и даже закрывал глаза на нашествие малолетних чумазых агентов. Однако, судя по всему, терпение у старика начинало давать сбой — вот и сейчас он снова завопил:

— Яша, бикицер! Уже сделай что–нибудь, а то щас побью и не дам плакать!

— Дядя, не расчёсывайте мне нервы! — ответил, соблюдая стиль, Яша. — Вы шо, спешите скорее, чем я?! Сейчас Яша выйдет и все сделает в таком виде, что вы будете довольны!

С некоторых пор Яша взял манеру отвечать дяде Натану весьма вольно; к его удивлению, Ройзман особо и не протестовал (что непременно случилось бы, позволь себе такую вольность любой из двоих его родственников, служащих при лавке.) Трудно сказать, что сыграло главную роль в том, что старик смягчился подобным образом — скорее всего, спасибо за это следовало сказать всё же Яшиным талантам на ниве частного сыска. Ройзман испытывал глубочайшее почтение к любому человеку, сумевшему завоевать серьёзную репутацию в своём деле — и, надо отдать ему должное, лишь только уловил, каким уважением пользуется его винницкий племянник у заказчиков из еврейской общины Москвы, как сразу переменил отношение к некогда непутёвому юноше. Что до манеры выражаться — возможно, привычный одесский говорок грел сердце старику, помогая ему смириться с некоторыми Яшиными вольностями.

Ну, дело есть дело. Яков нехотя выбрался из–за стола (с некоторых пор дядя Натан установил племяннику настоящий канцелярский стол — купленный по случаю, при распродаже старой мебели статистического департамента Московской губернской управы) и поплёлся встречать визитёра. Работать совершенно не хотелось — за два дня, прошедшие после пострелушек в Фанагорийский казармах, поспать удалось никак не больше трёх часов. Впрочем, Яша был собой доволен — визитёров из будущего удалось обложить такой плотной слежкой, что каждый их шаг становился известен Яше буквально в тот же день. Ему пришлось даже осваивать помаленьку основы делопроизводства — чтобы не запускать многочисленные записи, касающиеся «подследственных», а так же выплат «поощрительных сумм» своим помощникам. Суммы выходили немаленькие — впрочем, ни Корф, ни Олег Иванович не скупились и деньги на сыскное дело отпускали без заминок, сколько попросят. И всё же Яков уже стал подумывать о постоянном помощнике, который смог бы вести бумаги. Но, конечно, для этого придётся отыскать другое место — заниматься подобными вещами в лавке Ройзмана было бы верхом неосторожности. Да и не поймет его дядюшка…

В узенькой прихожей Яшу дожидался Сёмка — 13–ти летний сорванец с Болотного рынка. Яша познакомился с Сёмкой год назад, когда следил за кем–то из должников дяди Натана. Паренёк оказался не по годам хватким, совершенно лишённым что московской наглости, что деревенской неторопливости и тугодумия — и пришёлся Яше в его делах как нельзя кстати. С тех пор он обращался к услугам Сёмки регулярно, а тот был и рад — платил Яша по совести, никогда не пытаясь обжулить ценного сотрудника.

Всю последнюю неделю Сёмка, как приклеенный ходил за Дроном и Виктором. Яша уже начал было думать, что перегибает палку — как бы наплевательски не относились гости из будущего к возможностям местной полиции, должна же быть у них хоть капля здравого смысла и осторожности? А найдись она — Сёмку могли и засечь; мальчишкам вообще свойственно увлекаться, а тут — неделя слежки без перерыва…

Как оказалось — опасался он отнюдь не зря. Выглядел Сёмка, мягко говоря, предосудительно: свежерасплывшийся синяк под глазом, сбитые костяшки пальцев, (дрался — подумал Яша), разодранный ворот рубахи–косоворотки с наспех замытыми пятнами крови…

Дело было так: поошивавшись некоторое время возле «Ада» (Сёмка уже привык «перехватывать» своих клиентов там, на Большой Бронной), юный филёр дождался, когда Дрон и Виктор в сопровождении студента Лопаткина и ещё какого–то типа вышли из чебышевского дома и неторопливо пошли в сторону Тверской; незнакомый господин нёс коробку, вроде тех, в которых хранятся дамские шляпки. Нёс он её исключительно бережно — «быдто там внутре торт с кремами — наверное, бонбу нес, скубент…» — добавил, утирая разбитый нос, Сёмка.

Об этом Яша и сам догадался, благо ему уже случалось видеть нечто подобное; Сёмка же, немного вошедший за время слежки в курс замыслов сообщников Геннадия, ничуть не испугался появлению на сцене адской машины. Не особенно даже скрываясь, то обгоняя «клиентов», то выпуская их вперед, мальчик «довел» их до самой Тверской улицы. Там «бомбисты» поймали извозчика» и направились в сторону Тверской заставы. Малое время спустя за ними последовал и Сёмка — на подвернувшемся кстати «ваньке».

Доехав до Новых Триумфальных ворот[33], извозчик свернул в сторону Большой Бутырки, а оттуда уже, миновав Бутырки, неспешно выбрался за городскую черту. Проехав ещё примерно полчаса, пассажиры сошли и далее отправились пешком. Сёмка последовал за ними; пройдя насквозь неширокий перелесок, они вышли к полянке, на краю которой прилепилась не то сараюшка, не то заброшенная то ли баня то ли сторожка.

Судя по поведению гостей, они бывали здесь уже не в первый раз; во всяком случае, тот, четвёртый, незнакомый, уверено вёл спутников именно к этой халупе. Здесь, в лесу, Сёмке было уже труднее скрываться; пришлось отстать от четвёрки шагов на сто и наблюдать за ними издали.

Так мальчик и довёл своих клиентов до самой постройки — и, притаившись в кустах на другой стороне поляны, принялся наблюдать.

Сначала все четверо зашли в сараюшку; малое время спустя, трое их них вышли наружу и поспешно отдалились, пристроившись за стволом огромного дуба, будто нарочно росшего шагах в двадцати от хибары. Там они и принялись ждать, негромко переговариваясь и время от времени кидая взгляды на избенку.

Еще подбираясь к поляне вслед за «подследственными» Сёмка исхитрился заметить, что в стенах развалюхи имелись подслеповатые окошки; одно из них и выходило как раз на сторону, противоположную той, с которой рос дуб. Так что, подождав немного и убедившись что незнакомый господин («Жжёный» — как назвал его для Себя Сёмка; лицо незнакомца было покрыто пятнами, будто огромными оспинами, будто зажившими ожогами), обосновался в строении надолго, мальчик решил заглянуть в окошко — благо трое других «бомбистов увидеть его никак не могли».

Сказано–сделано, и Сёмка крадучись, обогнул полянку и подобрался к халупе. Ему повезло — «Жжёный» так и не вышел наружу, а никто из троих оставшихся, в свою очередь, его не побеспокоил. Но, стоило Сёмке подобраться к окошку и заглянуть…

Первое, что увидел мальчик, придя в себя — лицо Лопаткина, склонившееся над ним. Сёмка лежал на земле; в голове низко, протяжно гудело, глаза заливала какая–то липкая гадость. Всё, что он сумел вспомнить — это страшный удар, вспышка, и он летит спиной вперёд назад в кусты…

Виктор с Лопаткиным вытащили его из кустов; Дрон сорвался куда–то (решил осмотреть, нет ли тут кого–то еще, запоздало сообразил Сёмка), а Владимир, тем временем, сунул в зубы мальчику горлышко металлической фляжки. Сёмка инстинктивно глотнул и зашёлся в кашле — во фляжке оказался коньяк. По словам мальчика, он заметил только, чо на месте хибары дымились какие–то обугленные доски — и всё. Потом его расспрашивали — не добившись, впрочем, особого толку. Сёмка, хоть и был контужен взрывом, головы не потерял и умело валял дурака, прикидываясь пастушком из лежащей неподалёку деревни, который случайно забрёл на полянку в поисках отбившейся от стада тёлки — да и угодил на беду под взрыв…

Ему поверили — а что ещё им, собственно, оставалось? Студент Лопаткин даже порывался отвести мальчика домой, но Сёмка немедленно сочинил насчёт «тятиной кумы, которая живёт в Бутырках с тамошним фершалом», и к которой его и надо непременно доставить.

Выдумка, видимо, оказалась убедительна — Сёмку довезли на извозчике (он, оказывается, ждал седоков недалеко от того места, где те сошли по дороге сюда) до самых Бутырок, где они и расстался с о своими невольными спасителями.

Более всего Сёмка сетовал, что так и не успел разобрать, что было в той хибарке: по его словам, «бонба подзорвалась», когда он был шагах в пяти от заветного окошка.

* * *

— Возьмите. — скорбно сказал студент Лопаткин. — Это всё, что осталось нам на память о нашем погибшем товарище.

Виктор слегка пожал плечами, но принял смятую бумажку, развернул и пробежал первую строку:

«Обращение к революционной молодежи России: пламенным продолжателям нашего дела….»

«Пафос, пафос…» — он скомкал бумажку и щелкнул зажигалкой.

— Что вы делаете? — встрепенулся Лопаткин. — Это же исторический документ… память!

— Это, прежде всего, компромат, дорогой мой Владимир. — недовольно буркнул в ответ Виктор. — И если нас загребут с этим «посланием» — то придётся отвечать на очень неприятные вопросы. Я даже не говорю о явно антиправительственном содержании этого документа — как вы, скажите на милость, объясните жандармам, что у вас оказалось предсмертное письмо человека, взорвавшегося на собственной бомбе?

— Но мы же должны… — пытался, было, возражать, студент, но натолкнувшись на ироничный взгляд Виктора только и смог пробормотать: — Простите, да, вы, конечно правы… конспирация…

— … и еще раз конспирация! Тогда всё и будет в порядке. Удивляюсь я вам порой, господин бомбист — как вообще вы ухитряетесь до сих пор ходить на свободе, оставаясь таким идеалистом? И бомбы–то вы в шляпных картонках носите, и в совпадения случайные верите — прямо как романтическая гимназистка…

— Но тот мальчик наверняка оказался на поляне совершенно случайно! — запротестовал Лопаткин. — И потом — вы видели, какие у него светлые, хорошие, честные глаза? В конце концов, ради таких детей мы и хотим сделать Россию страной свободы!

— Не спорю. — кивнул собеседник. — Но пока мы этого еще не сделали — советую вам видеть в каждом встреченном человеке шпика, а в каждой подобной «случайности» — хитрую комбинацию жандармов. Тогда, глядишь, и правда доживете до этой… свободы.

— Владимира передёрнуло — тон, с которым была произнесены последние слова, явно его покоробили.

— Перегибаю я что–то, — понял Виктор. — заигрался в нашего партайгеноссе Геночку. Не надо забывать — это мы, дети насквозь циничного века, а они тут — сплошь романтики и энтузиасты…

— Да вы не переживайте так, Володя. — постарался он сгладить впечатление, произведённое на собеседника. — Я целиком и полностью разделяю ваш революционный пыл. Но, поверьте — опыт тех лет, что разделяют нас, те горькие уроки, которые получили борцы за свободу за это время, дают мне право…

— Витюха, Вован! — через площадь, уворачиваясь от извозчиков, к ним бежал Дрон. Они расстались пару часов назад, когда подозрительный мальчишка слез с пролётки, буркнул: «Спасибо, дяденьки, век Бога молить за вас буду!» — и скрылся в палисадниках Бутырок. Дрон, ни слова не говоря, соскочил и бросился вслед за ним. Получасом позже он вышел на связь, буркнул что–то неразборчиво и велел ждать его на Лубянке, у извозчичьей биржи, возле угла Большой Мясницкой. Гости уже прилично ориентировались в старой Москве, а потому Виктор добрался до условленного места даже не прибегая к помощи Володи Лопаткина. Впрочем, заблудиться тут было мудрено; чтобы не найти крупнейшую в городе биржу извозчиков, надо было одновременно лишиться и зрения, и слуха и обоняния.

Впрочем, сейчас «бригадовцам» было не до того, чтобы любоваться городским пейзажем статридцатилетней давности.

— Так, значит, шпик? — покачал головой Виктор. — Надо же… я как знал! Ну что, Володенька, глаза, говорите, светлые, честные? Убедились теперь? В нашем деле случайности крайне вредны для здоровья!

Лопаткин подавленно молчал. А Дрон тем временем Дрон сообщил, что давешний «пастушок», только расставшись со «спасителями» взял в соседнем переулке извозчика (что само по себе было фактом из ряда вон выходящим) и, не теряя ни минуты, направился в самый центр города, на Никольскую. Там он отпустил экипаж и, не медля ни секунды, заскочил в лавчонку с вывеской «Ройзман и брат. Торговля часами и полезными механизмами. Вена, Берлин, Амстердам». Оттуда юный филер выбрался только через четверть часа; сопровождал его ни кто иной, как хорошо известный «бригадовцам» Яша — сыщик–любитель, помощник их новых противников, личность пронырливая и со всех сторон крайне опасная.

Выводы, увы, были самые неутешительные — поганец Яша с помощью своих агентов ухитрился выследить их — да так основательно, что посла своего шпика даже на испытания гремучего студня, которое провалилось с таким грохотом. Впрочем, почему это провалилось? Опасное вещество продемонстрировало, что может взрываться с достаточной разрушительной силой, а что до погибшего химика… в конце концов, «древо свободы надо время от времени орошать кровью патриотов»[34], не так ли?

Проблема Яши, однако, оставалась. И Виктор, имевший к нему счёт ещё со времен позорнейшей истории с «джеймсбондовским» набором (тогда Яков сумел выследить их с помощью им же и подаренного ему китайского набора «Юный шпион»), долго не колебался. Благо, за время отсутствия Геннадия он постепенно входил во вкус принятия волевых решений.

— А скажите, Владимир, сможете ли вы подготовить ещё один заряд гремучего студня? Примерно как тот, что был у нашего безвременно ушедшего друга? Нет–нет, о взрывателе беспокоиться не надо, этот вопрос мы решим сами…


Глава девятая

— А с нами в вашей гимназии вообще будут говорить? — в который раз уже спросил Иван. — насколько я понимаю — порядки у вас там о–го–го, как в казарме! И начальство суровое, и всё по уставу, шаг вправо — шаг влево…

— Ну да, так и есть. — вздохнул Николка. — С обычным человеком господин директор и слова не сказал бы. И уж тем более, не стал бы разрешать что–то, не предписанное гимназическими правилами. Но ведь барон — не обычный человек, верно? К тому же они с господином подполковником добились особого какого–то письма от начальства московского гарнизона в канцелярию градоначальника. Оказывается, его дочь у нас на манёврах была — её кто–то из Фефёловских офицеров пригласил. Вот она и упросила батюшку посодействовать. А с письмом из канцелярии градоначальника, да еще и с его собственноручной припиской «прошу позволить сиё начинание, как безусловно полезное для отечества» — совсем другой разговор!

— Вообще странно, что у вас в гимназиях даже и физкультуры нет. Непонятно, где мы там будем заниматься? — недоумевал Ваня. — и спортзала нормального, ничего. Не во дворе же?

— Гимнастические залы — это в военных гимназиях. — отозвался мальчик. — А в обычных, вроде наших, только актовые. Может, там разрешат? Господин подполковник сказал, что на деньги, что собрали по подписке можно купить особые войлочные маты для гимнастики.

Ну да. — хмыкнул Иван. — А еще груши и манекены заказывать, да и со спортивной формой надо что–то придумать. У вас же ни кимоно, ни борцовок нет, а от обычных рубах мгновенно клочья останутся. Ну, это, впрочем, несложно — и он похлопал рукой по сумке. — Вот, два образца — отдадим на швальню резервного батальона, тамошние умельцы вмиг скопируют. А что? И им заработок, и нам хорошо…

— Как у тебя–то дела в школе? — сменил тему Николка. — а то ты каждый день тут у нас… когда только учиться успеваешь?

Мальчику дико, как легкомысленно Ваня относится к учёбе. Не то чтобы Николка был таким уж поклонником гимназических правил — но дисциплина в учебных заведениях Российской Империи и правда была почти что казарменной: за прогулы и несделанные домашние задания спрашивали нещадно.

— А, ерунда. — отмахнулся Иван. — У нас типа «школа лицейского типа»; с этого года разделение придумали — гуманитарный класс, физ–мат и естественники, с упором на химию с биологией. Я поначалу в физмат пошёл, а как началась вся эта свистопляска — попросил перевести в гуманитарный. А там сейчас по истории и литературе девятнадцатый век проходят. Сам подумай — нучему они меня там могут такому научить, если я всё это, — и он обвел рукой вокруг себя, — каждый день в натуральном виде наблюдаю? Ну а дядя Макар мне бумажки делает, насчёт какого–то там хронического заболевания — они с отцом ведь понимают, что у меня тут дел полно.

— Но как же так? — запротестовал Николка. — Всё равно ведь задания надо выполнять? Иначе ведь будут «неуды»…

— С чего бы? — удивился Ваня. — У нас по профильным предметам: история и литература — проектные работы и олимпиады. Ну я и заявил две темы — «Жизнь повседневной Москвы в царствование Александра Третьего» и «изучение литературы в царских гимназиях». Вон, недавно ездили на межшкольную конференцию — так я походил по центру с фотиком, и здесь и там, и нащелкал всяких классных фоток: ну, вроде как сопоставление нашей и здешней Москвы. Ну, знаешь, снимал конки и трамваи, извозчиков и такси, «газельки» и ваших ломовиков. Потом нащелкал городовых, пожарных, уличных торговцев — и сделал фотки с похожих ракурсов всего того же самого, только там, у нас. Потом обработал на компе — сепия там, зернистость, то–сё… — и получились вполне себе старые фотографии. А на закуску — десяток аудиозаписей разговоров с уличными персонажами, вроде городового и продавца пирожков. — ну, помнишь, ты мне ещё помогал?

Николка кивнул. Неделю назад, сразу после манёвров в Фанагорийских казармах, они пол–дня мотались по городу и по очереди приставали то к разносчику, то к городовому, то к точильщику ножей в подворотне на Чистых, то к барахольщику на Сухаревке, то к держателю книжного развала на Старой площади. И пока один затевал заранее продуманный разговор, второй мальчик, стоя рядом, старательно фиксировал его на диктофон. А вечером — прослушивали записи, отбирая те что, по мнению Ивана были наиболее интересны.

— Мне это отец подсказал. — продолжал меж тем Ваня. — Он для этого журнала — ну, помнишь, я тебе рассказывал, «Вестник живой истории», — точно такие же двойные подборки делает, только на другие темы. Ну, я и решил — почему бы не попробовать?

Николка кивнул. Ещё бы ему не помнить — ведь именно с этого журнала и началась для Олега Ивановича и Вани вся эта невероятная история. Всего–то пять месяцев прошло, с тех пор, как отец с сыном отправились в редакцию журнала «Вестник живой истории» — и встретили на Садовом перепуганного мальчишку в форме царской гимназии. Дальше были походы через портал, привыкание к жизни в Москве 1886–го года и даже захватывающее путешествие в Сирию и Ирак, которое могло бы стать сюжетом для приключенческого фильма…

Да и жизнь Николки поменялась с тех пор неузнаваемо. Конечно, дядя и тётя не могли не заметить перемен, происходящих с племянником — но списывали их с одной стороны, на новых интересных знакомых — Олег Иванович и Ваня, представившись приезжими из русской Аляски, сняли квартиру в доме, принадлежащем дяде Николки, — а с другой, на неизбежное в четырнадцать лет становление характера. Тем более, что в учёбе Николка делал успехи; правда, гимназический латинист был им недоволен, но сей учёный муж относился точно так же ко всем, без исключения, воспитанникам пятой классической гимназии. Зато в математике, истории, географии и естественной истории мальчик показывал явные достижения — хотя, порой, и удивляя педагогов. Всё же плотное общение с гостями из будущего не могло не принести свои результаты…

— Ну вот. — продолжал рассказ Ваня. — Когда я соорудил из этих кадров презентацию, да еще и прокрутил под неё аудиозапись — народ на конференции в восторг пришёл. Мне потом даже предложили подготовить этот материал к тому, чтобы издать его в бумажном виде, во как! Так что по профильным предметам у меня теперь всё тип–топ. А с остальным — английский там, физика с математикой — ну ничего, задания делаю, хвостов особых нет. Не пропаду, в общем.

Хорошо тебе. — позавидовал товарищу гимназист. — Мы–то о такой вольнице и мечтать не можем. Попробуй, пропусти урок — сразу записка к гимназическому инспектору, а то и в кондуит.

— Да, у вас строго. — посочувствовал товарищу Ваня. — Вот увидишь, доведут они народ до революции, еще побегают ваши гимназисты с красными бантиками. Да оно и неудивительно — при таких–то порядках еще и не то придумаешь…

— А у нас и придумывают. — оживился Николка. — Вон, недавно — посыпали стол латинисту порошком, вызывающим чесотку. А он у нас лысый, как бильярдный шар! Приходит он, значит — благодушный такой, довольный, уж не знаю с чего… кладёт руки на стол, а потом — ладонью, эдак, по привычке — по лысой голове. Раз, другой, потом еще.. минуты не прошло, как латинист испуганно эдак брови вздёрнул, лысину мизинчиком почесал — в одном месте, потом в другом, третьем… а потом головой затряс, ну точно как лошадь, которой шмель в ухо влетел! И ну обоими руками — то поочерёдно, то вместе, — чесать голову! А та сразу побагровела, и вроде даже больше сделалась!

Мальчики засмеялись.

— Жесть. — охарактеризовал услышанное Ваня. — Злые вы всё–таки… садисты! Хотя — если это латинисту устроили, то не удивлюсь…

Николка кивнул. В царских гимназиях латинисты, наряду с преподавателями греческого, всегда относились к категории наименее любимых преподавателей. Программа учебных заведений классического толка вообще была перегружена изучением мёртвых языков: на них у гимназистов уходила почти половина времени, потраченного на занятия. Дети зубрили латинские неправильные глаголы, отрывки из сочинений Юлия Цезаря, Вергилия, Тита Ливия и Цицерона, Демосфена и Фукидида, Еврипида и Софокла, а преподаватели по своей воле не имели права хоть как–то сократить или упростить программу. Оставалось лишь удивляться, как могла вместить в себя такое количество знаний голова щупленького гимназиста. А сколько учебников и пособий приходилось этим мученикам просвещения таскать в своём ранце! Не зря и Чехов в одном из писем назвал как–то гимназиста «товарным вагоном».

— Но есть у нас и очень хорошие учителя. — вступился за честь родной гимназии Николка. — Математик, например — помнишь, я тебе рассказывал, Аллес. Еще и Леонид Андоеевич Степанов, учитель русского. Так у него на уроках все, особенно старшие классы чувствуют себя свободно. А оратор какой — заслушаться было можно, как интересно и красиво объясняет! А сочинения разбирает — потом по всей школе повторяют его фразы, я даже дома пересказываю. И шутит, но не обидно; например, какому–то из старших классов сказал: «Написали бы вы такое письмо своей барышне — это было бы ваше последнее к ней письмо. Пора уметь отвечать за свои слова». А потом сам показывает, как надо отшлифовывать каждую фразу и выражение.

— Всё рано — дисциплина у вас вообще зверская. — не сдавался Иван. — Хоть розог нет — а я‑то, признаться, думал, что вас до сих пор лупцуют.

— Нет. — помотал головой Николка. — В гимназиях — уже давно телесных наказаний нету. В сельских школах, правда, не возбраняется, ну так там и народ другой…

— Ну да, — иронически хмыкнул Иван. — там ведь быдло учится, а вы вроде как дворяне, белая кость…

Ну, знаешь! — возмутился собеседник. — Нам вот тоже достаётся — да так, что я бы порой предпочёл розги! Подумаешь — раз–другой прутиком по заднице, велика беда! А вот как накидают тебе сниженных баллов по поведению, да записей в кондуит — вот тут–то и небо с овчинку покажется. И выгнать могут, очень даже запросто…

— И ладно бы только по поведению! — продолжал гимназист. — Есть ведь ещё и прилежание: пять — «отлично», четыре — «хорошо», три — «добропорядочно», два — «не совсем одобрительно», единица — «худо». Хотя, до единицы мало кто дотягивает — у нас вон, один Кувшинов в классе… Его родителей недавно вызвали в школу — и предложили подумать о бесполезности пребывания их чада в гимназии.

— Как там им сказали? — наморщил лоб, вспоминая, мальчик: — «… так как ваше чадо бесплодно проводит в ней время и своею рассеянностью и совершенным безучастием в учебной деятельности товарищей только отвлекает их от дела и препятствует правильному ходу учебных занятий».

— Если, к примеру, будешь считать на уроке ворон — посадят на первую парту. Там и на виду у учителя, и спрашивают чаще. А если и такое не помогает — поставят стоять у стенки — и стой столбом весь урок, а то и не один!

Круто. — хмыкнул Иван. — У нас–то такого нет, а вот папа как–то рассказывал, что у них, случалось, тоже в угол ставили… правда — только в младших классах. Тогда еще форму носили, вроде вашей — из серого такого сукна, жесткого, неудобного. Он её, правда, застал только в первом классе — но помнит….

— Кстати, об Олеге Ивановиче, — вспомнил Николка. — Не знаешь, как там у них с доцентом дела с манускриптом? А то что–то давненько ничего не слышно…

Отец Вани, Олег Иванович, после возвращения с головой ушел в расшифровку привезённой из Маалюли копии древнего документа, который (как они полагали) только и способен был пролить свет на загадку портала на Гороховской. В этом нелёгком деле ему содействовал Вильгельм Евграфович Евсеин — автор пергамента, открыватель портала, историк, чудом спасённый нашими героями из лап злодея ван Стрейкера. Сам бельгиец пребывал сейчас в бегах — он достоверно покинул Россию, причём отнюдь не в одиночку. Вместе с искателем приключений на Запад отправилась Вероника, бывшая соратница Геннадия, а ныне — начинающая авантюристка и кандидатка на лавры новой Коко Шанель. Известно было — Яша постарался! — что девица эта сбежала со Стрейкером отнюдь не из романтических соображений, а вовсе наоборот, из сугубо прагматических — рассчитывая использовать его связи и положение для того, чтобы основать в Париже собственный дом мод. С собой Вероника прихватила, как это водится у всяких уважающих себя путешественников в прошлое, набитый информацией ноутбук — и оставшимся в Москве оставалось только надеяться, что его содержимое касается лишь индустрии моды. И Каретников, и Корф и Семёнов регулярно просматривали европейские газеты, выискивая в новостях какие–нибудь отголоски деятельности авантюриста и его не в меру шустрой спутницы; но, видимо, еще слишком мало времени прошло, и «круги изменений не успели еще широко разойтись по заводи Времени».

Это поэтическое сравнение принадлежало доктору Каретникову и было употреблено им в смысле скорее ироническом; отец же Ивана воспринял угрозу всерьёз и день ото дня ждал каких–то неприятных сюрпризов, связанных с деятельностью безбашенных «бригадовцев». Если уж быть до конца честным — он и сам наломал в прошлом немало дров, особенно поначалу — чего стоила одна достопамятная история с часами! И здесь–то круги пойти уже успели — не далее, как три дня назад Яша поведал своему покровителю о бурной деятельности с патентами и прочими «привилегиями», которые успел развить его дядя–часовщик. «Круги» эти, конечно, носят пока характер сугубо локальный, частный и вряд ли сколько–нибудь заметно скажутся на историческом процессе; но, как говорится — лиха беда начало. Похоже, Геннадий и его сторонники (чтобы не сказать — подельники), намерены вести себя в прошлом с непринуждённостью и грацией слона в посудной лавке. И, если судить по первым шагам, никаких моральных и прочих ограничений они знать не знают, а если бы рассказать что таковые на свете бывают — не поверят. Мотивы и цели этих молодых людей оставались для наших героев пока что тёмным лесом.

Кое–какие соображения, правда, имелись — в основном, вытекающие из упорных попыток наладить связь с народовольцами–студентами. Яша день и ночь не сводил глаз с группы Геннадия и исправно снабжал своих друзей самой свежей информацией. Так, было уже хорошо известно, что Геннадий и его команда, как правило, избегают пользоваться порталом на Гороховской, проникая в прошлое через московские подземелья. По поводу этого самого подземелья, а точнее — по поводу найденного там портала Иван много чего наслушался как и от отца так и от остальных взрослых, входящих в число посвященных; как ни крути, а если бы не его жажда приключений, радикалы из будущего не имели бы в своём распоряжении такого удачного во всех смыслах канала связи.

Ваня, конечно, переживал; сгоряча он предложил даже снова слазить под землю и взорвать, что ли, проклятый тоннель, сделав его недоступным для незваных гостей. Но — встретил решительный отпор всех до одного своих товарищей. Спор (а вернее сказать — скандал) продолжался около часа и был окончательно прекращён Ромкой, который заявил, что будь он на месте Дрона, то непременно понатыкал бы в тоннеле датчиков движения, видеокамер, растяжек и МОНок[35], да так плотно, что любого, решившего прогуляться по этим тоннелям, разорвало бы в клочья еще на подходах. И что лезть туда надо с хорошим сапёром, со спецаппаратурой разминирования, и только в самом крайнем случае — и никак иначе.

В общем, идею придавили на корню. И теперь единственной надеждой отрезать незваных визитёров из двадцать первого века от порталов оставался сирийский манускрипт — а с ним–то дело как раз и не клеилось. Олег Иванович и Евсеин ночи просиживали в библиотеках по обе стороны портала, стали своими людьми в Православной академии, а точнее — в Заиконоспа́сском монастыре, где располагалось духовное училище (сама академия с 1814–го года обреталась в Троице—Сергиевой Лавре), в котором и преподавал знаток древних языков, переводивший для Олега Ивановича фрагменты коптского текста.

И, несмотря на это, несмотря даже на помощь немецкого археолога из Александрии, дело пока буксовало. Нет, И Евсеин и Олег Иванович уверяли соратников, что продвинулись очень далеко, что вот–вот и…. в общем, пока неясно было, как закрывать или перемещать порталы — и вообще, можно ли это делать.

Об этом и поведал Ване Николка. Рассказ вышел довольно сумбурный — за разговорами, мальчики и дошагали до самой Маросейки.

— Ну вот, пришли. — сказал Николка. Господин барон с Ромкой, наверное нас уже заждались.

И с этими словами мальчик взялся за массивную, львиной лапой, бронзовую ручку и потянул на себя. Дверь, украшенная скромной, но до блеска начищенной табличкой «Ротмистр лейб–гвардии барон Корф. Фехтование и атлетика» открылась, и мальчики шагнули в прохладный коридор, навстречу швейцару в ливрее, украшенной шитым золотыми нитками гербе Корфов…

* * *

В доме Выбеговых кроме Вареньки детей было двое: старший Серёжа и младшая девятлетня Настя. Серёжа, уже два года как учился в кадетском корпусе, и вся повседневная родительская забота доставалась теперь девочкам. Дядя любил всех детей одинаково и не делал различия между своей дочерью и племянницей; но он и прежде редко бывал дома и, занятый службой, не мог много времени посвящать детям. А уж когда сын отправился в кадетский корпус, и вправду, почти что забыл о том, что Варенька на самом деле не родная их дочь. Год назад мать устроила девочку на полный пансион в женскую гимназию при воспитательном доме, устроенном для дочерей офицеров, погибших на Балканах во время последней войны с турками; отец её, артиллерийский офицер, был тяжело ранен при Плевне и несколько лет назад отдал богу душу. Первые полгода Варя провела в пансионе при гимназии, но потом, Выбеговы настояли всё–таки на своём и забрали девочку к себе.

С недавних пор частыми гостями в доме Выбеговых стала не только Марина Овчинникова (с которой Варя сдружилась с первых дней учёбы в гимназии), но и её кузен Николка, а так же сын квартиранта Николкиного дяди, Иван. Появление этого мальчика и перевернуло, кажется, всю жизнь Вари — начиная с того, самого первого, забавного эпизода в кофейне, когда Ваня и его отец избавили девочку от неминуемой беды, — и после, на велосипедном празднике в Петровском парке, где она в первый раз смогла побеседовать с новым знакомым.

Правда, вскоре знакомство прервалось, причём надолго — мальчик, как оказалось, уехал с отцом за границу, и не в обычную развлекательную поездку, (какими нередко хвастались в гимназии девочки, имевшие богатых родственников), а в самое настоящее путешествие по диким странам — причем такое, о каких Варя лишь читала в приключенческих романах Жюля Верна и Буссенара. Летом, на даче, в Перловке, Варя не раз интересовалась у Марины (дачи Выбеговых и Овчинниковых стояли рядом и девочки во время каникул почти что и не разлучались) о том, не ли каких вестей об их квартирантах. Увы, путешественники не баловали своих московских знакомых — писем всё не было, и даже Николка не знал, где теперь странствуют Ваня с отцом. И тем более удивило девочку то, что когда они вернулись с дачи, то на вокзале их встретили Николка и Ваня. Варя была так смущена и обрадована, что не смогла даже толком поговорить с мальчиком; тётя Нина напротив, встретила молодых людей весьма радушно, с удовольствием приняла помощь, позволив донести вещи до пролётки, и предложила заходить в гости — без церемоний, запросто.

С тех пор мальчики стали на Спасоглинишевском частыми гостями. Они то приходили вдвоём — как правило, передавая письма от кузена Веры Алексеевны, лейтенанта Никонова, которого отец Ивана устроил лечиться после ранения в какую–то особую заграничную клинику, — то вместе с Мариной. Пили чай за большим круглым столом в столовой на втором этаже флигеля Выбеговых; потом устраивались здесь же, в гостиной, на канапе возле невысокого столика — и начинались долгие разговоры. Нина Алексеевна сама нередко присоединялась к молодежи — так интересно рассказывал гость. Рядом, обычно с куклой, пристраивалась маленькая Настя; впрочем, вела она себя обыкновенно тихо, лишь изредка встревая с вопросами в беседу «взрослых».

А как любила эти посиделки Варенька! В свои пятнадцать лет Ваня успел объездить с отцом полмира. Шутка сказать — от Аляски, через загадочные, прикрытые романтическим флёром страны Востока, Индию, Персию — в Россию! А потом — Архипелаг, Сирия, Святая Земля — места, где странствовали библейские народы и происходили события, давшие начало всей истории… Ваня рассказывал про египетские пирамиды, в которых древние народы хоронили своих царей, или фараонов, про полуразрушенные башни Константинополя и Мраморное море, вечно теплое и вечно голубое, усеянное волшебными островами…

Рассказы эти оставляли след не только в душе девочки. Разумеется, Варенька, подобно любой её сверстнице, вела альбом. Это было почти что произведение переплётного искусства — с бархатной обложкой красивого вишневого цвета, золоченым обрезом и изящным бронзовым цветком на обложке. Варя помнила, как удивился Иван, когда она в первый раз дала ему в руки своё сокровище: мальчик долго и внимательно рассматривал альбом, листал страницы, уважительно проводил пальцем по роскошному обрезу…

Иван не сразу понял, что, собственно, от него требуется — оказалось, он понятия не имел, зачем вообще он нужен. Варю это удивило — ведь подобные альбомы были у любой барышни её возраста — как, впрочем, и у многих молодых людей. В альбомы вписывали понравившиеся стихи; туда же подруги, друзья заносили пожелания, шутливые наставления. Порой таких альбомов у владелицы несколько.

Выслушав объяснения, Ваня ответил: «А–а–а, ясно, это у вас здесь вроде как ЖеЖе… ну, живой журнал, только на бумаге». Варя удивилась — конечно, альбом можно было в некоторой степени назвать «живым», — на его страницах и правда, во многом отражалась жизнь владелицы, — но что такого удивительного было в том, что он «на бумаге»? Не на пергаменте же должен быть написан самый обыкновенный альбом гимназистки?

Когда девочка попросила Ивана вписать на последнюю страничку какое–нибудь стихотворение, мальчик задумался. Но довольно быстро нашёлся — и на бумагу легли такие строки:

Серые глаза — рассвет,
Пароходная сирена,
Дождь, разлука, серый след
За винтом бегущей пены…[36]

Очарованная девочка — Варенька, конечно, не могла не обратить внимания на то, что ведь и у неё самой глаза были серыми! — тут же спросила, чьи это стихи. Иван замялся — и ответил, что это неизвестный пока английский поэт, которого они с отцом встретили в Сингапуре, на борту британского пакетбота. И объяснение само по себе придало этим строкам такое романтическое очарование, что девочка была совершено покорена. А Иван, желая, видимо, усилить впечатление, подарил Вареньке несколько фотографических карточек. На первой был он сам, верхом на красивой серой лошади; в пробковом шлеме, высоких шнурованных ботинках почти до колен и странном жилете, увешанном множеством коробочек и кармашков. Мальчик ловко сидел в седле, упирая в колено, подобно драгунам на старинных планшетах, посвященных наполеоновским войнам, короткое двуствольное ружьё. На боку, дополняя образ, висел большой револьвер.

Другая фотография была сделана на борту Ваня — мальчик в той же самой одежде стоял на фоне поручней; за спиной у него виднелся берег восточного города. «Александрия» — пояснил он. Это мы с отцом возвращаемся в Россию.

Третья карточка была самой необычной. Иван, в одной майки и коротких, до колен, штанах, чумазый и довольный, позировал на фоне какого–то парового чудовища. Рядом с мальчиком стоял турецкий офицер в феске при револьвере; громадное рубчатое колесо машины было выше их обоих. Ваня опирался на лопату в форме совка; вид он имел одновременно и деловитый и чрезвычайно довольный.

Варя была в восторге от фотографий — поистине, ничего столь же романтического в её альбоме ещё не было. Да и не только в её — гимназические подруги, увидев стихи и фотокарточки (девочка, разумеется, немедленно вклеила все три в альбом — да не просто так, а с помощью специальных уголочков из тиснёного картона), желчно завидовали. Даже одноклассница Вари, Анна Чарская, дочь погибшего на турецкой войне кавалерийского генерала, призналась, что никогда не видела ничего подобного. А ведь Анна, несмотря на свою молодость (ей было не больше четырнадцати), побывала во многих странах. Дядя Анны, у которого она жила, был граф и очень важный сановник; каждый год они всей семьёй ездили за границу — и в Европу и даже в Египет, так что Анна Чарская, единственная из всего класса видела пирамиды.

У гимназисток было в обыкновении хвастаться перед подругами «кавалерами» — обыкновенно, знакомыми мальчиками, гимназистами или студентами, оставлявшими записи в девичьих альбомах. Нередко барышни приводили этих знакомых на гимназические вечера, и тогда уж обсуждения и сплетни могли продолжаться неделями. Николка, брат Марины, бывал на таких вечерах не раз; на последний, литературный вечер, который прошёл совсем недавно, Варя, набравшись смелости пригласила и Ивана. Об этом намерении знала лишь одна Марина — Варя нарочно просила подругу никому не говорить заранее.

Вечер удался; Варя втайне рассчитывала, что её «кавалер» (Ваня, как приглашённый Варенькой на вечер, попадал в глазах остальных гимназисток именно в такую категорию, хотя и сам об этом, возможно, и не догадывался), произведёт впечатление на подруг; однако же она никак не ожидала, что впечатление окажется настолько сильным. Начать с крайне необычного костюма мальчика; Иван заявился в гимназию в тёмно–синих, протёртых на коленях брюках, простроченных по шву жёлтой ниткой и украшенных в уголках карманов медными клёпками. Необычный наряд дополняли рубашка песочно–зеленоватого цвета с непривычными накладными карманами и жилет со многими карманчиками — тот самый, что запомнился Варе по фотографиям. На все вопросы мальчик отвечал, что это привычное ему по американской жизни платье — и это вызвало, разумеется, живой интерес присутствующей молодёжи и настороженно–неодобрительное внимание взрослой части аудитории. А уж когда Ваня извлёк из кармана якобы «завалявшиеся» там длинный, медный тупорылый патрон от английской картечницы Гарднера и горсть револьверных гильз — образ героя–путешественника приобрёл полнейшую законченность, поражая наповал воображение и гимназисток и их гостей.

От настороженности взрослых, впрочем, не осталось и следа, стоило только Варе, Николке, Ване и Марине представить «домашний спектакль». Сама Варя была немного в курсе задуманного — в предыдущий вечер она еле сдерживалась от хохота, разучивая слова принесённой Мариной роли; зрители же, что гимназистки, что гости, что классные дамы, были шокированы, потрясены и в итоге, ни один из них не смог сдержать гомерического смеха.

Вареньке достались роли Царевны и Голубки. Марина с большим знанием дела изображала вредную Няньку и Бабу—Ягу; Ваня, разумеется, был Федотом–стрельцом, а в промежутках — еще и Генералом. Во время одного из его диалогов с Мариной не выдержал и разрыдался от хохота граф Чарский, дипломатический чиновник и дядюшка Анны, присутствовавший на вечере по её приглашению. После окончания спектакля зрители, совершенно скомкав всю последующую программу, облепили «актёров» — у них требовали дать списать пьесу, просили повторить самые запомнившиеся реплики и вообще — бурно выражали восхищение. Одна лишь классная дама Вариного класса сидела в уголке, скорбно поджав губы, и взирая на ажиотацию с явственным неодобрением — опытная наставница молодёжи прекрасно представляя, во что выльется в ближайшие дни этот интерес.

Надо сказать, они ни чуточки не ошиблась — не день и не неделю подряд фразочки и отдельные реплики из нашумевшего представления стали любимым предметом цитирования не только в женской гимназии, но и в некоторых других учебных заведениях Москвы; всё затмил совершенно уже выходящий из ряда вот случай, когда сам генерал Чарский, в ответ на поздравление с награждением персидским орденом Льва и Солнца[37] (прозвучавшее, впрочем, в сугубо неофициальной обстановке, из уст одного из сослуживцев генерала, славящимся на всю Москву острым языком), ответил:

Ишь медаль? Большая честь;
У меня наград не счесть:
Весь обвешанный, как ёлка -
На спине и то их шесть!

