Скандинавия глазами разведчика (fb2)

Скандинавия глазами разведчика   (скачать) - Борис Николаевич Григорьев

Скандинавия глазами разведчика. Путешествие длиною в тридцать лет 
Борис Григорьев

— Шведы — это скандинавские немцы, датчане — это скандинавские французы, а норвежцы — это скандинавские русские.

— А финны?

— Финны не скандинавы вовсе.

Из разговора досужих людей


от АВТОРА

Это — третье издание книги «Скандинавия с чёрного хода». В первых двух «отметились» «Центрполиграф» с «Мим-Дельта» (2002) и «Молодая гвардия» в варианте «Повседневная жизнь советского разведчика» (2004). Книга имела определённый успех у читателей и является одним из любимых созданий автора. Автор не приписывает её успех исключительно себе — большую роль в этом сыграла тема произведения — разведка. Десять с лишним лет тому назад она только начинала открываться перед читателями, и мало кому было известно, чем же на самом деле занималась советская разведка.

За прошедшее с тех пор время появилось достаточно много книг и телесериалов по этой тематике, но качество их, к великому сожалению, сильно уступает количеству. И в документальном, и в художественном жанре появилось много «развесистой клюквы», и в результате тему сильно скомпрометировали некомпетентные и недобросовестные авторы. Чтобы писать о разведке, не обязательно быть разведчиком, но таким авторам следовало хотя бы почитать мемуары разведчиков или встретиться с носителями разведывательной информации, а потом уже помещать свои «опусы» в реальную историческую обстановку. Одним словом, читатель слишком часто сталкивался то с беспредельной наивностью, то с надуманными сюжетами и ситуациями, а то и просто с вопиющей необразованностью, обильно сдобренными автоматными очередями, пистолетными выстрелами, мордобоем, погонями, убийствами и потоками крови.

Между тем разведка кончается там, где стреляют. Для работы разведчику нужны мозги, знания, устойчивая психика и любовь к своей стране. Военно-прикладные знания и умения, несомненно, являются полезным подспорьем, но нужны главным образом военным разведчикам и специализированным разведподразделениям, действующим в конкретных боевых условиях.

Жизнь разведчика состоит из множества взаимозависимых событий, факторов и деталей, и отобразить всё это многообразие в рамках одной книги вряд ли представляется возможным. Автор, основываясь на собственном оперативном опыте и на опыте коллег, пытался дать максимально объективную картину жизни сотрудника советской разведки 60—90-х годов, но вполне понятно, что элементы субъективизма полностью преодолеть не удалось. Собственный взгляд на прошлое и пережитое, а также несовершенство человеческой памяти неизбежно накладывают свой отпечаток.

Итак, читатель предупреждён, что ждать от этой книги сногсшибательных историй, экзотических приключений или смертельных схваток под знаком плаща и кинжала не следует. При написании этой книги автор также не ставил перед собой задачи стать мемуаристом. Меньше всего хотелось, чтобы книга напоминала «Записки разведчика», «Рассказы бойцов невидимого фронта», «Тридцать пять лет в строю» и т.п. Скорее, это своеобразный ностальгический историко-географическо-бытовой комментарий к скрывшейся за поворотом эпохе.

В текст книги, как и в предыдущих её изданиях, вкраплены фразы, названные автором засоризмами. Это выдержки из рубрики «Нарочно не придумаешь», позаимствованные из оперативных отчётов некоторых моих коллег, безвестно павших в борьбе с правилами русского языка. Засоризмы выделены курсивом и как бы перекликаются с основным текстом, по-своему комментируя его и дополняя.

В книге содержатся также экскурсы в историю Скандинавских стран, которые на первый взгляд прямого отношения к теме повествования не имеют. На самом деле история играет значительную роль в профессиональной деятельности разведчика и выступает в качестве незримого, но полноправного участника событий.

А нужна ли нам вообще разведка? В начале 90-х наши «демократы» утверждали, что с образованием новой России надобность в спецслужбах отпадает. Надо, говорили они, стремиться к общеевропейским ценностям; надо, мол, вступать в Европейский дом, в семью цивилизованных народов. Увлекаясь звонкой фразой, витийствуя с чужого голоса, «демократы», ставшие у «руля», начали безбожно разбрасываться суверенитетом страны и её территориями. Патриотизм стал ругательным словом. Бюджет страны сравнялся с бюджетом Нью-Йорка.

К чему это привело, известно всем. Выяснилось, что ни «друг» Гельмут, ни «друг» Билл приглашать нас в Европейский дом не торопились и распускать блок НАТО, как они устно (!) пообещали Главному Перестройщику, не только не собирались, но, наоборот, стали расширять его за счёт бывших членов Варшавского блока и республик СССР; что разведслужбы Запада не только не прекратили своей деятельности против России, но и усилили её многократно; что визовый режим по отношению к российским гражданам не только не отменили, но и ужесточили дополнительно. Россию перестали принимать в расчёт как великую державу, и югославские события наглядно продемонстрировали это.

Так что ответ на заданный нами вопрос дан временем и последующими событиями: разведке быть. Слава Богу, период расшатывания государства и раздирания на груди рубах закончился. Запад нас образумил. Россия встала на ноги и уверенно смотрит вперёд. Да, конечно, в стране ещё много проблем, много преступности, коррупции, воровства на самом высоком уровне. Но главный вектор развития страны определён, и теперь всё зависит от нас, от нашей сознательности и нашего отношения к этим проблемам.

Перед страной появились новые внешнеполитические вызовы в лице международного терроризма, технической революции и экономической нестабильности. Запад, США и НАТО оказывают на нас колоссальное давление, пытаясь сбить с избранного пути, и наращивают свои разведывательные и военные усилия. Без эффективно действующей разведки в этом противостоянии с «партнёрами» из Вашингтона и Брюсселя нам будет трудно выжить.

И разведке тут есть где проявить себя.

Москва, 20 декабря 2013 года


КАК ПОПАДАЮТ В РАЗВЕДКУ?

А почему у нас разведчики, а у них — одни шпионы?

Вопрос из заднего ряда зала

Исторически разведка выросла из недр дипломатии. Ещё в XVIII и XIX веках каждый дипломат обязан был заниматься соглядатайством и сбором тайной информации, применяя любые доступные для него средства, включая подкуп, шантаж и вербовку агентов. Развитие общества и государства, усложнение административного и контрразведывательного режима привели к тому, что некоторые наиболее дальновидные правительства, как английское и французское, стали обзаводиться специальными разведывательными службами, оставляя своим дипломатам дипломатию. XX век ознаменовался бурным и повсеместным развитием разведывательных служб, в том числе и в России и Советском Союзе. К концу столетия разведка превратилась в глобальное занятие и стала неотъемлемой частью военнополитической надстройки большинства государств мира.

Разведка во все времена была закрытым клубом, и попасть в него так же сложно, как богатому пролезть сквозь игольное ушко. И это при том, что разведка — не синекура, не привольное место для развлечений и приятного времяпрепровождения, а изнурительная рутина, тяжёлый труд по добыче одного грамма золота из тонн руды. В разведку на работу не устраиваются, в разведку принимают по приглашению или по рекомендации самой разведки.

Разведывательная служба, в отличие от других ведомств, добывающих информацию, занимается исключительно сбором и обработкой закрытой информации, хранящейся в секретных сейфах других государств и служб. Дипломаты, к примеру, собирают открытые сведения, используя официальные источники и официальных носителей информации. Оперативные сотрудники разведки тоже не гнушаются открытыми источниками информации, но она для них служит лишь фоном и направляющим вектором для добычи данных, которые классифицируются под различными грифами от «конфиденциально», «весьма конфиденциально», «секретно» до «совершенно секретно». Для преодоления естественных препятствий на пути к получению таких материалов разведка пользуется специфическими средствами и методами, которые, к примеру, министерству иностранных дел абсолютно несвойственны. Это в первую очередь агенты и средства оперативной техники.

Следовательно, вся деятельность разведки должна быть тщательно законспирирована от постороннего глаза, иначе это будет уже не разведка. Конспирируется не только сама разведывательная деятельность, но и её сотрудники, средства и методы достижения целей. О принадлежности того или иного сотрудника к разведывательной службе должна знать только служба, да и то ограниченная необходимостью и практической целесообразностью её небольшая часть. Поэтому конспирация в разведке начинается уже на стадии подбора для неё кадров. Этого основополагающего принципа придерживаются все разведки мира.

Основной контингент пополнения в Службу набирается из выпускников столичных вузов. Расскажу, как пришёл в разведку ваш покорный слуга.

Я учился тогда на последнем курсе переводческого факультета иняза. Однажды в перерыве между лекциями ко мне подошёл сокурсник Лёвка Белозёров и сказал, чтобы я зашёл к заместителю декана по кадрам Юдинцеву. С этим человеком за всё время учёбы мне пришлось столкнуться до этого всего один раз, и связано это было с первым знакомством с КГБ.

На втором или третьем курсе я по приглашению Володьки Соколова, знакомого студента из пединститута имени Ленина, посетил одну вечеринку, на которой присутствовал английский аспирант института Питер Реддауэй. Это был долговязый, разбитной, ражий малый, вполне сносно объяснявшийся по-русски, громко хохотавший при каждой удачной или неудачной шутке и явно чувствовавший себя гвоздем программы. Время от времени в гостиную выплывала хозяйка квартиры, профессор, руководившая практикой заезжего аспиранта, чтобы проверить, не слишком ли зашалилась молодёжь, и тогда подданный Великобритании рассыпался перед ней в комплиментах и целовал ручку. Больше никаких экстравагантностей за ним в этот вечер замечено не было.

Дня через два-три после вечеринки меня вызвал к себе Юдин-цев и попросил позвонить в КГБ. В те времена эта аббревиатура вызывала вполне понятные трепет и уважение и всуе никогда не произносилась. Я был удивлён: зачем я вдруг понадобился Комитету государственной безопасности? Юдинцев сказал, что мне всё объяснят. Я позвонил по полученному от него телефону, ответил мужской голос, звучавший вполне обыденно и реально. Он попросил меня подъехать в приёмную Комитета на Кузнецком Мосту, 26. Встретил меня неприметный мужчина неопределённого возраста и стал расспрашивать о той злополучной вечеринке и о том, как вёл себя на ней Питер Реддауэй. Я рассказал о своих скудных впечатлениях и был отпущен восвояси.

Эта история имела продолжение: некоторое время спустя центральные газеты сообщили о высылке из страны британского подданного Питера Реддауэя за несовместимую с целями его приезда в СССР деятельность. Ага, выходит, с нами рядом ходят шпионы, но наша доблестная контрразведка не спит. Потом на моём жизненном пути попадалась лишь фамилия англичанина и каждый раз в связи с его подрывной антисоветской деятельностью как сотрудника СИС, то есть британской разведки.

...Юдинцев и на этот раз был лаконичен и, как всегда, непроницаем. Он сделал характерный при затяжке сигареты прищур глаз и спросил, не хочу ли я после окончания института пойти работать в КГБ. Не скажу, что такое предложение пришлось мне по душе. КГБ представлялся мне неким тамплиерским орденом, мрачным и таинственным, из которого, войдя один раз, уже никогда не выйдешь. Кроме того, у меня уже было предложение от Министерства обороны поехать на два-три года переводчиком в Ирак для оказания арабам военно-технической помощи. Поездка сулила восточную экзотику и неплохой по тем временам заработок, на который можно было построить кооперативную квартиру для молодой семьи. Оформление в Ирак шло полным ходом через ГКЭС, и менять воробья в руке на какого-то журавля в небе резона не было.

— А что за работа предстоит в КГБ? — поинтересовался я.

— Работа интересная — с языком и с людьми, — пояснил Юдинцев.

Хорош ответ: с людьми и языком! Как будто переводчик иняза готовится к работе не с представителями рода гомо сапиенс, а с птицами или млекопитающими! Я задумался и спросил, как же быть с поездкой в Ирак. Юдинцев успокоил, что это не моя забота, всё будет улажено без меня. Я попросил дать время на размышление — нужно было посоветоваться с женой. В отличие от меня, жена отнеслась к новой перспективе положительно, а тесть высказал предположение, что на меня положила глаз разведка. Кстати, об этом догадывался и Лёвка Белозёров, но я ему не верил: я и разведка никак не сочетались вместе. Я не страдал от завышенной самооценки и полагал, что для работы в разведке необходимо обладать необыкновенными качествами, которые у меня наверняка отсутствовали.

Опять я получил номер телефона, начинавшийся с магического цифрового сочетания 224, и опять я позвонил и получил приглашение на Кузнецкий Мост, 26. После длительной беседы мне дали анкеты и направление на медицинскую комиссию, которую я проходил вместе с женой. В коридорах поликлиники КГБ я встретил ещё нескольких моих сокурсников и был удивлён довольно широким забросом невода кадровиками Комитета. После комиссии было сказано ждать, и я ждал. Недели через две-три позвонил знакомый кадровик и сообщил, что комиссию я не прошёл, потому что страдаю близорукостью. Минус две диоптрии на оба глаза, благоприобретённые при тусклом освещении в читальном зале Библиотеки иностранной литературы имени разгульного атамана Степана Разина, враз отделили меня от «работы с людьми и языками». Не прошёл комиссию и расстроившийся Лёвка Белозёров.


Но я воспринял известие спокойно и даже как-то безразлично и опять зачастил в здание ГКЭС на Большой Садовой улице, дом 8, чтобы форсировать прерванное оформление в Ирак. На носу были государственные экзамены, времени на все эти дела было в обрез. Когда я уже сдавал госы[1], меня опять вызвали к Юдинцеву, и тот опять попросил меня позвонить кадровику Комитета. Зачем? Позвони, всё узнаешь.

Телефон начинался с тех же трёх цифр 224, только последние четыре были другими, и ответил мне уже другой мужской голос. Голос предлагал вернуться к вопросу о трудоустройстве в КГБ при тех же медицинских противопоказаниях к работе, обнаруженных месяцем раньше. Как так? А так, другое подразделение готово мириться с моей близорукостью, если я соглашусь работать в очках. Мне это показалось слегка обидным: «нормальное» подразделение от меня отказалось, а теперь меня хотят засунуть в какую-то дыру с дефективными очкариками. Человеку свойственно оглядываться иногда в своё прошлое, чтобы на расстоянии посмотреть на пройденный путь и попытаться мысленно отметить на нём основные вехи, рубежи, повороты, препятствия, которые в конечном итоге и образуют скелет нашей судьбы. Странно, но о существовании некоторых из них мы не подозреваем очень долго: то ли потому, что до сорока мы так торопимся жить, что не успеваем даже остановиться, то ли потому, что они прячутся от нас в придорожной пыли и потом явственно возникают на наших глазах, как только уляжется пыль; а чаще всего потому, что и на склоне своих лет нам тоже некогда осмыслить прожитое.

Оказывается, что самые незначительные на первый взгляд обстоятельства могут сыграть судьбоносную роль. Следуя им бессознательно, мы даже и не подозреваем о том, что делаем решающий выбор в нашей жизни.

Главный вектор в моей судьбе был задан учительницей немецкого языка Марией Васильевной Сигаевой. Я тогда перешёл в десятый класс сельской школы и вовсю готовился к поступлению в военно-морское училище. Жизнь свою без моря я не представлял, хотя морскую воду видел только в кино и на картинках. Плавать же хотел непременно на военных кораблях.

И случись же к этому времени беспрецедентное сокращение армии и флота, затеянное Главным Волюнтаристом страны! Помните тысячи и тысячи высококвалифицированных офицеров, в одночасье уволенных из вооружённых сил для того, чтобы мирно трудиться на колхозных свинофермах или выращивать в Ярославской области кукурузу? Такая перспектива, признаться, мне мало улыбалась. С романтикой трудовых сельских будней был хорошо знаком с детства и твёрдо знал, что если хочу чего-то достигнуть в жизни, то из деревни надо бежать.

В это время наша «немка» вернулась из Москвы, где она находилась на летних курсах повышения квалификации, и в самых восторженных тонах стала рассказывать о прелестях обучения в инязе.

— Боря, язык тебе даётся легко. Сам бог велел поступать тебе на переводческий факультет, — уговаривала меня Мария Васильевна.

Долго уговаривать меня не пришлось. Профессия переводчика показалась мне не менее романтичной, чем военного моряка.

Так при помощи головотяпства Никиты Сергеевича и по совету учительницы я в 1959 году поступил на переводческий факультет Первого Московского педагогического института иностранных языков имени Мориса Тореза, расположенного в доме 38, что на Метростроевской улице (ныне Остоженка).

Через четыре года Вершитель Судеб спустил ещё одну важную для меня подсказку на землю, шепнув на ухо то ли самому Александру Сергеевичу Шейгаму, то ли его начальству, чтобы он, этот эпикуреец и жизнелюб, пожертвовал своим свободным временем и организовал для желающих факультативный курс шведского языка. Александр Сергеевич, преподаватель кафедры немецкого языка переводческого факультета, нашёл возможным принести на алтарь всеобуча жертву и известил об этом в объявлении, вывешенном на доске деканата.

Набралось нас несколько человек, жаждущих познать на базе немецкого языка один из скандинавских диалектов. Прозанимались мы с Александром Сергеевичем не долго — кажется, и у него не хватило на нас терпения, и энтузиастов через пару недель поубавилось. Но для меня и того было достаточно, чтобы пуститься в самостоятельное увлекательное путешествие в непознанный мир Швеции.

Когда мне после окончания иняза предложили работу в разведке КГБ, мои знания шведского языка были достаточно высоко оценены тестирующим преподавателем, и в спецшколе КГБ № 101 я успешно продолжил изучение шведского языка с несравненной Надеждой Афанасьевной Лукашиной. Мы так с ней напряжённо и успешно занимались, что за один год нам удалось пройти весь курс и сдать экзамен за полные восемь семестров.

В конечном итоге я стал скандинавистом.

В течение тридцати с лишним лет я плыл по Варяжскому морю, не сворачивая никуда в сторону: четыре с половиной года проработал в Дании, столько же в Швеции, пятнадцать месяцев на Шпицбергене, съездил в краткосрочные командировки в Исландию и Норвегию, побывал в Финляндии. Мне повезло. Каждая из упомянутых командировок связана у меня только с приятными воспоминаниями, хотя не могу похвастаться, что всё было гладко и беспроблемно. Я набивал на лбу шишки, портил отношения с начальством, подрывал свои шансы на быструю карьеру, но всё в конечном итоге как-то обходилось, устаканивалось, устраивалось. Сейчас я довольно отчётливо вижу свои промахи и просчёты, но сознаю, что в те времена у меня не было шансов на то, чтобы их как-то избежать. Они были запрограммированы самим образом нашей жизни — непоседливым, (сум)бурным, безудержным началом, сидевшим в каждом из нас.

Наилучший возраст для определения своих способностей и призвания — шестьдесят лет. В этом возрасте уже точно знаешь, кем бы ты стал, если бы можно было начать всё сначала.

Не так жили и живут скандинавы. Они в хорошем смысле живут не только сегодняшним днём, как мы русские. Они живут мудро, размеренно, не спеша, в своё удовольствие и не наступая на ноги другим. Кто понял жизнь, спешить не будет. И за это я всех их — и датчан, и шведов, и норвежцев — где-то люблю, уважаю, по-хорошему им завидую. О своих впечатлениях от Скандинавских стран я и хотел бы поделиться с читателем. Пусть только меня простят уважаемые аборигены этих стран за то, что впечатления эти были добыты не в ходе праздной, туристической поездки, а в результате специальных разведывательных миссий. В известной мере они, эти впечатления, — побочный продукт моей основной профессиональной деятельности, которая в первую очередь предполагала широкое и по возможности глубокое знакомство с особенностями Дании или той же Швеции.

Итак, судьба сделала мне шикарный подарок, дав возможность на тридцать с лишним лет с головой окунуться в захватывающую работу в одном из важных и ответственных подразделений, рядом с порядочными и самоотверженными людьми, ставившими интересы страны выше собственных.

Кадровик сказал, что в соответствии с установленным порядком с будущим сотрудником должен познакомиться руководитель подразделения, в котором ему придётся работать. Мне выписали пропуск, и в первый раз я вошёл в 5-й подъезд здания КГБ и на лифте поднялся на шестой этаж. В приёмной кабинета начальника сидела секретарша и доложила о моём приходе. Начальник был занят, но скоро освободился. От него вышел какой-то сотрудник с папкой в руках, а потом пригласили войти меня.

Окна просторного кабинета выходили на площадь Дзержинского, и, когда я вошёл, начальник, заложа руки за спину, стоял у окна и смотрел вниз на увертюру из снующих по кругу машин и молчал. Молчал и я, остановившись у дверей. Наконец молчание кончилось, начальник управления Михаил Степанович Цымбал повернулся ко мне лицом и пригласил сесть за приставной столик, а сам устроился в кресле напротив. Это был невысокий дородный мужчина лет пятидесяти пяти, с непроницаемым лицом и вальяжными манерами. Он начал меня спрашивать, я что-то отвечал, потом он говорил о сложности и ответственности предстоящей работы, а я внимательно слушал. Если бы меня сразу после беседы спросили, о чём шла речь, я бы затруднился с ответом. Я даже не понял, в каком же подразделении мне придётся работать и чем заниматься. Спрашивать об этом было не принято.


Репрессиям со стороны партии и правительства не подвергался, в белых армиях не служил.

Примерно такое же впечатление я вынес и с мандатной комиссии, последовавшей вскоре после беседы с Цымбалом М.С. Мандатная комиссия — это собрание опытных и мудрых сотрудников разведки, созываемая на период вербовочной кампании. Я уже думал, что нескончаемым собеседованиям пришёл конец, когда Юдинцев мне напомнил, что перед тем, как окончательно рассчитаться с институтом и пробежаться с обходным листом по коридорам, нужно было получить рекомендацию комитета ВЛКСМ. Это, конечно, уже была формальность, и по поводу того, что здесь могут встретиться подводные камни, я ничуть не переживал.

На заседание институтского комитета комсомола меня привёл Генка Анчифоров, секретарь нашей курсовой организации. Он оставил меня сидеть в предбаннике, а сам зашёл узнать, когда будет слушаться наш вопрос. Ждать пришлось недолго, Генкина голова высунулась в проём двери и кивком пригласила войти. Народу сидело человек пятнадцать. Анчифорову дали слово, и он начал зачитывать мою характеристику. Перечислив все положительные качества комсомольца Григорьева, он приблизился к основному месту, и я слегка насторожился. И недаром. «Комсомолец такой-то, — громко чеканя слова, читал Генка, — рекомендуется для работы в органах госбезопасности». Я чуть не упал со стула. Нам столько говорили о конспирации, нас так строго предупреждали о том, чтобы о предстоящей работе никто, кроме жены, не знал, что я был готов накинуться на нашего комсомольского вожака, заткнуть ему рот и... Все дружно, как ни в чём не бывало, будто такие рекомендации утверждали чуть ли не каждый день, подняли руки, и нас с Генкой выпустили наружу. Не обменявшись ни словом, мы разошлись с ним в разные стороны и больше никогда не встречались. Не хочу никого из членов комитета винить в разглашении служебной тайны, но позже убедился, что для многих, очень многих наш уход в Службу был тайной мадридского двора. Там, где тайну делят больше двух, тайна перестаёт быть таковой.

Это был первый прокол в хрупкой оболочке конспирации, так старательно раздуваемой вокруг кандидатов в разведчики. Хотя я ещё ни на шаг не приблизился к званию разведчика, но прокол этот воспринял довольно болезненно. Потом таких проколов будет больше, и воздушный шар конспирации сильно похудеет от них, но я уже привыкну и буду относиться к ним философски.

Примерно так — с некоторыми шероховатостями или без них — проходило оформление многих моих коллег на работу в разведку. Если Россия, по Гоголю, вышла из «Шинели», то советская разведка — из выпускников вузов. Как уже можно догадаться, заместитель декана по кадрам Юдинцев не просто так сидел в своём скромном кабинетике, а наблюдал за каждым из нас, изучал наши моральные и деловые качества, прикидывал, который из нас годится на роль будущего сотрудника ПГУ — Первого главного управления КГБ, в ведении которого находились вопросы внешней разведки Советского Союза.

Значительная прослойка разведывательных кадров поступала из других подразделений КГБ, в том числе и из территориальных. Реже приходили молодые дипломаты из МИДа СССР. Ещё реже организовывался так называемый партийный набор из молодых партийных функционеров. На Старой площади считали, что ИГУ время от времени нужно укреплять кадрами, и направляли на площадь Дзержинского свой передовой отряд. Некоторые из этих ребят становились хорошими оперативниками и пользовались уважением коллег. Иные так и не смогли избавиться от своих партийных замашек и продолжали свою карьеру уже в рамках чекистско-партийной деятельности. Отношение оперативной массы к ним было скептическим. В результате укрепления рядов службы как такового, на мой взгляд, не происходило: кандидаты из партийных органов были не лучше и не хуже других, но поскольку КГБ считал себя тогда отрядом партии, то отказываться от таких подарков было не принято.

Какие требования предъявляются к кандидатам для работы в разведке? В первую очередь молодой человек проверяется на лояльность к своей родине. Важное значение имеет физическое и психическое состояние его здоровья, чистая, не запятнанная криминальным прошлым биография, высокие моральные принципы и адекватная мотивация. Знаменитый разведчик Ким Филби называет пять качеств, необходимых для разведчика: дисциплина, терпение, внимание к деталям, выдержка и вера.

Список личных и деловых качеств, которые необходимы сотрудникам разведывательных служб, можно продолжить. Естественно, не каждый из сотрудников обладает полным их набором, да этого и не нужно. Вот взять, к примеру, такое качество, как склонность к авантюризму. В зависимости от ситуации эта человеческая особенность может принести крупный успех, и, наоборот, такое положительное качество, как природная осторожность, может сыграть с разведчиком злую шутку. Разведывательная работа не терпит шаблона и готовых рецептов. Есть какие-то определённые каноны, которые, однако, нужно применять творчески и не следует утрировать и доводить до абсурда. Базисный принцип любой работы — конспиративность — при желании тоже можно превратить в тормоз. Если последовательно его придерживаться, расширять и углублять до бесконечности, то окажется, что он, как зловредный вирус, постепенно «съест» саму разведку.

...Осенним хмурым августовским утром нас собрали в одном из дворов служебного квартала в Варсонофьевском переулке и на автобусе через всю Москву повезли по шоссе Энтузиастов за город. Проехав Балашиху, мы скоро остановились у массивных железных ворот, выкрашенных в зелёную краску. Ворота заскрипели, распахнулись, и автобус въехал на территорию 101-й школы КГБ, основанной в 1941 году для подготовки разведчиков-диверсантов, а со временем ставшей основной кузницей кадров для внешней разведки КГБ.


Докладываю: явился в ваше распоряжение согласно вашему распоряжению!

Сразу по прибытии всех новичков представили «дядькам», руководителям учебных отделений. Нашим «дядькой» стал полковник Толстиков Петр Игнатьевич, уже пожилой человек, лет шестидесяти. Его лоб пересекал шрам (бандитская пуля!), лицо было хмурым и неприветливым, как Ладога в непогоду, говорил он медленно и как-то весомо. Первое впечатление от встречи с ним было не очень благоприятным, но оказалось обманчивым, и мы потом по достоинству оценили его добрую, заботливую и справедливую душу.

Нас разместили в деревянных, барачного типа, общежитиях по три человека в комнате. Моими соседями по комнате оказались питерец и мурманчанин, уже имевшие опыт контрразведывательной работы и потому считавшие меня «салагой». Они беззлобно надо мной посмеивались и разыгрывали, пугая сообщениями о том, что по окончании школы меня заберут на «нелегалку».

Времени до обеда было предостаточно, и мы пошли знакомиться с обстановкой, посмотрели на учебные корпуса, столовую, клуб, библиотеку, спортивный зал и спортивные площадки, обошли по тенистым дорожкам почти всю территорию и впечатлились её размерами и высоким деревянным забором, её со всех сторон окружавшим. И вдруг прямо под ноги нам упал футбольный мяч. Над забором показалась хулиганская мордаха какого-то местного хулигана Квакина и нахально потребовала:

— Эй вы, шпионы! Подайте-ка нам мяч!

Один из нас молча поднял мяч и перебросил его через забор. Квакин, не поблагодарив, исчез, и игра по ту сторону забора возобновилась. Мы пришли к единодушному выводу, что наша зашифровка оставляет желать лучшего. Но несмотря ни на что, она продолжала осуществляться по всем канонам жанра.

Нам всем присвоили псевдонимы, начинавшиеся с той же буквы, что и фамилии, и с этого момента мы вступили в круг посвящённых и стали играть в таинственную игру со своими таинственными правилами. Приходившие в адрес иногородних письма передавались руководителю учебного отделения, а тот уже раздавал их адресатам вложенными в конверты. Условия проживания в школе были казарменными, увольнения в город и домой случались раз в неделю по воскресеньям.

Времени на раскачку не было, и уже на следующий день начались занятия. Кроме специальных оперативных дисциплин, изучали страноведение, основы дипломатической службы, протокол и этикет, иностранные языки и политнауки. Учебное время делилось примерно поровну между спецдисциплинами и иностранным языком. Два месяца спустя мы в торжественной обстановке приняли присягу. ПГУ было военной организацией, и внутри её жизнь регулировалась воинскими уставами. Сотрудники разведки не носили форму и ходили в «партикулярном платье», общение между собой и с начальством было неформальным, но вместе с тем воинская дисциплина присутствовала, офицерские звания и оклады действовали неуклонно, приказы вышестоящего руководства не обсуждались, а принимались к исполнению.

Поскольку в моём дипломе уже значились два иностранных языка, я надеялся от изучения языка освободиться. Не тут-то было! Обнаружив владение мной третьим языком — шведским — на уровне трёх семестров, руководство школы поставило мне задачу довести эти знания до уровня восьми семестров. Приходилось «вкалывать», как и всем другим. Преподаватель шведского языка Надежда Афанасьевна Лукашина много сделала для того, чтобы поставленная задача была выполнена. Задним числом понимаю, что руководство 101-й школы поступило мудро, загрузив меня по уши учёбой и лишив почвы для возникновения дурных наклонностей.

Теоретические знания мы получали на лекциях и из учебных пособий, практические навыки приобретались на семинарах и отрабатывались на городских занятиях — зимой и летом. С каждым днём мы всё глубже погружались в дотоле неизвестный мир и всё больше проникались важностью нового ремесла. Романтические представления о сути разведывательной работы шокирующим образом разбивались о грубую прозаическую реальность. Мы поняли, что о белых перчатках нужно было напрочь забыть—так же, как об общепринятых принципах морали. На первый план выходило понятие государственной необходимости. Ей подчинялся и своеобразный кодекс чести разведчика-офицера.

Городские занятия требовали тщательной подготовки, которая проходила без отрыва от учебного процесса. Это, конечно, сказывалось на их качестве, потому что времени на изучение города и подбор нужных мест для встреч, проверочных маршрутов и оперативно-технических мероприятий совершенно не хватало. Приходилось жертвовать единственным свободным днём — воскресеньем.

На городских занятиях пришлось впервые почувствовать терпкий (при)вкус оперативно-разведывательной работы. Мы все играли в сотрудников с дипломатическим прикрытием. Нашими противниками выступали боевые бригады наружного наблюдения 7-го Управления КГБ, работавшие за иностранными разведчиками. В роли источников и агентов выступали приватные преподаватели — отставные полковники разведки. В соответствии с полученными теоретическими знаниями и условностями игры мы должны были получать от них информацию, склонять к сотрудничеству и «воспитывать» в нужном направлении, а они — оценивать наши действия и в зависимости от этого корректировать свои: разыгрывать роль жадных до денег «липачей», подсовывать заведомо недостоверную информацию, опаздывать и срывать встречи, саботировать выполнение поручений. Встречи с «источниками» проводились в ресторанах, в которых мы за свой счёт угощали их водочкой или вином, цыплятами табака и салатами оливье. После каждой встречи мы писали подробные отчёты, которые потом Пётр Игнатьевич сопоставлял с отчётами «приватов». Разборы были честными, справедливыми, нелицеприятными и исчерпывающими.

На городских занятиях, как и в боевой работе, естественно, не обходилось без ЧП и накладок. Происходили и забавные ситуации.

По условиям игры мне нужно было провести тайниковую операцию под наружным наблюдением. В боевых условиях изымать или закладывать тайник на глазах у филёров приходится в случае крайней необходимости, когда дело значительно перевешивает личную безопасность разведчика. Спецшкола готовила нас и к таким превратностям судьбы. Мой тайник был подобран в здании редакции газеты «Правда» в подвальном переходе от служебных кабинетов к пищеблоку. Контейнер, в котором была закамуфлирована «важная информация» в непроявленной плёнке, представлял собой самодельный картонный указатель-стрелку с приглашающей надписью «В столовую». Мой коллега по учебному отделению должен был повесить этот указатель на стене коридора, а мне предстояло его бесшумно и незаметно снять. Задумка показалась мне благородной: нужно было помочь проголодавшимся сотрудникам партийной прессы побыстрее добраться до источника питания.

В день операции «наружка» исправно топала за мной по проверочному маршруту, дыша чуть не в затылок, я менял виды транспорта и неуклонно приближался к заветному месту. У редакции «Правды» я вышел из троллейбуса и, не останавливаясь, направился к тайнику. Для бригады наружного наблюдения такой маневр предугадать было трудно, сработать на опережение было невозможно, так что ей пришлось пустить своего сотрудника вслед за мной. Этого мне и было нужно. Я топал по цементному полу перехода, и мои шаги гулко отзывались в ушах. Такие же шаги раздавались за спиной — слежка не отставала.

Когда я подошёл к тайнику, то увидел, что прямо рядом с табличкой поставлен табурет, а на табурете сидел пожилой то ли охранник, то ли сторож. Это был сюрприз! Две недели тому назад, когда я подобрал это место, здесь никого не было. Что делать? Шаги за спиной неумолимо приближались, надо было на что-то решаться. И я решился. Напустив на себя самый безразличный вид, я приблизился к табличке и на глазах изумлённого вахтёра спокойно сорвал её со стены и положил за пазуху.

— Ты что... ты зачем? — завопил вахтёр. — Добрые люди повесили, а ты филюганишь!

Но я уже не слушал его и бежал к выходу. На разборах «полётов» Толстиков об этом инциденте ничего не упомянул, а я, естественно, проявлять инициативу не стал, но вывод на будущее сделал.

С одним моим сокурсником по школе произошёл ещё более комичный случай. П.И. Толстиков объявил, что во время городских занятий один из нас будет «продан» и отдан «наружке» на съедение, то есть его место и время операции станет известным «противнику». По правилам игры «противник» должен организовать захват разведчика с поличным. Кто станет жертвой сговора и когда это произойдёт, никто не знал. Все выходили в город с тревожным чувством ожидания этого рокового события, что делало учебные занятия ещё более похожими на боевую работу. Это называлось учиться «в условиях, приближённых к боевым».

Итак, наш товарищ из Петрозаводска отправился на тайниковую операцию. Ему, как и мне в вышеописанном случае, предстояло изъять тайник, который сам лично подобрал. В качестве контейнера петрозаводчанин выбрал силикатный кирпич, который его напарник заложил в каком-то проходном дворе.

Убедившись в отсутствии слежки, петрозаводчанин прибыл на место и приготовился изымать контейнер. Когда он с некоторыми усилиями выколупал кирпич из стены и приготовился опустить его в сумку, до его слуха донёсся скрежет автомобильных тормозов. Он оглянулся и увидел, как из подъехавшей «Волги» посыпались молодые, крепкого спортивного телосложения люди. Они молча и сосредоточенно бежали к нему. Сомнений не было — это были сотрудники наружного наблюдения, которые знали место и время операции задолго до того, как наш бедный слушатель вышел на проверочный маршрут. Времени на размышление не было, нужно было избавляться от улики. Так нас учили в 101-й школе.

Когда можно было различить даже цвет глаз приближавшихся «наружников», наш бедолага широким движением правой руки отбросил контейнер куда-то в сторону. Раздался женский крик и стоны:

— Караул!! Убивають ни за что!

Он оглянулся и увидел, что неподалёку, поверженная силикатным изделием наземь, лежала старушка. В руках она крепко держала авоську, из которой высыпались несколько картофелин, две свеколки и одна морковка. Старушка возвращалась из овощного магазина своим излюбленным проходнячком, неожиданно превратившимся в место оперативных разборок.

— Ты что же, подлец, делаешь? — закричал один из «на-ружников», заламывая слушателю руки за спину. — Калечишь невинных прохожих?

«Наружник» помог бабушке подняться на ноги.

—Не бойся, бабушка,—приговаривал он, отряхивая её одежонку и подбирая обронённые овощи,—мы его сейчас приструним. Мы не позволим ему нападать на простых советских пенсионеров.

— Уж вы с него, внучки, построже спросите, построже! — говорила успокоенная бабушка и поковыляла домой. — А то ишь взяли свободу, филюганы подзаборные!

Бабка ушла, и петрозаводчанин остался один на один с «противником».

— А это что такое? — спросил его первый, что заламывал руки, — вероятно, старший бригады, — и сунул ему под нос злосчастный контейнер.

— Кирпич — что же вы не видите?

— Вот именно кирпич, вещественное доказательство покушения на прохожих. Мы его прихватим с собой, а заодно с ним — и тебя. Поехали в участок.

Два «наружника» подхватили петрозаводчанина под руки и повели к машине. Старший шёл сзади с кирпичом в руке, торжественно демонстрируя его всем любопытным.

— Ещё одного схватили, — прокомментировал задержание проходящий мимо старичок. — Очень похож на того бугая, который прошлой зимой снял с меня шапку.

Хорошо, что вся процессия уже садилась в машину и не слышала этих слов, иначе история криминальных деяний задержанного обогатилась бы ещё одним важным эпизодом.

Повезли задержанного, конечно, не в милицейский участок, а на конспиративную квартиру бригады, и там ему учинили пристрастный допрос. Первым делом попросили предъявить документы, расспросили о месте работы и жительства и, естественно, выявили массу нестыковок в легенде слушателя. Как говорил один из персонажей в фильме Эйзенштейна «Александр Невский», кольчужка оказалась коротка. Наш петрозаводчанин был тёртый калач, он отчаянно защищался, но факты упрямая вещь: упрутся в тебя рогами, словно корова, и никуда от них не отвертишься.

Потом приступили к изучению контейнера и быстро сообразили, что внутри кирпича что-то есть. Расковыряли кирпич, извлекли из него непроявленную плёнку и стали «клеить» ему шпионаж в пользу иностранной державы. Жертва сговора утверждала, что кирпич видит в первый раз в своей жизни. Тогда оскорблённые «милиционеры» стали обвинять его в клевете на «советскую милицию» — ведь получается, что это они подсунули ему кирпич, в то время как они собственными глазами видели, как он им хотел убить бабушку.

Время шло, допрос продолжался, но было видно, что рвение у «наружников» поубавилось и начатая несколько часов назад игра уже не казалась такой развлекательной. Тогда они позвонили Петру Игнатьевичу, который как-то странно быстро приехал и забрал своего слушателя домой. На разборе «дядька» похвалил его за стойкость и выдержку, но покритиковал за недоработки в легенде. Петрозаводчанин не возражал: он, как и все мы, знал, что это была не его вина, а беда. Легенда строилась с учётом реальностей, а реальность была такова, что глубокой зашифровкой слушателей спецшкола не занималась, да в этом и не было необходимости.

Учебный год кончался. Мы закончили практические занятия в городе и приступили к сдаче государственных экзаменов. Потом был выпускной вечер, на котором присутствовал начальник разведки генерал-лейтенант Сахаровский А.М. Это был умный и дальновидный руководитель, внимательный к подчинённым начальник, доступный в обращении и добрый человек. При нём разведка получила своё бурное развитие и добилась блестящих результатов. К концу учёбы я уже знал, что работать пойду в самое засекреченное подразделение — Управление «С», и испытывал внутреннюю гордость. После месячного отпуска я, младший лейтенант и младший оперуполномоченный, как первоклассник, с бьющимся от волнения сердцем 1 сентября поднялся на 6-й этаж известного здания. Начальник европейского направления Георгий Михайлович Соколов долго рассказывал, чем занимается отдел и в чём будут заключаться мои обязанности. Для быстрого вхождения в курс дела мне предложили типовой план, рассчитанный чуть ли не на целый год.

Меня сразу «посадили» на скандинавские дела. На первых порах пришлось много читать, чтобы понять смысл того, что называется документацией нелегала. Опытный сотрудник направления скандинавист Снигирёв Г.С. стал моим неформальным наставником. Первое время «ученичества» я был у него на подхвате: составлял обзорные справки, делал переводы со скандинавских языков на русский, приводил в порядок оперативные дела, подшивал их и сдавал в архив. Главным и самым острым оружием для меня стала большая сапожная игла, которой я прошивал насквозь том дела, зажатый тисками в специальном станке.

Забегая вперёд, скажу: я проработал шестнадцать лет в отделе документации, поделив это время между двумя длительными, несколькими короткими командировками и работой в центральном аппарате. Потом меня перевели в отдел подготовки спецконтингента, затем — в региональный отдел, где я уже непосредственно руководил работой выведенных за кордон нелегальных разведчиков. После этого была ещё командировка на Шпицберген по линии политической разведки, преподавательская деятельность в Краснознамённом институте и работа по взаимодействию с иностранными разведками в Управлении внешних связей, пока не наступило время увольнения на «заслуженный отпуск». Тридцать с лишним лет промелькнули как один день, потому что некогда было остановиться и поразмышлять о смысле жизни. Мы были молоды, полны энтузиазма и желания сделать как можно больше для безопасности страны, и мы торопились жить и выпить сполна чашу жизни...

Я с благодарностью вспоминаю теперь годы, проведенные в разведке ПГУ и СВР. В Службе господствовала удивительная атмосфера гармонии, благожелательности и творчества. Вероятно, именно это называется духом корпоративности. Немудрено, что мы, погрузившись в профессию, плоховато знали советскую и постсоветскую действительность, и когда уволились на пенсию, то многие из нас столкнулись с непреодолимыми проблемами.

Мне повезло: ещё находясь на службе, я написал свою первую книгу «Иуда из Ясенева». Тут моим наставником снова стал мой коллега-пенсионер Виталий Чернявский, отредактировавший мой первый опус и помогший его опубликовать. Успех её и положительные отклики у коллег послужили импульсом для моих последующих литературных занятий. Жизнь снова приобретала смысл, а неограниченная свобода наполнялась новым содержанием, новыми ожиданиями, хлопотами и новыми открытиями.

...Итак, дорогой читатель, приглашаю тебя в путешествие по Исландии, Дании, Швеции и Шпицбергену, а в перерывах между поездками будем устраивать своеобразный отдых и говорить на некоторые злободневные и не очень злободневные темы.


ИСЛАНДСКАЯ ПРЕЛЮДИЯ

...Нет правил для описания путешествий...

И.А. Гончаров

В Скандинавию я первый раз попал, если можно так выразиться, не через парадную дверь, а через заднюю калитку. Нет, я не был заброшен на чужую территорию с подводной лодки. Я получил штемпель о въезде в новенький дипломатический паспорт, но «чистым» дипломатом, конечно, не был. В этом была своя — независимая от моей воли — профессиональная логика. И воспользовавшись дипломатическим прикрытием, я начал своё знакомство с уцелевшими остатками той «Викинголандии», которая на своей прародине не так уж ощутимо даёт о себе знать.

Я проработал в отделе два года, когда руководство отдела сочло необходимым, а главное, возможным направить меня в рекогносцировочную поездку в Исландию и Норвегию. Отдел, в который я попал после спецшколы, был в управлении функциональным и занимался всеми странами мира. Конец 60-х совпал с периодом бурного развития разведывательной службы, открытия новых резидентур и освоения новых регионов. Не остался в стороне от этой экспансии и наш отдел, который за время своего существования почти исчерпал свои оперативные возможности в традиционно-излюбленных странах и нуждался в свежих идеях и методах. Разведка, как и всё народное хозяйство, двигалась по пути экстенсивного развития.


Это не факт, это было на самом деле.

Мои товарищи по другим направлениям работы активно осваивали недавно появившиеся на карте самостоятельные государства Азии и Африки, и многие из них уже побывали кто в Бурунди, кто в Того, кто в Тунисе или на Мадагаскаре. Как правило, во всех этих странах уже были созданы резидентуры, но нога представителя нашего отдела и управления там ещё не ступала.

Это была благословенная пора для подобных путешествий! Страна стала в больших количествах получать нефтедоллары, и начальнику финотдела ПГУ не приходилось трястись над каждой копейкой, приберегая её в основном для загранпоездок высокого начальства, как это вошло в правило во времена перестройки и последующих глубоких общественных и социальных потрясений.

Активным застрельщиком всей этой глоубтроттерской[2] деятельности был начальник отдела Павел Георгиевич Громушкин, проработавший в одном и том же подразделении аж со времён самого Шпигельгласа[3] и начинавший свою карьеру с самых оперативных низов. В моём представлении конец 1930-х был таким отдалённым историческим пластом, который сливался и пропадал за временным горизонтом Рождества Христова. Поэтому Павел Георгиевич выглядел в моих глазах легендарной, почти мифической фигурой, сравнимой лишь с каким-нибудь героем времён осады Трои. Он видел великих нелегалов Быстролётова, Короткова, Аксельрода, Ахмерова, Зарубина, сталкивался по работе с талантливыми оперативниками Агаянцем, Эйтингтоном, Судоплатовым, Серебрянским, Орловым и др.

Не окончив ни гимназий, ни университетов, Павел Георгиевич был настоящим русским самородком, способным широко, по-государственному мыслить, воспринимать всё новое и брать его на вооружение, разбираться в людях и уметь мобилизовывать их на достижение результатов. Только начальником отдела ПэГэ (так его звали в управлении «С») проработал более двух десятков лет и крепко сидел в своём начальственном кресле при всех руководителях управления, разведки и председателях КГБ. Он уверенной рукой вёл корабль по курсу, который сам определял и тщательно контролировал, держа нос по ветру. В известном смысле можно было, подобно французскому королю, говорить перефразированными словами, что отдел — это Павел Георгиевич. Официальное название нашего отдела не вызывало у большинства сотрудников ПГУ никаких ассоциаций, но достаточно было упомянуть, что его начальником был Павел Георгиевич, всем всё становилось ясно.