Стишок этот стал широко известен даже и в столице — несомненно, благодаря тому самому военному–острослову, и был даже перепечатан в одном из Петербургских изданий; впрочем об этом, разумеется, ни Ваня, ни Варенька ни кто другой из участников того достопамятного литературного вечера так и не узнали.

После «литературной» части вечера, как водится последовали танцы; это было одно из самых любимых развлечений молодежи. Танцевали под аккомпанемент рояля, иногда, в особо торжественных случаях, приглашали оркестр, однако литературный вечер в гимназии явно на такое не тянул. Естественно, что для танцев требовались кавалеры, и этот вопрос чаще всего решали, приглашая на вечер учеников мужской гимназии или реального училища. Конечно, танцевали и приглашённые воспитанниками мальчики или взрослые гости мероприятия.

Какая–то из дам — мать одной из гимназисток — села к роялю и принялась играть очень шумную польку. Высокая, крупная Варенькина одноклассница (девочки представили её как Калистратову; в гимназии вообще принято было обращаться друг к другу по фамилиям) неожиданно подхватила Варю за талию и закружилась с ней по зале. Девочка напрасно отбивалась — та она была вдвое сильнее. Глядя на её тщетные усилия освободиться, остальные гимназистки помирали со смеху. Особенно хохотала Марина. Впрочем, после такого бравурного начала (что, как выяснилось, было в классе своего рода традицией), начали составляться и друге пары; рояль заиграл весёлую мазурку, и вскоре по зале кружилось уже не менее полутора дюжин пар.

Варя, раскрасневшаяся от хохота и движения, вырвалась на миг из бальной круговерти и, к своему удивлению, увидела Ваню, одиноко подпирающего в стороне стену. С ним был и Николка; однако ж, буквально на глазах Вари его увела одна из девочек младшего класса. Николка затравленно озираясь на Ивана, поплелся танцевать, будто на Голгофу; К самому же Ване тотчас же подлетела Чарская. Девочка горестно вздохнула — Анна была чудо как хороша, и к тому же отлично танцевала; дядя брал ей в учителя настоящего французского балетмейстера, так что даже гимназический учитель танцев, строгий и чрезвычайно требовательный господин, неизменно восхищался талантами юной графини.

Однако же, к удивлению Вареньки, Иван виновато развел руками, помотал головой и что–то сказал Чарской. Та недоумённо вздёрнула голову, ответила, потом повернулась и независимо пошла прочь; хорошо зная нрав одноклассницы, Варенька сразу поняла, что та раздражена и взбешена до последней крайности.

Загадка происшествия разрешилась довольно быстро. К удивлению что Вареньки, что Марины оказалось, что Ваня совершенно не умел танцевать! Он смущённо лепетал что–то насчёт того, что у них в Америке и танцы совершено другие, и танцуют под совсем не такую музыку — но под конец, с облегчением признался, что несколько раз пробовал танцевать вальс.

И надо было случиться, что именно в этот момент Матильда Францевна, дама, сидевшая за роялем, заиграла очень красивый мотив вальса. Юные кавалеры принялись снова подходить к свои юным дамам и приглашать их; пара кружилась за парой. Почти все девочки уже танцевали, и Варенька так выжидательно взглянула на растерявшегося Ивана, что у него попросту не осталось другого выхода…

Варенька очень любила танцевать. Она скользила по паркету, как воздушная фея, изумительно выделывая грациозные па и ни на минуту не теряя такта — вальс было объявлен фигурный. Ваня, раскрасневшийся и смущенный, едва поспевал за партнёршей, думая только об одном — как бы не наступить тяжёлыми рифлёными ботинками на край её воздушного одеяния или, хуже того, на легонькую матерчатую туфельку. Мальчик уже успел проклясть себя за тягу к выпендрёжу — собираясь на вечер в женскую гимназию, он старательно придал себе мужественности с помощью одежды в полувоенном стиле — и вот сейчас тяжко маялся, стараясь не зацепить массивными берцами туфельки своей дамы…

* * *

— Ну вот, молодые люди, похоже, мы обо всём и договорились. — сказал Корф. — письмо из канцелярии градоначальника имеется; отношение от имени начальника московского гарнизона тоже. Не думаю что директор вашей, Николка, гимназии устоит против такой тяжёлой артиллерии.

— Уж это точно. — усмехнулся мальчик. Да он, как увидит от кого письма, по стойке смирно встанет, а заодно вместе с собой все классы поставит.

— Значит, первый этап позади. — подвёл итог барон. — Штабс–капитан Нессельроде сегодня отписал мне, что по подписке собрана весьма солидная сумма; один из офицеров, а так же двое унтеров из Троицко—Сергиевского батальона готовы принять посильное участие. Особенно унтера — полковник особо их рекомендовал, как людей с одной стороны, не склонных к излишней жёсткости или даже к сквернословию, но и, в то же время, хорошо себя показавшие в обучении новобранцев. Вот они–то нашими «соколятами» и займутся, а господин офицер будет следить за проведением занятий. На вас же, сержант, — обратился барон к Ромке, — остаётся проведение занятий по основам рукопашного боя. Стрельбу и фехтование я возьму на себя; так уж и быть, выделю один день в клубе для занятий господ гимназистов, а со стрельбищем помогут в Фанагорийских казармах. Придётся, правда, вашим одноклассникам помотаться по Москве…

— Да ничего страшного, господин барон! — зачастил Николка. — Они, как узнают, что будут учить и стрельбе и фехтованию, и ещё и драться — так все запишутся. Ещё и выбирать придётся, кого брать!

— А здесь уж на вас, друзья мои, надежда. — кивнул Корф. — Откуда нам с сержантом знать, кого в вашей гимназии надо брать в первую очередь, а с кем вовсе не стоит связываться? Вот вы нам и подскажете.

Николка сразу же принялся думать: Савельева не надо…. Трус, доносчик, такому в боевом отряде не место. А вот братьев Шелопаевых, чей отец, отставной офицер–артиллерист, служит теперь брандмейстером Замоскворецкой части[38], взять непременно — сильные, храбрые, друзья хорошие. Водовозов? Очкарик, умник, в драки никогда не лез. Но не трус, случалось — попадаясь за какие–нибудь провинности, никогда не выдавал товарищей. Значит — надёжный, а мускулы и решимость — дело наживное, этому–то их и будут учить. Кто еще? Кувшинов?

Видимо, имя это Николка назвал вслух — до того был озадачен неожиданно пришедшей в голову мыслью. Ваня немедленно отозвался:

— Кувшинов? Это тот самый чмошник, которого ты тогда перцовым аэрозолем угостил? Он–то на кой нам нужен?

— И вовсе он не чмошник. — обиделся за одноклассника Николка, успевший уже запомнить некоторые Ванины уничижительные словечки. Просто его хулиганом считают, ну и дерётся он много. А на самом деле у него дома просто пятеро братьев и сестричек — и все его младше, вот на него родителям и не хватает времени. Зато он знаешь как хорошо умеет командовать! Я с ним с начала этого года снова подружился — он хороший, добрый даже, только дури много в голове и не знает, куда силы деть…

— Это нам знакомо. — усмехнулся Ромка. — У нас в учебке половина пацанов были кто с приводами, а кто вообще чуть под судимость по малолетке не попали. И все, как один — гопники на районе. Веди своего Кувшинова, мы из него дурь живо выбьем…

— Вот и славно. — подытожил барон. — Значит, и с этим решили. Итак, молодые люди, завтра нанесём визит в вашу гимназию…

— Господин барон, ваша светлость! — раздался от дверей взволнованный голос Порфирьича. Старый денщик нередко сопровождал Корфа в клуб, не давая всякий раз спуску местным лакеям и обслуге, а заодно, беря на себя почётную обязанность оказывать любые услуги что самому Корфу, что его приближённым гостям. — Там мальчонка просится, от этого… Якова. Сёмкой зовут. Встрёпанный какой–то весь… сдаётся мне — беда приключилась, ваша светлость!


Глава десятая

Сосновые леса за окном вагона внезапно сменились болотами с жиденькой порослью. Поезд приближался к столице Российской Империи, Санкт—Петербургу. Пыхтящий паровоз, казалось, еще усердней начинал тянуть вагоны, стремясь поскорее добраться до финиша своего привычного пути. Вокруг отцветала пурпурно–золотая осень — та самая, что так красиво убирает земли Ингерманландии.

Однако ж молодых людей, устроившихся у окон вагона первого класса, казалось совсем не радовала унылая прелесть видов за стёклами. Были эти пассажиры явными студентами; один из них, судя по кокарде на фуражке, проходил обучение в Московском Императорском Университете; второй подобных знаков отличия не носил, а, следовательно, относился либо к исключенным студентам, либо сдавал курс экстерном.

Пожилая финская чета, ещё с Москвы делившая купе с молодыми людьми, с самого начала пытались завязать с ними дружеский разговор. Они определенно принадлежали к тому типу разговорчивых попутчиков, которые, встречались любому из железнодорожных путешественников. вам. С первых же минут знакомства супруги начали подробно рассказывать о своей поездке к сыну–студенту, обучавшемуся на землемера в Константиновском Межевом институте.

Впечатления их были, разумеется, отрицательного свойства — по мнению супруги, обе столицы Империи есть рассадники всяческих пороков и злодеяний. Затем разговор плавно свернул на описание их нехитрой жизни в усадьбе под Гельсингфорсом, куда, собственно, они и собирались вернуться через Петербург.

Студенты же лишь сухо представились — Янис Радзиевич и Геннадий Войтюк, ковенский мещанин, едут в Петербург по делам Библиотечного Общества Союза землячеств[39]. Финская чета понятия не имела ни о каком таком обществе или о Союзе, однако же, услышав солидное, внушающее уважение название, покивали головами — собеседники были людьми разумными и учёными. И к тому же оба — жители польских губерний, а к тамошнему народу жители Великого Княжества Финляндского испытывали некоторую приязнь.

К сожалению, студенты большого желания беседовать не проявили; это безусловно расстроило супругу пожилого финна. Несколько обиженная явным нежеланием попутчиков вступать в долгие дорожные беседы, к которым сама она питала большую охоту; она мстительно подумала про себя, что весьма скромно одетым студентам скорее пристало сиденье в желтом вагоне второго класса, а не роскошное отдельное купе первого класса. Вместе с тем пожилая финка подумала, что молодые люди, должно быть, не стеснены в средствах; ведь путешествие в синем вагоне первого класса — удовольствие отнюдь не дешевое.

Наконец показались городские здания, и окутанный паром поезд прибыл на Николаевский вокзал. Студенты всё так же сдержанно попрощались с попутчиками, о вышли из роскошного купе. Вокзал встретил необщительных пассажиров привычной суетой: носильщики везли и несли багаж, кого–то провожали, кого–то встречали. Молодых людей никто не встретил; они быстрым шагом пересекла суетливый перрон и вошла в здание вокзала.

Вроде бы молодые люди прибыли в столицу Империи по делам вполне ординарным; вот только настороженный взгляд, которым один из них, тот, что представился попутчикам Янисом, окинул привокзальную площадь, как–то не вязался с образом обычного приезжего. Студенты сели в пролетку; Янис что–то коротко бросил извозчику, и экипаж застучал по булыжной мостовой. «Ну вот, — подумал второй, тот, что представился как Геннадий. — Игра переходит к своей основной фазе. Не к главной, нет, но вступает на ту прямую, которая неизбежно ведёт к намеченной цели».

Пролётка бодро дребезжала железными ободьями вдоль Екатерининского канала. На противоположной стороне, рядом с Михайловским садом велось большое строительство; проезжая часть набережной была совершенно перегорожена, обнесена забором, из–за которой доносился грохот каких–то работ. Разобрана была даже часть гранитной облицовки набережной; возле места строительства теснились неказистые баржи из числа тех, что строятся «на одну воду». С одной из которых на берег подавали как раз доски. Работала артель носаков — люди выстраивались у штабелей досок цепочкой. Один поднимал за один конец несколько досок и ставил их в наклонное положение. Другой подставлял плечо с кожаной подушкой. Затем второй, в свою очередь, подставлял плечо, третий ему нагружал и так далее. Носаки ловко находили центр тяжести подаваемого груза и переносили его «на рысях». Нести было тяжело — вдоль Екатерининского канала дул сильный ветер — доски парусило, носаков разворачивало.

С другой баржи, отличие от соседок хорошей и крепкой, с игрушечным домиком на корме, выкрашенным в яркую ядовитую краску (такие посудины называли обыкновенно в Петербурге «берлинами») выгружали круглый пилёный лес — вручную при помощи веревок, выкатывая по наклонным слегам и укладывая в штабель.

— А энто берег укрепляют, господин хороший. — разъяснил извозчик, увидав интерес Геннадия. — Фундамент готовят под храм Спаса—На—Крови; на этом месте государя Александра Освободителя бунтовщики бомбой убили, чтоб им в преисподней горячие сковороды лизать! Уже три года как землю тут копают и сваи забивают… Петербурх — он, известное дело, на болоте стоит, тут без свай берега враз поплывут. А храм будет огроменный; пока забор не поставили, там большая картина висела, чтобы люди могли видеть, какую красоту здесь построят в память о Государе невинно убиенном.

Как раз в этот момент из–за забора строительства раздался дребезжащий звон малого колокола. Извозчик, слегка придержав лошадь, размашисто перекрестился. Седоки, переглянувшись, после небольшой заминки последовали его примеру.

— Вот и кажинный день так. — пояснил извозчик. — В половину третьего пополудни государь тут и ехал — возвращался к себе во дворец. Тут его энтот нигилист с бомбой и подстерёг. На вечер того же дня место взрыва уже оградой обнесли, и часовенку поставили. Государь наш велели тут большой храм возвести — а пока всякий дён часовенка в этот час колоколом отбивает — чтобы люди, значить, не забывали. Да вы, господа, видать, не питерские, раз не знаете? Из Москвы, чай?

Янис и Геннадий снова переглянулись. Дребезжащий звон колокола из часовни плыл над Екатерининским каналом, наполняя и сердца неясным трепетом и ожиданием грозных событий — событий, в которых им предстоит сыграть главные роли.

* * *

— Я ни хрена не понимаю, — недовольно бурчал Дрон, — что мы с этой ерундой возимся? В самом деле — корчим из себя каких–то недоумков. Посмотреть со стороны — так в игрушки детки играются. Студень этот вонючий, студентики… на хрена это всё? Мы что, тротила и пару «Мух» раздобыть не можем? Да с полпинка! И хрен они здесь нам помешают! Так нет же, возимся с этими.. аптекарями. Засветились, опять же, по самое не балуйся! Этого Вовочку того гляди жандармы свинтят — и за нами придут. Что ты им скажешь? «Здрасьте, мы из будущего, приехали тут у вас революцию делать?»

— Всё–таки ты не любишь включать мозг, Дрон. — ответил Виктор. — Нет, чтобы хоть немного подумать, прежде чем ересь всякую нести. Ты что, Геннадия совсем за восторженного идиота считаешь, вроде студентиков этих? Они, к слову сказать, тоже совсем не идиоты — просто люди здесь так настроены, так думают и только таким эмоциям и верят…

— А в рыло? — немедленно завёлся Дрон. — За «включать мозг»? ты сам–то за базаром следи, понял? Болтать языком вы все умеете, а как руками что–нибудь сделать…

Виктор усмехнулся. Он уже привык к такому тону своего товарища. После провала со Стрейкером, после гибели Валентина, Дрон с Виктором вообще сблизились; Геннадий ушёл с головой в работу с «местными кадрами», Олег просиживал по библиотекам и в интернете, собирая для «бригадовцев» необходимые данные, и вся повседневная, «чёрная» работа в прошлом легла на Дрона с Виктором.

— Да ты не кипятись а подумай лучше. — рассудительно сказал молодой человек. — Вот ты мне на мозг капаешь — тротил, «Муха»… а зачем нам все эти теракты — не подумал?

— Как зачем? — удивился Дрон. — Генка же сказал: будем здесь партию террора создавать! А значит, надо показать местным, кто в доме хозяин!

— Ну и как ты собрался это показывать? — осведомился Виктор. — Взорвать, пристрелить кого–нибудь? Я тебя правильно понял?

— Ну да. — кивнул собеседник. — А что? Так и надо, разве нет?

— В книжке одной умной тётки, — назидательным тоном произнёс Виктор, — американка, фантастику пишет, — есть такая фраза: «Оружие — просто инструмент, заставляющий врага изменить свою точку зрения. Полем битвы являются умы, все остальное — бутафория!»[40] Это я к тому говорю, что если ты притащишь из будущего гранатомёт и перебьёшь массу народу, то чего ты этим добьешься? Ну, пойдут слухи об эдаком докторе Мориарти или убийцах, посланных капитаном Немо — так и что с того? А Гена понимает, что нам нужно на данном этапе не технические трюки показывать, а организацию создать. И единственный для этого способ — перетянуть на себя недобитых народовольцев, последователей тех, кто пять лет назад царя грохнул.

— Так их же перевешали. — не понял Дрон. — Толку нам от трупов?

— Особенности русского революционного движения. — кивнул Виктор. — Здесь привыкли верить мученикам. Вон, Каляев, который убил… то есть, ещё убьет в 1905–м году Великого князя Сергея Александровича. Так к нему в камеру Елизавета Фёдоровна приходила, вдова убиенного — и предлагала помилование.

— Святая женщина, — усмехнулся молодой человек. — Уговорила Николая помиловать убийцу супруга — и тот согласился, при условии, что Каляев сам попросит о помиловании. Не покается, заметь, не признает, что был неправ — просто попросит!

— Ну и что, попросил? — поинтересовался Дрон.

— То–то, что нет! Каляев ответил Великой княгине, что смерть его куда важнее для дела революции чем даже то, что он сделал. И оказался прав, между прочим — после процесса Каляева к эсерам столько народу пошло… я уж не говорю о настроениях в обществе!

— Ну и что — нам теперь тоже сдаваться жандармам? — не понял Дрон, — Не, я на такое не подписывался…

— И не надо. Сейчас у нас совсем другая задача. Вот смотри — после убийства Александра Второго громких терактов практически не было, а организацию «Народная Воля», считай, разгромили. Осталась, правда, «Террористическая фракция» в Питере — Ульянов, Шевырёв, Генералов… Пилсудский, кстати. Ну, который Бронислав, брат того самого Юзефа[41] — это ведь к нему Гена в Питер отправился, знакомиться.

— Жаль только вся эта компашка ни на что серьёзное уже не способна, болтуны. Вот если бы им удалось… то есть удастся то, что они задумали — тогда да, тогда они станут лидерами российских революционеров. Только ничего у них не выйдет — слишком много болтают, слишком романтики, слишком мало умеют. А вот мы — другое дело. Если сработаем громко, чисто, да еще на фоне этих неудачников — тогда всё, мы на коне, и та революционная молодёжь, что сейчас бредит именами первомартовцев — вся наша. А вот там можно и разворачиваться всерьез…

— Так Гена потому этому наркоше Лопаткину открылся? — спросил Дрон. — Типа — борьба за умы революционеров! Нашёл за кого бороться.. торчок хренов!

— Ну, Володя Лопаткин не наркоман в нашем понимании этого слова. — возразил Виктор. — Кокаин здесь — так, изысканный порок, знак принадлежности к богеме и не более того. В конце концов, половина эсеров была кокаинистами, да и во время Октябрьской революции те же матросики не брезговали. А насчёт борьбы за умы — тут ты, пожалуй, прав. Помнишь, как они тут пафосно выражаются?

— Еще бы! — хмыкнул Дрон. — я, когда прочитал — еле сдержался, чтобы не заржать… уроды!

— И опять ерунду смолол. И пафос и высокий штиль — это общепринятый здесь язык, раз уж речь идёт о революции и свободе. До дедушки Ленина с его насквозь прагматичной лексикой еще далеко. Ты вот, скажем, Чернышевского читал?

Дрон отрицательно помотал головой.

— Мог бы и не спрашивать, конечно нет. Есть у него в книжке «Что делать?» такая дамочка, Вера Павловна. Так ей снятся сны — и в снах она видит будущее. Коммунистическая утопия, прекрасная жизнь, просветлённые, мудрые люди… ну, в общем, как у Ефремова в «Туманности Андромеды». Что, тоже не читал?

— Достал ты со своими андромедами! — снова разозлился Дрон. — Давай по делу базарь, не умничай!

— Я и говорю по делу. Сам подумай, кто мы были бы для Володи, не расскажи ему Гена о том, откуда мы на самом деле? Так, непонятные авантюристы, вроде того же Стрейкера. Как говорится, «примазавшиеся» к святому делу революции. Ну да, конечно — мы не из их тусовки, никто из «револьсьонэров» нас не знает — как нам верить? Может даже и посотрудничали бы с нами — но только «от» и «до».

А так — совсем другое дело! Теперь мы пришельцы из того самого «четвёртого сна Веры Павловны», люди будущего — мудрые, светлые, всезнающие. Теперь он на куски даст себя разрезать за нас, можешь даже не сомневаться! И всё, что ты ему теперь скажешь — будет воспринимать как истину в последней инстанции и ни на секунду не усомнится. Человеческий ресурс — вот главное, а не снайперки и пластит какой–то…

— Да я и сам вижу. — подтвердил Дрон. — Он теперь прям как шахид, фанатик — слушает, а глаза горят… вон, когда насчёт взрыва на Никольской сказали — ведь не усомнился ни на секунду, хотя взрывать надо было ни полицмейстеров с губернаторами…

— Вот и я о чем. И не только шахид — готовый пропагандист, причем такой, которого интересующая нас публика принимает, как своего. И заметь — сейчас кто–то вроде этих наших… из будущего… для нас куда опаснее жандармов. Потому как стоит им выйти на того же Володю Лопаткина, свозить его разок на ту сторону да объяснить что к чему — всё, на нашем деле можно ставить крест. Потому что вот как он нам поверил сейчас — точно так же фанатично будет потом бороться уже против нас. И никак мы его не переубедим, нечего даже и пытаться.

— Так поэтому ты решил этого Яшу грохнуть? — понял Дрон. — И чтоб непременно бомбой, да еще и руками этих студентиков? — А я‑то думал, зачем такие сложности? Ведь проще простого подстеречь его вечерком возле лавочки. Или на Гороховской, он там частенько бывает. Глушаки есть, раз–два, и дело сделано…

— Да, поэтому. — подтвердил Виктор. — Надо было не просто убить его — а сделать это так, чтобы наши «друзья» из двадцать первого века винили в этом не только нас, но и местных студентов–бомбистов. Пусть и их во враги запишут — мы от этого только выиграем. Когда между людьми кровь — тут уж не до убеждений и агитации, тут стрелять надо…

Тогда понятно. — снова кивнул Дрон. — жаль только убить этого жидёнка всё же не удалось. Везучий, гад! Дядю его в клочья, и еще двоих родственничков — а Яша цел!

— Да, накладочка вышла. — недовольно сказал Виктор. — Но — кто ж знал, что наш дорогой Вова Лопаткин перепутает Яшу с его же двоюродным братцем, что тоже служит… служил в лавочке? Вот и отправил его прямиком к богу Яхве в компании еще трех правоверных евреев, а сам герой бала живёхонек. В задних помещениях лавки был, поганец, под взрыв и не попал. Ну да ничего, это, в конце концов, не главное. Зато студентики наши вовсю засветились — и теперь с ними будут воевать по–взрослому. И еще, кстати, один полезный момент. Здесь уже бывали случаи, когда взрываются кустарные динамитные лаборатории, так что полиция в курсе. А значит — Яшу вполне могут взять на карандаш кому следует. Тем более — с его–то занятиями! А там, глядишь, и нашими друзьями жандармы заинтересуются…

— А оно нам надо? — засомневался Дрон. — если раскопают, что они из будущего — могут и на нас выйти.

— Нет, не думаю, чтобы раскопали. У здешнего народа в мозгах ещё нет насчёт путешествий во времени — вон, даже Уэллс свою «Машину времени ещё не написал. Будут искать таинственных злодеев–изобретателей, вроде Робура из книжек господина Жюля Верна. Так, проблемы создадут — и всё. В идеале — придётся нашим конкурентам лавочку на Гороховской прикрыть. Тоже неплохо; мы–то от этого в любом случае выиграем, верно?

— Так может тогда подставить их ещё как–нибудь? — предложил Дрон. — Ну, компромат какой ни то подкинуть — что на Никольской в часовой лавке и правда бомбы клепали и Яша при делах?

— Заманчиво. — покачал головой Виктор. — Но, боюсь, на это сейчас не по зубам. Плохо знаем местные реалии, не вжились ещё. Вот, к примеру, для чего нам эти студенты ещё нужны — они местные, всё тут знают. И не по книжкам, как Гена с Олежеком…

— А всё же этого Яшу надо мочить. — помолчав, добавил Дрон. — Больно шустрый, гадёныш. Зуб даю — доставит он нам еще проблем. Одно радует — радиозапал качественно сработал, одной головной болью меньше…

— Это правильно. — ответил Виктор. — Теперь вот что.. как я понимаю. кокс ты реализовал полностью?

Дрон кивнул.

— А раз так — давай, излагай, что у нас там по стволам? Когда можно начинать перебрасывать на эту сторону?

* * *

«Час от часу не легче, — покачал головой Владимир Александрович, в третий раз подряд вчитываясь в строки полицейского отчёта. — Только взрывов нам в Москве еще не хватало! До сих пор Бог миловал — взрывали, конечно, но всё больше в Петербурге, или в Западных губерниях. Но — вот и до Москвы докатилась напасть…»

«В 7 часов пополудни, на Никольской улице в доме номер 19 стороне, в д. 25 по Саратовской улице раздался страшной силы взрыв, сопровождавшийся сильным сотрясением стен четырехэтажного дома. Вслед за взрывом из чёрного хода часовой лавки «Ройзман и брат», занимавшей этот дом, выбежал молодой человек, прописанный в этом же доме, мещанином винницкого уезда Яковом Моисеевичем Гершковичем, 17–ти лет. Его догнал и задержал дворник. Молодой человек в руке имел револьвер системы «бульдог», однако по дворнику стрельбы не открыл — хотя револьвер этот был должным образом снаряжён патронами; несколько запасных означенное лицо имело при себе в кармане. Когда прибыли судебные и полицейские власти и вошли в лавку, то нашли в ней трупы поражённых взрывом: владельца часовой лавки, двоих его служителей. Задержанный меж тем дал объяснения, что во время взрыва находился в мастерской, расположенной при лавочке и потому не пострадал; на вопрос, что могло стать причиной взрыва вразумительного ответа дать не смог. После проведения дознания отпущен; однако, следует отметить, что означенный Яков Гершкович, за неимением других претендентов, является, видимо, наследником взорванной лавки.

Хозяин лавки, Натан Соломонович Ройзман, мещанин из Одессы, был по прибытии полицейских чинов еще жив и даже находился в сознании. У него оказалась разорванной нижняя часть живота, перебиты и изранены ноги. Даже в таком состоянии Ройзман сумел дать показания, что за несколько минут до взрыва в лавку пришёл человек и доставил ему под роспись некую посылку; поскольку та оказалась запечатано очень добротно, — толстыми бечёвками и сургучом — означенный Ройзман вышел в другую комнату за ножницами или иным инструментом, и в этот момент посылка, видимо, и взорвалась. Посыльный к тому времени уже ушёл; в торговом помещении лавки, куда была доставлена адская машина, находились двое работников и родственников упомянутого Натана Ройзмана, каковые и погибли при взрыве. Подробного описания посыльного, доставившего бомбу, получить от Ройзмана не удалось, поскольку во время опроса он, несмотря на всё усилия полицейского врача надворного советника Плюкина, присутствовавшего при проведении дознания, представился.»

Значит, в самой лавке Ройзмана никакой динамитной лаборатории не было — машинально отметил Гиляровский. — И зря полицейский чиновник, передавший репортёру этот протокол, туманно намекал, что теперь–де жандармы вышли на след неведомых бомбистов, собирающихся наводнить Москву своими взрывчатыми изделиями. Лавка часовщика — не место изготовления взрывчатки, а цель неведомых террористов; но, скажите на милость, кому это могло понадобиться? Понятно ещё, когда взрывают губернатора или полицейского следователя; можно понять и случай, когда с помощью динамита пытаются открыть сейф ссудной кассы. Но тут ведь никакого сейфа и в помине не было — да и какие такие большие деньги могли оказаться в скромной часовой лавочке, чтобы ради них отправлять к ангелам троих человек? История выходила запутанная, тёмная, а то, что единственным уцелевшим при взрыве оказался хорошо знакомый Гиляровскому Яша — тот самый, которого он недавно вызволял с Хитровки, — ясности отнюдь не прибавляло. Репортёр уже не сомневался, что и Яша, и его странные друзья во главе с Корфом, и все те необычности, которые уже в изобилии скопились в этом деле — зверья одной цепи. Но вот за какой её конец надо потянуть, чтобы вытащить истину на свет божий — Гиляровский пока не представлял.

Что ж. одно хорошо — теперь у репортёра появился повод для визита к барону Корфу. «Заодно узнаю, как у них там обстоят дела с этим… детским военным кружком. — подумал он. — Надо бы статью об этом написать для «Московских ведомостей», давно ведь собирался…»


Глава одиннадцатая

— Ну что намереваешься делать дальше?

Яша промолчал. Он будто провалился в глубокое бароново кресло — сидел маленький, нахохлившийся, несчастный… На щеке алела свежая царапина, а волосы на правой стороне головы были ощутимо короче, чем на левой. На весь зал пахло от Яши палёным — и не уютно–домашним дровяным запахом камина, а свежим смрадом пожарища, запахом несчастья, тревоги, человеческой беды.

Глаза его, глубоко запавшие, будто остановились в одной точке, и выражение этих глаз не сулило кому–то ничего хорошего.

«Знать бы еще — кому, — подумал Каретников. — Хотя, с этим–то как раз всё, вроде бы, ясно. Список подозреваемых весьма короток, и почетное первое место занимает в нём студент Владимир Лопаткин. И ведь никак не скажешь, что ему этого студента жаль — не далее как два с половиной месяца назад тот же Лопаткин зашвырнул бомбу (так и хочется добавить — «ту же»; ан нет, бомба была уже другая, хотя, по отзывам квалифицированных специалистов, и состряпанная из той же химической дряни под названием «гремучий студень») в окошко флигеля на Воробьевых горах, где имели неосторожность проводить время Корф, Никонов и Яша с Николкой. Тогда Яша тоже не пострадал — если не считать, конечно, ранениями пару шишек и ссадин. Но крови на совести студента Лопаткина прибавилось что тогда, что сейчас — в июле от той порции гремучего студня погибли двое хитровских громил, выполнявших поручения ван Стрейкера. Этих типов никому было ну ни чуточки не жаль — однако на этот раз в пламени взрыва погиб старый ворчун Натан Ройзман и двое Яшиных родственников — Изя и Дава, — работавшие в лавочке дядюшки. Яша и сам спасся буквально чудом — за несколько минут до взрыва он вышел в кладовку, заполненную всяким хламом, из разряда того, что и девать некуда и выбросить жалко. В числе этого хлама были давно и безнадёжно испорченные напольные часы, загромождавшие кладовку, наверное, с тех пор, как Ройзман приобрел эту часовую торговлю. Их–то корпус, массивный, дубовый, и спас Якова от взрывной волны. Очнулся он придавленных к полу этими часами, одежда ремонту не подлежала, волосы на голове тлели — но он остался хотя бы жив, чего никак нельзя было сказать об остальных обитателях часовой лавочки».

— Не знаю, Андрей Макарыч. — к удивлению Каретникова, голос Якова вовсе не дрожал; не чувствовалось в нем даже и никакой подавленности, чего, кажется, стоило бы ждать, исходя их довольно жалкого его внешнего облика. — Разберусь сначала. Не сам же этот убогий Лопатин в дядину лавку бомбу швырнул. Видать. Кому–то это очень понадобилось — и я, кажется, знаю, кому…

Каретников выдохнул — с ничуть не скрываемым облегчением.

— И на том спасибо, Яша. А то мы уж, признаться, боялись, что ты сейчас рванёшь на Большую Басманную, студента этого убивать.

Яша грустно усмехнулся. — Ну что вы, Андрей Макарыч! Не совсем же они безумцы, чтобы после такого дела квартиру не сменить! Теперь в «Аду» из искать — только время зря переводить. Наверняка сменили хавиру, да и залегли где–нибудь на дно. А то и вовсе из города сбежал. Я бы, на его месте точно так бы и поступил.

— Это хорошо, Яш, что ты ставишь себя на его место. — осторожно отозвался Корф. Барон изрядно переживал за юношу. — На Басманную Ромка уже сгонял — ты прав, как всегда, Лопаткина там нет. И всех остальных, кстати, тоже, он проверил.

Услыхав о том, что кто–то посягнул на его прерогативы в группе — сыск, — Яша недовольно поморщился.

— А вот это вы, Модест Петрович, и вовсе зря. Съехать–то они, может, и съехали, а вот наблюдение вполне могли оставить.

— Кого? Не понял барон. — У них и так людей раз–два и обчелся. Разве что этих, лопатинских народовольцев на это настрополить. Но из них шпики, прямо скажем, негодные.

— И их могли — согласился Яков. — На улице студент, конечно, за филера не сработает — а вот в «аду» — так за милое дело. Кому ж там еще следить, как не студентам? И потом — вы всё забываете, господин барон, с кем мы дело имеем. Этот их Виктор вполне мог камеры всадить — да и наверняка всадил. Так что теперь они точно знают, что мы проверяли эту их явку.

— Так и что с того? — не понял Корф. — Ну проверяли, и что с того? Подумаешь, важная информация…

— А то, — назидательно ответил Яков, — что они теперь точно знают, что я их вычислил. Они это, конечно, и раньше знали — но теперь, по тому, как вы быстро там появились, будут ждать нашего ответного хода.

— И правильно! — отозвался Ромка. — Всё, надоели мне эти два героя. Господин барон, давайте уже с ними разберёмся раз и навсегда! Снайперку я попробую добыть, а вы меня подстрахуете…

— Видите? — невесело усмехнулся Яков. — Вот именно этого они сейчас и ждут. И если вы, Роман, начнёте сейчас войну — то самое меньшее, что я вам гарантирую — это то, что они подставят вас полиции и жжандармам. И тогда уж — пиши пропало. Даже если и уйдёте, то о спокойной жизни здесь забудьте. И вы, и все, кто с вами связан. Подумайте — сколько часов понадобится московским жандармам, чтобы выяснить, что вы связаны и с бароном, и с господином Семёновым и с лейтенантом? Он, правда, еще на той стороне, но всё равно…

— Это ненадолго. — вмешался доктор. — Дня три–четыре, и мы будем приветствовать господина лейтенанта здесь. Правда, придётся ему некоторое время воздержаться от резких движений, но, тем не менее — держать его в стационаре и дальше не вижу смысла. Да и он там уже извёлся — спит и видит, как вернуться и за дело взяться. Это я ему про наши последние коллизии не рассказывал…

— И не надо. — проворчал Корф. — Вот вернётся Серж — пусть своими минами и кораблями занимается. Дело для Отечества нужное, а уж с бомбистами мы как–нибудь сами разберемся…

Вряд ли лейтенант с вами согласится, барон. — покачал головой доктор. — насколько я успел его узнать — не того склада он человек, чтобы переваливать опасность на товарищей. Вот, разве милая Оленька ему слегка мозги вправит… да нет, сомнительно мне это…

— Так вы, Яков, полагаете, что нам сейчас не стоит активно действовать против Геннадия и его шайки? — вернулся к теме Корф. — Хотите дать им успокоиться и потерять осторожность?

— И это тоже. — кивнул Яша. — Но главное тут другое. — Что я их выпас — они знают; знают насчет того, что мы в курсе об их явке в «Аду», и что Лопатина давным–давно срисовали. Но вот многое другое они еще не знают — и хорошо. Например то, что я уже все подземные лазы вокруг Хрустального переулка неделю как под наблюдением держу — у меня семь человек только этим и заняты. И что никто из них еще в Москву выйти не сумел, чтобы за ним мой хвост не пошёл. Геннадий вот этот только… как уехал с тем поляком в Питербург, так мы его и потеряли.

— В общем — продолжал молодой человек, — если сейчас мы воздержимся он опрометчивых действий, они успокоятся и не станут менять образ действий — а значит, я смогу и дальше держать всю эту шайку под наблюдением. А если начнём сводить счёты — взбудоражатся, станут вести себя непривычно. Не то чтобы тогда за ними последить нельзя будет — но упустить вполне можно, тут уж к раввину не ходи. Так что вы уж извините, господин барон, а с воинственными жестами придётся обождать.. прости, Ром, иначе никак. Не сомневаюсь, что ы с этим Дроном справишься, но…. это всё же не ваша Москва.

— Да я что, я не спорю, — буркнул Ромка. — Нет так нет, моё дело — предложить…

Каретников слушал Яшу и дивился — как же неузнаваемо изменился же этот юноша из еврейского местечка под Винницей за какие–то четыре месяца! Яша и раньше не производил впечатления шалопая, но теперь он был похож на взрослого, профессионального сотрудника органов — еще тех, советских. Каретников мимоходом порадовался — какого опасного врага получила бы царская «безопасность», вздумай Яков пойти по дорожке, которую выбрали — нет, еще только выберут! — многие из его единоверцев. Впрочем, единоверцев ли? В чем–чем, а в религиозном рвении Яша до сих пор замечен не был; ни в чрезмерном, ни в каком бы то ни было вообще. Наоборот, по паре случайных обмолвок, доктор составил уже мнение, что молодой человек относит свое «иудейство» скорее к разряду досадных помех, способных всерьез затруднить ему карьеру.

— Ладно, Яша… Яков Моисеич. — и барон хлопнул ладонью по кожаному подлокотнику. — Тут ты у нас бесспорный знаток, тебе и карты в руки. Не спорим — как скажешь, так и сделаем. По части слежки — тебе решать. А у меня такой вопрос — как ты есть теперь наследник Ройзмана — что собираешься с имуществом делать?

— С лавкой–то? — поморщился Яша. — Да уж будьте уверены, часовым делом заниматься не собираюсь. Продать, разве…

— Ты погоди, — вмешался Каретников. — Тут у нас с бароном к тебе есть серьёзное предложение. Как ты, друг наш Яков, посмотришь на то, чтобы стать владельцем частной сыскной конторы.

Яша усмехнулся — и снова горько.

— А то я об этом не думал, Андрей Макарыч! — Про Видока[42] и агентство Пинкертона[43] читал. Да и Ваня мне книги давал, про Шерлока Холмса… Нет. Не выйдет из этого ничего. Нет в России таких законов, чтобы частным сыщикам работать. И не будет, я узнавал — ну, то есть Ваня для меня справки навел по этому… интернету. Нет и не планируется.

— Да ты погоди. — усмехнулся доктор. Интернет интернетом, но ведь и мы головой думать умеем. Верно, барон?

Корф довольно кивнул.

— Видите ли, Яков Моисеич, — барон выговаривал имя–отчество Яши без малейшего ёрничания, а наоборот, с явным уважением, — Частный сыск в своём обычном виде вам, и правда, никто и никогда не позволит. Времена не те. А вот что вы скажете насчёт конторы по коммерческим консультациям? Понимаю, слово новое, заграничное — ну так оно и к лучшему. В Москве любят броские непонятные названия. Услуги — проверка порядочности торговых партнёров, советы по вопросам платёжеспособности, законности торговых сделок. А если найти кого понадобится — так вот доктор отличный ход предложил.

— Доставка корреспонденции. — сказал Каретников. Клиент пишет депешу на имя того, кого ему надо найти — а ты берешься частным порядком её достать из рук в руки. И — всё, что ты сделаешь по поиску этого человека, приобретает теперь самое что ни на есть законное обличье. Ну как тебе идея?

— А что? — восхищением произнес Яша. — это ведь и правда, может сработать… Нет, Модест Петрович, Андрей Макарыч, точно, сможет!

— Ну так и давай! — довольно прогудел Корф. А то сколько можно в помощниках у нас с господином Семёновым ходить? Не мальчик уже, чай… Ну а мы будем у твоей конторы вроде как и соучредители и первые клиенты. Не против? Впрочем, если сам какие заказы найдёшь — мы только за будем.

— Да что вы, господин барон… да я… да завсегда… — только и смог вымолвить Яков. — Он не ожидал такого поворота событий и, похоже, боялся поверить своей удаче.

— Наймешь консультантом и письмоводителем какого ни то студента с юридического. — продолжал Каретников. — Такой сотрудник тебе пригодится — и бумаги вести, да и по части законов чтобы знаток под рукой был. Только к студенту присмотрись хорошенько, а то мало ли какая там публика…

— А с ремонтом лавки мы тебе поможем. — великодушно посулил барон. — Вон, Порфирьич флигелёк–то мой после той бомбы в божеский вид приводил — ему не впервой. Сегодня же пришлю его к тебе, обсудите, что делать. Насчёт денег не беспокойся — это будет наше первое вложение в общее предприятие…

А я у тебя немного того… постажируюсь, лады? — неожиданно встрял примолкнувший было Роман. А то ты верно говоришь — Москвы вашей я не знаю, в порядках не очень — вот и разберусь, так сказать, изнутри?

— Отставить, сержант! — рявкнул Корф. — А кто должен завтра со мной к нашим мальчуганам в гимназию идти? На ком там занятия? Или прикажешь всё это городовому с ближайшего перекрёстка поручить?

— Ромка вскочил и шутливо вытянулся перед бароном в струнку:

— Дык я чо, я ничо, ваше высокопревосходительство, сдуру ляпнул! Простите, больше не повторится!

— Ну, то–то — великодушно отозвался барон. — Вообще мысль полезная, пусть Яков тебя поучит в Москве ориентироваться, пригодится. Но — о главном ты всё же не забывай, не дело это…

От дверей залы прошелестели мягкие шаги. Барон обернулся — Порфирьич. Как всегда, оказавшись в клубе со своим барином, старик отстранял от его персоны лакеев и прочих клубных служителей.

Денщик подошёл к креслу Корфа, наклонился и что–то прошептал. Лицо барона приняло удивлённое выражение, он кивнул (Порфирьич неслышно скользнул прочь) и посмотрел на собеседников.

— А у нас неожиданный гость, господа. Вы, Андрей Макарович, кажется с ним ещё не знакомы? Крайне рекомендую, прелюбопытнейшая личность, и крайне в наших заботах полезная. Владимир Александрович Гиляровский, газетный репортёр и знаток Московского дна. Ну да я вас сейчас с ним познакомлю…

* * *

Итак, вы, Владимир Александрович, полагаете, что мы можем оказаться друг другу… хм… полезны? — спросил Корф. Он всё так же сидел в ближнем к камину кресле и, сцепив пальцы, не отрывал глаз от умирающего в камине огня.

— Ну, я же не новичок в Первопрестольной, дорогой барон. — ответил репортёр. — Если в городе случается что–нибудь любопытное или вот такое шумное, как печальный случай с молодым человеком, — и он кивнул на Яшу, — то я всегда первым об этом узнаю. И в последнее время уж очень много таких вещей вокруг вашей компании проистекает. Вот мне и стало любопытно — что ж такое с вами творится, господа?

— Разве? — сухо осведомился Корф. — А по–моему, ничего такого из ряда вон выходящего… во всяком случае, необъяснимого не происходит. Просто наш юный друг — и он в свою очередь кивнул на Яшу, — имел неосторожность поссориться с одним заграничным негодяем. Тот попытался его погубить, а мы его спасли. Ну да что я вам рассказываю, вы ведь и сами нам так любезно помогли… А вот теперь негодяй с помощью своих дружков решил вести с молодым человеком счёты — и подослал негодяя с бомбой. Люди погибли… печально, конечно, ужасно — но, помилуйте, что же тут такого, как вы изволили выразиться, «любопытного»?

— Да на первый взгляд как бы и ничего, дорогой барон. — грузный газетчик казалось, принял ироничный тон предложенный Корфом. — только вот какая незадача — всего за пару недель до этого происшествия вас и ваших друзей уже взрывали бомбой. И не пытайтесь делать удивлённое лицо, — поспешно добавил он. — Или вы думаете, что у меня в Калужской части знакомцев не сыщется? И про взрыв флигеля на Воробьевых горах знаю, и про погоню со стрельбой, которую вы потом учинили…

— Корф только пожал плечами — отпираться смысла не имело. Да и то сказать, наивно было бы надеяться, что лучший в Москве (а то и во всей Империи) криминальный репортёр, раз пойдя по следу, не соберёт самых исчерпывающих сведений о предмете своего интереса.

— А если мы ответим, что это, как изволил заметить барон, «ссора» с заграничным негодяем длится несколько дольше, чем мы вам рассказали, и случай с Яковом…хм.. Моисеевичем — всего лишь один из её эпизодов? И настоящими игроками выступаем здесь мы с господином Корфом, а Яков Моисеевич лишь выполняет наши поручения?

— И весьма умело, должен признать, выполняет. — согласился Гиляровский. — По моим сведениям, у молодого человека настоящий талант к сыскному делу; жаль только, образования соответствующего не имеется. Мог бы стать настоящим мастером на этом нелёгком поприще. Но что это я отвлёкся? Если всё обстоит именно так как вы говорите, доктор… — Каретников кажется? — так вот, доктор, если дела обстоят именно так, то мне, как репортёру это, согласитесь, особенно интересно. Да вот сами подумайте — в купеческой, патриархальной Москве — международные авантюристы, бомбы, аристократ из лейб–гвардии, втянутый в загадочную интригу… да московская публика будут в восторге! Роман–фельетон, да и только!

Борон сделал кислую мину.

— А нельзя ли как–нибудь… без этих публичных восторгов, Владимир Александрович? — поинтересовался он. — Ваше любопытство мы, конечно, могли бы удовлетворить, но было бы крайне желательно, чтобы за наш круг данные сведения не выходили.

— да ведь разве только в моём любопытстве дело? — ответил газетчик. — А что вы в таком случае скажете профессору медицины Нейдингу? Или его коллеге, профессору Свиридовскому, который тоже крайне заинтересовался — откуда взялся во рту убиенного на Хитровке молодого человека искусственный зуб из невиданного какого–то материала? Ну и заодно — что прикажете писать в официальных бумагах следствия дознавателю по поводу вот этих предметов? — и он выложил на низенький кофейный столик пару гильз и белый полупрозрачный ремешок.

— Узнаёте, молодой человек? — обратился Гиляровский к Якову. — Да ведь я вам, кажется, это уже показывал? Улики с место ограбления аптечного склада. Гильзы неизвестного в России образца и ручные кандалы, которыми был стянут сторож при складе.

— Ну а мы–то здесь при чём? — хмуро осведомился барон. — Мало ли кого в Москве грабят? Какое, скажите на милость, это к нам имеет отношение?

— Да вроде бы и никакого, ваша светлость. — усмехнулся Гиляровский. — если бы не одно обстоятельство. Я, видите ли, после того налёта на «Сибирь» дал себе труд расспросить местных аборигенов по поводу сопутствующих обстоятельств. И то бы вы думали? Оказалось, что как раз перед тем, как те злодеи схватили нашего юного друга — и репортёр в который раз уже кивнул на молчавшего в кресле Яшу, — перед окнами трактира летала какая–то огромная то ли стрекоза, то ли шмель — не поверите, размером с кошку! Я, конечно, решил, что это им спьяну померещилось, — Хитровка, известное дело! — но, когда мне то же самое уже человек с десяток рассказало — заинтересовался и предпринял поиски. И что бы вы думали? Ну–ка, голубчик, — повернулся Гиляровский к стоящему в дверях Порфирьичу, — Принеси, если можно, ту штуковину, что я в передней оставил…

Порфирьич вопросительно взглянул на барона; тот кивнул, и денщик вышел из зала. Минуту спустя он вернулся, катя перед собой сервировочный столик тёмного дерева на низких спицевых колёсиках; столик был покрыт холстиной, под которой имелся какой–то угловатый предмет неправильной формы.

— Обошлась мне эта диковинка в цельные тридцать рублей, — продолжал Гиляровкий, наслаждаясь эффектом, произведенным на слушателей, — но, как оказалось, дело того стоило. Прошу, любезный, не будем заставлять господ ждать.

Порфирьич, повинуясь кивку Корфа, сдернул холстину — и взорам собравшихся предстал необычный предмет. Яркое, пластиковое насекомое — раздавленное, топорщащееся наружу полупрозрачными пропеллерами и хромированными штангами.

Яша приподнялся в кресле, не отрывая взгляда от мёртвой стрекозы. Каретников горько вздохнул и сокрушённо помотал головой, барон негромко выругался сквозь зубы.

На сервировочном столике лежал смятый в хлам дрон–квадрокоптер из китайского набора «Юный шпион».

Тягостное молчание нарушил барон:

— Что–то вы повторяетесь, коллеги. Третий случай, как я понимаю? Сначала мой друг Никонов, потом вы, Яша, а теперь вот и господин репортёр?

— Простите, не понял. — нахмурился Гиляровский. — О чём это вы, барон?

— Да не обращайте внимания, Владимир Александрович. — махнул рукой Корф. — Это так, наши внутренние дела…

— Внутренние, говорите? — усмехнулся репортёр. — То есть у вас некая.. организация? Нечто вроде союза розенкрейцеров, не так ли? Я, разумеется, далёк от того, чтобы заподозрить в вас, барон, сторонника «Народной Воли» или подобных радикальных организаций — но, знаете ли, порой наводит на мысли…

— Ну почему же? — как бы про себя пробормотал Каретников. — Если господам декабристам уместно было в бунтовщиков поиграться — так чем наш барон хуже? С чего это вы ему в свободомыслии отказываете?

Репортёр выставил перед собой ладони:

— Не дай Бог, я никому ни в чём не отказываю. Просто мне показалось, что ваши, господа занятия лежат в несколько иной… м–м–м… плоскости. Более, так сказать… романтической, что ли?

Корф усмехнулся.

— Да уж куда романтичнее! Борьба за свободу, народное счастье, справедливость…

— «Бога нет, царя не надо, губернатора убьем!»[44] — поддержал барона Каретников. — Увы, разочарую вас, Владимир Александрович, мы и правда не относимся к этим господам. И наши интересы действительно лежат в иной плоскости.

— А позволено мне будет осведомиться — в какой? — спросил Гиляровский. — Вы только, ради бога, не поймите это как попытку оказать на вас какое–то давление, но, согласитесь — раз уж я оказался причастен к некоторым вашим… скажем — затеям, то вполне могу проявить подобный интерес. В конце концов, вы же сами сказали в своё время, что обязаны мне за ту небольшую услугу, не так ли, господин барон?

— И что же, вы решили теперь предъявить вексель к оплате? — полюбопытствовал Корф. Что же, весьма… современно.

— Вовсе нет, вовсе нет. Просто я позволил заметить себе, что наше недолгое сотрудничество оказалось весьма полезным — во всяком случае, для вас. И, если мне не изменяет память, я не давал вам повода упрекнуть меня в излишней… болтливости? Хотя, помнится, не давал вам обещания хранить ту хитровскую историю в тайне.

— Да, это большая жертва… для человека вашей профессии. — отпарировал Корф, но тут же поправился, увидев, как насупился Гиляровский. — Упаси Господь, Владимир Александрович, я это без задней мысли. Наоборот, понимаю, что вам, как серьезному журналисту непросто удержаться от того, чтобы не расследовать такое..хм… необычное происшествие.

— Но, как я понимаю, расследованием вы и ограничились, не так ли? — продолжил за барона Каретников. — И теперь рассчитываете, что мы оценим вашу сдержанность и будем более.. скажет так, откровенны?

— Примерно так.. — ответил журналист. — Вы уж поймите меня, господа: по Москве ходит не так уж и мало загадочных историй, но они, по большей части, относятся к разряду баек о кладе Ваньки—Каина или о библиотеки Ивана Грозного. А тут — самая настоящая загадка в духе, можно сказать, авантюрных романов — и вы требуете от журналиста, чтобы он остался равнодушен к такому материалу? Нет, я понимаю, вы доверились мне — и это, вне всяких сомнений накладывает на меня определённые обязательства, — но надо ведь и честь знать!

— А скажите–ка, дражайший Владимир Александрович, — поинтересовался Каретников. — сами–то вы к какому разряду нас относите? На нигилистов мы, по вашим словам, не похожи, на искателей московских кладов — тоже. Какая же, с позволения сказать, версия у вас родилась на наш счёт?

Гиляровский помялся несколько озадаченно.

— Да я и сам голову ломаю. — признался он. — Будь мы в Петербурге — заподозрил бы какие–то политические, или, спаси Создатель, шпионские игры. А ежели в Варшаве, или, к примеру, в Лемберге — то, возможно, уголовщину очень высокого пошиба. Вы уж простите, барон, на Московских «деловых» вы с вашими друзьями, конечно, не похожи, в вот на взломщиков или мошенников международного уровня — очень даже. Это, знаете ли, публика порой аристократичная до крайности….

— Ну, спасибо. — усмехнулся Корф. — И все же? ощущается в ваших словах эдакое сомнение…

— Разумеется. Если бы я так думал, то к вам бы ни за какие коврижки не пошёл. Нет, у меня мысли господа совсем иного свойства… такого рода, что о них пишут скорее уж авторы приключенческих романов. А если уж совсем откровенно — никаких внятных мыслей у меня нет вовсе. Потому и решился на этот разговор с вами.

Барон помолчал, потом обменялся долгим взглядами с Каретниковым. Тот пожал плечами и чуть заметно покачал головой. Мимика эта не осталась незамеченной — журналист нахмурился и собрался, было, что–то добавить, как Корф его перебил:

— Мы с моими друзьями нисколько не сомневаемся в вашей порядочности, Владимир Александрович. Но поймите и вы нас — мы, прежде всего, не имеем полномочий делиться с вами сведениями подобного рода. Давайте сделаем так: заключим с вами временное соглашение, например…

— …о неразглашении. — добавил Каретников. — Мы все вчетвером, даём вам слово, что ничего незаконного или же безнравственного в нашей деятельности нет. А вы в свою очередь, обещаете не делиться ни с кем своими подозрениями ну, скажем…. — и он обвел взглядом барона, Яшу и Ромку, — на три–четыре месяца. После чего — мы возвращаемся к этому разговору, и тогда, даю вам слово, вы получите исчерпывающие объяснения.

— Подразумевается ли, что я не буду проявлять интереса к вашей деятельности в Москве, господа? — немедленно уточнил Гиляровский.

— Да Бог с вами, проявляйте! — разрешил Каретников. — Я же говорю — мы не собираемся затевать ничего противозаконного. Да вот, пожалуй, наш друг Яков и будет держать вас в курсе наших, как вы изволили выразиться, «затей» — чтобы уж всё было на полном доверии.

Гиляровский развёл руками. — Что ж, господа, раз так — мне остаётся только согласиться. И, надеюсь, вы всё же не дадите мне погибнуть от неутолённого любопытства?

От любопытства — не дадим. — согласился Корф. — Уж что–что, а любопытную жизнь мы вам, господин газетчик, твёрдо обещаем…

— «…и отдайте себе отчёт, Штирлиц, в том, как я вас перевербовал: за пять минут и без всяких фокусов». — пробормотал Каретников. — Нет–нет, господа, не обращайте внимания. Это я так, одну занятную книженцию вспомнил. Кстати, напомните, барон — вам непременно надо её прочесть…


Глава двенадцатая

Не часто случалось Вареньке выслушивать выговоры от дядя. А потому она сидела за столом в довольно мрачном настроении и с независимым видом ковыряла вилку котлетой. Есть не хотелось совершенно; наоборот, хотелось запереться у себя в комнате и разрыдаться от общей несправедливости окружающего мира. И если Варенька до сих пор еще этого не сделала — то лишь из гордости и чувства противоречия. Маленькая Настя, сидевшая рядом с кузиной, понимала, похоже, настроение девочки, и сочувственно на неё поглядывала. Однако молчала — старший Выбегов нечасто вмешивался в воспитание детей, но если уж это происходило — спорить с ним в доме мало кто решался; инженер отличался крутым нравом.

— Удивляюсь твоему легкомыслию, Варвара! — продолжал меж тем дядя. — Ты, вроде, взрослая, серьёзная барышня — а допускаешь такие вот детские выходки!

Ну вот, еще и «Варвара»! — девочка опустила голову, кусая губы, чтобы и вправду не разрыдаться — полным именем дядя называл её лишь по случаю крайнего раздражения. А за что?

— … я понимаю, этот ваш знакомый, Ваня, от которого вы все уже, кажется, голову потеряли — он привык к вольным нравам, у них в Америке вообще ни о каких запретах отродясь не слышали. Но ты — то должна понимать! Всё же мы живём во второй столице империи Российской, и надо брать во внимание, что ваши слова могут услышать здесь самые разные люди. Сама видишь, к чему приводит ваше легкомыслие!

— По моему, ты слишком строг, Дмитрий. — решилась всё же возразить мужу Нина Алексеевна. — Вот, и Марина с Николкой Овчинниковы ничего дурного в этой их пьесе не увидели. Право слово, ты преувеличиваешь! Вон, почитать творения господина Щедрина, или хоть сказки Пушкина…

— Это–то меня и удивляет! — продолжал настаивать инженер. — дети учителя словесности — и такое легкомыслие! Ну ладно, сами не дали себе труда подумать — но могли бы, кажется, у отца совета спросить?

— Николка Василию Петровичу племянник, а не сын. — едва слышно пробормотала Варенька. — И вообще, он хороший, и ничего читать не запрещает…

— А я, значит, плохой и запрещаю? — язвительно осведомился инженер. — Ну, спасибо, Варвара, вот уж не ожидал от тебя такого! И поверь, меня вовсе не радует роль добровольного цензора, которую вы тут все мне, кажется, приписываете — я всего лишь призываю вас к разумной осторожности. В конце концов, это был не домашний вечер, а мероприятие в гимназии, а ты сама знаешь, что народ у вас там… разный.

Варенька вздохнула и пожала плечами. Приходилось согласиться, что дядя был всё–таки прав — народ в их гимназии был и правда «разный». Хотя, относилось это к одному–единственному человеку, преподавателю латинского Суходолову Викентию Селивестровичу, заслуженно носившему среди учениц прозвище «Вика—Глист» — как за невзрачную внешность, так и за свою способность пролезать куда не просят и доставлять всяческие неприятности. Вот и теперь: бог знает, откуда Вика—Глист услышал о пьеске, разыгранной девочками и их гостями на литературном вечере — сам–то он на нём не присутствовал, — но не прошло и недели, как он подал инспектору гимназии докладную записку о «возмутительном и растлевающем характере пьесы, поставленной ученицами 4–го класса гимназии Овчинниковой Мариной и Русаковой Варварой без получения соответствующего разрешения на то гимназического начальства.»

Никаких разрешений на подобные пьески и сценки, представляемые на литературных и театральных вечерах никто отродясь не спрашивал — но, видимо, слишком велико было желание Вики—Глиста уязвить своих давних недругов. Злопамятный латинист не забыл унизительной сцены, которую ему пришлось пережить в кофейне «У Жоржа». И, узнав что в крамольной постановке участвовали двое его обидчиков — Варвара и Иван, да еще и Маринка, давно не любимая латинистом за острый язык и независимый характер, — не стал упускать столь удобный случай.

История, конечно, вышла, неприятная, но при ближайшем рассмотрении она гроша ломаного не стоила. Инспектрисса гимназии, дама весьма либеральных взглядов и большая поклонница Некрасова и Щедрина, писульку латиниста, конечно, приняла — однако же частным порядком дала понять излишне ретивому педагогу, что рвение его может быть неправильно понято среди его коллег, тем более, что и повод–то, как ни крути, самый что ни на есть ничтожный. Варю с Мариной немного пожурили — для вида; ненависть же воспитанниц к Вике—Глисту укрепилась еще больше, после того, как его роль во всей этой истории была предана огласке.

Латинист ходил по гимназии как оплёванный — на спине его шинели кто–то написал мелом «унтер Пришибеев»[45], и на беду швейцар, подавая педагогу одеться, не заметил этого украшения. В результате Вика—Глист проследовал через гимназический двор с надписью на спине, да так и вышел на улицу, обнаружив крамолу только дома.

Девочкам же эта история могла бы стоить сниженного балла за поведение — во всяком случае, именно на таком наказании настаивал латинист. Однако ж — обошлось; ни инспектрисса, ни директор гимназии не захотели выносить сор из избы, ограничившись отеческим внушением, тем более, что в гимназии обе девочки пользовались самой что ни на есть доброй репутацией. Дома у Вареньки над курьёзной историей тоже посмеялись бы, и только — Дмитрий Сергеевич и его супруга сами обладали изрядным вкусом к литературе и не могли не оценить пьески, — не случись одного происшествия.

Сегодня вечером (Дмитрия Сергеевича ждали со службы, Нина Алексеевна суетилась, собирая на стол), в дверь позвонили. Визитёры оказались неожиданные — незнакомые молодые люди: два студента в очень старых, полинявших фуражках и барышня — видимо, курсистка. На доном из студентов было треснутое пенсне на чёрном растрёпанном шнурке; он курил папиросу, пуская дым через нос; Курсистка же, в короткой полинялой жакетке, все время прижимала к груди маленькие красные ручки. Подняться наверх они отказались; после короткой беседы Нина Алексеевна (это она встретила нежданных гостей) пригласила Вареньку. — студенты, как оказалось, пришли к ней.

Цель визита и правда была неожиданной. Студенты представились членами литературного общества молодёжи «Шмель» (Бог знает, что означало это название), и, сославшись на то, что слышали уже о пьесе «Сказ о Федоте Стрельце», представленной на гимназическом вечере Варенькой и её друзьями, пришли просить у девочки экземпляр произведения.

— Мы уверены, что вы, будучи передовыми и образованными женщинами, не откажете студенческой молодежи в ее просьбе… — повторила курсистка, обращаясь к Нине Алексеевне. Та улыбнулась и развела руками — «мол, это не мне решать», — и указала посетительнице на Варю.

Смущённая девочка торопливо закивала и опрометью бросилась наверх, за тетрадкой с текстом пьесы. Отдавать было ужас как жалко — но Варе и в голову не пришло отказать просителям. Студенты долго благодарили и наконец ушли довольные, пообещав прислать приглашение на спектакль. После себя они оставили запах дешёвого табака и мокрые следы на лестнице. Фёдор, служивший у Выбеговых и привратником и швейцаром, проводил несолидных гостей неодобрительным бормотанием и поплёлся, охая, за тряпкой — вытирать мокрые следы, оставленные теми на лестнице.

И надо же было случится тому, что инженер Выбегов, возвращаясь со службы, столкнулся с визитёрами у самого порога! Сухо с ними раскланявшись, он вошел в дом — и разумеется, немедленно потребовал объяснений. Они, разумеется, были ему даны в полной мере — и результатом стал вот этот неприятный разговор за обеденным столом. Варенька теперь едва сдерживала то ли слёзы то ли злость, а Нина Алексеевна нервически терзала носовой платок и никак не могла взять в голову, почему совершенно безобидный визит молодых людей вызвал у мужа столь сильное раздражение? Тем более, что часть этого раздражения было обращено и на неё саму; инженера не обрадовал тот факт, что Нина Алексеевна позволила Варе отдать гостям тетрадку со словами «Сказа».

После обеда девочка всё же заперлась в своей комнате и дала волю слезам. А потому не сразу услышала осторожный стук в дверь.

— Варя, вы теперь у себя? — это был Серёжа, старший сын Выбеговых. Состоящий в Первом московском кадетском корпусе, мальчик раз в неделю ночевал дома.

«Скоро придёт Маринка, — вспомнила девочка. — Вроде бы опять ей надо позаниматься по естественной истории». В библиотеке Дмитрия Сергеевича имелся и полный Брэм и роскошные оксфордские издания Дарвина, — однако ж дело было вовсе не в любви к наукам. С некоторых пор Варя стала замечать, что кузен стал оказывать подруге некоторые знаки внимания; впервые она обратила внимание на это во время достопамятных манёвров в Фанагорийских казармах. В тот день и сама Варя чувствовала себя именинницей; а когда Ваня с лицом, перемазанным грязно–зелёными разводами, в сложной боевой сбруе, с ружьём, небрежным жестом закинутым на плечо, вышел навстречу громко аплодирующим зрителям — девочка ощутила даже некоторую гордость, хотя, строго говоря, не имела на это никакого права. Краем глаза она заметила тогда, с какой завистью и восхищением смотрел Серёжа Выбегов на героев дня; во время устроенного после манёвров пикника его было бы за уши не оттянуть от «стрелков» барона Корфа… если бы не появление Марины. С этого момента для кадета перестали существовать и тактические изыски только что закончившейся баталии, и долгие рассуждения штабс–капитана Нессельроде о пользе военного обучения, и хитрая воинская амуниция соратников Ивана. Серёжа не отходил от Марины до самого завершения праздника; он был бы рад проводить барышню и до Гороховской, однако — не рассчитал со временем и вынужден был отправиться обратно в Корпус — опоздание хотя бы на пять минут грозило отпущенному в город кадету нешуточными неприятностями.

И с тех пор еженедельно, вечерами по пятницам, Марина стала под разными предлогами заглядывать к Выбеговым; а если этого не случалось, то на следующий день Серёжа, как благовоспитанный кавалер, сопровождал девочек в прогулке по городу или в посещении какого–нибудь иного, безусловно важного мероприятия.

Вёл себя Серёжа подчёркнуто корректно, не уделяя Марине внимания более, чем это предписывалось приличиями; однако Варю нелегко было обмануть. Она уже не раз собиралась подколоть острую на язык подругу, чтобы расплатиться с нею за все те шпильки, что подпускала ей Марина по поводу Вани; однако добрая и мягкая девочка не решилась всё же затрагивать столь деликатную материю и всё ждала, когда подруга сама пустится в откровения. В том, что это случится, причём в самом скором времени, Варя нисколько не сомневалась.

— Сейчас, Серж, минутку. — отозвалась девочка. — Появляться перед кузеном в зарёванном виде категорически не хотелось. — подождите немного, я сейчас выйду…

Марина не заставила себя ждать — впрочем, Варя ни на секунду не сомневалась, что подруга придет во–время. Вечер они провели, сидя в гостиной; Серёжа рассказывал о новостях в кадетском корпусе, Марина слушала чуть ли не раскрыв рот. Варя только дивилась подруге: обычно языкастая барышня не давала собеседнику сказать пяти слов, не вставив какого–нибудь язвительного комментария.

— Вы знаете, милые дамы, я ведь теперь буду чаще бывать дома. — похвастался Серёжа. — начальник нашей роты дал мне позволение посещать занятия кружка в гимназию вашего, Марина, кузена.

— Вот как? — вежливо осведомилась Варя. — И как часто мы теперь будем видеть вас, дорогой Серж?

— Еще два раза в неделю. — ответил юноша. — Мне разрешат уходить на вечер — и после занятий в клубе я смогу заходить ненадолго домой. Но к десяти всё равно придётся быть в корпусе. А то ещё от дежурных, ежели опоздаешь, слушать приходится: «Ну вот, опять девочки из нумеров плетутся»… думаете приятно?

— А почему же «девочки»? — удивилась кузина. — Разве между кадетами это считается обидное прозвище?

— Это… — Серёжа замялся. — Ну, это, знаете ли, традиция такова — третью роту корпуса непременно «девочками» или «мазочками» называют. Уж и не знаю, отчего эта глупость пошла…

В самом деле — не мог же кадет разъяснять барышням, одна из которых, к тому же, его кузина, истинного происхождения этого прозвища? А виной всему был жёлтый цвет билетиков, по которым кадеты третьей роты отправлялись на увольнение. Именно цвет этот, схожий с цветом паспортов девиц лёгкого поведения и сообщил третьей роте такие обращения…

Впрочем — традиции традициями, а более частые увольнения Серёжи оказались связаны не с тягой к обществу симпатичной Марины, а с интересом его к необычным воинским приёмам, показанным на манёврах Троицко—Сергиевского батальона. Варе припомнилось, что как раз во время прошлой его увольнительной, Марина рассказывала о том, что её кузен вместе с Иваном и кем–то из офицеров, принимавших участие в том примечательном действе, задумали создать при Николкиной гимназии нечто невиданное — кружок атлетики и гимнастики для воспитанников этого учебного заведения. Узнав, что в этом кружке будут, в числе прочего, будут обучать и тому, что было продемонстрировано на манёврах, Сережа (не без помощи Корфа и штабс–капитана Нессельроде) добился от корпусного начальства разрешения посещать «штатский» кружок. Так что Марина, оказывается, принесла молодому человеку записку от кузена — с расписанием занятий. — Скажи, Серж, — спросила Варя. — а зачем вам эти военные игры? Ну, Николка, гимназисты — это я понимаю. Но ты ведь будущий военный, вас и так всему этому учат. Неужели тебе в корпусе не хватает занятий?

— Нас учат совсем другому. — покачал головой кадет. — Маршировка, строевые приёмы, военная история, география, фехтование. Еще химия с физикой, конечно, языки… не спорю, всё это, конечно, необходимо будущему офицеру, но… как бы вам объяснить, Варенька? Тогда, на манёврах, я поставил себя на место офицеров Троицкого батальона. Ведь они, поверьте мне, отлично знают своё дело — ну, то самое, которому нас и учат в корпусе. Более того — некоторые из них даже участвовали в настоящей войне! Но — барон Корф с вашим, Марина, кузеном и остальными справились с ними… как со слепыми щенятами! Вам не понять, какой это был разгром — но я‑то ясно видел, что они делали со своими противниками что хотели, а те не в силах были ничего предпринять. Вспомните сами — пятеро против семнадцати, причём трое из этих пятерых — мальчишки, не старше меня! Я тоже хочу научиться тому, что умеют они.

— Но разве вас плохо учат? — удивилась Марина. — У вас же учителя — настоящие офицеры, вот вы сами рассказывали про вашего ротного начальника, капитана Прянишникова — что он герой Плевны…

— Вот именно! — Он ведь тоже был на тех манёврах, я разве вам не рассказывал? Господин капитан подвёз меня потом до училища; он всю дорогу восхищался этими мальчишками, а под конец заявил, что если бы у него под Плевной была хотя бы рота таких бойцов… — и Серёжа махнул рукой. — Я понимаю, господин капитан, возможно, несколько и преувеличил — но всё равно никого из нас ни чему подобному не учат. А как Роман справился со штабс–капитаном, помните? Прямо как гурон из «Открывателя следов»[46] — одним ножом! А что будет, когда они вырастут?

— Да и как у нас учат… — продолжал Серёжа. — Вон ваш, Марина, кузен, вместе с этим молодым человеком, Яковом, как ловко ту мортирку освоили! А у нас, поверите ли, даже присловье такое в ходу: «Самое страшное в пехоте — артиллерия». Артиллерийское дело, знаете ли, вообще нелегко даётся… — и Серёжа тяжело вздохнул при этих словах.

А вздыхать ему было с чего. Кадету сразу припомнился капитан, преподававший в корпусе непростую артиллерийскую науку. Большинство кадетов, видевших своё будущее в кавалерии или пехоте, премудрость эту не жаловали, а потому боялись этих уроков, наверное, сильнее, чем опасались бы на войне мортирной бомбы.

«Кадет, чем же пушка отличается от гаубицы?»

Господину капитану весело — смотрит, как кадет молчит у доски и улыбается. А кадету каково? А полковник знай, продолжает:

«А какова траектория?…»

Кадет уж и куда деться не знает — то бледнеет, то краснеет. А капитан превосходно себя чувствует:

«Кадет, раз уж вы говорить вдруг разучились, так может быть, нам споете?»

А кадет и петь не умеет. И уж тем более не знает кадет ничего ни о траекториях, ни о взрывчатых веществах…

«Следующий!»

И развеселившийся, довольный капитан, широко улыбаясь ставит страдальцу ноль…

— В общем, не учат нас таким вещам, милые барышни. — отвлёкся от невеселых воспоминаний Серёжа. — Вот и хочу я, пока есть такая возможность, подучиться тому, чего в кадетском корпусе не покажут, — спасибо капитану Прянишникову, что разрешил и весьма даже одобрил. Думается, в будущей военной службе мне эта наука не помешает.

— Ну что вы, право, Серж, всё о службе да о военном деле! — капризно надула губки Марина. Ей явно не нравилось, что внимание молодого человека посвящено какому–то постороннему предмету. — Вот вы лучше скажите — вы к нам на бал собираетесь?

— На какой? — переспросил Серёжа. — Святочный, должно быть? Но это еще не скоро, больше трёх месяцев.

— Нет, бал в честь дня основания нашей гимназии — ну, то есть воспитательного дома для детей офицеров, погибших в балканскую кампанию — поправила кузена Варя. — Неужели забыл? Он в конце ноября бывает; ты же в позапрошлом году был у нас, ещё до того, как в корпус поступил! Мы с Овчинниковой совсем маленькими тогда были…

— Да… — хихикнула Марина. — Как помню, какие у тебя банты были — прямо головы за ними было не различить!

— А ты тогда испугалась — не осталась в долгу Варя. — Помнишь? Когда после мазурки для старших воспитанниц мы все вышли на балкон, и швейцар со сторожем стали пускать фейерверки? Ты даже заплакала тогда…

— Всё ты придумываешь, Русакова! — вспыхнула вредина–Маринка. — Я, если хочешь, вообще ничего не боюсь! А мазурку помню — мне ещё так тогда танцевать хотелось, просто ужас — но приглашали только старших девочек, и я от обиды и правда разревелась за колонной…

Кстати, о танцах, — вдруг вспомнила Варя. — Знаете, Серж, не могли бы вы оказать мне одну услугу? Дело в том, что Иван Семёнов — ну, вы безусловно, понимаете, кого я имею в виду, — как ни удивительно, совершенно не умеет танцевать. А я очень хотела бы, чтобы он присутствовал на нашем балу. Так, может быть, вы с Овчинниковой — и она кивнула на Марину, — как–нибудь поможете ему… восполнить этот пробел в образовании?

* * *

— Честно говоря, непонятно мне, что это барон так за эту идею кружка ухватился? Ну, я понял бы, если бы с офицерами занимался, или там с кадетами… но мы, гимназисты–то ему зачем?

— Не, всё правильно. — ответил Ваня, обходя свежую кучу навоза на мостовой. — Тьфу, никак не привыкну, что у вас все улицы загажены, что ж это такое… Я так понимаю — в кадетском корпусе ему, несмотря на его лейб–гвардейский чин, никто не позволил бы ничего сверх программы менять. Ну а с офицерами — там и так у Фефёлова нововведений достаточно. Гимнастика, вон, эта «сокольская», пейнтбол, опять же, осваивают — те ружья, что Нессельроде оставил. Вот барон и решил сделать образцовую такую группу из мальчишек — а потом и в газетах её разрекламировать, и начальству повыше показать. А там, глядишь, и поедет…

— Хорошо это твой папа насчёт «разведчиков» придумал. — задумчива сказал Николка. — Прямо как у Фенимора Купера — там тоже Кожаный чулок Бампо с индейцами разведчиками были, а книжки эти в гимназии любой читал. И стихи хорошие, про волков…

— Стихи — это не Фенимор Купер. — поправил товарища Иван. — Это другой поэт, Киплинг его зовут, англичанин. Он вообще ещё не поэт — то есть, поэт, наверное, только самые свои знаменитые книги еще не написал. Он сейчас путешествует где–то то ли в Бирме, то ли в Индии, не помню…

— Да, Олег Иваныч рассказывал. — кивнул Николка. — Но ведь стихи–то всё равно его — хотя бы и не написанные? А хорошо придумано — мальчик, выросший вместе с волками… и вожак этот, белый волк, Акела — здорово!

— Да, эффектный символ — это наше всё. — усмехнулся Иван. А с волком — тут вот какая история. Папа рассказывал, что была в его детстве такая книжка, про время после нашей гражданской войны — «Судьба Илюши Барабанова». Так там есть эпизод — когда первые пионеры борются с тогдашними скаутами.

— Пионеры? — не понял Николка. — Так это, вроде бы, сапёров так называют, которые на войне всякие мосты строят и полевые укрепления.

— Ну да, а по английски — еще и «первопроходцы». Вспомни, у твоего любимого Купера даже книга такая есть. Вот и большевики — ну, помнишь, я тебе про революцию рассказывал, — когда решили организацию для детей создавать — и взяли это название.

Николка кивнул. В последнее время Ваня очень много рассказывал ему о том, что должно будет произойти в мире в ближайшие 130 лет — и отнюдь не всё из услышанного мальчику нравилось. Он всё больше думал о том, как хорошо было бы это изменить …

— Так вот — продолжал Ваня. — А отряды скаутов уже тогда были — остались от дореволюционных времен. Они тогда по всей Европе появились — придумал их один английский генерал, во время англо–бурской войны[47]. То есть — у нас придумает, у вас–то этой войны ещё не было. Или была одна? В общем, пока у вас скаутов нет.

Так вот, о чем это я… Там, в книжке, у скаутов тоже символы взяты из «Книги Джунглей» Киплинга. Отцу в своё время это очень понравилось — вот он и предложил, как идею для нашего кружка. Даже вот книжечку маленькую со стихами Киплинга для нас напечатал — старым шрифтом, как здесь принято. — И Ваня повертел в руках маленькую в половину журнального листа, брошюрку.

— Да, и ребятам нашим понравилось, — подтвердил Николка. — Как там:


«Ночная песнь джунглей»

На крыльях Чиля пала ночь,
Летят нетопыри.
Стада в хлевах, — свободны мы
До утренней зари…»

Ваня подхватил — глаза у него блестели:

«Удары когтя, стук зубов
Слились в кровавый стон…
Внимай! Охоты доброй всем,
Кто Джунглей чтит закон.»

— Я, честно говоря, и не думал, что ваши гимназисты так легко это примут. — добавил он. — Всё–таки совсем новая идея, у вас здесь ничего такого никогда не было…

— Ну почему уже — не было? — обиделся Николка. — Ты, в самом деле, совсем уж за дикарей нас не считай! Вон, в седьмой гимназии, на Покровке, тоже есть гимназический кружок — его отставной пехотный офицер ведёт. У нас на даче в прошлом году был мальчик оттуда — много рассказывал. Офицер этот, как и наш, Модест Петрович — отставной лейб–гвардеец, только Измайловского полка, штабс–капитан. Так он им там не только гимнастику преподавал, но и военный строй. И приёмы ружейные учил, и объяснял, применяется тот или иной строй, как сделать так, чтобы в бою потерь меньше было, про снаряжение всякое рассказывал. Тот мальчик говорил — из–за него некоторые гимназисты даже решили в военные пойти, а не в университет!

— Да я ж и не спорю! — поправился Ваня, сконфуженный полученной отповедью. — Я только к тому, что всё же у нас–то будет что–то такое, чего в ваших кружках точно не было. Рукопашный бой, например, который Ромка вести будет…

— Ну, про это как услышали — так все кинулись записываться. — усмехнулся Николка. Особенно когда вы с Романом Михайловичем показали этот… как его… спарринг.

Ваня довольно усмехнулся. После рассказа о будущем «кружке юных разведчиков», который проходил в классе математики (на собрание мальчик позвал только тех, кого они с Иваном заранее решили пригласить — всего 15 человек), все вышли в просторный холл — и они с Ромкой показали несколько связок из арсенала армейского рукопашного боя. Иван раньше только немного занимался айкидо, так что на публику работал больше Ромка — и потряс воображение гимназистов высокими ударами ногами, дикими воплями и эффектными, низкими стойками. А уж когда они вооружились учебными ножами и продемонстрировали несколько приёмов на обезоруживание, успех и вовсе стал полным. В холл набилось, по меньшей мере, сотня гимназистов разных возрастов, и все наперебой спрашивали, когда будут записывать в новый кружок.

— А ничего этот поляк, верно? — спросил Николка. — Он ребятам сразу понравился.

Ваня кивнул, соглашаясь. Корф нашёл для будущего кружка руководителя — тоже из числа своих знакомых, отставных офицеров и поклонников «сокольской» системы. Яцек Кшетульский, завсегдатай фехтовального клуба барона, пришёл знакомиться с будущими учениками в конфедератке, украшенной белым пером. На собрании он рассказал о том, что будет учить будущих «разведчиков» и сокольской гимнастике, и фехтованию. Блестящий пан Кшетульский сразу же покорил воображение гимназистов — это был настоящий воин, гусар, дуэлянт — весёлый, яркий, эффектный до невозможности — хоть и был, кажется, несколько грубоват в обращении.

— Кстати, знаешь что Маринка удумала — сменил тему Николка. — Они с Варей хотят нас с тобой на бал по случаю дня основания их гимназии позвать — так Маринка требует, чтобы ты танцам учился! Вот и хорошо, что у нас теперь пан Кшетульский будет кружок вести, верно?

Кроме владения рапирами и боя на саблях поляк особенно настаивал на обучению танцам, а ближе к лету — и на верховой езде. «Три эти благородные искусства — повторял он, — есть основа не одной лишь правильной осанки и красоты движений, но и истинного благородства и уверенности в себе, необходимых не только всякому офицеру, но и просто воспитанному человеку.»

— Ну да, удачно совпало. — ответил Ваня. Только вот теперь как мне время на всё это найти… жаль что я, всё же, не могу у вас в гимназии учиться, — в который раз уже заметил Иван, входя в подворотню дома Овчинниковых. — Знал бы ты, как я устал туда–сюда мотаться… А что? Как–нибудь досдал бы эту вашу грёбаную латынь, не умер бы.

— Ну, это ты зря. — разумно ответил Николка. — У вас вон, математике и физике всякой с химией, куда лучше чем у нас учат. — да и зачем тебе наши знания — в вашем, двадцать первом веке? Тебе же там жить, а не здесь…

— Ну, это мы еще посмотрим. — загадочно отозвался Иван. — Была бы моя воля…


Часть вторая
«В борьбе обретешь ты право своё» или День Рыжих Псов


Глава первая

Поздняя осень. В ясные вечера тяжёлым багрянцем наливается закат в далеких перспективах проспектов. Только где их найти, ясные — под самый–то конец ноября? Вот и сегодня то дождь — мелкий, всеохватный, — то низкие тучи неожиданно разбегаются, допуская взгляд к кусочку пылающего закатом небосвода. И тогда багровым светом озаряются баржи с дровами и лодки обывателей на лилово–чернильной воде Екатерининского канала… листьев на мостовой давно нет — всё превратилось в бурую прель, сметено дворниками, залито дождями, сожжено в кострах… Расплавленной латунью пылают окна домов, а горбатые мосты удивлёнными бровями приподняты над берегами каналов.