В нашем европейском направлении найти «целинные» страны было достаточно сложно — старушка Европа изъезжена и истоптана всеми разведками мира вдоль и поперёк. И всё же одна такая страна была найдена. Ею оказалась далёкая и загадочная Исландия.

— До войны и сразу после войны мы использовали возможности Скандинавских стран в наших оперативных целях, а вот последнее время как-то подзабыли о них. Сказались увлечение другими регионами и нехватка квалифицированных специалистов со знанием скандинавских языков, — заключил Павел Георгиевич, обращаясь скорее к начальнику направления Георгию Михайловичу Соколову, чем ко мне, желторотому оперу. Он вызвал меня к себе вместе с «направленцем», чтобы предварительно обсудить мою краткосрочную командировку. — А вот Исландия для нас совершенно неизвестна. Надо съездить, посмотреть. Заодно и обкатку пройдёшь, — заключил он, обращаясь уже ко мне.

Я сидел, не чуя под собой стула и не пропуская ни одного слова, вылетавшего из слегка косноязычных уст начальника. Примерно так, вероятно, чувствовал себя Колумб, стоя на коленях перед испанским королём, формулировавшим для него задание перед отправкой в кругосветное путешествие. Неужели и я дожил до того момента, когда загляну по ту сторону «бугра», за которым скрывается прекрасная неизвестность, обещающая славу, почёт и успех? Как и все начинающие молодые оперработники, я буквально горел желанием побыстрее испытать себя в каком-нибудь хоть маленьком деле.

Начальство отпустило меня в Исландию на две недели! Сразу после беседы у ПэГэ я приступил к подготовке к командировке: проштудировал всё, что было в отделе и управлении, покопался в общей и оперативной библиотеке, постажировался в других подразделениях, «скроил» и «примерил» на себя легенду мидовского работника.

Отъезд из Москвы был намечен на первую декаду декабря 1968 года. По пути в исландскую столицу предстояло сделать пересадку в Копенгагене. Дания, бывшая колониальная владелица Исландии, взяла теперь на себя роль старшей сестры, по-прежнему ревниво следившей за контактами со Страной гейзеров и вулканов. Между обеими столицами была налажена регулярная авиалиния, обслуживаемая исландской компанией «Лофтлейдир». Услугами этой фирмы традиционно пользовались советские дипломаты, дипкурьеры и командированные. Когда в Рейкьявик летели курьеры, то нашим посольством в Копенгагене закупались авиабилеты не только для них, но и для дипломатического багажа — обычно на два-три места. Багаж грузился не в багажное отделение, а заносился обычно в салон и воодружался на кресла рядом с сиденьями курьеров. В копенгагенском отделении «Лофтлейдира» к этим странностям русских привыкли, и билеты для неодушевлённого дипломатического груза продавались безропотно. Всё равно самолёт летал полупустым.

Исландия тогда закупала в Советском Союзе нефть и нефтяные продукты, приглашала к себе советских гидростроителей и расплачивалась за всё своей знаменитой треской и селёдкой. Большие заголовки в мировой прессе сделала тогдашняя тресковая война Исландии с Великобританией, и симпатии советских людей были однозначно на стороне гордых исландцев, отстаивавших своё право на выживание. Рыбная продукция — основа экономики страны, рыболовство — главное занятие исландцев.

...Самолёт «Аэрофлота» приземлился в Каструле где-то во второй половине дня, и над городом уже спускались сумерки. В транзитном зале, где нужно было дожидаться самолёта на Рейкьявик, была запланирована встреча с представителем нашего отдела в составе копенгагенской резидентуры Олегом Гордиевским. В Центре я «сидел» на Скандинавских странах и курировал его работу. Я успел уже познакомиться с ним лично в 1967 году во время его приезда в очередной отпуск. Кажется, в этот момент он ещё не стал предателем.

В моём распоряжении было не менее пяти часов, и в голову закрадывалась крамольная мысль о том, как бы было здорово использовать это время на хотя бы мимолётное знакомство с датской столицей. И. Гончаров, проплывая на фрегате «Паллада» через Эресунн мимо Копенгагена, страшно расстроился из-за того, что шторм помешал ему сойти на берег. Не попал в датскую столицу по какой-то случайности и Н. Карамзин. Неужели мне тоже не повезёт, как не повезло в своё время моим маститым соотечественникам?

Гордиевский встретил меня у трапа самолёта и тут же представил маленькому тщедушному пожилому человечку, напоминавшему нахохлившегося воробья, по чужой воле оказавшегося в клетке. Это был посол СССР в Дании В. Орлов, прибывший в аэропорт, чтобы встретить какого-то важного гостя из Москвы. До назначения в Копенгаген Орлов долго был не у дел в Москве, никуда не выезжая, пока не был востребован кем-то на Старой площади для Дании. А вообще-то он имел довольно громкое прошлое и оставил свой след в советской дипломатии.

Орлов встретил своего гостя и тут же удалился. Гордиевский поспешил вслед за послом, успев, однако, предупредить меня о том, что скоро вернётся и найдёт меня в транзитном зале.

Ждать пришлось недолго. Гордиевский появился в транзитном зале минут через пятнадцать.

— Всё, я освободился и нахожусь в твоём распоряжении. Когда отлетает самолёт в Рейкьявик?

Я назвал время.

— Ну что ж, у нас есть время прокатиться по вечернему городу и заехать ко мне на Тагенсвай перекусить.

— Как так? — Мне показалось, что я ослышался.

— А очень просто. Я договорился тут с иммиграционным начальником о том, чтобы тебе сделали транзитную визу для выхода в город.

— Здорово. Поехали, не будем терять время.

От Каструпа, расположенного на полуострове Амагер, до центра Копенгагена мы доехали за какие-нибудь двадцать минут. Датская столица по сравнению с Москвой выглядела поистине сказочным городом. До рождественских праздников оставалось чуть ли не три недели, а Копенгаген уже сверкал морем огней, искрился на морозном воздухе гирляндами, венками, ёлочными украшениями, подсвечивался хитроумными прожекторами и тонул в умопомрачительных витринах, в которых в обязательном порядке были выставлены красный Дед Мороз, венки с еловыми шишками, свечи. Улицы буквально дышали довольством, умиротворённостью и прущим изо всех углов достатком. Создавалось впечатление, что всё население города вышло на улицы, чтобы степенно и неторопливо засвидетельствовать своё глубокое удовлетворение царящей повсюду предпраздничной атмосферой.

В моей взрослой и далеко не экзальтированной голове возникали образы и персонажи, навеянные сказками Ханса-Кристиана Андерсена, которыми я зачитывался в детстве. Казалось, вон из того подъезда сейчас выйдет оловянный солдат и, сделав по всем правилам ружейный артикул, торжественно зашагает к Амалиенборгу[4]. А там на балконе покажется пузатый и важный король, воображающий себя властелином всей земли и одетым в самые богатые наряды, но на самом деле вышедшим на мороз в чём мать родила. Навстречу, держась за руки, идёт мальчик с девочкой — это, конечно, Кай с Гердой вышли на улицу, чтобы выбрать себе подарок. А в этом подвале, вероятно, жил когда-то сам сказочник.

Вспомнил советского писателя Геннадия Фиша, создавшего серию книг про Скандинавские страны. В очерке «Здравствуй, Дания!» он описывает, как ходил по улицам Копенгагена и от имени вселившегося в его душу тургеневского Хоря неодобрительным тоном комментировал то или иное явление: «Это у нас не шло бы... Это непорядок». (Хорь, в отличие от Калиныча, вообще, как известно, неодобрительно относился к загранице.)

А я ловил себя на мысли, что внутри меня поселился именно антипод Хоря-Фиша, разлюбезный Калиныч, восторженная душа, принимавшая на веру всё, что ни покажут. Нет, одёрнул я себя мысленно, так нельзя, нельзя размягчаться, так и недолго до... Крамольную мысль я немедленно прогнал, как только мы с Гордиевским вступили на Streget — пешеходную улицу длиной около километра, протянувшуюся от Королевской Новой площади до Ратушной.

Во-первых, само понятие пешеходной улицы в центре города сбило тогда меня с толку. Зачем? Для чего? Кому это нужно? А где же проехать автомобилям? Непорядок. (Силён всё-таки Хорь в русском человеке!) И потом: откуда у датчан столько ювелирных магазинов? Золото-то у них не добывается, драгкамней не водится. Странно... И Калиныч окончательно-таки покинул меня в этот вечер, уступив место подозрительному скептику Хорю.

Между тем время неумолимо бежало вперёд и сокращало мою остановку в Копенгагене. С чувством гордости истинного хозяина, показавшего свои апартаменты гостю, Гордиевский усадил меня в свою «форд-кортину» и повёз к себе домой «откушать». По пути где-то справа мелькнуло наше посольство, потом американское, потом проехали парк, и, наконец, мы въехали на улицу Тагенсвай. Здесь, в старинном, солидном по московским меркам доме, посольство снимало для атташе Гордлевского двухкомнатную квартиру.

Нас встретила милая и добрая хозяйка Лена, жена Гордлевского, и... свирепый сиамский кот Барсик, изодравший своими когтями всю посольскую мебель и обои в квартире. Барсик встретил меня недоверчивым злобным шипением, но от прямой атаки воздержался, вычисляя, вероятно, что это за фрукт появился в его владениях. В течение всего обеда я чувствовал на себе его взгляд и был наготове, чтобы отразить любую с его стороны гадость. Из-за Барсика я был лишён возможности вести непринуждённую светскую беседу и наслаждаться гастрономическими раритетами вроде поданных в масле копчёных мидий и мясного блюда «тартар».


Неравнодушен к вкусной пище, а также к сырам.

Настроение тем не менее было праздничное, мы пили знаменитый датский аквавит «со слезой», много болтали о Москве, о Копенгагене, о литературных новинках и о театральных премьерах. Как принято при таких встречах, поведал Гордиевскому об общих знакомых в Центре. Они с женой были в восторге от Дании, от датчан, от Копенгагена, и оба торопились наперебой рассказать мне об этом. В приятном застолье незаметно пролетело время, и надо было собираться в путь. Атмосфера при встрече была, пожалуй, самой непринуждённой за всё моё знакомство с Гордиевским. Слегка пьяный и сытый, я возвращался с ним обратно в Каструп и уже довольно снисходительно, как и полагается сытому Хорю, поглядывал по сторонам.

Через час я сидел в полупустом «Боинге-747» и переваривал духовную и материальную пищу, полученную в Копенгагене.

...Процессу переваривания активно способствовали разнообразные и подаваемые в неограниченном количестве горячительные напитки. «Лофтлейдир» не жалел денег на угощение, пытаясь привлечь больше пассажиров на свой трансатлантический рейс. Свой полёт исландцы начали в Люксембурге, продолжили его в Дании и Великобритании, по пути делали посадку у себя дома, а заканчивали свой путь аж в Нью-Йорке. Несмотря на такой длинный маршрут, в салоне самолёта собралось не более двадцати человек, и все они летели до Рейкьявика.

Очевидно, экипаж самолёта решил взять реванш за пустой салон спиртными напитками. Стюардессы выкатили несколько тележек с бутылками и распределили их по местам более-менее кучного скопления пассажиров, чтобы забрать их уже перед самой высадкой в Кефлавике. Сидевший рядом молодой человек после пары «лонг дринков» вступил со мной в разговор, из которого он выяснил, кто я и откуда, а я узнал, что он — норвежский студент, обучающийся по обмену с Исландией в Рейкьявикском университете. Каким викинг был филологом, судить не берусь, но виски и джин он держал великолепно. А я-то, грешным делом, думал, что это качество характеризовало исключительно одних вятичей.


К спиртному относится лояльнопьёт любые алкогольные напитки.

Норвежец — кажется, его звали Эриком — всю дорогу развлекал меня рассказами о своих успехах у исландок, и глядя на его довольно заурядные внешние данные, я начал составлять о женской половине исландского населения довольно нелестное мнение. Филолог хохотал гомерическим смехом над своими шутками, и остальные пассажиры стали бросать в нашу сторону укоризненные взгляды. Потом норвежец достал фотоаппарат и истратил на меня минимум полплёнки, старательно снимая со всех ракурсов. Последнее мне не понравилось, и я стал смотреть по сторонам или прятаться за кресло, чтобы не попасть в объектив.

Я хорошо помнил советы, полученные в спецшколе: разведчик должен по возможности избегать паблисити, чтобы не оставлять за собой никаких следов. Он должен пройти по этому миру бесшумной и незаметной тенью, зарезервировав лишь к старости единственную возможность скромно разделить неудовлетворённое профессиональное тщеславие на какой-нибудь встрече с молодым пополнением, на которое высокое начальство, может быть, как-то соблаговолит его пригласить[5].

На пути в Англию самолёт попал в жестокий циклон, огромный фюзеляж боинга трепало как соломинку. Мы то и дело проваливались в воздушные ямы, и под ложечкой у меня сильно подташнивало. Эрик рассказал мне, что исландские лётчики летают в любую погоду и известны своей бесшабашностью и мастерством. Я, в отличие от Эрика, не был наслышан о достоинствах исландских авиаторов и сидел как на иголках, ожидая, когда же мы рухнем вниз. Гомерический хохот соседа звучал как реквием на похоронах, но тем не менее я был благодарен Эрику за то, что он помог скрасить мне бесконечно тянувшееся время и притупить страх за свою молодую жизнь в самом начале разведывательной карьеры. «Слабительное для души» не позволило нам с Эриком заметить короткую техническую посадку то ли в Манчестере, то ли в Ливерпуле, а может быть, в самом Бирмингеме.

Ранним декабрьским утром самолёт приземлился наконец в Кефлавике.

Кефлавик во время Второй мировой войны использовался союзниками в качестве военно-воздушной базы. Сначала на остров пришли англичане, а за ними — американцы. После войны американцы так и «застряли» на ней, развернув свои подразделения уже против бывшего союзника по антигитлеровской коалиции. (До сих пор американцы так и не научились соблюдать меру в пользовании чужестранным гостеприимством: куда бы их ни пустили, уходить они оттуда не собираются.) Практически городок стал американской территорией, войдя в инфраструктуру НАТО. Правда, поскольку на территории Исландии не было других аэродромов, американцы позволили использовать Кефлавик в качестве гражданского аэропорта для исландских авиалиний. Таким образом в период холодной войны советским гражданам, попадавшим в Исландию, предоставлялась уникальная возможность легально находиться, пусть недолго и под соответствующим контролем, на территории военной базы США.

За стеклом иллюминатора было хоть глаз коли. Прожорливому и кровожадному волку Фенриру, по всей видимости, всё-таки удалось обмануть самого Одина и проглотить-таки наше солнце[6]. Одинокие огоньки скудно освещали окрестность, не давая возможности составить о ней ясное представление. Жиденькой струйкой пассажиры потянулись к небольшому строению, оказавшемуся административным зданием международного аэропорта. Американских военных видно не было. Паспортные формальности продолжались недолго, иммиграционный чиновник без всяких вопросов поставил в паспорт штамп о прилёте и отпустил меня восвояси. Через пять минут я в нерешительности стоял в небольшом холле, ожидая, когда ко мне подойдёт кто-нибудь из посольства или резидентуры. Я сразу узнал «своего», как только он появился в дверях. Встречал меня сам резидент, немолодой уже мужчина, отрабатывавший, по всей видимости, последнюю свою командировку.

— Борис Николаевич? Меня зовут Николаем Ивановичем. Поехали?

Я с радостью согласился, тем более что моего отца тоже звали Николаем Ивановичем. Мы прошли к его машине. Вокруг было по-прежнему темно, хотя по московскому времени уже пора было светать. Отъехав от аэропорта, мы сразу нырнули в густую мезозойскую темноту, прорезаемую ярким кинжалом фар. На бледном фоне покрытого плотными облаками неба отражались причудливые холмы и вздыбленные кучи неизвестной мне породы, будто оставленные поработавшим на славу гигантским бульдозером.

Асфальт был великолепный, и «форд» бесшумно нёс нас по какой-то обручевской Плутонии, правда лишённой малейшего намёка на растительность. Наконец я не вытерпел:

— Николай Иванович, что это такое? — Я показал пальцем за окно.

— Лава.

— Что-о-о?

— Застывшая лава. Вулканическая порода.

Я сразу вспомнил о вулканическом происхождении Исландии, но одно дело — читать, а другое — увидеть всё это наяву.

— И что — вся страна такая?

— Да нет, местами встречается и травка, мхи. Ведь у исландцев масса овец, чем-то кормиться они должны.

— А деревья?

—Практически нет. Вот сейчас под Рейкьявиком планируется разбить парк, но это всё когда-то будет[7].

Когда мы въехали в Рейкьявик, начало светать, но город разглядеть не удалось. Николай Иванович отвёл меня в гостевую комнату и предложил хорошенько выспаться.

Спать почему-то не очень хотелось, перед глазами проходили шикарные предрождественские картинки Копенгагена, перемежаемые фантастическим пейзажем Исландии, в ушах раздавался пьяный смех филолога-ловеласа Эрика, а в полутёмном окне полуподвальной гостевой мелькала морда сиамца Барсика. Ко всему прочему в нос лез неистребимый запах тухлых яиц: здание посольства, как и весь город, обогревалось горячей водой из гейзерных источников, содержащих сильную концентрацию серы. Потом я куда-то поплыл и сразу провалился в бездну.

Проснулся я оттого, что меня здорово, как на корабле, качало. Комната ходила ходуном, стены трещали и люстра раскачивалась из стороны в стороны, готовая вот-вот упасть на мою голову.

«Когда же кончатся эти кошмарные сны!» — подумал я с досадой за допущенный накануне перебор по части горячительных напитков и закрыл глаза, чтобы продолжить сон. Но что-то было не то, в нос опять полезла сера, и я понял, что уже не сплю. Я прислушался: в доме было тихо, обитатели, вероятно, продолжали спать. Дом на какое-то время успокоился, не двигал своими стенами, люстра замерла на своём месте.

«Чертовщина какая-то! Значит, всё-таки мне это приснилось?»

И тут как бы в опровержение этого нелепого предположения по дому опять прошла крупная дрожь, где-то вдали прокатился гул, люстра вновь пришла в движение. Я испуганно вскочил с постели. Землетрясение! Как я раньше не догадался, ведь Исландия — страна вулканическая, молодая, и землетрясения здесь не являются редкостью. Первой мыслью было: «Бежать!» Но, не услышав в доме и за его пределами каких-либо признаков беспокойства или паники (люди вообще куда-то пропали), я уговорил себя остаться в постели, чтобы не показаться смешным в глазах аборигенов. Подумать только: испугался землетрясения!

Как ни странно, я снова заснул и проспал ещё пару часов без всяких сновидений. Поздним утром в гостевую заглянул Николай Иванович и рассказал, что в районе Рейкьявика было пятибалльное землетрясение, в городе кое-где дали трещины дома, лопнули трубы водяного отопления, но человеческих жертв нет. Всё хорошо, прекрасная маркиза!

После завтрака резидент повёл меня, как это полагается, представлять послу. Негласный этикет взаимоотношений «ре-зидентурских» с «посольскими» непременно предполагал эту процедуру, независимо от сроков пребывания командированного в стране, его чина и звания и целей командировки. Правда, если прибывший занимал солидное положение, время аудиенции значительно увеличивалось, и беседа могла кончиться на весьма дружеской ноте и даже приглашением «вместе отобедать» или «накоротке отужинать».

Кроме чисто протокольных соображений, такие визиты имели сугубо прозаическое объяснение: главе дипломатического представительства было полезно убедиться, что представитель «ближних соседей» появился в посольстве не для того, чтобы делать под кого-нибудь «подкопы» или искать «компру». «Чистые» дипломаты в своей практической деятельности непременно учитывали благоприобретённый исторический (в основном отрицательный) опыт и в отношениях с представителями КГБ не отходили от ставшей генетической линии поведения «держись от чекистов подальше», хотя в описываемое время эти комплексы проявлялись всё-таки не в такой острой форме, как тридцатью годами ранее. Впрочем, это зависело от того, какими людьми были чекисты и какими — сами «чистые».

Посол был неглупый мужик, к представителям разведки относился без предубеждений, поэтому долго на моей персоне задерживаться не стал. Через пять минут мы с Николаем Ивановичем вышли из его кабинета и уединились за «секретной» дверью резидентуры, чтобы обсудить моё задание и способы его выполнения. Оговорюсь сразу, что заданием не предусматривалась вербовка агентов или проведение явки с ценным источником. Всё было значительно проще: нужно было собрать максимум общедоступной информации, на основании которой можно было сделать вывод о возможности и целесообразности работы по Исландии. Скажу также, что такая возможность априори не просматривалась, но для формального закрытия вопроса, как в науке, требовались определённые оперативные выкладки.

Две недели в Рейкьявике я провёл в стенах посольства, листая различные справки, отчёты и обзоры посольства и резидентуры и беседуя с дипломатами. Я с благодарностью вспоминаю о помощи, которую мне оказали «чистые» сотрудники посольства Подражанец, Комиссаров и Шаманин. С Серёжей Комиссаровым, владеющим несколькими скандинавскими и европейскими языками, мне пришлось потом вместе проработать в Дании и Швеции, а с Шаманиным тоже столкнуться в Швеции.

Кстати, о языках. Кроме того, что мы впереди всей планеты в области балета, нужно отметить, что ни в какой другой стране, кроме нашей, не поставлено так досконально изучение иностранных языков. Где, в каком государстве вы встретите дипломатов, владеющих исландским языком, на котором говорят всего двести тысяч человек? Такие люди были и, я надеюсь, ещё живы. Я знал их и видел. Это упомянутые выше Комиссаров и Подражанец, ученики известного в кругах МИДа и за его пределами профессора Якуба. Как скандинавист могу подтвердить только, что это явление на уровне маленького чуда света.

Свободное время использовал для прогулок по городу, а вечера — для хождения в «киношку». Рейкьявик — небольшой по нашим, да и по европейским масштабам город, и его можно обойти за пару часов. Компактный центр и деловая часть столицы с министерствами, банками, магазинами и офисами; университетский район на окраине (где-то здесь вращается мой знакомый норвежец); порт с многочисленными причалами и рыбацкими шхунами и баркасами; бассейн с подогретой морской водой у самой кромки океана; старейший в мире парламент альтинг (британский парламент на самом деле моложе исландского)[8], приютившийся на краю искусственного озера, по которому плавают лебеди; бессастадир — резиденция президента; мрачные средневековые каменные церкви; памятник норвежскому конунгу Эйрику Рыжему, открывшему Исландию в незапамятные времена, и насколько хватает глаз — безбрежный океан.

Это Рейкьявик — единственный город в Европе, а может быть, и в мире, вмещающий со своими девяносто пятью тысячами почти половину населения своей страны. Примерно столько же жителей насчитывается в небольших городах-посёлках, разбросанных по побережью острова, в которые можно попасть либо по воздуху, либо по морю (Акурейри, Нескаупстадур, Боргарнес и др.). Остальные двадцать пять — тридцать тысяч исландцев живут на фермах, хуторах или в охотничьих домиках, большую часть года отрезанных от всего мира, поддерживая связь с цивилизацией только по радио.

Здесь, в Рейкьявике, четверть века тому назад формировался конвой из судов союзников, который должен был доставить в Мурманск помощь по ленд-лизу и о котором написано великолепное документальное исследование В. Пикуля...

Говорят, что когда первый переселенец из Западной Норвегии Ингольв Арнарсон в 874 году приблизился к Исландии, то увидел, что весь берег был покрыт льдом, и назвал новую страну Ледяной. Это название сохранилось за ней до сих пор: Исландия в буквальном переводе с норвежского означает «страна льдов».

Внешний вид обманчив, и норвежскому викингу пришлось в этом скоро убедиться[9]. На самом деле льды занимали лишь центральную, горную часть страны, а прибрежные долины были покрыты сочной травой, по ним протекали чистые источники, кишащие жирными форелями и хариусами, климат был достаточно мягким для того, чтобы предоставить убежище свободолюбивым викингам, которым стало тесно на своей исторической родине. Конечно, это не шло ни в какое сравнение с райскими тропическими странами, но свободной земли было очень много, врагов поблизости не было, а это главное, чего искали неугомонные варяжские пассионарии.

За первыми переселенцами последовали другие, и к началу XII века в Исландии образовались довольно многочисленные колонии норвежцев, успешно занимавшихся овцеводством, коневодством (исландцы вывели неприхотливую породу низкорослых густошерстных лошадок-пони) и молочным животноводством. Но главным занятием исландцев стало рыболовство.

Исландия — настоящий полигон для лингвистов, и исландский язык ещё ждёт своих исследователей. Дело в том, что если подойти очень строго, то исландского языка не существует вовсе. Да, да. Исландцы говорят на старонорвежском наречии, сохранившемся во всей своей чистоте со времён первого норвежского поселенца и Эйрика Рыжего! Представляете? Язык викингов законсервировался и практически ничуть не изменился с тех пор. Если бы учёным каким-то образом удалось оживить первооткрывателя этой островной страны, то он без труда мог бы понять язык современного писателя-классика Халлдора Лакснесса.

История страны, благодаря тому что она начала создаваться уже во время нашей эры — современные исландцы считают себя всего тридцать вторым поколением, — и что по ней не прокатывались полчища каких-нибудь гуннов, и мировые катаклизмы миновали её стороной, описана весьма подробно и достоверно. Если у нас на Руси с трудом, буквально по крохам, можно собрать скупые отклики современников о прославившем себя в веках князе — ну хотя бы о Д митрии Донском или Александре Невском, то исландцы спокойно могут почитать о каком-нибудь своём предке в тридцатом колене, например о крестьянине Ньяле, сыне Торгейра:

«Он был такой знаток законов, что ему не было равных. Он был мудр и ясновидящ и всегда давал дельные советы. Он был доброжелателен, обходителен, великодушен, прозорлив и памятлив, и никому не отказывал в помощи, кто бы к нему ни обращался».

Здорово, правда? Фраза тысячелетней давности, которую полностью можно вставить в текст служебной характеристики, например, офицера советской разведки.

Практически до нас дошло очень много текстов летописей — саг, написанных грамотными викингами-монахами. (Кстати, большинство ценных свитков с сагами хранится в архивах Копенгагена.) Эти средневековые повести на протяжении многих мрачных столетий были единственным достоянием народа, стоявшего на краю гибели и черпавшего из них веру в себя и в будущее своей нищей страны. .

С XI века до 1550 года в стране господствовала католическая церковь, а новое лютеранское течение с трудом пробивало себе дорогу, наталкиваясь на принципиальную верность исландцев тому, что они однажды приняли внутрь себя. Имена католических епископов Эгмунда Паульсона и Йоуна Арасона, боровшихся против «выкорчёвывания из людских сердец» истинной веры, знает теперь каждый школьник. Новая религия навязывалась силой датчанами из Копенгагена и потому воспринималась особенно остро и неприязненно.

Конечно, исландцы из-за суровых условий, в которые их поставила природа, не сумели создать шедевров архитектуры, музыки, живописи или скульптуры, равных по своему значению, например, итальянским или французским. Естественно, длительное время оставаясь в своём развитии в стороне от «столбовой дороги цивилизации», Исландия была обречена на провинциальный образ жизни и мышления. Исландцы — это нация рыбаков и крестьян. Но можно смело утверждать, что в литературе исландцы оставили свой весомый и неповторимый след. И не столько выдающимися и потому единичными именами типа X. Лакснесса, а сколько своим массовым участием в ней.

Дело в том, что почти каждый исландец — в душе либо поэт, либо прозаик. При этом он не стремится заниматься этим профессионально, чтобы зарабатывать литературным трудом себе на жизнь. Исландец сочиняет сагу, балладу или риму (поэму) просто для выражения своих чувств. Вместо литературных салонов и клубов он пользуется любой сходкой — крестинами, свадьбой, собранием фермеров или рыбаков, для того чтобы выразить свою потребность в самовыражении на людях и заявить о своём мастерстве. Во всяком случае, так было до недавнего прошлого, до наступления так называемой массовой культуры, которая, к сожалению, коснулась и этого провинциального уголка Европы. У исландцев было принято устраивать специальные поэтические состязания — нечто похожее на описанное И.С. Тургеневым в рассказе «Певцы». Иногда такой литератор-самоучка должен был совершить длинный путь чуть ли не через всю страну, чтобы «сразиться» с каким-нибудь признанным скальдом[10], мастером баллады.

Формы и размеры исландского стиха настолько разнообразны и сложны, что они требуют особого исследования. Взять, к примеру, хотя бы стих сльехтюбёнде — хореическое четверостишие с аллитерацией пятого и седьмого слога первой и третьей строки с первым слогом соответственно второй и четвёртой! (Уф-ф!) Лауреат Нобелевской премии X. Лакснесс рано обратил на себя внимание публики, уже в шестнадцатилетнем возрасте написав свой первый роман.

Если исландец не сочиняет, то всё равно является большим ценителем и знатоком поэзии. Душа всех северных народов скрыта в исландских сагах, утверждают сами исландцы.

Двести тысяч исландцев — это население одного такого города, как Елец или Таганрог, поэтому немудрено, что они почти все знают друг друга. Для этого не обязательно быть знакомыми и встречаться хотя бы время от времени. Информация о людях содержится в самой фамилии исландца или исландки, а вернее — в их отчестве, ибо их фамилии, как и в России, в большинстве своём и по форме, и по происхождению являются отчествами. Если фамилия женщины — Гудмундсдоттир, что означает буквально «дочь Гудмунда», а мужчины — Гудбъяртурссон, то есть сын некого Гудбъяртура, то исландцу достаточно вспомнить о роде Гудмунда или Гудбъяртура, чтобы однозначно определить, с кем он имеет дело. Раньше фамилии вообще не были в ходу в Исландии, многих просто называли «Гудни из Редсмири», «Тоурир из Гилтейги» или «Эйнар из Ундирхлида», прибавляя к имени название хутора, фермы или местности.

В раннем Средневековье Исландия была относительно процветающей страной, однако позднее страну постигло большое несчастье. Последствия прошедшей по всей Европе, в том числе и по Исландии, эпидемии чумы для исландцев были просто катастрофичны. От страшной болезни вымерло более двух третей населения. Людские ресурсы были настолько подорваны, что страна не смогла оправиться от этого удара до сегодняшнего дня. Впрочем, эпидемии голода и заразных болезней наступали с такой же регулярностью, с которой происходили землетрясения и извержения вулканов. А трясёт в Исландии и извергаются вулканы так же часто, как в какой-нибудь Японии или на Курилах.

Исландия обрела самостоятельность только в 1944 году. В 1918 году была провозглашена её независимость, но она существовала только на бумаге. Исландия продолжала быть связанной унией с Данией ещё двадцать шесть лет, прежде чем её вековая зависимость от датчан была наконец-то полностью ликвидирована. Исландия — вероятно, единственная страна в мире, которая не имеет армии (около ста полицейских обеспечивают внутренний порядок на всём острове) и, занимая важное стратегическое положение, привлекла к себе внимание НАТО. Английская, а потом американская военно-воздушная база в Кефлавике в 1949 году вошла в инфраструктуру НАТО, и никогда и ни с кем не воевавшие исландцы очутились под эфемерным зонтиком безопасности этого военного блока. Взамен НАТО обещала защищать остров от любого агрессора.


Значение важности этого фактора трудно переоценить.

А в XIII веке на остров пришли хозяйничать материковые норвежцы — в 1262 году король Хокон IV Старый присоединил

Исландию к Норвегии, а когда датская экономическая, военная и политическая экспансия позволила подмять под себя Норвегию, то заодно и Исландия стала датской колонией. «Серый Гусь» — исландский свод законов, выработанный ещё до принятия христианства, — перестал существовать. Вообще маленькая Дания оказалась на редкость жадной и прожорливой: кроме Исландии и Норвегии, в разное историческое время она «заглотнула» практически всю Скандинавию. Гренландия, в десятки раз превосходящая свою метрополию по территории, и Фарерские острова с населением около 70 тысяч человек до сих пор входят в состав Датского королевства на правах автономии.

Самым тяжёлым в этом плане испытанием для исландского народа были XVII и XVIII века, когда гнёт датчан был особенно невыносим и на карту было поставлено само существование исландцев как нации. Датчане ввели монополию на торговлю с Исландией, из-за которой цены на вывозимые товары были низкими, а на ввозимые — непомерно высокими. Впрочем, для истощённой многочисленными войнами Дании и это не помогало. Исландия всё-таки оказалась большой обузой для королевской казны, и король Фредрик IV всерьёз взвешивал возможность продать Исландию немецким купцам.

Как для крыловской мыши не было зверя сильнее кошки, так и для исландцев восприятие вселенной ограничилось вездесущей Данией. Исландцы были склонны во всём видеть промысел Копенгагена. Северная война, начатая Петром I против Швеции, была, по их мнению, инспирирована датчанами, которым «удалось направить на шведов далёкие народы».

Трудное историческое прошлое сформировало исландцев суровыми и аскетичными людьми, мужественно и смело борющимися с природой, с гнётом и несправедливостью. Исландец решителен, непокорен, бескомпромиссен. Он придаёт королям не очень серьёзное внимание. Все исландцы равны перед Богом, и если исландец не слуга другого, то он сам считает себя королём. Исландцам в высшей степени присуще чувство национального достоинства, веры в свои силы. Надежда покидает их последней.

Экономические условия и уклад жизни в современной Исландии таков, что мужчине трудно прокормить семью, имея только одну профессию или работая только в одном месте. Как правило, все исландцы подрабатывают по крайней мере ещё в одном месте, а то и в двух или дополнительно осваивают другую или третью профессию. Очень часто в биографии того или иного лица можно прочитать, что имярек был поэтом, крестьянином и кузнецом.

Когда к берегу подходят косяки сельди или трески, то жители столицы и других прибрежных посёлков бросают всё и выходят в море ловить рыбу. Рыба — основа экономики страны. Природных ресурсов на острове практически нет. Есть вода, есть гейзеры и... лава. Травяной покров составляет очень небольшой процент поверхности. Плодородного слоя почвы нет. Из домашних животных преобладают овцы. Они дают шерсть (знаменитые исландские свитера!), мясо и скюр — нечто среднее между йогуртом и кумысом, национальный напиток исландцев.

Рыба напоминает о себе везде. Её запах разносится по всему городу. Треска штабелями навалена в порту на складах, развешена на крючьях для естественного вяления на сыром морском воздухе, продаётся во всех магазинах и кафе, консервируется и упаковывается в банки на фабриках, загружается в трюмы пароходов, а около моря валяется под ногами. Повсюду сельдь и треска, треска и сельдь.

...Я брожу по улицам Рейкьявика и постоянно ощущаю свою значимость. Впервые в жизни я стал объектом внимания серьёзной государственной структуры. За мной по пятам неотступно следуют два филёра. Они добросовестно выполняют выученные, вероятно, у датских коллег приёмы, не упускают случая зайти вместе со мной в какой-нибудь магазинчик, дышат мне в затылок и отворачиваются в сторону, когда я ненароком сталкиваюсь с ними взглядом. Приятно убедиться в том, что исландские филёры действуют в точном соответствии с тем, чему нас в своё время учил инструктор по наружному наблюдению. Значит, филёр он и в Исландии филёр. Набор приёмов у него такой же, как у русского «наружника».

Сочувствую этим ребятам, потому что они уже в годах и трёхчетырёхчасовые прогулки для них достаточно обременительны. Сесть в машину, как это принято в больших городах, они не могут: во-первых, в автомобиле вести слежку несподручно, потому что я то и дело меняю направление и куда-нибудь захожу. Развернуться исландским детективам негде — не те масштабы, город небольшой. О том, чтобы сесть за руль, им и в голову не приходит, потому что объект сразу их расшифрует. Медленно ползущая за пешеходом машина в Рейкьявике — это всё равно что слон, наступающий вам на пятки на улице Горького. В этой связи приходит на ум рассказ нашего инструктора о работе филёров в 1920-х годах. Иностранцы и нэпманы передвигались, как правило, на автомобилях, в то время как сотрудники бригад наружного наблюдения ЧК обходились тогда в крайнем случае велосипедом, а чаще — «одиннадцатым номером». Так вот отчёты сотрудников «НН» частенько заканчивались фразой: «Объект сел в авто и исчез в неизвестном направлении. После этого НН за ним не велось».


Объект пришёл в парк, подошёл к пруду и как в воду канул.

Я, конечно, тоже могу взять такси или кануть в озеро, но делать этого не следует. Зачем без толку дразнить людей? Пусть себе ходят за мной, мне так спокойней. Ну, уйдёшь от них один раз, так следующий раз они так тебя обставят, что не возрадуешься! Себе дороже такие штучки, испытывать на прочность «наружников» надо в тех случаях, когда это крайне необходимо. Например, если нужно во что бы то ни стало выйти на встречу с важным агентом.

Со стороны Атлантического океана, не переставая, дует сильный и влажный ветер, подгоняя рваные, густые чёрно-свинцовые хлопья облаков. День в декабре длится часа четыре, а остальное время — это сумерки и приполярная ночь. Снег выпадает, но быстро тает. В общем погода, похожая на наш поздний ноябрь. Изредка блеснёт из-за облаков яркий луч солнца и осветит всё в ярко-оранжевый свет — спичка спелеолога, заблудившегося в лабиринтах огромной и мрачной пещеры. Пожалуй, если бы в Рейкьявике держался снег, было бы легче переносить это время года, но расточительный Гольфстрим не оставляет для этого никакого шанса. И какому чудаку пришла в голову мысль избрать этот остров местом для своего жилища? (Я тогда, естественно, не предполагал, что спустя пару десятков лет мне доведётся увидеть более дикие места, чем Исландия.)

Вот он стоит передо мной, конунг Эйрик Рыжий, создатель исландской государственности, совершенно один, открытый всем ветрам, прикрывшись щитом, занеся руку с секирой для удара и устремив свой взор вдаль к морю. Это его сын Лейв Счастливый в конце X века, опередив Христофора Колумба на целых 500 лет, откроет берега Америки и назовёт её Винландией, Страной винограда. Можно предположить, что Эйрику создали в Норвегии поистине невыносимые условия, раз уж он решился связать остаток своей жизни с Исландией.

Фигуры «наружников» маячат в отдалении, ожидая, когда же этот хлюст из Советов сделает оплошку и продемонстрирует, наконец, для чего он приехал за несколько тысяч километров от своих медведей. Не для того же, чтобы осматривать памятники норвежским викингам!

Ладно, надо пожалеть ребят. Свожу-ка я их в «киношку». Валера Шаманин сказал, что в «бочке» — каком-то ангаре, сооружённом в начале 1940-х американскими солдатами и приспособленном для показа фильмов, — идёт «Доктор Живаго». Краем уха я уже слышал про одноимённый роман Б. Пастернака, и не посмотреть фильм было бы непростительно с моей стороны.

Да и «наружники» пусть за казённый счёт хоть что-то узнают о далёкой и загадочной России.

Хотя что им наши проблемы? По описанию X. Лакснесса, приведённому в его романе «Самостоятельные люди», исландские крестьяне, случайно узнав о том, что в далёкой Европе «убили какого-то беднягу по имени Фердинанд», из-за чего началась большая заваруха, с удовлетворением говорят о том, что Первая мировая война повысила спрос на рыбу и рыбий жир и это для них самое главное. А война — что война? Они всю свою жизнь воюют с нуждой, и их война будет посерьёзней, чем убийство австрийского эрцгерцога.

Кинотеатр действительно располагается в металлическом ангаре с полукруглыми сводами — типичное сооружение для складских помещений. С радостью отмечаю, что внутри тепло и можно отогреть окоченевшие от сырости члены. Билеты, по моим понятиям, стоят слишком дорого, не то что у нас дома. «Наружники» тоже проходят в зал и занимают место сзади. Как только свет в зале гаснет, я полностью забываю о них и слежу за перипетиями бедного русского интеллигента в изображении египетского актёра. Такой революции я себе до этого представить не мог. Артисты, изображающие на экране революционных солдат и чекистов, создают гротескные образы, и это в моём восприятии снижает достоверность фильма. Надо бы обратиться к самому роману, благо я где-то уже видел его перевод на английский язык. За неимением русского варианта на первый раз сгодится и английский.

Выхожу из «бочки» под сильным впечатлением. Омар Ша-риф, сукин сын, хоть и египтянин, но где-то ему удалось ухватить суть образа мятущегося интеллигента Живаго, и он запоминается. Но главное, конечно, — это использованная в фильме в качестве лейтмотива музыка. Говорят, эту мелодию создатели фильма случайно «раскопали» в Бразилии, где в одном из кафе её исполнял какой-то русский эмигрант. Это якобы старинная — XVIII века — мелодия, передаваемая в семье эмигранта от старших к младшим по наследству. Как бы то ни было, но романс из «Доктора Живаго», что называется, берёт за душу и долго ещё будет звучать в моём сознании.

Странно вообще устроена человеческая жизнь. Для того чтобы задуматься над своим прошлым, над историей России, надо сходить в какую-то исландскую «бочку» и посмотреть запрещённый для советских людей фильм. Пребывание в Исландии в моей памяти до сего дня ассоциируется с «Доктором Живаго», ностальгической мелодией фильма, напоминающей мне о чём-то безвозвратно утраченном, непоправимо упущенном и достойном глубокого сожаления. У меня не остаётся сомнений в том, что мелодия имеет русскую первооснову, иначе почему бы она встревожила мою душу?

Но я, кажется, утомил тебя, нетерпеливый читатель, лирическими отступлениями. Я знаю, что ты жаждешь наполнить свою умную и пытливую голову полезной информацией. Ты не тратишь времени зря на такое никчёмное чтиво. Ты тоже бежишь с неудержимо рвущимся вперёд табуном навстречу... своей зрелости, подставляя грудь под свежий ветер Ойкумены. Но однажды и ты остановишься, и ветер донесёт до твоего слуха давно отзвучавший топот копыт...

...Я сижу в гостевой и мысленно «подбиваю бабки» под своей командировкой. Валера Шаманин попросил сыграть в волейбол за команду молодых дипломатов, но я отказался. Две недели пролетели как один миг, и я с сожалением думаю о том, что не всё удалось сделать. Я вижу эти упущенные возможности, но Хронос не оставляет шанса на их исправление. В будущем я, конечно, учту этот опыт, а сейчас надо собираться домой.

В отчёте о командировке, который пойдёт в Центр дипломатической почтой, ляжет на стол начальнику управления и по цепочке спустится к Георгию Михайловичу, чтобы потом очутиться в досье, которое я сам и веду, делается вывод о «невозможности использования Исландии в наших оперативных целях». Я с сожалением «закрываю» эту страну для отдела, да и для себя, потому что знаю, что только дикая случайность может привести меня обратно на эту землю. Ну что ж, отрицательный результат в разведке, как и в науке, тоже результат.


Через имеющиеся в резидентуре возможности нами не получены конкретные сведения, подтверждающие ваши первоначальные предположения.

В дверь раздаётся стук. Это Николай Иванович, добросовестно отыграв в волейбол, зашёл за мной, чтобы отвезти меня к себе домой на прощальный ужин. Завтра рано утром короткий бросок в Кефлавик и на восток, через Атлантику и всю Европу в родную Москву. Нет, что ни говорите, а лететь куда-то намного интересней и заманчивей. (Как потом я узнаю, такое ощущение возникло оттого, что мой исследовательский жар не совсем насытился. После же такого насыщения, наоборот, наступает такая жуткая ностальгия, тоска по своим, по грязным, но родным улицам, знакомым лицам, что хочется бросить всё и бежать босиком домой.)

Я опять делаю пересадку на аэрофлотовский рейс в Копенгагене (обратный полёт до Дании мне совершенно ничем не запомнился), но меня никто не встречает и встречать не должен. Как мне объяснили в Рейкьявике, времени на пересадку в Копенгагене будет в обрез. И действительно, в транзитном зале на табло читаю надпись о том, что посадка на московский рейс уже заканчивается. Я бегу к нужному выходу, но никого из пассажиров или служащих аэропорта там не обнаруживаю. Выход к самолёту преграждён зелёным шнуром. Всё, я опоздал! Сейчас самолёт отойдёт от раструба и улетит без меня домой! Что делать?

Я перепрыгиваю через барьер и несусь по узкому тоннелю. Но что такое? В конце тоннеля светлое пятно — самолёта нет.

Значит, мои предположения правильные. Я кубарем скатываюсь по ступенькам на лётное поле и в метрах ста от себя вижу наш родной флаг на белом фюзеляже. Люк самолёта закрыт, но трап почему-то ещё не убран. Может, я ещё успею? Вокруг никого нет, вскарабкиваюсь на трап и изо всех сил стучу кулаком в дверь. В самолёте тихо, тогда я настойчиво стучу ещё раз, и люк перед моим носом распахивается, в проёме появляется молоденькая стюардесса, поправляющая на ходу кофточку и высоко взбитую причёску «Бабетта идёт на войну».

?!

— Я ваш пассажир.

— Ну и что?

— Как что, я опоздал на посадку и вот...

— Какую посадку, молодой человек? Она ещё не объявлялась. Самолёт задерживается на два часа.

Становится ясно, что произошла накладка, чуть ли не стоившая мне разрыва сердца. Сразу наступает апатия, я бормочу «извините» и плетусь обратно в транзитный зал. В Каструпе мне придётся бывать потом чуть ли не каждый день, но такой бесконтрольной обстановки в международном аэропорту я больше не видел. Советский разведчик (причём начинающий!) бесконтрольно и беспрепятственно дважды за какие-то десять-пятнадцать минут пересёк в оба конца государственную границу Датского королевства.