И снова враз тухнет багровое вечернее великолепие — свинцовый полог дождя смыкается над городом и моросит, моросит, моросит…

Скоро уже стемнеет; вспыхивают ровные цепочки фонарей, вдоль серых туманных линий набережных. Скрипят уключины барказов, переваливающихся утками в стылых волнах. Туда, дальше, в холодный свинцовый простор Невы, мимо строгих колоннад мрачных дворцов, мимо неуютных для человеческой жизни громад зданий…

Геннадий поёжился, кутаясь в шинель. Что за ерунда видится, в самом деле! Чёрт бы побрал этот город с его мистикой упырей и утопленников и Ночных и Дневных дозоров, которые, как ни крути, а подходят ему куда больше чем Москве. В самом деле — поверишь, что сквозь дворы–колодцы бежит, перепугано озираясь, Раскольников с окровавленным топором за пазухой, и заходится где–то в рыданиях девочка–проститутка Соня Мармеладова. А наискось, через площадь, воплощением имперской мощи тяжко скачет, не срываясь с гранитной глыбы, медный император — вековой державный аллюр над Невой. Навечно застывший взгляд выпученных глаз прожигает навылет созданный им и ненавидимый всяким нормальным человеком город… и бросается под колёса проезжающего экипажа мертвый чиновник — чтобы ухватить дрожащими пальцами за полы богатой шинели статского советника, объяснить что–то архиважное, поведать, втолковать. А если не поведает — всё, беда… как будто может быть беда горше самого этого города, выстроенного на гнилых болотах, на погибель всяческому живому дыханию и ясному разуму…?

— Так куды везти теперь, господа хорошие? — прервал размышления Геннадия извозчик. Седоки, взявшие пролётку на Литейном, велели ехать сначала на Екатерининский канал, но о том, куда ехать дальше — пока речи не было.

— Давай на Волково кладбище. — велел Геннадий. — Москвич, он уже довольно недурно научился ориентироваться в Санкт—Петербурге девятнадцатого века, хотя так и не привык к нему; и какая–то неодолимая сила тянула его сюда, на Екатерининский канал, к строительству, которое он увидел, лишь только приехав в столицу Империи. С тех пор дня не прошло, чтобы он не приезжал сюда, становясь к перилам на противоположной от стройки стороне водного потока — и подолгу простаивал так, глядя на суету рабочих, грузчиков–носаков, толчею барж — и порой, если случалось оказаться здесь около трёх часов пополудни, слушая траурное дребезжание колокола в часовенке. Не раз он говорил себе, что подобная сентиментальность — есть первый шаг к нарушению установленных им для себя правил конспирации, но ничего не мог поделать; дух девятнадцатого века, мрачная романтика «Народной воли», так не желающая стыковаться с форумными баталиями и массовыми белоленточными выступлениями, знакомыми ему по реалиям прошлой жизни, все сильнее захватывал молодого человека.

— «Да, теперь уже точно — прошлой» — думал Геннадий. Как бы не повернулось дело. Чем бы ни закончился этот грандиозный замысел, к прежнему существованию он уже не вернётся. Это не значит, впрочем, что он «отрясает с рук своих» прах двадцать первого века, нет. Наоборот, там, в будущем оставалось для него много полезного; но настоящая жизнь и настоящая борьба была теперь здесь. Мельком подумалось даже, что пора бы ускорить давно задуманное, да так и отложенное за недосугом дело — накопить здесь «неприкосновенный запас» предметов и материалов из будущего, которые могут пригодиться. Если порталы вдруг перестанут работать… или, если он вдруг потеряет к ним доступ. И тут же поймал себя на мысли — как–то самим собой разумеющимся показалось, что он сам в таком случае окажется на этой, а не на той стороне тоннеля времени…

Сосед Геннадия по пролётке и неизменные его спутник с момента приезда в Санкт—Петербург, Янис Радзиевич, молчал. Он знал о цели намеченной поездки, но, вероятно, догадывался о чувствах, охвативших товарища. Янис сопровождал Геннадия с момента их отъезда из Москвы; посвящать его в свои тайны лидер «Бригады Прямого действия» человек пока не решался, но всячески давал понять, что возглавляет активную, но тщательно законспирированную противоправительственную группу, разделяющую программу «Молодой Партии» революционной организации «Народная Воля». Сам молодой поляк, будучи деятельным членом этой организации и знакомый даже с кем–то из Исполнительного Комитета, отправился в Петербург, чтобы навести связи с товарищами из «Петербургской рабочей группы» которая после 1884–го года отделилась от остальной «Молодой Партии», действовавшей по всей остальной России.

Геннадий очнулся от своих мыслей.

— К Волкову кладбищу, любезный. — ответил он извозчику. — только сначала заедем в какую ни то похоронную контору, венок надо купить…

— Так это на Растанной! — обрадовался кучер. По Лиговке поедем — туда и свернём. Там все, которые на Волковом хоронят, завсегда венки покупать изволят…

Железные шины пролетки глухо застучали по торцевой мостовой. Это была особая питерская выдумка, подобной которой в Москве было не сыскать: своего рода «уличный паркет». На главных улицах и по направлениям возможных царских проездов мостовые выкладывали из шестигранных деревянных шашек, наложенных на деревянный настил. Геннадию не раз приходилось наблюдать, как рабочие искусно вырубали эти шашки по особому шаблону из напиленных деревянных кругляшей. Шашки скреплялись железными шпильками; после их замазывали газовой смолой и посыпали крупным песком. Это было удобно во многих отношениях: ступать по торцу было мягко, да и лошади не разбивали на нем ноги; что до езды, то она была куда тише, чем по булыжной мостовой. Однако, судя по рассказам тех же извозчиков (охотно пускавшихся в объяснения по всякому поводу), торец был недолговечен а так же служил рассадником грязи и дурного запаха, впитывая навозную жижу и становясь скользким при долгих дождях и гололеде.

На подъездах к кладбищу стали часто попадаться группки людей. По большей части это были пешеходы; кое–кто, однако, подобно им, ехал и на пролётках. У многих были венки — по большей части, скромные, если не сказать бедные. Заметен был состав группок — по большей части студенты, курсистки, люди постарше явно интеллигентской наружности, в массе своей дурно одетые. Городовые на перекрёстке беспокойно переминались под мелким дождиком, оглядывая проходящих.

— Кого такого хоронят, господа хорошие? — обернулся к седокам кучер. — Вроде, и не говорили, что кто–то важный представился…

— Да не хоронят, любезный. — ответил изрядно уже озябший Радзиевич. Сегодня двадцать пять лет, как скончался Николай Александрович Добролюбов. Вот эти люди и пришли почтить его память Не слыхал небось о таком?

Кучер помотал головой.

— Литературный критик и писатель. Большой ум, и всё думал о свободе простого народа. — наставительно продолжал студент. Запомни, голубчик, и вот тебе пятак сверх уговора — выпей на добрую память о Николае Александровиче.

Кучер принял монету и перекрестился.

— Большого ума, должно быть, господин был… вишь, сколько людей пришло! — и остановил пролётку.

— Всё, господа, приехали, дальше — сами видите, ходу нет. Сколько народу–то, тыщщи…

Толпа у кладбища и правда, собралась изрядная — люди всё подходили, и поодиночке и группками по три–четыре человека.

Медленно, со скрипом опустился полосатый шлагбаум. За ним маячит редкая цепочка полицейских чинов — дальше не пускали. Стояли видимо давно: Геннадий обратился к маленькой, остроносой курсистке с пышным венком из хвои и брусничных листьев. И та пояснила, что полиция после долгих переговоров, пропустила к к могиле делегатов с венками, а оставшаяся перед кладбищенскими воротами толпа принимается то петь «вечную память» то отпускать обидные шутки в адрес собравшихся в большом числе полицейских чинов.

Геннадий с Янисом пришли, вероятно. К самому концу ожидания: делегаты показались из ворот и толпа, не расходясь, двинулась по Растанной. Впереди раздался возглас: К Казанскому собору!». Геннадий увлёк Яниса в сторону, на тротуар: на их глазах молодые люди в студенческих шинелях образовали живую цепь и, охватив ею голову толпы, двинулись вперед. Янис подтолкнул спутника, указывая на группку впереди цепи.

Геннадий вгляделся — да, это были те, ради знакомства с кем они и прибыли на кладбище в этот промозглый день. Спасибо электронным архивам — перепробовав все возможные способы выйти на нужных людей (Бронислав Пилсудский, к которому они, собственно, и ехали в Петербург, оказался в Отъезде, в Варшаве), Геннадий обратился к испытанному в фантастической литературе методу и принялся искать, где интересующиеся их лица окажутся наверняка. И нашёл: 29 ноября (по старому стилю, разумеется), Союз студенческих землячеств, в которые входили представителями Новорусский, Ульянов, Шевырев, Лукашевич — все будущие «первомартовцы», — решил выступить политически, и приурочил это выступление к 25–летней годовщине смерти Н. А. Добролюбова. Демонстрация эта должна была состояться — и состоялась! — на Волковом кладбище, где они, собственно, и оказались.

И вот теперь, во главе живой цепи, взявшись за руки, шагали молодые люди, смутно знакомые Геннадию по чёрно белым архивным фотографиям полицейских архивов, не раз опубликованных в исторических трудах. Вот Новорусский, Осипанов… а этот, бледный, кудрявый студент?

Геннадий вспоминал: «Его бледное лицо с глубокими темными глазами производило неизгладимое впечатление выражением упорной воли, недюжинной нравственной силы и большого ума…» Александр Ульянов? Точно, он…

Толпа тем временем миновала Николаевский вокзал, поравнялась с домом учительской семинарии. Испуганные прохожие жались к стенам домов: вот взвод кадетов–мальчишек на прогулке, сопровождаемый огромным усатым дядькой–фельдфебелем. Вот подвыпившая компашка, только что, видимо, высыпавшая из ресторации у вокзала: женщины громко смеются, мужчины размахивают руками…

Из–за угла, от вокзала, вынеслись конные, с пиками наперевес. «Казаки! Казаки!» — загомонило в толпе. Те приближались: бородатые лица, флажки на древках, оскаленные морды лошадей, роняющие на мостовую клочья пены. Геннадию подумалось — нет, и в этом предки были, похоже, умнее нас — эти кони куда страшнее любых ОМОНовцев с их щитами и дубинками. Впрочем, почему умнее? Помнится, на Болотной площади в 2012–м году тоже была конная полиция, и вот от неё–то либералы–демонстранты бежали сломя голову и не пытаясь вступить в схватку, как с пешими ОМОНовцами…

Янис и Геннадий остановились. Обоим стало жутко, любопытно и восторженно–радостно — грохот копыт от несущихся казаков накатывал волной. Казалось, их уже ничто не удержит, и верховые, подобно неудержимому приливному потоку, сметут живую цепь. Но — казаки сдержали размах своих коней; остановившись в двух–трёх шагах они крутились на месте, угрожающе размахивая пиками и нагайками, но никого не трогая. Кое–кто из толпы — видимо, у кого сдали нервы, — попытался вырваться и бежать; бежать; бежать было некуда. Слева подпирала Литовская канава, сзади и спереди — казаки, а справа высоченный забор и закрытые ворота учительской семинарии. Геннадий запоздало сообразил, что они оказались в чрезвычайно грамотно расставленной ловушке. «Теперь только автобусов и автозаков не хватает, — подумалось ему. — Сейчас конные рассекут толпу, потом выбегут шустрые ребята с дубинками и щитами и примутся отделять группки по три–пять человек, винтить и запихивать в автобусы….

Но ничего такого не последовало. Казаки оставались на местах; группы демонстрантов постепенно успокоившись, стали выходить за оцепление: им не препятствовали, не давая только отделяться кучкам больше чем по пять человек. Правда, неизвестно откуда появились какие–то похоже одетые усатые люди; они внимательно осматривали уходящих и время от времени подбегали что–то сказать казачьему офицеру. Тот кивал, однако ничего не предпринимал: демонстранты всё так же продолжали утекать сквозь ряды казаков.

Увидав, как группка, в которую входил и Ульянов, отделилась от общей массы и миновала кордон, Геннадий, увлекая за собой Яна, решительно пошел по направлению к всадникам — важно было не упустить с таким трудом найденных народовольцев…

* * *

Хорошо всё же после петербургской слякотности в Москве! Никаких унылых запятнанных стылыми лужами мостовых; никаких чёрных, подобных изломанным мукой рукам обугленных скелетов, безлистным веткам на фоне свинцового, сыплющего моросью неба.

Облака прикрыты подушечками пушистого снега; небо морозно–голубое, яркое солнышко играет на льдинках. И синицы — скачут вперемешку с воробьями по грязным сугробам на обочинах. А вот и снегири…

— Знаешь, Серёж, — Ольга, кутая ручки в муфту, — я у нас снегирей ни разу не видела. Синиц — было дело, в санатории, с родителями, в Тучково. А снегирей — только в кино. А у вас их вон, больше, чем воробьёв…

Девушка прижималась к жениху, силясь не вывалиться из узкого — что за вредитель его придумал? — возка. Полозья свистели по снегу — было морозно. Снег выпал в Москве в середине ноября, да с тех пор так и держался, избавив горожан от мучительного межсезонья и его слякотью и пронзительными ветрами.

Возок принялся карабкаться в горку. Вот, на тротуаре стоит высокий, монументального вида городовой; увидев офицера он не спеша берёт под козырёк. Мимо проезжают вниз порожние сани, а навстречу тянутся другие, тяжело груженные. На них сидят, желтея новыми лаптями, бородатые деревенские дядечки в суконных колпаках и армяках, подвязанных веревками. Тощие тулупчики накинуты сверху — нараспашку, часто не в рукава — чтобы не мешались. Вот, лошадь споткнулась, заскользила нековаными копытами на взгорке — мужики живо соскочили, поскидав шубы и принялись толкать гружёные сани. Их благородие благосклонно посмотрели на мужиков — правильно, пущай стараются, нечего дорогу переграждать! Те, поймав на себе взгляд полицейского, оставили сани и скинули колпаки, испуганна кланяясь.

От церкви на Земляном Валу доносится дружный и громкий аккорд колоколов. Городовой сняв шапку, размашисто перекрестился и вздохнул — глубоко и облегчённо. Ему спокойно — с поста на углу у Земляного вала всё видно, всё слышно; жизнь вокруг нерушима и неколебима, как и положено ей быть под сенью веков, осиянных имперским двуглавым орлом и малиновым звоном церквей…

— Еще бы! — усмехнулся Никонов. — У вас там столько автомобилей, что я удивляюсь, как из Москвы еще и голуби–то не разлетелись.

— А вот это хорошо бы, — поморщилась Ольга. — Крысы пернатые, только зараза от них…

Никонов с Ольгой возвращались после недельной поездки в столицу: только расставшись с больничной койкой (а заодно, и с чудесами двадцать первого века) лейтенант спешно отправился в Петербург. Его уже полтора месяца как ожидало начальство — с подробным обзором всех предложений по минно–гальванической части со времен Крымской войны — с указанием, какие работы проведены и какие средства на это потрачены и оценкой поектов знающими специалистами из Московского Императорского технического училища. Но, вместо означенного документа Никонов положил на стол начальству настоящую бомбу. Пятьсот пятьдесят страниц развёрнутого доклада — развёрнутый, составленный во всех деталях план по реформации минного дела в российском флоте; причём отзывы «ведущих специалистов» тоже прилагались, и самые благоприятные.

Отдельным приложением к докладу шёл перечень идей, поименованных лейтенантом «мёртвыми» — опять–таки, снабжённый детальной аргументацией со ссылками на научные авторитеты и детальным рассмотрением тех неприятных последствий, к которым могут привести попытки внедрения этих прожектов. Заместитель вице–адмирала Шестакова, начальника Морского технического комитета, принимавший доклад лейтенанта, был так озадачен его содержимым, что счёл возможным передать его непосредственно своему патрону, не сопровождая даже отзывом; вице–адмирал же, ознакомившись с творением Никонова, нашёл в нем мысли, вполне резонирующие с его собственным идеям. Вот, например — лейтенант резко критикует существующую кораблестроительную программу, особо нападая на «дешёвые» броненосцы береговой обороны. А тратить отпущенные на них средства он предлагает тратить на постройку специальных минных заградителей и тральщиков — особых кораблей, оборудованных устройствами для борьбы с минной угрозой.

Вице–адмирал, листая доклад неизвестного ему лейтнанта, вспоминал свой Всеподданнейший отчет по Морскому ведомству за 1879–1883 года, в котором рядом с указанием на боевое значение броненосца «Петр Великий», говорилось:

«…но с грустным чувством должно сознаться, что «Петр Великий» есть наш единственный сильный корабль. Все прочие суда наши не способны к борьбе с первоклассными броненосцами, которыми располагают другие морские державы, да и самое значение их, как передвижной силы, обороняющей наши берега, весьма сомнительно».

Результатом этого вскоре явился и рост численного состава Балтийского флота, и ускоренное возрождение Черноморского флота. Однако ж идеи, высказанные Никоновым, были весьма созвучны с его собственными мыслями. В воображении вице–адмирала уже начал вырисовываться образ гибкой обороны Балтики — та самая «Центральная минно–артиллерийская позиция[48], о которой пишет этот лейтенант — опирающаяся флангами на пушки Эзеля и Даго, и поддержанная мощным маневренным отрядом броненосных кораблей с мощной атриллерией, которые не дали бы противнику протралить проходы в минных полях… 

В общем, доклад требовал самого детального осмысления — и Шестаков взял паузу, велев сообщить автору, что рад будет видеть его у себя с пояснениями по докладу — но только после Рождества, когда в Комитете будет поменьше текучки. До тех пор лейтенанту разрешено было вернуться в Москву для устройства семейных дел — чем он немедленно и воспользовался. Возвращался он, полный радужных надежд — ведь вице–адмирал Шестаков, кроме того, что руководил Морским техническим комитетом, управлял еще и всем морским министерством. И именно он, отвечавший за разработку двадцатилетней программы строительства флота и был тем самым человеком, чьё одобрение более всего требовалось сейчас идеям Никонова.

Вместе с лейтенантом в столицу ездила и Ольга. Она выспорила это право, заявив, что иначе вовсе не отпустит из Москвы только–только поправившегося Никонова — а она, квалифицированная медсестра, сможет обеспечить ему надлежащий уход и наблюдение. На её сторону неожиданно встал доктор Каретников, и «милому Сержу» пришлось, скрепя сердце, согласиться — хотя он и прекрасно понимал, какие трудности обещает ему общество Ольги. Ему так и не удалось втолковать девушке, что в отличие от двадцать первого века, сам факт путешествия незамужней девушки вместе с офицером говорит многое о ней — причём такого, что она никак не хотела бы о себе услышать. Проще говоря, узнав о том, что Ольга приехала в Санкт—Петербург вместе с Никоновым, и, мало того, проживает с ним под одной крышей, общество, в котором предстоит вращаться лейтенанту, немедленно запишет ее то ли в содержанки то ли в кокотки. А это — клеймо; после подобного «приговора» любая попытка законно оформить отношения приведёт к тому, что лейтенанту придётся подавать в отставку, чего ему хотелось менее всего.

Ольга с презрительной миной выслушала все эти соображения но всё же согласилась сделать скидку на «местные нравы» — как она выразилась. Причём Никонов сильно подозревал, что решающую роль сыграла в этом настойчивость доктора Каретникова — единственного человека из всей компании путешественников во времени, к которому девушка прислушивалась без всяких оговорок. К Олегу Ивановичу она относилась несколько несерьёзно, полагая его романтиком, эдаким поздним изданием жюльверновского Паганеля; к Корфу же до сих пор относилась с некоторым подозрением, и уж, во всяком случае, не стала бы выслушивать от него никаких нотаций. Однако же твёрдая позиция Каретникова сыграла свою роль, и в Петербург Ольга отправилась не в компании лейтенанта (чего, безусловно, жаждала), а в обществе тридцатипятилетней вдовой родственницы Нины Алексеевны. Родственница эта, — к слову сказать, ничуть не напоминавшая испанских матрон или гоголевских тётушек, дама живая, остроумная, с весёлым характером, — раз в год совершала вояж в столицу за покупками; Нина Алексеевна уговорила её по такому случаю перенести обычный срок визита в столицу и составить компанию Ольге.

Никонов отправился в Санкт—Петербург тем же поездом, что и дамы; по приезду, он отправился на свою квартиру, которая до сих пор сохранялась за ним на всё время жительства в Москве. Ольга же со своей спутницей остановились у дальней родственницы Татьяны Порфирьевны (так звали невольную матрону), проживавших в доме номер 118 по набережной Фонтанки. Хозяевами этого огромного дома, как и еще нескольких, выходивших и на 1–ю Роту Измайловского полка были два брата Тарасовы, известные петербуржские домовладельцы и богачи.

Родственники Татьяны Порфирьевны занимали в тарасовском доме обширную квартиру, скорее даже апартаменты, из дюжины комнат с большой обеденной залой и помещениями для прислуги; семья у них была большая, шумная, гости в доме не переводились, а потому визиты лейтенанта (дальнего родственника и самой дамы и обитателей квартиры) были сочтены вполне приличными и уместными.

Никонов, впрочем, целыми днями пропадал в Адмиралтействе, а потом и вовсе принуждён был отъехать в Кронштадт; Ольга же убивала время прогулками по городу и деланием покупок — попросту говоря, они с Татьяной Порфирьевной проводили время на Невском, этой, по словам Гоголя, «всеобщей коммуникации Петербурга». Прогулка по Летнему саду, о котором так много говорила Ольга тоже состоялась, однако принесла скорее разочарование: знаменитые скульптуры были укрыты от осенней непогоды деревянными будками, деревья стояли голые, а публики в перспективах длинных аллей почти не было. Тем не менее, дамы побывали и в Александровском парке у Народного дома, и в Таврическом саду, а точнее — в платной увеселительной его части, протянувшейся вдоль Потёмкинской улицы.

Однако ж, слякотная осенняя пора не способствовала увлечению прогулками; так что Ольга с Татьяной Порфирьевной взяли обыкновение часами просиживать в одной из многочисленных кофеен Невского; в таких заведениях дамы с коробками или свёртками (что явно указывало на недавнее посещение модных магазинов) были в порядке вещей и не привлекали излишнего внимания.

Ольга постепенно втягивалась в ритм этой лёгкой петербургской жизни состоятельной дамы; спутница же её, помятуя о просьбе Нины Алексеевны (та перед отъездом просила родственницу уделить внимание «манерам» Ольги, приехавшей, согласно заявленной легенде, тоже из Америки), мягко и ненавязчиво знакомила девушку с реалиями столичной жизни. К своему удивлению Ольга всё больше проникалась духом девятнадцатого века; неизменные бытовые неудобства, вроде отсутствия в кранах горячей воды, примитевнейшей косметики и непривычного меню что в ресторане, что на домашнем столе) воспринимались уже не как катастрофа, а как досадная, но вполне терпимая необходимость. Конечно, в дорожной сумке девушки имелся запас некоторых чисто женских мелочей, обходиться без которых она не собиралась; но в общем, следовало признать, что она всё больше и больше привыкала к повседневности этого времени, отдалённого от привычный ей лет без малого, ста тридцатью годами.

Своего рода кульминацией посещения Санкт—Петербурга стал приём в Морском Собрании; Никонов, соблюдая приличия, явился на него в сопровождении обеих дам. Что, впрочем, было понято правильно — сослуживцы подходили к ручке Татьяны Порфирьевны, делали комплименты Ольге и заговорщицки подмигивали лейтенанту, когда та смотрела в другую сторону. В общем, опасения, терзавшие Никонова перед отъездом из Москвы оказались напрасны — появление Ольги в «его» кругу оказалось именно таким, какое было прилично молодой, прилично воспитанной девушке, пусть даже и приехавшей их Америки — и возможной невесте блестящего морского офицера…

Один лишь эпизод омрачил эту, в остальном, безоблачную поездку. Подъезжая как–то к дому на набережной Фонтанки, Ольга заметила на тротуаре знакомую фигуру. Приглядевшись повнимательнее, она вздрогнула — Геннадий. Не было никаких сомнений — её бывший бойфренд следовал вдоль улицы в компании скромно одетых молодых людей; Здесь, в Ротах Измайловского полка и улицах, перпендикулярных Загородному проспекту, был «латинский квартал» Петербурга, и в районе институтов — Технологического, Путейского, и Гражданских инженеров — обитало очень много студентов.

К счастью, занятый беседой Геннадий Ольгу не заметил; она же, здраво рассудив, не стала огорчать жениха этим известием, решив по приезде в Москву подробно рассказать обо всём доктору Каретникову. Появление Геннадия в Санкт—Петербурге встревожило девушку; она была далека от мысли, что тот перебрался в столицу, чтобы выследить её, и не могла понять, что понадобилось здесь бывшему её поклоннику. Так или иначе, мысль об этой неприятной встрече больше не составляла девушку; она стала неохотнее выбираться в город и всякий раз, подъезжая к дому на набережной Фонтанки, старалась скрыть лицо шляпкой и вообще, сделаться по–незаметнее. Татьяна Порфирьевна, конечно, заметила эти её манипуляции и осторожно осведомилась в чем дело. Ольга ответила невпопад, замкнулась в себе и, в результате, стала считать дни до возвращения в Москву, окончательно скомкав финал первой своей поездки в столицу Российской Империи…


Глава вторая

Ну что ж, дражайший Олег Иванович, нас, наконец, можно поздравить. Наконец намечается какой–то результат…

— Да, Вильгельм Евграфович. А я уж, признаться, начал впадать в грех отчаяния: сами подумайте, поездка в Сирию, потом почти два месяца работы — и всё зря! Если бы не ваша бесценная помощь…

Ну–ну, не преувеличивайте, Олег Иванович! — благодушно отозвался Евсеин. Впрочем, было видно, что похвала ему приятна. — В конце концов, тут любой бы додумался… рано или поздно.

— Ну не скажите! — возразил Семёнов. — Вон, Бордхард сколько лет возился с этими пластинами — и ничего! Правда, у него не было перевода…

— Господина Бордхарда подвела твёрдая уверенность в том, что всё дело в тексте. — усмехнулся Евсеин. — Профессиональное заблуждение, так сказать — он же в первую очередь, лингвист и лексикограф. А вот археолог вроде Шлимана, который привык по сто раз ощупывать любую находку, уж верно, не допустил бы такой оплошности…

— Археолог, как вы выразились, «вроде Шлимана» — то есть дилетант–энтузиаст без систематического образования — прежде всего, ничего не понял бы в этих символах. — усмехнулся доцент. — нам с вами просто посчастливилось, по сути, случайно нащупать этот подход

— Простите, не соглашусь, Вильгельм Евграфович. — возразил Семёнов. — Помните, как говаривал Александр Васильевич Суворов: «Один раз счастье, другой раз счастье! Помилуй Бог, надо же когда–то и умение!» Не стоит принижать собственных заслуг, на одном везении мы с вами далеко бы не уехали…

Потерпев в очередной раз неудачу в попытке в лоб взять загадку металлических пластин, Евсеин решил сменить подход. Пока Олег Иванович продолжал скрупулёзно копаться в переводе маалюльского манускрипта, Евсеин решил повнимательнее исследовать сами пластины — оригиналы, с которых были скопированы древние тексты. На мысль эту его навел, не замеченный раньше факт: ни один из фрагментов текста, переведённого с пластин египтянином, им пока не удалось обнаружить на пластинах — точнее, на их копиях, полученных от Бурхардта. Поначалу, исследователей это не волновало; нет и нет, в конце концов, пластин несколько сотен, и, чтобы перевести цепочки их символов в коптское наречие — как сделал это в далёком семнадцатом веке египетский учёный, — потребуется уйма времени. Но постепенно Олег Иванович находил ключевые сочетания символов — а найдя, запускал их в поисковую программу, в которую уже были введены сканы всех полученных от Бурхардта копий. Результат огорошил — совпадений не находилось. Однако, Семёнов отнёс эту неудачу на счёт несовершенства программы распознавания и продолжал работать.

Есвеин же терялся в догадках. Перевод манускрипта, полученного от монахинь был закончен — и он тоже вверг исследователей в недоумение. Получалось, что доценту необычайно повезло — сведения, касающиеся создания портала содержались только на трёх страницах древнего документа — как раз тех самых, которые ему и удалось воспроизвести после недолгого визита в монастырь. Остальной текст содержал длиннейшие описания процессов поисков, в результате которых египтянин завладел загадочными пластинами. То и дело в тексте встречались какие–то фрагменты, никак не стыкующиеся ни между собой, ни с окружающим текстом — их назначение оставалось пока непонятным. Семёнов сгоряча предположил, что это какие–то религиозные, ритуальные вставки, сделанные в процессе работы самим переводчиком. Евсеин не поленился и проверил — сначала исходя из того, что переводчик принадлежал к коптской церкви, а потом — из того, что он был мусульманином. И — ничего. Никакого отношения ни к одной из ближневосточных религий вставки, очевидно, не имели.

Тогда Евсеин принялся припоминать свой визит в монастырь. Так, до сих пор они исходили из того, что ему тогда просто повезло — и он совершенно случайно выбрал чуть ли не единственный фрагмент документа, содержащий конкретные указания, а не загадочные ребусы. Или, возможно, дело было в том, что эти страницы лежали в «саркофаге» сверху — и у него было больше времени на то, чтобы изучить их.

Был и еще один заслуживающий внимания факт. Фрагмент, в котором говорилось о создании порталов, (кроме того в тексте упоминалось и о хитром устройстве из проволок и бусинок, позволяющем искать уже созданные проходы между мирами) был как бы цельным — то есть представлял из себя отдельный текст, никак не связанный с дальнейшим повествованием. Возможно, именно поэтому ему и удалось сконцентрироваться на его содержании? Евсеин неплохо знал коптский язык, и только это и позволило ему вот так, с ходу, запомнить содержимое первых трёх листов документа. Да, припомнил он, так и было: он разложил перед собой эти листы, наскоро проглядел их, взялся за четвертый — и обнаружил, что это совершенно отдельный кусок повествования. А потому — сосредоточил внимание на предыдущих трех. Значит, всё же повезло? Нет, было еще что–то…

Подсказка нашлась в фотокопиях листов манускрипта, сделанных Иваном. Тогда, в крипте, Евсеин, захваченный, как позже и Бордхардт, загадочным текстом, не обратил внимания на очевидный факт — первые три листа были написаны совсем в другой манере, да и на совсем другом пергаменте, нежели остальной текст! Конечно, фотографии не могли дать полного представления, полезно было бы снова подержать манускрипт в руках — но и их оказалось довольно, чтобы убедиться: да, первые три листа были написаны другим человеком, и, почти наверняка, другое время, нежели остальной текст.

Итальянец из Вероны? Монахини, рассказывая Семёнову о его визите, не упоминали, что гость оставлял какие–то записи. Но это ещё ничего не значит — известно, что казнённый в Александрии веронец сумел довольно глубоко проникнуть в суть документа. Мог он оставить часть своих записей в Маалюле? Почему бы и нет; а монахини, за давностью лет, забыли об этом, а то и просто не придали значения…

Но тогда получалось, что монахини, в нарушение своих собственных правил, позволили итальянцу не просто просмотреть манускрипт, а еще и поработать с ним? Да так основательно, что гость сумел продраться через ребусы, о которые они с Семёновым бились сейчас, как о каменную стену — и докопаться до сути? Выходит, так. В таком случае — что же содержится в остальной части манускрипта?

Всё дело в этих самых вставках, решил Евсеин. Они содержат некие указания, а какие — пока неясно. Так может, они не там ищут?

Так, еще раз… что было у итальянца для исследований? Правильно, сам манускрипт, то же самое, что есть и у них сейчас. А что было у Бурхардта? Пластины. А вот манускрипта (и, главное, содержащихся в нем переводов фрагментов металлических листов) у него не было — потому и окончились неудачей все попытки проникнуть в тайну «картотеки» на гибких металлических листах.

Но ведь и у итальянца не было этих пластин! Ну, неоткуда им было взяться — в это время они уже больше века, как хранились в Александрии! А если нет? Мог старик–египтянин оставить несколько пластин в Маалюле — тем более, что, как не раз упоминал Бурхардт, часть пластин дублирована? Очень даже мог.

С этого момента дело пошло легче. Оставив переводы, Евсеин принялся сопоставлять те самые загадочные «вставки» в манускрпите с фотокопиями пластин — и довольно быстро выяснил, что оказался прав. Вставки указывали на некую последовательность именно металлических «носителей» — грубо говоря, на порядок, в котором следовало расположить металлические листы. У исследователей имелось, к счастью, около четверти пластин — из числа дублированных, разумеется. Всего, за вычетом повторов, это составляло чуть больше половины картотеки.

Последовательность удалось составить сразу же — спасибо программе–распознавалке, отлаженной–таки Олегом Ивановичем. Вникнув в предложение Евсеина, он тоже оставил мучения с переводами, и теперь исследователи сутками просиживали, перекладывая металлические листы. Но увы — тексты на пластинах, подобранных в соответствии с указаниями манускрипта, никак не стыковались между собой. И тогда Евсеин, отчаявшись разгадать эту шараду, взялся за изучение пластин — то есть, как выразился потом Олег Иванович, пошёл по стопам Шлимана, а не Шампольона. И, осматривая в сотый раз пластины, он нащупал подушечками пальцев какие–то крошечные неровности на их острых, как лезвие, кромках…

Молодость Вильгельма Евграфовича прошла довольно бурно. И, среди прочих безумств, которым ему приходилось предаваться в студенческие годы была страсть к карточной игре — к счастью, кратковременная, иначе студент Московского Университета по кафедре античных древностей Виля Евсеин непременно был бы потерян для науки.

В числе прочих полезных навыков, приобретённых на ниве игорного дела, стала весьма развитая чувствительность подушечек пальцев — один их его тогдашних знакомых научил будущего доцента кое–каким трюкам пароходных шулеров, которые ухитрялись ногтем делать насечки на кромках карт, и после нескольких сдач знали уже всю колоду. Вот и сейчас — привычно чувствительные кончики пальцев послали доценту слабый сигнал — обратить внимание на крошечные неровности на кромках таинственных «карточек».

Вильгельм Евграфович на радостях изрезал себе все пальцы — всё–таки, кромки карточек мало уступали по остроте ножу. Однако же, после пяти с половиной часов мытарств, шестнадцать карточек, перемазанных (как и руки самого доцента) кровью и йодом, были выложены в аккуратный квадрат. Сторонами карточки соприкасались с теми, на которых прощупывался точно такой же узор неровностей. Уже когда было пристроены на свои места около половины карточек «ключевой последовательности», начались изменения. Для начала, металл пластин сильно похолодел — и с каждой уложенной на своё место карточкой, холодел все больше; когда была уложена четырнадцатая, пластины начали на глазах покрываться инеем. Во вторых они как бы «срастались» краями — сперва едва заметно, потом — уже вполне ощутимо, так, что для того, чтобы оторвать одну от другой приходилось прикладывать уже недюжинные усилия.

Два раза подбор последовательности (вернее назвать ее своего рода паззлом) прерывался буквально на последних шагах — недостающих карточек не оказывалось в той пачке, что удалось привезти из Александрии. Тогда исследователи разбирали паззл, тщательно помечали входившие в него пластины и упаковывали отдельно — для того, чтобы завершить головоломку, придётся снова ехать в Египет. Но — Бог, как говорится, троицу любит — когда для завершения третьей попытки оставалось найти всего одну пластину, руки исследователей уже ощутимо тряслись. Квадрат, «слипшиеся» фрагменты которого на глазах зарастали инеем, белел на столе, и Евсеин, повторяя про себя «спокойствие, только спокойствие» — присловье, заимствованное им у Олега Ивановича, — одну за другой ощупывал края неиспользованных еще карточек.

Не то.. снова не то… три углубления, промежуток, два.. так, похоже… нет, теперь — еще два, а нужно одно…

— Снова не то… чёрт, как больно, пальцы уже, кажется, скоро потеряют чувствительность… есть!

— Вот она. — нарочито спокойно сказал доцент. Он сел на стул и аккуратно положил находку — подальше от незавершённого паззла. В горле мгновенно пересохло, слова не давались.

— Знаете… — кхм… — простите, Олег Иванович… знаете, я даже немного боюсь…

* * *

— … И тогда пластинки срослись краями — окончательно. Во всяком случае, больше мы их разъединить не смогли.

— А пытались? — спросил Корф.

— Еще бы. — вздохнул Олег Иванович. — Только с самого начала стало ясно, что попытки эти ни к чему не приведут — отдельные карточки просто превратились в один лист — да так, что исчезли всякие следы стыков. Вообще всякие — мы даже в микроскоп рассматривали, ничего. быть может, специальные методы что–то и дали бы — ну, там, ультразвуковое просвечивание, рентгенография, электронный микроскоп… Но этого всего у нас, как вы понимаете нет.

— Да и зачем? — заметил Каретников. — нет, я понимаю, сточки зрения науки… да. Но мы–то и без того получили нужный результат, верно?

— Вот уж что верно, то верно. — кивнул Семёнов. — Причём — сразу. Мы, даже не начав еще разбирать значки на листах, поняли о чем там речь. Полное ощущение, что в руки нам попала техническая инструкция — причём из разряда тех, что составляют для бытовой техники. Примитивная, на уровне комиксов и мнемограмм пошаговая инструкция к действию, минимум текста — и явно никаких подробностей насчёт принципов, лежащих в основе процесса. А ведь это…

— … для нас сейчас существенного значения не имеет. — закончил за собеседника Каретников. — Главное — вы получили точную метóду действий, за что вам и спасибо.

— Прости, Макар, я всё–таки не могу принять такого утилитарного подхода! — не выдержал Олег Иванович. — Мы имеем дело с очевидной неземной — ну, как минимум, «иномирной» технологией — а ты в упор этого замечать не желаешь! Тебе результат подавай, а в чём тут дело — оно, вроде как, и неважно, так, что ли?

— А тебе, значит, эдакие «Звёздные Врата»[49] мерещатся? — не остался в долгу доктор. — Ну да, вот сейчас наладим машинку, прикрутим к ней какой ни то компьютер и пару силовых шин — и двинем широкой поступью осваивать Галактику и добывать неземные технологии. Только вот — не напомнить тебе, кто там из Звездных врат в итоге повылазил?

— Вот этого только не надо, ладно? — поморщился Олег Иванович. — Ты мне еще про ящик Пандоры расскажи…

— Я не понимаю, господа. — подал голос молчавший до сего момента Корф. — О каких Звездных Вратах вы сейчас говорите? Или вы полагаете, что данный портал может переносить нас на другие планеты Вселенной — на Марс, скажем, Луну, Сириус..?

— На Марсе с Луной нам, барон, нечем дышать. — ответил Семёнов. — Да и вообще — скучнейшие места: пыль. холод, кратеры и американские роботы. А у вас даже их нет. Что до Сириуса- подозреваю, что и там нас ничего хорошего не ждёт. Просто наш уважаемый доктор изволил вспомнить кое–какую фантастическую… скажем так, продукцию, причём довольно сомнительного толка. И вот теперь пытается запугать нас при помощи позаимствованных оттуда страшилок.

— Так значит, вы, Андрей Макарович, полагаете, что через этот портал…

— Да ничего я не полагаю — взорвался Каретников. — А ты, Олегыч, хорош барону мозг пудрить. Простите, Евгений Петрович, я имел в виду лишь то, что для нас сейчас совершенно не играет роли, какие физические, химические или иные процессы лежат в основе того, что описано на этих листах. Важно лишь одно — комбинация пластин, которые сумели подобрать они с господином Евсеиным даёт нам некую возможность — и сейчас надо понять, как нам её использовать?

— А никак. — отозвался Семёнов. — Пока мы выяснили лишь одно — как закрывать портал. Причём, судя по тему, что мы успели разобрать на этих… этом листе — закрыть навсегда. И действенен этот метод будет в отношении только одного, так называемого «базового» портала. Да вот, Вильгельм Евграфович — к сожалению, он не смог присутствовать, — набросал кое–какие соображения на этот счёт. Вы позволите…хм–м–м… огласить?

— Прошу. — с ядом в голосе ответил Каретников. — Аудитория у ваших ног. Наслаждайтесь.

Олег Иванович разложил перед собой несколько листков.

— Итак…. В процессе исследований мы… так, это я уже рассказал… отдельные карточки превратились в единый лист, разъять каковой не представлялось никакой возможности. Для этого были использованы… так, пропускаем… ага, вот! Получившийся лист достаточно сильно нагрелся, причём настолько, что образовавшийся ранее иней испарился, а поднесенная к металлу листа спичка вспыхнула; исходный текст, содержавшийся на карточках исчез, а вместо него проступили надписи и некоторые чертежи и схемы, нанесенные светящимися линиями голубого цвета. Через некоторое время, видимо, с остыванием материала листа, линии потускнели, однако рисунок по–прежнему отчётливо различим…

— Ничего не напоминает? — прервал докладчика Каретников. — «И потускнели магические знаки на Нем и едва виднелись…»

— Ну, спасибо, Макар! — шутливо поклонился Олег Иванович. — Мало нам Звездных врат — так ты еще и «Властелина Колец» приплёл! Что за фантазии, право слово…!

Ну ладно–ладно, ты давай, читай. — буркнул Каретников, которому и правда надоело поддразнивать приятеля. — Ну, что там он дальше накропал?

В общем, если совсем коротко — то наши миры соединяет на самом деле один портал… А остальные — суть его отражения. А значит, для того, чтобы закрыть любой из существующих порталов — достаточно закрыть тот, что господин доцент создал первым — то есть разрушить «червоточину»[50] между нашими мировыми линиями. Уж извини, буду пользоваться этим термином — и твои любимые «Врата тут ни при чём.

— Простите… вы сказали — любой из существующих порталов»? — снова подал голос Корф. — Так их что, несколько? Я‑то, признаться, думал, что порталов только два — тот, первый, подземный и наш, на Гороховской…

— Может и два. — согласился Семёнов. Это нам пока неизвестно. Искалка, с помощью которой наши мальчишки разыскали подземный портал, вряд ли обладает большой чувствительностью. Как я понял, вся это.. скажем так, «техника», основана на использовании энергии человеческого разума, а потому действует весьма ограниченно. Недаром бусины дают возможность видеть портал лишь своим владельцам и тем, кого они хотят провести с собой! То есть эти бусины — на самом деле, всего лишь инструмент, позволяющий настраивать наш разум — или внутреннюю энергию, если хотите, — на некие «тонкие структуры» мироздания, о которых мы ничего не знаем. А, следовательно…

— Можно к делу? — перебил Семёнова доктор. — Ваши с господином Евсеиным теоретические соображения мы выслушаем в другой раз, а сейчас — насчёт закрытия порталов, если можно…

— Ну, тут всё просто. — не стал спорить Олег Иванович. Описан достаточно простой способ ликвидировать «базовую» червоточину — и тут же содержится предупреждение, что действие это будет необратимо. Помнишь, я излагал свои соображения по поводу путешествий в прошлое и ветвления мировых линий?

Каретников кивнул, и Олег Иванович с воодушевлением продолжил:

— Как выяснилось, я оказался прав. Пока «червоточина» открыта — мы можем свободно путешествовать с нашей «мировой линии» на эту и обратно. Но стоит её разрушить — всё, связь будет потеряна навсегда. И даже если мы сумеем создать после этого новую «червоточину» отсюда в будущее — это будет будущее этой мировой линии, а не той, связь с которой мы нарушили.

Иначе говоря, смысла в этом не будет никакого. — понял Каретников. Нас с тобой в этом будущее уже не будет.

— Да и само оно может оказаться совсем другим! Ведь это будет будущее той реальности, в котором мы прожили сколько–то там лет, произвели некие изменения — и, так или иначе, оказали влияние на ход событий. Сильное или нет — другой вопрос, но оказали — а значит, будущее это неизбежно будет отличаться от того, что знакомо нам.

— Так значит, этот способ для нас, по сути, бесполезен? — спросил Корф. — то есть, закрыв подземный портал — то есть эту вашу «червоточину» — для этой шайки из будущего, мы лишимся и нашего тоннеля? Какой же, простите, прок от вашего, Олег Иванович, открытия?

— Прок очень большой. — рассудительно произнёс Семёнов. — Во первых, мы теперь точно знаем, как пользоваться этими металлическими листами. Знаем, что тексты на них, по сути, не так уж нам и нужны. То есть, они наверняка содержат некую информацию, причём весьма ценную — но главное их назначение не в этом. Уже сейчас мы имеем минимум два «незавершенных» паззла; а если предположить, что каждая из пластин входит в ту или иную комбинацию… размер «паззлов, как мы можем предположить», четыре на четыре, в каждый входит по шестнадцать листов. Всего, если не считать повторов, их у нас — вместе с теми, что хранятся у Бурхардта, — ровным счётом четыреста штук, не больше и не меньше. А это — двадцать пять паззлов, на которых может оказаться какая угодно информация. А вы говорите — бесполезно, барон!

— Значит, рано или поздно придётся кому–то из вас, господа, ехать в Египет. — подытожил Корф. — Признаться — крайне не вовремя…

В Египет можно послать и одного Евсеина. — ответил Олег Иванович. — думаю, он с Бурхардтом быстро договорится.

— Боюсь, даже слишком быстро. — покачал головой Каретников. — Олег, ты что совсем страх потерял? Ты что, и вправду готов выпустить такую загадку из рук и поручить копаться в ней этим двум книжным червям? Причём — без отеческого присмотра кого–нибудь из нас? Да этот Евсеин шагу ступить не успеет, как попадёт снова в какую–нибудь пакостную историю. Стрейкера тебе мало? Так в следующий раз можем так легко не отделаться…

* * *

— Ну и что они решили? — спросил Николка, натягивая мягкие кожаные туфли–мокасины. В самом деле — не тащить же на всех кроссовки из нашего времени! Вот мы и заказали обувку московских сапожников на всех «волчат» — по образцу, доставленному из двадцать первого века.

Мы сидели в раздевалке Корфова клуба и ждали начала тренировки. Сегодня занятия Ромка, под присмотром пана Кшетульского. В клубе Корфа мы занимаемся уже 2 месяца, с самого ноября. Из тридцати гимназистов, записавшихся поначалу в «сокольский» кружок, осталось не более дюжины — остальные не выдержали предложенного жёсткого темпа. Еще бы: три занятия в неделю, две тренировки плюс класс по теории — немалая нагрузка на и без того перегруженных учёбой гимназистов. Зато оставшиеся втянулись — пять дней назад состоялось первое посвящение в «волчата». Новичкам вручали вручены сетчатые боевые платки моей любимой расцветки «дарк койот» (мы с Николкой специально мотались за ними в магазинчик «Камуфляж и снаряжение» на Ленинском проспекте). К платку прилагалась и брошюрка «Книги Джунглей».

— Решили. — подтвердил я. — лучше бы не решали. — Я‑то, как отец рассказал об их открытии, обрадовался, что мы снова в Египет поедем. А что — туда–сюда меньше месяца, поди плохо? Так нет — оказывается, зимой на Чёрном море какие–то сложности с пассажирскими пароходными линиями. В–общем, решили пока не ехать, а обработать оставшиеся карточки. А весной, в апреле — тогда и отправиться всем вместе.

— Всем? — восхитился гимназист. — Значит, и я с вами?

— Размечтался! — вздохнул я. — Нас не берут. Поедет папа, а с ним — Евсеин и, наверное, Корф с Ромкой — на всякий случай. Они, понимаешь ли, вбили себе в голову, что в Египте снова можно напороться на людей ван Стрейкера — ну, помнишь, я рассказывал, что они пытались нас в Сирии ловить? К тому же папа нашёл в одной бельгийской газете статейку — этот тип сейчас какую–то бурную деятельность развил. Пишут, значит, что его принимал лично король Леопольд Второй.

— Это тот, которого в Европе «коронованным маклером» зовут? — хихикнул Николка. — Тоже мне король! Торгаш, да и только!

— Ну, это ты зря. — возразил я. — Личность, конечно, спорная, но, по моему — толковый мужик. Жадный, конечно, но не зря говорят, что жадность вместе с ленью — двигатели прогресса. Отец вот всерьёз опасается, что эта чёртова Вероника подкинула ему инфу об алмазных трубках, если не в Конго — там месторождения глубокого залегания, для вашей горно–добывающей техники их, всё равно что нет, — то, скажем, в северной Анголе. За них, правда, бельгийцам слегка повоевать придётся. Или совсем на юге, в Намибии и Ботсване. Так что Сртейкер вполне даже может рассчитывать на покровительство короля. Увидишь еще, будет в вашей истории бриллиантовая империя называться не «Де Бирс» а «Дер Стрейкер». Да и золото в Конго есть, его еще не скоро отыщут…

— Кстати, как ты, готов к балу в гимназии? — сменил тему Николка. — Маринка, вон, третий день какая–то невменяемая ходит — глаза горят, учёбу забросила, почти ничего не есть — и только о бале и говорит!

— Да куда денусь? — пробурчал я. — Спасибо пану Кшетульскому — мазурку с вальсом мы теперь танцевать умеем.

— Да я и раньше умел, — возразил Николка. — Это ты у нас… неуч.

— Ну я, я… — а что? Мне оставалось только согласиться, в танцах я не блистал. — Всё равно — надоело уже со стульями и друг с другом вальсировать.

Поляк изгалялся как мог: то заставлял нас разучивать танцевальные па со стульями вместо дам, то приказывал рассчитаться на «первый–второй», и одна из групп по очереди танцевали девичьи партии. Впрочем, не могу сказать, что мне это не нравилось; Николка даже удивлялся — он почему–то ждал, что я буду сопротивляться этим занятиям до последней возможности. Три раза «ха» — особенно когда выяснилось, что нас пригласили на бал в женскую гимназию. Хватит с меня прошлого позорища — и пол–бала стену подпирал, а напоследок ноги отдавил даме. Хорошо хоть ей хватило деликатности не пенять меня за медвежью грацию…

— Так, выходим, строимся! — раздался из–за двери зычный голос Ромки. — Не спим, волчата, тренировка начинается!

— Ну что, пошли? — Николка встал со скамейки и одернул кимоно. — а то замешкаемся — получим по сорок отжиманий…

Мальчишки высыпали в зал, — на время занятий, Корф закрывал доступ в клуб для всех, кроме «волчат», — и, после короткой заминки образовали круг.

Этот ритуал я целиком без изменений слямзил у наших скаутов, а те, в свою очередь, сохранили порядки еще дореволюционных времён. Каждый из «волчат» положил правую руку на руку на плечо соседу и начался странный танец, движения которого повторяли повадки охотящегося хищника.

— На крыльях Чиля пала ночь,
Летят нетопыри….

Трижды повторив вступление, «волчата повернулись налево и снова описали большой круг.

На середину круга вышел Кувшинов. Он двигался скользя, будто выслеживает в лесу зверя. Вот уж не подумал бы, что малый так изменится! НикОл говорит, что теперь в гимназии от Кувшинова никто не шарахался, да и безобразия его во главе троицы таких же как он, возмутителей, спокойствия, кажется, ушли в прошлое. Зато — все трое теперь прочно прописались у нас в кружке и не пропустили ещё ни одной тренировке. Учителя и гимназический инспектор небось, не нарадуются глядя на преображение бывшего первого хулигана пятой казённой гимназии.

Кувшинов делал вид, что подкрадывается к добыче, «волчата присели и песня зазвучала тише:

—…стада в хлевах, свободны мы
До утренней зари!

Когда охотник изобразил прыжок на «зверя» и «заколол» его короткой палкой (с такими упражнялись на разминках по фехтованию и штыковому бою) мальчишки вскочили и завыли, подражая символу клуба — волку.

Ну всё, строимся!

Ромка вышел вперед и на восточный манер поклонился нам на восточный манер. Тоже новинка — первые дни ребята упивались тем, что приветствовали друг друга на такой манер, что в гимназии, что на улице. В гимназической–то форме — цирка не надо, укатайка….

— Ну что, разминка? В стойку… — начали?

По рядам прошло движение:

— И–и–и….

Удары — когтя, — стук — зубов — слились — в кровавый — стон… — начал размеренно декламировать Ромка, отмахивая руками удары и стойки обязательной разминки. «Волчата» вторили вожаку:

— Внимай! — Охоты — доброй — всем,

Кто Джунглей — чтит — закон!


Глава третья

— … в общем, нас пока спасает одно, — говорил Виктор, вытирая со лба быстротвердеющую смесь цементного раствора и пота. — Этот отнорок, в который ведёт портал, не связан с метро. Если бы эта связь была — хрен бы мы тут так свободно бродили. И хрен бы мы вообще смогли пользоваться этим выходом наружу. Всё бы давным–давно перекрыли решётками, а то и вовсе заварили бы нахрен…

— Это да. — согласился Дрон. — Я, честно говоря, когда увидел те две решётки, сразу подумал — наверняка они тоже в тупики ведут. Ну не может быть в пяти минутах от Кремля эдакий подземный лаз в основное метро — и чтоб без контроля!

Дрон оказался прав. Один из тоннелей через каких–то сорок шагов круто заворачивал и утыкался в монументальный тупик — пробку из сплошного бетона. Второй тянулся дальше, и тупик, к которому он приводил, оказался не столь капитальным — стенка из листового железа, из–за которой с регулярностью в несколько минут накатывала волна оглушительного грохота — за тонкой железной преградой пролегал тоннель метро. Лист, замыкающий тупик тщательно осмотрели — сварным швам было, самое малое, пара десятков лет, и ничего похожего на люки, петли, болты — вообще, что–то, позволяющее заподозрить, что тупик может превратиться в проход. Однако же, Геннадий решил подстраховаться и «подпереть» железный лист парой рядов кирпичной кладки. Мало ли кому придёт в голову простучать железную стенку? А так — вместо гулкой пустоты любопытный услышит глухой стук сплошной, толстой стены. Глядишь — и пойдёт искать другой объект для своего любопытства. Заодно — и звукоизоляция; Дрон рассчитывал укрыть кирпичную стену найденными в одном из тоннелей матами из стекловаты, так как собирался когда–нибудь устроить в длинном коридоре ещё и стрельбище.

На возведение «лже–стены» ушло около трех недель — работали неспешно, таская кирпичи по нескольку штук, здраво рассуждая, что если за столько лет тупик никому не понадобился, то уж пару недель как–нибудь простоит.

Больше в изолированных таким образом тоннелях не нашлось ничего ценного. Турбина воздухонагнетателя, железные гермо–двери — и очень много пыли. А еще — городской телефон в бытовке сразу за порталом, который, как выяснилось, был вполне рабочим.

Осмотрев подземный схрон, Геннадий сделанную работу одобрил. Слабое место осталось лишь одно — тот самый заброшенный подвал, из которого, собственно, и вёл под землю вентиляционный колодец. Но тут уж оставалось только надеяться — ни о каких попытках арендовать подвал речи быть не могло. Организация, занимавшая дом, проходила по ведомству министерства культуры и была эдаким рассадником консерватизма — нас не трогают, и слава богу. С одной стороны это было неплохо — можно было рассчитывать, что подвалом ещё лет двадцать никто не заинтересуется, — а с другой стороны, отсекало все остальные возможности по завладению ценным объектом.

В итоге, были выработаны простейшие меры безопасности, для чего у всех гермо–затворов, перегораживающих коридор, Дрон не только снял кремальеры со стороны вент–шахты, но и, матерясь, срезал болгаркой гранёные штыри, на которые эти кремальеры можно было установить. Теперь отпереть гермо–затворы можно было лишь со стороны портала; проход со стороны вент–шахты держался теперь закрытым, и открывался с обратной стороны строго по графику, и никак иначе. Сами гермо–затворы внушали уважение — ни ножовкой, ни монтировкой их было не вскрыть, так что и случайно забрёдших в подземелье диггеров можно было, пожалуй, не опасаться.

И тем не менее, Геннадий категорически запретил устраивать со стороны двадцать первого века что–нибудь, что могло быть связано с ними. Склад, база, просто комната отдыха — ничего. Даже порядок в бытовке наводить запретил. Соратники согласились — это было разумно. Любому, кто зашёл бы сюда, должна открыться картина запустения длящегося не один десяток лет — и никаких следов современной активности!

Так что всё, переправленное из будущего, пришлось складировать уже на той стороне. Благо, квартал в котором оказался вход в подземелье, был полон каких–то лабазов, первые этажи угрюмых домов (ничуть, надо сказать, не изменившихся внешне за последующие сто тридцать лет) были заполнены грязноватыми магазинчиками, торгующими всякой ерундой — от конской упряжи до лужёной посуды. Никаких правительственных кварталов и средоточия имперской власти, каким стал Кремль в позднейшие времена, здесь и не пахло — повсюду пузырилось и распространяло запахи гнили и дешёвой кухни море мелкой торговлишки, где решительно никому ни до кого не было дело.

В такой обстановке найти и снять подходящее помещение оказалось проще простого; оно нашлось прямо в том самом дворе, где располагался заветный подвал. Сам же подвал достался Бригаде как бы в нагрузку, за дополнительные три рубля в месяц — и с этого момента они могли творить там всё, что хотели. Хлипкая щелястая дверь немедленно была заменена на крепкую, дубовую; перед ней установили солидную кованую решётку. В комнатах наверху постоянно дежурили теперь два–три бригадовца, из числа набранных Дроном новобранцев — за два месяца удалось «завербовать» еще около десятка человек; неделю назад «Рекрутов» начали по одному–два перебрасывать через портал в прошлое.

Узнав о том, в какие игры на самом деле предстоит теперь играть, новички с упоением окунулись в жизнь «зазеркалья»; так что Дрону прибавилось теперь забот в виде попыток держать буйных подчинённых в ежовых рукавицах. Несколько раз доходило даже и до мордобоя; а однажды Дрон, в ответ на заявление особо строптивого рекрута «не нравится — не надо, я без вас проживу», — заявил бунтовщику, что из Бригады он выйдет теперь только с пулей с башке — причём, что по ту, что по эту сторону портала. Ему поверили, а может, просто слишком увлекательными казались открывающиеся перспективы; во всяком случае, дисциплину в рядах удавалось поддерживать на должном уровне.

Новобранцев не баловали походами туда–сюда через портал. Каждый из них, перед тем, как отправиться «на ту сторону», получал некие туманные предупреждение и давал согласие на «сдужбу» вдали от дома в течение полугода. Истинный смысл затеи открывался им лишь на той стороне — и с этого момента новички безвылазно жили в Москве 1886–го года. Дорну с Виктором удалось организовать на «базе» довольно толковую систему дежурств; каждый из новобранцев, кроме необходимых одежды и документов (и, разумеется, оружия — все бригадовцы ходили с законнейше приобретёнными револьверами) получал небольшое количество карманных денег — руководители Бригады Прямого Действия поощряли личный состав к тому, чтобы вживаться в обстановку и привыкать к повседневной жизни девятнадцатого века.

И тем не менее, к работе под землёй новых бойцов Бригады не подпускали. Вот и приходилось Виктору, Дрону, а иногда и Олегу — когда он выбирался из своей библиотеки, — самим возиться с кирпичом и раствором, заделывая наглухо опасный тупик.

Тяжёлое снаряжение и оборудование, закупленное в двадцать первом веке на «кокаиновые» бабки, тоже приходилось таскать им. Новички только чистили и собирали–разбирали новенькие «сайги», а так же «винчестеры» и разномастные револьверы, приобретённые уже на этой стороне; да удаляли следы ржавчины с закупленных у чёрных археологов стволов времён Великой Отечественной. Арсенал рос день ото дня; Дрон с Виктором ухитрились перетащить на ту сторону даже парочку лёгких скутеров — но, больше из спортивного интереса — всё равно никто пока не рискнул вытащить эту технику на булыжные мостовые города.

Виктор потерял сон — стоило сомкнуть глаза, как ему начинали сниться скандалы, которые устраивают их новички в Охотных рядах или на толкучке Старой площади; драки с полицией или местными хитровскими портяночниками, которые непременно затеют их буйные подчинённые. Пару раз эти кошмары едва не стали реальностью — и лишь обильные отступные помогли избежать серьёзных неприятностей…

* * *

— Недурственно, юноша, очень даже недурственно!

Репортёр расхаживал по конторе, рассматривая новенькую с иголочки, обстановку. Дубовые конторки; шкафы для картотек, приобретённые в мастерской, снабжавшей мебелью казённые департаменты; Здоровенная, во всю стену карта Москвы; гимназическая коричневая доска, пока ещё нетронуто–чистая; здоровенный, крашеный нейтрально–бурой краской сейф непривычного облика.

Яша сидел в начальственном кресле за столом — своим, собственным столом! — и наблюдал за тем, как Гиляровский расхаживает по комнате. Ремонт был закончен всего два дня назад, и по этому случаю фасад лавочки вместо привычной уже вывески «Ройзман и брат. Торговля часами и полезными механизмами. Вена, Берлин, Амстердам», украшала скромная, шириной в две ладони, медная табличка «Яков Гершкович и компаньоны. Консультации по вопросам коммерции. Доставка корреспонденции выбывшим адресатам. Помощь в розыске пропавшего багажа».

Компаньонами ново–образованной конторы числились Семёнов и Меллер — Олег Иванович уговорил своего компаньона войти в новое дело на правах соучредителя. Кроме того, Меллер выступил Яшиным поручителем; по законам Российской Империи управлять имуществом и заключать договора можно было с 17 лет в попечителем, а самостоятельно — лишь с 21–го года.

Корф же оказал Яше иную помощь, по казённой линии: как ни крути, а заявленная область деятельности свежеобразованной фирмы была достаточно необычна для Москвы (да и для всей Российской империи), так что вопросы от власть предержащих были бы неизбежны. Однако, барон обратился к своему однокашнику по Пажескому корпусу, занимающему ныне немаленький пост в Жандармском полицейском управлении Николаевской железной дороги; согласно выданному этой, несомненно, авторитетной организацией документу, «винницкому мещанину Якову Моисеевичу Гершензону, лютеранского вероисповедания, имеющему место жительства в городе Москва, разрешалось заниматься розыском багажа, утраченного по разнообразным причинам пассажирами Николаевской Императорской железной дороги, а так же заниматься доставкой корреспонденции лицам, выбывшим без указания места жительства.

Да–да, именно лютеранского. Душевные метания, вызванные необходимостью выбора между верой предков и возможностью карьеры в Империи закончились выбором в пользу последней; более всего Яша опасался, что подобное отступничество оттолкнёт от него всех прежних его клиентов, относящихся к многочисленной и богатой московской еврейской общине. К его удивлению это не произошло; видимо, коллеги покойного Ройзмана превосходно поняли, что двигало молодым человеком и впредь рассчитывали на его услуги — а вероисповедание, это, в конце концов, личное дело каждого. Тем более, что по совету уважаемых людей Яша выбрал именно лютеранскую веру — В России евреи нередко поступали именно так, поскольку крещение в лютеранство не требовало перемены имени и фамилии, лютеране могли сочетаться браком с еврейками, а дети при этом оставались евреями.

Увидав солидную бумагу из Жандармского управления, в канцелярии московского градоначальника препон чинить Яше не стали, документы были выправлены с удивительной быстротой — чему, разумеется, поспособствовала некоторая сумма денег в кредитных билетах, переданная заинтересованным лицам в канцелярии.

Все прежние его «клиенты» были, разумеется, оповещены о новом статусе племянника покойного Натана Ройзмана и не преминули нанести визиты в новую контору; разрешение, выданное Жандармским железнодорожным управлением красовалось на видном месте, забранное в дорогую рамку, под стеклом, и своим непобедимо–казённым видом внушало посетителям уважение и почтение. Правда, в рамочке висела копия, выполненная Иваном на лазерном принтере — но об этом посетители и будущие клиенты сыскной конторы, разумеется, не знали.

В остальном обстановка разительно отличалась от общепринятой. В углу стояла узкая, тёмного дуба, оружейная стойка; в ней, запертые на блестящую цепочку, пропущенную сквозь спусковые скобы, красовалось несколько карабинов Генри и Винчестера. Оружие это считалось личной коллекцией владельца конторы; идею же эту Яша позаимствовал из–какого–то из полицейских боевиков, которые он обожал смотреть на своём ноутбуке. Ваня с Ромкой исправно снабжали Яшу такой видеопродукцией; впрочем, ею дело, конечно, не ограничивалось. В распоряжении Яши имелись весьма совершенные средства сбора информации, о которых жандармское управление, оказавшее покровительство необычному начинанию не имело ни малейшего представления. Диктофоны, камеры, жучки, направленные–микрофоны, системы видеонаблюдения. Имелось даже несколько летающих дронов — после казуса на Хитровке Яша, несмотря на частичную свою неудачу, свято поверил в возможности техники из будущего. Крышу дома украшала довольно мощная антенна, декорированная под растяжку какого–то шеста невыясненного назначения; благодаря ей Яша теперь имел устойчивую радиосвязь в пределах изрядной части Москвы.

Разумеется, ни о чём из всего этого технологического великолепия Яшин гость не знал. После достопамятной беседы в клубе Корфа, Гиляровский вернул обломки шпионского дрона законному владельцу, в обмен на обещание дать исчерпывающие объяснения — по истечении примерно полугода. С тех пор репортёр регулярно посещал клуб барона, вел с ним долгие разговоры у камина за рюмкой коньяка, и с удовольствием наблюдал за тренировками волчат. А на ставших традиционными после занятий чаепитиях, Владимир Алексеевич потчевал мальчишек захватывающими рассказами из своей бурной юности — о выступлениях в качестве циркового борца, о бурлацкой лямке на Волге и, конечно, о войне с турками. Но ближе всего Гиляровский сошёлся с Яшей — сказалась «общность интересов». Молодого человека тоже тянуло к репортёру, оказавшемуся настоящей «ходячей энциклопедией» теневой, скрытой от обычного обывателя, жизни Москвы. И вот теперь Владимир Алексеевич, на правах друга хозяина, осматривал Яшину контору.

— И что же, молодой человек, клиенты уже имеются?

— Да, жаловаться не приходится. И прежние знакомые меня не забывают, и господин барон подкидывает кое–что.

Тут Яша слегка покривил душой. Несмотря на то, что прежние клиенты, памятные еще по работе у Ройзмана, нет–нет да и обращались к оборотистому молодому человеку с просьбой уладить какое–нибудь щекотливое дело, это оставалось лишь прикрытием главных его занятий. А это была, разумеется, слежка за противниками «клуба путешественников во времени» — то самое, ради чего и была затеяна вся эта сыскная контора.

Еще до того, как Яша окончательно обосновался на Варварке, он имел в своем «штате» около десятка человек. В–основном, это были подростки из московских низов — кто–то служил при охотнорядских лабазах, кто подвизался в приказчиках, кто бегал рассыльным. Заведовал этой пёстрой братией Сёмка — после истории со взрывом, Яша убедил юного пройдоху бросить прежние заработки на Болотном рынке и перейти на постоянную работу к нему. Решение оказалось на редкость правильным — Сёмка знал Москву не хуже самого Яши, а врожденная хваткость и живой ум позволяла ему с лёгкостью управлять дюжиной завербованных Яшей «шпиков» — и даже привлекать новых. Бумажные дела в конторе вела теперь худосочная барышня зарабатывавшая канцелярской работой деньги на обучение на акушерских курсах при Московском Императорском Университете. За невзрачной внешностью и жиденькими, русыми волосами девицы скрывался острый ум и привычка к аккуратности в деталях. Яша уже успел оценить эти качества Натальи Георгиевны (так звали новую сотрудницу конторы) и приглядывался к ней, пытаясь определить, до какой степени та заслуживает доверия. Пока же «секретарша» занималась тем, что составляла «личные дела» на всех Сёмкиных кадров — из соседней с Яшиным кабинетом комнатёнки как раз доносился её звонкий голосок, вперемешку с язвительными репликами Сёмки — тот давал характеристики свои «сотрудникам», не отказывая себе в удовольствии смутить барышню острым словцом. Впрочем, это ему редко удавалось — Наталья, как будущий медик, нравом отличалась весьма свободным и за словом в карман лазить не привыкла.

— А барон, значит, у вас частенько бывает? — спросил Гиляровский. Он остановился возле конторки, заваленной подшивками московских газет; вести их тоже было поручено Наталье. Яков вытащил из закромов все газетные подборки, накопленные им за время службы у Ройзмана и велел подобрать их в особые, большого формата картонные папки, а на будущее — оформить годовые подписки на все московские и ведущие петербургские издания. Выходило это в копеечку, однако тут Яша не экономил. Тем более, что интерес к газетам проявил и Олег Иванович — он самолично привёз в контору широкоформатный сканер, и с тех пор Яша, когда выдавалась свободная минутка, копировал для него номер за номером. Времени это занятие отнимало массу и Яша уже начал прикидывать, как бы привлечь к этому занятию секретаршу. Для этого, однако, потребовалось бы обучать её работе на компьютере — дело, что и говори. Полезное для барышни в такой должности, однако же — несколько рискованное, с учётом того, что на дворе стоял все же 1886 год. Так что, пока приходилось Яше обходиться самому — слава богу, в контору заглядывали иногда Николка с Ваней, и тогда он с облегчением сваливал это занятие на мальчишек.

А те намеревались бывать в гостях у Яши никак не реже двух раз в неделю — после занятий в спортзале у Корфа мальчики неизменно отправлялись в кофейню «Жоржа» на Никольскую и, конечно же, навещали своего знакомого — благо, до Варварки от Никольской рукой подать. Заодно Иван навещал расположенную в двух кварталах от конторы оружейную лавочку Биткова — и порой выходил оттуда с покупкой. Приказчики оружейного магазина уже знали юношу, проявляющего такой интерес к разнообразному огнестрелу, так что каждый визит Ивана превращался в настоящую лекцию по оружейному делу.

Приобретённый втайне от отца револьвер системы Галана хранился теперь дома, на Гороховской; с собой же Иван теперь носил компактный «дерринжер». Часть приобретений неизменно оседала в оружейном шкафу у Яши — таскать на Гороховскую стреляющие железки в таком количестве Иван всё же не решался.

— Что ж, позвольте еще раз поздравить вас… Яков Моисеевич. — повторил Гиляровский. Со времени памятной беседы в клубе у Корфа он обращался к молодому человеку исключительно по имени–отчеству, причём делал это совершенно искренне — профессиональные качества Яши, пусть еще и находящиеся на этапе становления, вызывали у репортёра искреннее восхищение.

— А я, признаться, собирался поделиться одной задумкой. — продолжал репортёр. — Собрался, видите ли, повторить прогулку по Неглинной. Случилось мне несколько лет назад написать очерк о спуске в нашу, московскую преисподнюю — так поверите ли, раскачал городские власти! В этом году закончили только подземные работы по расчистке подземного русле речки: укрепили своды, вычистили пробки из всякой грязи и ила. Вот, намереваюсь спуститься и самолично посмотреть на результаты этих усилий.

— Что ж, Владимир Алексеевич, вам и карты в руки — кому ж еще писать о таких вещах, как не вам? — любезно ответил Яша. Разум его, тем временем, лихорадочно работал: с чего это репортёр именно теперь решил упомянуть о вылазке в подземелье? Да, конечно, все было верно — работы по расчистке подземного тоннеля, в который еще с начала века была заключена речка; и действительно, именно статья Гиляровского стала одной из причин того, что московские власти взялись за расчистку донельзя загаженного и закупоренного грязью и илом подземного тоннеля. Но — почему репортёр заговорил об этом, достаточно рядовом событии именно сейчас?

Агенты Яши глаз не спускали с Дрона с Виктором — когда те появлялись в городе. Но, если раньше это было довольно–таки несложно — кто–нибудь из Сёмкиных молодчиков непрерывно торчал возле дома на Гороховской, и, стоило лишь подозрительным лицам появиться в поле зрения — немедленно садились им на хвост, то теперь ситуация в корне изменилась. «Подследственные» стали появляться на Гороховской всё реже и реже и, как правило, использовали этот портал для того, чтобы уходить в будущее. И Яша прекрасно знал, каким образом они проникают сюда — конечно, через подземный портал, путешествие которого когда–то едва не стоило Яше жизни.

Но установить слежку за «бригадовцами» под землёй Яша категорически не мог. И дело было даже не в том, что Сёмкина братия отказалась бы лезть в вонючую подземную клоаку — согласились бы, как миленькие, стоило бы поманить хорошей платой. Просто одно дело — слежка за довольно таки беспечными гостями на улицах чужого им города, и совсем другое — преследование вооружённых (на этот счёт сомнений у Яши не было) злоумышленников под землёй. Он и сам, скорее всего, не рискнул бы — и уж тем более, не стал бы поручать такое здание кому то ещё.

Тем более, и Корф и Ромка и доктор наперебой предостерегали Яшу от таких попыток. Зная уровень технического оснащения гостей, Яша склонен был прислушаться к этим предостережениям — кто знает, какие пакостные сюрпризы способны устроить под землёй незваные гости?

Оставалось установить наблюдение за всеми возможными выходами на поверхность в районе Варварки, Ильинки и Хрустального переулка. Задача это даже при первом рассмотрении оказалась невыполнима — таких лазов, только из числа известных Яше и его агентам, было не менее десятка; к тому же, кто мог дать гарантию, что Дрон с Виктором станут пользоваться именно ближайшими? Яша помнил о хитром светящемся в особых лучах составе, которым Ваня ставил пометки на стенах во время их с Николкой подземного путешествия; наивно думать, что «бригадовцы» не запасутся чем–то подобным. К тому же — Иван и Ромка рассказывали ему об особых «приборах ночного видения» и даже показывали ему такое приспособление, способное превратить кромешную тьму в зеленоватый полумрак.

Нет, под землёй с пришельцами нечего было и тягаться. Другое дело — если заполучить кого–то из тех, кто знает московскую клоаку как свои пять пальцев. Яша принялся искать подходящего человека среди водопроводчиков и подённых рабочих, обслуживающих подземные тоннели. Народ это был непростой — неграмотные, беспаспортные, сплошь горькие пьяницы, они буквально заживо похоронили себя под землей, мало общаясь с кем–нибудь кроме таких же как и они, отверженных. Были в их среде свои авторитеты, старшины — именно к таким людям и пытался найти сейчас подход Яша.

Может, Гиляровский сумел как–то про это прознать? Яша помнил его статью в «Московских ведомостях» — она год назад наделала в городе немало шума, — если судить по ней, кто у журналиста–то такие связи как раз имелись. Возможно, ему донесли, что Яша ищет выходы на обитателей подземной Москвы — и вот теперь он пришёл сюда. В контору на Варварке, чтобы невзначай навести справки о новой затее своих подопечных? Возможно, ох как возможно… да, кстати, а статья–то вовремя припомнилась!

— Если вы, Владимир Алексеевич, надумаете повторить ваш спуск в Аид, — сказал молодой человек. — То я был бы крайне признателен вам и, поверьте, не остался бы в долгу, если бы вы сочли возможным взять меня с собой. Припоминаю ту вашу статью в «Ведомостях» — помнится, после неё я сначала проглотил сочинение господина Гюго, где рассказывается о «чреве Парижа»[51], а потом всё бредил тайнами московских подземелий. А тут — случай прикоснуться к ним, да еще с таким проводником как вы!

Гиляровский удивлённо поднял брови:

— Признаться, не ожидал, Яков Моисеевич. Да и зачем вам это? Я‑то, понятно, мне очерк писать о переустройстве Неглинки, а вы там что позабыли? Оно конечно, там и подрасчистили, и своды новые соорудили, но всё равно — клоака, вонища, грязь неимоверная…

— Ничего, Владимир Алексеевич. — усмехнулся Яша. — Поверьте, пытаться смутить человека, выросшего в винницком местечке грязью — всё равно что пугать ежа… афедроном. Так я могу рассчитывать на эту вашу любезность?

«…Террор есть, таким образом, столкновение правительства с интеллигенцией, у которой отнимается возможность мирного культурного воздействия на общественную жизнь. Правительство игнорирует потребности общественной мысли, но они вполне законны, и интеллигенцию как реальную общественную силу, имеющую свое основание во всей истории своего народа, не может задавить никакой правительственный гнет. Реакция может усиливаться, а с нею и угнетенность большей части общества, но тем сильнее будет проявляться разлад правительства с лучшею и наиболее энергичною частью общества, все неизбежнее будут становиться террористические акты, а правительство будет оказываться в этой борьбе все более и более изолированным….»

Геннадий отвел взгляд от молодого человека, стоящего у стола. Соседи оратора не отрывали от него восхищенных взоров: Невысокий молодой человек с бородкой на манер шкиперской — оставляющей открытой щеки, верхнюю губу и подбородок. Смотрит на оратора сверху вниз — много ли надо человеку в 21 год? Пахом Андреюшкин, сын кубанской крестьянки и богатого грека. Только что выступал, горячился, сбивался:

«Исчислять достоинства и преимущества красного террора не буду, ибо не кончу до скончания века, так как он мой конек, а отсюда вероятно выходить и моя ненависть к социал–демократам…Каждая жертва полезна; если вредит, то не делу, а личности; между тем как личность ничтожна с торжеством великого дела.»

«Красный террор, — усмехнулся про себя Геннадий. Да знал бы этот щенок, что такое на самом деле красный террор!»

Второй, по правую руку от докладчика. Коренастый, солидный — во всяком случае, солидней предыдущего. Уроженец Томска, сын нижнего чина томской инвалидной команды. Василий Осипанов — это он:

«… Я рассчитывал стрелять из пистолета с отравленными мелкими пулями (или дробью) или из револьвера. Для этого я считал необходимым иметь помощников, которые бы следили за выездами государем и дали мне возможность выбрать удобный для произведения покушения момент. С целью разыскать таких помощников, я стал заводить знакомства…. наконец, уже в исходе осени я узнал, что два человека имеют намерение предпринять что–нибудь в террористическом роде…»

Да, подумал Геннадий, этот был готов стрелять. Но организация решила полагаться на бомбы с гремучим студнем — и первого марта Осипанов вышел — выйдет! — на улицу с бомбой в руке. В руке его, как и полагается студенту, будет книга — Вася Оспианов специально перевёлся в Петербургский университет из Казани, чтобы совершить покушение на царя. Так что книга будет наполнена гремучим студнем.

А оратор — высокий, кудрявый юноша, один из тех, кого они с Янисом Радзиевичем заприметили возле Волкова кладбища, продолжал:

«…Успех такой борьбы несомненен. Правительство вынуждено будет искать поддержки у общества и уступит его наиболее ясно выраженным требованиям. Такими требованиями мы считаем: свободу мысли, свободу слова и участие народного представительства в управлении страной. Убежденные, что террор всецело вытекает из отсутствия даже такого минимума свободы, мы можем с полной уверенностью утверждать, что он прекратится, если правительство гарантирует выполнение следующих условий…»

Как всё же удивительно складываются судьбы людей! Этого молодого человека ждут Александровский равелин Петропавловки, эшафот, а потом — посмертная слава в тени оглушающей известности младшего брата, Владимира, известности, славы, сравнимой разве что с известностью персонажей библейских и сопоставимых с ними фигур»Любопытно, — отстранённо подумал Геннадий, — а насколько правы были наши историки, которые писали, что если бы не казнь Александра Ульянова — то и брат его пошёл бы по стопам отца и стал бы добропорядочным губернским учителем? А что — у него, пожалуй, есть способ это проверить — всего–то для этого и нужно, что сорвать идиотское покушение, которое планируют сейчас эти, в сущности, подростки — и тогда… тогда…

Сомнительно, впрочем. Это как наркомания — раз подсев на иглу террора и адреналина, соскочить с неё можно только в кресло какого–нибудь ЧК или в седло красноармейской лошади (то есть заняться тем же террором, но уже легально, открыто), либо на тот свет с петлёй на шее или пулей в затылке. Заключение, даже и пожизненное тут не поможет: русские революционеры — те же эсеры или большевики которым только ещё предстоит выйти на сцену, воспринимали срок как отдых от основной деятельности и на каторге не засиживались.

«А можно им и помочь, — в который раз уже мелькнула мысль. — Делов–то на рыбью ногу: прикинуться американцем, борцом за свободу, изобретателем, всучить этим мальчикам–террористам кое–какую аппаратуру, ящик тротила, взрыватели… царю хватит с избытком. При тутошней постановке охраны первых лиц — хватит непременно. В наше время банкира средней руки охраняют не в пример серьёзнее..»

Оратор умолк и по комнате прошло шевеление: сидевшие принялись передвигать стулья, барышни, появившиеся из соседней комнаты, накрыли стол скатертью сомнительно свежести и стали выставлять на неё разномастные чашки вперемешку с корзиночками баранок и пивными бутылками. Принесли огромный самовар, многие из гостей закурили. Впрочем, кое–кто курил и раньше, и это было дико Геннадию, привыкшему к тому, что хотя бы во время речи докладчика курить не принято…

Янис тронул его за рукав:

— Пойдёмте пан Геннадий, хозяева дома хотят с нами поговорить…

«Туда же, «хозяева» — мелькнуло в голове. — дилетанты, сопляки — и надо было быть писателем советской романтической эпохи, чтобы писать о них такие восторженные слова. Недаром тот же Савинков. — не этим мальчишкам чета, академик террора! — отзывался о «Террористической фракции народной Воли» с плохо скрываемым пренебрежением. Всё это для них — игра. Деде сейчас — игра, хоть и кровавая, с пулями и динамитом. Кто–то из ребят «Бригады» — кажется, предательница–Вероника, — рассказывала о нравах, царящих в среде ролевиков. Право слово, вот с кем был они нашли общий язык!»

— Как быстро горит свеча», — проговорил Александр Ильич.

Одна из барышень — Радзиевич представил ее как Ананьину, курсистку–бестужевку, — ответила с придыханием, глядя на Ульянова преданными, чуть ли не влюблёнными глазами:

— Свечей много сгорит, будет ли толк?

Александр встрепенулся и бодро сказал: — Будет. — и улыбнулся курсистке, которая от этого расцвела.

«Голову готов позакладывать, — подумалось Геннадию, — девице пришёл в голову некий пассаж, вроде того, что догорающая свеча — символ жизни Александра и его товарищей. Ну нет, какими глазами она на него смотрит! А ведь писали историки, что сия девица как раз в это время сошлась с Мишей Новорусским и они двое как раз раздумывали, не остаться ли им в стороне от «Террористической фракции…»

Впрочем, чему тут удивляться — нравы в нигилистической, народовольческой, а потом и эсеровской среде спокон веку были самыми вольными. Моральное разложение и «облико морале» — придумки совсем иных времен, а идейные наследницы этих молодых людей еще придумают свою теорию «стакана воды»…[52]

Ничего у них не выйдет. — решил Геннадий, вставая. Хоть пулемёты им дай, хоть гранатомёт — просто навалят трупов без толку, а весь пар так и уйдёт в свисток. Нет, долой эмоции и будем придерживаться первоначального плана — всем этим Ульяновым, Генераловым и прочим Шевырёвым суждено сыграть роль дымовой завесы, отряда, совершающего отвлекающий манёвр, которому суждено погибнуть, чтобы замаскировать настоящий, смертельный удар — и Геннадий совершенно точно знает, кто нанесет этот удар…»

— Что ж, Янис, пойдёмте. — ответил молодой человек спутнику. — Познакомимся поближе с товарищами террористами…


Глава четвертая

В полутьме кабинета голубовато светился экран ноутбука. Каретников погонял курсор, потом кликнул, открывая папку.

— Да, Сергей Алексеевич, что тут скажешь… поработали вы основательно. И как же рассчитываете продолжить?

Они сидели в кабинете, дома у Каретникова. Врач, расставшись с женой три года назад, жил один; дочь давно выросла и вышла замуж, так что доктор сумел обустроить квартиру так, как это требуется для одинокого холостяка с увлечениями: большая проходная комната была превращена в столовую, в двух поменьше располагались кабинет и спальня. Порой в кабинете ночевали гости — приезжие из других городов, или коллеги, с которыми доктор не раз засиживался за историями болезней. Сегодня кожаный диван должен был достаться лейтенанту Никонову; после долгого пребывания в больнице, моряк сблизился с Каретниковым, и, всякий раз, оказываясь в будущем, навещал своего спасителя.