Скоро дадут о себе знать террористы, торговцы наркотиками, нелегальные эмигранты, беженцы, и власти постепенно установят в Каструпе строгий режим безопасности. А декабрь 1968 года принадлежал ещё той — застойной — эпохе.

P.S. А Эрик-филолог и потомок норвежских викингов оказался всё-таки не совсем простым человеком. Года три спустя, когда я уже сменил на посту О. Гордлевского и работал в копенгагенской резидентуре, однажды на свой адрес в посольстве получил письмо. Открываю и достаю из конверта несколько цветных фотографий, на которых в разных ракурсах изображена моя личность. Сразу не могу «врубиться», где же это меня угораздило... Но потом сразу вспоминаю перелёт из Копенгагена в Рейкьявик.

Хорошо, что Эрик не забыл выслать фотографии. Но как же всё-таки он меня вычислил?

Он был весьма порядочным человеком, связанным с западными спецслужбами.


ДАНИЯ

За границей не проживал, а был в ДЗК11.

Засоризм


ПОРА В ПУТЬ-ДОРОГУ!

Малькольм: Утешьте всех: мы выступаем. Десять тысяч войска нам Англией даны.

У. Шекспир. «Макбет»

Проработав целых четыре года в Центре, я наконец дождался решения руководства на замену О. Гордиевского. Мой подопечный пробыл в командировке почти пять лет и, судя по всему, не возражал бы продлить её срок ещё на столько же, если бы на этот счёт не существовали определённые ограничения.

В своей книге «Следующая остановка — расстрел» Олег Антонович утверждает, что его замена, то бишь ваш покорный слуга, буквально копытами бил от нетерпения, снедаемый желанием поскорее вкусить блага капиталистической демократии и припасть к живительным родникам западной цивилизации. Истина как раз заключается в том, что будущий предатель всеми фибрами души не хотел возвращаться домой и нажимал на все педали, чтобы продлить срок пребывания в любимой им Дании. Читатель подумал, что Гордиевский не успел завербовать очередного агента и теперь ему мешают довести дело до конца? Не тут-то было! Ему нужно было задержаться в Копенгагене, чтобы купить кое-какую мебелишку! Уже тогда будущий «идейный борец» за демократию и справедливость обращал на себя внимание повышенным интересом к вещам.

Весь 1969 год я уже целенаправленно готовился к отъезду в Данию, проходил медицинскую комиссию, выездную комиссию ЦК КПСС, собирал информацию о стране, стажировался в различных подразделениях Службы и МИДа, хлопотал о документах и билетах, бронировал свою квартиру, чтобы избежать её отчуждения в пользу Моссовета, дорабатывал легенду, начал переписку с резидентурой о приобретении автомашины и аренде подходящей (то бишь дешёвой) квартиры в Копенгагене, готовил к командировке жену, ребёнка. При всём этом ПэГэ не освобождал меня от текущих оперативных обязанностей куратора Скандинавских стран.


Ни я, ни мои родственники за границей не проживали и не проживают, кроме нахождения меня в загранкомандировке.

Вся процедура оформления в ДЗК в среднем занимала по времени целый год. У некоторых молодых разведчиков она растягивалась и на полтора, а то и два года.

В нашем европейском направлении работал сотрудник, который несколько лет ждал своей очереди на поездку в Париж. Наконец, ПэГэ дал долгожданный сигнал на прохождение медкомиссии, и механизм подготовки в командировку был запущен. Пройдя все формальности и «муки ада», отдел кадров приготовился было подавать документы на получение французской визы, как вдруг МИД затеял с ПГУ тяжбу из-за какой-то должности в посольстве, и наш товарищ терпеливо ждал, когда же наконец этот вопрос «утрясут» на самом верху. Прошло несколько месяцев, и подали визовое ходатайство. Но и здесь его поджидала неудача, потому что из-за технической ошибки, допущенной машинисткой Консульского управления МИД, это ходатайство дважды пришлось переделывать. Когда наконец и это препятствие было успешно преодолено и французская виза была получена, у оперработника заболела дочка, в связи с чем он попросил отложить свой выезд до её выздоровления. Когда дочь выздоровела, кончился срок визы, и пришлось получать её заново, но тут слёг в постель уже он сам, да так, что больше уже не поднялся. Спустя полтора года после прохождения медицинской комиссии, признавшей его здоровым, его поразила тяжёлая форма рака. Лёжа на смертном одре, он до конца верил в свою поездку и извиняющимся тоном попросил посетившее его начальство «подождать немного, пока он оклемается». Он умер через несколько дней в возрасте 35 или 36 лет.

Думаю, того времени, в течение которого оперработник готовится в командировку, с лихвой хватило бы на то, чтобы подготовить из него космонавта и дважды забросить на Марс или Венеру. Но таковы были тогда установки, спущенные «сверху». Они были, кажется, специально придуманы для того, чтобы доставить нам больше хлопот. До сих пор непонятно, какого рожна нужно было проверять нас перед каждой командировкой, как будто мы пришли с улицы, а не прошли массу всяких спецпроверок при поступлении на работу? И помогла ли эта утомительная процедура изобличить хоть одного предателя?

Но даже если ты на пути к государственной границе преодолел все объективно выставленные препоны, то не надо забывать ещё и о так называемых субъективных трудностях, которые вносят в процесс оформления неменьшую нервозность. Это — сам противник. Он ведь тоже заранее готовится к твоему приезду в Данию, и если контрразведка располагает сведениями о том, что Гордиевский «подкачал» и по всем внешним признакам поведения не может быть отнесен к безобидной категории «чистых» дипломатов, то она может отказать мне во въездной визе, и тогда год напряжённой подготовки пойдёт «коту под хвост». А если наш родной МИД заупрямится и не даст согласия на то, чтобы и в будущем мы продолжали использовать должность атташе в этой стране? А если какой-нибудь влиятельный и пробивной начальник подразделения затеет сложную комбинацию с рокировкой должностей в резидентуре, в результате которой окажется, что твоя должность куда-то уплывёт в другую страну? А если МИД страны будущей работы начнёт с нашими дипломатами визовую войну?

В общем, надо обладать железной выдержкой и колоссальным терпением, для того чтобы выдержать все эти испытания и успешно проплыть между Сциллой собственных бюрократических препонов и Харибдой вражеских козней, прежде чем приступить к основной твоей работе.


Нужно было поднять владение собой до уровня самовнушения.

При оформлении в ДЗК разыгрываются своеобразные игры с супругой разведчика. Правда, они начинаются ещё на этапе его учёбы в спецшколе и продолжаются во время работы в Центре, но особую интенсивность приобретают перед отправлением семьи в загранкомандировку. На всех этих этапах непосредственный начальник должен непременно познакомиться с женой подчинённого и поддерживать с ней постоянный контакт, чтобы быть в курсе того, что происходит в семье оперработника. Время от времени он напрашивается к своему подчинённому в гости, чтобы воочию убедиться, чем дышит его супруга, какие у неё отношения с мужем, что она собой представляет как личность и чего от неё можно ожидать в условиях загранкомандировки[12].

Жену вызывают к нескольким вышестоящим начальникам и согласно иерархической «лестнице» проводят с ней душеспасительные беседы. В ходе таких встреч им вряд ли удаётся узнать что-либо интересное, но общее впечатление о человеке тем не менее создаётся. Главное при этом — и все это понимали — соблюсти формальность и закрыть один из пунктов плана подготовки сотрудника в ДЗК.

До сих пор ветераны СВР помнят один анекдотический случай с оформлением жены сотрудника в ДЗК. Довольно часто мужу приходится выезжать в командировку одному без жены и детей, чтобы самому на месте подобрать себе подходящее жильё. Так случилось и с одним молодым оперработником, вынужденным спешно занять открывшуюся нишу в одной европейской столице. Жене было объявлено, что, как только супруг найдёт квартиру, она немедленно воспоследует за ним к месту командировки. Проходит определённое время, супруга начинает тосковать по своей дражайшей половине, но тот пишет ей, что квартирный вопрос в этой проклятой европейской столице решается очень и очень туго: проклятые капиталисты понастроили дорогие дома, и бедному советскому дипломату никак не «влезть» в установленные посольством финансовые рамки. Дело затягивается, с момента отъезда оперработника проходит год, а его половина всё ещё сидит в Москве на чемоданах и ждёт не дождётся момента, когда можно будет тронуться в путь. Наконец терпение её лопается, и она обращается к руководству службы.

— Как? Вы здесь? А почему мы ничего об этом не знаем? — удивляется руководство. — Вы что — приехали в отпуск?

— Какой отпуск! — возмущается бедная женщина. — Я ещё вообще никуда не выезжала!

— Как не выезжала? — возмущается в свою очередь начальник и... прикусывает язык.

Его вдруг осеняет одна мысль, но он боится высказать её даме. В службе ведь давно известно, что оперработник уже давно воссоединился с семьёй. Так кто же обеспечивает ему там тылы, если законная супруга утверждает, что звонит из своей московской квартиры?

Начинается короткое служебное расследование, в ходе которого выясняется, что тылы всё это время обеспечивала любовница оперработника! Он привёз её в ДЗК с паспортом и визой своей жены и успешно проработал около года, собираясь выехать с ней в отпуск.


Встречи руководства с жёнами сотрудников проводятся формально, без создания соответствующих условий для интимного контакта.

И вот, наконец, «отходная»!

Без «отходной», как свадьба без гармошки, не проходят ни одни проводы в заграничную поездку — независимо от того, идёт речь о долгосрочной или краткосрочной командировке. Это — святое, религиозный обряд, заменяющий напутствие священника, освящающего именем Бога воинов перед походом. («Приходные» — по возвращении из оных — устраивались с такой же регулярностью и непреклонностью, как и очередное повышение в звании или должности.)

Нужно заранее определить круг участников и заказать столик в ресторане. Официально начальство такие встречи не одобряет. Оно делает вид, что это — сугубо личная инициатива «именинника», и умело хмурит брови, услышав об очередной инициативе отъ(при)езжающего. Сидения в ресторанах слишком часто заканчивались плачевно для его устроителей — московская милиция, словно нарочно, умудрялась отлавливать не в меру перебравших спиртного чекистов, приводить их в участок и торжественно передавать дежурному КГБ для принятия мер. Естественно, начальство, с чьего молчаливого согласия поддерживалась упомянутая традиция, оставалось в стороне, поскольку-де оно официального разрешения на «пьянку» не давало, и виновными оказывались их подчинённые, так неудачно «обмывшие» присвоение очередного звания или отправку за рубеж. Установилась своеобразная игра, в которой все её участники старательно исполняли свои зафиксированные роли, хотя самой игры вроде бы и не существовало.

Сколько выговоров по служебной и партийной линии — строгих, с занесением и без — схлопотал оперативный состав в те годы из-за «неправильного употребления алкогольных напитков», несмотря на магическую фразу, в обязательном порядке присутствовавшую в их характеристиках: «К спиртному относится нормально» или «Спиртное употребляет умеренно»! Сколько присвоений званий и повышений в должности было задержано по этой причине! Скольких оперработников переводили в «отстойники» и технические службы! Несть им числа! По количеству ЧП в Службе «пьяным» делам уступали только прегрешения по женской части и высылки из страны из-за козней противника.

Помнится, в соседнем отделе отправляли в ДЗК одного подполковника, которого все звали Пушкиным, потому что имя и отчество у него совпадало с именем и отчеством знаменитого классика русской поэзии. После товарищеского ужина в ресторане на Чистых прудах «народ» вышел на улицу. Подкреплённые армянским коньячком и в меру отягощённые котлетками по-киевски, оперативные желудки по каналам секреции немедленно сообщили в центр управления каждого оперработника приятные эмоции. Когда человеком овладевают приятные эмоции, то он зачастую перестаёт их контролировать. В таком приподнятом настроении участники проводов Пушкина проявили живой и неподдельный интерес к плавающим в прудах лебедям и решили их отловить. Благо пруд оказался неглубоким — всего по колено. Чистые пруды наполнились гоготанием испуганных лебедей и криками гоняющихся за ними солидных, но достаточно возбуждённых взрослых дядек.

Всех взяли и сдали дежурному по Комитету. Милиция с особым удовольствием выполняла свои обязанности по задержанию своих «старших» братьев, нарушающих общественный порядок. Утром Пушкину на работе объявили об отмене его командировки за рубеж, а остальным охотникам на лебедей — о вынесении выговоров.

И вот после сложных и длительных переговоров с администрацией ресторана, в которой у кого-то всегда оказывался знакомый, столик заказан, меню согласовано, круг участников застолья определён, начальство приглашено, способы контроля за «ненадёжными» оговорены, и все небольшими группками, чтобы не возбуждать подозрений, исчезают с работы — «огородами, огородами и к Котовскому!»

Все чинно рассаживаются за сдвинутыми столиками и бросают откровенно плотоядные взгляды на блюда и подносы. Мэтр и официант с выражением беспредельной преданности клиентам стоят навытяжку у входа в зал. Желудочный сок уже «отходит», но нет главного гостя — начальника отдела. Наконец ПэГэ появляется в зале и занимает положенное ему — центральное — место. Он берёт бокал с вином и на эзоповом языке произносит тост:

—Дорогие товарищи! Сегодня наш «спортивный» коллектив провожает за рубеж для участия в «международных соревнованиях» «спортсмена» товарища Григорьева. Это — ответственная миссия, и руководство нашим «спортивным обществом» надеется, что он с честью оправдает наше доверие. Хочется пожелать ему успехов, набрать больше «очков» и по возможности занять «призовое место».

Следующий товарищ подхватывает почин и продолжает не менее витиевато и непонятно:

—Хочется пожелать товарищу Григорьеву дойти до финиша, несмотря на все препоны и трудности!

(Что он несёт? Какой финиш? Посадка в самолёт или возвращение домой? А может быть, досрочный отзыв по «аморальным» соображениям?)

Впрочем, избранной спортивной терминологии придерживаются только первые ораторы, и после двух-трёх рюмок следующие тостующие сбиваются на оперативную, поэтому парторгу и ПэГэ приходится то и дело их поправлять. Но всё проходит гладко, обслуга держится на почтительном расстоянии и делает вид, что происходящее за столом их никоим образом не интересует. А главное — всем удаётся благополучно миновать бдительные посты милиции и добраться домой без приключений. Утром звоню на работу и с облегчением узнаю, что потерь среди участников вчерашнего застолья в «Арагви» нет.

Все довольны, и начальство тоже.

Вот теперь всё. Можно собираться на Белорусский вокзал.


МЕЧТА ИДИОТА СБЫВАЕТСЯ

— Ай эм рашен фром зе совьет делегашен!

Английская форма засоризма

Как бы то ни было, а к концу 1969 года я был готов выехать на новое место работы. Для того чтобы ввести в заблуждение ПЭТ[13], моего будущего противника, руководство сначала отозвало из командировки Гордиевского, выждало, пока в посольство в Копенгагене не заехал «чистый» атташе, которого датчане должны были принять за его замену, и только после этого «на арену выпустили» меня. Была по всем правилам разыграна классическая комбинация, призванная якобы обеспечить безопасность моей работы, а на самом деле предназначенная в основном для соблюдения хорошей мины при плохой игре. Потому что легальный разведчик, если он по-настоящему занимается своим делом, примерно через три месяца после прибытия в резидентуру берётся под подозрение, а ещё через три-четыре месяца местная контрразведка ставит на нём однозначное клеймо шпиона, только не знает, чей он: из ГРУ или КГБ.

А дальше оперработник становится чрезвычайно уязвимым. Он превращается в объект изощрённой охоты на волка, которого обкладывают в логове, устанавливают режим и выслеживают на маршрутах передвижения (наружное наблюдение, агентура), расставляют красные флажки, ограничивая свободу его маневра (агентура в наиболее вероятных объектах интереса разведчика), оставляют на виду отравленные приманки (подставы), расставляют коварные капканы (женщины и другие виды провокации), создают шумовые эффекты (средства массовой информации) — одним словом, контрразведка любой ценой пытается создать для тебя невыносимые условия, во что бы то ни стало добыть неопровержимые доказательства твоей разведывательной деятельности, взять с поличным на встрече, чтобы дать весомые основания своему МИДу для объявления тебя персоной нон грата, то бишь нежелательным для страны иностранцем.

В моём же конкретном случае все эти «приличные манеры» поведения оказались излишними ещё и потому, что контрразведка поставила клеймо разведчика замене Гордиевского автоматически, независимо от сроков и способов этой замены. Причины были настолько же прозаичны, как и глубоко драматичны: Гордиевский к этому моменту стал агентом СИС.

...И вот ты уже в стране и ходишь всё время под «колпаком» у местной спецслужбы и всем своим видом стараешься ей показать, что все её подозрения для тебя просто оскорбительны. Если ты обнаруживаешь за собой слежку, то благодаришь судьбу и за это — значит, что-то ещё в твоей личности контрразведкой не разгадано, и у тебя есть шанс поработать на родное государство ещё какое-то время. Если «наружник» не стесняется зайти за тобой в банную парилку и с вежливой улыбкой перешагивает через твоё напрягшееся тело, то ты улыбаешься ему в лицо, как доброму знакомому, и мысленно возносишь молитву к Богу, чтобы он не наступил на твою любимую мозоль или ещё более дорогой орган тела. Ты старательно избегаешь на людях общения со своими коллегами и «приклеиваешься» к какому-нибудь «чистому» командированному, который с трудом терпит твоё присутствие. Ты строчишь на скорую руку оперативные отчёты, чтобы «отписаться» к очередной диппочте, и нервничаешь из-за того, чтобы не слишком долго задерживаться в посольстве, потому что у «чистых» рабочий день уже закончился и они, обнимая одной рукой пополневший стан супруги, а другой — стакан с пивом, уже давно валяются на тахте и смотрят по телевизору шоу с участием любимца публики Тома Джонса. Ты соревнуешься с «чистым» дипломатом в том, кто чаще встречает и провожает делегации из Союза и выполняет другие поручения посла, — ты лезешь из кожи, чтобы доказать свою добропорядочность.

И контрразведка, если у неё ещё не накопилось против тебя достаточно улик, делает вид, что верит тебе. А ты делаешь вид, что веришь, что она верит тебе.


Пребывание за границей требует большой специфики разведывательной работы.

...На пути к Копенгагену — я имею в виду буквально железную дорогу, которую я выбрал в качестве средства доставки к месту работы, — меня подстерегал неприятный сюрприз. В Восточном Берлине прямой копенгагенский вагон, который обычно цепляли к так называемому среднеевропейскому экспрессу, был в очередной раз забракован местными железнодорожниками и для дальнейшего путешествия признан непригодным. Проводники вагона посоветовали мне, не мешкая, перебраться в указанный экспресс, заверив, что приобретённый в «Метрополе» железнодорожный билет для этого годится.

Перебираться нужно было на соседний перрон, но для этого мне надо было воспользоваться подземным переходом, что при наличии багажа мест в десять—двенадцать представлялось весьма трудоёмким делом. Я приступил к перебазированию в одиночку и когда с подгибающимися коленками наконец перетащил последний чемодан, среднеевропейский «красавец» «Митропа» уже собирался покинуть Восточный вокзал. Пришлось в спешке забрасывать вещи в первый попавшийся вагон. Им оказался почему-то вагон с сидячими местами, так что из Берлина до Копенгагена я ехал в «комфортабельных» условиях подмосковной электрички.

Грязный, невыспавшийся, с ломотой во всех членах, я прибыл на Центральный вокзал Копенгагена и, слава богу, был встречен там третьим секретарём Валентином Ломакиным! В посольстве получили информацию о том, что наш вагон задержан в Берлине, но правильно предположили, что я всё-таки найду способ прибыть к месту дальнейшего прохождения службы без опозданий.

Поезд вполз под огромный дебаркадер Центрального вокзала, и какая-то незримая атмосфера нового и неиспытанного коснулась меня, как только я вылез из душного «митроповско-го» вагона. Эту незримую атмосферу я почувствовал органами обоняния. Замечал ли ты, дорогой читатель, тот особый синтетический запах, который встречает тебя сразу по прибытии за границу? Кажется, что ты попал в огромную парикмахерскую, наполненную лёгкими, еле обоняемыми ароматами духов. Переход от нашей родной «кислой» гаммы запахов к их особенно резок при пользовании самолётами — его можно ощутить с закрытыми глазами и ушами.

Время было раннее, воскресное. Вокзал был пуст, за исключением нескольких личностей кавказского типа, которые бесцельно слонялись по перрону, убивая время.

— Турки, — прокомментировал Ломакин и стал грузить мои вещи на тележку.

К нам присоединился водитель посольского микроавтобуса, мы вместе выкатили тележку на привокзальную площадь, погрузили вещи и поехали в посольство. Там меня поселили в маленькой комнатушке на верхнем этаже флигеля, в котором обитали технические сотрудники с семьями. На первом этаже располагалась начальная школа, а в подвале — кооперативный магазинчик, помогавший советским загранработникам выживать в условиях чувствительного разрыва между их покупательной способностью и ценами на повседневные товары в городе. Мне предстояло прожить тут пару месяцев, пока не будет подобрана квартира в городе.

Начальство до конца выдержало линию на соблюдение конспирации и на первых порах приставило ко мне «чистого» дипломата Ломакина, чтобы у датских контрразведчиков не возникло «шальных» мыслей о моём настоящем «профессьон де фуа». В ту пору в моде было наставничество, и сразу по приезде в Данию я в лице Ломакина тоже получил наставника. Валентин отвечал за контакты с местным «Обществом дружбы с Советским Союзом». Он был не намного старше меня, но уже успел поработать пару лет в Дании и считался опытным работником внешнеполитического фронта.


По характеру осторожен, замкнут, женат.

В его задачу входило введение меня в курс датских культурнополитических событий и реалий и плавное подключение к коллективной работе посольства. Ломакин представил меня руководству общества, и под его наблюдением я стал делать первые робкие шаги на поприще укрепления дружбы Дании с Советским Союзом. Конечно, большинство активистов общества были коммунистами, но не все. Уже тогда мне бросилось в глаза, что средний возраст членов общества, как и в датской компартии, склонялся к шестидесяти годам, что давало пищу для размышлений. Конечно, не все симпатизирующие нам в те годы датчане состояли в обществе, но если среди активистов преобладали одни старики и коммунисты, то напрашивался вопрос: кто же встанет во главе этой организации через десяток лет?

При мне сменилось несколько руководителей общества. Когда я приехал в Копенгаген, его правление возглавлял Ингмар Вагнер, но в 1973 году его сменил семидесятивосьмилетний адвокат и общественный деятель Хермуд Ланнунг — можно сказать, легендарная личность. Благодаря своему колоссальному опыту и авторитету, он в значительной степени способствовал активности этой общественной организации, но в силу своего преклонного возраста с трудом уже справлялся со своими обязанностями. К тому же общество было у него не единственной общественной нагрузкой.

Хермуд Ланнунг — ходячая история нашего века. Родился он в семье датского помещика на острове Зеландия (впоследствии он будет называть себя «деревенским пареньком»), окончил провинциальную гимназию города Соре, которая дала стране не одного политического и государственного деятеля. Главной особенностью этого датского Кембриджа было то, что уже в начале века там преподавали русский язык. Это и определило судьбу Хермуда.

В начале 1917 года в одной датской газете появляется объявление о том, что датской миссии в Петрограде требуется сотрудник со знанием русского языка. Студент юридического факультета Копенгагенского университета, не раздумывая, подаёт заявление в Министерство иностранных дел, и в марте 1917 года он уже гуляет по улицам революционной русской столицы, представляя, кроме датского МИДа, также и Датский Красный Крест. «Деревенский паренёк» из Зеландии становится свидетелем исторических событий в России, оказывается в самой гуще политических событий. Он закладывал ватой уши от выстрелов «Авроры», видел и слышал Ленина, представившего первый декрет советской власти о мире, ходил на Дворцовую площадь сразу после взятия Зимнего дворца революционными матросами, солдатами и рабочими и нюхал запахи разлитого ими на площади вина из царских подвалов.

В 1919 году Дания прерывает отношения с большевистской Россией, и Ланнунг возвращается домой. Но уже в 1922 году он появляется в нашей стране снова — на этот раз в качестве комиссара Миссии норвежского полярного исследователя, путешественника и гуманиста Фритьофа Нансена с целью оказания помощи голодающим. За два года работы Хермуд Ланнунг исколесил почти всю матушку-Россию, многое там увидел и пережил.

В январе 1924 года он оказывается в Москве и как представитель нансеновской миссии участвует в похоронах Ленина, сопровождая гроб с его телом с Павелецкого вокзала и стоя в почётном карауле в Колонном зале рядом с Крупской. Обо всём этом он написал в своей книге «Моя молодость в России».

В Дании Ланнунг вступил в радикальную партию, традиционно занимающую пацифистские позиции, и активно участвует в движении за мир и разоружение. В течение двадцати лет он неразрывно связан с деятельностью ООН — сначала как представитель Дании в ООН, а потом сотрудник её аппарата на должностях председателя различных комитетов и комиссий. За свою неутомимую работу в интересах мира он награждён медалью ООН — случай чрезвычайно редкий в практике этой международной организации.

После работы в ООН, не прекращая общественно-политической деятельности, Ланнунг открывает в центре Копенгагене свою адвокатскую контору, и вот в этом качестве мне посчастливилось застать его в Копенгагене в 1970—1974 годах.

Хермуд Ланнунг вёл тогда дела Инюрколлегии — общественной организации при Коллегии адвокатов Советского Союза, созданной для оказания помощи советским гражданам, у которых за границей открывалось наследство от умерших родственников. Практически во всех странах Европы и Америки Инюрколлегия имела своих представителей в лице местной адвокатуры и исправно выколачивала деньги из-за границы. Наследственная масса в виде твёрдой валюты, за вычетом гонорара и накладных расходов адвокатов, поступала в советскую казну, а наследникам выдавался её эквивалент в рублях — опять же за вычетом налога и стоимости услуг Инюрколлегии.

Консульские учреждения Советского Союза выступали в качестве посредников между Инюрколлегией и иностранными адвокатами на местах. В консульском отделе посольства мне был сразу передан участок работы по линии Инюрколлегии, и я был представлен Хермуду Ланнугу. Как только в стране открывалось наследство в пользу советского гражданина, к нему сразу подключался Хермуд Ланнунг. Он сообщал, какие формальности нужно выполнить для реализации того или иного дела — как правило, эти формальности ограничивались сбором и пересылкой в консульский отдел различных метрик с доказательствами степени родства советского наследника с умершим в Дании наследодателем, я уведомлял об этом Инюрколлегию, и та приступала к розыску наследника на обширных территориях Советского Союза.

Дела эти велись годами, но тем не менее большинство их реализовывалось—по пять-шесть дел в год, и консульский отдел с гордостью отчитывался о пополнении государственной казны энной суммой в валюте.

X. Ланнугу уже было под восемьдесят, но выглядел он достаточно бодро, не пропускал ни одного приёма в посольстве и своей сухонькой ручкой твёрдо держал стакан с джином и тоником. Чувствовалась большая дипломатическая школа! Небольшого роста, сухонький, осанистый, с седым чубчиком на коротко постриженной маленькой воробьиной головке, вросшей в плечи из-за приобретённой сутулости шеи, одетый в строгий тёмный костюм с галстуком, он важно восседал в адвокатском кресле, когда я приходил к нему в контору, или с той же значительной миной на лице и подчёркнутой значимостью своей персоны расхаживал по представительскому залу посольства. Казалось, что перед тобой важный и неприступный деятель.

Но всё это было чисто внешнее, навязанное обстоятельствами и условностями его бывшей деятельности. При разговоре его одухотворённое личико расплывалось в доброй сердечной улыбке, он приятно скашивал головку, смотрел снизу-сбоку-вверх на своего собеседника и начинал щебетать. Да, да, именно щебетать. С возрастом его голосовые связки утратили звонкость, и он шелестел-щебетал милым птичьим говорком, внимательно выслушивая своего визави и стреляя в него молодыми, не утратившими юношеского блеска цепкими глазками. Он так непринуждённо вёл беседу, что я забывал, что являюсь всего-навсего каким-то атташе посольства, стоявшим на самой низшей ступеньке посольской иерархической лестницы, и чувствовал себя, по крайней мере, бывалым советником.

Ланнунг всегда старался говорить со мной на русском языке, которым он владел очень и очень неплохо. Он любил во всём точность и часто переспрашивал, словно начинающий студент, правильно ли выразил мысль.

X. Ланнуг доказал, что можно питать к нашей стране самые тёплые и дружеские чувства, не являясь коммунистом. Как деятель буржуазной радикальной (либеральной) партии, он не мог согласиться со всем, что происходило в Советском Союзе, и откровенно высказывал свою точку зрения по тому или иному вопросу. Но ему удавалось делать это в такой деликатной, чисто датской манере, что его критика не была деструктивной или обидной. Он не получал никаких благ или преимуществ от дружбы с нашей страной, и потому его чувства были самыми искренними. Я не помню, чтобы кто-то из наших недругов в Дании попытался критиковать, укорять или ругать Ланнунга за его приверженность к России. Он был вне всяких подозрений.

Это был несомненно великий датчанин нашего времени.

Из-за того, что квартиры в городе у меня не было, я выехал в Копенгаген пока без семьи. Правда, консул Серёгин Анатолий Семёнович, мой непосредственный начальник, уже ушедший из жизни в конце перестройки, через свои связи в Большом Северном телеграфном обществе — в том самом БСТО, которое ещё в конце прошлого века, а потом и в 1920-х и 30-х годах активно помогало России и Советскому Союзу телефонизировать города, — довольно быстро подыскал крошечную двухкомнатку в рабочем районе Ванлёсе, на расстоянии примерно десяти километров от посольства. Так что жена с четырёхлетней дочерью скоро присоединилась ко мне, и тыловое обеспечение для будущей активной работы было создано в срок.

Владение шведским языком не решало проблему полнокровного общения с местным населением, потому что датчане меня понимали, но моего шведского для понимания их устной речи не хватало. Пришлось срочно переучиваться и переходить на датский язык, для чего я воспользовался услугами всемирно известной школы Бёрлитца.

Посол Орлов, которого я имел честь лицезреть мимолётом в аэропорту Каструп в 1968 году, умер от инфаркта за несколько месяцев до моего приезда, и временным поверенным в делах СССР в Дании был советник Бондарь, человек добрый, незлобивый, с большим чувством юмора, умеющий ладить со всеми и исключительно опытный и осторожный чиновник. Он, казалось, был абсолютно лишён каких-либо амбиций, принципиально не вмешивался в дела как «ближних», так и «дальних» соседей и тихо, без надрыва вёз свой воз. Работать с ним было легко и приятно. Он по очереди проработал во всех странах Североевропейского региона, хорошо знал проблемы каждой страны и смешно разговаривал на «скандинавском» языке: акцент был полтавский, словарный запас — шведско-датско-норвежский, а мелодия — русская. Когда ему попадался «тупой» собеседник, до которого не доходила его тарабарщина, то он, с трудом сдерживая раздражение, прибегал к помощи немецкого, и тогда со стороны казалось, что школьный учитель отчитывает своего ученика за невыученный урок. Впрочем, такое случалось редко.

Я старательно следовал советам Вали Ломакина, постоянно вращаясь в кругу благожелательно настроенных датчан, друзей Советского Союза, накатывал с преподавателем километро-часы на горбатом «фольксвагене», в то время как мой шикарный «Форд-17М» сиротливо стоял в посольском дворе под навесом, и исправно посещал школу Бёрлитца, где один сердитый молодой человек, студент филологического факультета Копенгагенского университета, ломал мой неплохой шведский на непонятно какой датский.


ПО-ДАТСКИ ГОВОРИТЬ — ДВА ПУДА СОЛИ СЪЕСТЬ

Наличие «толчка» — одна из характерных особенностей фонетического строя датского языка. Он представляет собой короткий перерыв в воздушной струе при произнесении гласного за счёт смыкания или сильного сближения голосовых связок, после чего воздушная струя как бы выталкивается снова наружу.

Из учебника по датской фонетике

Для тех, кто не знает, хочу пояснить, что скандинавские языки (кроме, конечно, исландского и фарерского, которые в силу своей архаичности стоят особняком) очень близки по своему грамматическому и лексическому строю, например, как русский, украинский и белорусский, поэтому все скандинавы понимают друг друга, даже если они говорят каждый на своём языке.

Если попытаться датский и шведский языки разнести по разным полюсам, то норвежский окажется где-то посередине между ними. (Впрочем, с таким же успехом на разные полюса можно поставить норвежский и датский, чтобы между ними поместить шведский.)

Лингвисты, занимающиеся сравнительным языкознанием, при описании близких по строю и словарному запасу языков давно обратили внимание на то, что эта близость, как правило, совпадает и с соседством географическим. Они утверждают, что если медленно (то бишь пешком и с остановками на сеновалах) двигаться из одной страны в другую, то можно не заметить, что ты попал уже в другую языковую среду — настолько, оказывается, постепенно один язык «уступает» другому.

Таким образом, если начать движение из Дании, перебраться в Норвегию, а оттуда — в Швецию, то можно на всём пути общаться с местным населением, не обнаружив при этом, что ты разговариваешь не с Енсеном или Сёренсеном, а с Карлссоном. Никто ещё не проверил на практике, насколько правы лингвисты, но в голову приходит еретическая мысль: а зачем трудиться изучать все языки, когда достаточно знать хотя бы один?

Для иностранца, однако, владеющего каким-то одним скандинавским языком, общаться с носителем другого родственного ему языка на первых порах достаточно трудно. Поэтому мне пришлось переходить со шведского на датский[15]. До сих пор вспоминаю об этом не без содрогания. Могу с полной ответственностью утверждать, что овладеть этим языком в совершенстве, как это удаётся многим иностранцам при изучении английского, французского или итальянского языков, практически невозможно. В датском языке есть несколько звуков и особенностей произношения, которые делают эту сверхзадачу невыполнимой. Датский язык был четвёртым по счёту на моём пути, но я чуть не вывихнул язык (который во рту), пока более-менее сносно научился фонетически грамотно выражать на нём свои мысли. И понимать датчан я научился лишь ко второму году пребывания в стране. Кошмар!

Шутники утверждают, что если хочешь послушать, как звучит датская речь, то возьми в рот горячую картошку и попытайся говорить по-шведски. Получится похоже. Рассказывали, что после войны в Дании скрывалось много бывших нацистов, которые пытались выдать себя за местных граждан. Разоблачить их помогали лингвисты. Они предлагали произнести мнимым датчанам фразу «овсяная каша со сливками», и всё сразу становилось ясно, что датчане из них получились такие же, как из козлов пианисты.

Владеющие немецким языком хорошо знакомы с таким лингвистическим явлением, как твёрдый приступ (Knacklaut) в начале слова, начинающегося с гласного звука. Освоить твёрдый приступ в немецком языке в общем-то не представляет больших трудностей — кряхтеть русские могут вполне прилично. А вот явление «стёдет» в датском языке практически невыполнимо для иностранцев: это твёрдый приступ в конце слова, оканчивающегося на гласный звук. Сколько ни бились со мной в школе Бёрлитца, вместо «стёдета» я производил только противное покряхтывание, характерное для человека с плохим стулом. Я не был честолюбив до такой степени, чтобы убиваться из-за какого-то «стёдета», и в конце концов решил обходиться без оного. Смысловая нагрузка, которую несёт этот толчок-стёдет, в ходе долголетней практики общения с датчанами вроде бы не страдала.


В силу слабости характера...

Предатель В. Пигузов, воспитывавший молодые кадры для разведки и продававший их прямо на корню американскому ЦРУ до того, как они заканчивали спецшколу, написал нечто вроде диссертации на тему: «Некоторые вопросы лингвистического обеспечения встреч с иностранцами». Предатель владел одним английским языком, и тем, говорят, через пень на колоду. Думаю, что с его расстрелом несколько поторопились. В качестве наказания за измену я бы заставил его до самой смерти «лингвистически обеспечивать» встречи с датчанами.


БЛИЖЕ К ДЕЛУ

За всё благодарю я Бога! Теперь судья мне Он один! Везде мне скатертью дорога, И сам себе я господин.

М.А. Дмитриев

Проницательный читатель наверняка уже заметил, что я как-то бочком обхожу вопрос о тех прелестях Копенгагена, которые произвели на меня при первом с ним свидании неизгладимое впечатление. Мною тогда владело эдакое восторженно-радужное настроение, и я даже воспользовался тургеневскими и андерсеновскими образами для того, чтобы точнее описать моё тогдашнее умонастроение. Кстати, именно первое впечатление о стране оставляет самый глубокий след.

Что ж, должен признаться, что поэзия краткосрочных загранкомандировок не идёт ни в какое сравнение с прозой длительных. Во-первых, наслаждаться достопримечательностями в ДЗК некогда: нужно устраивать свой быт, начинать работать, ходить по магазинам, экономить, выяснять отношения в советской колонии, ходить на собрания, то есть жизненная установка здесь принципиально иная. Во-вторых, тобой овладевает определённая инерция (проистекающая из первого объяснения), согласно которой мы не очень-то торопимся сходить в Третьяковку или Большой театр в Москве. А зачем? Всегда успеется. Вот эта занятость, ежедневная загруженность, усталость и инерция, к сожалению, не создают того благоприятного фона, на котором происходят короткие набеги на заграницу.

...А между тем я постепенно расправлял крылышки и осторожно стал выходить «на люди» — резидент разрешил предпринимать целенаправленные шаги по заведению полезных связей. Это совпало с завершением занятий по вождению у датского преподавателя, и я мог наконец-то сесть за руль закреплённой за мной машины.

Всем дипломатам, впервые выехавшим в заграничную командировку, первые три месяца запрещалось самостоятельно передвигаться по городу на автомашине, а перед тем как сесть за руль, дипломат должен был сдать своеобразный экзамен по вождению посольскому шофёру-механику. В течение всего карантина я кругами ходил возле «моего» «Форда-17» и любовно сдувал с него пылинки.

Боже праведный, что это был за автомобиль! Синий, как датское весеннее небо, стройный, как арабский иноходец, сильный, как табун тех самых семидесяти лошадей, что были спрятаны под его капотом. Он весь сиял, сверкал краской и никелировкой, дурманил свежим синтетическим запахом и ждал, терпеливо ждал, когда же я сяду за руль. Каждый день я проходил мимо навеса, и сердце моё сжималось от тревожно-радостного ожидания. И вот спустя три месяца с момента прибытия в резидентуру «шеф» разрешил наконец взять застоявшееся оперативно-транспортное средство.

До сих пор я крутил руль автомобиля только в присутствии инструктора: сначала с дядей Борей в спецшколе на «Волге», потом с господином Хансеном на «фольксвагене». Совсем другое дело — остаться один на один с огромным лимузином в общем-то незнакомом городе.

Дело прошлое, и теперь могу признаться, что испытание карантином я не выдержал. При выезде из-под навеса я от перевозбуждения не обратил внимания на то, что «форд» стоял с резко вывернутыми колёсами, и когда я медленно тронулся с места, то его сразу повело вбок, и по всему правому борту раздался характерный скрежет от соприкосновения упругой жести с грубой деревянной стойкой. Я похолодел от страха, но продолжал обречённо ехать вперёд, чтобы провести царапину от переднего крыла до заднего. Чувство стыда перед возможным свидетелем моего позора перевесило обуревавшее чувство неизгладимого горя, и я с царапиной на новеньком авто выскочил с посольского двора и направился к месту моего проживания в Ванлёсе.

Как ни странно, после вышеописанного мелкого недоразумения всё пошло хорошо и гладко, и мне показалось мало тех десяти километров, которые отделяли Ванлёсе от посольства, я позволил себе выехать на автостраду, ведущую в город Роскилле. Движение там было очень интенсивное. На оживлённом перекрёстке, пропуская встречные машины, двигающиеся нескончаемым потоком, я начал выполнять левый поворот, но замешкался, не успел воспользоваться паузой между жёлтым и красным светом и остался стоять посередине, загородив дорогу хлынувшему поперечному потоку транспорта. Датчане стали гудеть и выражать своё недовольство. Ничтоже сумняшеся я стал пятиться назад, но маневр был сразу прерван каким-то досужим джипом. Он прошёлся своим рогатым металлическим бампером по задней стенке багажника и смылся по направлению к Роскилле. Когда я наконец завершил левый разворот, то мною владело настроение, близкое к самоубийству.

Домой вернулся в мрачном настроении. Общение с женой оптимизма не прибавили. Прошла бессонная ночь. На следующий день поделился своей бедой с коллегами, и они меня тут же утешили:

— Бери с собой пару «вискаря» и поехали познакомим тебя с Володей. Он у нас мастер на все руки. Шеф ничего не узнает.

Володя оказался мастером-жестянщиком с фигурой Гаргантюа и замашками Швейка, содержавшим небольшую мастерскую и постоянную клиентуру в основном из таких же, как я, бедолаг-дипломатов, нуждающихся в быстром ремонте автомашин. По рассказам, Володя был потомком русских эмигрантов и через пень-колоду говорил по-русски. Он бросил беглый взгляд на повреждения и сказал, что на следующий день всё будет готово. Говорил Гаргантюа-Швейк таким писклявым голосом, какой обычно бывает у кастратов, и я невольно подумал о том, не исполняет ли он одновременно и должность главного надзирателя в каком-нибудь подпольном копенгагенском гареме. Я прошёл с ним в маленькую конторку и «выгрузил» на стол две бутылки «Вани-пешехода»[16]. Володя-жестянщик тут же переместил их в шкафчик и запер его на ключ. Он подмигнул мне правым глазом: мол, всё будет «хоккей» — и взял у меня из рук ключи от машины. Никаких документов на ремонт он, естественно, оформлять не стал.

Забегая вперёд, скажу, что этот удобный сервис, который Володя любезно предоставлял некоторой части дипкорпуса под страхом наказания со стороны полиции и налоговых властей, стал со временем довольно дорогостоящим предприятием. Датский Швейк вошёл во вкус (вероятно, сказалась всё-таки русская натура!) и повысил таксу за нелегальный ремонт до пяти, а к концу моей ДЗК и до десяти единиц вышеуказанного алкогольного изделия.

Ещё одной колоритной фигурой, скрашивавшей однообразный быт советской колонии в Дании, был Оскар. Он арендовал часть огромного озера рядом с городом Фреденсборгом, летней резиденцией королевской четы, куда заядлые рыбаки посольства, в том числе посол, часто выезжали на отдых. Оскар за символическую плату выдавал рыбакам лодку, а если улов у них был никудышный, то и снабжал из своего личного садка рыбой.

Оскар был добродушнейшим человеком, настоящим эпикурейцем, большим любителем поговорить «за жизнь», порассуждать о природе вещей или покритиковать глупых правительственных чиновников в Копенгагене. Он часами рассказывал о том, как он, участник Сопротивления, в годы немецкой оккупации Дании обманывал «фрицев» и какие опасные задания ему давали подпольщики. Одна из комнат в доме Оскара была увешана охотничьим и боевым оружием, и он иногда выносил какой-нибудь «манлихер» и, как ребёнок, забавлялся с ним, прицеливаясь в пролетающую галку и звуком «паф» изображая мнимый выстрел. В нём было что-то от Тараса Бульбы и от деда Щукаря одновременно.

В один прекрасный день Оскар перестал брать деньги за предоставляемые традиционные услуги и перешёл к сбору натурального налога. Думается всё-таки, что на эту мысль натолкнули его сами клиенты, которым было дешевле расплачиваться с ним спиртным, покупаемым по дипломатической скидке, чем деньгами, которых им платили не так уж и много. (Достаточно отметить, что водитель троллейбуса в Копенгагене получал в месяц больше, чем советский посол.)

К Оскару стали ездить не только и не столько рыбаки, сколько любители рыбных продуктов. Он стал отлавливать сетями большие партии щук, лещей, налимов, угрей и продавать их за «бутилки». Скоро у него на полках образовались целые батареи аквавита — Оскар был в этой части большой патриот и пил только датскую водку. В качестве подарков он не брезговал и виски, джином или русской водкой, но за рыбу просил ольборгский[17] напиток. Со временем Оскар наладил продажу копчёностей, птицы и мясных продуктов. Особым спросом у советских гурманов пользовался копчёный угорь, который он отлавливал в своём озере и отдавал коптить в Хельсингёр — тот самый город, где, по легенде, происходили действия, описанные в шекспировском «Гамлете». Угорь был действительно королевским: он весь лоснился от жира, был подрумянен, вкусен и толст, как удав средних размеров.

Оскар хорошо изучил спрос русских на продукты и заранее готовился к их приезду.

— Билль ди ха оль?[18]

— Йес.

— Битте шён[19]. А рапп-рапп-рапп? — Так Оскар предлагал мороженых уток. — Едца? Аборре?[20]

Закончив торг, Оскар делал широкий жест и приглашал гостя к себе в дом. Он усаживал его за стол и предлагал на выбор аквавит или пиво с орешками. После этого начиналась беседа, затягивавшаяся не на один час, особенно если его русский собеседник хоть немного понимал и говорил по-датски. Если гость нравился Оскару, он вызывал свою экономку, полуглухую и полуслепую старуху, и заставлял её приготовить горячее — обычно оленину, которую ему поставлял зять из Ютландии.

Каких-либо наклонностей за ним замечено не было.

Скоро я получил хоть некоторое представление о стране пребывания, и помог в этом Геннадий Фёдорович Попов, заместитель ПэГэ, прибывший в Копенгаген в краткосрочную командировку для «оказания помощи на линии». На самом деле необходимости в такой помощи я не испытывал — просто для руководящего состава Службы существовали плановые ежегодные поездки за границу, чтобы не позабыть, как она выглядит.

Многим моим коллегам в течение всего срока ДЗК так и не удалось выбраться за пределы Большого Копенгагена или, в лучшем случае, острова Зеландия. Путешествовать по стране в то время могли послы, в крайнем случае резиденты и сопровождающие их лица, да и то при наличии убедительных мотивов.