— Да вот, Андрей Макарыч, собираюсь снова в Петербург, под шпиц[53]. Надеюсь, вице–адмирал нашёл время, чтобы ознакомиться с моим докладом. Однако же я в некотором сомнении — не поторопился ли? Сейчас я составил бы его совсем по–другому…

— А в чём дело, Сергей Алексеевич? Мысли новые появились?

— Если бы — мысли… — покачал головой лейтенант. — Мысли всё те же. А вот взгляд на некоторые события — да, претерпел некоторые изменения. Я ведь, с тех пор как вы мне дали ссылочку на тот, «цусимский» форум, на этой стороне времени провожу чуть ли не больше, чем у нас. И такие, знаете ли, идеи попадаются… прямо хоть приглашай авторов к нам, работать! Если бы от меня только зависело…

— Да, в этом все дело. — согласился Каретников. — Это, знаете ли, только в книжках про попаданцев, главный герой оказывается сразу же в окружении Государя — а то и прямо в его теле. А нам с вами придётся еще немало попотеть, чтобы нас хотя бы выслушали…

— А вы, Андрей Макарыч, тоже планируете какие–то изменения? — поинтересовался лейтенант. — А то вон, господин Семёнов как не одобряли так и не одобряют эту идею…

Последнюю фразу Никонов произнёс с отчетливо уловимой иронией.

— И всё–то вы, Сергей Алексеевич, простить моему другу не можете ту шутку, что он с вами сыграл? — попенял Никонову Каретников. — Зря, Олегыч — человек не злой и, конечно, не хотел вам ничего дурного. Просто… немного беспечен порой, и не более того. К тому же, сами подумайте — если бы не эта его выходка, из–за которой вы потерялись здесь, у нас — вы бы так и не встретили свою прекрасную Ольгу! Так что, при здравом размышлении, вам его ещё и отблагодарить надо!

— Да понимаю я, Андрей Макарыч. — поморщился лейтенант. Понимаю — а поделать с собой ничего не могу. Нет, я уж лучше с вами…

— Ну, хозяин — барин. — усмехнулся доктор. — Хочет — живет, а хочет — удавится…. Что же касается моих планов — да, имею такие намерения. И, в первую очередь это касается особы Государя. Как вы знаете, здесь — то есть, в нашей истории, Александр Третий получил травму во время крушения царского поезда. Повредил, понимаете ли, почки, вследствие чего заболел нефритом. Болезнь эта дала целый букет тяжких осложнений, которые в 1894–м году и свели Государя в могилу. А ведь мог еще долго и успешно царствовать; сорок девять лет не возраст для правителя такого масштаба. По моему скромному мнению, нынешний Государь — и Каретников кивнул на портрет Александра Миротворца над старомодным бюро, — лучший из властителей России, во всяком случае — после Николая Первого. А уж о преемнике его и говорить не хочется, одно расстройство….

Никонов кивнул. Он, конечно, достаточно внимательно изучил историю России после 1886–го года и прекрасно понимал Каретникова.

— Так значит вы, Андрей Макарович, собираетесь вылечить Государя от болезни почек?

— Можно, конечно, и вылечить, — заметил врач. — Наши средства вполне это позволяют, особенно — на ранней стадии. Но куда проще было бы не допустить катастрофы. В конце концов, мой друг Семёнов совершенно прав — тот несчастный случай был стечением нескольких маловероятных обстоятельств; и стоит прекратить действие хотя бы одного из них — и события могут пойти совершено не так. Вот и попробуем этим воспользоваться…

— Что вы имеете в виду? — уточнил лейтенант. — Задержать императорский поезд? Или сделать как–то так, чтобы на том злополучном перегоне у Борков машинист не разгонялся так сильно? Судя по заключению комиссии, которое вы дали мне почитать, именно это и стало причиной аварии…

— Это все могло бы помочь. — кивнул Каретников. — Однако же — куда вернее было бы устранить саму причину несчастья, то есть добиться того, чтобы люди, готовящие и обслуживающие царский состав, внимательнее относились к своему делу. Вот, смотрите сами: — и он кликнул мышкой, открывая на экране компьютера файл.

— Вот, журнал «Локомотив» за 2009–й год — очень детальная статья о крушении царского поезда. Так тут приводят список предъявленных обвинений — и Каретников принялся читать вслух:

— «…Барону Таубе. Вопреки своим прямым обязанностям и в прямое нарушение правил, не убедясь в исправности автоматического тормоза у вновь прицепленных паровозов, дозволил везти неправильно составленный поезд от станции Тарановка в Борки со скоростью, не только превышающей все установленные для таковых поездов предел, но и прямо не соответствующими типу паровозами. Таковая скорость движения, произведшая боковую качку паровоза, была одной из причин расшития пути, которое вызвало крушение поезда, сопровождаемое смертью, увечьем и поранением многих лиц…..

Управляющему дорогой Кованько. Допустил до приезда в Tарановку превосходящую узаконенные пределы скорость движения поезда и не воспрепятствовал отправлению поезда из Тарановки с таковой же скоростью. Он распорядился соединить для двойной тяги Императорского поезда паровозы разных типов, из коих передний развивал при скорости свыше 67 верст в час… не озаботился при прицепке в Тарановке паровозов проверкой справедливости указаний акта. на исправность второго паровоза, в тендере коего кран тормоза Вестингауза оказался негодным к действию….»

— Итак, заметьте — несколько страниц — кипятился Каретников. — Воля ваша, Сергей Алексеевич, а на мой взгляд, всех этих господ следовало расстрелять. Да в наши 30–е годы за провинности стократно меньшие в расход пускали — а порядок был! Да–да, знаю, что вы скажете, — поспешил он ответить Никонову, который только лишь собрался возразить. — Что–де жестокость не есть способ решения технических проблем, и все эти люди — инженеры, путейские чиновники, — если и виновны, то лишь с том, что не проявили должной твердости и осмотрительность. Наслушались уже, премного благодарны–с… А в итоге — Россия получила на переломе веков слабого, безвольного царя, и к каким ужасающим последствиям это привело? А всего–то и требовалось — навести порядок в одном–единственном ведомстве заставить людей выполнять то, за что они получают жалованье — и как я понимаю, весьма щедрое!

— Уж очень много таких ведомств, в которых надо наводить порядок, Андрей Макарыч. — покачал головой Никонов. Так и никаких чиновников с инженерами не хватит…. Однако, в одном вы правы — эту катастрофу можно и должно предотвратить — и мы с вами, даст Бог, этим ещё займемся. А пока — не посмотрите ли кое–какие выписки? Я их сделал по материалам обсуждений на этом вашем «цусимском» форуме. Вот, теперь думаю — как бы привести всё это в удобоваримую форму да и показать толковым людям под шпицем? Вот, например… — и лейтенант открыл страничку форума:

«… копирование якорной мины 083 годов с якорной тележкой; массовое внедрение системы рельсовой минопостановки на хода. Это все обеспечивает минный якорь образца 1906 года. Но миноносцы Вы не задействуете–у них тогда нет гладкой палубы, на которой можно мины размещать(да и несколько тонн груза на этих малютках на палубе–оверкиль гарантирован).

Это будут крейсера, канлодки–носители этих мин. Или пара минных крейсеров («Лейтенант Ильин» и «Сакен»).

Тралы–остановитесь на щитовом и трале Шульца.»

«Шульц создал свой трал в 1900 году. К 1904 году все уже было доведено до пристойного уровня и началось строительство двух тральщиков для Черноморского Флота.

А для чего сей трал в 1885 году? Потенциальные противники в лице Англии способны сбросить несколько мин на рейде с шлюпки. Германия и Турция- и того нет. Австрия- совсем не сможет.

Хотите, чтобы флот был готов ко всем нововведениям? Без смены содержимого фуражек под шпицем этого не добиться. Насколько я помню, там было все весьма печально.»

— Вот грустная, но совершенно закономерная мысль — Никонов указал курсором на последнюю реплику. — И это, к сожалению, ответ на все наши прекрасные идеи.. Или вот, скажем:

«Все упирается в деньги. В свое время (крымская война) Путилов смог показать очень неплохие успехи при достойном финансировании.

Если стоит задача ломиться сквозь бюрократические препоны, то нужно подходить не с позиции честности, здравого смысл, а исходить из посыла, что в те времена умели «осваивать бюджет» не хуже нашего. И большинство высоко сидящих было больше заинтересовано не морским могуществом государства, а собственными шкурными интересами. Поэтому — доклады докладами, но нужно придумывать, как смочь заинтересовать.

Почему у нас в программе развития военного флота строили преимущественно большие корабли? Потому что это хотелось тому, кто принимал окончательное решение, и моглось, потому что, давало преференции очень многим заинтересованным лицам. Поэтому можно либо героически побиться лбом и с трудом пропихнуть несколько решений, требующих минимальных усилий и средств (но позволяющих отчитаться наверх о большой проделанной работе), либо пытаться найти деньги и придумать новые схемы финансового стимулирования.

А частное судостроение в Империи было не очень развито.

Для Балтики миноносцы строил маломощный частный завод Крейтона и казенный Ижорский. Только потом подключился частный Невский(и тот не очень долго частным походил и был куплен казной).

Известно, как очень хотел частный завод ОНЗИв получить заказ на броненосцы, а ему назло броненосцы строились Николаевским казенным адмиралтейством.

При всем при том постройка даже частными русскими заводами броненосцев проводилась на казенных верфях. Так что казна в любом случае имела профит.»

— Да, что и говорить — невесело, Сергей Алексеевич. — покачал головой Каретников. — Уровень у нас с вами пока не тот, чтобы нас слушал непосредственно государь. Он–то, может, и смог бы эту махину заставить крутиться поскорее — если бы поверил нам… но увы — пока это только в мечтах…

Никонов кивнул.

— Да и к тому же: добьёмся мы чего–то… а где гарантия, что это принесет пользу?

«Проклятый вопрос попаданца – не будет ли от этого хуже?

Нужно ли в 1885–86м ставить минные рельсы на пяток фрегатов, которые уже в океан не пошлют, и на строящиеся канлодки? Что это принципиально даст? Сама конструкция 1906 года–да, отработали и производят новые мины с этим якорем. А рельсы можно ставить на корабли в мобилизационный период силами портов.

Насчет вреда:

На практике был минзаг «Буг» с механической подачей мин. Но он заграницу не заинтересовал и тамошние минные транспорты либо ставили мины с плотиков, либо были просто плавучими складами мин. А вот теперь энтузиасты сделают мину я якорем–тележкою. То есть то, что сделать супостатам прямо–таки легко и просто. И они будут делать!

И окрестности Артура прямо–таки завалят минами и под Владивостоком они тоже появятся, ибо ставить их будет проще пареной репы. И теперь балтийским крепостям будет кюхельбекерно и тошно, потому что раньше они могли плевать на английские канлодки–минные крейсера, а теперь они будут шастать и блокировать Балтийский флот в базах ставя мины где можно и где нельзя?»

— Читаю все это — и голова раскалывается. — пожаловался Никонов. — Порой и впрямь думаешь — а стоит ли вообще во всё это дело лезть? Может и прав Олег Иванович, и пусть всё идет, как идёт?

— Ну, это уже малодушие, дражайший Сергей Алексеевич. — укоризненно заметил Каретников. На месте сидеть всё же не пристало. Да вы и сами не усидите, насколько я вас успел узнать… хоть лбом стену, а попробуете пробить!

— Это верно. — вздохнул лейтенант. — но ведь как обидно–то, Андрей Макарович! Как подумаешь, что вот прямо сейчас эти люди верстают программу судостроения, которая никогда не пригодится и столько вреда нанесёт развитию флота… проливы, вишь, им подавай! А ведь и тут можно сыскать способ пользу принести. Вот, прошу:

«В то время верхушка страны буквально бредила Константинополем и Проливами. Планировалось захватить Константинополь морским десантом, после чего в пролив входил флот и готовился отражать атаку английского флота. Прямо в описываемое время, на Черном море, строится серия броненосцев типа «Екатерина II», специально сконструированных так чтобы сражаться стоя носом к противнику. У них вперёд по ходу, могли стрелять четыре орудия главного калибра, считалось что стоя носом вперёд уменьшается площадь поражения. Так вот, если попробовать подать мысль об скоростном минировании, как о способе недопущения англичан в Проливы, это наверняка найдёт широкое одобрение.»

— В общем — работа предстоит большая. — подытожил доктор. — Так когда вы собираетесь в Петербург? Я вот думаю — не съездить ли и мне с вами? А то всё Москва да Москва… хочется, знаете ли, посмотреть на столицу Империи Российской…

— А что, и поехали, Андрей Макарыч. — обрадовался Никонов. — Вот только Олю предупрежу, а то она сама не своя после прошлой поездки. По–хорошему, её бы в Москве оставить, да куда там?

— А что такое? — удивился Каретников. — Неужели Ольге Георгиевне Петербург не по душе пришёлся?

— Как раз наоборот. — ответил лейтенант. — она в восторге от города и всё спрашивала, когда мы перебьёмся туда из Москвы. Только вот история эта.. ах, да, я вам ведь не рассказал ещё! Простите великодушно, за всеми этими заботами… дело в том, что Оля встретила в столице нашего общего друга Геннадия.

— Войтюка? — немедленно встревожился доктор. — Предводителя наших радикалов? — Он–то откуда там? Вроде, Яша считал, что они с тем поляком направились в Киев.

— Ну уж не ведаю. — развёл руками лейтенант. — Она мне только вчера вечером об этом рассказала. Представьте — так перепугалась, бедняжка, что решила, будто я немедленно кинусь его ловить! Будто мне и заняться там нечем было… Да, и насчёт поляка — как я припоминаю описания Якова Моисеевича, именно он там и был с Геннадием. А так же — целая компания каких–то молодых людей, по виду — студентов.

— Студентов, значит… — Каретников нахмурился. — Знаете, Сергей Алексеевич, а я с вашей невестой, пожалуй, согласен. Мне это отчего–то очень не нравится. Давайте–ка мы с вами отправимся прямо сейчас к барону. Есть у меня подозрение, что вы принесли нам весьма зловещее известие.

— Да что вас–то так встревожило, Андрей Макарыч? — недоумённо спросил Никонов. — Уехал он из Москвы и уехал — отлично, нам здесь забот меньше. Что такого зловещего вы в этом углядели?

— А то, дорогой мой моряк, — медленно произнёс доктор. — что я, кажется, понял, что затеял этот прохвост. Вот вы говорите — Геннадия видели в обществе студентов, верно? А среди питерских студентов сейчас самая публика имеется. Скажем — некие Ульянов, Шевырёв, Генералов… такая дата — первое марта, — вам ни о чём не говорит?

* * *

— М–да, господа… баба — она дура не потому что дура, а потому что баба. Извиини, Серж, говорю как думаю. Я старый солдат…

— …и не знаю слов любви. — закончил за Корфа Каретников. — Увы, вынужден согласиться с бароном. От себя добавлю — типичная для наших современниц выходка. Здесь у вас, конечно, всяческие феминизмы уже расцвели бурным цветом, но до наших времен ещё, слава богу, далеко…

Лейтенант и сам выглядел обескураженным. И, надо сказать, было с чего — узнав о том, что скрыла от своего жениха Ольга, барон примерно пять минут изъяснялся исключительно матерно — да так, что Каретников, сквернослов и циник, как любой бывший врач «Скорой», заслушался и на будущее запомнил несколько особо цветистых оборотов.

— И все же я не понимаю… — продолжал защищать возлюбленную Никонов. — С чего вы, господа, так уверены, что Геннадий отправился в Петербург именно для того, чтобы совершить покушение на Государя? Мало ли что — первое марта! Вон сколько этих «первых марта» было с 1881–го года — аж шесть! И никто ничего…

— Вы забываете, дорогой Серж, что мы точно знаем, что это случится. — мягко заметил доктор. — Я понимаю, всё это время вы были заняты по большей части, военно–морской историей и техникой. Разумеется — нельзя объять необъятное; но уж мне–то поверите на слово? Именно первого марта 1887–го года члены «Террористической фракции», отколовшейся от партии «Народная воля» — о них–то я надеюсь, вы не забыли? — попытаются совершить покушение на Александра третьего. И лишь полное пренебрежение правилами конспирации помешало им добиться успеха.

— Так вы полагаете, — обеспокоенно спросил лейтенант, — что наши «друзья» решили террористам помочь?

Каретников пожал плечами:

— А, собственно, почему бы и нет? В нашей реальности террористы потерпели неудачу по большей части, из–за нескоординированности действий. Они буквально носились по улицам Питера в обнимку с бомбами, а в перерывах — рассказывали о своих намерениях всем, кому не лень. Ну, может, я и преувеличиваю, но, во всяком случае, писать в письмах о готовящемся покушении они возможным сочли. Так что их, голубчиков, просто повязали по одному прямо на улицах….

Если бы за организацию покушения взялись господа вроде Савинкова или Гершуни — настоящие мастера террора — то государь, несомненно, погиб бы.

— Но я бы не назвал Геннадия и его сотоварищей профессиональными террористами. — не сдавался Никонов. — Поверьте, я всё же больше вас с ними общался, причём довольно близко! Вот уж кто–кто, а они точно романтики! По сути, ничего серьёзного в жизни не делали. Только мечты, да и те…

— Зато на их стороне — знания. — возразил Каретников. — У нас изданы и «Воспоминания террориста» Бориса Савинкова — кстати, он был недурным литератором, — и материалы следствия над цареубийцами и вообще — прорва материала на эту тему. И потом, учтите — Гена с Дроном не станут баловаться с гремучим студнем и взрывателями из сахара и кислоты. Одноразовый гранатомёт добыть не так уж и сложно, а если вспомнить, что они недавно взяли на аптечном складе несколько килограммов кокаина… мне бы сразу сообразить! — раздосадованно закончил доктор. — Оружие в обмен на наркотики — классика наших криминальных сериалов! Вот они и решили воспользоваться…

— Да, если они протащат сюда эти ваши… «Мухи» со «Шмелями», так кажется? — то у охраны Государя не будет ни единого шанса предотвратить цареубийство. — нерадостно подтвердил Корф. — Это ж никаких «метальщиков» не надо — пульнул по карете Государя шагов со ста — и давай Бог ноги! Ведь прямо посреди улицы можно эту «шайтан–трубу» вытащить, разложить и на карету направить — и никто ничего!

Каретников усмехнулся — Корф явно многого нахватался от мальчишек.

— Да не надо никаких гранатомётов! — подал вдруг голов Ромка. Царь ваш ездит по обычным улицам, так? Прикрути к чугунной ограде пару МОНок — и знай, дави на кнопочку радиоподрыва. Всего–то делов — заранее маршруты вычислить, а на это у них люди есть с рациями — никакие филеры не помогут…

«Ну и ну! — отметил доктор. — А ведь обычно Ромка старался отмаличиваться. А тут, раз уж зашёл разговор на «узкоспециальные» темы…»

— Да и кому нужны эти взрывы? — продолжал десантник. — Показуха… Царь, вон, у себя в имении по дорожкам гуляет, так? В сад, конечно, никого не пускают, а вдоль ограды–то домики! Залечь на крыше с эСВДэхой или «Винторезом» — и всё, где ваш царь? Нету никакого царя, вон, лежит с дырой в голове…

— Это вы, сержант, Царское село «имением» называете? — поинтересовался Корф. — Любопытно… а в общем вы правы, конечно. Если они передадут эти штучки из будущего террористам…

— Ну тогда надо просто сообщить о «Террористической фракции» жандармам! — предложил Никонов. — Пусть переловят их заранее — и вся недолга! Тем более, вы сами говорите, что злодеи на слишком–то и скрываются…

— Ну, во–первых, они пока только болтают, но ничего не делают. — возразил Корф. — А в России кто только сейчас не болтает? Если их сейчас арестовать — в чем их обвинишь? В намерениях? Оружия–то у них пока ещё наверняка нету…

— Я вообще не верю, что Геннадий станет давать им оружие. — заявил Ромка. — Это ж сколько возни — учить пользоваться, объяснять насчёт тактики применения, придумывать, откуда это всё взялось… да у нас любой пацан, который играл в «контру» — это игра такая, стрелялка, — больше в таких вещах понимает, чем эти ваши народовольцы! Читал я про них — ребята храбрые, конечно, но из револьвера с трёх шагов мазать ухитрялись! Они ж не от хорошей жизни, небось, за бомбы взялись; стрелять–то учиться надо, а тут — кинул коробку и стой, как дурак, пока тебя не арестуют…

Доктор Каретников одобрительно кивнул.

— А вы знаете, я с Романом согласен. Во всяком случае, я бы на их месте не стал бы полагаться на народовольцев. Скорее уж они сработают сами, а группой Ульянова будут прикрываться…

По коридору простучали торопливые шаги — Яша.

— Простите, господа, опоздал. — молодой человек задыхался, он явно бежал, чтобы поскорее попасть к Корфу. — Ну, что тут у нас за новости?

— Да так, «пара незаметных пустяков», как говорят в Одессе. — проговорил Каретников. — Дело в том, что наши заклятые друзья — Геннадий, Дрон и прочие, — похоже, решили отправить на тот свет Государя Императора Всероссийского. Александра Третьего. А кроме этого — можно сказать, всё в порядке. Самовар вот скоро поспеет. Да вы садитесь, Яков Моисеевич, садитесь, в ногах правды нет…


Глава пятая

В последнее время Олег Иванович нечасто встречался с сыном дома, на улице Строителей, в 2014–м году. Куда больше времени они проводили по ту сторону портала — да и там отец уделял отпрыску всё меньше и меньше внимания. Порой Олег Иванович принимался корить себя за то, что совсем забросил дела сына — совсем края потерял, пачками таскает от Каретникова справки и неделями не появляется в школе. Впрочем, гуманитарный класс, чего там — после бенефиса на общероссийской исторической конференции школьников и выхода сборника «Экскурсия по Александровской Москве» на СиДи, Ваню даже к доске вызывать перестали — молоденькая историчка откровенно боится парня. Оно и понятно — в школе как раз проходят наполеоновскую эпоху, а об этом времени Иван знает, самое меньшее, втрое больше учительницы, явно не обременявшей себя посещением лекций. А Ванька и рад — в девятнадцатом веке он проводит вдвое больше времени, чем в двадцать первом. Родной школы, впрочем, не забывает — во время очередного приступа общественной активности выторговал у школьного музея боевой славы целый стенд и развернул там экспозицию, посвященную балканской кампании 76–77 годов. Да такую, что туда теперь ходят на экскурсии реконструкторы: в самом деле, где кроме ГИМа[54] увидишь и подборку оружия обоих воюющих сторон, и старинные (но с виду — десятилетней, не больше, давности) подшивки газет, и настоящие офицерские карты, и полные комплекты офицерской, казачьей и солдатской формы на старомодных, набитых конским волосом и паклей манекенах. А кроме того — ранцы, манерки, фляги, шанцевый инструмент — всё то, что так ценится любителями военной истории…

Экскурсанты восхищались, цокали языком, вертя в руках холощёные винтовки Крнка и «Бердан» Љ1, уважительно листали альбомы с яркими народными лубками и открытками с портретами Скобелева… Венцом экспозиции стал ракетный станок конструкции Константинова, образца 1868 года — такие, пусть и в небольших количествах, но примерялись русской армией на Балканах. Ваня обнаружил этот станок во время прогулки по Фанагорийским казармам; давно списанное, это «чудо–орудие» применялось одно время для произведения салютации, но потом, за недостатком ракет, было заброшено в дальний угол — пылиться. Иван долго выпрашивал станок у подполковника Фефёлова, привлёк в качестве тяжёлой артиллерии Корфа — и добился–таки своего! Теперь этот экспонат стал настоящей жемчужиной музея; на вопрос, откуда в обычной средней школе такие редкости, заведующая обычно вяло мямлила что–то насчёт того, что–де «отец одного из учеников увлекается военной историей». Знающие людям оставалось только с удивлением покачивать головами — подборка экспозиции явно выходила за рамки обычного хобби, так что в какой–то момент Олегу Ивановичу пришлось урезонивать не в меру разошедшегося сына — когда узнал, что он собрался тащить через портал несколько пудовых чугунных мортирных бомб и санитарную армейскую двуколку в разобранном виде, так же выклянченную у Фефёлова.

И вот теперь — приходилось расставаться, и, судя по всему, не на одну неделю. Поездка в Питер обещала стать продолжительной; в Москве оставалась масса неотложных дел, и теперь Ване с Николкой приходится заменить взрослых, отправляющихся в столицу Империи… зачем? Спасать Императора? Не давать радикалам–левакам забавляться с историей России? Знать бы ещё… пока единственное, что у них было — подозрения Каретникова, мимолётная встреча Ольги с Геннадием где–то на набережной Фонтанки, да пара слов, мимоходом подслушанных Яшей…

Ольга, кстати, тоже оставалась: как ни протестовала девушка, требуя от своего лейтенанта справедливости, Каретников оказался непреклонен. Спорить с ним Ольга побаивалась, а потому на её хрупкие плечи легла забота по переправке через портал изрядных запасов медицинского оборудования и медикаментов. Часть всех этих сокровищ были заранее собраны Каретниковым и заскладированы у себя дома, другие — только заказаны и ожидались доставкой. Предположив, что ситуация в Петербурге может обернуться как угодно, Каретников задался целью перебросить на «ту сторону» всё необходимое не просто для оказания первой помощи, но и для того, чтобы спасти, скажем, тяжело раненого. Кто его знает, чем обернутся все эти игрища в бомбистов — а ведь из Петербурга раненого на Гороховскую, к порталу, враз не доставишь. А если этим раненым будет Государь Император Всероссийский? В–общем, некоторую часть медицинского оборудования Каретников увозил с собой, в Петербург; остальное же предстояло перекинуть через портал и обеспечить надёжное хранение — подальше от любых случайностей. Доктор выдал Ольге и Роману подробнейшие инструкции — благо девушка имела всё же образование операционной сестры и в вопросе разбиралась. Далее — ей предстояло сформировать из доставленного имущества несколько разноплановых комплектов, упаковать их надлежащим образом — и быть готовой отбыть в Петербург по первому же вызову Каретникова.

Вопрос с хранением доставленного из будущего добра был решён основательно. Кое–что (в–основном, вещи, которые могли пригодиться в любой момент) были попрятаны на Гороховской, в мастерской Олега Ивановича, кое–что — в клубе у Корфа. Но основная масса сразу из портала отправлялась на ломовике в Фанагорийские казармы — Корф договорился в подполковником Фефёловым насчёт небольшого помещения поблизости от оружейной комнаты; подполковник даже, в качестве особой любезности, позволил опечатать склад и выставил возле него караул.

Фефёлов чем дальше, тем больше втягивался в их дела; основной причиной стали, конечно, занятия гимназического «кружка разведчиков», которые раз в неделю проводились на батальонном плацу; однако же и Ромка, выполняя обещание данное еще летом, нет–нет да и проводил в казармах занятия по рукопашному бою для самого подполковника и особо отобранных им солдат. А уж после того, как Корф с Фефёловым сумели заказать в Туле, в небольшой частной оружейной мастерской несколько «воздушных штуцеров» на основе недорогой пневматической винтовки Генри Куакенбуша, заказанной из Германии и помпового маркера, Ромка, Ваня и барон вообще стали бывать в Фанагорийских казармах чуть ли не через день. Первые образцы «тульской воздушки никуда не годились — клапаны безбожно травили, механизм подачи сминал не то что капризные латексные патроны, но и пейнтбольные шары. Но — дело потихоньку двигался и Фефёлов всерьез надеялся к весне получить первые образцы работоспособного маркера уже своей конструкции.

— Пап, а мне точно с вами никак нельзя? — подал голос Иван. Он уже понял, что уговорить отца не удастся — но сдаваться не собирался.

— Точно. — вздохнул Олег Иванович. — У него и самого душа не лежала оставлять сына в Москве: если вдуматься, эти шесть сотен вёрст Николаевской железной дороги разделят их так основательно, как не разделяло еще ни одно препятствие — или расстояние, — за последние… много лет. Даже когда Ванька уезжал к матери, в Америку, в любой момент можно было набрать номер или выйти в Интернет и поговорить. Да и расстояние через океан оказывалось, на поверку, куда меньше чем эти километры между Москвой и Петербургом — реактивные самолёты и правда сделали мир совсем маленьким.

— Ну куда ты с нами поедешь? А учёба? Здесь ты хоть вид делаешь, что учишься, а там… — и Олег Иванович безнадёжно махнул рукой. Нет, ну в самом деле, сколько можно? И он дал себе слово — по приезде из Питера непременно закрутить гайки и потребовать от нерадивого отпрыска посещать школу… хоть иногда.

— Опять же — а Ольге Георгиевне кто поможет? Им с Романом что, вдвоём на себе всё это таскать через портал? А с Гороховской перебросить в казармы, к Фефёлову и к Корфу? Это кто, Пушкин будет делать? Ну и наше барахло тоже надо бы отвезти — а то мало ли что…

Кроме медицинского скарба Каретникова и неизбежных велосипедных запчастей, которые Олегу Ивановичу приходилось доставлять из будущего во всё растущих количествах, с некоторых пор появилась новый предмет забот. Олег Иванович буквально забил квартиру на Гороховской компьютерным железом и разного рода сопутствующими комплектующими. Системные блоки, ноутбуки, роутеры, принтеры, штабеля коробок с картриджами и аккумуляторами, компактные бензиновые генераторы, бухты проводов и кабелей, переключатели, сетевые фильтры, пластины солнечных батарей… отдельно, в крепком, немецкой работы несгораемом шкафу стопочкой лежали жёсткие диски с копиями разнообразнейших баз данных — Семёнов и Каретников гребли всё, до чего могли дотянуться, включая сканированные копии подшивок газет, специальной литературы, карт… да мало ли чего ещё! И диски — с программами, литературой, фильмами.. сотни плоских коробочек высились пирамидами, загромождая половину специально отведённой под склад комнаты. Рядом высились и штабеля книг — обычных, на бумаге; не было еще ни одного раза, чтобы кто–нибудь из них перешёл на эту сторону без пачки книг или компьютерных дисков.

Причём ни сам Олег Иванович ни его друг доктор не могли толком сказать, зачем это всё делается; чтобы заставить выжать максимум из запасённого железа и софта требовался либо квалифицированный компьютерщик, либо прорва времени — а лучше и то и другое. И когда на горизонте отчётливо забрезжила война с радикалами «Бригады Прямого Действия», накопленные сокровища решено было обезопасить — и более подходящего места, чем Фанагорийские казармы, пока, увы, не нашлось. И вот теперь, собираясь в Санкт Петербург, Олег Иванович взял с сына страшную клятву — не затягивая дело ни на единый день, заняться переброской всех этих сокровищ в расположение батальона Фефёлова. Там–то, во всяком случае, никто до этого добра не дотянется… наверное.

— Ну да, таскать.. — продолжал ныть Ванька. А Яша, вон, требует, чтобы мы с его бандитами возились…. И школа еще…. и Ромке помочь надо. Когда я один всё успею?

— О школе, значит, вспомнил? — немедленно прицепился Олег Иванович. — Что–то сомнительно мне, что ты там хоть раз побываешь, пока мы в Питере. Смотри, специально Макару скажу, чтобы он на этот раз никаких липовых справок не выписывал, изволь успевать!

— Да когда ж я успею? — в ужасе заорал Иван. — В сутках, между прочим, всего двадцать четыре часа, а мне ведь ещё и спать когда–нибудь надо!

— После победы выспишься. — ответил отец. — В смысле — вот разберемся с этими хулиганстерами в Питере, приедем — и спи себе, с колько хочешь — после школы, разумеется. И учти, я в ЭлЖуре[55] проверю, сколько ты напрогуливал. И за каждый пропущенный неправедно день — будешь на целый день лишаться доступа к порталу. Шарики отберу — и всё, как миленький дома посидишь…

— Ваня угрюмо кивнул — но в душе он ликовал. Угроза, хоть и звучала достаточно грозно, на деле таковой не являлась. Во первых, высокое искусство получения медицинских справок в районной поликлинике было освоено им давно и в полном объеме, а во вторых — Николка, конечно, не даст пропасть товарищу. Навестит в двадцать первом веке и поделится, конечно, с несчастным бусинкой…. Ваня точно знал, что у него еще парочка заначена. Но — виду, кончено, не подал и лишь горестно вздохнул — что, мол, поделаешь, приходится подчиняться насилию…

— Пап, а вы правда с Евсеиным научились порталы закрывать? — Иван перевел разговор на другую тему. — Здорово! Расскажете, как?

— Да расскажу, куда от тебя деться. — кивнул примирительно отец. — А то ведь не отстанешь. На самом деле он испытывал почти физический дискомфорт, оказываясь перед необходимостью как–то ограничивать сына, или, тем более, угрожать ему наказанием. В самом деле — после недавнего вояжа в Сирию, после всего, что им довелось пережить, ему куда проще было относиться к Ивану, как в взрослому человеку и равноправному партнёру. Ну, почти равноправному…

— На самом деле, всё проще простого. Вот, смотри! — и он, придвинув к себе листок бумаги, принялся набрасывать незамысловатую схему. — При открытии первого портала Евсеин использовал пять бусинок. Значит, для того, чтобы закрыть его, тоже нужно пять. Располагаем их вот по такой схеме…

* * *

Ну вот мне счастье! Папочка, значит, со своими друзьями отправляются в Питер, отлавливать террористов, а я — сиди в Москве, как дурак, таскай коробки да командуй Яшиными малолетними преступниками? Очаровательная перспектива! И не надо мне боевых песен о том, что наблюдение за бригадовцами тут, в Москве — это тоже борьба, тоже общее и нужное дело! Да будь оно так важно — разве ж отправились бы все наши взрослые скопом в Питер? Да ни за что. Кто–нибудь да остался бы. А что Ромка тут оставили — ну так не доверяют нам, как же — дети. Как же мне это надоело, кто бы знал…

Тем не менее — спорить больше было не о чем. Завтра паровозик скажет «ту–ту» и унесет всех шестерых с Николаевского вокзала в столицу Российской Империи. Почему шестерых? Ну как же — Отец, дядя Макар, Яша (куда же без нашего великого сыщика), Никонов и Корф со своим Порфирьичем. Короче — из посвящённых в Москве остались мы с Николкой, Ромка да Ольга.

Вот уж кто рассвирепел, когда выяснилось, что её тоже не берут! Я так думаю, господину лейтенанту теперь нескоро удастся установить мир в семье. А может и передумает он и найдёт супругу посговорчивее и поспокойнее?

Ладно–ладно, это я шучу. В конце концов, Ольга — наш человек, толковый, хотя и совершенно отмороженный. Рядом с ней её брат выглядит прямо–таки образцом рассудительности — даром, что вчерашний дембель. Сдаётся мне, что Корф потому и оставил Ромку в Москве, что рассчитывал, что он как–то сможет, пр случае, урезонить буйную сестричку. Между нами говоря — зря рассчитывал; Ромка на правах младшего брата у Ольги ходит на коротком поводке. Или, может, общение с бароном на него благотворно повлияло? Не верится; семейные узы — это, знаете ли, штука крепчайшая…

В–общем, чую — ждут нас тут весёлые времена. Одна радость — скоро святочный бал в гимназии у девчонок, и мы с Николкой туда приглашены. Вот уж не думал, что смогут так пристраститься к этим местным аналогам дискотек; однако ж — нате вам. Как вспомню Маринку с Варей — с этими из забавными косами бубликом на затылках… почему–то сложных причёсок девушкам здесь не положено носить — особенно если волосы были густые и длинные. Поверх косы, на затылке — обычно большой черный бант; на бал или, скажем, в театр, надевают белый. Кисейные барышни, да и только.

Кстати, только здесь я узнал, что значит это знакомое всем словосочетание. Оказывается, выходное, бальное платье молодым незнатным и не слишком богатым девицам принято шить из белой кисеи. А что? И недорого и нарядно, если к тому же с большим белым бантом, белые туфельки и чулки. Эдакая воздушная конструкция, как на пирожном безе. По талии девчонки завязывают широкие белые ленты спине — большим бантом. Руки открыты — перчаток девчонкам тоже не полагается, это привилегия дам постарше…

Однако — что это я всё о бантах и балах? Может Николка прав, и я на самом деле влюбился? А это стрёмно — дел–то невпроворот, расслабляться сейчас никак не стоит…

* * *

— Ну вот, парни, мы и пришли. — сказал Дрон. Компания стояла напротив высокого, богато отделанного лепниной пятиэтажного дома. Вдоль всего фасада, над окнами третьего этажа тянулась надпись: «Б. К. Фингер. Оптово–розничный склад мужского, дамского, детского, форменного платья». Этажом ниже располагались вывески поскромнее; над тремя центральными окнами скромно значилось: «Общество взаимного кредита в гор. Москве».

— Вот тут, значит оно и было. В ноль шестом году двадцатого века.

— Так сейчас, вроде, восемьдесят шестой, девятнадцатого века, разве нет? — поинтересовался один из слушателей. — То есть не было еще ничего?

— У нас — уже «чего». — терпеливо объяснил лектор. Очень хотелось заехать умнику по зубам. — Я же вам говорил, бляха–муха — это типа разные миры, что у нас было — то здесь не факт что случится.

— Да ни хрена. — хихикнул третий, здоровенный парень, щека которого была украшена кривым шрамом. — Если мы эту хавиру трясанём, хрен её снова кто–нибудь чистить будет. А если будут — то уже не так, а как–нибудь по другому…

— Так, захлопнули хлеборезки и все слухаем! — устал от дискуссии Дрон. — Дело было так, значит… — и он порылся в блокноте, заранее извлечённом из кармана студенческого сюртука. Сюртук сидел на хозяине не слишком–то гармонично — простоватое, грубое лицо и атлетическая фигура Дрона мало гармонировала с образом московского студента.

— Седьмого мая, часов в шесть вечера, местный офисный планктон, — и Дрон кивнул на вывеску «Общества взаимного кредита», — закончили работать и стали подбивать бабки — ну там кэш считать, бумажки по сейфам раскладывать, то–сё…

— Дикий народ, — пробормотал давешний здоровяк. — Горбатятся, понимаешь, без компов, как папы Карлы…

— Рот закрыл? — дружески напомнил Дрон. — Короче, пока они там кувыркались, через парадный вход зашли десятка полтора гопников с маузерами и принялись орать: «Ни с места, во имя революции!» Хомячки, натурально, сообразили, что это не налёт а экспроприация, и их сейчас будут валить, как кровавых приспешников капитала. Тем более, гости прицепили к пуговицам пальто жестяные коробочки на бечёвках, и заявили, что там бомбы.

— Что, правда на бечёвках? — восхитился ещё один спутник Дрона, невысокий, жилистый малый с крупными кистями рук. — Ну, ваще, цирк! А там, небось, бумага туалетная, на шару козлов взяли, так?

— Хренак! — отозвался докладчик. — Эти ребята не лохи были, а эсеры–максималисты, они вообще без бомбы в сортир не ходили! Так что в жестянках был самый натуральный гремучий студень — потом, когда они с кассой свалили, эти коробочки вскрыли и убедились.

— Не стали, значит, взрывать. — заметил здоровяк. — Пожалели. А может мокруху на себя лишнюю брать не захотели…

— Тоже вариант — согласился Дрон. — В–общем, ребята взяли в кассовом зале 5 штук рыжьём и еще восемьсот семьдесят шесть — пачками банкнот. Там еще была валюта и какие–то облигации, но их эсеры трогать нес тали — побрезговали.

— Лохи, хоть и максималисты. — отрезал жилистый. — Да такие бумаги куда круче налика потянут — если не на предъявителя.

— Точно. — кивнул Дрон. — Так что мы с вами такими лохами не будем. И торопиться тоже не стоит: если эти гопники за пять минут почти лям взяли — то сколько мы прихватим, если покопаемся там минут двадцать, да еще и будем знать, что искать?

— А они что, не знали? — удивился здоровяк. — Так и брали кассу без наводки?

— Да знали, вроде. Но не точно — слышали, что в банк привезли много налика, а сколько и где лежит — не знали. Ну мы–то так не лажанёмся…

— А с чего? — спросил жилистый. — У нас ваще типа наводчиков нет. Даже таких. Или в инете типа прописано, когда и что сюда привезут?

— Ни хрена там не прописано. — покачал головой Дрон. — Но это не проблема — Витька им в кассовый зал и микрофончики всадит и видеокамеру. Они ж, считай, в каменном веке живут, насчёт прослушки вообще не в курсах. Делов–то на пять минут: зайдёт заранее под видом клиента, а мы малёха попозже поднимем какой ни то кипеш у дверей; вот он и сработает, пока планктон суетиться будет. Заодно проверим, насколько тут охрана шустрая…

— Они на этих купюрах, в итоге, чуть не погорели. — продолжал Дрон. — Эти банкиры ушлыми ребятами оказались; номера заранее переписали. А один из налётчиков, — Беленцов фамилия, погоняло — Казак, — скрысятничал, обул братков на двести тридцать косарей и свалил с ними за бугор, в Швейцарию. Там на радостях стал бурагозить, зеркала по кабакам бить — ну, его местные копы повязали и выдали в Россию. А там он уже в тюремной больничке и ласты склеил…

— Да, с номерами — это конкретное попадалово. — согласился четвертый слушатель, плотный, решительного вида, огненно–рыжий парень лет двадцати пяти. — И с жучками это вы круто придумали. Но — маловато будет: кто ж о серьёзных делах в кассовом зале базары ведет? А в кабинеты не пробраться.

— Дело говоришь. — кивнул Дрон. — А потому, пока задача будет другая — с помощью камер вычисляем хомячка среднего ранга — чтобы при делах, но не из центровых, — выпасаем и берём кого–нибудь из семьи. Ну а там — сам нам всё расскажет, если не хочет получать посылочки с ушами….