Так что мне здорово повезло, потому что ГэФэ, переговорив с резидентом, быстро справился со своими служебными поручениями и выразил пожелание совершить небольшую экскурсию по Дании. Естественно, сопровождать моего начальника должен был я.

Мы выехали на юг, спустились до крайней точки острова Зеландия, в городе Вордингборге, сели на паром и вышли на плоскую землю острова Лолланд-Фальстер, пересекли её с востока на запад, в городе Накскоу опять сели на паром, переплыли на остров Лангеланд и в местечке Рудкёбинг остановились на ночёвку. Наутро мы по мосту переехали на остров Фюн, главную житницу и оплот фермерского консерватизма Дании, пересекли его с юга на север до города Богенсе, вернулись в главный город острова Оденсе, а оттуда тронулись в обратный путь. В городе Нюборге опять сели на паром, пересекли пролив Большой Бельт и в Корсёре снова ступили на землю Зеландии.

Дания — островная страна. Она занимает более 400 островов, на 90 из которых живут люди. Следовательно, вопросы сообщения между собой встали перед датчанами не сегодня. Главным средством коммуникации является паром. Паромы используются самые разные: от примитивных, бестрюмных, которые работают на малых переправах, до огромных современных красавцев, перевозящих в своём чреве железнодорожные составы и автомобили через Большой Бельт, через границу в ГДР или ФРГ.

Удивительно слаженно и чётко работают эти паромы! За считаные минуты в просторные трюмы въезжают десятки и сотни автомашин, и не успеешь подняться из машины на палубу, как он уже отошёл от причала и на приличной скорости режет форштевнем воду.

Во время этой поездки я впервые столкнулся с другим датским феноменом — наличие в стране огромного количества замков. Пожалуй, ни в одной другой стране не приходится столько замков и дворцов на душу населения, сколько в Датском королевстве. Большинство их, несмотря на преклонный возраст, прекрасно сохранились до наших дней и составляют завидную культурную коллекцию. Ожесточённые войны и сражения, которые на протяжении веков вела Дания, в том числе и на собственной территории, почти не сказались на их состоянии. Разумеется, всё это стало возможным благодаря государству и отдельным частным лицам, не жалеющим денег на поддержание памятников старины в надлежащем состоянии.

Помню, в Вордингборге наше внимание привлекла старая полуразрушенная Гусиная башня, сооружённая в середине XIV столетия легендарным королём Вальдемаром Аттердагом. Дания в тот период находилась в экономической, военной и политической блокаде со стороны экспансивной купеческой державы ганзейских городов. Ганза безуспешно пыталась подмять под себя королевство Аттердага, а тот в знак презрения к германским «купчишкам» решил соорудить башню, вершину которой украсил фигурой гуся. Почему именно гуся? Да потому, наверное, что на немецком языке слово «гусь» и «Ганза» имеют один и тот же корень. Недаром Вальдемар Аттердаг сравнивал ганзейскую державу со стаей гусей. Ганзейцы намёк короля поняли, неоднократно пытались взять башню штурмом, но успеха в этом предприятии не достигли. Что ж, всему, видно, своё время. Спустя шесть с лишним веков никакие Гусиные башни уже не смогли сдержать мощный экономический натиск Германии, являвшейся хребтом Общего европейского рынка, и Дания была обречена на присоединение к этому «ганзейскому» в полном смысле сообществу.

Гусиная башня являлась частью средневекового бурга, воздвигнутого аж королём Вальдемаром Великим примерно в ту пору, когда на Руси княжили Владимир Мономах и его сыновья. От города-крепости остались одни руины.

Поразил наше воображение замок Эгескоу, который мы посетили специально, свернув с главной дороги на второстепенную. Замок является классическим образцом архитектуры эпохи рассвета Ренессанса, но главная изюминка этого туристского аттракциона состоит в другом: он построен на дубовых сваях прямо на воде. Замок состоит фактически из двух зданий с двумя параллельными крышами. Он стоит в своём первозданном виде, не претерпев никаких изменений с момента окончания строительных работ в 1554 году. Замок окружает огромный парк с многочисленными аллеями, садами, цветниками, клумбами, растительными заборами и лабиринтами, оформленными в стиле рококо. Отдельные кусты пострижены в «скульптуры» различных птиц и зверей. Чувствуется, что эпоха Кристиана IV для страны была очень продуктивной с культурной точки зрения. Его с полным правом можно назвать королём-строителем.

В Оденсе нас больше всего интересовал сказочник Ханс-Кристиан Андерсен. Мы увидели в университетском парке большой памятник этой датской знаменитости и скромный даже по датским масштабам музей писателя, расположенный в крошечном домике в центре Оденсе на улице Ханс-Енсен-стрэде — в домике, в котором будущий писатель провёл свои детские годы. В двух-трёх комнатках музея выставлены предметы сохранившейся домашней утвари, несколько рукописей и прижизненных изданий сказок и очерков. Вся улочка, шириной в пять шагов, сохранена в том виде, какой она была при жизни молодого Андерсена? — игрушечные фахверковые, прилепившиеся друг к другу разноцветные с мезонинчиками домики под черепицей, с витыми лестницами внутри, в окошках герань или фарфоровые статуэтки, кое-где—круглые зеркальца в проёмах окон, через которые хозяйка дома, не высовываясь наружу, удовлетворяет своё женское любопытство и узнаёт, что же происходит на улице.

Признаться, такая умеренность в почитании выдающегося земляка нас тогда неприятно удивила. Но таковы датчане: они не склонны создавать себе кумиров и рассматривают своих знаменитостей, не отрываясь от грешной земли. Но именно эта непритязательная обстановка в доме сказочника и вокруг него по-настоящему даёт хоть какое-то представление о той атмосфере, которая существовала в период написания им запавших в детскую память сказок о Дюймовочке, Оле-Лукойе, Снежной королеве и Оловянном солдатике.

...В этих мирных сельскохозяйственных местах в своё время разыгрывались весьма драматические события. В 1657 году здесь появилось войско шведского короля Карла X. Начав кампанию против польского короля Юхана Казимира, отпрыска королевского рода Васа, дедушка Карла XII был вынужден её прервать, потому что в это время коварная Дания объявила шведам войну. Вообще-то объявление датчанами войны Карл X использовал в качестве предлога для того, чтобы выйти из неудавшейся войны с поляками и русскими, не потеряв престижа. Награбив в достаточном количестве серебра, золота, картин, статуй, гобеленов и т.п., шведы выступили в поход против датчан и скоро появились на южных рубежах Ютландии. Датчане ждали шведов и укрепили свою границу с Гольштинией, но шведское войско прорвало укрепления и беспрепятственно вошло в Ютландию.

Ранним утром 24 октября три шведские колонны двинулись на штурм датской крепости Фредриксодце на побережье Малого Бельта — первого препятствия на пути к острову Фюн. Южной колонне удалось преодолеть глубокий ров, подобраться к воротам крепости и подорвать их. Это решило исход двухчасовой битвы, и шведы одержали полную победу. Более тысячи датских солдат и мирных жителей пали при взятии крепости, около двух тысяч было взято в плен. Часть пленных присоединили к шведскому войску, что в те времена наёмничества было обычным делом.

Последний оплот Дании в Ютландии пал, но датчане оставались ещё не побеждёнными на своих островах, и датский флот неусыпно контролировал пролив Малый Бельт. К зиме Бранденбургское герцогство заключило оборонительный союз с Польшей, и внешнеполитическое положение Швеции значительно осложнилось. Карлу X нужно было во что бы то ни стало принудить Данию к капитуляции. Шведам был нужен сепаратный мир.


Но как преодолеть Малый Бельт?

Патовая ситуация получила разрешение в декабре, когда наступили сильные морозы и Малый Бельт стал покрываться льдом. Лёд связал датский флот и выстлал дорогу шведам на Фюн. В конце января шведская армия в полном боевом порядке ступила на ледовый мост и двинулась на восток. Лёд гудел и потрескивал под тяжестью артиллерии и лошадей, но держал. У самого фюнского берега шведов встретили датские войска, но в коротком бою они были рассеяны и обращены в бегство. Карл X, потеряв две роты кавалерии, которые в полном составе провалились под лёд и ушли навсегда в воду, овладел Фюном и вышел со своими солдатами на его восточный берег.

Но впереди был пролив Большой Бельт, который, по сравнению с Малым, представлял собой вроде бы непреодолимое препятствие. Однако шведам отступать было уже поздно. Ставка была сделана, и нужно было двигаться только вперёд. Высланные по побережью патрули скоро доложили, что для перехода пролива лучше всего подходит место напротив острова Лангеланд, у юго-восточной оконечности Фюна.

5 февраля шведы выступили в свой решительный поход в направлении Лангеланда. Под тяжестью людей, лошадей и артиллерии лёд треснул, и вода выступила на поверхность. Приходилось идти по колено в ледяной воде, ночью отдельные группы солдат попадали в промоины, но войско с пути не сворачивало.

Оно выбралось на берег, маршем прошло через Лангеланд, таким же способом, как и ранее, преодолело водную преграду между Лангеландом и Лолланд-Фальстером и 8 февраля 1658 года ступило на зеландский берег. До Копенгагена оставалась какая-то сотня километров.

Ледяной поход был завершён. Карл X сделал рискованную ставку и выиграл. 26 февраля в городе Роскилле был заключён мир. Согласно его условиям, Швеция получила в своё владение провинции Сконе, Халланд, Блекинге, Бухюс, а также норвежский Тронхейм и датский остров Борнхольм.

Честолюбивому шведскому королю эта победа показалась недостаточной, и через полшда он нарушил перемирие с датчанами, чтобы «раз и навсегда решить северный вопрос», то есть уничтожить Датское королевство и утвердить шведское господство во всей Скандинавии. Шведское войско осадило Копенгаген.

Датчане похолодели от страха — слишком хорошо они почувствовали на себе все «прелести» бесчинств шведской солдатни. Нужно отдать должное датскому королю Фредрику III: он мобилизовал своих подданных на оборону страны, призвал на помощь немцев, бранденбуржцев и поляков. Скоро в проливы вошёл также и голландский флот и снял осаду с Копенгагена. Февральской ночью 1659 года Карл X Густав предпринял генеральный штурм датской столицы, но датчане отбили атаку шведов и удержали город. Война со шведами продолжалась более года, пока наконец в мае 1660 года в Копенгагене не был заключен новый мир, который в основном подтвердил условия Роскилле, но Швеция была вынуждена вернуть Дании Борнхольм и норвежскую губернию Тронхейм.

Накануне мира неожиданно скончался сам шведский монарх. Его наследнику, отцу Карла XII, было всего четыре года. В Швеции было установлено регентство, а это надолго отключило шведов от внешних активных действий и спасло Данию от их дальнейших посягательств. Но не надолго: и Карл XI, и его лихой сынок Карл XII попортят ещё много крови датчанам!

...Нам с ГэФэ при передвижении с одного датского острова на другой, естественно, не пришлось испытывать тех трудностей, с которыми в своё время столкнулся шведский король. Мы сделали большой крюк на север Фюна, чтобы лицезреть статую «Мальчика Пис», включённую в список туристских аттракционов городка Богенсе. ГэФэ очень настаивал на посещении этого местечка именно из-за «Мальчика Пис», которого он видел в оригинале в каком-то бельгийском или французском городе.

Мы долго колесили по улочкам городка, пока случайно не наткнулись на полуметровую ординарную гипсовую статуэтку этого мальчика, который, раскинув ручонки, писал маленькой струйкой на землю.

Разочарование было полное, особенно у ГэФэ. Он почему-то ожидал, что датская копия должна по всем параметрам превзойти оригинал, а когда он увидел то, что увидел, то... Одним словом, он молча сел в машину и стал ждать меня. Вместо мощного заключительного аккорда к своим богатым впечатлениям он получил хилую вульгарную струйку «пис».

Тридцать лет спустя после этого путешествия приходит на ум мысль: а не лучше ли было нам сделать крюк в Ютландии и посетить небольшой и сонный городишко под названием Хорсенс? Но нет, ни я, ни Гэ Фэ тогда и представления не имели, какие исторические связи протянулись от этого городка к нам в Россию. А жаль... В Хорсенсе, в самом центре Ютландии, кончили свои дни последние члены брауншвейгского семейства — дети племянницы российской правительницы Анны Леопольдовны и русского генералиссимуса, брауншвейгского принца Антона-Ульриха — принцы Пётр, Алексей и принцессы Екатерина с Елизаветой.

...23 сентября 1780 года из норвежского порта Берген курсом на Ютландию вышел линейный корабль «Марс». «Марсом» командовал 46-летний капитан Кристофер Люткен, отвечавший исключительно за навигационные вопросы. Все другие вопросы на корабле решал находившийся на борту камергер датского королевского двора, бывший генерал-адъютант графа Алексея Орлова при Чесменской битве, любимец петербургского двора, известный там под именем «датского красавца», Николай Теодор Плойарт. Ему была поручена деликатная и наисекретнейшая миссия взять на борт «Марса» в Бергене четырёх «высокопоставленных особ», тайно прибывших из Архангельска на корабле «Полярная звезда», и доставить их в Хорсенс.

Этому событию предшествовала целая череда драматических событий в России: дворцовый переворот в пользу дочери Петра Великого Елизаветы, лишение русского трона царевича Ивана VI (Иоанна Антоновича), арест всего брауншвейгского семейства и длительное заключение в разных тюрьмах, отделение от родителей царственного младенца Иоанна и помещение его в Шлиссельбургскую крепость под другим именем, неудачная попытка поручика Мировича освободить свергнутого царя из тюрьмы и гибель бедного Иоанна от пули стражника, смерть Анны Леопольдовны и принца Антона-Ульриха в Холмогорах, что под Архангельском, длинные переговоры Екатерины II с сестрой принца Антона Юлианой Марией, оставшейся вдовой на датском троне, и, наконец, тайное препровождение четырёх принцев и принцесс из Холмогор в Данию — из одного заключения в другое. Потому что Екатерина II, после долгих размышлений, разрешила наконец отпустить их к своей тётушке в Данию при условии полной анонимности проживания. Хорсенс, насчитывающий тогда около трех тысяч жителей, стал новой — датской — тюрьмой для бедных родственников датской королевы.

Принцессе Екатерине было 39 лет, Елизавете — 37, принцу Петру — 35, а младшему Алексею — 34 года. Из них только Екатерина родилась на свободе в Петербурге, её сестра была рождена в крепости Динамюнде под Ригой, а братья — в Холо-могорах, в которых, не выходя за стены, они прожили с 1744 года. Любознательных читателей, желающих узнать подробности, отсылаю к книге Л. Левина «Российский генералиссимус герцог

Антон Ульрих» и к исследованиям норвежского журналиста-историка Бъёрна Братбака, здесь же хочу только упомянуть, что в Хорсенсе, на улице Сёндергаде, на деньги Екатерины II для «осколков» из брауншвейгского семейства было выстроено нечто вроде двора и тюрьмы одновременно. Ежегодно из Петербурга на счёт одного гамбургского банка на содержание хорсенского «двора», в который входили упомянутый выше Плойарт с супругой, несколько камеристок, выбранных специально королевой Юлианой, и 44 слуги, переводилось 32 тысячи рублей. Так это длилось до 1807 года, пока не умерла последняя из «холомого-рок» — принцесса Екатерина (в 1782 году умерла Елизавета, в 1788-м — принц Алексей, а в 1798-м — принц Пётр).

Королева Юлиана в одном из писем к Екатерине II заверяла: «Я постараюсь озолотить им цепи, насколько это будет возможным». Принцам и принцессам и в Дании так и не удалось осуществить свою давнюю мечту — просто погулять за городом по траве. Датская тётушка им в этом категорически отказала. В том же письме брауншвейгская датчанка сообщает своей цербст-анхальтской «товарке», что племяники, мол, жаловались ей, что «в нынешнем счастливом положении» они менее свободны, чем в Холмогорах. «Вот как сильна привычка на этом свете — сожалеют иной раз даже и о Холмогорах», — сочувственно ответила венценосная немка из Петербурга венценосной немке в Копенгаген.

Нужно ещё добавить, что наследниками всего имущества хорсенского «двора» стали датские короли.

Очень печальная история.

А я до сих пор вижу себя стоящим посреди небольшой, почти игрушечной, пустой площади в плотной провинциальной тишине городка Богенсе. Ни одного движения, ни малейшего звука не зафиксировали мои зрение и слух. Казалось, мы попали не в город, а взяли билет в театр на спектакль, для которого на площади была выстроена декорация из картонных одноэтажных домиков под черепицей. Но спектакль отменили, актёры и зрители, предупреждённые заранее, в театр не явились, и только мы с ГэФэ, русские туристы, не узнали об этом. Вот-вот появятся рабочие сцены и заберут с собой, вместе с волшебными лучами вечернего заката, и «Мальчика Пис», и нас, и эти ненастоящие домики и с придуманным, наверное, Андерсеном городком.

Спустя много лет мы с ГэФэ вспоминали о посещении Богенсе: он — с изрядной долей юмора, а я — с грустью. Мне было жаль, что взятые нами билеты на спектакль пропали и что я так и не увидел сцен из датской провинциальной жизни начала XIX века.

Чего я ожидал там увидеть, я не знаю до сих пор.

Наверное, что-то очень хорошее. А может быть, и не очень — типа приведенной выше хорсенской истории.


ЕЩЁ БЛИЖЕ К ДЕЛУ

Хотел бы похвалить, но чем начать, не знаю.

Г.Р. Державин

Нетерпеливый читатель может задаться вопросом: чего это автор то углубляется в мелкие детали, с жаром описывая каких-то статистов на своих оперативных подмостках, каковыми несомненно являются Оскар и Володя-жестянщик, то предаётся меланхолии по поводу какого-то провинциального городишки, то делает экскурс в историю? Где же ночные схватки в подворотнях с соперниками из ЦРУ и СИС? Где, на худой конец, леденящие душу донесения агентов из штаб-квартиры НАТО? Где вообще разведка, шпионаж, погони, слежка, кинжалы, пистолеты и плащи?

Не спеши с выводом, дорогой читатель. Во-первых, вся наша жизнь проходит в окружении статистов. А во-вторых, эти маленькие эпизоды позволяют перейти мне к некоторым философским обобщениям, которые могут пригодиться для любого русского, путешествующего за границей. И в-третьих, вернитесь к предисловию и вспомните, что ничего подобного я вам не обещал.

Именно статист-обыватель в высшей степени является выразителем сущности нации. Общение с людьми чиновными и высокопоставленными не всегда продуктивно с точки зрения познания менталитета и особенностей людей, населяющих страну пребывания, ибо они не всегда могут быть искренними с советским дипломатом и, как правило, заражены либо духом космополитизма, европейского превосходства, либо ещё какими-нибудь предрассудками по отношению к нам, иностранцам, а к русским — в особенности.

А история помогает лучше понять современное состояние нации.

Датчане — небольшой народ, но именно это обстоятельство объясняет, почему каждый отдельно взятый её представитель так болезненно относится к тому, как его воспринимают иностранцы. Представители большой нации могут позволить себе не беспокоиться по поводу того, как их воспринимают со стороны[21].

К сожалению, я не могу утверждать, что в среде наших загранработников не встречались люди, относившиеся к истории страны и местному населению без должного уважения. Я сталкивался с эпигонами от дипломатии, равно как и с эпигонами от разведки, для которых пределом мечтаний была работа, к примеру, в США или — в крайнем случае — в Англии или Франции. Дания, Швеция или там Греция воспринимались ими как оскорбительная ссылка. Помните Маяковского? И прочие разные шведы... Хотя такая разборчивость некоторых из них мне по-человечески понятна: в больших странах большие резидентуры и большой размах работы, а значит, и более благоприятные условия для того, чтобы быстрее проявить себя и в хорошем смысле слова сделать карьеру. К сожалению, среди этой категории было много и таких, для которых США и Англия были нечто вроде «роллс-ройса» или «шевроле», которым можно похвастать у себя в Москве перед задрипанными «москвичами» и «жигулями».

Глубоко уверен в том, что если ты едешь в страну работать (пусть не обязательно шпионить, а, к примеру, заниматься бизнесом, учиться или торговать), то должен если не полюбить местное население, то хотя бы относиться к нему с подобающей терпимостью. Иначе ты просто «пройдёшь по касательной», и всё своеобразие культуры, обычаев, порядков и мышления людей останется для тебя terra incognita, и ты можешь считать, что твоя командировка прошла впустую. И конечно же, надо не забывать соблюдать элементарное правило не судить о стране пребывания со своей родной колокольни. Чтобы добиться успеха в чужой среде, надо попытаться завоевать её доверие, понравиться.

Прав был Честерфилд, когда говорил: «Большинство искусств требует длительного изучения и усердия, но самое полезное из всех искусствискусство нравитьсятребует только одногожелания».

А вообще-то мне, конечно, приходилось видеть и премьеров, и членов Кабинета министров, и известных артистов и политиков, и королеву Маргарет и её элегантного супруга, датского принца и французского графа де Монпезана. Не хочу сказать о них ничего предосудительного или негативного, но они были за пределами моего круга связей и потому большого интереса для меня не представляли. А потому особенно глубокого следа в моей памяти не оставили. Смею, однако, утверждать, что всеми ими владеют такие же мысли и страсти, какие сидят внутри каждого из нас, но их статус диктует им более строгие рамки поведения, нежели те, которые годятся для любого из их подданных и подчинённых. Это особенно верно для скандинавов, где высокое положение более обязывает, чем возвышает.

Кстати, о принце. Когда датская принцесса в начале шестидесятых достигла совершеннолетия, то она чисто по-современному решила свою личную проблему. По окончании гимназии она поехала отдыхать в Приморские Альпы и совершенно случайно встретила там своего принца, который был бедным, но порядочным графом. Их роман длился недолго, и скоро они сыграли свадьбу. Француз переехал в Амалиенборг, чтобы стать еле заметной тенью своей крупной и рослой супруги, напоминающей нам, русским, императрицу Елизавету Петровну. Тенью, потому что никакими правами на датскую корону он не располагает, даже если его супруга по каким-либо причинам перестанет быть королевой. В любом случае наследственными правами на трон будут обладать их общие дети. Граф де Монпезан, со своей стороны, не проявляет ни малейшего желания, чтобы как-то изменить своё положение, и живёт замкнутой жизнью, воспитывая своих детей и увлекаясь охотой.

Помнится, как-то в первый день Рождества я рано встал и поехал прогуляться с дочкой по центральным улицам города. На Бредга-де, расположенной в непосредственной близости от королевского замка, никого не было. Полюбовавшись на Мраморный собор с его самым объёмным в Европе куполом и задержавшись на минутку у порталов русской православной церкви Александра Невского, я обнаружил появившегося из-за угла джентльмена примерно моего возраста, державшего за руки двух маленьких мальчишек. Подойдя поближе, я увидел, что мальчишки были зачарованы огромным заводным Санта-Клаусом, мчавшимся на санях с огромным мешком за спиной. В элегантно, но скромно одетом мужчине я узнал датского принца-отца, который, вероятно, воспользовался безлюдным часом, когда все под данные ещё спят беспробудным сном, переваривая в туго набитых желудках шинку, для того чтобы спокойно показать сыновьям праздничные витрины.

Мальчишки, судя по расстроенным выражениям, не хотели отходить от витрины до тех пор, пока отец не раскошелится на понравившуюся игрушку. Отец терпеливо объяснял наследникам датского престола, что магазин закрыт и что он обещает купить Санта-Клауса чуть позже. Поравнявшись с королевской семьёй, я сказал с русским акцентом « гу дэ». Принц как ни в чём не бывало раскланялся со мной с приветливой улыбкой на губах и ответил мне тем же «гу дэ», но уже с галльским прононсом. Так мы мирно разошлись: принц-отец потащил за руки своих принцев-наследников по направлению к королевскому дворцу, а я взял за руку дочь и повёл её в противоположную сторону.

Возможно, эта мимолётная встреча с русским дипломатом на улице каким-то образом повлияла на образование одного из этих принцев, потому что он выучил потом в совершенстве русский язык и неоднократно приезжал в Россию.


Король с удовольствием танцует в неофициальной обстановке.

Наш читатель, вероятно, мало наслышан про бывшую принцессу Маргарет, ныне королеву Дании. Её скромное поведение— ни тебе семейных скандалов, ни экстремистских выходок в политике — обеспечивает ей особое место в пантеоне коронованных и августейших персон нашего времени. Между тем она вполне заслуживает того, чтобы быть упомянутой не только на страницах данной книги. Как монарх она вносит свою незаметную лепту в стабильность и благополучие страны, живёт полноценной жизнью женщины и матери, наслаждается художественным творчеством, потому что наделена даром ценить искусство и творить его. Королева Маргарет является обладательницей незаурядного таланта художника и, в отличие от своих британских царственных коллег, отличается безупречным поведением.


Король по своим взглядам —убеждённый монарх.

В прошлом веке широко известный в Дании проповедник пастор Биркедаль очень часто заканчивал свои проповеди следующей молитвой:

— Господи, дай, если это возможно, нашему королю Кристиану IX датское сердце!

Жаль, что этот проповедник не дожил до наших дней. Он бы убедился, что нынешние наследники Кристиана IX, по всей видимости, вняли этому призыву. Они отлично понимают, в какое время царствуют, и поэтому предпринимают всё для того, чтобы укоротить дистанцию, отделяющую их от своих подданных. У них внутри не только датское сердце, но и датские печенка, желудок и селезёнка, и все они говорят по-датски, а не по-немецки или по-французски, а в своём быту предпочитают иностранному всё датское.

Да и Х.-К. Андерсен, вероятно, умилился бы при виде нынешних монархов, не вмешивающихся в жизнь датчан и старательно подчёркивающих на каждом шагу, что они такие же налогоплательщики, как все Енсены, Ларсены, Петерсены, Расмуссены и Якобсены.

А вообще-то полезно знать, что датский королевский дом — самый старый в мире! Уже в 500 году нашей эры на Зеландии и в Ютландии существовали два королевства. В 725 году утрехтский епископ посетил ютландского короля Агантюра и оставил нам описание его как человека «тверже камня и более дикого, нежели звери лесные».

В эпоху викингов у датчан над всеми возвышается король Сигфред, который на равных встречался с самим Карлом Великим, королём франков. Предводитель викингов Рольф, спасаясь от преследований датского короля то ли Хардекнуда Свенсена, то ли Горма Хардекнудсена Старого, в 911 году бежал во Францию и стал там править под именем Роберта, герцога Нормандии. Герцог был предком Вильгельма Завоевателя, который в 1066 году покорил Англию.

Горм Старый и является праотцом датского монархического гнезда. Нынешняя королева Маргарет II является потомком в пятом колене короля Кристиана IX и в тридцать втором колене — потомком Горма Хардекнудсена Старого!

Последнее время английский королевский дом сотрясают скандалы, и на обозрение широкой публики выставляется то грязное бельё одного её отпрыска, то другого. Трудно сказать, почему это бедствие посещает лишь английскую монархию — может быть, за то, что она предала Николая II? Как бы то ни было, но датский королевский дом достойно вступает в третье тысячелетие. Думаю, то, что произошло с британской принцессой Дианой, никогда и ни при каких обстоятельствах не случилось бы с датской.


РОМАНТИЧЕСКОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ НА ОСТРОВ БОРНХОЛЬМ

Я смотрел на остров, который неизъяснимой силой влёк меня к берегам своим; тёмное предчувствие говорило мне: «Там можешь удовлетворить своему любопытству, и Борнгольм останется навеки в твоей памяти».

Н.М. Карамзин. «Остров Борнгольм»

В мае 1970 года Европа торжественно и широкомасштабно отмечала четверть века с момента окончания Второй мировой войны. Датские политики, комментируя это событие, пересказывали нам натовскую точку зрения на него, пытаясь убедить в том, что «пора забыть прошлое и перестать делить Европу на победителей и побеждённых». Они заявляли, что День Победы над Германией будет праздноваться в стране последний раз, и по этому случаю устроили невиданные до сих пор празднества. В Копенгаген съехались многочисленные делегации из бывшего союзнического антигитлеровского блока, были организованы встречи с ветеранами датского Сопротивления и масса других официальных мероприятий. Застрельщиками всех событий, естественно, оказались коммунисты, но и представители буржуазии и консервативных кругов Дании были вынуждены присоединиться к проводимым повсеместно мероприятиям: встречам, банкетам, возложениям венков на могилы, приёмам в посольствах, концертам и народным гуляньям.

Впервые удалось ощутимо и зримо почувствовать последствия сохранившегося за двадцать пять лет расслоения в датском обществе на «красных» и «белых», на антигитлеровцев и их приспешников, на бедных и богатых. Отсидевшие свой срок в концентрационных лагерях с возмущением шикали на какого-нибудь высокопоставленного полицейского, помогавшего в годы оккупации наводить немецкий порядок в стране и сидевшего теперь рядом с ними за столом. Нажившиеся на поставках мяса и масла германским войскам фюнские бароны кривили физиономии при виде активистов из Общества дружбы «Дания—СССР». Неприятие друг друга было вполне искренним, но достаточно сдержанным и пристойным. До драк, рукоприкладства и плевков в «морды лица» дело не доходило.

В предмайские дни посольство лихорадочно и напряжённо готовилось к торжествам. Все дипломаты были распределены по группам, каждая из которых отвечала за проработку и подготовку какого-нибудь вопроса. Меня, как консульского работника, включили в группу с условным названием «Память», куда вошли в основном сотрудники военно-морского атташата посольства. Кажется, впервые после войны МО СССР попыталось навести хоть какие-то справки о понесённых во время войны потерях и отыскать следы погибших и пропавших без вести.

Дания не была фронтовой страной в полном смысле этого слова, но некоторые военные действия всё-таки имели место на её территории. Во время высадки войск фельдмаршала Монтгомери на полуостров Ютландия германские войска почти не оказывали сопротивления и сдавались англичанам в плен целыми дивизиями. Волею судеб в Дании к концу войны оказались какие-то части РОА генерала Власова. Вот они-то и воевали с английскими войсками. Воевали упорно и обречённо, понимая, что помощи им ожидать неоткуда. Они попали в классическое окружение, которое им устроили в начале войны где-нибудь под Киевом и Минском танковые части Гудериана. Видно, им на роду было написано всё время попадать в котлы и в плен. Но в плен британцам «ютландские» власовцы решили не сдаваться, потому что боялись, что Монтгомери непременно выдаст их Сталину. «Томми» устроили им настоящую «молотилку», перемолов и смешав авиацией и артиллерией человеческую плоть с землёй.

Когда мы вместе с сотрудником атташата выехали в Ютландию, чтобы составить для себя хотя бы грубую картину захоронений русских на полуострове, то убедились, что эта задача нам не по плечу. Во-первых, потому, что датчане не очень охотно открывали перед нами свои архивы, а во-вторых, велись эти архивы в отношении погибших власовцев не так уж тщательно. Единственное, что отложилось у меня в памяти после этой поездки, так это большое число погибших — сотни, если не тысячи наших соплеменников остались гнить в песчаной почве Ютландии. Хоронили их датчане, и — нужно отдать им должное — отнеслись они к этому делу основательно и уважительно. Но захоронения проходили в спешке, полную информацию о личности русских солдат им получить, естественно, не удалось.

В те годы всем уже было известно, кто такие власовцы, но чувство щемящей жалости к рязанским, воронежским и псковским ребятам всё равно присутствовало. Кто знает, если бы не были бездарными в начале войны наши военачальники, подставлявшие своих солдат под немецкие танковые клинья, и если бы не было такого безобразного отношения к попавшим в немецкий плен, то ещё неизвестно (а вернее, известно), какой могла быть судьба сотен тысяч обманутых людей, лишившихся родины.

Учёты могил по соответствующим церковным приходам сохранились, но составлялись они на основании попавших в руки датчан личных документов погибших, а хоронившие не всегда владели немецким или русским языками. К моменту нашего появления на кладбищах холмики с могилами власовцев стали уже зарастать травой и постепенно исчезать с поверхности земли. Нужна была целая экспедиция архивных работников, чтобы описать всех погибших и установить их личности.

Когда майские торжества завершились, о погибших в Ютландии солдатах РОА просто-напросто забыли. Да и что тут сетовать, где искать виновных, если нашей памяти и уважения зачастую не хватает не только на предателей, но и на настоящих героев?

На востоке же Дании оставили свой след солдаты Советской армии. Дивизия генерала Ф.Ф. Короткова освобождала от немцев остров Борнхольм — самую восточную часть Дании, примечательную в основном тем, что здесь родился и жил известный пролетарский писатель Мартин Андерсен Нексе («Дитте — дитя человеческое»), имя которого теперь носит небольшой посёлок острова, и что на этом рыбачьем в основном острове ловят и по-особому коптят «бёклинга» — борнхольмскую то ли селёдку, то ли салаку.

Генерала Короткова сейчас мало кто у нас помнит, а в послевоенные годы он был хорошо известен и в Норвегии, и в Дании. Так уж получилось, что его дивизии пришлось освобождать северные районы Норвегии от горных егерей генерала Дит-ля — отборных частей германского вермахта, прославившихся успешными боевыми действиями против англичан на Крите и в Нарвике. Состоявшая на первых порах почти из одних ополченцев, дивизия Короткова первой на Карельском фронте получила звание гвардейской, первой приняла на себя удар корпуса Дитля, остановила его на подступах к Мурманску, три года на скалистых сопках тундры держала оборону, а когда пришло время наступать, первой устремилась вперёд в норвежские фьорды, десантировалась на берег у Киркенеса и освобождала губернию Финнмарк.

Сам генерал Коротков, по свидетельствам очевидцев, внешне мало походил на героя — невысокий, сухонький, безусый офицер даже не выглядел по-гвардейски. Писатель Геннадий Фиш, в прошлом фронтовой журналист, написавший несколько книг о Скандинавии, вспоминает о том, как во время наступления коротковцев он с трудом отыскал штаб их дивизии и валился с ног, когда в штаб вошёл Коротков.

— Откуда? Как дела? Устал? На, выпей и ложись спать, — приказал генерал, протягивая Фишу полный стакан водки.

— Я не пью?

— Ты что — больной? — искренне удивился генерал.

Трудно сказать, почему генерал Коротков в Дании превратился в полковника Короткова, но отлично помню, что все в посольстве и в Копенгагене называли его именно полковником. То ли из-за пристрастия к алкогольным напиткам, которым на Руси подвержены все или почти все талантливые, неординарные личности, то ли из-за строптивости и непокорности начальству, то ли ещё по каким причинам, которые в те непростые времена и придумывать не нужно было, чтобы «загнать за Можай», но на Борнхольм прославленная дивизия, вероятно, пришла с пониженным в звании начальником. Впрочем, уже после высадки на Борнхольм Ф.Ф. Короткову было возвращено генеральское звание — скорее всего, потому, что на остров собирался прибыть кронпринц Фредерик с супругой, и для его встречи звания полковника в Москве показалось недостаточным.

Весной 1945 года на острове скопилось тысяч полтораста гитлеровцев, бежавших из-под ударов Советской армии в Прибалтике и Польше. Отрезанные стремительно продвигавшимися к Берлину советскими частями, немцы морским путём уходили на запад. Но Дания и север Германии были уже заняты войсками союзников, поэтому единственным прибежищем для разбитых солдат и офицеров вермахта оказался Борнхольм. К весне 1945 года он буквально кишмя кишел деморализованными и мародёрствующими немцами.

Вполне понятно, почему выбор советского командования пал на Короткова и его дивизию. Кроме чисто воинских достоинств, коротковцы при освобождении Северной Норвегии получили опыт дипломатической и административной работы со скандинавами, а какие мысли относительно слишком удалённого от Копенгагена острова блуждали в голове у Сталина, можно только предполагать.

В то время, когда Гитлер с Евой Браун в бункере Рейхсканцелярии ходили вокруг импровизированного брачного алтаря, гвардейцы Короткова на импровизированных подручных средствах высаживались с десантных судов на остров. Слегка напуганные нашими бомбардировщиками и штурмовиками, немцы оказали им, в отличие от солдат РОА в Ютландии, слабое сопротивление. В коротких схватках дивизия потеряла девять или десять солдат и офицеров. Остатки Курляндской группировки Гитлера сложили оружие и сдались в плен. Началась оккупация Борнхольма советскими войсками.

Однако Борнхольму было суждено недолго оставаться под администрацией Короткова. Наши западные союзники «поднажали» на Сталина, и через несколько месяцев дивизия Короткова покинула остров. Дания полностью перешла под эгиду Запада. А в каменистой земле Ренне — главного города острова — так и остались лежать тела погибших при его освобождении наших земляков. Могилы перешли на содержание местных коммунальных органов, а представители советского посольства каждый год 9 мая приплывали из Копенгагена и возлагали на них венки.

К началу 1970-х годов, когда дух боевого сотрудничества союзников окончательно выдохся и над Европой навис жупел холодной войны, датские власти всё менее охотно стали предоставлять нашим дипломатам возможность посещать Борнхольм. На острове возникли инфраструктуры НАТО, в частности, была смонтирована мощная радиолокационная станция слежения за акваторией Балтийского моря и всем прилегающим побережьем, а также размещена датская воинская часть, и у коммунальных властей Рённе почему-то стал сказываться недостаток в средствах на содержание могил советских солдат. К моменту моего пребывания в Дании за могилами было поручено ухаживать на общественных началах одному датчанину.

...Тёплым тихим вечером 8 мая 1970 года наша группа, состоящая из четырёх человек: «чистого» второго секретаря посольства Толи Тищенко, будущего посла в Норвегии, двух сотрудников военно-морского атташата—военно-воздушного Кости Белоусова, военно-морского атташе (фамилию его запамятовал)—и меня, на причале внутренней гавани Копенгагенского порта грузилась на борт парома «Борнхольм» для участия в церемонии возложения венков на могиле советских солдат в Ренне. В связи с 25-летием Победы датчане скрепя сердце разрешили советским дипломатам (и разведчикам!) посетить Борнхольм, но ещё раз подчеркнули нежелательность продолжения этой традиции в будущем.

У Тищенко своей машины не было, а военные, экономя на бензине, попросили моего шефа, чтобы я взял с собой в командировку закреплённый за мной и успевший побывать в стычках с другими машинами «форд».

— «Соседям» нужно кое-что посмотреть на острове, так ты помоги мужикам, повози их на своей машине, — напутствовал меня резидент А.А. Данилов.

Если бы я был более опытным и щепетильным работником, озабоченным своей карьерой, я бы, чтобы отказаться от такого «почётного» поручения, привёл в оправдание «железный» довод: какая же тут конспирация, если мне придётся вывозить на визуальную разведку разведчиков ГРУ? Я расшифруюсь, даже не приступив к своей оперативной работе! Но я был молод и неопытен, и пришлось согласиться удружить «дальним соседям» и дать им возможность «пожабить» глаза на натовские военные объекты, а мне — посмотреть, как они работают, как работает датская «наружка», и слегка пощекотать свои нервы.

Автомашины бригады наружного наблюдения Костя Белоусов «усёк» сразу, как только мы прибыли на Хаунегаде. Это были «фольксваген» и «форд» с копенгагенскими номерами. Они буквально подпирали меня сзади, когда я на своей машине заезжал в трюм парома, и по пятам ходили потом за мной в Рённе и его окрестностях. Они и вернулись вместе с нами в Копенгаген на том же пароме. Это была классическая демонстрационная слежка, и я внутренне был горд тем вниманием, которое датская контрразведка уделяла нашим скромным персонам. Такого «телячьего» восторга я потом уже больше не испытывал.

— Ну, Боб, принимай боевое крещение, — сказал бывший лётчик Белоусов своё ветеранское напутственное слово, кивая в направлении «фольксвагена» и «форда». Этот молодой подполковник ГРУ справедливо считал себя бывалым разведчиком и полагал необходимым опекать меня во время всей поездки. Капитан 1-го ранга, пришедший в ГРУ прямо с палубы или из трюма боевого корабля, сдержанно помалкивал и при дидактических упражнениях своего коллеги снисходительно улыбался. Тищенко делал вид, что его это всё мало касается. Впрочем, это на самом деле нисколько его не волновало.

В Рённе утром 9 мая нас встретил адъютант военного коменданта острова и сопроводил до местного «гранд-отеля». После размещения в гостинице мои коллеги отправились в город наносить визиты: Тищенко — местному демиургу — губернатору Борнхольма, а «вояки» пошли к военному коменданту. Я на некоторое время был предоставлен самому себе и пошёл побродить по городу. Каменная кирха с кладбищем, несколько магазинчиков, ратуша с обязательной площадью, рыбацкие причалы, порт — и безбрежное море. Вот и всё, что представлялось взору. Провинциальность выглядывала из каждого дома и дворика главной улицы борнхольмской столицы и сопровождала меня до номера в гостинице с громким названием.

Казалось, здесь мало что изменилось с момента посещения острова нашим писателем и историком Н.М. Карамзиным, побывавшим на Борнхольме почти двумя столетиями раньше. Н.М. Карамзин, возвращаясь из Англии в Россию на борту британского судна «Британия», плыл шестеро суток и изрядно измучился от приступов морской болезни, пока наконец корабль не бросил якорь в виду нелюдимого, обрамлённого неприступной каменной грядой острова. Судя по рассказу, судно подошло к Борнхольму с северной стороны, по выражению капитана, к месту дикому и опасному для кораблей.

Нашего славного земляка на остров неумолимо тянула тайна несчастной романтической любви, о которой он случайно узнал перед отплытием из Лондона, и вопреки предупреждениям капитана, он добился того, чтобы его свезли на шлюпке на берег. Он целую ночь провёл в заброшенном замке и при весьма таинственных обстоятельствах разузнал-таки об этой страшной тайне, но наотрез отказался поведать её нам, пообещав сделать это как-нибудь в другой раз и в другом месте. Эту тайну он унёс собой в могилу, так и не успев выполнить своё обещание 1793 года, — помешала многотрудная работа над «Историей государства Российского».

Кстати, историк утверждает, что беседовал с борнхольмцами на датском языке, которому выучился в Женеве у своего приятеля некоего NN. Если это так, то делает честь и без того заслуженно знаменитому Карамзину.

Скоро со своих протокольных мероприятий вернулся оживлённый лётчик с моряком и пригласил меня «прокатиться» на моей машине по острову. Времени до возложения венков было достаточно. «Парадом», естественно, командовал лётчик. Он заранее выбрал маршрут и корректировал наше движение, заглядывая в истрёпанную туристскую карту Борнхольма, приобретённую, вероятно, ещё предыдущим поколением сотрудников атташата.

«Наружка» чётко взяла нас от самой гостиницы и вела всю дорогу, не делая каких-либо попыток маскироваться. Наш путь пролегал вдоль берега, и мы должны были по кругу против часовой стрелки объехать весь остров и вернуться через пару часов обратно в Рённе. Справа мы непрерывно видели голубое с белыми барашками море, в некоторых местах берег круто обрывался к воде и обнажал белую известняковую породу. Местность была пересечённой, и за холмами открывался вид то на одинокий хутор с постройками, то на возделанные угодья и мирно пасшееся на лугу стадо коров, то на какую-нибудь сельскохозяйственную букашку-машину, мирно ползущую по полю. Изредка небо протыкали шпили церквей или отдельно стоящих деревьев.

Я был полностью поглощён окружавшей нас природой и машинально выполнял команды сидевшего на заднем сиденье лётчика притормозить, замедлить ход, остановиться или свернуть на посёлочную дорогу. У них в груди клокотали шпионские страсти, им нужно было что-то сверить по карте, отметить на местности какие-то признаки каких-то военных объектов, остающихся для моих глаз невидимыми, а я наслаждался путешествием как турист. Ни цель, ни результаты этого визуального приключения меня не интересовали. В зеркале я постоянно видел знакомые силуэты автомашин копенгагенских контрразведчиков, но они только являлись украшением идиллической картины в виде борнхольмского ландшафта.

Эх, помчусь как Гипомах[22], по гладкой асфальтовой дорожке! Когда ещё подвернётся случай сочетания приятного с полезным? Какой же русский не любит быстрой езды?[23]

Движение по кругу рано или поздно предполагает возвращение в исходную точку. В Рённе мы все вернулись довольные. Нужно было торопиться на возложение, и в холле гостиницы нас встретил встревоженный Тищенко — обычно флегматичный и спокойный, как тюлень, — и сделал реприманд за опоздание.

Кладбище с могилами советских солдат располагалось на высоком холме рядом с церковью и занимало площадку не более 0,3 га, обсаженную по краям деревьями типа туи или кипариса. Могилы были ухожены, аккуратно обложены дёрном, надгробные плиты чисто вымыты, а весь комплекс украшал привычный для глаза типовой обелиск с красной пятиконечной звездой. С холма открывался живописный вид на море. Если отвлечься от вида солдат и офицеров в чужой униформе — комендант острова по сложившейся традиции выделил в почётный караул взвод солдат — и гортанной датской речи, то можно было бы подумать, что мы находимся где-нибудь на Смоленщине или Псковщине, отдавая дань павшим в боях.

При нашем появлении почётный караул стал вылезать из крытых грузовиков и под командой молоденького лейтенанта выстраиваться в шеренгу. У меня создалось впечатление, что строевая подготовка не принадлежит к сильной стороне датской армии. Впрочем, жёсткая дисциплина и формалистика никогда не были в характере лукавых и слегка ленивых датчан. На «вольво» защитного цвета подъехал полковник — комендант Борнхольмского гарнизона и подошёл к нам, чтобы поздороваться. На каком-то непонятном лимузине пожаловал вице-губернатор — его босс оказался где-то занятым. Рядом с нами откуда-то возникла небольшая кучка датчан в гражданском — то ли живших поблизости зевак, то ли активистов местного Общества дружбы с Советским Союзом, то ли людей из свиты вице-губернатора.

Почётный караул наконец выстроился, взяв ружья на плечо. За ним заняли место военные музыканты. Наша группа во главе с Тищенко с заранее купленным венком направилась к обелиску. Датский полковник приложил руку к козырьку и замер в почётной позе. Послышались резкие слова команды, раздался сухой треск троекратного залпа из винтовок, спугнувшего с деревьев стаю галок. Возложив венок, мы вернулись к полковнику и стали рядом. Под звуки неизвестного датского марша караул торжественным церемониальным шагом прошёл по площадке и стал спускаться вниз, где у подножия холма стояли грузовики. Вся процедура заняла по времени не более пяти минут.

Официальные датские представители стали прощаться с нами и рассаживаться по машинам. Я вопросительно посмотрел на коллег. Что же дальше?

— Подожди, сейчас будет явление Христа народу, — загадочно произнёс Костя. Толя Тищенко при этих словах заулыбался. Мы с моряком изобразили фигуру вопроса.

В это время со стороны спуска, за которым только что исчезла свита вице-губернатора и коменданта, послышался характерный треск — кто-то с трудом, надрывая маломощный мотор, поднимался на мотоцикле. И действительно, над обрезом холма показалась одетая в крестьянскую шляпу голова, потом мощный крестьянский торс и, наконец, само транспортное средство, грубо нарушившее своим шумом и гамом овладевшее нами торжественно-приподнятое настроение. На крошечном кналлерге (по-нашему, мопеде) восседал, словно Санчо Панса на крошечном ослике, волоча ноги по земле, грузный пожилой пейзан.

— Это Енсен, — узнал седока Тищенко.

Енсен въехал на площадку, утихомирил свой кналлерт и осторожно положил его на траву. Взяв шляпу в руки и смущённо теребя её узловатыми коротенькими пальцами, Панса направился к нам. Он остановился от нас в нескольких шагах, вежливо поклонился в сторону Тищенко и сказал «гу дэ» — «здравствуй».

Это послужило сигналом к торопливым действиям со стороны наших военных. Лётчик стал суетливо извлекать из своего портфеля бутылки с этикетками «Столичная» и «Московская» и передавать их Енсену-Санчо. Тот брал спиртное из рук «грушника» и молча рассовывал бутылки по карманам потрёпанного пиджака и брюк. Движения его были неторопливыми и уверенными — точно так русский мастеровой забирает у нас магарыч после какой-нибудь «халтурки» на даче. Когда наконец щедрая рука дипломата иссякла, Енсен поклонился, сказал «таюсь», поставил на ноги своего ослика, пришпорил его как следует и, в знак признательности обдавая нас вонючим дымом, медленно сполз с холма.

Мы с моряком находились в полном недоумении относительно значения только что разыгравшейся на наших глазах немой и хорошо отрепетированной сцены. Именно отрепетированной.

— Это Енсен, тот самый датчанин, который ухаживает за могилами, — пояснил Тищенко. — Ему никто не платит за эту работу, только вот коллеги подбрасывают ему 9 мая свои сувениры. Кстати, говорят, что он совсем не пьёт, а нашей водкой угощает тех, кто хоть чуточку помнит о том, кто освобождал Борнхольм от немцев. Сегодня он дома устроит у себя «сабантуй».

— Да, — задумчиво произнёс немногословный моряк. — Датчанин уже не первой молодости. Умрёт он — кто будет присматривать за нашими ребятами?

Вопрос повис в воздухе. Никто из нас не попытался на него ответить. Было ясно, что он носил риторический характер.

...До конца моей командировки ни одной поездки в Рённе из советского посольства не состоялось. Не знаю, были ли они после меня. Вряд ли. Кто теперь ухаживает за могилой наших солдат? Доброму Енсену теперь за девяносто, если он вообще ещё жив.

О Борнгольм, милый Борнгольм!

К тебе душа моя Стремится беспрестанно;

Но тщетно слёзы лью,

Томлюся и вздыхаю!

Навек я удалён...

...От берегов твоих!

Так пел один датчанин на страницах рассказа Н.М. Карамзина, разлучённый со своей родиной. Не менее горестные чувства испытывал и сам автор, покидая остров:

« Море шумело. В горестной задумчивости стоял я на палубе, взявшись рукою за мачту. Вздохи теснили грудь мою — наконец я взглянул на небо — и ветер свеял в море слезу мою».

И ветер свеял в море слезу мою...

...А «наружка» после возвращения с Борнхольма плотно села на мои плечи, чтобы не слезать с них до конца командировки.

Что ж, искусство требует жертв.

За весь период ДЗК ко мне прилипали люди определённого типа, и полностью отлипнуть от них я не смог до самого отъезда из страны.


ИХ НРАВЫ

Quomodo vales?[24]

Как бы я сейчас ни пытался, оглядываясь назад, анализировать пережитое глазами беспристрастного наблюдателя, всё равно я не могу избавиться от чувства, что внутри меня живёт и функционирует вполне самостоятельное и не всегда подчиняющееся моей воле то ли фильтрующее, то ли синтезирующее устройство. Читая книги моих коллег по профессии, я вижу, что и они тоже не вполне свободны от этого недостатка, а может быть, преимущества по сравнению с другими литераторами. Всё-таки профессия накладывает отпечаток на образ мышления — от этого никуда не денешься. Треть столетия работы в разведке дают о себе знать.

Изображая отошедшие в Лету события, описывая те или иные характеры и явления, невольно ловишь себя на мысли, что всё это существовало не само по себе, а только служило в качестве своеобразных декораций, на фоне которых разыгрывался сценарий твоей оперативной пьесы. И ты сам, никудышний актёришка на подмостках копенгагенского театра, изо всех сил стараешься более-менее сносно сыграть свою роль, так чтобы зритель не заподозрил, что его «дурят», следишь, чтобы ненароком не отклеились усы или борода, чтобы не забыть сказать нужные слова и главное — в нужный момент. А если уж чувствуешь, что проваливаешься и в тебя вот-вот полетят тухлые помидоры, стараешься сделать хорошую мину при этой подлой игре и не спеша, с достоинством уходишь со сцены. Не забывая сделать поклон публике.

Разведчику несомненно приходится быть актёром, он тоже играет свою роль—роль в общем-то другого человека, и система перевоплощения Станиславского оказывается для него совсем не лишним средством, хотя разведка сама по себе — всё-таки ремесло. Что бы там ни говорили мои коллеги, для разведчика важнее правильно пользоваться кулисами, нежели занавесом — аксессуаром, принадлежащим более чистой дипломатии. Оперативная работа — как правило, театр одного или двух актёров. Остальные вокруг них получают роль статистов, от которых тем не менее во многом зависит, как будет сыграна пьеса под названием «Двое на качелях». Впрочем, в любом ремесле бывают таланты, и тогда ремесло становится искусством. Хуже, если из ремесла пытаются делать науку. Становится невероятно скучно.

В разведке, как и в театре, присутствуют все жанры: драма, трагедия, фарс, водевиль, комедия. Надо только не перепутать их и вовремя распознать, которая из этих пьес в данный конкретный момент разыгрывается.

...Как-то звонят мне из китайского посольства и любезно сообщают, что вновь прибывший китайский атташе такой-то желает нанести мне визит вежливости. (Тогда в дипломатии ещё сохранялись такие реликты этикета, и мы их усиленно пытались культивировать.) Я тут же позвонил на кухню и попросил принести мне к такому-то часу кофе, печенья и пр., а из своих консульских запасов достал кое-какие горячительные напитки. Китайцы тогда находились с нами в идеологической «контре», на контакт не шли и ходили по городу группами по два-три человека. А тут китайский атташе собственной персоной едет со мной знакомиться!

В назначенный час к посольству подъезжает лимузин, его впускают в ворота, и из машины вылезают два человека. Я тут же подозреваю что-то неладное, потому что рядом с известным нам переводчиком посольства, чеканя шаг, шефствует личность в военном мундире. Но думать уже некогда — китайцы входят внутрь консульского помещения, я их радушно приветствую и приглашаю пройти к накрытому столу.

Переводчик представляет мне нового военного атташе посольства, и тут мне всё становится ясно: визит состоялся не по моему адресу, принимать китайца должен был наш военный атташе и мой однофамилец капитан 1-го ранга Григорьев! Приходится объяснять гостям, что я — простой атташе, а им надо к военному. Китайский полковник, не допивая, в ужасе ставит бокал на стол. Он начинает жарко дискутировать с переводчиком на языке мандаринов, а я на русском языке звоню каперангу. К счастью, он оказался на месте, но не в военной форме. К чёрту форму, кричу ему в телефон, надо избежать скандала.

Водевильная ситуация закончилась в духе добропорядочного святочного рассказа.

Прошу прощения за такое длинное «лирическое» отступление и перехожу к делу.

Итак, о Дании и датчанах. С точки зрения национального характера датчане — весьма посредственный материал для разведчика. Повторяю: с точки зрения разведки. Датчане прекрасный народ (плохих народов вообще не бывает). Они добры, гостеприимны, общительны, любознательны, трудолюбивы, снисходительны к чужим недостаткам, неутомимы, терпеливы, обладают чувством юмора, любят хорошенько повеселиться, выпить и поесть, хорошо живут и не мешают жить другим, но... они не умеют держать язык за зубами.

Рано или поздно — чаще рано — они кому-нибудь «по секрету» поведают о том, что у них появился знакомый из советского посольства. Этот кто-нибудь без всякого злого умысла вскользь упомянет своему приятелю о том, что Енсен-то, мол, встречается с советским дипломатом. И тогда это известие начинает порхать по Копенгагену и непременно дойдёт окольными путями до заинтересованного официального лица. Нет, датчанин не стукач и не ябеда, он не побежит докладывать о контакте с господином Григорьевым в контрразведку (что достаточно типично для его северного собрата-шведа), он может, сам того не желая, просто спонтанно выболтать угнетающий его секрет близкому человеку. Тайна угнетает датчанина, у него есть внутренняя и неосознанная потребность делиться ею с другими. Любой секрет рано или поздно становится достоянием прессы, радио, телевидения или досужих слухов. Датская столица полна всяких слухов, и с информационной точки зрения усилия разведчика в конечном смысле компенсируются. Так недостаток национального характера диалектически переходит в достоинство.

Датчане были когда-то воинственны, а Дания считалась крупной европейской державой. Ну, взять хотя бы национальный флаг страны: белый крест на красном фоне. Датчане называют его «Даннеброгом», и возник он отнюдь не за купеческим прилавком и не рядом с сохой земледельца, а на поле битвы. 15 июня 1219 года датское войско сражалось с не крещёнными ещё эстонцами, и язычники так стали наседать на христиан, что ряды последних заколебались. И тут на датчан снизошло чудо: в руки оказавшегося тут кстати епископа Сунесена с неба упало красное знамя с белым крестом. Оно воодушевило захватчиков, и битва окончилась поражением эстонцев. Однако впоследствии «Даннеброг» не всегда помогал датчанам. Шведские короли, в том числе и Карл XII, немецкие князья и английские короли не раз брали верх над датчанами — вероятно, потому, что они тоже были христианами и за ними стояла церковь.

Небольшая страна Дания подарила миру целый ряд блестящих имён, среди которых есть писатели, драматурги, художники, учёные, музыканты, политики: Людвиг Хольберг — датский Мольер, скульпторы Бертель Торвальдсен и Кай Нильсен, астроном Оле Рёмер, сказочник Ханс-Кристиан Андерсен, Грундтвиг — поэт и педагог, датский Ушинский, писатели Пон-топпидан, Мартин Андерсен-Нексё и Ханс Шерфиг, лингвист Ельмслев, физик-атомщик Нильс Бор, комики Пат и Паташон (К. Шенстрём и X. Мадсен) и многие другие. Эту «талантерею» можно продолжить, если хотя бы вспомнить, что Витус Беринг, прославивший Россию, и Владимир Даль, обогативший русский язык, тоже были датчанами. На душу населения знаменитых датчан, пожалуй, больше, нежели в других странах. Чем-то этот феномен, наверное, объясняется. Мне сдаётся, чисто датской терпимостью к недостаткам и достоинствам своих ближних и глубоким уважением к своим предкам.

Датские короли в Средневековье считали Швецию и Норвегию своей вотчиной, а знаменитая Кальмарская уния была для покорённых шведов и норвежцев ничуть не лучше какого-нибудь британского или французского протектората в Африке.

В создании скандинавского союза, который, несмотря на серьёзные политические и экономические издержки, сегодня считают прообразом Северного совета, выдающуюся роль сыграла королева Маргарет Датская. Дочь датского короля Вальдемара IV Аттердага и жена норвежского короля Хокона VI, Маргарет правдами и неправдами в 1376 году добилась избрания своего малолетнего сына Улафа на датский престол, ещё при живом муже стала его регентшей, а когда Хокон VI почил в бозе (1380) — правительницей Норвегии. Но Улаф оказался хилым мальчиком и скоро скончался. Маргарет стала королевой обоих государств — и Дании, и Норвегии.

«Железная леди» Скандинавии не успокоилась на достигнутом. Искусными интригами она добилась изгнания шведского короля Альбрехта Мекленбургского с престола и украсила свою расчётливую головку ещё и шведской короной. В 1397 году она собрала в Кальмаре представительное собрание из числа норвежских, шведских и датских сословий и провозгласила тройственный союз Дании, Швеции и Норвегии, сохранив к тому же за своей династией преемственность в наследовании общескандинавского трона. Но бедняжка осталась без прямых наследников, и после её смерти на трон посадили её племянника герцога Эрика Померанского. Вечные проблемы с немцами, шведами и англичанами естественно подталкивали датчан к поиску союзников, и они нашли его в лице России, когда во главе её стал царь-реформатор, царь-большевик.

Густав Васа, шведский Иван III, осмелился серьёзно заявить о независимости Швеции, и с тех пор между двумя странами

начались бесконечные войны. Но датские фогды-наместники ещё будут крепко и долго держать в своих мягких рукавицах Исландию, Норвегию, Гренландию и Фарерские острова, территория которых в десятки раз превосходила метрополию. В середине нынешнего столетия только Исландия обрела полную независимость, а Гренландия и Фареры на правах автономии по-прежнему принадлежат Датскому королевству. Один или два депутата от этих автономий заседают вместе с двумястами датчанами в фолькетинге[25] и решают вместе с ними свою судьбу. Справедливости ради стоит сказать, что метрополия в последние годы нынешнего столетия уделяет Гренландии и Фарерам много внимания в плане оказания культурной, материальной и всякой другой поддержи.

Вспоминаю, как однажды в приёмные часы в консульский отдел ко мне обратился молодой и совершенно «одатчанивший-ся» эскимос, в котором я узнал представителя гренландского студенческого землячества в Копенгагене.

За несколько недель до этого я работал вместе с писателем Юрием Рытхэу, приехавшим в Копенгаген и пожелавшим встретиться со своими собратьями из Гренландии. Правительство Дании проводит в отношении гренландских эскимосов примерно ту же политику, что и Советский Союз по отношению к народам Севера. Как правило, детей у родителей забирают в школы-интернаты, дети отрываются от родной среды, лишь поверхностно воспринимая достижения европейской цивилизации. Они, подобно нашим эвенкам и ненцам, быстро приучаются к алкоголю, наркотикам и постепенно деградируют. И европейцев из них не получалось, и настоящими эскимосами они уже не были. Впрочем, принимавшие Рытхэу гренландские студенты были совершенно другими людьми: они критически рассматривали датское общество, были обеспокоены будущим своего малочисленного народа и выглядели вполне интеллигентно и пристойно.

Гренландец представился—труднопроизносимую фамилию удержать в памяти было невозможно — и попросил уделить ему несколько минут времени. Мы прошли в мой рабочий кабинет, где нам никто не мог помешать, и гренландец, усевшись в кресло, сразу огорошил меня неожиданным предложением:

— С кем мне нужно вступить в контакт по вопросу покупки оружия?

?!

— Да, да, вы не ослышались — оружия!


Беседа касалась цен на оружие на чёрном рынке и других нейтральных тем.

— Кто вы и кого представляете?

—Я вхожу в организацию патриотически настроенных гренландцев, выступающих за отделение от Дании и приобретение полной государственной независимости Гренландии.

— Независимости Гренландии?

Я представил себе необозримые снежные просторы крупнейшего в мире острова, горы, ледники, суровейший климат и разбросанное по восточному побережью редкое население, столицу Гренландии — посёлок Готхоб (в переводе с датского — Добрая Надежда), с его какой-то тысячью жителей, чуть ли не половину которых составляли датские чиновники, управляющие островом.

Допустим, что Гренландия стала независимой. Что будет с ней? Она тут же станет лёгкой добычей США или Англии, которые превратят её в опорный пункт НАТО, а эскимосы опять погрузятся в дремучее первобытное состояние, из которого они только-только начали выходить с помощью датчан. Да если Гренландия и сохранит свою независимость, что она будет делать с ней? Ни полезных ископаемых, ни промышленной, ни торговой базы на острове после ухода датчан не останется. Образованных специалистов-эскимосов можно пересчитать по пальцам. И потом: если встал вопрос о приобретении оружия, значит, подразумевается возможность вооружённой борьбы. Эскимос приспособлен к жизни рядом с водой, в горы и в глубь страны не уйдёт. Хорош он будет в своей утлой лодчонке с «Калашниковым» в руках против датского фрегата или вертолёта! Один раз он вместе с лодкой нырнуть успеет, а вот вынырнуть...

Все эти размышления мгновенно пронеслись в моей голове и вызвали на лице улыбку.

— А вы не шутите? Ваша организация действительно хочет бороться с оружием в руках против Дании?

— Да, конечно, и мы рассчитываем на помощь Советского Союза, который поддерживает право народов на самоопределение.

Ну что тут можно возразить такому «подкованному» человеку? Как переубедить его и его организацию в том, что на данном этапе сосуществование вместе с Данией — это единственный реальный шанс гренландцев выжить в этом сложном мире? Горячие ребята забили себе голову революционной теорией, и теперь убедить их в обратном значило представить СССР в совершенно другом свете — пособником империалистов.


Э. не поддаётся влиянию: его невозможно переубедить, если он прав, хотя и производит впечатление человека, вынашивающего прогрессивные взгляды.

Тогда я заявил ему без всяких обиняков:

— Первое: мы не торгуем оружием. Второе: не желаю обидеть вас, но откуда мне знать, что вы не провокатор?

— Но ведь вы продаёте же оружие ирландской ИРА?

— Это измышления буржуазной пропаганды. Мы оказываем помощь национально-освободительным движениям, это так, но не террористам.

— Значит, вы отказываетесь связать меня с людьми, которые...

— У нас таких людей в посольстве нет.

Гренландец медленно поднялся и пошёл к выходу. У двери он остановился и на прощание бросил:

— Вы меня здорово разочаровали. Что ж, попытаем счастья в посольствах других социалистических стран.

— Желаю удачи.


Студент-террорист пребывал в умалишённом состоянии.

Это был единственный случай в моей жизни, когда я слышал о существовании националистической гренландской группы. Больше она, кажется, никак о себе не заявляла. Начало 1970-х ознаменовало собой появление первых ростков терроризма[26] — итальянского, латиноамериканского, арабского, западногерманского. Ему, вероятно, были даны такие мощные космические или подземные импульсы, что они были услышаны даже гренландскими эскимосами. Но тогда о терроризме как массовом явлении конца XX века никто и подумать не мог. К тому же он стал распространяться под лозунгами справедливой борьбы за независимость — под маской патриотизма.

А Гренландия — самый большой остров в мире — получила-таки самостоятельность в виде самоуправления. Это случилось в 1979 году. Гренландцы вернули своей стране старое название Калааллит Нунаат (Страна гренландцев), Готхоб переименовали в Нук (мыс) и сразу же вышли из Общего рынка. Этим самым гренландцы, или, как они себя сами называют, иннуиты, продемонстрировали пока единственный пример выхода из «европейского дома», куда так безуспешно стремились попасть Горбачёв и Ельцин. Думается, все эти акции иннуитов не прошли без участия моего собеседника в консульстве летом 1971 года.

...Дания занимает промежуточное положение между Скандинавией и остальной Европой, а потому и сами датчане по своему жизненному укладу и образу мышления находятся в более близком родстве с остальными европейцами, нежели, например, их северные собратья — самые типичные скандинавы — шведы или норвежцы. Это сходство почти неуловимо, но оно чувствуется и в архитектуре, и в более свободных нравах, более утончённой культуре и вкусах. Датчане на фоне других скандинавов выглядят не такими строгими пуританами и провинциалами. Всё это объясняется, конечно, историческим развитием и не в последнюю очередь более выгодными климатическими условиями. Когда Дания уже превратилась в развитую, культурную сельскохозяйственную и торгово-промышленную державу, шведы и норвежцы влачили ещё жалкое, в основном рыбацко-крестьянское, существование, мало чем отличаясь от средневековой Руси.

Впрочем, средневековые нравы брали верх над датской образованностью и утончённостью, особенно когда речь шла о территориальных завоеваниях. Расползающаяся на удельные королевства Кальмарская уния заставляла, например, короля Кристиана II прибегать к крайним мерам. Так в борьбе со шведами он применил излюбленный теперь у террористов приём брать в заложники людей. Потерпев неудачу в открытом бою, Кристиан II удалился на время из Швеции, взяв в заложники молодого шведского аристократа Густава Васу, который впоследствии стал первым королём независимой Швеции. Но этого датскому монарху было мало. В результате искусных интриг и раздоров в стане шведов Кристиан II всё-таки восстановил своё королевское право на шведский престол и 4 ноября 1520 года был коронован в Стокгольме при большом стечении народа.

По окончании церемонии он неожиданно для шведов отдал приказ закрыть ворота дворца, а сам уселся на трон и стал вершить «правосудие» над оказавшимися в ловушке гостями. Сначала был арестован архиепископ Густав Тролле и вместе со своими сторонниками отправлен в тюрьму. Как сообщают очевидцы, архиепископ просидел всю ночь в тюрьме «подавленный, разбитый горем и страхом», чтобы наутро предстать вновь пред светлые очи датского монарха. Суд был коротким, их быстро вывели из зала и казнили. Потом принялись отрубать головы представителям знати, купечества, именитым гражданам города. Датские ландскнехты забирали людей из своих домов и вели их на Большую площадь. Всего датчане казнили 82 человека, и, как пишут шведские летописцы, кровь лилась рекой. Кристиан II получил у шведов на все времена прозвище Кристиан Кровавый, а ноябрьские события 1520 года вошли в историю под названием «Стокгольмская резня».

Чтобы пересчитать, сколько было датско-шведских войн, не хватит пальцев на руках. Последняя была, кажется, при Карле XII. При мне шведско-датский антагонизм проявлял себя в основном лишь в сфере футбола. Не могу объяснить, почему именно в этом виде спорта датчане так принципиально относятся к шведам. Во всяком случае, факт остаётся фактом, что в большинстве встреч на стадионе победителями остаются шведы и датчане весьма и весьма болезненно переживают свои поражения.

Лишившись шведских и норвежских территорий, Дания перестала считаться пугалом для Европы и в основном сосредоточилась на своих внутренних проблемах. Оказалось, ей это пошло на пользу — датский уровень жизни, культурные, промышленные и социальные достижения датчан известны теперь всему миру.

На протяжении последних двух веков Дания традиционно поддерживала добрые и ровные отношения с Россией. Ещё Борис Годунов предпринял попытку породниться с датской королевской династией, но попытка эта закончилась трагически. Прибывший в Москву датский герцог, жених Ксении, дочери Годунова, оказался не ко двору замшелым русским боярам, и они сжили его со света, подлив яда в пищу. Датчане были союзниками, хоть и не очень искренними, петровской России в борьбе со шведами. Мать Николая II, супруга Александра III, была датчанкой, известной в Дании как принцесса Дагмар. После революции она вернулась в Копенгаген и скончалась там в преклонном возрасте в 1926 году.

В 70-х годах следы былого отношения датчан к русским — особенно на бытовом уровне — всё ещё давали о себе знать, хотя и довольно слабо. Сказывалась политика атлантической солидарности. Но отношение среднестатистического «натовского» датчанина к Советскому Союзу и к русским было намного благоприятней, чем, скажем, шведов в соседней нейтральной Швеции. Россия и СССР ничем не запятнали себя перед Данией, никогда не воевали с ней, а даже, наоборот, помогали или были союзниками. Поэтому восприятие датчанами нас, в отличие от шведов, не отягощено историческими прошлым, и это чувствовалось при общении с местным населением. Чисто эмоционально советские или русские были в Дании даже более предпочтительны, чем американцы. Слов нет, Дания входила в НАТО и во всём следовала линии, вырабатываемой в Брюсселе и Вашингтоне, но это всё большая политика, которая к настоящей жизни не всегда имеет прямое отношение.

Перед Второй мировой войной датчане разбогатели за счёт своих фермеров: датский бекон, масло, сыры и злаки составляли базис всей экономики страны, обеспечивая ей хорошую прибыль. После войны, особенно начиная с 1960-х годов, Дания выдвигается в ряд промышленных держав, сосредоточивая свои усилия на новых технологиях, в том числе и на электронике. Становой хребет судостроения, фирма «Бурмейстер ог Вайн», постепенно хирела, как и вся эта отрасль в Европе, уступая место японцам, но зато мир стали завоёвывать сепараторы «Брюеля и Къера», детские игрушки-конструкторы «Лего», мансардные окна «Ве-люкс», медикаменты фирмы «Нова» и многое другое.

Сейчас почти во всех наших магазинах строительных материалов выставлены окна фирмы «Велюкс» — нехитрое в общем-то изобретение, но очень прочное, практичное и удобное изделие, позволяющее эффективно решить проблему использования подкрышного — мансардного — пространства. Англичане говорят, что необходимость — мать изобретательства. Так оно и есть. Окна «Велюкс» — красноречивое доказательство этому. В послевоенные годы, ознаменовавшиеся, как и у нас в России, взрывом деторождения и массовым переселением в города, остро встал вопрос жилой площади. Новые дома и квартиры, естественно, строили, но это всё ещё не позволяло расселить людей. И тогда кому-то пришла в голову мысль об использовании пустующих чердаков. Каждый дом мог безболезненно и дешево приобрести ещё один этаж. Надо было только придумать мансардные окна. И раз существует потребность, она немедленно удовлетворяется.

Сельскохозяйственное производство по-прежнему остаётся одной из главных отраслей экономики страны. Датчане «переплюнули» здесь, пожалуй, всех, в том числе и шведов, и американцев, и голландцев, и немцев. Когда хотят продемонстрировать эффективность сельского хозяйства, то на Западе всегда приводят подсчёты, сколько человек в состоянии прокормить один земледелец. Самых высоких показателей добились за последнее время австралийцы и голландцы: их фермер может прокормить 60—70 человек. В 1987 году Сельскохозяйственный совет Дании сообщил, что датский фермер может прокормить 160 человек!

Жизненный достаток породил другие проблемы (как бы у нас выразились несколько лет тому назад, «болезни роста»). Особое место в подъёме экономики страны сыграла порнография. В середине 1960-х годов в датском обществе повеяли новые (я бы не стал утверждать, свежие) ветры. Скандинавский традиционный сексуальный комплекс (или, по-русски, надрыв на половой почве) неожиданно стал находить свой выход во вседозволенности. Добропорядочные датчане, словно сорвавшись с цепи, пустились во все тяжкие — кто в дебаты о свободной любви, кто в эротику как средство выживания, кто в полигамию и групповой секс. Стали создаваться браки по любви, но без регистрации, возникли многопарные семьи с общими детьми, словно грибы выросли порношопы, порностудии, порнокинотеатры. Большое распространение получило так называемое live show — незатейливое театрализованное представление, в котором зрителям «в живом виде» показывали половой акт. Вчерашние секретарши, студентки, фермерши и матери семей стали сниматься в фильмах, в которых сексуальными партнёрами выступали бедные животные. Была провозглашена полная свобода сексуальным меньшинствам. Фолькетинг принял на вооружение несколько законов, коренным образом изменивших устоявшиеся взгляды на семью, эротику, стыд.


По мнению Ли-Сяо, в годы «культурной революции» в половом вопросе всё было так зажато, что теперь произошло бурное извержение.

Порнопродукция полным ходом печаталась в лучших типографиях страны и отгружалась к южным границам. Дальше она распространялась в других странах — в основном нелегально. Несколько лет датчане доминировали на этом позорном рынке, пока к ним не поспешили присоединиться шведы, за ними — французы, американцы, немцы, а потом уже весь Запад сошёл с ума, и порнография практически была легализована во всех странах Европы. Когда Дания доминировала в порнографической области, то её совокупный национальный продукт на одну треть составляла порнография, одну треть — сельскохозяйственные продукты, а одну треть — всё остальное.

Что греха таить, всем советским в Копенгагене было жутко интересно посмотреть на то, как выглядит порнография в живом виде. И мы ходили на знаменитую и включённую во все туристические справочники улицу Истедгаде и смотрели, стараясь соблюдать пристойный вид, чтобы где-то не к месту не захихикать на русский манер, держать рот закрытым, а глаза — прищуренными. Скажу честно, это какое-то время щекотало нервы, но быстро надоедало. Во всяком случае, большинство, насытив любопытство, тут же теряло всякий интерес и относилось к ней без всякого ажиотажа.

Впрочем, мне известно одно исключение: мой бывший коллега Олег Антонович Гордиевский не утратил интереса к этой области «массовой культуры» к концу первой, да и, как мне рассказывали, второй командировки в Данию. Мне кажется, что интерес этот был вряд ли здоровый: в одном и том же нормальном человеке не могут ужиться влечение к грубому с определённой деликатностью, интеллигентностью и достаточно высоким культурно-образовательным уровнем. Думается, в психике этого человека есть какой-то изъян, червоточина, возможно послужившая причиной того поступка, который он потом совершил.

Когда я в начале 1970 года прибыл в страну, в порнографии наметился упадок, население несколько приустало от картинок с женскими и мужскими половыми органами, у Дании появились конкуренты, и тогда авангардистская молодёжь нашла новую забаву — наркотики. И опять к дискуссии подключились политики, считая более полезным для общества легализовать потребление марихуаны, чем держать её под запретом[27].

Дело до легализации наркотиков, как в Голландии, однако, не дошло, но и борьбы с ними практически никакой не велось. На глазах у всей общественности, полиции и правительства в центре Копенгагена возникла «республика Христиания». Когда датские военные за ненадобностью освободили использовавшуюся в качестве складских и казарменных помещений старую крепость-форт Христиания, её тут же быстренько заняли хиппи, наркоманы, деклассированные элементы, любители острых ощущений, профессиональные кабинетные революционеры и представители многих других сексуальных и политических меньшинств. Они установили строгий пропускной режим на территорию форта (строже, чем он был у военных), создали своё правительство и ввели там новые «революционные» порядки. Никому из посторонних, даже близким и родителям сбежавших детей, не разрешалось пересекать границу вновь созданного мини-государства, зато туда хлынули любители лёгкой жизни. В «республике» появились свои магазины, клубы, кинотеатры, кафе и рестораны, где повсеместно распространялись наркотики и спиртное. Налоговое законодательство в Христиании не действовало, и это больше всего взбесило власти. Они отключали подачу в « хипповую республику» — то попеременно, то комплексно — света, воды и газа, резали телефонные кабели, но «христиане» не сдавались, и «республика» продолжала жить.

Как всегда, общество раскололось на противников и сторонников «республики Христиания». Одни говорили, что это гнездо разврата нужно взять штурмом, а её обитателей разогнать по тюрьмам; другие утверждали, что «так для общества лучше» — ведь вся преступность укрылась за стенами форта; третьи видели в Христиании ростки нового и прогрессивного; четвёртые зарабатывали на этом деньги, потому что о республике внутри монархии узнали за границей и в стране резко прибавилось количество иностранных туристов.

Из сотрудников посольства на территорию «республики Христиания» удалось проникнуть лишь третьему секретарю Вячеславу Белову. Он с гордостью рассказывал о своих приключениях среди наркоманов и алкоголиков, а мы все страшно ему завидовали.

— Торговля гашишем идёт вовсю прямо на улицах. Дети, грязные, оборванные, забытые и заброшенные своими родителями, бродят неприкаянными стайками в надежде чего-нибудь раздобыть себе на пропитание. — Белов рассказывал в таком восторженном тоне, словно повидал одно из чудес света. — Ну, прямо беспризорщина, как у нас в Гражданскую войну.

— А как тебе удалось туда пройти? Ведь хиппи никого к себе не пускают? — удивлялись мы.

— А очень просто. Среди граждан Христиании оказался мой старый контакт из организации троцкистов. Он узнал меня и поручился, что ничего плохого и вредного для «республики» я не совершу.

Христиания просуществовала несколько лет. Она зачахла на корню и прекратила своё существование только тогда, когда у её создателей иссяк бунтарский дух и лопнули по швам короткие штанишки[28]. Переболев «детской болезнью авангардизма», они в большинстве своём превратились в исправных налогоплательщиков и уважаемых бюргеров. Дети же «республиканцев» не последовали примеру своих родителей: «цветы жизни» — хиппи — редко порождают себе подобных.


Внутреннее положение Дании нынче чревато.

Политическая жизнь Дании весьма насыщенна и разнообразна. Пожалуй, пристрастие к политике можно назвать отличительной чертой датчан. Страной долго правили социал-демократы, и они много сделали для того, чтобы создать для населения шикарные социальные условия. Каждому датчанину гарантирована адекватная и достойная оплата за труд, и это — главное. Если ты не способен трудиться, общество опять же позаботится о тебе. Слабые — инвалиды, дети, старики — всегда в центре внимания социальной политики правительства.

Я был поражён наличием в стране большого числа инвалидов. Только потом до меня дошло, что число инвалидов в Дании не больше, а меньше, чем у нас. Просто датские инвалиды, благодаря великолепным коляскам и приспособлениям в городском транспорте, а также солидному пособию, живут нормальной жизнью, как обычные граждане, в то время как наших инвалидов мы на улицах не видим, потому что они, бедные, прикованы — хорошо, если только к своей квартире, а если к постели? Наверное, не ошибусь, если скажу, что датчане были первыми в мире, кто придумал спортивные соревнования для инвалидов.

К 70-м годам влияние социал-демократов, достигших пика своей популярности при Отто Енсе Краге, стало падать. При Анкере Ёргенсе, маленьком лысом чернявом человечке, похожем больше на жителя Бердичева, чем Копенгагена, сделавшем карьеру в профсоюзном движении, социал-демократы были вынуждены, чтобы остаться у руля, пойти на «исторический компромисс» с народными социалистами — партией Акселя Ларсена, первым «еврокоммунистом» в мире, порвавшим с Москвой и с коммунизмом в том виде, как его исповедовали в странах социалистического лагеря.

В 1971 году с официальным визитом в Дании побывал А.Н. Косыгин, и я в первый и последний раз живым увидел Крага и его жену, популярную киноактрису. В отличие от своего импозантного и самоуверенного предшественника в премьерском кресле, Анкер Ёргенсен сильно проигрывал своей незаметностью и приземлённостью. Въехав в Кристиансборг[29], он остался в своей четырёхкомнатной квартире в рабочем районе Вальбю и по утрам ездил на работу на велосипеде, чем ставил в неудобное положение свою охрану, привыкшую разъезжать в автомашинах.

Акселя Ларсена я не застал — он умер пятью или шестью годами раньше. Это легендарная фигура в рабочем движении Дании, пламенный революционер, отдавший свою жизнь «борьбе за лучшее будущее человечества». Он много раз бывал в Москве, поддерживал активные контакты с руководителями двух Интернационалов и чудом остался в живых. Это умный и проницательный политик, мужественный человек, способный отвечать за свои поступки. После венгерских событий 1956 года А. Ларсен открыто выступил с осуждением Советского Союза, вышел из КПД и увёл с собой её большую часть, образовав Социалистическую народную партию.

После А. Ларсена председателем СНП стал Гердт Петерсен, всем своим внешним видом и манерой поведения очень похожий на Троцкого. Заядлый курильщик, настоящий интеллигент, острый полемист, аскет, он пользовался большой популярностью на политических подмостках Копенгагена и как носитель информации являлся предметом достаточно пристального внимания многих разведрезидентур.

С ним встречался, в частности, и Гордиевский. Детали их контакта мне неизвестны, однако с уверенностью могу сказать, что вербовкой там и не пахло. Во-первых, Гордиевский с его «полным отсутствием присутствия» импровизационных способностей и неумением устанавливать с людьми близкий психологический контакт не мог завербовать лидера СНП, а во-вторых, Гердт Петерсен ни за какие коврижки не хотел вербоваться на какую бы то ни было разведку.

Потом возникли слухи о том, что у русских внутри СНП есть агентура, указывая вроде бы и на А. Ларсена, и на его преемника. О Г. Петерсене я сказал. Что касается Ларсена, то зачем было КГБ его вербовать, если он до 1956 года был человеком Москвы, беспрекословно выполняющим все её указания? После же разрыва с Советским Союзом вряд ли можно было представить его в роли агента Москвы. О других кандидатах на эту роль гадать не буду.

После ухода своего лидера Компартия Дании переживала кризис, от которого ей не удалось оправиться и в последующие десятилетия. Численность её состава и влияние на массы сократились до минимума, и если бы не поддержка КПСС, то КПД давно бы прекратила своё существование. Кнуд Есперсен, бывший руководитель датского комсомола, не смог уже вдохнуть в партийные слои новую жизнь, да эта задача была не под силу даже титану политической мысли. А Кнуд титаном не был. Он был неплохим человеком и нормальным партийным бюрократом, постепенно привыкшим к подачкам Большого брата и пользованию благами, предоставляемыми на Старой площади всем зарубежным борцам за социальную справедливость, а также членам их семей. Нравы, царившие внутри партийной элиты КПСС, отрицательно сказывались на политическом и моральном облике европейских коммунистических лидеров. Они быстро переняли у советских товарищей все их отрицательные привычки, главные из которых — непогрешимость, инертность и самоуспокоенность.

В КПД было много честных и способных товарищей. Одним из них был Ингмар Вагнер, сын «генерала Вагнера», рабочего-коммуниста, которому датское правительство без всякого аттестования и стажа, за большие заслуги в период оккупационного режима, присвоило офицерское звание (случай небывалый в датской, да и не только датской, практике). Ингмар долго «вёз» на себе тяжёлый и неблагодарный «воз» — он возглавлял Общество дружбы «Дания—СССР», пока не надорвал здоровье. Его место на короткое время занял Алан Фредерисия, датский художественный критик с манерами нашего Бориса Моисеева, мягкий, обходительный и, кажется, совершенно безвольный человек, всегда появлявшийся в сопровождении своей блистательной супруги-шведки фон Росен, хореографа и балерины Королевского датского театра. А.Фредерисия создавал впечатление «зиц-председателя» из романа Ильфа и Петрова, человека не на своём месте. Его выдвинули руководить обществом по советскому принципу: хороший специалист должен быть и хорошим общественником.

Тёплые воспоминания оставил после себя Херлуф Бидструп. Признаться, я был здорово удивлён, что датчане Бидструпа почти не знали. У нас его альбомы раскупались огромными тиражами и являлись предметом вожделения каждого культурного человека, а в Дании... он был известен «узкому кругу ограниченных лиц». Это был искренне преданный коммунистической идее талантливый художник и великолепный, скромный и обязательный человек. Он часто бывал в посольстве, как правило, с супругой, незаметно проходил куда-нибудь в угол и коротал там время, мило улыбаясь по сторонам, пока его не извлекал оттуда какой-нибудь старший дипломат. Он жил в пригороде Копенгагена Лиллерёде, живописном уголке, дружил с известным писателем-коммунистом Хансом Шерфигом, талантливым писателем и выдающимся деятелем партии. Каждый воскресный номер газеты коммунистов «Ланд ог фольк» выходил с карикатурой X. Бидструпа.

В гости к датским коммунистам ездили многочисленные функционеры со Старой площади. Чаще всех ездили политический обозреватель «Правды» В. Корионов и заведующий скандинавским сектором отдела международных связей аппарата ЦК КПСС Н. Шапошников. От их визитов создавалось впечатление, что они не столько переживали за дела партийные, сколько стремились улизнуть из дома из-под контроля своих жён, чтобы «погусарствовать» на стороне.

Буржуазный блок партий представлен в основном тремя традиционными партиями: консервативной (промышленность), радикальной (интеллигенция) и «вэнстре» (сельское хозяйство). Аналог этих партий имеется во всех странах Скандинавии, только в Норвегии и Швеции они носят другие названия. Ничего примечательного в их адрес вспомнить не могу, стоит отметить, правда, ведущую роль в этом блоке радикальной партии, наиболее опытной, разумной, прагматичной и ловкой во всех отношениях. При относительно небольшой численности радикалы весомо заявляют о себе на политическом Олимпе Дании, активно участвуют во всех начинаниях и акциях и если уж входят в коалицию со своими партнёрами, то занимают в правительстве, как правило, ключевые посты. Партию обслуживает газета «Информашун» — наиболее интересное и информативное издание, из которого вышел потом министр иностранных дел Уффе Эллеман-Енсен. Радикалы умело подбирают, воспитывают и выдвигают свои партийные кадры.

В фолькетинг в результате выборов попадают представители десятка партий, и от политиков требуется большое мастерство, чтобы договориться и сблокироваться на весь мандатный период. В искусстве политической игры и компромиссов датчане большие мастера. Приходится вертеться — ведь ни одна партия не набирает на выборах нужного большинства голосов. Оппозиция, в отличие нынешней российской в Думе, занимает конструктивные позиции и по многим вопросам сотрудничает с правительством. Если бы я был президентом, я бы непременно организовал для наших думцев обязательную стажировку в фолькетинге. Там есть чему поучиться. Впрочем, наши депутаты уже давно «схватили Иисуса за бороду», они всё знают, всё умеют и учиться ничему и ни на чём — даже на собственных ляпах — не желают.

Южная часть Ютландии — Шлезвиг — является приграничной с Германией областью. Она населена наполовину этническими немцами, а наполовину — датчанами. Организованной по национальному признаку партии Шлезвига гарантировано несколько мест в парламенте, независимо от результатов голосования на выборах. Как известно, Дания вела длительные территориальные споры с германским Шлезвиг-Гольштейном, но так и не сумела решить этот спор в свою пользу. Шлезвиг остался разделённым между Германией и Данией. Царь Пётр III незадолго до своего свержения готовил на помощь своим голыптейнским родственникам русское войско, но выслать его в поход не успел.

Один из городов Шлезвиг-Гольштейна—Тёндер — приобрёл широкую известность в основном тем, что в нём до предела были упрощены правила вступления в брак. Достаточно было поместить в местной газете оповещение о предстоящем бракосочетании и через два дня после этого посетить местную ратушу, где под звуки вальса Мендельсона жаждущие породниться получали от городского головы вполне законное свидетельство о браке, признаваемое всеми странами. Тендер стал местом паломничества влюблённых со всего мира, а отцам города оставалось только организовать для них хорошее туристическое обслуживание и не забывать собирать в городскую казну звонкую монету.

Политическую тишь да благодать Дании в начале 70-х годов взорвала Партия прогресса. Она возникла на демагогических лозунгах её создателей и на недовольстве части населения приевшимися политическими блюдами, которыми их из года в год кормили социал-демократы и буржуазные партии. Захотелось чего-то остренького и солёненького. Это желание в полной мере удовлетворила Партия прогресса.

Создал её Могенс Глиструп, бывший коммунист и адвокат, сколотивший себе солидный капитал на торговле недвижимостью. Ренегат как идеолог, мошенник как предприниматель, циник как личность, Глиструп тонко почуял подспудные запросы обывателя и смело ступил на политическую арену. Будучи адвокатом, он досконально изучил налоговое законодательство страны и извлёк из этого практическую пользу: он ни одного эре[30]не выплатил в государственную казну, хотя и не скрывал своих миллионных доходов. Он на практике доказал, что датские законы не препятствуют увиливать от главной обязанности датчанина— платить налоги и что в конечном итоге содержание государством налоговых чиновников — пустая трата денег.


По своим взглядам он коммунист, но в то же время не верит и в Бога.

— Долой налоги! Датчане не должны платить налоги вовсе, — заявил Глиструп во всеуслышание.

Это был первый политический лозунг Глиструпа и его сторонников, с которым он обратился к народу. Сначала все подумали, что это шутка. Как не платить налоги? А на что же нам содержать алкоголиков и наркоманов? Но народ понял Глиструпа. Налоги составляют половину всех расходов датчанина, и призыв опытного мошенника попал в самую точку.

Вторым популистским лозунгом прогрессистов было требование упразднить и распустить армию. Какой смысл тратить на её содержание огромные деньги налогоплательщиков, если она не в состоянии защитить страну от агрессии с Востока?

— Нам нужно иметь в Генштабе всего одного офицера, который мог бы в случае необходимости ответить по телефону по-русски: «Мы сдаёмся», — убеждал Глиструп население.

И население с пониманием отнеслось и к этому аргументу коммуниста-ренегата, как будто оно никогда не слышало аналогичные лозунги и призывы, исходившие от настоящих коммунистов.

Чем дальше в лес, тем больше дров заготавливала новая партия. Широко используя приёмы демагогии, эпатируя публику различными выходками, брызгая слюной на слушателей, игнорируя выпады и колкости в свой адрес, Глиструп последовательно делал своё дело. На следующих выборах Партия прогресса легко преодолела планку 4% и вошла в фолькетинг. Датский истеблишмент был шокирован. Преступник, которого за неуплату налогов нужно было упрятать в тюрьму, расселся в кресле депутата фолькетинга и мутил воду внутри этого богоугодного заведения! Круглое мясистое лицо Глиструпа с пухленькими щёчками и жирными масляными губами, крупными навыкате бычьими глазами, с причёской «а-ля Титус» замелькало на полосах газет и экранах телевизоров. Своим огромным пивным животом, всегда одетым в чёрный шевиот, он смело раздвигал пространство для своих политических эскапад и нагло улыбался тому, кого едва не затоптал своими маленькими слоновыми ножками. (Чисто внешне Глиструп представлял собой стопроцентный образчик буржуа, которого у нас в «Окнах РОСТА» в 1920-х годах изображал В. Маяковский.)


С виду он маленький толстенький человек и похож на свою фотографию. Телосложение без внешних признаков половой принадлежности.