— А что, сработать может. — одобрил рыжий крепыш. — Они тут к такому беспределу не привычные, как я читал. Враз сломается…

— Ты меньше читай а больше учи матчасть. — посоветовал Дрон. У кого вчера три осечки было? То–то… ну ладно, пошли, нечего тут маячить…

И вся компания неспешным шагом отправилась в сторону Никольской.

* * *

— Ну что, пришли, Болдоха? —

— Да вроде как здеся, Федот Акимыч. — ответил спрошенный — низенький, скрюченный человечек. Он стоял по щиколотку в смрадной жиже, опираясь на коротенькую — так, чтобы ловчее было ходить полусогнутым — клюку. Иначе здесь было нельзя: попробуй, походи согнувшись в три погибели — враз спину сведет. А с клюкой очень даже легко; да и дорогу перед собой ощупать можно, если приведется.

В руках Болдоха держал масляный фонарь; тусклый оранжевый свет его ровно высвечивал осклизлую кирпичную кладку, сводом смыкавшуюся над головами.

Спутник Болдохи был — с первого взгляда ясно! — непривычен к поземным галереям канализационных стоков. Всё время нервно озирался по сторонам; часто, без нужды облизывал губы. В руке его плясал здоровенный револьвер того типа, каким вооружают полицейских. Лампу, родную сестру той, что была у Болдохи, он нёс неловко — огонёк её то и дело мигал, и даже уже гас раза три, с тех пор, как подельники спустились под землю.

— А Гундявый, значицца, говорил, что туточки тех людишек видал? — уточнил тот, кого называли Федотом Акимычем. — И тюки какие–то они тащили, так, Болдоха?

— Так и есть, Федот Акимыч, всё, как вы говорите. — уважительно подтвердил скрюченный. — В пятый счёт Гундявый сюды, значить, спускается — и кажинный раз тех людишек видит. Ну, можа и не кажинный, ему соврать — что под ноги плюнуть; но раза два видел, это уж к бабке не ходи. И всякий раз с огроменными такими тюками на плечах. Вот Гундявый и подумал — а чавой–то они сюда таскают?

— Правильно подумал Гундявый. — одобрил Федот Акимыч. — Потому как нету такого уговору — чтобы нам не обсказавши, здеся что попало тырить. Все знают — энти места за ватагой Коли Солёного, а кому не нравится — пожалте в Москву–реку купаться с гирькой на шее, али с ножиком в ливере. Непорядок это — ежели всякий портяночник будет шляться с хабаром где захочет…

Вот–вот, он и двинул до меня сразу. — угодливо закивал Болдоха. Видно было, что он до смерти боится и сильно уважает своего собеседника. — Прибежал, значить, обсказал, всё, как есть, и прсит — «ты уж, кум, передай мои слова Фёдоту Акимычу, он человек справедливый, всё, как надо порешает и обо мне, сиром, не забудет, ежели что…»

— А что ж он сам–то не пошёл с нами, коли так расстарался? Вот бы и вывел, где тех людишек повстречал…

— Так сгинул он, Федот Акимыч! Как есть, сгинул, еще в запрошлый день. «пойду, говорит, ишшо пригляжусь, можа прознаю, куды те убогие мешки свои тырят…» И с тех пор — ни слуху ни духу. Ну, я подождал–подождал, да и к вам…

— А неча ждать было. — недовольно заметил Фёдот Акимыч. — Надо было сразу идтить — глядишь, и выручили бы заодно твоего Гундявого. А теперя — поди сыщи, где его крысы схарчили… ладно, ступай вперед, что стал? — и он подтолкнул Болдоху рукояткой револьвера.

Некоторое время шли молча; отсветы масляных ламп всё так же тускло высвечивали стены да редкие развилки; под ногами то плескала мерзкая застойная жижа, то чавкал ил, то скрипели уложенные кое–де полусгнившие дощатые мостки. В таких местах Болдоха останавливался и внимательно ощупывал жижу вокруг мостков клюкой, а потом бережно, не всем весом сразу, ступал на доски; под мостками мог оказаться заполненный илом провал, из которого — случись туда провалиться неосторожному, — нипочём не выберешься. Среди обитателей подземелья ходили слухи о том, что такие провалы нарочно охотятся за неосторожными, поглощая их. подобно ненасытны пастям, и шахты их, выложенные тёсанным гранитом ещё во времена Иоанна Грозного, до половины наполнены сгнившими скелетами жертв….

Внезапно Болдоха остановился и повыше поднял лампу.

— Чой–та, Федот Акимыч? — прошептал он. — Вон, гляньте, впереди, светится…

Спутник его пригляделся. И правда — тоннель на уровне пояса пересекала тоненькая изумрудно–зеленая ниточка; скорее даже не ниточка, а острый, волосяной толщины лучик света. Со дна тоннеля поднимались испарения, и, пронзая их, изумрудная нить становилась то тусклее, то вспыхивала так ярко, что казалось — сунь под нее ладонь, и зелёная игла насквозь прожжёт человеческую плоть.

— Экая невидаль… — сипло ответил Болдохе спутник. — Я про такое и не слыхал. Нуко–ся, пошшупай …

Болдоха опасливо ткнул в светящуюся нитку клюкой. Она тут же прервалась -, лучик выходивший из правой стены, против ожиданий вовсе не прожёг деревяшку, зато на ней появилась ослепительно сияющая изумрудная точка. Болдоха убрал клюку — и нить немедленно засияла во всю длину, перегораживая коридор.

— Диво! — Фёдот Акимыч почесал ха ухом стволом револьвера. — Ты вот что, Болдоха… давай–ка, подлезь под энтой ниткой. Да смотри, не задень, а то мало ли что…

Болдоха согласно кивнул и завозился, норовя скрючиться еще больше и подлезть под зелёную невидаль. Плеск жижи заглушил тоненькое шипение, раздавшееся в тоннеле.

Ниточка будто бы стала ярче — в неё вплывали клубы то ли дыма, то ли пара. Мужик с револьвером закашлялся.

— Чёй–та дым какой, слышь, Болдоха… пошли–ка назад, ну его…

Поздно. Тоннель стремительно заполнялся дымом; в его клубах стремительно потускнел и свет изумрудной нити и оранжевое пламя масляных фонарей. Оба пришельца зашлись в разрывающем лёгкие кашле; Фёдот Акимыч выронил лампу, револьвер, и повалился на дно тоннеля, в хлюпающую мерзость, пытаясь схватиться за стены скрюченными пальцами.

Болдоха выл, захлёбываясь вперемешку с воем, кашлем, но ухитрялся как–то не уронить лампу — всё же привычка беречь свет, единственный залог выживания под землёй, давала о себе знать. Но дышать было нечем — и вой постепенно переходил в сипение. Едкий дым вытеснил из тоннеля воздух, раздирал зудом глаза, тысячей огненных лезвий вонзался в лёгкие…

— Болдоха… помоги.. помираю.. дышать… — просипел из последних сил вожак с головой погрузился в смрадную жижу. Секунду спустя погас и последний фонарь — Болдоха сдался, выиграв у неумолимой судьбы всего несколько лишних мгновений жизни. Тишина и мрак окурали коридор, и лишь тонюсенькая изумрудная нить лазерного луча продолжала пронзать облака дыма сигнальной шашки, заполнившие тоннель на всём его протяжении.

Прошли неразличимые минуты — а может часы? С дальней стороны — противоположной той, откуда явились покойные ныне разбойнички, — возникли два столба белого света, мутного в клубах дыма. Затем из подсвеченной белёсой мути появились две неуклюжие в костюмах химзащиты фигуры; мощный налобник украшал каску первого, стеклянные треугольные зенки противогазов пялились на тела. В руках у того, что с налобником, был обрез двустволки, другой водил перед собой автоматом с примотанным под стволом тактическим фонарём.

Тот, что был с обрезом, подошёл к телам и потыкал их ногой в резиновом бахиле. Что–то неразборчиво прогудел спутнику — и тот, перекинув автомат за спину (луч фонаря упёрся в жижу на дне) схватил тело Болдохи за ногу. Вдвоём они оттащили труп к притаившемуся в десятке шагов провалу, прикрутили к нему проволокой булыжник — небольшая кучка их была запасливо сложена на выступе стены возле провала, — и спустили в сыто чавкнувшую бездну. Потом вернулись за вторым и повторили процесс. Первая из фигур в химзащите поковырялась в стене напротив лазерного датчика, чем–то металлически щелкнула; в руках у неё появился длинный цилиндрический баллон, который и занял место в скрытой от глаз нише в кирпичной кладки. Второй точно такой же баллон, видимо, использованный, булькнул в провал вслед за трупами.

Двое постояли над провалом, потом повернулись и отправились обратно — откуда пришли. Воздух в тоннеле постепенно очищался — неощутимые сквозняки постепенно вытягивали наружу дым. Мрак и тишина снова вступили в свои права, и только зелёная светящаяся ниточка осталась на своём месте — до следующих незваных гостей…


Глава шестая

Читателям памятны, наверное, мои статьи о подземной клоаке под Москвой – наделали шуму. Дума постановила начать перестройку Неглинки, и дело это было поручено моему знакомому инженеру Н. М. Левачеву, известному охотнику, с которым мы ездили не раз на зимние волчьи охоты. Работы эти были закончены к прошлому, 1886–му году; во время работ я повторно спускался в Неглинку возле Малого театра, где канал поворачивает, и его русло было так забито разной дрянью, что вода едва проходила сверху узкой струйкой: это и была главная причина наводнений.

Однако же Бог, как говорится, троицу любит; вот и пришлось мне в третий раз посетить подземный лабиринт Москвы. Причина на этот раз оказалась не столь прозаическая: последние недели две по городу поползли жуткие слухи о пропавших в клоаке людях; московские обыватели называют что пол–сотни, а кто и сотню сгинувших; в Охотном же ряду вам запросто расскажут о «тыщщах» людей, пропавших во тьме подземелья. Так или иначе, городские власти пока не чешутся, вот и приходится мне, как признанному газетами знатоку московской клоаки, браться за это во всех смыслах грязное дело…

Непросто оказалось найти двух смельчаков, готовых сопровождать меня в этой отчаянной вылазке. Одним из них стал мой прежний отчаянный спутник, бывший беспаспортный водопроводчик Федя; после выхода первой статьи инженер Левачёв принял Федю на работу, и вот теперь он, услышав о моих планах спускаться вновь под землю, охотно вызвался сопровождать. Вторым стал городовой, и поныне состоящий на службе; с год назад ему пришлось вместе с известным всей Москве хитровским «султаном» Рудниковым преследовать беглых каторжных в подземных лазах Хитрова рынка. Там он так хорошо показал себя, что теперь, когда встал вопрос о решительном и храбром спутнике, мне, не колеблясь, указали на него. Памятуя о страшных слухах, я и сам вооружился, прихватив кроме своеобычного кастета, еще и карманный револьвер бельгийской системы.

И вот в ясный январский день мы, расковыряв смерзшийся снег, подняли железную решетку спускного колодца на Ильинке и опустили туда лестницу. Из отверстия валил зловонный пар; столб его сразу же сделался видимым на морозном воздухе. Прохожие с удивлением оглядывались на нас и, почуяв гадкое амбре клоаки, кривились и старались поскорее миновать это место. Федя–водопроводчик полез первый; отверстие, и без того узкое, было ещё теснее из–за образовавшейся грязнейшей наледи. Поняв что я, человек грузный, широкий в плечах, могу не пройти в лаз, Федя принялся обкалывать наледь короткой пешнёй. Закончив он спустился; послышалось хлюпанье воды и голос, как из склепа:

— Лезь, что ли!

Я подтянул выше охотничьи сапоги, застегнул на все пуговицы кожаный пиджак — амуниция, с успехом опробованная в двух предыдущих вылазках в клоаку, — и стал спускаться. Приходилось крепко хвататься за ступеньки лестницы, и даже сквозь плотные перчатки они сильно холодили руки. Под землей же оказалось неожиданно теплее, чем на свежем воздухе; Федя пояснил, что это из–за испарений, поднимающихся от гниющих стоков. Кое–где на стенах колодца повыше, пятна влаги и потёки были подёрнуты ледяной коркой; однако других признаков зимы я не заметил, мгновенно вспотев в своей тёплой кожаной амуниции.

С каждым шагом вниз зловоние становилось все сильнее и сильнее. Мне, привычному уже к вылазкам в подземную Москву, становилось порой жутко. Внизу послышались шум воды и хлюпанье. Я посмотрел наверх. Видны были только четырехугольник голубого, яркого морозного неба и лицо рабочего, державшего лестницу. Несмотря на то, что бельё пропитал пот, и меня тут же пробил озноб.

Наконец я спустился на последнюю ступеньку и, осторожно опуская ногу, почувствовал, как о носок сапога заплескалась струя воды.

— Опускайся смелей; становись, неглубоко тутот–ка, — глухо, замогильным голосом произнёс Федя.

Я встал на дно, и холодная сырость проникла сквозь сапоги.

Федя принялся зажигать лампу; я, памятуя о том, что в прошлый раз ему пришлось долго возиться с отсыревшими спичками, подал спутнику свои, в медном коробке с плотно притёртой крышкой, через которую не проникала ни влага, ни вода. В этот момент сверху задвинули крышку люка, и нас охватил мрак. Я почувствовал, что стою как бы один в этом наглухо запечатанном склепе — по колено в бурлящей воде. А где–то там, может быть, в десятке шагов, за поворотом, таится загадочное нечто, и впрямь поглощающее неосторожных, рискнувших спуститься в подземелье….

Я поводил над собой рукой, нащупал мокрый, холодный, пупырчатый, покрытый слизью кирпичный свод и нервно отдернул руку… рядом вспыхнул свет — Федя наконец–то сумел разжечь лампу и мы двинулись вперед. Федя нес перед собой лампочку в пять рожков, но эти яркие во всяком другом месте огоньки здесь казались красными звездочками без лучей, ничего почти не освещавшими, не могшими пробить и пары футов этого мрака. Мы пошли вперед по неглубокой воде; водопадов, стоков с улиц, как во время моего прошлого путешествия, не было — по случаю зимнего времени вода от подтаявшего снега лишь кое–где капала из решеток. Света, ранее проникавшего снаружи, теперь почти не было — Федя пояснил, что большая часть решёток забита наледями вроде той, какую нам пришлось преодолевать при спуске…

Грохота экипажей по мостовой, так напугавшего меня в первый раз, тоже не было — порой сверху раздавалось что–то вроде протяжного шороха — это проезжали сани и извозчичьи повозки на полозьях. Потом исчезли и эти звуки, тоннель стал уходить вниз. Федя повернулся к нам (городовой с насторожённым видом следовал за мной): — Из под улицы уходим; сейчас те самые места и будут, осторожнее бы надо…

Мы долго шли, местами погружаясь в глубокую тину или непролазную, зловонную жидкую грязь, местами наклоняясь, так как заносы были настолько высоки, что невозможно было идти прямо — приходилось нагибаться, и все же при этом я доставал головой и плечами свод. Ноги вязли в иле, натыкаясь иногда на что–то плотное. Все это заплыло жидкой грязью, рассмотреть нельзя было, да и не о того мне было.

Федя снова остановился и тихо ойкнул. Я просунулся, чтобы увидеть, что его испугало, и разглядел в прыгающем по стенам свете его лампы (Федю отчётливо трясло) ужасное зрелище — в круглом бассейне, образованном на скрещении двух тоннелей, плавал раздутый мертвец; поверх жижи, на другую сторону вели деревянные мостки, и ноги утопленника виднелись как раз из–под их досок.

Федя не выдержал:

— Верно говорят — люди тут пропадают, нехорошее место, проклятое. А энтот–то убиенный, недавно, видать, бултыхается — вон ещё и не сгнил совсем. Чуть не вчера его кончили, и, наверное, прямо здеся….

Я попробовал ногой грязь возле мостков. Она была тут особенно густа, и что–то все время скользило под ногами. Об этом боязно было думать.

Городовой за моей спиной нервно закопошился и я услышал щелчок взводимого курка револьвера.

— Так, господа хорошие, пойдёмте–как мы назад. — сказал мой спутник. А то неровён час и нас вот так–то… а сюда надо следователя с нарядом полиции, потому как преступление налицо…

Спорить я не стал, и мы повернули обратно, возвращаясь по своим собственным следам.

— Ну, целы? Вылазь! — загудел сверху голос.

— Давай, спускай лестницу!

Я посмотрел вверх., где сквозь железную решетку сияло голубое небо. Еще немного усилий, и нас ждут уже открытый лаз и лестница, ведущая на волю….

8 января 1887–го года,
«Московские ведомости.
Владимир Гиляровский

— Экую статейку Владимир Алексеевич тиснул — да ещё под самое Рождество! — покачал головой Олег Иванович. И ведь времени другого не нашёл, что ли?

— Э–э–э, нет, Олегыч, тут все ходы рассчитаны. — усмехнулся Каретников. — Публика — она привыкла к святочным страшилкам — вон, хоть Гоголя вспомни. А тут — классическая «городская легенда», чего лучше–то?

— Я так полагаю, раз уж дядя Гиляй полез самолично в эту вонючую дыру — то, выходит, Москва и в самом деле взбудоражена. — согласился Семёнов. — Наворотили дел господа леваки, ничего не скажешь. Любопытно, сколько народу они там на самом деле погубили?

— А кто его знает? — пожал плечами Каретников. Я так думаю — с пол–десятка, вряд ли больше. Это, конечно, если считать только водопроводчиков да подёнщиков, что канализацию чистят. О них–то городские власти наверняка спохватятся. А уж сколько бродяг да ворья хитровского — это уж одному богу ведомо. Но вряд ли так уж много — иначе шум был бы не чета нынешнему.

— А всё же эта шайка Геннадия — ребята без фантазии. Всё бы им сразу душегубствовать. Не иначе — и правда, понатыкали в тоннелях мин–ловушек, вот народишко и погибает. Нет, чтобы соорудить какую ни то страшилку — со светом да звуковыми эффектами, чтобы всякий праздный люд и дорогу туда забыл…

— Ну да, представляю себе! — хмыкнул Каретников. — «Аллигаторы–мутанты в канализации Нью—Йорка! Посреди ночи гентрансформированное радиацией чудовище выбирается наверх в трущобах Гарлема и пожирает бездомных афроамериканцев и наркодилеров. Куда сморит полиция и правозащитники? Мутагенный геноцид, развёрнутый против малообеспеченных граждан Америки! Расизм в действии!»

— Ладно, чёрт с ними, с аллигаторами. — хмыкнул Олег Иванович. — Если эти ребята такие идиоты, что и вправду не могут ничего сделать без того чтобы вот так, по идиотски, засветиться — флаг им в руки. Нам от этого ни тепло, ни холодно…

— Всё бы тебе, Олегыч, отмахнуться от проблемы! — укоризненно заметил Каретников. — Право же, ты неисправим. Вот сам подумай — а почему, собственно, они действуют так грубо?

— Так что тут гадать? — удивился Олег Иванович. — Обычное дело — считают предков за идиотов и папуасов: уверены, что пара технических штучек позволит справиться с чем угодно…

— Не согласен. — покачал головой доктор. — По моему дело в том, что они собрались устроить какую–то грандиозную гадость, причём, в самое ближайшее время. И рассчитывают, что после неё властям будет не до аллигаторов и пропавших бомжей.

— Это ты о цареубийстве? — спросил Семёнов. — Оно, конечно, шума будет много; но только при чём здесь Москва? И вообще — что им сейчас такого там, под землёй скрывать, что понадобилось идти на такие крайние меры?

— Сам гадаю. По логике вещей — либо подземный склад, либо постоянные переброски крупных партий каких–то грузов. Первое — полнейший вздор; куда проще найти помещение для хранения наверху и там спокойненько все держать. Под землёй — и сыро, и опасно. Нет, это не годится. А вот второе — вполне вариант; если у них там раза два–три в день народ с рюкзаками шастает, то в периметре безопасности необходимость как раз имеется.

— Причем — долго это продолжаться не может. — подхватил Олег Иванович. — Читают же они газеты? Да и без газет должны понимать, чо рано или поздно — причем, скорее, рано, — пропавшими заинтересуются и начнут копать всерьёз. Портала они, конечно, не найдут, хоть с войсками тоннели прочёсывай, а вот кислород перекроют — и надолго.

— Вывод — они затеяли что–то в самое ближайшее время. Месяц, не больше. — согласился доктор. — Я об этот и говорю. Вопрос — что?

— По моему, тут вопроса как раз и нет. Планируют цареубийство здесь, в Питере — вот и перебрасывают снаряжение.

— Не клеится. — ответил доктор. — ну не клеится, хоть ты тресни! — Сам знаешь, не хуже меня — Геннадий с этим поляком, Радзиевичем, ведут самую обыкновенную слежку. Торчат на улицах, устанавливают графики движения царского кортежа. Не зря же они этого, третьего — Виктора, — из Москвы выписали? Судя по всему, пан Радзиевич собирает информацию с помощью господ народовольцев, а Виктор с Геннадием занимаются более продвинутыми методами слежки — вон, и на Фонтанке, и на Дворцовой по три камеры понатыкали. И это только те, что мы знаем — а сколько их еще?

— И что тут не клеится? — не понял Олег Иванович. — Нормальная подготовительная работа перед акцией, изучают местность…

— А то не клеится, — назидательно произнёс Каретников, — что если они планируют масштабную операцию, — а иначе, зачем им переправлять из будущего такие объемы грузов? — то наверняка задействуют в ней уйму народу. Вот ты подумай — мы все сошлись на том, что умник Гена решил приурочить свою вылазку к первому марта, так?

— Ну, так. — согласился Семёнов. — но я не понимаю…

— А раз так — то времени у него осталось всего ничего: месяц с небольшим. Даже наши бестолковые радикалы не решатся действовать на шармака, тем более, большой ударной группой, верно?

Олег Иванович кивнул.

— А раз так — то им надо знакомить с местностью исполнителей! — уверенно заявил Каретников! — Барон вот со мной согласен — если бы они планировали удар большой группой, то уже сейчас по одному–два водили бы будущих боевиков по возможным местам акции и знакомили бы с обстановкой. А мы этого не наблюдаем.

— Может, обходятся компьютерными моделями? — неуверенно предположил Семёнов. — Ну, там, на основе видеозаписей, как спецназ готовят…

— Так то спецназ! А мы имеем дело в–общем, с дилетантами, с возомнившими о себе любителями. Какие там компьютерные модели, окстись… Нет, они занимаются подготовкой классического покушения в стиле разборок девяностых — фугас, снайпер там, может — выстрел из гранатомёта по царскому выезду. Но — никаких массовых нападений; уверен, и делать–то они всё будут сами, и снаряжение уже давно здесь, в Питере — вон, Яша давеча докладывал, что Виктор с кем–то из их новых приятелей, студентов, мотались на Николаевский вокзал и получили там из багажного пару неподъёмных баулов. Яша ещё убивался — говорит, было бы дело в Москве, так он непременно устроил бы, чтобы те баулы у них с возка по дороге свистнули. А здесь ни людей нужных, ни связей …

— Зря мы Якова из Москвы забрали, вот что. — заметил Олег Иванович. — Был бы сейчас там — мне было бы спокойнее. Заодно — с Владимиром Алексеевичем под землю слазил бы. Уж как парень расстраивался, что не вышло — его Гиляровский как раз перед нашим отъездом обещал с собой взять. Глядишь, под землёй и увидим бы что–нибудь полезное. Нет, как хочешь, а если ты прав, и в Москве что–то такое затевается, место Яши именно там. Мальчишки — что они смогут, случись что? Да и на Ромку, признаться, в таких делах надежды мало.

— Без Яши мы тут как без рук были бы. — не согласился Каретников. Какая разница — Москва, Питер? Талант есть талант — вон он как ловко слежку организовал! Барон — и тот его слушает беспрекословно. Нет, правильно Гиляровский говорил — у парня большое будущее…

— Кстати, о бароне. — вспомнил Олег Иванович. — Что там господин Корф о своём приятеле–жандарме рассказывал? Вроде, они с лейтенантом должны с ним сегодня встречаться?

— Да, как раз сейчас и отправились. — подтвердил Каретников. — Пару часиков подождём — всё и узнаем. Если всё, и вправду, так получится, как говорил барон — будет нашему делу серьёзное подспорье. Всё же жандармский ротмистр — фигура серьёзная, да еще из отряда, который занимается охраной государя! Он по должности просто обязан заинтересоваться.

— Вот я этого и опасаюсь. — вздохнул Олег Иванович. — А ну, как и вправду заинтересуется — и решит для начала нас спросить с пристрастием — «откуда вы, господа хорошие взялись, и от кого сих опасных сказок наслушались?»

— «…И кому успели их рассказать?»[56] — со смешком закончил фразу Каретников. Они с Семёновым до сих пор не могли избавиться от привычки вставлять в разговор цитаты из любимых в молодости книг. Да и не старались особо, если признаться — должно же быть что–то, что напоминает человеку о его лучших годах?

— Ну, будь речь о нас с тобой, наверное, так оно и вышло бы. Но барон, я думаю, знает, что делает — всё же сколько лет он в гвардии служил? Да и ротмистра этого, вроде как с Пажеского корпуса знает…

— В–общем — посмотрим. — подытожил Олег Иванович.. — Дай бог, всё у них получится. А пока — давай–ка еще раз просмотрим последние записи…

И собеседники снова склонились над монитором. За окнами неспешно падали снежинки. Темнело; скрипел снего под полозьями возков. Ранний сумрак скатывался на столицу Российской Империи…

* * *

— Ну вот, а потом они, значицца, с этими тюками на Стромынку подались. Вот, тута написано. — Сёмка выложил бумажку с криво накарябанным адресом. — И как я их только не упустил — сам ума не приложу… — и он выразительно шмыгнул носом.

Я ухмыльнулся про себя. Яша заранее предупредил нас об этой особенности ценного работника — будучи в денежных расчётах честным до щепетильности, — копейки не украдёт, рекомендовали Семёна все, кто имел с ним дело, — малый никогда не упускал малейшей возможности выклянчить у работодателя лишний медяк — и достигал в этом деле небывалых высот.

— Упустил — значит, старался плохо. — разрушил я мечты малолетнего филера. Недаром, сдавая дела перед отъездом в Питер, Яша почти целую ночь просидел с нами в конторе, подробно растолковывая насчёт каждого агента, каждого дела, каждой папки в конторе. Наталья свет Георгиевна, или просто Наташа — курсистка, ведавшая в Яшиной конторе бумажными делами, — тоже присутствовала при разговоре. Можете обвинять меня в цинизме, свойственном нашему циничному до предела веку — а только мне тогда показалось, что Яша поглядывает на барышню как–то уж слишком по–хозяйски.

Будем честны — чем–чем, а выдающейся красотой Наталья Георгиевна явно не блещет: волосы жиденькие, пегие, платье на груди, — там, где у нормальной барышни находится эта анатомическая подробность, — висит какими–то бесформенными складками, а самой выдающейся (во всех отношениях) признаком на лице является нос. Девица явно не избалована мужским вниманием; с каждым визитом в контору я все отчётливее убеждался, что она поглядывает на своего шефа с немым обожанием. Яша был с ней неизменно любезен, от чего Наташа всякий раз таяла.

А что? В принципе — не самый плохой способ обеспечить верность. В такой конторе, как эта, секретарша неизбежно будет в курсе всех дел. Так что, Яша, пожалуй, прав, привязывая ценную сотрудницу к себе даже и такими методами. Интересно, это — следствие знакомства с детективами из нашего времени, которыми я его исправно снабжал, — или старый как мир метод?

Тем не менее, даже недолгое знакомство позволило нам оценить, что умом курсистка–делопроизводительница отличалась острым, аккуратна была до абсурда, а забыть о каком–то порученном деле похоже, не была способна в принципе. Вот и сейчас она легким покашливанием напомнила о себе:

— Так…э–э–э…. Семён, помнится, вам для этой слежки были выданы суммы в размере полтины серебром? Вот, я вижу в отчете траты на тридцать восемь копеек — извозчик семь копеек, чай в трактире с бубликами — пятнадцать, восемь — мальчишкам, ещё один пятиалтынный — дворнику… а это что — «поощрительные суммы, как обещано»?

Сёмка замялся и кивнул он на Ромку:

— Так это… вот, барин же, коли хорошо всё слажу, обещал поощрить, ежели деньги останутся…

— И они у вас, Семён, конечно, остались. — неумолимо продолжала барышня. — А потом вы тут нам заявляете, что не сумели догнать подопечных, потому что лошадь–де извозчика плоха была? А что это, Семён, за извозчик такой — чтоб от Варварки до Стромынки за семь копеек вёз?

Сёмка заёрзал на табурете и виновато понурился — он уже знал, что последует за этим вопросом. И нисколько не ошибся. Я покосился на Ромку — тот украдкой показал мне оттопыренный большой палец. Да, Яша похоже, нисколько не ошибся в выборе помощницы…

— Вы, судя по указанной в отчёте сумме, взяли не нормального извозчика, а ваньку из самых что ни на есть распоследних! — вынесла заключение обвинительница, грозно поглядывая на Сёмку поверх пенсне. Я машинально отметил, что в этот момент она стала похожа на Лису—Алису из советского фильма «Приключения Буратино» — или там лиса не носила очков? Физиономия была, во всяком случае, точно такая — остренькая, носатая и невыносимо ехидная…

— Да у него, готова спорить, и упряжь была из бечёвки! — продолжала добивать нарушителя Наталья. — Ну да, конечно, какой нормальный извозчик с казённой бляхой поедет от самой Варварки на Стромынку меньше, чем за пятиалтынный? Сколько раз Яков Моисевич при мне говорил вам, чтобы вы никогда — НИКОГДА, вы слышите? — не экономили на транспорте? Мне грустно это говорить, но вы, Семен, думали не о деле а о том, чтобы побольше были «поощрительные суммы». Хорошо же вы справились с заданием: объекты из–под наблюдения ушли, спасибо хоть потом вы проявили усердие и сумели выяснить, куда они ехали…

— Так я, Наталь Георгиевна, по номеру бляхи ихнего извозчика узнал… — радостно начал Сёмка, но, сообразив, что говорит не то, прикусил язык. Увы, поздно.

— Так значит, объекты наблюдения в отличие от вас, Семён, экономить не стали и взяли нормального извозчика? — ласково поинтересовалась барышня. — А вы решили преследовать их на деревенских розвальнях, сэкономив, таким образом, восемь копеек? Я вас правильно поняла?

Всё было ясно. Сёмка тяжко вздохнул, встал с табурета порылся в кармане и выложил на стол горсть медяков. Обвинительница сразу смягчилась.

— Идите, и надеюсь, это послужит для вас уроком. Учтите — в следующий раз…

Угроза пропала втуне — Сёмка, сам не свой от радости, что так дёшево отделался, выскочил за дверь.

— А не слишком круто? — поинтересовался я. — А то плюнет на всё и сбежит.

— Вы плохо знаете Сёмку, дорогой Иван. — ответила враз ставшая приветливой и милой Наталья. — Поверьте, лёгкая выволочка только пойдёт ему на пользу. Яков Моисеевич специально наказали мне не давать Семёну распускаться — чтобы не испортить ценный кадр…

Я мимоходом подивился, услышав такой оборот — «ценный кадр» в устах курсистки. Вроде — оборот совсем из иных времен… Однако же — с кем поведешься, от того и наберешься: Наталья, больше месяца уже работавшая (и, возможно, не только работавшая…гхм… да простят меня ревнители морали…) с Яшей наверняка нахваталась от него словечек и оборотов из детективных сериалов, которые тот потреблял в неимоверных количествах. И когда только успевал, вы мне скажите…

— Ну ладно, пёс с ним — надеюсь вы, Наташа, знаете, что делать. — проворчал Ромка. — Меня сейчас вот что волнует: если господа леваки, и вправду, устроили на Стромынке какой–то склад, то надо бы нам поинтересоваться — что они там держат?

— Стромынка, Стромынка… — задумчиво произнёс Николка. — Это ведь в Сокольниках, так? Неподалёку от Фанагорийских казарм, где мы раз в неделю занимаемся?

— Ну да. — ответил Роман. — Я деталей не помню, но, вроде бы — рукой подать. А что?

— Так так. — ухмыльнулся Николка. Есть у меня одна мысль. — Помнишь, ты мне давал почитать рассказ этого Конана Дойля «Скандал в Богемии»?

Ну да. — припомнил я. — Это про Шерлока Холмса и Ирэн Адлер — они там еще, чтобы проникнуть в дом, пожар изображают.

— Не чтобы в дом проникнуть, а чтобы узнать, где она прячет фотографию. — поправил меня Николка. — Вот я и подумал — а что если мы…


Глава седьмая

Дзинь! Снежок влетел в окошко, с маху высадив стекло. Снежок был не простой — в него старательно закатали твердую ледышку. Вообще — подобные вещи считались в уличных снежных баталиях недопустимыми — хочешь драки всерьез, до крови — выходи один на один или стенка на стенку, дерзай. А вот так, исподтишка, во время потешной схватки… за ледышку в снежке вполне могли и поколотить, причём и свои и чужие, без разбору — а не подличай!

Но в данном случае снежок предназначался не для того, чтобы пустить кровь недругу. Его специально и лепили для того, чтобы высадить стекло — а потому мальчишки, осыпавшие друг друга снежками перед приземистым, одноэтажным кирпичным домом на Стромынке, старательно прятали за спинами по два–три вот таких «заряженных» снаряда. И — по команде притаившегося за углом Николки вдруг все, разом, обрушили их на фасад здания.

Со стороны это, впрочем, выглядело вполне невинно — одна группа сражающихся как бы зашла своему противнику во фланг — вот и попала под сплошной кинжальный обстрел. А что при этом пострадала пара стёкол — так кто из нас не был таким вот сорванцом?

Только вот снежками на этот раз дело не ограничилось. Вслед за ними в два крайних окна влетели какие–то комки, источающие белёсый вонючий дым. Комки были непростые — Ваня с Николкой полдня экспериментировали, пропитывая тряпки и паклю купленной в аптеке селитрой, пока не получили смесь нужной концентрации — такую, чтобы тряпичная бомба не вспыхивала, и не горела даже, а ровно тлела, испуская густой дым. Ромка предложил не мудрствовать, а швырнуть в окошко пару обыкновенных дымовых гранат, но Николка решительно воспротивился; если с обычными жителями номер еще мог пройти, (мало ли какую дрянь закинут в окошко уличные сорванцы?) то с охранниками этого дома на это рассчитывать не стоило — выгоревшую дымовую шашку наверняка опознают и встревожатся, поняв, что стали объектом интереса конкурентов из совсем других времён. А там и до ответного удара недалеко — тем более, что опыт такой имелся, спросите хоть Яшу или его дядю–часовщика, Натана Ройзмана, пусть земля ему будет пухом

В–общем, залетевшие в разбитые окна дымовухи принялись, как им и полагалось, источать смрадный дым. Охранники, прибежавшие на звон разбитых стёкол, бестолково заметались — оборудуя базу в Сокольниках, Ни Дрон ни Виктор как–то не подумали ни о противогазах, ни об огнетушителях; и теперь их люди пытались на ощупь найти опасные «подарки» в клубах удушливого дыма. Впрочем, по полу шарил лишь один охранник — другие, решив видимо, что всё пропало и дом вот–вот запылает, кинулись куда–то в коридор — и вновь появились, кашляя от дыма. В руках у обоих были самые обыкновенные алюминиевые канистры по 20 литров — и они полетели в окна, в сугробы, почти что скрывавшие из виду низенький заборчик, отделявший хилый палисадник от тротуара. На улице уже суетились люди; раздавались крики «Пожар!», где–то на углу, возле матросского моста, раздалась пронзительная трель полицейского свистка; ей ответили трели поближе — дворники окрестных домов разглядели творящееся безобразие и спешили включиться во всеобщее веселье. А из окон, в клубах белёсого дыма продолжали вылетать канистры, какие–то коробки и длинные, плотно замотанные скотчем свертки. Наконец их окна грузно выпрыгнул здоровенный парень. Он огляделся по сторонам, отшвырнул на тротуар какого–то зеваку, нацелившегося на выброшенное наружу добро, смазал по уху другого, собравшегося уже лезть в окошко.

Дым из окон почти уже прекратился. Оттуда неслись теперь длинные матерные рулады, а вслед за ними вылетел слабо дымящийся чёрный комок — всё, что осталось от самодельной дымовухи.

Вылезший из окна парень замысловато выругался и принялся втаптывать комок в снег; другой его товарищ, появившийся уже из дверей, принялся выковыривать из грязных сугробов спасённое от огня имущество. Зеваки пробовали помогать, но были отогнаны прочь матерным рыком. Никто, впрочем, не обиделся — понимали, что у людей неприятности, видать, не взводе они — и нечего лезть с помощью, когда не просят! Не хотят — и не надо, была бы честь предложена. А будешь настаивать — схлопочешь в рыло, люди в своем праве…

Ваня с Николкой, обосновавшиеся за крыльцом пострадавшего дома переглянулись и принялись выбираться на мостовую — сквозь толпу, которая, как водится, уже собралась у места происшествия. Мальчики бегом припустили вниз по улице — все, что было нужно, они уже разглядели.

Мимо, по мостовой, слегка прикрытой убитым в ледяную корку снегом, прогрохотал пожарный обоз; здоровенные, откормленные битюги были белые, без отметин — Городской части. Ещё шестидесятых годов тогдашний полицмейстер, Огарёв, сам старый кавалерист, завел порядок, по которому лошади в частях подбирались по мастям.

Впереди бешено мчащегося обоза летел верховой — вестовой в медной каске и с медной трубой. На скаку он бешено дудел, разгоняя толпу — люди бросались к стенам домов, извозчики и ломовики спешно прижимали свои повозки к тротуарам. За вестовым, растянувшись на пол–квартала летели линейки и фура с насосом; суровые, усатые пожарные, сплошь — отставные солдаты; решительные лица, начищенные до леска каски, серое, железной жёсткости сукно рубах…

— Красота! — Иван проводил пожарный обоз взглядом. — Эффектно у вас пожарники катаются!

Какие они тебе пожарники? — возмутился Николка. — Они пожарные! Пожарники — это погорельцы, которые летом по домам побираются. Ходят — и рассказывают, мол «подайте, люди добрые, деревенька наша сгорела, все остались с детьми малыми, голые–босые…» Вон, Владимир Алексеевич писал — я сам прочёл в Московском листке! — что они все мошенники! Специально ездят собирать на «погорелые места» — а чтобы лучше подавали, оглобли обжигают на огне, вроде как из пожара вытащенные! Их так и зовут — «горелые оглобли».

— И что, подают? — поинтересовался Иван.

— А как же? — вздохнул Николка. — Народ у нас жалостливый к несчастненьким. И знают, что жульё, а подают; небось, не с хорошей жизни люди вот так–то побираться двинулись..

— Ну ничего в мире не меняется. — хмыкнул Иван. — У нас вот тоже по вагонам в метро и электричках всякие якобы беженцы ходят. Иные на билет домой собирают — вроде, последние деньги на вокзале украли. А чаще всего — на операцию ребенку; те вообще с собой какие–то справки носят. И тоже ведь знают все, что это жульничество — но подают…

Обоз скрылся за углом; Иван усмехнулся, представив, как Дроновы сторожа будут теперь объясняться с пожарными. Пустячок, а приятно…

— Так значит, у них там горючее? — спросил Николка. Иван уже успел объяснить товарищу, что могло быть в плоских прямоугольных баках с ручками.

— Точно. — ответил мальчик. — Бензин в канистрах. А что в коробках — не знаю.

— Может, патроны или взрывчатка? — предположил Николка? — Только больно уж они их неаккуратно швыряли…

— А что тротиловым шашкам сделается? Их даже поджигать можно — ничего не будет. Это тебе не гремучий студень, вещь проверенная…

— Ну, в свёртках–то точно ружья. — ответил Николка. — Ладно, давай поймаем извозчика — и на Варварку, в контору; наши там, небось, извелись…

* * *

Славно мы повеселились! Задумка Николки сработала на все сто; я даже не думал, что эти ребята так легко поведутся на такой боян. Хотя, если вдуматься — что им оставалось? Ирэн Адлер рисковала максимум, сгоревшей (хоть и очень дорогой ей) фотографией, а в данном случае, окажись пожар настоящим, обитатели дома могли оказаться в самой серёдке бензиново–тротилового крематория. Удовольствие ниже среднего — на их месте я тоже не стал бы рисковать.

Отсюда, кстати, еще один вывод — выброшенное из окон имущество — всё, или почти всё, накопленное в доме. ВО всяком случае — из категории взрывоопасного. Потому как, будь его там не десяток канистр а десяток тонн — то надо было бы самим в окна выкидываться и драпать, что есть мочи…

На радостях, что план сработал, я сгоряча предложил устроить второй тур марлезонского балета, а именно — поджечь подозрительный домик уже по–взрослому. А что? Наделать бутылок с коктейлем Молотова, да и забросать нахрен — ибо нефиг. К сожалению, идея моя оценена не была — мало того, я бы обвинён в терроризме, шапкозакидательстве, беспечности и ещё в десятке смертных грехов. После чего, высокое собрание, состоящее из Николки, Романа и Ольги (Наталью Георгиевну не позвали — из–за деликатности обсуждаемых вопросов), постановило: мобилизовать силы Сёмки и Ко на слежку за складом и тщательно вести учёт поступающих на Стромынку грузов — хотя бы общего их числа и внешнего вида «тары». А там видно будет. Я не спорил — видно так видно. Тем более, что других идей, кроме налёта с поджогом у меня всё равно не было.