О, этот любитель марципанов заставил заговорить о себе всю страну, всю Скандинавию, Европу, а потом и весь мир! Выпущенный из бутылки джинн — вроде на потеху, как в своё время хиппи в крепость Христиания, — стал принимать демонические таки формы. Он заговорил и забрызгал слюной весь политический олимп, он превратил его в конюшню, отхожее место и... продолжал исправно не платить налоги. На следующих выборах Партия прогресса достигла ещё более впечатляющих результатов, набрав 10 % голосов избирателей.


Резидентура предвидела неожиданную победу кандидата правящей партии.

Скоро сказка сказывается, но не сразу дело делается. Даже в королевстве Датском. Власти долго бились и боролись с Моген-сом, чтобы посадить его на скамью подсудимых, но эти преследования в глазах избирателей только создавали ему ореол борца и мученика за справедливость и ещё больше способствовали его популярности. Тогда депутаты фолькетинга пошли наконец на решительный шаг и лишили возмутителя спокойствия депутатской неприкосновенности. Все мы знаем, как трудно наступить на себя, как нехотя члены всех парламентов идут на эту меру, но депутаты фолькетинга переступили через эту черту, пренебрегая, возможно, собственным благополучием.

Но замордовать до конца партию Глиструпа не удавалось. Она жила и боролась теперь за освобождение из тюрьмы своего вождя. Жёлтое пламя «прогресса» перекинулось между тем в соседние страны. В Норвегии и Швеции, а потом и в других странах Европы среди избирателей также нашлись недовольные системой. Партии недовольства начали своё триумфальное шествие за пределами Дании. К концу 1980-х годов призрак демагогии достиг благословенных российских границ, нашёл здесь благодатную почву, и теперь мы можем ежедневно лицезреть последователей незабвенного Глиструпа в собственном доме.

...В феврале 1996 года я летел в краткосрочную командировку в Стокгольм. По пути в шведскую столицу самолёт сделал посадку в Каструле и взял на борт пассажиров из Копенгагена. Рядом со мной оказались гимназисты старших классов, направлявшиеся в качестве туристов в Россию. Я заговорил с одним мальчиком и стал расспрашивать его о том, чем живёт современная датская молодёжь, что происходит в Дании и что их интересует в Москве. Гимназист оказался достаточно подготовленным молодым человеком и бойко отвечал на мои вопросы. Когда я его спросил о Партии прогресса и Могенсе Глиструпе, он сказал, что такого политического деятеля не знает... Возможно, он войдёт в историю как политик эпохи какого-нибудь Шалопая датской эстрады.

А я до сих пор ощущаю на своей ладони липкое прикосновение пухленькой ручки Могенса Глиструпа, короля блефа и демагогии, которого я удостоился на одной из политических тусовок Копенгагена. Брр!

...Самым крупным при мне политическим событием, повлиявшим на обстановку в стране, был референдум по вопросу вступления Дании в Общий рынок — тогда ЕЭС. Если можно вообще сравнивать датчан с нами, то можно отметить, что они в 1971—1972 годах были взбудоражены этим событием не менее, чем русские распадом СССР. В течение года самой главной темой для разговоров было присоединение Дании к Европе. Это было на устах у всех — от премьера и руководителя партии до рабочего «Бурмайстер ог Вайна» и домашней хозяйки.

Население раскололось на два противостоящих лагеря, которые усиленно стали обхаживать политики. Копенгаген превратился в сплошной дискуссионный клуб. Буржуазные партии выступали за присоединение к ЕЭС, рабочие и левые — против. Последних поддерживали «прогрессисты» Глиструпа. Многочисленные опросы общественного мнения показывали, что силы у сторонников и противников ЕЭС были примерно равны. Оглядываясь назад, можно сказать, что у противников всё-таки превалировали эмоции и элементы политической конъюнктуры, в то время как аргументы сторонников носили более реалистический характер. Дания без объединённой Европы обречена на застойное развитие.

Конечно, членство в Общем рынке предполагало, что датчанам предстоит выдержать сильную конкуренцию, чтобы иметь возможность экспортировать свои товары — без экспорта страна моментально скатится в пропасть. Вот этого и побаивались социал-демократы и профсоюзы, привыкшие к стабильному развитию и гарантированным социальным выплатам. Как ни странно, но буржуазные партии занимали в данном вопросе более дальновидную политику.

Но первая попытка Дании вступить в ЕЭС не удалась — население с небольшим перевесом проголосовало против. Помнится, накануне дня референдума по пешеходной улице прошла крупная манифестация противников Общего рынка, которую замыкали с десяток молодых парней и девиц, одетых в костюмы Адама и Евы. В руках они несли полотнища с надписями: «Вот какой станет Дания, если вступит в Общий рынок». Полиция нравов не посмела вмешаться в демонстрацию, опасаясь обвинений в политической предвзятости накануне референдума, хотя формальные основания для этого у неё были. Несмотря на свободу нравов, ходить нагишом по улицам никому не дозволено!


Секретарь парткома молодой коммунистке, явившейся на собрание в прозрачной блузке и мини-юбке:

Ты мне, пожалуйста, Петрова, партийную жизнь не оживляй!

Ну что, может быть, хватит о политике?


РУССКИЕ В ДАНИИ

Русский за границей если не шпион, то дурак.

А.П. Чехов

Не помню, кто — кажется, Талейран, — сказал примерно следующее.

Жизнь дипломата складывается из общения с иностранными представителями, составления отчётов в свою столицу и контактов со своими соотечественниками. Первое не представляет ему больших хлопот и даже доставляет ему удовольствие, со вторым он более-менее сносно справляется, а вот третье — наиболее сложное и неприятное занятие.

Мои собственные наблюдения, сделанные уже в то, советское время, подтверждают это высказывание. И действительно: на контакты с иностранцами — официальные или неофициальные, частные — дипломат настраивается заранее, он ставит на встречах с ними минимальные, во всяком случае, реальные цели, он знает, чего от них можно ожидать. Маловероятно, что иностранец, если, конечно, он не действует по заданию контрразведки, приготовит вам сюрприз, а ежели и приготовит, то обернёт его в красивую упаковку, и дипломат или разведчик если и будет раздосадован, то вполне оправданно, потому что такие моральные издержки априори заложены в его профессии.

А вот принимать подвохи от своих труднее. И обиднее. Начальник может договориться с Москвой об изменении твоего статуса не в выгодном для тебя ракурсе или несправедливо оценить результаты твоей работы; посол может затеять интригу, рассчитанную на увольнение твоей жены с работы и трудоустройство на её место своей протеже; офицер безопасности может заподозрить тебя в нарушении норм поведения за границей и начнёт плести вокруг тебя паутину подозрения; коллега может за твоей спиной пустить какую-нибудь сплетню; «друг или подруга семьи» может доверительно предупредить твою жену о том, что тебя видели весёлым в обществе каких-то посторонних женщин, и т.д. и т.п.

Твои отчёты в Первопрестольную, как правило, подвергаются «тщательному анализу», в основу которого зачастую положен элементарный принцип перестраховки и нежелания брать на себя ответственность. За каждым шагом сотрудника резидентуры работникам Центра чудится провокация противника. Слов нет, Центр располагает более широкими возможностями оценить и перепроверить то или иное действие загранаппарата, предупредить слишком беспечного оперработника от опрометчивых поступков, но уж слишком часто он злоупотреблял этими возможностями в ущерб здравому смыслу и оправданному в шпионском деле риску.

И что интересно: тот же работник Центра, который успешно «рубил» на корню любую инициативу своего загранподопечного, через три-четыре года меняется с ним местами, по закону рокировки превращается в мальчика для битья, доказывающего, что он — не верблюд, а битый им сотрудник резидентуры занимает его кресло и, победоносно свесив ноги с московского Олимпа, бросает в него через «бугор» разящие огненные стрелы.

Нигде так откровенно не раскрывается человеческая сущность, как в условиях заграницы. Нигде так остро не ощущается несправедливость и потребность в человеческом тепле, как за границей. Общественный строй и социальный прогресс не играют здесь роли — во все времена и эпохи работа за границей — эта ярмарка тщеславия — была сопряжена с нездоровыми явлениями. Все загранработники прошли через полосу горьких разочарований и обид. Не миновала сия чаша и меня.

Самый неприятный, на мой взгляд, компонент жизни в советской колонии — это взаимоотношения дипломатов с техническим составом. Считается, что первые — это несправедливо богом избранные люди, проводящие своё время в приятных контактах с иностранцами, на приёмах и коктейлях, разъезжающие по стране на машинах, снимающие в городе служебные шикарные квартиры. А вот технический состав — это несправедливо ущемлённый в своих правах народ, они вынуждены заниматься обеспечением работы дипломатов, обслуживать их, ютиться в посольских коммуналках, ходить пешком и наблюдать за красивой жизнью только со стороны.

Замешанное на человеческой зависти отчуждение отравляет твою жизнь, и, что бы ты ни делал, какое внимание и помощь ты бы ни оказывал коменданту, шофёру или машинистке посольства, всё равно ты останешься для них «высокомерной белой костью». Думается, и руководители посольств проводили сознательную политику «кнута и пряника», поощряя и приближая к себе поваров и завхозов и держа на расстоянии не только атташе, но и своих советников. В некоторых посольствах вторым лицом в коллективе был не советник-посланник, а хитрый проныра-завхоз, умевший угодить, а где надо—шепнуть на ухо послу или сказать комплимент его увядающей от возраста супруге.

Посол — он и в Африке посол. Он обладает полной властью в советской колонии и если захочет, то настоит на своём решении, независимо от того, что на это скажут руководители других представленных в стране ведомств.

Кстати, об Африке. Ведь был же в Мавритании послом представитель одной среднеазиатской республики (в то время было модно направлять послами в африканские и азиатские страны узбеков, туркмен, азербайджанцев, казахов), который завёл при посольстве в Нуакшоте ферму и заставлял отрабатывать на ней определённое время и дипломатов, и технический состав. (Партия как раз провозгласила курс на всемерное увеличение сельхозпродукции за счёт подсобных хозяйств.) Многочисленные жалобы в Москву не выходили за пределы здания МИДа на Смоленской площади, и посол продолжал бесчинствовать. На ферме появился любимый барашек, которому посол чуть ли не присвоил ранг первого секретаря. (О бедный Калигула, твой конь в сенате[31] — ничто по сравнению с нуакшотским барашком, а ты сам с твоей извращенной фантазией и в подмётки не годишься послам-самородкам из эпохи Великого Застоя!)

Терпение у дипломатов, как и у римской знати, оказалось небеспредельным. Когда рьяный проводник партийной линии отбыл в очередной отпуск, один дипломат зашёл в коралль и прирезал ненавистного барана. Мясо пошло на шашлыки для всех сотрудников посольства. Когда посол вернулся из отпуска, ему доложили о случившемся, и виновный нахал был взят челядью посла под стражу и посажен на хлеб и воду. Тут уж взбунтовалось всё посольство, и посол вскоре был отозван из страны и благополучно возвращён в свою республику. В отличие от Калигулы, который за свои извращённые выходки поплатился жизнью.

...Советник Бондарь недолго руководил посольством — Дания не та страна, чтобы место посла оставалось вакантным, и в мае 1970 года к нам прибыл Чрезвычайный и Полномочный Посол Н.Г. Егорычев. Он был один из немногих, кто поплатился почётной дипломатической ссылкой за свою излишнюю самостоятельность на партийной и государственной работе — большинство же назначенцев из этой категории просто не справлялись со своими обязанностями, и их «пристраивали» подальше от Москвы. С точки зрения партии, послом мог быть каждый—ведь и кухарке было обещано управлять государством!

Первые шаги посла на новом поприще не обещали ничего хорошего. Он устраивал форменные разносы своим подчинённым за то, что датчане почему-то не испытывали энтузиазма от мирных и других инициатив Москвы и не торопились выполнять её инструкции. Бывшему первому секретарю Московского горкома КПСС это казалось непозволительным безобразием, и он готов был вызвать к себе на ковёр самого датского министра иностранных дел и «вчинить ему форменный разнос за невыполнение». Понадобилось время, в течение которого посол понял, что Копенгаген — это не Москва, датские чиновники — не члены партийной городской организации, а сам он — дипломат, а не первый секретарь партийной ячейки. Кстати, из Егорычева получился, как говорят, неплохой загранработник, и это делает ему честь. Он проработал в Дании десять лет и был назначен потом послом СССР в Австралию. Но это — исключение из правил. Другие партийно-номенклатурные послы, сумевшие чему-нибудь научиться за границей, мне неизвестны. А Н.Г. Егорычев теперь на пенсии, и его последнее время частенько стали интервьюировать журналисты. Ничего плохого, кроме хорошего, я о его выступлениях сказать не могу.

Разведчика-дипломата на каждом шагу подстерегают опасности. Это и коварная контрразведка, которая спит и видит, как бы тебе подставить подножку. Это и традиционная дань уважения любого русского к веселию, которое питие есть. Это и бдительный Центр, каждую минуту готовый опустить над твоей головой дамоклов меч откомандирования за оперативную бездеятельность и отсутствие результатов.


Но если вы считаете, что своей работой не вношу достойного вклада в копилку советской разведки, то и здесь я не прав.

Но главная опасность таится не там. Это — женщины. Это заграничные адюльтеры. Боже мой, сколько приличных работников погорели на слабостях к женскому полу! Сколько разрушенных семей, разбитых сердец и поломанных карьер связано с пребыванием за бугром! Несть им числа!

Нужно отдать должное нашим замужним женщинам. Они оказались более прочно скроенными, чем представители сильного пола. Вся статистика амурных похождений за границей падает на женатых мужчин. Вероятно, в каждого из нас, как только мы пересекаем государственную границу, вселяется некий сладострастный чёртик, постоянно и назойливо подзуживающий и стимулирующий мужской авантюризм, или, как его называют на Западе, либидо. Зато слабая половина всегда лидировала в «чрезмерном увлечении вещами».


Она волновала моё мужское начало.

Любовные дела, эти сугубо личные, интимные стороны бытия, становятся предметом обсуждения всей советской колонии. Но этого мало. К нему подключается общественность, партийная, то бишь профсоюзная, организация, непосредственное начальство, посол, в конце концов, и несчастный Казанова становится жертвой лицемерной пуританской морали, надуманных инструкций, трусливой перестраховки и неприкрытого произвола.

В том случае, если он «согрешил» с иностранкой, дело ясное: ему немедленно предлагают выехать из страны и навсегда забыть о том, что где-то существует заграница. Не так быстро и гладко разрешаются амурные дела внутри колонии. Там сначала проходят все «муки ада» по ритуалу, выработанному досужими кадровиками ещё в начале 20-х годов, а потом уж «отправляют под фанфары» домой с заключением, что впредь товарищу X. работа за границей противопоказана. Человек, приезжая в Москву, как правило, разводится, теряет работу, квартиру, семью и переходит в разряд рядовых советских невыездных граждан. Теперь зарубежную действительность он будет наблюдать по передачам Ю. Сенкевича, если вообще хватит денег на покупку воронежского «Рекорда», а самое длительное путешествие он предпримет на троллейбусе от дома до новой работы и обратно.


Морально устойчив, в семейных отношениях незатейлив.

В начале своей командировки в Данию я был свидетелем того, как перед моими глазами разворачивалось одно такое дело. Сотрудник ГРУ, носивший имя славного шведского викинга, положившего начало целой династии русских князей, завёл роман с секретаршей-машинисткой, незамужней и немолодой уже вертлявой особой, выезжавшей за рубеж в основном, как выяснилось позже, в поисках мужа. Военный разведчик так «раскис» от нахлынувших чувств, что не смог скрыть от посторонних свою преступную связь и стал «крутить любовь» напропалую. Он внимательно выслушивал советы встревоженных товарищей, но тактично посылал их куда подальше и продолжал на глазах всей колонии встречаться со своей пассией. Что-то в нём сломалось, а в его действиях сквозила какая-то непонятная обречённость.


Отношения с женой П. строил правильно, так как она не знает о его любовницах и размере зарплаты.

Его жена не выдержала такого афронта и, не видя другого средства урезонить мужа, обратилась за помощью... в консульство. Консул Серёгин серьёзно воспринял сигнал и тут же вызвал к себе в кабинет коварного возмутителя спокойствия. Он предложил ему в присутствии супруги повиниться во всех грехах и дать обещание, что впредь... Одним словом, консул обещал оставить дело без последствий.

Но дипломат упорно твердил, что любит другую и жить с семьёй не намерен. Тогда консул вызвал в кабинет объект его любви и продолжил разборку при участии всех заинтересованных лиц. Секретарша, однако, нахально отрицала факт сожительства с дипломатом и валила всё на него. Получилась «в огороде бузина, а в Киеве дядька».

Посовещавшись с кем надо, консул вышел в Москву с ходатайством об откомандировании супружеской пары из страны. Секретаршу оставили в Копенгагене до конца срока её командировки. Когда она возвратилась домой, то все в посольстве были заинтригованы концовкой этой драматической связи и спрашивали у приезжающих из Москвы, чем же всё дело кончилось.

—А ничем, — отвечали знатоки. — «Он» развёлся с супругой и живёт один.

— А как же большая любовь?

— Какая любовь? «Он» послал «её» на все четыре стороны и стал закоренелым холостяком.

Да, неисповедима ты, загадочная русская душа!


По части морального облика наших сотрудников есть кое-какой неприятный задел и на текущий год.

Большим испытанием для советских командированных является изобилие товаров в магазинах и невозможность их приобретения. Мизерная зарплата, хватающая только на то, чтобы затыкать дыры в семейном бюджете, высокие цены на товары подталкивают людей к тому, чтобы как-то ловчить, изворачиваться и находить возможности. Большинство стоически ступают на путь экономии за счёт желудка. Некоторые переходят на использование «жидкой валюты» и натурального обмена её на товар. Это—очень опасный путь, и контрразведка только и ждёт такого случая, чтобы поймать контрабандиста с поличным и предложить ему единственный выход без шума и полюбовно решить вопрос — стать предателем и работать на них в качестве агента.

В мою бытность в Скандинавии на весь мир «прославились» дипломаты из северокорейских посольств в Копенгагене, Осло и Стокгольме. Пхеньян объявил экономию валюты и практически перестал переводить деньги на содержание посольств. Дипломаты были вынуждены приобретать по дипломатической скидке спиртное и перепродавать его по городской цене своим контактам. Разница шла на выплату зарплаты и поддержание «представительских штанов». Но недолго музыка играла, недолго фраер танцевал! Все эти незаконные операции стали предметом пристального внимания полиции. Она собрала необходимый компрометирующий материал и направила его в свой МИД. Некоторое время спустя все северокорейские посольства были закрыты, потому что в них некому было работать. Все дипломаты и технический состав посольства были объявлены персонами нон грата и высланы из страны.

Однажды консул М. Федосеев, сменивший А. Серёгина, вошёл в приёмную консульства и попросил меня выехать с ним в город.

— Ты мне понадобишься, если возникнет необходимость в твоём датском, — лаконично бросил он на ходу, садясь в машину.

— Куда мы едем?

— В полицию.

— Что-то случилось?

— Случилось. — Федосеев выругался и достал из «бардачка» сигарету. — Жену завхоза взяли за воровство в магазине. Она сидит в кутузке в Политигордене[32].

Мы молча въехали в мрачный двор полицейского дома, сказали дежурному офицеру фамилию комиссара, и он по лабиринтам провёл нас к нужному кабинету.

Комиссар был настроен агрессивно и без предисловий объяснил суть дела, по которому он попросил приехать советского консула: госпожа имярек, находясь в магазине тканей на Триангеле, вошла в примерочную, намотала на себя кусок понравившейся ей материи и пыталась выйти с ней из магазина.

— Вот вещественное доказательство. — Комиссар полез в ящик стола и выбросил на стол метров десять какого-то цветастого штапеля.

Мы покраснели со стыда, и консул высказал предположение, что, «возможно, возникло какое-то недоразумение».

— Вы думаете, моим ребятам нечего делать, как устраивать провокации советским дамочкам из посольства? — оскорбился комиссар. И действительно, подумал я, у криминальной полиции своих дел по горло, чтобы отбирать ещё хлеб у ПЭТ. — Этот кусок материи мы размотали с неё при свидетелях на месте преступления.

— Мы просим прощения за причинённые вам хлопоты, — начал было консул, — и готовы извиниться за нашу гражданку...

— Ладно, — смягчился комиссар, — забирайте её с собой и что хотите, то с ней и делайте.

Через пять минут в кабинет комиссара ввели заплаканную жену завхоза и сдали её нам на руки под расписку. Она пыталась всю дорогу объяснить, что «не помнит, как её бес попутал», и что она сожалеет о случившемся, а мы молчали. К консулу, заместителю резидента по вопросам безопасности, и раньше поступали сигналы о неблаговидном поведении завхозихи, и её судьба была предрешена. Её посадили на ближайший рейс «Аэрофлота», а через некоторое время, когда подобрали нового завхоза, следом отправили мужа.

* * *

Особую главу в нашей жизни в Копенгагене составляли многочисленные делегации из Советского Союза. В отличие от какой-нибудь Сьерра-Леоне или Бурунди, в Дании дня не проходило без того, чтобы её не осчастливила своим присутствием какая-нибудь делегация из Союза. «Посланцами доброй воли» мог быть кто угодно: то министр сельского хозяйства, прибывший ознакомиться с широко известными в мире, в том числе в его собственном министерстве, достижениями датчан по части маточного свиноводства; то скромный референт из международного отдела ЦК с заданием разъяснить датским коммунистам смысл очередной инициативы Москвы, о которой уже раструбили по всем странам ТАСС и АПН; то какой-нибудь академик, учёный, профсоюзный деятель, ещё ни разу не выезжавший за пределы социалистического лагеря.

По следам только что возвратившейся делегации выезжала новая, с точно таким же заданием, но уже не из Ростовской области, а из Липецкой. И липчане из тех же номеров гостиницы, в которых ночевали ростовцы, ехали по тому же маршруту на фирму «Брюэль и Къер», примеряли там те же самые белые халаты, охали, ахали, цокали языками, сокрушённо мотали головами, а оттуда направлялись на ферму Ларса Ларсена, смотрели, как он ловко доит породистых коров, кушали парное молоко, аккуратно записывали свои впечатления в толстые блокноты, заинтересованно обсуждали их, мечтали, обещали ввести «ихние» методы у себя в Лебедяни или в Данкове, забросать пустые прилавки магазинов колбасами, сыром и прочей снедью...

Отчёты о поездках за границу уже не умещались в официальных хранилищах министерств и комитетов, их переносили в подвалы и котельные, и они пылились там никому не нужные, пока дядя Вася-истопник не задвигал их кочергой в печку. Но нефтедоллары продолжали исправно поступать в казну государства, и делегаты, удовлетворив собственное любопытство в Дании, собирались в новые страны, например Швецию или Голландию, чтобы наглядно представить себе успехи фирмы «Альфа Лаваль» и сконского изобретательного фермера Ларсона.

Кажется, если бы хоть одна сотая полученных впечатлений была внедрена в практику сельского хозяйства Советского Союза, он до сих пор бы процветал, и Горбачёву вряд ли бы пришлось затевать перестройку. Но если мы не смогли воспользоваться полезным опытом капитализма при строительстве коммунизма, то почему же он так же плохо помогает нам строить тот же капитализм?

Наиболее ответственные делегации посол Егорычев приглашал в посольство, где по утрам на читку местной прессы собирался весь дипломатический персонал, ответственные руководители других ведомств, журналисты. Эти «утренние молитвы» использовались также для проведения совещаний на злободневные темы. Чаще всех присутствовала тема бдительности и соблюдения норм поведения советских граждан за границей.

В кабинет посла набивалось до сорока—пятидесяти мужиков, и «молитва» превращалась в настоящую баню, потому что окна кабинета наглухо закрывались, чтобы противник не мог подслушать выступления обременённых секретами докладчиков из Москвы. Воздух вентилировался слабо, через двадцать минут кислород полностью замещался углекислым газом, и почтенные загранработники, как рыбы на берегу, хватали воздух ртом и еле успевали вытирать пот с крутых лбов.

Посол полагал, что обмен мнениями с ответственными чиновниками из Союза должен был способствовать высоким целям воспитания людей, их объективного информирования в условиях ежечасно противостоящей им наглядной буржуазной пропаганды, сплошь и рядом грубо искажающей советскую действительность.


Резонанс от новых советских мирных инициатив был столь велик, что его не удалось умолчать, несмотря на полное умалчивание.

Каждый из докладчиков считал своим долгом подчеркнуть важность своей командировки в Данию для процветания отечества и стеснительно скромно, как-то вскользь, отдавал дань достижениям датчан. Потом переходил к изложению внутриполитической или внутриэкономической ситуации, которая сложилась к моменту его отлёта из Шереметьева. Пожеманившись немного и покрасовавшись на виду такой почтенной публики, докладчик переходил к фактам. Его рассказ в конечном счёте выливался в гневное и нелицеприятное обличение бесхозяйственности и разгильдяйства. Делалось это с таким неподдельным пылом, который естественно предполагал непричастность самого рассказчика ко всем этим безобразиям.

Он доводил до сведения притихших присутствующих, как пьяные нефтяники загубили в Тюмени целое месторождение, способное обогатить два Кувейта и три Бахрейна; как было начато строительство атомной электростанции на зыбучих песках Волго-Дона; как была решена проблема нехватки целлюлозы за счёт существования Байкала. Он разъяснял, почему на совещание в КПСС не прибыли румыны, итальянцы и испанцы и что замышляют против нас еврокоммунисты, сионисты и масоны; какой бардак творится в Госплане; кому набил морду сын министра внутренних дел Щёлокова; за что был снят со своего поста первый секретарь Рязанского обкома; какими болезнями страдают наши вожди и когда, наконец, будет в основном построено коммунистическое общество.

Слушатели закрывали от ужаса глаза, шевеля беззвучно губами, творя, по-видимому, молитву «Спаси и сохрани нас, Господи, от погибели». Некоторые смущённо перешёптывались между собой. Посол начинал кряхтеть и бросать неодобрительные взгляды в сторону не в меру распоясавшегося краснобая из столицы. Отдельные члены совколонии, искренне верившие до сих пор сообщениям «Правды» и «Известий», хватались за сердце и всем своим видом умоляли прекратить эту невыносимую для них пытку.

Ошарашенные дипломаты, дождавшись, когда докладчик-садист наконец выдохнется, спешно покидали кабинет посла и бурными потоками растекались по коридорам посольства, образовывая островки жарких яростных дискуссий. Начинались споры до хрипоты, переносившиеся вместе с участниками совещания в стены других загранучреждений. Получив мощный толчок, вулкан продолжал ещё долго клокотать на периферии советского анклава, пока энтропия ежедневной рутины не гасила его энергию.

Встречи с делегациями, несомненно, способствовали воспитанию дипломатического состава, но далеко не в том направлении, какого желал посол. Порцию такого воспитательного воздействия пришлось получить и мне. В качестве воспитателей выступили упомянутые уже выше Корионов и Шапошников.

Как-то меня к себе вызвал резидент и сообщил, что от посла поступила просьба проводить работников ЦК в аэропорт Каструп.

— Они уже завершили свою работу, — хмыкнул он иронично, как бы ставя под сомнение правомерность употребления термина «работа», — и возвращаются назад в Москву. Свяжись с ними и договорись, когда им надо выезжать из посольства. Только будь осторожен: мужики они крутые, своенравные. Постарайся, чтобы в наш адрес не было нареканий. Хоккей?

— Понятно. Как бы чего не вышло... То-то посол не отрядил своих на проводы.

— Ладно-ладно. Приказы не обсуждают.

Делегаты со Старой площади слишком хорошо были известны всем сотрудникам посольства, но не благодаря своему выдающемуся вкладу в международное коммунистическое движение, а своему пристрастию к горячительным напиткам. Останавливались они всегда в гостевой комнате посольства и до конца своего пребывания за ворота советской территории не выходили. Очевидно, чистота их партийных взглядов не позволяла ступать на грязную почву идеологических противников.

Спали и дневали они в небольшой комнате и оставляли её по самой крайней нужде, например, когда в посольство приходили их партнёры из ЦК КПД. По возвращении со встречи они писали пространные простыни-телеграммы, передавали их послу через секретаря и принимались за новые опусы, призванные привести к коммунистическому перевороту в Датском королевстве. Но революция в Дании задерживалась, а значит, у Шапошникова и Корионова оставалась возможность ещё многажды посещать эту благословенную страну.

— И откуда только они черпают свою информацию? — удивлялись их плодовитости дипломаты.

— Как откуда? — отвечал заведующий референтурой Иван Сергеевич Ануров. — Всё оттуда же... со дна гранёного стакана.

Ивану Сергеевичу дважды «посчастливилось» уезжать из страны пребывания в связи с разрывом дипломатических отношений: в июне 1941 года—из Германии, а в июне 1967 года — из Израиля. Он многое пережил и многое повидал, а потому всё, что он говорил, воспринималось как сущая правда.

И в самом деле, этот слаженный партийно-пропагандистский тандем не имел себе равных в опорожнении коньячных бутылок. К концу «рабочего» дня они так «урабатывали» себя, что с трудом ворочали языками и укладывались спать не раздеваясь.

— Неужели им не интересно выйти в город, посмотреть на людей, обстановку? — спрашивали новички, впервые услышав рассказ о Корионове и Шапошникове.

— Чудак ты, Василий. Им это не нужно. Они не за этим приехали сюда. Они ездят сюда, чтобы хорошенько напиться, как ездят в Ялту некоторые мужички погулять с бабцами, — объяснял Ануров. Иван Сергеевич был с комсомольских лет дружен с секретарём Верховного Совета Михаилом Порфирьевичем Георгадзе и мог судить о нравах в партийных верхах со знанием дела.

— А чего же наш посол терпит их безобразия и не «капнет» на них в Москву?

— Писал, милок, «капал» не единожды. Да что толку-то? У них своя игра.

Рассказывали, что подгулявшие номенклатурные работники били у себя в гостевой посуду и выбрасывали через окно пустые бутылки из-под «армянского» (благо окно выходило во двор, а не на тротуар, по которому ходили датчане), приставали к жене повара, приносящей им еду, и до утра пели песню «По Дону гуляет казак молодой».


Конфликт возник из-за того, что хозяин дома пристал к моей жене с известными намерениями.

Посол действительно неоднократно «сигнализировал» в Москву о недостойном поведении партийного журналиста и чиновника, пытался «сбагрить» их на руки Кнуду Есперсену, но всё оставалось по-старому. Парочка не желала останавливаться в гостиницах, ссылаясь на обладание партийными и государственными секретами, из-за которых коварный враг может устроить ей провокацию. И тут они были правы: их поведение было настолько вызывающим, что они сами напрашивались на провокацию. В посольстве они были в безопасности.

...Я поднялся наверх и позвонил в дверь гостевой. Никто за дверью не ответил. Осторожно нажав ручку, я приоткрыл дверь и просунул в проём голову. Моему взору представилась идиллическая картина безмятежного сна двух русских богатырей, расположившихся прямо в креслах. Завсектором смачно чмокал во сне губами и одной ногой делал некое подобие антраша. Галстук съехал набок, руки безжизненно повисли вниз. Партийный журналист-обозреватель сладко похрапывал, примостившись в узком для него кресле бочком и подложив под голову обе руки. На столе стояла недопитая бутылка коричневой жидкости и два гранёных стакана. Хрусталь по распоряжению посла им больше не доверяли.

— Кхе-кхе, — осторожно кашлянул я, надеясь таким способом разбудить спящую надежду пролетариата. Но сон был крепок и глубок, поэтому пришлось легонько потрясти обозревателя «Правды» за штанину.

— А? Что? Где я? — всполошился Корионов, мгновенно просыпаясь. — Ты кто такой?

— Моя фамилия Григорьев, посол поручил мне проводить вас в аэропорт.

— A-а, ясно... Коля, вставай. Ну, вставай же ты, наконец! Ехать пора!

Корионов засуетился по комнате, собирая с кровати и с пола оставшиеся неупакованными вещи и запихивая их как попало в чемодан и большой портфель. Поскольку завсектором возвращался к действительности медленно, то Корионов стал собирать и вещи своего друга. Создалось впечатление, что вещи у них были общие, потому что журналист засунул в портфель две электрические бритвы, две мыльницы и две зубные щётки. Шапошников проснулся уже настолько, что мог тупо и надменно наблюдать за происходящим, не поднимаясь всё ещё с кресла.

— Ну что ж, Коля, давай выпьем на дорожку.

Эти слова заставили-таки Шапошникова встать. Он чётким шагом, как-то по-солдатски, подошёл к столу, налил себе полстакана жидкости и с отвращением высосал его содержимое.

— Фу... какая гадость...

— Время поджимает, — попытался я напомнить и тут же пожалел об этом.

— Ты кто такой, чтобы мне... Я тебя в бараний рог... — заплетающимся языком пригрозил завсектором, надевая пиджак задом наперёд.

Наконец компания, пошатываясь, выползла наружу и втиснулась на заднее сиденье «форда», который я предусмотрительно загнал во двор, чтобы избавить прохожих от позорного зрелища.

— Ямщи-и-к, не гони лошаде-е-е-й... — совсем по-купечески затянул Шапошников.

— Коля, держись, — посоветовал ему верный друг Виталий, усвоивший рядом с завсектором роль то ли дядьки, то ли слуги и наставника в одном лице.

Доехали без приключений, если не считать того, что при виде привлекательной датчанки за окном машины у Шапошникова вдруг взыграли сильные мужские чувства и он стал настаивать на том, чтобы остановиться и познакомиться с ней лично.

Оставив машину на стоянке для дипломатических машин и сунув отъезжающим вещи в руки, я повёл их в здание аэропорта. Коля тут же выронил свой чемодан, и Виталику пришлось взять его на себя.

— Сейчас пройдём к стойке, где оформляются дипломаты, — предупредил я их. (Делегаты путешествовали всегда с диппаспортами под защитой Венской конвенции.) Неуверенной походкой горе-дипломаты добрели до стойки и с грохотом бросили вещи на пол.

— Обслужить! — властно приказал аппаратчик, уставившись, как бык на новые ворота, на сотрудника авиакомпании САС.

Тот вежливо через силу улыбнулся и по-английски попросил паспорта и билеты пассажиров. Из ниоткуда материализовался представитель «Аэрофлота» и стал услужливо привязывать бирки к чемодану. Клерк закончил регистрацию и протянул мне билеты и паспорта. Я поблагодарил датчанина и повернулся, чтобы отдать документы их владельцам, но они куда-то исчезли. Я посмотрел по сторонам и увидел обоих дядек — о ужас! — в противоположном конце зала. Они, словно играя в салки, убегали от преследовавшего их представителя «Аэрофлота» и от души дурачились над ним. Представитель, покраснев от напряжения, растаращил в стороны руки, словно загонял на насест кур. Коля с Виталиком с гиком и криком, с лёгкостью расшалившихся слонов, ускорили бег и стали отрываться от аэрофлотовца. Стоявшие вокруг пассажиры и служащие аэропорта недоумённо наблюдали за этим необычным хеппенингом.

Наконец аэрофлотовцу удалось загнать весёлую компанию в угол. Тут подоспел и я, и вдвоём нам удалось повернуть их энергию в нужном направлении. Когда мы проходили вдоль натянутого каната с табличкой «Посторонним вход запрещён», Шапошников не выдержал, задрал ноги и на глазах у дежурного полицейского перелез через барьер. Дело начинало принимать дурной оборот, потому что полицейский пошёл прямо на нас.

— В чём дело? Почему господа нарушают порядок?

К этому времени нам удалось вернуть завсектора на место, и в него обеими руками вцепился теперь верный оруженосец-журналист, готовый перегрызть за друга глотку любому полицейскому. Пришлось извиниться перед представителем власти и объяснить (в приукрашенном виде, естественно) ему суть ситуации.

Полицейский недоверчиво посмотрел на меня, перевёл взгляд на парочку, которая в этот момент, вероятно, позировала невидимому художнику, собравшемуся писать с них картину «Расстрел коммунистов», и соблаговолил удалиться. В общем, конфликт был улажен, и храбрые интернационалисты, сопровождаемые под локоток представителем «Аэрофлота», исчезли наконец в транзитном зале.

К сожалению, это был не единственный пример хамского, барско-высокомерного поведения и пренебрежительного по отношению к достоинству страны поведения со стороны сильных мира того.

Вера в партию у меня окончательно была поколеблена.

...Неизгладимое впечатление оставил у меня официальный летний визит в Копенгаген двух кораблей Балтийского ВМФ. Не знаю, какой пропагандистский и другой эффект он произвёл на местное население, но на членов советской колонии — самое глубокое. Двое суток стояли они пришвартованные на причале Лангелиние, в самом центре города, и двое суток копенгагенцы толпились на причале, стояли в очереди, чтобы подняться по крутому трапу на палубу крейсера и вспомогательного корабля, заглянуть в кубрики к матросам, машинное отделение, залезть верхом на ствол зачехленной пушки, а в конце посещения попробовать флотского борща и компота.

А вечером на палубе крейсера выстраивался духовой оркестр, и над широким заливом неслись волнующие звуки «Сопок Маньчжурии», «Дунайских волн» или «Марша Преображенского полка». К оркестру присоединялся хор, и толпящиеся внизу датчане танцевали под «Катюшу». Вечер на Лангелиние превращался в настоящее народное гулянье. Наших детей и жён, которым моряки оказывали особое внимание, с трудом можно было увести домой.

Посольство вместе с командованием Балтфлота устроило грандиозный приём, на котором я впервые увидел столько военных из стран НАТО. Настроение у всех было приподнятое, праздничное. Никто в посольстве эти два дня не работал, и все дипломаты выступали гидами для групп офицеров и матросов, рассыпавшихся сине-белыми пятнами по улицам Копенгагена.

На приёме я стоял с нашим капитаном 2-го ранга и ещё одним коллегой из посольства, когда к нам подошёл верзила в форме подполковника ВВС США. Он молча стал рядом и, не представившись, слушал, о чём мы разговариваем. Капитан 2-го ранга рассказывал что-то о службе, о дальних походах, а я завидовал ему и впервые пожалел, что не пошёл служить моряком. В это время американец наклонился ко мне и громким голосом, перекрывая многоголосый фон, сообщил мне прямо в ухо:

— Все равно мы вас разбомбим!

Я недоумённо посмотрел на него, но того и след простыл. Храбрый подполковник исчез в толпе гостей.

— Что случилось? — подошёл ко мне Николай Коротких, второй секретарь посольства.

— А что за американец только что был рядом с нами?

— Помощник атташе по военно-воздушной части американского посольства.

Я рассказал о наглой выходке помощника.

— Пойдём найдём и набьём ему морду, — предложил Коротких.

Мы долго искали американца, но не нашли. Вероятно, он не стал рисковать и покинул приём. А жаль: настроение у нас с коллегой было боевитое. Зато я получил наглядный урок относительно того, что американцы — серьёзный противник и нам никак не следует расслабляться. Международная разрядка не про нас, разведчиков.

Провожали отряд кораблей всем посольством. Корабли были расцвечены яркими флажками. Команда выстроилась на верхней палубе и замерла в ожидании. Раздались слова команды «отдать швартовы». Оркестр на палубе грянул «Прощание славянки», и корабли стали медленно отходить от причала. У всех нас на глазах выступили слёзы. Мы стояли на Лангелиние и ещё долго махали руками вслед символу нашей славы, дисциплины, безупречного порядка и русской лихости, пока силуэты крейсера и вспомогательного судна не слились с белыми барашками на горизонте.

Вот это был визит!

А вообще-то командированные граждане жили в Копенгагене скучно и однообразно. Большинство из нас считало, что загранкомандировка — это подготовительный период к настоящей жизни, которая начнётся лишь по возвращении на родину. А здесь жизнь не всамделишная. Одним словом, ДЗК.

Такая философская установка, конечно, не способствовала полнокровному и свободному проявлению личности. Неизбежные объективные ограничения внешнего плана накладывались на добровольные самоограничения, и, как результат, мы выглядели на фоне жизнерадостных датчан и прочих иностранцев довольно скукоженно.

Все мы копили и откладывали часть мизерных зарплат на покупку автомашин, квартир, одежды, техники; бегали по магазинам и выписывали товары по дипломатической скидке; складывали все приобретения в коробки, упаковывали их накануне отпуска и везли домой, где ничего подобного не было и любая безделица воспринималась на ура. Я с грустью вспоминаю все эти сборы-проводы, погрузку в поезд, толпы провожающих, норовящих вручить отъезжающему свою посылку-передачку, презрительные взгляды датчан, наблюдающих сцену «переселения народов» эпохи гражданской войны, встречи на Белорусском вокзале с адресной раздачей вещей... Какое убожество!

Вся советская колония была разбита на группы общения, формируемые в основном по ведомственному признаку и редко — по интересам. Мы часто ходили друг к другу в гости, слушали пластинки и аудиоплёнки, выпивали и поедали массу блюд с национальным русским уклоном, сплетничали и тосковали по дому.

Но мы были молоды, жизнь нам ещё улыбалась, и мы были полны надежд и оптимизма.

В 1972 году в копенгагенскую резидентуру приехал работать Олег Гордиевский. Он поменял подразделение — из нелегальной службы перешёл в политическую разведку и теперь в новом качестве прибыл к нам в точку.

Его приезд я воспринял с большим энтузиазмом. Все эти два года мы поддерживали между собой регулярную связь, активно переписывались, обменивались мнениями. Мне казалось, что, находясь на расстоянии, мы ещё больше сблизились и теперь будем работать рядом, общаться каждый день, дружить семьями. Я надеялся также найти в нём опытного товарища и советчика, хорошо знавшего страну и владеющего местной обстановкой.

Первое свидание не предвещало ничего тревожного. Гордиевский был сдержан, но приветлив и внимателен. Я сразу пред-

дожил пообедать у меня, потому что быт его был пока не устроен, но он вежливо отклонил приглашение, добавив, что у нас будет ещё время пообщаться. Я не стал настаивать, но первый осадок в душе незаметно отложился.

Шло время, мы каждый день встречались на работе, но Гордиевский по-прежнему соблюдал по отношению ко мне дистанцию «вежливого нейтралитета» и за рамки чисто служебных встреч и контактов не выходил. Между тем мне стало известно, что он часто ходит в гости к другим дипломатам и разведчикам, правда, более старшего ранга и звания. Это обстоятельство, признаться, неприятно поразило нас с женой, но некоторое время я всё ещё делал вид, что ничего плохого между нами не происходит.

Но Гордиевский так и не принял ни одного моего приглашения и ни разу не пригласил нас с женой к себе в дом. Это уже был симптом. Только симптом чего? Поразмышляв, мы пришли к выводу, что он предпочитает для себя более представительное и солидное общество, подобающее его возрасту, рангу второго секретаря и честолюбивым планам на будущее, и что навязывать ему свою дружбу нет смысла.

На том и порешили. Внешне наши отношения оставались ровными, дружелюбными, но искренность, открытость исчезла. Мы просто стали коллегами и хорошими знакомыми.

Гордиевский, по сравнению с тем, что я о нём слышал в первую командировку в Дании и видел сам несколько лет назад, здорово изменился — как мы тогда в шутку говорили, «возмудел и похужал». Он уже не лез на рожон, чтобы до хрипоты отстаивать свои либерально-демократические взгляды, как он это делал раньше со сталинистом Серёгиным; не высказывал открыто своих оценок о людях и не превозносил до небес датскую действительность. Я отнёс это на счёт его возраста и опыта. И ошибся.

Так мы проработали в одной резидентуре ещё два года, и ничего существенного между нами до моего отъезда из страны в сентябре 1974 года так и не произошло. Но тишь и благодать существовала всего лишь на поверхности. Под маской лицемерия и лояльности, как выяснилось впоследствии, бушевали шекспировские страсти.


ПРОТИВНИК НЕ ДРЕМЛЕТ

In hostem omnia licita[33]

Любая иностранная колония в чужой стране — это вещь в себе, доступная для понимания и обозрения лишь местной полиции и своего консульства. С помощью полиции, которая регистрирует иностранцев и даёт разрешения на пребывание и работу, можно получить более-менее достоверные официальные статистические сведения о количестве, например, албанцев, их распределении по административно-территориальному, половому и профессиональному признаку, но не больше. Самые интересные сведения, о которых можно судить лишь по косвенным признакам, остаются за семью печатями.

А узнать о них очень хочется.

Потому что нужно.

Нужно, потому что иностранцы, находящиеся на территории дружественной им страны, — это совсем другие люди, нежели на своей родине. Это — стадо непуганых слонов. К ним можно подходить очень близко, наблюдать, как они играют, щиплют травку и идут на водопой, но... надо только их найти. Недаром все контрразведывательные службы мира предупреждают своих граждан об опасностях, которыми полна жизнь эмигрантов. Значительное количество вербовок, если не большинство, происходит за границей.

Каждое стадо слонов имеет своё излюбленное место, куда оно регулярно выходит на водопой. Иностранцы тоже имеют такие места, где они собираются, чтобы обменяться новостями, порасспросить о своих земляках, поговорить на родном языке. Бедные турки и пакистанцы собираются на центральном вокзале, финские землячества имеют свои дома-клубы, англичане приходят в пабы и бары, а русские в советское время либо просто слонялись по городу, в основном по местам распродаж, либо ездили на рыбалку и за грибами.

Дания — это многочисленные острова, окружённые со всех сторон водой, поэтому возможности для рыбалки там практически неограниченные. Закидывай удочку с берега и лови окунька, камбалу или тресочку. Но русский всегда ищет «эксклюзив», ему не нравится то, что очевидно и доступно. Ему подавай нечто этакое!

Наши «рыбаки» по «дипломатическим каналам» нашли ходы к капитану одного полуразвалившегося катера, который за определенную мзду в виде одной бутылки «Московской» или «Столичной» с одного дипломатического носа согласился вывозить их в море на рыбалку. Улов рыбы сразу возрос в несколько раз, а значит, семейный бюджет мог выдерживать увеличенные нагрузки. Дело оказалось, таким образом, недорогое (бутылка водки обходилась дипломату в семь-восемь крон, то есть чуть больше доллара) и полезное. Капитан-датчанин тоже не оставался внакладе, потому что за один день он собирал до нескольких десятков бутылок водки, что в пересчёте на кроны давало заработок в размере, достигавшем уровня среднемесячной зарплаты (стоимость той же бутылки водки в магазине равнялась пятидесяти кронам).

По советской колонии активно работали американские и английские разведчики. Среди сотрудников СИС особо выделялся первый секретарь британского посольства Роберт Браунинг. Он как две капли воды был похож на известного киноактёра Роджера Мура (мне до сих пор кажется, что это был именно Мур, которого СИС направило в Копенгаген под псевдонимом Браунинга) — такой же высокий, стройный, голубоглазый блондин. Он был обходителен, как дьявол, очарователен, как новенькая стодолларовая купюра, и остроумен, как двадцать клубов «Белый попугай», когда там выступал ещё Ю. Никулин. Я уж не говорю о его великосветских манерах, неотразимой улыбке и безупречной одежде. В моих представлениях он был не британским разведчиком, а самим его символом.

Браунинг содержал в Копенгагене большую виллу — трудно было представить, чтобы ему для жилья подошла квартира, он сорил деньгами налево, направо и вокруг себя. Его вилла постоянно гудела от мужских и женских голосов, потому что каждый день он устраивал какое-нибудь «пати». Он везде поспевал, знал, что, где и когда происходит в городе, был в курсе всех событий и сплетен. Летом, когда все дипломаты выезжают в отпуск на родину, Браунинг с большой компанией отправлялся в Грецию, где у него был собственный остров и яхта. Судя по всему, разведка была для него хобби, а потому он добивался на этом поприще неплохих результатов.

Я познакомился с ним на ланче в клубе младших дипломатов (мы его называли разведклубом). Язык Браунинга произносил слова беспредельного восхищения его хозяина знакомством с русским атташе, а глаза, глаза хитрой Лисы, забавляющейся с Колобком, откровенно говорили: «Ну что ж, миленький кагэбэшник, здравствуй! Какой ты неотесанный и желторотый! Так и хочется тебя съесть, то есть завербовать. Ну что ж, за мной дело не станет».

Он «подбирал ключики» и «подбивал клинья» почти под каждого из нас и не ленился делать это и в будни и по выходным дням. Рауты и приёмы уже не устраивали Браунинга, и он избрал другой путь обхаживания этих странных русских. Он немного владел русским языком и однажды, переодевшись в «рыбацкое» — грубую брезентовую куртку и резиновые сапоги, — с бутылкой «Столичной» в кармане явился на причал, от которого отходил катер с посольскими и торгпредскими рыбаками. Некоторые обратили внимание на незнакомого человека, но мало ли кто это мог быть: новенький или временно командированный, чей-то приятель из польского или чешского посольства. Главное, он, как и все, явился вовремя, поздоровался и предъявил «билет». Во время лова рыбы в нём трудно было узнать лондонского денди, потому что он быстро усвоил пролетарские замашки постоянных участников этих походов и ничем не выделялся из общей массы. Сказывалась, вероятно, школа Сиднея Рейли!


Наблюдая за карманами брюк Д., никаких выпирающих предметов я не наблюдал.

Браунинг сделал несколько таких отчаянных «ходок», пока не был опознан одним нашим дипломатом. Когда он в очередной раз поднимался на борт катера, в вежливой форме ему было предложено убраться восвояси.

Конечно, во время рыбалки он вряд ли кому делал предложение о сотрудничестве, но завести полезное знакомство вполне мог. Обстановка на катере этому благоприятствовала.

У меня существует обоснованное подозрение, что первым английским разведчиком, который работал с Гордиевским, был именно Роберт Браунинг. Завербовав Гордиевского, они набросились и на других советских.

Не уступали англичанам в наглости и сотрудники местной резидентуры ЦРУ. Американцы действовали более нахраписто и без особых затей. Они чувствовали себя в Дании как дома и не утруждали себя хитроумными комбинациями в попытках установить контакты с советскими гражданами.


Как это ни странно, но такова американская действительность.

Попытаюсь продемонстрировать это на собственном примере.

В поисках оперативных связей мы с моим коллегой Валерой Филипповым наткнулись на одну смешанную датско-англоамериканскую компанию молодых ребят, которые поочерёдно собирались у себя дома и играли в покер.

—Боря, давай подружимся с ними и тоже попробуем поиграть с ними в карты, — предложил Валера

— Так мы и играть-то не умеем, — возразил я.

— Ничего, научимся. Да покер — это лишь предлог, главное...

— А даст ли добро «резак»?

— Попробуем уговорить. Всё-таки это выход на англичан и американцев.

Как ни странно, резидент довольно быстро сдался на наши уговоры, и в ближайшую пятницу мы отправились в гости к датчанину Поулю, у которого намечалось очередное заседание импровизированного покерного клуба. Играть нам разрешили исключительно «по маленькой», не выходя за рамки тех оперативных средств, которые отпускаются на организацию встречи с первичными связями.

Заседание интернационального клуба начиналось довольно поздно — часов в десять вечера. Перед игрой его участники подкреплялись «чем бог послал» за счёт хозяина дома, а потом уж садились за карты. Двое начинающие «покеристов»-русских, благодушный улыбчивый датчанин, азартный англичанин и бесшабашный американец представляли собой весьма любопытное зрелище. «Посиделки», как и полагается, длились до рассвета, а когда начинал ходить городской транспорт, гости разъезжались по домам.

Как новичкам, нам с Валерой, естественно, прилично везло, и мы были даже в небольшом выигрыше, что дало повод подозрительному англичанину обвинить нас в заговоре. При этом наш контакт с членами клуба постепенно креп, углублялся и приобретал доверительный характер. Мы с Валерой уже прикидывали, кого из них кому «взять на себя» и кем заняться, так сказать, в индивидуальном порядке, как только клуб прекратит своё существование. В том, что клубу была отпущена короткая жизнь, мы были уверены: если он сам не распадётся, то приложим к этому руки мы.

Всё шло по плану, пока очередь на проведение «заседания» клуба не подошла к американцу. Он снимал небольшой коттедж на окраине Копенгагена, и после плотного ужина мы с хозяином дома вышли покурить на веранду.


Луна горела вполнакала, ветерок взбрыкивал телёнком.

— Борис, — обратился он ко мне, загадочно улыбаясь и делая ударение на первом слоге, — ты ведь работаешь в КГБ?

— Манфред, — ответил я ему в тон, — откуда у тебя такие сведения?

— Сведения самые достоверные, можешь не сомневаться.

— Это всё похоже на бред сумасшедшего.

—А вот Билл,—и тут Манфред назвал фамилию известного нам сотрудника американского посольства, установленного разведчика, —утверждает, что ты шпион и он поручил мне за тобой присматривать, изучать тебя и обо всё ему докладывать.

Интересное дело! Некто «закладывает» мне американского разведчика и одновременно расшифровывает и себя как его агента!

Этот Билл недавно был переведен в Копенгаген из Бангкока и сразу начал искать контакты среди советских дипломатов. Он сделал несколько прямолинейных и неуклюжих попыток «за-контачить» со мной, но я быстро распознал его «профессьон де фуа» и дал ему от ворот поворот. Теперь Билл, изгнанный в дверь, ломился ко мне в дом через окно. Похоже, что Манфред действовал согласно заранее намеченной и одобренной резидентурой ЦРУ линии.

— А я предлагаю, чтобы ты сообщал мне, что тебе говорит при встречах Билл и какие он тебе даёт поручения.

Оправдываться перед агентом ЦРУ или посылать его к чёрту было бы глупо. А вдруг Манфред сообщил всё это с самыми добрыми пожеланиями? Нет, лучшее средство обороны — это наступление.

— Ха-ха-ха! Это ты здорово придумал! — С какими бы намерениями не выступал Манфред, мой ответ ему понравился. — Но с Биллом шутить опасно.

— А ты думаешь, с нами это можно делать запросто?

Улыбка исчезла с губ американского агента, и он задумался.


Улыбка, похожая на приоткрытый кошелёк.

— Ладно, давай не будем сейчас ломать голову, — примирительно сказал я, — лучше поговорить об этом в другое время и в другом месте. Как насчёт завтра где-нибудь в баре?

— Гмм... Давай послезавтра.

Понятно. Ему нужно время связаться с Биллом и успеть согласовать дальнейшую линию поведения.

— Хорошо. Послезавтра.

Мой рассказ об эпизоде с Манфредом вызвал у нашего заместителя по контрразведке большое оживление. Он немедля согласовал план действий с Центром, и скоро я был облечён полномочиями осуществлять оперативную игру с резидентурой ЦРУ. Расчёт строился на том, что Манфред по заданию своего босса в посольстве волей-неволей будет вынужден сообщать мне некоторые полезные сведения о работе американской резидентуры, и в конечном итоге нам удастся «перетянуть» его на свою сторону, то есть из агента-двойника сделать нашего человека.

Поистине наполеоновский замысел! Теперь-то я понимаю бессмысленность всей нашей затеи, но тогда, в разгар холодной войны, подбросить лишнюю чурку в костёр, чтобы продлить процесс горения, было святым делом.

Естественно, я «сгорел». Манфред аккуратно выходил на встречи, я вытягивал из него кое-какие сведения, он пытался — правда, неумело и робко, как бы стесняясь, — «обрабатывать» меня. Мы оба отчитывались о проведенных беседах перед своим руководством, в столицы СССР и США шли соответствующие реляции... Всё это производило впечатление полезной работы, а на самом деле похоже было на еврейскую мельницу: мельница стоит, а еврей бегает вокруг. Единственным полезным «завоеванием» для меня было то, что датчане прекратили за мной слежку. Им незачем было тратить силы и средства на объект, который встречался с агентом ЦРУ. Но расшифровался я в ходе этой игры полностью.

«Игра в покер» продолжалась несколько месяцев, пока вовремя не вмешалось моё непосредственное начальство в Москве. Оно запретило дальнейшие встречи с Манфредом. Вместо меня с ним стал встречаться зам по контрразведке, годившийся агенту в отцы, и это показалось Биллу не очень перспективным делом. Сделав несколько неудачных попыток восстановить контакт со мной, Манфред стал игнорировать встречи с замом, и скоро дело было похерено по обоюдному согласию противоборствующих сторон.

Впрочем, Билл предпринял последнюю отчаянную попытку оживить дело. За день до окончательного моего отъезда в Москву, который тщательно скрывался от окружения, ко мне домой заявился улыбающийся Манфред с огромным букетом цветов. Прошло уже пара месяцев с того момента, когда мы виделись с ним последний раз.

— Это супруге, — сказал он как ни в чём не бывало, входя в квартиру.

— Спасибо.

— Что ж ты так неожиданно уезжаешь?

— Закончился срок командировки. Пора домой.

— Жаль, — искренне вздохнул Манфред вздохом крокодила, у которого из пасти ушла лакомая добыча, — очень жаль. Билл, кстати, просил передать, что если ты выберешь путь сотрудничества, то он гарантирует тебе миллион крон.

— Передай Биллу, что я гарантирую ему два миллиона крон, если он будет сотрудничать со мной. А теперь иди домой.


Несмотря на отсутствие разведвозможностей, Ж. наотрез отказался от сотрудничества.

Улыбаясь и извиняясь, Манфред ушел и навсегда исчез из моей жизни. Товарищи потом сообщали мне из Копенгагена, что он после моего отъезда стал пить, перестал бриться и следить за своим внешним видом. Переживал, значит.


Он пытался найти своё потерянное лицо.

Зато во второй командировке американцы оставили меня в покое. Каждый раз, когда я в Стокгольме сталкивался где-нибудь на приёме с установленным сотрудником ЦРУ Майклом, он многозначительно жал мне руку, смотрел в глаза и, улыбаясь, проходил дальше. Мне это нравилось больше. Приятно, когда противник относится к тебе с уважением.

Подобного рода эпизоды были типичными для того времени, а подставы — наиболее излюбленными формами дискредитации разведчика.

Датская контрразведка тоже не сидела сложа руки и старалась, как могла, не отставать от своих старших братьев. Время от времени под видом доброжелателей, захотевших положить жизнь на алтарь строительства коммунизма в отдельно взятой стране, она засылала в посольство свою агентуру, снабдив её предварительно каким-нибудь «горячим» материалом.

Буквально накануне моего приезда в Копенгаген датчане сделали нам подставу, соблазнив А. Серёгина и Н. Коротких каким-то натовским документом. Заявитель пришёл в посольство и предложил свои услуги. Самой информации он с собой не взял «по соображениям безопасности», а предложил передать её на встрече в городе. Оперработники решили рискнуть и посмотреть, что из этого получится на самом деле.

Уже на подходе к месту встречи они обнаружили, что оно буквально напичкано автомашинами наружного наблюдения. Тогда они развернулись обратно и поспешили к своей машине, оставленной за углом. В это время на сцене появился доброжелатель с пакетом в руках (контрразведке ничего не оставалось делать, как срочно выпускать его из засады, чтобы всё-таки попытаться всучить дипломатам компромат). Он бежал за удаляющимися Серёгиным и Коротких и жалобным голосом умолял:

— Господа, куда же вы? Я принёс обещанное!

Но господа сочли за благоразумное побыстрее укрыться на советской территории на Кристианиагаде, где чувствовали себя более уютно и безопасно.

Все разведслужбы используют доброжелателей—добровольцев на сотрудничество и добиваются зачастую неплохих результатов. Только надо убедиться, что доброжелатель настоящий, а не прошёл предварительный инструктаж у инспектора ПЭТ Енсена. Конечно, в поведении агента контрразведки можно отыскать даже при первой беседе настораживающие моменты и определённые несоответствия, но ведь приход в иностранное посольство и честного заявителя, многим рискующего и делающего это в первый и, возможно, единственный раз в жизни, тоже может вызвать массу вопросов. Жизнь многогранна и удивительна, и в разведке стандартное мышление чревато серьёзными осложнениями. Ошибиться и оттолкнуть от себя близкого нам человека — это тоже оставляет в душе заметный шрам.

Одним словом, правильно построить работу с заявителем — большое искусство.


В момент проведения операции Д. и я были взвинчены на острие ножа.

В моей оперативной биографии недостатка в заявителях и доброжелателях не было. Но должен признаться, что отношение к ним у меня на первых порах складывалось с точностью до наоборот и больших дивидендов они не принесли. Кроме отрицательного опыта, который с профессиональной точки зрения тоже может рассматриваться полезным. Для своего успокоения могу сказать, что решения по каждому из них принималось вышестоящим руководством и моё личное мнение если и учитывалось, то не было определяющим.


О ЗАЯВИТЕЛЯХ, ДОБРОЖЕЛАТЕЛЯХ И НЕ ТОЛЬКО О НИХ

Зачем ты послан был и кто тебя послал?

М.Ю. Лермонтов

Были приёмные часы в консульском отделе на Кристианиагаде, 1. Как всегда, я был на дежурстве, а заведующий консульским отделом—он же заместитель по контрразведывательной части— Серёгин Анатолий Семёнович, ныне покойный, находился рядом в здании посольства, готовый прийти мне на помощь по первому требованию. Дел у него всегда было невпроворот, он вечно всем был нужен или сам кого-нибудь искал, поэтому в отдел заходил, когда этого требовало какое-нибудь неотложное дело.

Закончив приём последнего посетителя — до закрытия оставалось минут пятнадцать, — я отправился в служебное помещение, в котором сидели жёны дипломатов и обрабатывали визовые ходатайства датчан. Не успел я обменяться с ними парой фраз, как в дверь постучали. Такое бывало и раньше: какой-нибудь нетерпеливый представитель туристического бюро, не обнаружив дипломата в приёмном помещении, начинал тут же его разыскивать.

Открыв дверь, я обнаружил перед собой молодого, неприметной наружности человека. Оглядываясь по сторонам, он вытащил из сумки увесистый пакет и протянул его мне:

— Это вам.

— Это что — паспорта?

— Нет. Это информация.

— Какая информация? — В общем-то я фазу догадался, о какой информации идёт речь, но мне нужно было «раскрутить» этого молодого «ходока», чтобы составить о нём и о материале хоть какое-то представление. Брать пакет я, естественно, не торопился.

— Это секретная информация, к которой я по роду работы имею доступ и которая несомненно представит интерес для вас.

— А где вы работаете? — Времени на обдумывание не было, и годились прямые вопросы.

— Гмм... скажем в одном из военных штабов.

— А всё-таки?

— Это не имеет значения.

— А о чём эта информация и что вы за неё хотите получить взамен?

— Ничего. Я хочу её подарить вам.

Мне как-то трудно было поверить, что датчанин за просто так отдаст советскому дипломату военные секреты. Но датчанин посчитал разговор законченным и стал прощаться.

— Позвольте, позвольте, — обратился я к нему, — почему вы думаете, что я — именно то лицо, для которого военная информация представляет интерес. Извините, мне это не нужно. До свидания.

Я развернулся и ушёл в комнату, краем глаза наблюдая, как датчанин топтался на месте, собираясь уходить. Но через минуту он вновь открыл дверь, вошёл в комнату, при всех бросил пакет на стол и скрылся. Мало сказать, что все мы были удивлены этим поступком.


Заявитель подал просьбу эмигрировать в СССР, в противном случае он пригрозил выехать в США.

Вызвал Серёгина, и мы вместе вскрыли пакет. Внутри конверта лежала толстая пачка отксерокопированной инструкции НАТО о тактике уличных боёв в условиях большого города. Оценить мы с ним эту информацию были не в состоянии и обратились в аппарат военно-морского атташе. Там нам однозначно сказали, что если бы мы добыли такую инструкцию, то могли бы «крутить на пиджаке дырки и спокойно не работать до конца загранкомандировки».

Резидент долго и брезгливо вертел инструкцию в руках, а потом бросил её, как гремучую змею, на стол и стал демонстративно смотреть в окно. Было ясно, что решение сегодня даётся ему с особым трудом.

В это время зазвонил телефон.

— Я вас слушаю, Николай Григорьевич. — Звонил посол. — Да, да, угу, я вас понял. Конечно. Конечно. Так и сделаем.

Он положил трубку и с победоносным выражением лица объявил нам:

— Только что послу позвонил Кнуд Есперсен. В штаб-квартиру КПД явился какой-то хмырь и демонстративно вручил секретарше секретный пакет с такой же инструкцией. Кнуд считает это провокацией по отношению к партии и попросил совета у Егорычева. Посол посоветовал Кнуду с официальным письмом вернуть инструкцию властям. И я тоже думаю, что мы должны вернуть наш экземпляр в МИД Дании.

— Да ради бога, но давайте хотя бы перефотографируем документ, — не выдержал я. — Мы же ничего не теряем, раз уж инструкция оказалась у нас в руках.

— Не торопись. Я иду к послу. Ждите.

Через пятнадцать минут резидент вернулся, но инструкции при нём не было. Мы недоумённо переглянулись с консулом.

— Ты что — отдал её перефотографировать? — спросил Серёгин.

—Нет. Я оставил её у посла, вернее, у его секретаря. Он срочно готовит ноту в МИД о том, что мы отмежёвываемся от провокации в наш адрес и возвращаем пакет обратно датским властям[34].


По отмеченным фактам было сделано устное представление в письменной форме.

Ноту с пакетом повёз нарочный, а мы, словно побитые, поехали по домам обедать. Через несколько дней в газетах появилось таинственное сообщение о том, что датской полицией арестован сержант объединённого штаба командования северной группой войск НАТО при попытке передать секретный материал представителям одной из стран Варшавского блока. Сержанта ожидает военно-полевой суд.

Благодаря бездарному поведению начальства мы не только упустили из рук важную для страны информацию, но и подвели хорошего человека «под монастырь». Вычислить сержанта при тотальной слежке за воротами консульства со стороны ПЭТ особого труда не составило[35].

Данный эпизод показывает, как осмотрителен должен быть офицер разведки с людьми, которые попадаются на его пути. Легко- или недомыслие может обернуться для них самым жестоким и драматическим образом.

Должен отметить, что мне почему-то «везло» на заявителей. Особую категорию составляют люди больные, которые в условиях западной терпимости к ним как пчёлы на мёд слетаются на иностранные представительства и тоже предлагают там свои услуги. Распознать их новичку в дефиците времени не так просто, Есть такие формы шизофрении, которые требуют по крайней мере длительного общения с пациентом, прежде чем становится ясно, с кем имеешь дело. А если шизофреник ещё и с образованием и с фантазией, то он может довольно долго морочить голову своими на первый взгляд «разведвозможностями».

Самые незатейливые из них раскрываются после двух-трёх фраз. Один такой тип, например, приходил ко мне на консульский приём несколько раз и, представившись проживавшим в Финляндии потомком князя Юсупова, предлагал план поиска крупного клада, оставленного «предком» в одном из дворцов Ленинграда.

Но вообще с каждым из таких посетителей стоит всё-таки хорошенько разобраться. И вполне нормальный человек на Западе может иметь такие причуды, что его легко принять за больного. Жизнь подсовывает иногда такие невероятные варианты, которые не может нарисовать в своей голове самый талантливый и изобретательный фантаст.

...Ноябрьским хмурым и прохладным утром в приёмную консульского отдела зашёл датчанин лет тридцати трёх — ничем не примечательная личность в джинсовом костюме, если не считать, что обут был не совсем по сезону — на грязных от пыли пальцах красовались видавшие виды резиновые шлёпанцы, или так называемые «вьетнамки».


Одевается строго: пиджак, брюки, иногда водолазка.

«Вероятно, закаляется», — подумал я, устав уже чему бы то ни было удивляться в Дании.

Посетитель держался довольно уверенно, я бы сказал, с чувством собственного достоинства, которое, однако, резко диссонировало с его простецким внешним видом.

— Чем могу быть полезен? — произнёс я дежурную фразу.

— Полагаю, что полезен могу быть вам я, — непринуждённо ответил датчанин и занял место напротив.

— Каким же образом? — «Ещё один чудак», — подумал я, почти не скрывая своего недоверия.

— Самым тривиальным. У меня есть деньги, в которых, как я понимаю, нуждается ваша страна.

— Ас кем я имею дело?

— Можете называть меня Енсеном.


«Луи» холост (об остальном — ниже).

— Господин Енсен, и какой же суммой вы располагаете? —

— Довольно крупной. Десятки миллионов крон. — «Ну, точно, шизофреник, играющий в спасителя человечества».

— Вы миллионер?

— Не только «кроновый», но и многократный «долларовый».

— Вы не шутите?

— Отнюдь. Я являюсь главой фирмы закрытого типа, специализируюсь исключительно на финансовых операциях. Мои деньги, помимо Дании, хранятся на счетах в банках Цюриха, Лондона, Франкфурта-на-Майне.

— Вы достаточно молодой человек, господин Енсен, чтобы в датских условиях успеть стать богатым человеком. Как вам удалось сколотить свой капитал?

— Это длинная история. Я окончил в своё время финансовоэкономическую школу и досконально изучил законы экономики. Постепенно я пришел к тому, что стал в состоянии отслеживать тенденции и конъюнктуру на рынках и биржах. Остальное — всё дело техники. Мой главный инструмент — телефон.

— И большая у вас фирма?

— Если говорить о персонале, то в ней только я. Нужных специалистов и исполнителей для конкретного дела нанимаю в разовом порядке.

— Ну а какую примерно сумму вы хотели бы подарить Советскому государству?

— Хочу уточнить. Речь не идёт о денежном подарке в чистом виде — это будет сделать довольно сложно. А вот оплатить какую-нибудь сделку Советского Союза на Западе я бы мог.

Новоявленный датский Савва Морозов стал меня интересовать. Неужели в наше время среди датчан могут быть такие люди?

— Скажите, пожалуйста, а почему вы хотите заниматься благотворительством вместо того, чтобы пустить ваши капиталы на их приумножение?

— Деньги перестали интересовать меня. Я пришёл к выводу, что было бы лучше всего поделиться ими с нуждающимися. В чистую благотворительность я не верю — сразу найдутся нечистоплотные люди, которые приберут мои деньги к рукам, а те, кто действительно нуждается в помощи, так и не дождётся её.

— И вы хотите оказать финансовую помощь именно Советскому Союзу?

— Да.

— Почему? Вы разделяете наши взгляды, идеологию?

— Не совсем. Я не интересуюсь политикой. Однако мне кажется, что именно ваша страна заслуживает уважения. Западный мир прогнил насквозь, как утверждают ваши лидеры, и ему нужны не деньги, а нечто другое, что способно переродить его.

Разговор стал принимать заинтересованный с моей стороны характер, и хорошо, что никто из посторонних нам не мешал. Передо мной сидел самый настоящий спонсор революции собственной персоной и в такт своим ответам покачивал ногой во «вьетнамке». Я решил не церемониться и, отбросив всякую дипломатичность, задал прямой вопрос:

— Ну хорошо, господин Енсен, а чем вы можете доказать, что на самом деле располагаете крупными суммами денег? Признаться, в нашем представлении миллионеры выглядят несколько иначе.

Кривая улыбка еле заметно исказила бледное лицо то ли настоящего, то ли мнимого херра Енсена, но мой бестактный вопрос не вывел его из душевного равновесия. Казалось, он хорошо владел каким-то восточным искусством самоконтроля, потому что, в отличие от всех нас и своих соплеменников, он был начисто лишён всякой суетливости, чрезмерной ажитации, тщеславия и внимания к мелочам жизни. Он производил впечатление принадлежности к какой-то если не секте, то к особой когорте людей. Он в моём теперешнем представлении был «посвящённым».

«Савва Морозов» полез во внутренний карман джинсовой куртки и извлёк оттуда коричневую книжечку:

— Вот взгляните, убедитесь.

Это была чековая книжка шведского банка «Скандинависка Эншильда Банкен», собственности миллиардеров Валленбергов, солиднейшего предприятия не только в Скандинавии, но и во всём мире. Господину такому-то открыт счёт в копенгагенском филиале банка на сумму... И тут у меня замелькало перед глазами от нулей. Я ещё раз внимательно посмотрел на цифру, но зрение меня не обманывало. Цифра была семизначной! Она изображала несколько миллионов датских крон! Новоявленный Корейко не врал — у него действительно водились деньжата. Но может быть, книжка не настоящая? Или не его? Как бы то ни было, но что-то за всем этим скрывается. Во всяком случае, дело стоит того, чтобы им заняться.

— Хорошо, господин Енсен, вы меня убедили в том, что вы действительно состоятельный человек. Пока вопросов у меня нет. — В дверном проёме появилась голова очередного посетителя. — Такие вопросы, как вы понимаете, естественно, не решаются сиюминутно. Я доложу о вашем предложении послу, и о нашей реакции на него мы сообщим вам отдельно. Мы можем с вами как-то связаться?

— Конечно. Визиток я принципиально не держу. Я вам сейчас напишу номер моего домашнего телефона. Вот держите.

— Спасибо. Ещё одна деталь, господин Енсен. Вы не смогли бы одолжить вашу чековую книжку на несколько минут? Я хочу показать её нашему финансовому специалисту.

— Пожалуйста.

— Прошу вас посидите здесь, я скоро вернусь.

Я опрометью выбежал во двор и направился прямо к резиденту. Резидент был вообще воплощением скептицизма, ну а в данной ситуации особенно. Сидевший рядом Серёгин внимательно слушал, вертел в руках чековую книжицу, курил, ходил по комнате, и когда он понял, что я перед резидентом уже исчерпал все аргументы и что мне уже не убедить его в том, что игра при минимальном с нашей стороны риске стоит свеч, неожиданно выступил на моей стороне:

— Анатолий Александрович, а чего мы, собственно, теряем? Ничего. А приобрести можем крупную сумму в валюте. Давай не будем пока информировать Центр, проверим всё сами, и если всё подтвердится, подключим к делу Центр. Мне что-то кажется, что этот Енсен — нормальный мужик.

Если заместитель по контрразведке не возражал, это уже снимало часть ответственности с резидента. Во всяком случае, зам разделял эту ответственность с ним. Скрепя сердце резидент дал добро на то, чтобы я занялся Енсеном.

— Но ты слабо разбираешься в финансах, я подключу к тебе в качестве эксперта Шарова. У него по этой части имеется опыт, — крикнул вдогонку резидент.

Перефотографировав чековую книжку Корейко—такой псевдоним был единодушно присвоен ему в резидентуре, я вернул её владельцу и договорился, что мы с ним в ближайшее время свяжемся по телефону.

У моего старшего коллеги Толи Шарова голова была прикручена к плечам правильным местом и играла роль не только вешалки для шляпы, и вместе мы быстро выработали план дальнейших действий. Главным пунктом этого плана были проверочные действия в отношении состоятельности подпольного датского миллионера.

Первым делом мы осмотрели жилище Корейко, местонахождение которого было указано в чековой книжке. Это был скромный коттедж в ближайшем пригороде Копенгагена, в котором проживали представители среднего класса столицы. Он ничем не выделялся из окружавших его других частных сооружений, если не считать высокого забора, за который заглянуть с улицы было невозможно. Мы несколько раз выезжали на местность, чтобы попытаться зафиксировать хоть какие-то признаки активности вокруг виллы, но всё было напрасно: она каждый раз таинственно смотрела на нас закрытыми глазницами ворот, и даже самого её владельца мы ни разу не видели ни входящим, ни выходящим. Это, конечно, могло свидетельствовать о чём угодно, в том числе о наших ограниченных возможностях.

Следующим нашим шагом была проверка кредитоспособности объекта. Мне было поручено под видом германского бизнесмена, заключавшего с нашим клиентом сделку, позвонить в «Скандинависка Эншильда» и спросить, можно ли и насколько можно доверять при этом Енсену. Как мы узнали, обращение в банк клиента было обычным делом при проверке его кредитоспособности, и ничего противозаконного в наших действиях не содержалось. Естественно, от имени советского посольства или торгпредства звонить было неразумно.

Я выехал в город и на немецком языке позвонил по справочному телефону в банк из телефона-автомата. Меня быстро соединили с клерком, отвечавшим на хорошем же немецком. Он подтвердил, что наш Корейко значится среди клиентов банка, что на его счете имеется солидная сумма, а когда я уточнил, можно ли мне заключать с ним сделку в размере нескольких миллионов крон, клерк ответил утвердительно.

Это уже было кое-что, но не всё. Существовала теоретическая возможность того, что за обращением Корейко к нам стояла непонятная пока провокационная акция противника, и организовать подстраховку в банке для спецслужбы особых трудностей не представляло. И всё-таки мы каким-то шестым чувством чуяли, что на провокацию это не было похоже и что миллионер с нами искренен, хотя и не до конца. У него были какие-то серьёзные обстоятельства, не позволявшие пока до конца раскрыться перед нами, — например, налоговые обязательства перед Датским государством, сложные взаимоотношения с партнёрами по бизнесу, родственниками или знакомыми и — в конце концов — естественное недоверие к нам.

— Давай пригласим его в шикарный ресторан и заставим раскошелиться. Простенькая, но эффективная комбинация, — предложил Шаров. — Посмотрим на его поведение. Помнится, в Лондоне мы таким способом разоблачили жулика.

Я стал было сомневаться, пойдёт ли на это сам объект проверки (джинсовый костюм и шикарный ресторан в моём представлении слабо увязывались вместе), разрешит ли нам резидент встречаться с ним без согласования с Центром, но всё быстро уладилось: Корейко без колебаний пошёл на встречу и принял наш вызов (в разговоре с ним я нагло напросился вместе с ещё одним коллегой угоститься за его счёт!), а резидент дал добро «погулять на халяву».


Объект дал согласие на его проверку:

В назначенный вечер после тщательной поверки мы входили в надушенный всеми запахами синтетической парфюмерии вестибюль гостиницы «Шератон». Ресторан был несколькими этажами выше, и бесшумный лифт в несколько секунд вознёс нас в царство кулинарии. Модерновый интерьер, приглушенная музыка, медленно передвигающиеся официанты, стекло, бетон, мрамор и современные скульптуры, плеск и близкое ощущение воды. Неужели Корейко опять появится здесь в джинсовом костюме и резиновых шлёпанцах на босую ногу? Кстати, где же он?

Он возник откуда-то из соседнего зала и материализовался перед нами во всей своей красе: тот же потёртый джинсовый костюм, те же «вьетнамки», с той только разницей, что на сей раз пришёл в носках. Уму непостижимо, как он удерживал их через носки на ногах.


Изменений во внешнем виде X. за истекший период не произошло, за исключением ампутации левой ноги.

Я представил ему Шарова по имени, и мы прошли в отдельный кабинет, где нас встретил предупредительный официант во фраке.

Корейко дал нам карт-бланш на заказ, а сам ограничился каким-то простым блюдом типа омлета с салатом. Мы долго изощрялись, пытаясь выбрать блюда и напитки подороже и поэкзотичнее, но при всей нашей фантазии не могли выйти за пределы 300—400 долларов. (Эх вы, жалкие потомки рабоче-крестьянского люда!) Обед проходил несколько натянуто — это была первая встреча с объектом, и беседа касалась в основном общих тем. Корейко ел исключительно мало, ссылаясь на необходимость соблюдать диету, а пил только «рамлёсу» — шведскую минеральную водичку.

Во время беседы мы в общих чертах обрисовали ему схему финансовой операции, в которой ему придётся участвовать. Наше положение упрощалось в том смысле, что нам не пришлось что-то выдумывать или врать. Сама жизнь заставляла нас следовать условиям, в которые был поставлен Советский Союз в 1970-х годах. Наши западные противники в очередной раз устроили блокаду, запретив своим бизнесменам продавать в Советский Союз современные технологии. Инициаторы блокады США в рамках так называемого комитета КОКОМ навязали эту линию своим союзникам, и те были вынуждены следовать ей вопреки своим экономическим и торговым интересам. У некоторых представителей частного бизнеса эти беспардонные действия американцев вызывали законный протест, и они с удовольствием нарушали запреты и списки КОКОМа, когда для этого возникали благоприятные условия. К благоприятным условиям относилось наличие у нашей стороны денег и соблюдение тайны.

Всё это как нельзя лучше соответствовало духу и букве нашей разведывательной инициативы, и научно-техническая разведка — и КГБ и ГРУ — достаточно успешно решала задачу по обеспечению страны самой современной научно-технической информацией и ноу-хау. Только сделки надо было осуществить так, чтобы не торчали «советские уши». Для этого подыскивались подставные фирмы и лица, организовывали достаточно длинную цепочку трансфертов, переносили операцию на другие страны и т.д. Сами наши партнёры помогали провернуть дело так, чтобы комар не подточил носа. Если разобраться, то КОКОМ даже благотворно повлиял на приток нужной информации в Москву.

Корейко предлагалась роль финансиста в оплате одной из таких полулегальных сделок в пользу Советского Союза. Когда Шаров нарисовал ему в общих чертах идею сотрудничества, Корейко понял его с полуслова и принял условия безоговорочно. Он сказал, что подобными схемами приходилось пользоваться ранее и что он продумает в деталях всю операцию, как только мы сообщим ему необходимые исходные для сделки сведения.


В секретном, но неофициальном соглашении стороны открыто призывают к сотрудничеству.

Таким образом, встреча прошла в обстановке взаимопонимания и на высоком организационном уровне. При оплате ужина Корейко выписал чек, положил выписанный официантом счёт в карман, а служитель чревоугодия благодарно принял чаевые и удалился.

— Спасибо за приятный вечер, — сказал Корейко, поднимаясь из-за стола, как будто это не он, а мы только что расплатились за обильную трапезу. — Надеюсь скоро от вас получить сигнал. Всего хорошего.

И он исчез из кабинета, чтобы больше никогда не попадаться на нашем пути. Бедный господин Енсен, если бы мы знали, чем всё это закончится!

— Да-а-а, — с удовлетворением отметил Шаров, плотоядно поглаживая себя по животу. — Деньжата у него водятся.

Он тоже остался довольным встречей, хотя сетовал на то, что с заказанными блюдами нам справиться так и не удалось.

На следующий день мы обстоятельно доложили обо всём в Москву и через несколько дней получили разрешение на проработку целевой сделки в соседней стране с участием нашего богатого датского друга. Но в это время непредвиденные осложнения, вызванные перипетиями вокруг описанного выше покерного клуба и оперативной игры с резидентурой США, заставили нас отложить работу с Енсеном. Потом настало время моего отъезда, и всё дело подвисло, потому что контакт с ним поддерживал я. При отъезде мы договорились, что Шаров попытается связаться с ним, но какие-то обстоятельства не позволили сделать это и ему.

В Москве я скоро забыл об этом деле — на меня навалились другие обязанности и заботы, и мне было не до Дании и датских миллионеров. Спустя некоторое время А. Шаров вернулся из командировки, и мы с ним случайно встретились в коридоре. Я вспомнил о Корейко и спросил, чем же всё-таки закончилось наше общее дело.

— Закончилось оно, Боря, довольно трагически. Наш Корейко погиб.

— Погиб? Каким образом?

— Этого мы никогда не узнаем. Он был найден мёртвым в своём доме. Кто-то убрал его с дороги, инсценируя самоубийство.

— И когда это произошло?

— Примерно спустя месяц или два после нашей трапезы в «Шератоне».

— И откуда такие данные?

— Не беспокойся, данные самые надёжные.

— Похоже, он с кем-то был связан и кому-то стал мешать.

— Похоже.

Мы перевели разговор на другую тему, но, вероятно, у Анатолия, как и у меня, возникла в голове мысль о том, что волей-неволей толчком к загадочной гибели Енсена послужило его обращение в советское посольство[36].


Чтобы закончить тему перебежчиков, хочу привести ещё один пример. Он будет уже скорее из разряда курьёзных.

Однажды возвращаясь в посольство с обеда, я столкнулся в воротах с незнакомыми мне мужчиной и женщиной. Они пытались через переговорное устройство договориться о чём-то с дежурным посольства, но тот их—да и не только их — понимал плохо и «лаялся» с трудом усвоенными фразами «Ху ю?» или «Эмбасси клозет». Как только дежурный нажал кнопку замка, иностранцы вместе со мной вошли на территорию.

В вестибюле я их спросил, по какому вопросу они пожаловали в советское посольство, и в ответ получил:

— Мы просим у вас политического убежища.

Я провёл их в специально отведенную комнату и опросил более подробно. Затравленно озираясь по сторонам, мужчина поведал мне, что до последнего времени работал в БНД[37], но из-за разногласий с начальством был несправедливо уволен без права получения пенсии, в связи с чем решил отомстить службе и попытаться начать новую жизнь в СССР или ГДР. В БНД он специализировался по странам социалистического блока, неоднократно выезжал с заданиями в ГДР, ЧССР и ПНР. Перед бегством из ФРГ он прихватил копии многочисленных материалов БНД и в устной форме может сообщить важную оперативную информацию об агентуре БНД в соцстранах. Его спутница — это подруга, которая согласилась разделить с ним все тяготы эмигрантской жизни.

В подтверждение своих заявлений мужчина — назовём его условно Фогелем — открыл портфель, туго набитый документами и предъявил просроченное удостоверение сотрудника западногерманской разведслужбы.

Вместе с появившимся А.С. Серёгиным мы ещё раз опросили Фогеля и его спутницу и пошли докладывать резиденту. Через десять минут в Москву полетела срочная телеграмма о заявителе, а через час мы уже имели инструкции о начале конкретной и целенаправленной работы по снятию с заявителя информации.


Входе содержательной двухчасовой беседы источник упорно молчал.

Мы поселили Фогеля с подругой в укромной комнате посольства и три дня неустанно, с утра до вечера, трудились, расспрашивая его обо всём, что тому было известно о деятельности БНД. Полученные сведения были поистине впечатляющими. Фогель сообщил данные на десяток агентов БНД, сидящих на ключевых административных и партийных постах в Софии, Праге, Варшаве, Берлине и Москве, рассказал о некоторых конкретных операциях службы, выдал список известных ему оперативных сотрудников БНД и характеристики на них.

Вся эта обширная информация немедленно направлялась в Центр. Серёгин и я непрерывно сновали между убежищем перебежчиков и кабинетом резидента, забросив всю консульскую работу, появляясь в консульском отделе только для того, чтобы подписать визы или решить какой-то другой срочный вопрос. Коллеги по работе, естественно, обратили внимание на наши передвижения по посольству и с завистью наблюдали за важной государственной работой, которая отображалась не только на наших физиономиях, но и выпирала из каждой складки одежды, просвечивалась через дырки каждой пуговицы.

Не скажу, что у нас с Серёгиным не было сомнений относительно привалившего оперативного счастья. Червь сомнения и суеверия глодал нас постоянно, и мы часто спрашивали друг друга, не является ли Фогель хитроумным исполнителем коварной акции противника или не состоит ли он на учёте в какой-нибудь гейдельбергской психиатрической клинике. Но нет, информация Фогеля производила впечатление взвешенной, реальной и логично поданной, а само его поведение — вполне адекватным.

Наконец, у Центра лопнуло терпение, и мы получили указание переправить Фогеля со своей дамой в Москву, чтобы руководящие товарищи успели сами приобщиться к «снятию сливок». Не буду пересказывать, каким образом мы выполнили эту задачу, но в скором времени перебежчики оказались в Москве. В качестве сопровождающего лица вместе с ними выехал консул.

Он вернулся в Копенгаген через неделю возбуждённый и радостный и рассказал, что товарищи из Центра активно продолжают работу с Фогелем, что о нём, как и полагается, проинформировано руководство страны и что мы с ним можем «крутить дырки». Любимый Центр обещал нас представить к награде!

— Можешь без надрыва заниматься своими делами,—успокоил меня Серёгин, — считай, что командировка сделана! Сам видел, как начальник ПГУ подписывал рапорт на Председателя.

И действительно, настроение у меня было такое приподнятое, что заниматься черновой работой — звонить связям, ходить на какие-нибудь мероприятия, писать скучные справки — желания не возникало. Коллеги, от глаз и ушей которых ничто не могло укрыться, любовно хлопали по плечу и ласково говорили:

— Ну, Боб, молодца! Далеко пойдёшь.

Целый месяц я был в героях и запустил оперативную работу донельзя. Ни резидент, ни его зам даже и не пытались напомнить мне о том, что «надо делать дело».

Но время шло, а долгожданных известий из Москвы о наградах и почестях не поступало. Внутри меня уже поселился червь сомнения, я спрашивал консула, но тот только пожимал плечами и приговаривал:

— Пути любимого Центра неисповедимы! Жди.

Но я почувствовал, что ждать нечего и стал потихоньку возвращаться у своим «баранам»—рутинной оперативно-поисковой работе. Товарищи перестали хлопать меня по плечу, а в глазах некоторых из них стал поблескивать огонёк злорадства.

Скоро я окончательно выздоровел от «звёздной болезни», втянулся в повседневную оперативную страду и начал «вкалывать» по-старому. Однажды с одной из связей во время перерыва спектакля я прогуливался по залам Королевского театра оперы и балета и вдруг увидел перед собой знакомое лицо коллеги. Он стоял в стороне, стараясь привлечь моё внимание. Извинившись перед иностранкой — это была женщина, — я подошёл к нему и спросил:

— В чём дело? Ты тоже взял билет на спектакль?

— Нет, меня послал резидент. Срочно езжай в посольство.

— А что случилось?

— Там «твой» объявился.

Больше задавать вопросов я не стал — я сразу догадался, о ком идёт речь.

— Один из наших сотрудников попал в автоаварию, и мне нужно срочно выехать на место происшествия, — соврал я иностранке и оставил её досматривать модерновую постановку Флемминга Флиндта, в которой балеруны и балерины по ходу действия измазывали себя с ног до головы красной краской и извивались, как «дутики» в «Культурной революции» Швыдкого.

Резидент с насупившимся лицом дожидался моего появления. Его тоже вызвали из дома, а время было уже позднее.

— Внизу сидит Фогель. Спустись и разберись, в чём там дело.

В слабо освещенной приёмной, сжавшись в жалкий комочек, действительно сидел несчастный Фогель! Он сразу узнал меня и, словно в лихорадке, стал рассказывать, не дожидаясь моих недоумённых вопросов:

— Ваши товарищи уговорили меня вернуться домой и продолжить работу на вас с территории ФРГ. В Брюсселе меня арестовала полиция, потому что моя подруга предала меня. Но мне удалось бежать, и вот я с трудом добрался до вас, чтобы с вашей помощью укрыться в Швеции, где у меня есть друзья. Мне нужны деньги.

— Хорошо, посидите немного. Я сейчас вернусь.

Я поднялся в кабинет к резиденту, и мы вместе составили срочный запрос в Центр. Через час шифровальщик принёс ответ и положил его на стол шефу. Текст гласил, что Фогель признан психически неуравновешенным человеком, в связи с чем от него решили избавиться, для чего под легендой будущего сотрудничества его выдворили обратно в ФРГ. Выдворение осуществлялось через ГДР, а подчинённые Маркуса Вольфа, дав хорошего пинка (Фогель действительно когда-то работал в БНД и был известен спецслужбам ГДР), выставили бедолагу в Западный Берлин. Подруга Фогеля узнала о его болезни только в Москве, и бедняжка страшно переживала, что дала втянуть себя в такую аферу, как поддержка тылов свихнувшемуся с ума мужику. И самое интересное: Центр своевременно сориентировал все европейские точки о том, чтобы Фогеля, если он опять появится в их поле зрения, гнали в шею. Не проинформирован был только Копенгаген. Вероятно, это следовало расценивать как тонкую месть резидентуре за то, что мы подсунули им тухлый товар!

— Иди выпроводи своего друга куда хочешь, — холодно сказал резидент и пошёл домой.

Я опять спустился вниз и спросил Фогеля:

— Сколько вам денег требуется для того, чтобы добраться до Швеции?

— Сто крон.

— Держите. Я вас сейчас выведу на улицу через чёрный ход. Как только вы окажетесь на месте, мы с вами свяжемся.