Кстати — вот, к примеру, для чего им может горючка пригодиться. А что? Развести мыло в керосине, сахару добавить — и всё, готов эрзац–напалм! Уж кто–кто, а Дрон наверняка в курсе. Правда, на Майдане, насколько мне известно, в качестве загустителя использовали пенопласт, растворённый в ацетоне — но идея та же. А уж мыла здесь достать — ни разу не проблема…

Следующий пункт повестки дня — Вильгельм Евграфович Евсеин, во исполнение решения наконец отправлен в Берлин — поработать в тамошнем Королевском Музее. Что–то им с отцом срочно понадобилось там уточнить, касательно перевода манускрипта… Сёмка со товарищи обеспечили доставку багажа и охрану доцента на вокзале, Николка самолично проследил. Мне оставалось только завидовать — снова обошлись без меня, как и в поездке в Питер. Ну да ничего, мы и тут оттянемся.

Далее. Каторжные работы по перетаскиванию барахла через тоннель в нашу мастерскую, а оттуда по трём точкам — сюда, в контору, в казармы к Фефёлову и в клуб Корфа, — в–основном, завершены. Следующие несколько дней мадемуазель Ольга будет комплектовать медицинские наборы для доктора Каретникова — первый следует отправить уже через неделю — она сама решила отвезти его в Питер, вопреки прямому запрету доктора покидать Москву. По мне — так пусть едет; нам командиров меньше. Ромка же — малый толковый, с ним всегда можно договориться, да и подгонять да опекать без особой нужды не будет. Тем более, что он занят — сейчас, на зимних гимназических каникулах у «кружка разведчиков» обширная программа действий — это помимо сегодняшнего веселья на Стромынке. Здорово всё же, что у нас есть эти «волчата» — а иначе как бы мы сами справились? А так — ну идёт ватага гимназистов по своим делам… ну решили ни с того ни с сего в снежки поиграть.. ну выбили пару стёкол.. Чего с них взять? Хулиганье, да и только…

И объяснять ребятам ничего не потребовалось. А что? Сказали отцы–командиры — то есть Ромка и я — значит, нечего болтать и вперёд! Нет, хорошая всё же штука — скаутская дисциплина и спайка. Один только Серёжка Выбегов, Варин брат, как–то странно посмотрел, когда услышал, что за шкода нам предстоит. Ну, оно и понятно — кадет всё же, не гимназист, белая кость… но и он не стал отказываться, сработал на раз, только держись…

А пойду–ка я сейчас и устрою ПХД[57] Яшиному — то есть нашему с Яшей, — арсеналу! Ну люблю я с огнестрельным железом возиться! Тем более, что в витрине, в конторе, пылится без толку почти десяток разномастных винтовочек и карабинов — и винтовки Генри, и армейские «Бердан №2» с продольно–скользящим затвором, и пара «лебелей», вроде папиного, только без оптики, и даже редкая револьверная винтовка «Модель 320» Смит–и–Вессона. В наше время за такое чудо можно получить на аукционе тысяч сто — и отнюдь не белорусских рублей. Я увидев это произведение искусства в лавке у Биткова, немедленно кинулся к Яше, занимать семьдесят три рубля, и теперь оружие это украшало стену над письменным столом хозяина конторы. Никелированный ствол, приклад и цевьё из редкой древесины грецкого ореха — мечта коллекционера, да и только!

Имелся в коллекции и десяток револьверов; с некоторых пор тут хранился и мой стимпанковский Галан, а с собой я предпочитал носить всё же карманный Бульдог или вообще Дерринжер. Короче, меня ожидало развлечение не на один час — неспешное, медитативное, не отвлекающее от мыслей о вечном. Разобрать, покрыть смазкой, протереть, собрать… запах ружейного сала, любовно ухоженной стали, лака… красота!

Кстати, не забыть — Николка заявил, что девчонки (это, если кто не понял, Варя с Маринкой) зовут нас на следующее воскресенье покататься на коньках на какой–то «гордеевский» каток на каток, на Чистых прудах — там, оказывается, уже год как устроено электрическое освещение. Форма одежды — соответствующая. Не исключено присутствие гимназических подруг, а потому — велено не ударить в грязь лицом.

А я, как назло, на коньки уже два года как не вставал….

* * *

— А знаешь, Русакова, я порой жалею, что живу не в пансионе. — сказала Марина, складывая книжки в папку–портфель, какие гимназистки носили вместо ранцев, принятых в мужских гимназиях. — Вот ты счастливая, хоть год, а пожила вместе с другими девочками! Весело, наверное, было?

— Да уж, весело… — Варенька скорчила недовольную мину. — Ты, Овчинникова, нашла, чему завидовать! Всё по колокольчику, всё под присмотром… за столом, и то громко не заговори — сразу бонна заметит. И хорошо, если выговором обойдётся, а то ещё стоять заставит! А уж сколько раз я без передника ходила…[58]

— Да, в младших классах мы все были шалуньями. — вздохнула Марина. — Хорошие были деньки…

— И ничего хорошего! — фыркнула Варя, на которую, похоже, напал бес противоречия. Нам бонна как–то во втором классе заявила, что за год девочкам, жившим в пансионе, двадцать семь раз снижали балл за поведение — за «дерзкое отношение к воспитателям и подругам; а также за хладнокровный обман». Нет, ну ты подумай! Что ни скажешь — всё им дерзость!

— Да, ты у нас покорным нравом не отличаешься, Русакова. — заметила Марина. — Пожалуй, даже и почище чем в начальных классах — тогда–то мы все ещё боялись наказаний, да на старших смотрели, открыв рты, как птенцы…

— А вечерами? — продолжала Варенька, которую слова подруги и прелестях пансионной жизни, похоже, задели за живое. — Ну ни минутки, чтобы посидеть со своими мыслями, заняться чем–то, что сама хочешь. Сразу за рукоделье посадят — как же, у нас выставка благотворительная на носу, или ещё какая–нибудь пустяковина! А потом стой, как дура, со своими салфеточками- скатёрками, улыбайся гостям, — всем этим надутым купцам первой гильдии и отставным полковникам с жёнами, — и прикидывайся паинькой, чтобы они именно твою безделку купили! А бонна всякий раз рядом — и медовым таким голосом рассказывает, какая ты примерная да послушная. А глаза злющие….

Марина пожала плечиком:

— Ну, ты и сейчас не больно–то и примерная…

— Как и ты. — отпарировала Варенька. — кто, скажи–ка на милость, ту выходку с «Федотом–стрельцом» на литературном вечере устроил? Вике–глисту, небось, до сих пор икается…

— Так ему и надо — усмехнулась Марина. — А ты, Русакова — нашла кого защищать, он же к тебе всё время цепляется! А сказку ту вовсе не я представлять придумала, и ты это прекрасно знаешь. А вовсе даже твой замечательный Ванечка–американец!

— Ну вот, опять ты, Овчинникова… — возмутилась девочка. В последнее время Марина, и без того не отличавшаяся кротким нравом, не упускала случая подколоть подругу на предмет ее тайной симпатии. Впрочем, какой там «тайной» — после бала по случаю дня рождения гимназии, все девочки шептались насчёт кавалера Вари Русаковой. Шептались — и отчаянно завидовали, особенно после того, как Иван, в перерыве между танцами, собрал вокруг себя кружок слушательниц и рассказывал о поездке в Сирию, о перестрелках с бедуинскими разбойниками, об уличных боях в Басре и плавании по древнему Евфрату. А какие фотографические снимки показывал! Среди них нашлось даже несколько цветных, невероятной чёткости и яркости — ничего общего с теми раскрашенными дагерротипами, которые продавались в писчебумажных лавочках. Варе льстила столь откровенная зависть подруг — хотя количество подколок, порой даже и недоброжелательных, росло, как на дрожжах.

— Да, Иван с Николкой — они выдумщики. — кивнула меж тем Маринка. — Вон, вчера, что в Сокольниках учудили — помнишь, Серж рассказывал?

Кузен Вареньки, Серёжа Выбегов, всерьёз увлёкся новой затеей мальчиков — «кружком разведчиков» — и не пропускал ни одного занятия, получив на это особое соизволение начальства кадетского корпуса. По этому случаю Серёжа стал даже чаще бывать дома — раньше его отпускали из корпуса лишь по воскресеньям, а теперь он старался зайти домой, на Спасоглинищевский, после каждого занятия с «разведчиками» — то есть еще раза три в неделю. И всякий раз подробно рассказывал родителям и кузине о событиях в кружке. Впрочем, вчера он ограничился только Варенькой и её подругой — вряд ли Дмитрия Сергеевича и Нину Алексеевну порадовал бы рассказ о безобразном эпизоде со снежками и дымовыми бомбами, который»волчата» учинили на Стромынке. Да и девочки, признаться, удивились — уж очень не вязалась эта выходка, достойная обычных уличных сорванцов с Иваном и Николкой.

Тем более, что Серёжа усиленно намекал на то, что у этой истории имелось какое–то второе дно. Объясняя товарищам, что предстоит сделать, двое заводил не сообщали подробностей, сказав только, что дело это важное и одним им не справиться. Серёжа не стал расспрашивать — захотят, скажут, — но некоторую обиду затаил. Уж он–то мог, кажется, рассчитывать на бóльшую откровенность — как–никак всё же кадет, а не гимназист, военный человек, понимает, что такое товарищество и умеет хранить секреты…

— Опять какие–то секреты. — вздохнула Марина. — Слушай, Русакова, а тебе не кажется, что вокруг моего обожаемого кузена и этого американского Ванечки накопилось многовато загадок? И мы с тобой ничегошеньки в них не можем понять? Как хочешь, а мне это совершенно не нравится. Не люблю блуждать в потёмках!

— Всё бы тебе в чужие дела нос сунуть, Овчинникова! — ответила Варя. Подруга и правда слыла непоседой и неизменно оказывалась в центре любой гимназической шкоды. — У мальчишек — всегда какие–то секреты, всё они не наиграются. Подумаешь — стекло разбили, эка невидаль! Может кто из жильцов этого дома сделал что–нибудь плохое, вот они и решили ему отомстить!

— Насчёт твоего Ванечки — не знаю, а мой кузен никогда не умел помнить обиды. — покачала головой Марина. — Да и не похоже это всё на обычные мальчишеские шалости да секреты. Знаешь, я не могу надивиться на Николку — с тех пор, как в доме появились американцы», его будто бы подменили. Дело даже не в том, что он стал серьёзнее, — хотя и это тоже. Нет, просто ему сразу как–то стало неинтересно почти всё чем он жил раньше…

— Ну и что же, к примеру?

— Ну вот, для начала — эта его дурацкая коллекция. — пирнялась перечислять Марина. — Он полтора года собирал эти свои открытки, трясся над каждой из них, чуть ли не облизывал — а потом просто взял и забыл о них! Я с середины мая ни одной не видела — а раньше каждый вечер устраивался в гостиной с альбомом и часами их перекладывал. Папа даже попрекал его — мол, лучше бы читал книги…. А недавно вообще узнала, что он от них избавился — продал! Каково?

— Ну продал и продал. — ответила Варенька. — Что тут особенного? Значит, надоело. Помнишь, ты тоже два года назад собирала картинки с альпийскими видами. На сколько тебя хватило, на два месяца?

— Если бы дело только в картинках! — вздохнула Марина. — А та история с хулиганами из гимназии? Помнишь, я тебе рассказывала — он еще чем–то в лица им брызнул, к нам потом городовой приходил…

Варя кивнула — она помнила рассказ подруги о давнем, майском ещё происшествии.

— А ещё — Николя почти перестал задавать папе вопросы. А если и задаёт то такие… странные. Папа уже и удивляться перестал…

— Тоже понятно — не сдавалась Варенька. — Это всё Олег Иванович и Ваня — они же много всего видели и знают, вот и рассказали Николя. Вон, вспомни, как Иван про Сирию говорил — так у нас даже географ в гимназии о таком не слыхал!

Марина зачем–то оглянулась по сторонам и понизила голос. — Ладно, расскажу… только это страшная тайна, никому! Договорились?

Заинтригованная Варя кивнула.

— Понимаешь, у Николя есть такая коробочка. Плоская, размером с книжку. По вечерам, когда он думает, что его никто не видит, он забирается в кровать и открывает её. Раньше с головой под одеяло забирался, а теперь перестал — вот я и увидала…

— В замочную скважину подглядывала? — фыркнула Варенька. — Это же гадко, Овчинникова…

— Да хватит тебе! — отмахнулась Марина. Гадко, не гадко.. — понимаешь, у этой коробочки крышка изнутри стеклянная — и она светится! Просто так, сама по себе! И ладно бы только светилась! Я, когда увидела в первый раз, глазам своим не поверила! Слушай…

* * *

— Владимир Алексеевич, вам письмо!

— Гиляровский оторвал взгляд от подшивки газет и взглянул на возмутителя тишины. Точнее, на «возмутительницу» — в дверях стояла редакционная барышня. «Московские ведомости», следуя либеральному духу времени, стали брать на работу всё больше женщин — как правило, вчерашних курсисток, как, в прочем, и тех, кто и сейчас грызли гранит науки. Так что шуршание юбок и запах кёльнской воды стали в редакции явлениями куда более привычными, чем в любой из московских деловых контор.

— Утром рассыльный с Николаевского, с почты принёс. — продолжала девица. Вас не было, так я расписалась и пятак на чай дала.

— Спасибо, Фимочка. — улыбнулся барышне репортёр. Та расцвела — Гиляровского в редакции любили, а молоденькие сотрудницы — так вообще относились к нему, как к большому плюшевому медведю, напропалую хвастаясь вне службы своим знакомством с признанным «королём» московских репортёров.

Девушка подала конверт из плотной коричневой бумаги. — рукава её миленького, цвета какао, платья, уродовали чёрные сатиновые нарукавники.

«Ремингтонистка — подумал репортёр. — С некоторых пор в любой редакции прохода нет от этих трескучих монстров. «Ремингтон №1» стоила недёшево и работали на этих пишущих машинах, как правило, мужчины; однако, редактор «Московских ведомостей, известный своими передовыми взглядами в вопросах женской эмансипации, первым в Москве принялся брать на эту должность бывших стенографисток.

Письмо легло на стол. «Заказное, срочное — отметил Гиляровский. — кто–то счёл свое послание столь важным, что не поскупился на дополнительные траты». Такие письма доставляли из почтовых отделений пр вокзалах рассыльные — сразу по получении. Так, кто там нам пишет? Хм… Яков Моисеевич Гершкович, Петербург, гостиница хм–м–м…«Знаменская»? Не «Астория», конечно, но и не постоялый двор… а с чего это Яша подался в Петербург? В последнее время Владимир Алексеевич закрутился с текучкой и забросил свое «расследование» — нет, конечно, он по прежнему соблюдал слово, данное барону и его друзьям, и держал в секрете всё то, что успел о них разузнать — но не собирать новых сведений репортёр никому не обещал. А потому — регулярно навещал Яшу, справедливо полагая, что именно молодому сыщику барон ему поручил поддерживать отношения с репортёром. И вот — стоило на пару дней только отвлечься на другие дела, как что–то произошло — а он не в курсе!

Прочтя письмо, Владимир Алексеевич откинулся на стуле и задумался. Содержание было… неожиданным. Молодой человек осведомлялся о здоровье, передавал непременные приветы от Катерникова, Никонова и барона («Значит, они тоже в «Петербурге? Всё интереснее и интереснее…) и передавал их просьбу.. даже не просьбу, в сущности а совет. Выходило, что барон, прочитавший в «Московских ведомостях» очерк об очередной подземной одиссее репортёра, всерьёз за того обеспокоился — и теперь передавал Владимиру Александровичу свою настойчивую рекомендацию: ежели глубокоуважаемому господину газетчику придёт в голову продолжить расследование тёмных и жутких происшествий в московской клоаке — непременно обратиться к Роману Георгиевичу, который сейчас замещает Яшу в конторе на Варварке. Означенный молодой человек хорошо разбирается в некоторых вопросах безопасности в подземных путешествиях — и с удовольствием сопроводит репортёра в его новых вылазках, или, по крайности, снабдит некоторыми вещами, которые непременно пригодятся в клоаке.

Гиляровский отложил письмо и задумался. Строго говоря, он не собирался больше спускаться в подземелье — во всяком случае, не в ближайшее время. Статья написана, с найденными трупами разбирается полиция, в Городской Думе снова поднялся шум — так что, можно надеяться, что зловещие события под землёй не останутся без внимания и не будут похоронены в папках полицейских архивов.

Однако же, было очень любопытно — что это за опыт в «вопросах безопасности в подземных сооружениях» имеет в виду барон? Гиляровский успел достаточно насмотреться на Романа — и во время их совместного рейда в «СИбири», где молодой человек показал себя умелым и хладнокровным бойцом, не хуже кавказских абреков и казаков–пластунов, и во время манёвров в Фанагорийских казармах, где он просто потряс публику невиданными воинскими приёмами… нет, нельзя упустить такой возможности еще на шажок приблизиться к загадке барона и его компании. К тому же — прозрачный намек насчёт «некоторых вещей, которые непременно пригодятся». Это было особенно интересно — репортёру памятна была странная раздавленная «стрекоза», которую он выкупил у хитровских бродяг. Сам аппаратик Владимир Алексеевич оставил законному владельцу — Яше, — но некий козырь в рукаве приберёг. Когда странное устройство попало к нему в руки, он, так и не сумев разобраться, что это перед ним, обратился за помощью к одному своему случайному знакомому. Господин этот служил экстраординарным профессором Московского университета по кафедре прикладной математики. Его как–то отрекомендовали, как восходящее светило российской математики, особо отметив, что молодой учёный (40 лет — разве возраст для университетского профессора, пусть и экстраординарного!) особо интересуется вопросами полёта птиц и насекомых.

Единственное, что на тот момент Гиляровский точно знал о странном устройстве, попавшем ему в руки — оно может летать. Так что он обратился за консультацией к этому профессору, вполне справедливо полагая, что других знатоков механики полёта в Москве не найти — а, пожалуй, и во всей России тоже. Был, правда, еще и Менделеев, известный в России учёный и воздухоплаватель — газеты писали что Русское Техническое общество обратилось к нему с предложением осуществить полёт на аэростате для наблюдения за предстоящим этим летом солнечным затмением. Однако — аэростат — это одно, а летящее, как насекомое, машинка — совсем другое… к тому же, Менделеев находился теперь в Петербурге и встреча с ним не могла состояться скоро.

Николай Егорович принял визитёра запросто — он тоже помнил журналиста, хотя всё их знакомство ограничилось двухминутной беседой в одной из московских редакций. Впрочем, увидев то, что принёс репортёр, профессор потерял к самому гостю всякий интерес, целиком уйдя в изучение его находки. Гиляровский прождал около часа, а потом принуждён был отбиваться от настойчивых уговоров профессора оставить аппаратик для изучения. В итоге, учёный выпросил у репортёра одну из четырёх хитро изогнутых полупрозрачных пластинок, вращающихся на осях в кольцевых ограждениях по углам аппаратика; профессор назвал их «пропеллерами». Один из «пропеллеров» был совершенно отломан, вот его и получил профессор — для исследования.

Визит к Жуковском дал репортёру мало нового — разве что твёрдую уверенность в том, что подобный аппарат не могли сделать не то что в России, но, пожалуй, и в Европе тоже. Любопытно, а какие идеи смог бы почерпнуть учёный из этого устройства, имей он возможность детально с ним разобраться? «возможно, не следовало отдавать его Якову, — в который раз уже подумал Гиляровский. — У этих господ, похоже, и не такие штучки имеются — вот и пусть поделятся с отечественной наукой. Глядишь, и польза какая выйдет….»

В общем, какие бы планы он ни строил касательно подземелья, упускать такой возможности нельзя. И Владимир Алексеевич придвинул к себе настольный календарь — надо прикинуть, когда можно назначить очередную вылазку в московскую клоаку?


Глава восьмая

— Ну что, Вильгельм Ефграфович добрался до Александрии? А то уж сколько времени прошло — и только одно письмо. Я, признаться, уж и волноваться начал.

— Да добрался, чего ему сделается! — ответил Олег Иванович. Они с Каретниковым неспешно шли по Невскому. Денёк был солнечный — чуть ли не первый из ясных дней с самого их приезда в Петербург, — и теперь друзья спешили насладиться прогулкой по главному проспекту Российской Империи. Здесь, как, впрочем, и на всех центральных улицах столицы, тротуары зимой аккуратно чистили от снега; каблуки и трости стучали по путиловским плитам[59], прохожие отражались в высоченных зеркальных стёклах витрин.

Дни стояли праздничные — Рождество, святки. По такому случаю Невский, как и многие улицы центра города вечерами украшался иллюминацией. Сейчас был день, и газовые фонари, из которых на богатых фасадах были устроены вензеля из букв членов царствующей фамилии с коронами, не светились; возле одного из них возились рабочие, протягивая от фасада к фонарному столбу проволоку, увешанную шестигранными фонариками с разноцветными стеклами. В фонариках по вечерам должны были зажечь свечи; на тумбах тротуара стояли раньше плошки с горящим маслом. Теперь их уже не зажигали — столица постепенно переходила на европейское освещение электричеством.

В 1883 общество «Электротехник» соорудило на деревянной барже на Мойке у Полицейского моста электростанцию — с тех пор электрический свет вспыхнул сначала на Невском, а потом и на соседних с ним улицах. В прошлом, 1886–м году в Петербурге было даже учреждено «Акционерное общество электрического освещения»; однако же газовые фонари а то и куда более архаические методы иллюминации по прежнему соседствовали с передовыми «электрическими свечами».

Было два часа пополудни — до вечера оставалось еще изрядно времени, хотя темнело зимой рано. Толпа на тротуарах Невского густела; по мостовой, по обеим сторонами от рельсов конки сплошным потоком двигались экипажи — коляски, кареты, ландо, извозчичьи пролетки. Семёнов подивился — несмотря на заметную оживлённость движения, никакой регулировки не было, по проезжей части свободно ходили люди. Впрочем, в этом отношении Петербург ни чем не отличался от Москвы.

Приятели шли по солнечной стороне проспекта; попадавшаяся навстречу публика была весьма характерна: представители золотой молодежи, молодящиеся старички, скучающие дамы, явно не из тех, что избегают знакомства. Иногда в толпе мелькал студент в форменной шинели и со стопкой книг под мышкой; как правило, студенты спешили в Публичную библиотеку, в книжные магазины, к букинистам. Олег Иванович уже знал, что часам к четырём студентов станет больше — закончатся лекции, и они группками отправятся в кофейни или к Федорову — выпить рюмку водки с закуской за семь копеек.

Как раз студентам уже вторую неделю и было посвящено почти всё их внимание. Каретников, Олег Иванович, а порой даже и сам барон неловко чувствовали себя в роли «филеров», принуждённых рыскать по Петербургу по поручениям Яши. Однако же — ничего другого не оставалось — все трое единодушно признавали старшинство молодого человека в вопросах сыска и безоговорочно выполняли его распоряжения. Сам Яков пропадал целыми днями, появляясь в гостинице лишь поздно вечером — он вёл слежку непосредственно за Геннадием и его спутником — поляком. И — небезуспешно: за две недели удалось составить уже подробный список адресов, по которым бывали «объекты» и маршрутов, которыми они передвигались изо дня в день.

Пока что худшие опасения Каретникова подтверждались — обосновавшись в Петербурге, Геннадий развил деятельность по двум направлениям. Сам он вместе с Радзиевичем плотно контактировал с Ульяновым, Шевырёвым и прочими членами «Террористической фракции».; особняком стояла деятельность Виктора, приехавшего в Петербург вслед за Геннадием. Приехал Виктор не один — с ним было четверо молодых людей, девушка и три парня, все лет двадцати с небольшим. Олег Иванович с Каретниковым безошибочно опознали в них «единовременцев» — кое–какие детали поведения, моторики, были вполне узнаваемы даже и с большого расстояния. Приближаться к «объектам» они не рисковали — у Геннадия наверняка имелись их фотографии, так что рисковать лишний раз не следовало.

Виктор с новоприбывшими занялись тем, что можно было назвать только «охотой на царя». Они прогуливались по центральным улицами проспектам; порой компанию им составляли студенты, не из числа сподвижников Ульянова — за время пребывания в Петербурге Геннадий стремительно обрастал связями. Каретников даже удивлялся — как лидер «бригады», наверняка изучавший методы работы царских жандармов, рискнул связываться со студентами, чья среда была давным–давно профильтрована агентами охранки? Хотя, с виду, «агенты» Виктора не делали ничего предосудительного с точки зрения правоохранителей — те пребывали в счастливом неведении насчёт методов электронного наблюдения и, конечно, никак не могли отследить установку видеокамер в некоторых ключевых точках столицы. По расчётам Семёнова, еще неделя–другая — и в распоряжении Геннадия окажется подробнейшая схема маршрутов царского кортежа; в сочетании с заимствованной из будущего информацией, это не оставляет Государю никаких шансов: террористы легко смогут предугадать любые его перемещения по городу и подстроить смертельную ловушку. Конечно, царская охрана уже не столь беспечна как при Александре Втором, но против гранатомёта или снайперской пули их методы не сработают.

Сегодня выдался редкий день отдыха — новых заданий не поступало, Виктор два дня как отбыл назад, в Москву. Подопечные его сидели на квартире на Рузовской улице (там студентам издавна сдавали недорогие комнаты «с услугами — приборка, кипяток и прочее) и, судя по всему, усиленно «врастали» в студенческую среду. По сведениям, полученным от дворника, которому пролаза Яша посулил по рублю в день за подробнейшие сведения о жизни подозрительных квартирантов, гости в казённых шинелях Петербургских высших учебных заведений шли туда косяком, включая и курсисток. Бутылки же их под разного рода горячительных напитков жильцы выставляли за дверь в таком количестве, что дворник сам себя не помнил от радости — стеклянная тара была существенная прибавка к его доходам. Впрочем, особых безобразий квартиранты не допускали, вели себя сравнительно мирно — если не считать того, что время от времени принимались вместе с гостями хором исполнять разные песни: от насквозь подозрительной «Дубинушки», без которой не обходилось ни одно собрание «скубентов, жидов и полячишек» (как выразился просвещенный дворник), до таких, опознать которые почтенный служитель метлы не сумел. Он лишь припоминал, что особенно часто пели про какого–то убитого негра, и еще — другое, неудобь понятное, про государыню Екатерину, Аляску и почему–то валенки; а когда допивались до зелёного змия, то сулили выпить море и орали, что их не догонят[60].

Это и сейчас не всякий дворник припомнит, правда — по причинам иного свойства…

Но, так или иначе, следить сегодня было не за кем и приятели, оторвавшись от вороха бумаг, схем, видеозаписей, решили в кои–то веки вот так, попросту, прогуляться но Невскому. Благо, денёк выпал солнечный — наконец–то Северную Пальмиру отпустила всегдашняя пелена стылой, свинцовой хмари. Они шли по тротуарам невского и не спеша, беседовали. Накануне пришло пересланное из Москвы письмо от Евсеина — доцент извещал, что благополучно добрался до Александрии, был встречен Бурхардтом и, вместе с ним, готов погрузиться в загадки пластинок из загадочного металла. О каких–либо результатах говорить было пока рано, однако доцент был полон энтузиазма — он рассыпался в похвалах немецкому археологу, восхищался его коллекцией и сулил в самом ближайшем будущем прорыв в «главной нашей задаче» — так, обиняками, доцент именовал своё задание.

— А всё же, Макар, у меня сердце не на месте. — повторил Семёнов. — Зря мы отправили Евсеина одного, вот что. Как подумаю, что от Египта рукой подать до Франции, а там ошивается наш добрый друг Стрейкер…

— Ну, ему, судя по тому, что мы знаем, сейчас сильно не до нас. — заметил доктор. — В последней «Пти журналь»[61] статья о новой горно–добывающей концессии в Конго — и ван дер Стрейкер назван в числе директоров компании. Похоже, мы не ошиблись — умница Вероника решила–таки расплатиться с ним за поддержку её начинания кое–какими секретами из будущего…

Ну, я полагаю, чем расплатиться — ей и без того нашлось. — усмехнулся Катерников. — Припоминаешь ту фотографию — с приёма у бельгийского посланника.

— О да! — Семёнов даже причмокнул от удовольствия. — Я, конечно, в курсе, что платье меняет женщину, но чтобы настолько…

Олег Иванович видел Веронику только на фотографиях, взятых из интернета — после событий осени прошлого года и, особенно, после бегства девушки с бельгийским авантюристом из Москвы, Иван собрал о ней всё, что только нашлось в Интернете — включая целую подборку фотографий из соцсетей. И всё же — узнать в похожей на подростка девице, снимавшейся то в походном снаряжении, то со страйкбольным АКМ на плече, то в колете фехтовальщика- реконструктора, блестящую юную даму, усыпанную драгоценностями…

Вероника была сфотографирована под руку с ван дер Стрейкером, когда они выходили из богатого экипажа. Олег Иванович не слишком–то разбирался в женской моле 19 века, но даже ему бросился в глаза необычный покрой платья Вероники: никаких бантов, турнюров; тонкая шелковая ткань «в облипку», более чем смелая для этого времени, решительно (почти до середины икры) завышенная юбка, агрессивная короткая прическа и макияж в стиле «женщины–вамп»…

Репортёр, описывавший приём, уделил наряду «Mаdemoiselle Véronique» два абзаца — при том, что хозяину праздника был отведён всего один. Судя по всему, Вероника имела немалый успех — так что её модный дом в ближайшее время станет реальностью…. Если, конечно, она не передумает, и не отправится вслед за Стрейкером в Конго…

— В–общем, о Стрейкере я сейчас беспокоиться не стал бы. — подытожил Каретников. Если девица и правда слила ему данные об алмазных и золотых месторождениях Конго и Намибии — а я подозреваю, так оно и произошло, — то ему ещё долго будет не до нас. Конечно, портал в будущее — серьёзная приманка, но когда на кону ТАКОЙ куш…

— А может они разделят обязанности? — предположил Олег Иванович. — Стрейкер двинет в Африку, а Вероника займётся нашими делами — примется искать подходы к порталу? Ей оно и сподручнее…

— Вот уж нет. Чтобы снова заняться делом Евсеина, нужны личные связи Стрейкера — не думаю, чтобы у этой парочки такое взаимопонимание и доверие, что бельгиец передал девчонке все свои контакты и в Москве и на Ближнем Востоке. Слишком, знаешь ли, деликатное дело. Да и не факт, что его контрагенты вообще будут с ней разговаривать — не двадцать первый век, знаешь ли, к женщинам отношение соответствующее.

— Пожалуй. — согласился Семёнов. — Да и судя по тому, что нам удалось узнать из газет — Вероника сейчас в Париже, с головой в делах своего «модного дома». Газеты, конечно, тот ещё источник информации, но другого у нас пока нет…

— Кстати, у барона по этому поводу была толковая мысль. — отозвался Каретников. — найти кого–нибудь из французских журналистов да и предложить ему известные суммы ежемесячно — за приватное освещение светской и иной жизни Mаdemoiselle Véronique в Париже. А что, мысль хороша — русский аристократ. Увлёкшийся взбалмошной авантюристкой, отказавшей ему в романтической связи, собирает сведения о коварной особе. Надеясь, понятное дело, когда–нибудь снова вернуться к вопросу. Вполне в духе времени, и никто ничего не заподозрит: приключения русских аристократов в Париже — тема известная…

— Что ж, остаётся надеяться, что барон сумеет устроить это маленькое дело. — кивнул Каретников. — Мы–то с тобой на аристократов не тянем; да и парижскими связями, особенно, такого рода, похвастаться пока не можем.

— Да, связями нам ещё обрастать и обрастать. — согласился Олег Иванович. — Кстати, о связях — что там с господином Вершининым? Помнится, наш милейший жандарм обещал Корфу подкинуть кое–какие интересные бумаги по господам народовольцам?

— Бумаги–то он подкинул. — ответил Каретников. Но тут вот какой пердимонокль обнаружился. Ротмистр–то этот оказался человеком с прошлым. Выяснилось, что состоял в «Клубе взволнованных лоботрясов».

— Что такое? Никогда не слыхал. — удивился Олег Иванович. — Однако же и название, спасибо хоть не «возбуждённых». Отдаёт какими–то великосветскими извращениями, в стиле «афинских ночей», Или это позже?

— Верно, извращение. — сказал Каретников. — Правда, особого рода. Это, видишь ли, тайная организация, имеющая своей целью борьбу с революционным террором. Его учредили страху после убийства Государя Шувалов с тогдашним министром двора, Дашковым[62]. Народу у них кстати, было немало — семь сотен с лишним «дружинников» и почти пятнадцать тысяч добровольных помощников — в том числе и за границей. Половина личного состава — военные, в основном, высшие офицеры. И, конечно, масса представителей аристократии. Даже газеты свои выходили — «Вольное слово» и подпольная женевская «правда».

Да ты что? — восхитился собеседник. — «Правда»? Выходит, и это господа революционеры у царских сатрапов слямзили?

— Точно. — подтвердил Каретников. — Как есть слямзили, и на копирайт не посмотрели. В общем, организация была хорошо законспирированная, насчёт устройства её толком никто ничего не знает — известно только, что руководил всем Совет первых старшин, а остальные «дружинники» делились на два отдела. Первый, численностью в сотню человек, делился на «Центральный комитет» — самый закрытый рабочий орган, состав которого только старейшины и знали), Исполнительный комитет, который управлял агентурой и Организационный. Второй отдел — собственно, остальные питерские дружинники — текущая работа. Были еще и отделения по крупным городам Империи — кстати, в В самарском отделе Священной дружины начал карьеру Столыпин.

— Вот, значит, как… — удивлённо покачал головой Олег Иванович. — Почти что «эскадроны смерти» на российский манер. А я‑то, помнится, смеялся над сериалом «Секретная служба его величества — помнишь, был такой? Видимо, режиссёр что–то про это дружину слышал…

— Может и слышал, — согласился Каретников. — только, как водится, приукрасил, как смог. На самом деле, проку из этой дружины не вышло — так, во всяком случае, считается. Как говорится, «пар ушёл в свисток» — уж очень много эти господа болтали да клятвы с ритуалами выдумывали. Хотя — надо признать, что и успехи у них тоже имелись. Например, идейка эта: издавать в Женеве подпольную газету и от имени революционеров помещать в ней материалы, их дискредитирующие — для своего времени оч–чень даже недурственно…

— Это что, — изумился снова Семёнов, — выходит, большевики не просто название газеты своих врагов позаимствовали — так еще и продолжили традиции издания, изначально задуманного, как провокационное и фальшивое? Вот уж точно — ирония истории… и что с ними, в итоге вышло? Заигрались в масонские ритуалы и развалились?

— Не совсем так. — покачал головой Каретников. — Роспуск «Дружины» — скорее, инициатива царствующего Государя. У него в окружении, видишь ли, нашлись «здравомыслящие представители лучшей части монархической общественности» — и внушили Александру, что поддерживать «дружинников» — значит, невольно уподобляться той «революционной сволочи», с которой сам царь и борется. Сравнение запало Александру в душу и уже в 1883–м году он распустил «Священную дружину».

Газеты, имущество и, главное, кадры перешло в полицию, а вся иностранная агентура — и Охранное отделение. Газетёнку «Правда» за ненадобностью закрыли. Кстати, ротмистр Модест Павлович Вершинин — ну, однокашник барона, о котором мы давеча говорили, — тоже тогда в Охранное перешёл. Он состоял в Исполнительном комитете «Дружины» и как раз курировал агентов, наблюдавших за революционерами в эмиграции — вот и решил применить свой опыт на ниве личной охраны государя. Так что, с 1883 года, этот самый баронов приятель но Пажескому корпусу — подчинённый генерал–лейтенанта Черевина[63], главного начальника «Собственной Его Величества охраны».

— Полезные у нашего барона знакомства. — уважительно кивнул Семёнов. — как раз то, что нам сейчас и нужно. Кстати, ты назвал эту компашку «Клубом взволнованных либотрясов» — за что же их так?

— Так это не я. — ответил доктор. — Это Михаил Евграфович наш, Салтыков—Щедрин, в своих «Письмах к тетеньке» сострить соизволили: «Общество частной инициативы спасения» и «Клуб взволнованных лоботрясов». Впрочем — что ждать от рупора либеральной интеллигенции?

— Да… — задумчиво протянул Семёнов. — А идея–то… того… богатая! Жаль, что так по–дурацки закончилось.

— Да вот, похоже, не закончилось. — усмехнулся Каретников. — Корф уверяет — со слов этого самого ротмистра, разумеется, — что «Дружину» распустили из–за того, что его конспирация была, стараниями всяческих болтунов, совершенно нарушена. А под прикрытием этого самого «роспуска» было сохранено активное ядро организации — оно с тех пор находится в глубокой тени, никак о своём существовании не объявляет, более того — оно всячески отрицается. Есть даже мнение, что тему с «Клубом Лоботрясов» Щедрину подкинули через надёжного человека — чтобы и таким вот способом скрыть существование «Дружины».

— Так она существует? — не понял Семёнов. — То есть — и сейчас? И этот ротмистр….

— …является одним из членов её ЦК. — закончил Каретников. — Ты уж извини, что я такие термины употребляю, это всё придумали. Да, ты прав, Олегыч. «Священная дружина» продолжает действовать — и именно с её руководством барон предлагает нам познакомиться. Они, сам понимаешь, в силу своего положения способны отнестись к информации неформально — что нам сейчас и требуется.

— Да, сюрприз… — Семёнов был одновременно и удивлён и задет за живое. — Так вот, значит, что вы вчера с Корфом обсуждали? А меня, значит, не сочли достойным доверия?

— Ты, Олегыч, не обижайся. — Каретников видел, что его друг изрядно задет и поспешил смягчить впечатление. — Никонов вон, тоже толком ничего не знает насчёт «Дружины»; то есть, он в курсе, что приятель барона служит в жандармах, но и только. Так что ты, можно, сказать, первый в курсе.

— Ну, спасибо хоть на этом! — фыркнул Семёнов. — Хотя, конечно, насчёт Никонова — неубедительно; сам знаешь, что он за своими минами и броненосцами сейчас света белого не видит, целыми днями торчит под шпицем. Ладно, я не красная девица, чтобы дуться; давай, рассказывай, что вы с бароном напридумывали…

* * *

Молодой человек в студенческой шинели стоял, облокотившись на перила АнИчкова моста и смотрели в перспективу Фонтанки. От самого моста, река была забита уродливыми баржами; зима эта выдалась слякотной, тёплой, лёд на реках и каналах Петербурга окончательно встал только к середине января. И тем не менее, навигация закончилась в срок, когда ей и было положено; баржи, притащившиеся в Петербург по последней открытой воде были уже разобраны на «барочный лес» и превратились в бесчисленные времянки и сараюшки, облепившие берега Невы, Невок и Фонтанки, команды пароходиков, таскавших баржи в город и обратно, взяли расчёт и разошлись по деревням, а сами эти суда встали на зимний ремонт. Те же посудины, что забили всё течение Фонтанки — на многих из них красовались временные домики, отчаянно дымящие кирпичными трубами), — были на самом деле не баржи а живорыбные садки; Особенно густо они стояли на Неве против Сената и здесь, на Фонтанке у Ани́чкова моста.

Садки эти представляли из себя большие баржи с надстройкой, в которой жили работники. Тут же велась и торговля: Геннадий лениво наблюдал, как с саней, пристроившихся возле баржи, навалом перегружали на борт замороженную рыбу. Рыба это, как он успел уже узнать, добывалась подлёдным ловом в заливе; на люду она немедленно замерзала, а уже здесь, в садках и чанах, часть улова оживала.

На дощатой палубе, между чанами, на рогожах была вывалена мороженая рыба: судаки, лещи, сиги, окуни, корюшка и тому подобные богатства… По бокам от входа стояли дыбом громадные замороженные белуги, длиной аршина[64] в два, а то и поболее. В бочках, стояла солёная рыба, рядом в окоренках — икра разных сортов. Тут же, над дощатым прилавком висели громадные весы в виде коромысла с медными цепями и тарелками, рядом — маленькие, чашечные.

Здесь, на Фонтанке, садки с славились разнообразием отборного товара — правда, и цены здесь были повыше, и покупатели побогаче. Народу теперь было немного; до Масленицы и Великого поста, когда многие не ели мясного, оставалось ещё пол–месяца.

Геннадий снова — уже в который раз! — вспомнил полки рыбных отделов супермаркетов своего времени. Конечно, и там нельзя было пожаловаться на недостаток ассортимента. Но — чтобы жители крупного мегаполиса видели такое разнообразие рыбы, выловленной прямо у их порога? А то — лосось норвежский, сельдь поймана где–нибудь у берегов Гренландии, за жалким минтаем так и вовсе пришлось идти за половину земного шара, к берегам Чили… а здесь — такое богатство и всё своё…

Впрочем, что об этом думать? Прогресс имеет свою цену — и это, в числе прочего, огромный рост численности населения. Вот и приходится гонять сейнеры и плавучие рыбозаводы по всем океанам планеты. Или — нет? В конце концов, те же норвежцы — выращивают же они сёмгу и прочие рыбные богатства в таких же точно садках, в буквальном смысле не выходя за порог своего дома? Ну пусть не в таких, конечно, но — всё же?

Геннадий усмехнулся этим внезапно накатившим мыслям. Они посещали его всё чаще — каждый раз, когда он сравнивал окружающую его действительность с тем, что осталось в родном двадцать первом веке. И каждый раз нет–нет, да и всплывала непрошеная мысль — а, может, всё, что он затеял — зря? И не надо силой гнать людей в светлое будущее, отрывая их с кровью от маленького кусочка их персонального, пусть даже и жалкого с точки зрения далёкого потомка, счастья? Такие мысли следовало гнать от себя…

Всё же надо быть справедливым — прогресс, в том числе и социальный, много дал людям. Конечно, можно понять любителей салонных танцев и «хруста французской булки» — как выразился один из собеседников Геннадия на каком–то фору