— Да, да, я понимаю.

Я молча открыл калитку и подтолкнул Фогеля в сырую ночь. Откуда нам стал известен адрес его шведских друзей, он не спросил. Да это было и не нужно ему — главное, что он опять оказался при деле.

Кровные сто крон, вручённые Фогелю, резидент компенсировать мне из кассы резидентуры отказался:

— Это тебе будет уроком, чтобы впредь был более внимателен с «шизиками».

Среди ложных добровольных помощников разведчика процент шизофреников в Дании несомненно выше, чем среди представителей сексуальных меньшинств. Последние всё-таки более приземлённые, в политику не лезут и на пути иностранного дипломата встречаются редко. Но всё-таки встречаются.

Встретился и мне один такой тип.

Дело было жарким летом, когда все датчане и сотрудники посольства с семьями уезжали к морю. Излюбленным нашим местом было Тисвиляйе — небольшой посёлок на севере Зеландии с хорошим песчаным пляжем и чистым мелководьем. Это было первое моё лето в Дании, и вопрос заведения полезных связей стоял во весь свой рост. Поэтому даже на отдыхе я думал о том, как бы выйти на интересного человека, с помощью которого можно было бы изменить соотношение сил между Варшавским блоком и НАТО в пользу первого или проникнуть в сейф к президенту Никсону.

Выезжая на пляж и стараясь подъехать как можно ближе к воде, я застрял на своём «форде» и, несмотря на помощь коллег, вылезти из песка никак не мог.

— Проблемы? — услышал я характерный датский акцент в английской фразе.

Передо мной стоял белокурый красавец в плавках, эдакая типичная арийская бестия, и улыбался мне неподдельной голливудской улыбкой. По дипломатическому номеру машины датчанин определил, что имеет дело с иностранцем.

— А вы можете мне помочь?

— Естественно. Минуточку.

Он залез в огромный американский «шарабан», подъехал спереди, ловко подцепил мой «форд» тросом и без всяких усилий вытащил меня на безопасное место.

Естественно, я не захотел упускать случая поближе познакомиться с красавцем, который произвёл на меня положительное впечатление своими изысканными, прямо светскими манерами, культурной речью, обходительным дружелюбием. Мы разговорились, потом обменялись телефонами и договорились встретиться в Копенгагене в один из ближайших вечеров.

Он сказал, что позвонит мне в посольство, но я настоял на том, чтобы я заехал за ним домой, поскольку выяснил, что он холостяк и один живёт в небольшой пригородной вилле. В условленное время я позвонил в дверь небольшого, со вкусом отделанного особняка, и на пороге появился мой Красавчик. Он был одет в шикарную рубашку свободного покроя, светлые облегающие фигуру брюки, на шее был небрежно повязан шёлковый платок, и несло от него изысканными... женскими духами! Я принял всё это на счёт последнего крика моды и смело шагнул внутрь дома.


X. особых примет не имеет, если не считать, что низ у него шире плеч.

Были уже ранние сумерки. Окна большой гостиной были задрапированы. Стоящий у журнального столика торшер бросал скупой свет на выставленное угощение. Интимность обстановки подчёркивала тихая квадрофоническая музыка, льющаяся откуда-то с потолка. Хозяин предложил мне присесть и налил «лонг дринк». Он объявил, что хотел бы свозить меня, если нет возражений, в один из пригородных ресторанов. Я ответил согласием, потому что почувствовал себя в его доме как-то скованно. В ресторане, на нейтральной почве, я буду чувствовать себя с ним на равных.

В это время он как-то мягко и плавно опустился рядом со мной на диван и, продолжая разговор, как бы ненароком положил руку мне на колено. Не подозревая никакого подвоха, я тоже продолжал беседовать как ни в чём не бывало. Святая простота! Я принял этот жест за проявление датского дружелюбия, хотя, признаюсь, он меня всё-таки в глубине души неприятно и странно насторожил.

Впрочем, датчанин быстро убрал руку с колена и предложил ехать.

Ресторан располагался в копенгагенском пригороде Клампенборге и посещался весьма изысканной публикой. Угощение было шикарное, но я по-прежнему чувствовал себя весьма и весьма скованно и неуютно. Мягкие женские движения собеседника постепенно надоедали больше и больше. Он несколько раз, как бы невзначай, пытался коснуться меня, потрогать плечо, положить руку на мою, внимательно поглядеть в глаза.

И настал момент, когда в голове стрельнула мысль о том, что моя связь является не кем иным, как гомосексуалистом. Я стал присматриваться к нему, и этот вывод становился всё убедительней. Необходимо было прекращать контакт, но сделать это было надо достаточно деликатно, чтобы не обидеть человека. В конце концов, говорил я себе, он не сделал мне ничего плохого. До сих пор.

И я придумал себе оправдание.

— Закажите мне водочки, — попросил я датчанина после того, как мы справились с датским бифштексом и французским божоле.

— Водки? — поднял датчанин брови.

— Да, именно водки, — нахально настаивал я на своём.

Он нехотя позвал официанта и заказал рюмку «Смирновской». Что делать с этими русскими: ведь водка у них — национальный вид спорта!

— Нет, не рюмку, а стакан! — Мне было уже плевать на то, что обо мне подумает метрдотель и все окружающие.

— Хорошо, хорошо, — поторопился подтвердить заказ официант и скоро появился с наполненным наполовину стаканом. Датчанин молча наблюдал за мной, со страхом ожидая следующего моего шага.

Я спокойно «кинул» эти жалкие сто граммов, но слегка закашлялся — на публику пить я ещё не привык, но датчанин все равно уважительно посмотрел на меня.

— Ну как? Всё о'кей? — спросил он на всякий случай.

— Нет, надо повторить, — ответил я, поняв, что после обильного обеда водка не «брала» как следует.

— Ещё? — с ужасом спросил «гомик».

— Конечно.

Официант снова принёс мне полстакана, и я с отвращением выпил и эту порцию. Теперь в голове зашумело, и мог смело и натурально изображать состояние опьянения.

Датчанин был шокирован и не знал, как со мной поступить. А я громко разговаривал с ним на ужасном датском, так что сидящие за соседними столиками посетители стали бросать на нас укоризненные взгляды. В конце концов, я сам подсказал выход из положения:

— Отвези...зите меня... домой!

Датчанин сразу засуетился, расплатился по счёту и, поддерживая меня бережно за локоток, повёл к машине. Он усадил меня на заднее сиденье и, вероятно сожалея об упущенной возможности, погладил меня таки, подлец, — на прощание — по коленочке! Меня чуть не стошнило, но я стиснул зубы и напомнил ему о его долге отвезти пьяного гостя домой.

— Да, да, конечно.

Прощаясь у подъезда моего дома, Красавчик выразил надежду, что наш контакт продолжится и в будущем.

— Непременно! — безапелляционно заверил я его. — Несомненно! Завтра я позвоню вам.

— Буду ждать вашего звонка.

Интересно, долго ли он ждал?


Д. является почти заядлым холостяком, поскольку не совсем уверен в завтрашнем дне.


ШЕРШЕ ЛЯ ФАМ!

Красавица, не трать ты времени напрасно

И знай, что без любви всё в свете суета...

Г.Р. Державин

Любителям женского пола могу со всей определённостью заявить, что после русских женщин датчанки самые красивые в мире, чего нельзя сказать о датчанах. Сильная половина Дании, с моей точки зрения, изуродовала свою фигуру чрезмерным потреблением пива и сосисок и, за редкими исключениями, оставляет желать лучшего. Вот если бы датчанкам дать высоких и стройных шведов, то получилась бы нация хоть куда!

Эмансипированные датчанки курят. Во всяком случае, в 70-х многие представительницы слабого пола страдали этим недостатком. Я был просто шокирован, когда увидел датчанок, «смоливших»... сигары! Правда, не гаванские «торпеды», которые так любил Черчилль, а небольшие «черруты». Но всё-таки, признайтесь, сигара во рту женщины выглядит довольно экзотично. Полагаю, пристрастие к подобным табачным изделиям надо отнести всё-таки к достоинствам датских женщин.

Самое эстетическое зрелище, которое можно наблюдать в Копенгагене, — это летнее солнечное мягкое утро, когда весь город на колёсах отправляется на работу. И тогда автомобилисту следует смотреть в оба, чтобы не попасть в аварию. Да, движение автомашин в городе бойкое, но дело не только в нём. Справа и слева по специально оборудованным велосипедным дорожкам едут многочисленные велосипедисты и велосипедистки, и вот велосипедистки-то и представляют главную опасность. Чуть зазевался на стройную фигурку с длинными, как у фотомодели, ножками, вращающими педали, как ты уже и врезался в задний бампер впереди идущей машины. А если тебе нужно смотреть и в зеркало заднего обзора, чтобы видеть, кто за тобой следует, то вождение автомобиля в условиях Копенгагена может быть приравнено к искусству эквилибристики. Куда там Цезарю, делающему одновременно три дела!

А велосипедистки — все как на подбор! И они всё едут и едут, и несть им числа.

Свобода нравов не означает, однако, доступность женщин. Многие иностранцы, приезжая в Данию, ожидают, что датчанки прямо вешаются на шею первому попавшемуся мужчине. Ничего подобного! Если действовать, как действовал поручик Ржевский, то можно и в морду лица схлопотать. Как справедливо говорил один из героев М. Зощенко, в жизни нужен и романтизм, а не только голый интерес.

Но нас интересует не просто женщина, а женщина в разведке.

Женщина-шпионка — не такое уж редкое явление. Кто не слышал о знаменитой и несправедливо приговорённой к смерти Мата Хари; о германской разведчице времён Первой мировой войны Лизе Блуме, путешествовавшей, кстати, по датскому паспорту; о француженке Бланш Потен, влюбившейся в немецкого офицера и ставшей на путь предательства; или о проживавшей в Скандинавии француженке Еве де Бурнонвиль, завербованной немцами и арестованной англичанами! Да и наши женщины тоже зарекомендовали себя на шпионском поприще не с самой худшей стороны: Е.Ю. Зарубина, долгое время проработавшая вместе с мужем на нелегальной работе; З.И. Воскресенская-Рыбкина, ставшая потом известной писательницей; Патрия — испанская коммунистка Африка де Лас Эрас и многие другие.

Накануне своего увольнения с активной оперативной работы мне довелось услышать одну занимательную историю о том, как британская разведчица, сотрудница СИС, выступающая под дипломатическим прикрытием в одной европейской столице, настойчиво пыталась разрабатывать нашего высокопоставленного дипломата. Он постепенно был втянут в двусмысленную ситуацию, в которой, как джентльмен, не мог оперировать тем же набором средств и уловок, чтобы «отшить» её, который он, не задумываясь, мог бы применить в отношении мужчины. Но когда англичанка стала предлагать ему сотрудничество, то тут уж дипломат был вынужден пренебречь светскими предрассудками и послать её куда подальше.

Женщина — острое оружие в разведке!

Вообще-то женщину-вербовщика я себе представляю с трудом. Она хороша как помощница и техническая исполнительница, связник, аналитик, психолог, но как только она выходит один на один с мужчиной, то самым коварным образом подвергает себя риску из соблазнительницы превратиться в соблазнённую.


М. в целом морально устойчива, если не считать факта её отчисления с курсов стенографии за многократные связи с мужчинами помимо собственного мужа.

Конечно, если она готова применить своё грозное оружие перед мужчиной, то ей не будет равной. Но верно и обратное положение: мужчина-вербовщик, способный влюбить в себя женщину-объект, имеет не менее блестящие шансы добиться нужных разведывательных результатов. Достаточно вспомнить разведчиков ГДР, которые перевербовали чуть ли не всех страшненьких секретарш в министерствах и ведомствах ФРГ, обладавших секретами, предлагая им своё сердце, руку, а иногда и то и другое.

Одним словом, там, где рыцари плаща и кинжала сталкиваются на узкой дорожке с противоположным полом, результат будет всегда или почти всегда обеспечен. Вопрос только — в чью пользу? Джеймс Бонд, к примеру, из этих поединков всегда выходил победителем, каких бы ему женщин КГБ ни подставлял. Но на страницах детектива, я думаю, наш майор Пронин оказался бы тоже не хуже «альбионца».

Не будем лицемерами и ханжами. Советские спецслужбы довольно часто и успешно использовали женщин на оперативной работе, причём это не всегда согласовывалось с принципами коммунистической морали, да и вообще морали. В этом они нисколько не отличались от своих западных коллег. Разведка—не то поле деятельности, на котором оттачиваются и совершенствуются принципы общественной морали. Скорее наоборот: шпиону эти принципы мешают.

Нелегал Д. Быстролётов шёл на головокружительные комбинации по подставе своей собственной жены нужным источникам информации — правда, с её собственного согласия. Она вступила в фиктивный брак с итальянским разведчиком, но отношения в постели с фиктивным мужем были вполне настоящие. Быстро-лётовы сознательно пошли на эту страшную жертву «во имя светлых идеалов за торжество идей коммунизма». Сейчас это звучит дико, но в 1930-х годах такие жертвы руководством советской разведки принимались и даже поощрялись. Правда, они не проходили бесследно. Для того же Быстролётова дело кончилось весьма и весьма печально: итальянец «застукал» нелегала с женой в своей спальне, когда тот «освобождал» его сейф от секретов. Итальянца пришлось убирать, и разведчикам удалось замести следы своей неблаговидной деятельности. Но результаты операции оказались разрушающими для самих Быстролётовых: жена ушла и из семьи, и из разведки.


За необоснованную и неоднократную смену любовников руководство объявило М. замечание.

Поскольку шпионское ремесло—в основном удел мужчин, то попробуем посмотреть на женщин как на объект их оперативных устремлений. Главный постулат, или аксиома, выведенная чисто эмпирически, гласит, что в разведке неизвестны случаи вербовок женщин мужчинами, минуя постель. Чисто теоретически можно представить себе идеологический оазис, в который попадает разведчик и женщина и в котором ему, вероятно, будет хватать идеологических аргументов для того, чтобы склонить женщину к сотрудничеству. Но даже идеологическая близость вряд ли помешает их интимной близости.

Ну а на практике мне известен совершенно достоверный пример того, как наш оперработник (кстати, представитель одной из трёх Закавказских республик) на «морально-психологической» основе привлёк к сотрудничеству одну незамужнюю женщину, сотрудницу посольства одной из стран НАТО. Эта агентесса категорически отказывалась работать с другими оперработниками, и нашему вербовщику приходилось постоянно «мотаться» по командировкам в те страны, которые по случайному совпадению являлись страной пребывания дипломата в юбке. Излишне упоминать о том, что информационная отдача агентессы достигала своего наивысшего пика, когда завербовавший её сотрудник оказывался с ней рядом.


Целесообразно поставить вопрос о её переводе в ранг агента, поскольку доверительные отношения с ней де-факто переросли в интимные.

А если разведчик не может или не хочет «перейти Рубикон», то разработка женщины превращается в сплошные «рыдания». У женщины, какой бы дурнушкой она ни была, первый вопрос, который возникает при подходе оперативного работника, сводится, как правило, к одному: «Чего он от меня хочет?» Поскольку тот сразу не может сказать, что его интересуют не глазки, не ножки и не другие её прелести, а то, что лежит у неё в служебном сейфе, и вынужден на первых порах заниматься непонятной для неё «тягомотиной», или, как говорят англичане, «бить палкой по ближайшим кустам», то у неё однозначно возникает подозрение, что «я ему нравлюсь». Разная направленность интересов и ожиданий заканчивается, как правило, плачевно.

Это всё теория, скажет нетерпеливый читатель. Где же конкретные примеры? Ну хорошо, вот один из них.

По заданию Центра я должен был встретиться с женщиной-агентом, прибывшей в Копенгаген из другой страны. Я тщательно проверился в городе и в назначенное время вышел на явку. Место встречи находилось у витрины небольшого магазинчика, и я, выбрав более-менее удобную позицию для наблюдения, стал дожидаться появления агентессы. Время было воскресное, магазин закрыт, улица, застроенная небольшими коттеджами, пустынна, — в общем, чувствовал я себя не самым лучшим образом.


У него была выгодная позиция наблюдать за мной: нос неправильной формы с увеличенными ноздрями, глаза навыкате. Другие черты не выделялись.

И вот вижу, как из-за угла появляется средних лет женщина. Она бодрой походкой приближается к пресловутому магазинчику, и я, как гончая на тяге, делаю стойку. Но что это такое? Вместо того чтобы остановиться перед витриной и полюбоваться на выставленные там скобяные товары, женщина проходит мимо. Вот она уже оставила позади себя магазин, следующий за ним дом и скоро скроется за поворотом.

Что делать? У меня нет сомнений, что это она, но почему же она не соблюдает условия явки?


Опознавательный признак: оперработник — на руках перчатки, третью перчатку несёт в одной из двух рук.

Я срываюсь с места, догоняю её, и тихим голосом, чтобы не напугать, говорю, проникновенно глядя ей в глаза, что-то вроде:

— Мадам, извините, не продаёте ли вы славянский шкаф?

«Мадам», как ни странно, сообщает мне отзыв. Удача! Я всё-таки не ошибся!

— А почему вы не остановились перед витриной?

— Разве? Ах, извините, я не придала этому значения.

— Больше так, пожалуйста, не делайте. Давайте пройдём вон в ту рощицу и поговорим.


Поздоровались. Отметив прекрасную погоду, он хотел было отправиться в гостиницу, но оперработник предложил более интересное место за углом.

В рощице нам пришлось изображать умеренно влюблённую парочку, чтобы не привлекать внимания редких, а потому внимательных к нам прохожих.

— Центр предлагает вам выехать в такую-то страну и сделать то-то и то-то.

— Ой, я не смогу этого сделать. Дома остался больной муж, за ним некому ухаживать.

И агентесса на глазах у публики самым нахальным образом, как малый ребёнок, расплакалась. Пришлось мобилизовать все свои отцовские качества и по мере возможности утешать её и уговаривать выполнить задание Москвы. Со стороны я наверняка выглядел мерзким типом, соблазнившим эту хрупкую особу, а теперь делающим «прыжок в сторону». Отдельные датские старушки, степенно гулявшие по дорожкам, бросали в мою сторону укоризненные взгляды. Агентесса, подобрав ноги под себя, сидела на моём новом пиджаке, а я неловко скрючился поблизости, пытаясь привести её в чувство.

Наконец слёзы кончились. Договорились, что она вернётся домой, поставит на ноги супруга, а после этого соблаговолит поехать туда, куда просят строгие дяди с площади Дзержинского. На поездку выдал ей деньги, и мы распрощались. Её поездка в Копенгаген оказалась совершенно напрасной.

В качестве постскриптума к этому эпизоду можно было бы добавить, что и сама агентесса, и её муж к моменту выезда на явку в Копенгаген уже попали в разработку спецслужбы противника, были перевербованы ею и действовали строго в рамках правил навязанной им радиоигры с московским Центром. Но об этом мы узнали через много-много лет. Так что всё оказалось не так уж и невинно, как это пыталась мне показать коварная агентесса. Она выбрала правильный тон в общении с представителем Центра. Лучший для женщины способ оправдаться перед мужчиной и заморочить его — слёзы.


Ж. охотно идёт на выполнение просьб оперработника, в том числе и на материальное вознаграждение.

Ну, как вы думаете: какого мнения я стал придерживаться о женщинах-агентах после описанного выше эпизода?

...На одном из приёмов мне удалось познакомиться с секретаршей посла одной из стран НАТО.

— Прекрасно, — прокомментировал контакт резидент. — Давай займись. Парень ты из себя видный. Заморочь ей голову, а там...

— А что — там?

— Там поглядим.

Легко сказать — займись, заморочь голову. Надо ещё «вытянуть» её на встречу. Как? Хорошо, что именно в этот момент в Копенгаген приехал на гастроли Кио со своей труппой. Я тут же добыл один билет на представление и послал его лично моей знакомой в посольство. В антракте мне не составило труда найти эту натовскую девицу и поболтать с ней на волнующую тему циркового искусства. Во время беседы выяснилось, что она любит балет и мечтает посмотреть одну из постановок Большого театра с участием Улановой или Плисецкой.

Что ж, в Москву было ехать ни к чему, а вот сходить на балет в Королевском Датском театре — это пожалуйста.

Так начались наши совместные культурные вылазки.


Имеется возможность использовать её культурные наклонности для осуществления определённых мероприятий.

Отношения с поклонницей Мельпомены развивались ни шатко ни валко. Вернее, они развивались, но оперативная перспектива прорисовывалась пока слабо. В конце концов, настало время прекратить посещение театров и концертов и вместо них вставить в программу нечто более провокационное, к примеру ресторан. Ресторан — это грубо, но всегда зримо, весомо. Он-то и даст толчок в нужную сторону, посоветовал мне резидент.

Секретарша с удовольствием приняла приглашение и в ресторан. После ресторана она впервые разрешила мне проводить её до дома. Ага! Наконец-то может быть удастся зайти к ней на чашку кофе!

И действительно: расслабленный под мягкую чарующую музыку Вивальди, я весь вечер вкушал аромат собственноручно приготовленного секретаршей мокко. Она загадочно мне улыбалась, садилась напротив в кресло, показывая безупречную ножку, вставала, ходила по обставленной посольской мебелью комнате, томно вздыхала, а я... Я сидел балбес-балбесом и забивал её очаровательную головку политикой, чтобы постепенно вывести разговор на нужную тему. Меня, как Остапа Бендера, интересовала не сама Зося, а местонахождение исчезнувшего подпольного миллионера Корейко, то бишь сейф, іде на тарелочке с голубой каёмочкой... Ну, тебе-то, читатель, не надо объяснять, что я имел в виду.

Но моя милая секретарша от моей сухой «бубниловки» довольно скоро сникла. Она сладко зевнула и напомнила, что ей завтра рано вставать на работу. Я с готовностью вскочил, извиняясь за грубую бестактность — эдакий мужлан, не соображает, что после одиннадцати пора и честь знать! — ив целости и сохранности ретировался из квартиры.

Строгое следование правилам светского этикета стоило советской разведке потери контакта. После этого вечера секретарша оказалась на редкость занятой и на мои уговоры «посидеть где-нибудь, погулять или посмотреть что-нибудь» холодно отвечала, что вся ближайшая неделя у неё занята — звоните, мол, на следующей. Я исправно звонил через неделю, но история повторялась.

— Всё ясно, — резюмировал резидент, — до неё дошло, что ты в ней не увидел женщину. Ставь на ней крест и займись другим делом.

На кладбище отпавших оперативных связей появился ещё один свежевыструганный дубовый крест.

Умные задним числом коллеги говорили, что «надо было... это... ну... сам понимаешь, а ты... это... сробел, значит». Позвольте-позвольте, возражал я, о чём вы говорите? На э т о нужно специальное разрешение руководства. А оно так вопроса не ставило. Коллеги смотрели на меня как на невесть откуда появившегося марсианина и крутили указательным пальцем возле темечка.

— Эх ты, правильный ты наш! Да ты бы сделал как надо, завербовал её, а потом бы и доложил: так, мол, и так, это... попутно, мол, случилось. Кто ж победителя судит? Начальство, дорогой Боря, для пользы дела и обмануть не грех.

Но я слышал — и тоже от умных же людей, — что с постельными делами при разработке женщины торопиться не следует, потому что есть опасность так и остаться в кровати, ни на йоту не продвинувшись к сейфу, где лежат секреты. Можно так увлечься клубничной стороной вопроса, что позабудешь и об оперативном задании!

Одним словом, разведка не накопила и не обобщила достаточно надёжных данных, на которых можно было бы построить теорию разработки и вербовки женщин. И не думаю, что в будущем она выведет какую-то правильную и однозначную формулу обращения с женщинами. Всё как в жизни — действовать надо по обстановке. Догмы в нашей работе — её смерть.


На основании своего опыта контактов с женщинами для разработки могу рекомендовать только молодых.

Примерно так же у меня получилось с одной активисткой Союза социал-демократической молодёжи Дании. Датчанка, в отличие от секретарши иностранного посла, сразу поняла, что мне от неё надо, и приняла энергичные меры по свёртыванию контакта. В данном случае она поступила как настоящий мужчина: ей и не приходила в голову мысль о том, что советский дипломат мог интересоваться ею как женщиной (хотя была чертовски симпатична), она справедливо полагала, что в первую очередь она мне была интересна как функционер социал-демократической партии. Карьера этой активистки потом круто пошла вверх, Анкер Йоргенсен взял её к себе в правительство, и она, говорят, как министр зарекомендовала себя ничем не хуже мужчин. И действительно, несколько лет спустя в прессе появились сообщения о том, что «министр соцобеспечения Дании имярек грубо использует своё служебное положение в личных целях». То есть то ли брала взятки, то ли залезала в казну.

Да, крутая девушка попалась на моём оперативном пути, но пусть её вербуют другие.


ПОЛИЦЕЙСКИЕ И ВОРЫ

Соперники в искусстве брани,

Не знайте мира меж собой:

Несите мрачной славе дани

И упивайтеся враждой.

А.С. Пушкин

Как ни странно, но у меня остались самые приятные впечатления от моего естественного противника в Дании — датских полицейских. Возможно, я сейчас идеализирую их — противник он и есть противник, — но в те канувшие в Лету 1970-е годы наше противостояние, ей-богу, больше походило на партнёрство в игре с неписаными правилами. Игре, правда, опасной и рискованной, в которой на карту поставлены государственные интересы, служебная карьера, безопасность людей и многое другое.

Задача полиции — поддерживать порядок и закон в стране и следить, чтобы никто не нарушал его, не обходил и не подкладывал фугасы под фундамент безопасности. Наша задача — противоположная: обхитрить полицию, найти лазейки и дырки в системе превентивных мер и взять то, что плохо лежит, то есть, грубо говоря, украсть.

Сама суть игры — государственный интерес, понимаемый каждой стороной по-своему. Всё остальное вокруг неё — чистый антураж, идеологическая, политическая, историческая и прочая мишура. Пока существует государство, будет жить и разведка. Разведка — это глаза и уши государства (правда, не единственные), без которых оно не может сделать ни одного шага на международной или внутренней арене без риска наломать дров.

Датчане по своему складу — достаточно беспечный и доверчивый народ. Они считают, что Дания — маленькая страна и большими секретами не обладает, а те тайны, которые всё-таки попадают на её территорию, всё равно рано или поздно становятся достоянием широкой общественности. Поэтому охрана секретов никогда не являлась для датской полиции и контрразведки сверхзадачей. В значительной степени на охранительный менталитет датчан оказало влияние членство в НАТО. Приобщившись к большим тайнам, они, конечно, вынуждены соответствовать уровню атлантических требований.

При мне контрразведывательный режим стал заметно ужесточаться, но и в этом случае оперативная обстановка в стране была достаточно благоприятной по сравнению с другими странами блока. В конце 60-х годов шеф ПЭТ Арне Нильсен был вызван на «ковёр» в Брюссель, где ему высказали «фэ» и устроили форменную головомойку за попустительство по отношению к шпионам Варшавского блока и «непринятие мер». Нильсен вернулся домой и слёг в больницу с инфарктом. Поправиться ему так и не удалось, и скоро он умер.


Информация базируется преимущественно на эмоциях отдельных представителей правящих кругов страны пребывания.

Как бы то ни было, но старшие братья Дании по НАТО всегда проявляли недовольство «либерализмом» датчан и использовали каждый повод для того, чтобы оказать на них нажим и испортить жизнь советской разведке. Американские и английские спецслужбы действовали в Дании как у себя дома, и датские официальные лица смотрели на это сквозь пальцы.

Слежка, признаться, довольно часто баловала меня своим вниманием. Отчасти это, вероятно, объяснялось моей активностью в городе, а в основном потому, что я занял должность Гордиевского. В контрразведке с самого первого часа моего пребывания в стране знали, чьё ведомство я представляю и чем намерен заниматься.

Но возможности у ПЭТ были небеспредельны, и у неё не хватало ни людских, ни материальных ресурсов, достаточных дня того, чтобы приставить наблюдение к каждому разведчику из социалистических стран. Поэтому они работали по определённому графику и брали меня под наблюдение через определённые промежутки времени — где-то один раз в два месяца сроком до недели, если, конечно, у них не появлялись веские основания предположить, что я планирую предпринять что-то экстраординарное. Тогда они могли бросить на меня бригаду «наружников» и в нарушение очерёдности. Это случалось, например, если я выезжал в другой город. В таких случаях слежка была практически обязательной.

Все сотрудники резидентуры и по приказу и по велению сердца изучали повадки, личный состав и автопарк службы ПЭТ. Все данные концентрировались и обобщались, случайное отсеивалось, а наиболее часто повторяемое, в соответствии с теорией вероятности, признавалось за истину и заносилось в кондуит. Каждый оперработник знал наизусть номера автомашин, на которых разъезжали по городу сотрудники НН, и, прежде чем выезжать на оперативное мероприятие, заглядывал в упомянутый выше кондуит. Я до сих пор помню белую «вольво» с регистрационным номером АК 52303.

Кстати, с этой машиной связаны также и другие воспоминания. Однажды в резидентуре появился «любимец публики и богов» Николай Коротких. Он отчаянно пыхтел и сопел, поднимаясь по крутой лестнице и не выпуская из рук какую-то тяжёлую штуковину. При ближайшем рассмотрении штуковина оказалась ржавым, грязным и перегорелым глушителем от машины.

— Коля, ты соображаешь — принёс эту гадость в посольство? Ей место на свалке, а ты...

— Мужики, вы ни хрена не понимаете. Это глушитель от АК 52303.

— ?!

— Иду на работу, гляжу — впереди знакомый «вольво» вертится. Обгоняет меня и слышу: трах-та-ра-рах! Она уезжает и оставляет за собой глушитель. Ну, я и решил подобрать. Думаю, повесим его на стену: будет первым экспонатом в музее датской службы наружного наблюдения.

Экспонат повесили, но он так и остался единственным в этом музее. Больше ничего материального из автопарка датской службы НН нам добыть не удалось.

Сотрудники бригад наружного наблюдения—такие же люди, как и все мы, со своими слабостями и предрассудками. Никому не понравится, если игрок начинает нарушать правила игры, передёргивать карту, шельмовать. Не нравится это и «наружникам». Запрещённым приёмом является грубая проверка разведчика, например, откровенное рассматривание окружающих его людей, резкие развороты по ходу движения, нарушение правил уличного движения. Это провоцирует и слежку на нахальные действия, что не в интересах самого проверяющегося. Лучше всего, если ты видишь «наружку» и делаешь вид, что не замечаешь её присутствия, а «наружка» делает вид, что так оно и есть на самом деле.


Пребывание в баре оперработник легендировал перед окружением желанием отвлечься от трудовых будней. Обнаружив за собой НН, он решил не отворачиваться и пошёл дальше спиной вперёд.

Вообще же я чувствовал себя спокойнее под слежкой. Когда её не было, я начинал волноваться: а вдруг я её не вижу? Ведь стопроцентной уверенности в том, что ты «чистый» выходишь на операцию, никогда не может быть. Противник может всегда перехитрить тебя на проверочном маршруте и зафиксировать твою встречу с агентом или связью. Естественно, такой груз сомнений, присутствующий, я думаю, у каждого разведчика с нормальной психикой и совестью, негативно сказывается на его нервной системе, создаёт благоприятные условия для накопления стрессов.

К концу командировки я настолько «подружился» с «наружкой», что часто отвечал на их улыбки, когда нельзя было избежать столкновения с ними лоб в лоб.

— Извини, старик, мы неспециально подставились тебе, — улыбался «наружник», проезжая или проходя мимо меня.

— Ничего, я понимаю, — улыбался я ему в ответ.

Когда я был отведен от работы с подставой ЦРУ (описанный выше Манфред, партнёр по покерному клубу), то «наружка» стала ходить за мной буквально по пятам: бампер в бампер — на машинах и дыхание в затылок — в пешем порядке. Это не всегда приятно, потому что такие маргинальные ситуации очень близки к провокациям типа захвата или задержания под благовидным предлогом. Откуда тебе знать, что у «них» при этом на уме: демонстративная слежка, чтобы поиграть на твоих нервах, или нечто более серьёзное?

Дело дошло до того, что «наружники» заходили за мной в сауну, раздевались вместе в раздевалке, парились на полке и прыгали следом в бассейн с холодной водой. Если в парилке было много народу и места были заняты, сотрудник ПЭТ бесцеремонно расталкивал соседей и устраивался на полке рядом со мной. Такой «прессинг» продолжался больше месяца, и кончился он лишь тогда, когда по окончании срока ДЗК вместе с семьёй я сел в поезд, идущий на Москву.

При выезде за пределы столицы и пользовании гостиницей меня передавали по этапу бригадам слежки провинциальных отделений ПЭТ. Они, вероятно, скучали без работы, старались оправдать доверие столичных коллег и не отпускали без контроля ни на минуту. В моё отсутствие всегда заходили в номер и проверяли вещи, не затрудняя себя чрезмерным соблюдением правил конспирации.

По роду прикрытия я имел обширные связи в других подразделениях полиции Копенгагена, в первую очередь с иммиграционным отделом или полицией по делам иностранцев, в задачу которой входят наблюдение за иностранцами, паспортный контроль на КПП, выдача и продление разрешений на пребывание и работу, регулирование эмиграционных квот и выдворение из страны нежелательных или незаконно проникших в страну лиц.

Возглавлял отдел комиссар полиции Кристиан Мадсен — крупный колоритный детина с грубыми, словно вырубленными топором, чертами лица, которое украшали характерный красный нос-картошка и хитрые, с лисьим прищуром, занавешенные густыми белесыми бровями мутно-серые глаза, — кстати, очень похожий на предателя О. Калугина.

Уроженец острова Фюн — своеобразной колыбели датского консерватизма и оплота крупного фермерства, — с типичными манерами сельского мужлана и крепкой, основательной крестьянской головой, он начал карьеру в полиции в период оккупации Дании гитлеровскими войсками и от рядового полицейского вырос до начальника крупнейшего подразделения. Цепкость ума, природная сметливость, расчётливость и прагматизм, настойчивость и умение рисковать и в то же время ладить с начальством позволили ему, несмотря на серьёзное пятно в биографии (он продолжал работать в полицейском корпусе на потребу немцам и участвовал в облавах на участников Сопротивления), удержаться на поверхности и после войны и зарекомендовать себя преданным Датскому государству полицейским чиновником.

Впрочем, Мадсен был не одинок среди своих коллег — многие из них сотрудничали с оккупационными властями, но все они уцелели, потому что денацификация Дании практически не коснулась. Послевоенное правительство заняло в отношении коллаборационистов и предателей типа Скавениуса[38] примиренческую позицию и не стало их преследовать, как, например, сделали французы или норвежцы. А чтобы пострадавшим не было обидно, оно наградило их солидными пенсиями, особенно тех из них, кто отсидел срок в концентрационном лагере. Поэтому чиновничий аппарат остался незатронутым перипетиями войны и как ни в чём не бывало продолжал обслуживать новый послевоенный режим.

В отношении Дании Гитлер вообще занял особую позицию. Во имя сохранения за рейхом богатой продуктовой базы он пошёл на смелый эксперимент, предоставив датскому правительству определённую свободу действий. В оккупированной 9 апреля 1940 года стране долгое время всё оставалось на своих местах, и гитлеровские наместники не пытались вмешиваться в управление страной, собирая с датчан лишь богатые контрибуции в виде сливочного масла и свинины. Коммунистическая партия Дании оставалась некоторое время легальной партией и не пряталась в подполье. Сформированные из националистически настроенных датских военных батальоны отправлялись с песнями на Восточный фронт. Воевали датчане против нас в Западной Украине.

Только когда дела у немцев стали ухудшаться, когда в войну вступил Советский Союз и образовалась антигитлеровская коалиция, в Дании стало зарождаться сопротивление оккупационным властям, во главе которого в основном встали коммунисты и левые социал-демократы. И тогда немцы показали, на что они способны. В Швецию хлынул, спасаясь от холокоста, поток евреев. Молодые люди стали скрываться, чтобы избежать мобилизации в специальные датские батальоны. Население всё больше переходило от пассивных (демонстративное зажигание свечей в окнах в национальный день) к активным формам сопротивления (саботаж, листовки, ликвидация предателей и оккупантов).

В Дании начались репрессии.

Но и здесь немцы избегали экстремизма и проводили «гуманную» линию, помещая датчан в относительно благополучные — без печей — концентрационные лагеря, куца имели доступ представители Международного Красного Креста и шведского правительства и в которых заключённым разрешалось получать посылки от родственников.

Мир в стране удалось сохранить, хотя недовольные, естественно, были — особенно в левой среде. Я помню, как художник Есперсен, участник Сопротивления, беспартийный, автор этикетки на бутылках пива «Карлсберг» (помните слоника, подпирающего здание пивзавода?), во время празднеств по случаю 25-летия Победы над Германией неприязненно высказывался в адрес тех, кто запятнал себя сотрудничеством с нацистами, но не постеснявшихся четверть века спустя причислить себя к «сопротивленцам». Знал Есперсен и о «похождениях» в начале 1940-х годов комиссара Кристиана Мадсена, на совести которого были люди, отсидевшие не один год на нарах.

Среди подчинённых К. Мадсена попадались и вполне порядочные, с нашей точки зрения, люди. В бытность моего предшественника О.А. Гордиевского, ставшего на путь предательства ещё в первую свою командировку, произошёл из ряда вон выходящий случай.

Наш нелегал, с которым Гордиевский поддерживал связь и который проживал в Дании под видом иностранца, пришёл на приём к чиновнику полиции по делам иностранцев и попросил продлить себе вид на жительство и разрешение на работу. Чиновник на беседе с нелегалом повёл себя самым странным образом.

— Вот что, дорогой мой друг, — сказал он негромко. — Вам не стоит продлевать вид на жительство.

— Почему? — удивился тот.

— Потому что я не рекомендую вам делать это.

— Я что-то нарушил? Или у меня документы не в порядке?

— Документы у вас в порядке, и придраться мне к вашему поведению нельзя. Но вам нужно как можно быстрее уехать из страны.

— Не понимаю.

— Объясняю: вам нужно, не теряя времени, покинуть Данию, в которой вам угрожает опасность. Вас в любую минуту могут арестовать и посадить в тюрьму. Верьте мне: я ваш истинный друг и желаю добра. Я узнал, что вас предали и что вам нужно бежать.

Нелегал ушёл с беседы в страшном смятении. Что это — провокация? Шантаж? Стремление противника запугать и заставить сделать неверный шаг? Посоветовавшись с женой, нелегал решил последовать совету полицейского-доброжелателя. Ему удалось беспрепятственно переправить в соседнюю страну жену с грудным ребёнком, а потом и ускользнуть из Дании самому[39]. В Центре его поступок не поняли, многие посчитали его трусом и перестраховщиком, карьера нелегала была разрушена.

Момент истины наступил спустя много лет, когда Гордиев-ский был разоблачён и бежал к своим покровителям в Англию. Он поддерживал тогда связь с нелегалом и выдал его противнику при первой же возможности.

А «взяли» Олега Антоновича довольно примитивно: он, в нарушение режима пребывания советских граждан за границей, посетил какое-то злачное место, что не прошло мимо внимания ПЭТ. Контрразведка моралью надавила на психику и приобрела агента, с которым она долгое время не знала, что делать, пока не передала на связь в МИ-6 англичанам.

...Среди подчинённых Мадсена запомнился Хельмут Краусе, шлезвигский немец, но совершенно далёкий от своих этнических собратьев человек. Кажется, он пострадал во время войны, но карьеру не сделал. Он так и ходил до своей смерти в старших криминаль-ассистентах, что соответствует примерно нашему старшему оперуполномоченному, и возглавлял наряд имми-грационников в порту Копенгагена. Это был исключительно честный и порядочный человек, которому было чуждо всякое чинодральство, высокомерие или политиканство. Он лояльно ОТНОСИЛСЯ К советским ЛЮДЯхМ, ценил их доброту и широту души, любил ходить на советские суда и подолгу задерживаться там в барах, потому что после смены никогда не отказывался выпить хорошей и дешёвой советской водки.

Он не выпускал изо рта сигареты и умер от рака лёгких. Его умное морщинистое лицо с высоким сократовским лбом совершенно искажалось, когда его тщедушное тело сотрясал периодический кашель. Любимым напитком Хельмута была водка с «лаймом». Вероятно, он формировал особый климат в своём наряде, потому что и другие ребята старались быть похожими на своего шефа.

Все или почти все иммиграционники, естественно, были связаны с ПЭТ и выполняли их задания. Самым активным контрразведчиком был сам Мадсен. Он поддерживал инициативный контакт с заведующим консульским отделом посольства и всячески пытался выудить из него какую-нибудь полезную информацию. Комиссар любил пикироваться с А. Серёгиным по поводу совершенств и недостатков социалистической системы и «заводить» экспансивного и эмоционального консула, играя на его слабых струнках. Впрочем, К. Мадсен и сам оказывал консулу услуги в рамках своих полномочий и часто доверительно сообщал ему нужную и полезную информацию. Общение должно быть обоюдовыгодным! Зато консульский отдел без особых трудностей решал вопросы продления виз и разрешений на пребывание в стране для сотрудников «Аэрофлота», журналистов и командированных специалистов. Мы обращались к Мадсену, и тот давал указание своим подчинённым решить вопрос положительно.

Вместе с представителями Морфлота Сашей Трубкиным и сменившим его Валерой Филипповым консульский отдел регулярно устраивал для отдела К. Мадсена приёмы на борту пассажирских т/х «Эстония», «Балтика» или «Надежда Крупская», курсировавших между Ленинградом и Лондоном. Датчане приходили вместе с жёнами и детьми, для них устраивались концерт силами художественной самодеятельности судна и обильное угощение за счёт капитана. Вечера затягивались до полуночи и являлись для полицейских предметом длительных и приятных воспоминаний в течение всей последующей навигации. Часто тот или иной полицейский не выдерживал русского гостеприимства, «перегружался» горячительными напитками, и тогда К. Мадсен давал указание отвезти подчинённого домой на служебном автомобиле, который специально для этих целей подгонялся к трапу.

Непременным гостем на судах был также и начальник поста полиции порядка на причале Лангелиние старший ассистент полиции порядка Калле Динесен. Он отвечал за поддержание должного порядка на причале и исполнял свои функции с большим достоинством и подчёркнутой важностью. Ему было уже за пятьдесят, впереди маячила пенсия, и небольшая, но руководящая должность, связанная к тому же с приятными представительскими обязанностями, льстила его самолюбию. Впрочем, это был добрый и весёлый человек, внешне чем-то напоминавший артиста Гафта, оставивший после себя только приятные воспоминания.

Отделение наружного наблюдения ПЭТ было сравнительно небольшим, и оно еле-еле справлялось со своими обязанностями. Нужно признаться, что задача им была поставлена непосильная: сдержать натиск дружно и напористо работавших разведслужб Варшавского блока. «Обслуживание» одной советской резидентуры было не по плечу датчанам, а уж о полном охвате противника вообще речи быть не могло. Поэтому датчане работали выборочно: неделю за одним объектом, неделю — за другим, и тем самым в общем-то держали нас всех в напряжении. Шапко-закидательских настроений у нас не было и в помине.

Нашей резидентуре удалось нащупать канал, на котором «наружники» переговаривались между собой по радио, и тогда выход на оперативные мероприятия стал для нас более безопасен. Мы примерно представляли, в каком районе и за кем работали бригады НН. Но однажды, выручая из засады одного нашего сотрудника, мы продемонстрировали им нашу осведомлённость, и датчане перешли на кодированные переговоры, смысл которых нам был уже неизвестен. Так ценой спасения товарища мы лишились важного оперативного преимущества.

Этот товарищ сидел с агентом в ресторане и не подозревал, что ресторан оцеплен контрразведкой и что в конце встречи он будет арестован с поличным. Когда наш оператор доложил о результатах прослушивания эфира, резидент принял решение послать в район засады консула А. Серёгина. Консул был заядлый рыбак, он быстро собрал свои рыболовецкие причиндалы, сел в машину и погнал к ресторану. Он припарковался поближе к входу, вылез наружу в полном рыбацком облачении — куртка с капюшоном, болотные сапоги по пузо, в руках спиннинг с сачком! — и смело дёрнул на себя дверь. «Наружка» не успела даже среагировать.

Появление рыбака в фешенебельном загородном ресторане произвело фурор. Посетители, обслуживающий персонал замерли в ожидании — чего хочет эта верзила?

Консул быстро отыскал взглядом нашего сотрудника, подошёл к его столу и, не обращая внимания на удивлённого агента, негромко сказал:

— Витя, ты что ж, дружок, манкируешь? Ты же обещал поехать на рыбалку, а сам тут водку пьянствуешь с каким-то хмырём!

Витя Кедров, небольшого роста, щуплый и худенький парень с редкими белобрысыми волосиками на голове, смотрел на Серёгина и ничего не соображал. Какая рыбалка? Он в жизни не держал удочки! Потом до него стало доходить, что консул появился здесь неспроста, глаза стали принимать осмысленное выражение. Консул не стал дожидаться, когда мнимый рыбак прозреет окончательно, а взял его за рукав и потащил к выходу. Зрелище было не для слабонервных: незнакомый верзила на глазах у почтенной публики, со спиннингом и подсачником в одной руке, другой грубо волочил клиента ресторана на выход, а тот, не поспевая, спотыкаясь и падая, семенил за ним ножками, словно нашаливший сынок за отцом...

Консул втолкнул Кедрова в машину, дал газу и на глазах у изумлённой контрразведки на полной скорости поехал в посольство.

После этой операции «Ы» датчане насели на нас всем составом и перешли на код.


ПРОЩАЙ, ДАНИЯ!

Пора! В Москву!

В Москву сейчас!

А.С. Пушкин

Моя командировка в Дании длилась четыре с половиной года. Признаться, я изрядно соскучился по дому, морально и физически устал от оперативных и бытовых неурядиц, поэтому уезжал из Копенгагена без сожаления. В страну мы с женой приехали с одним ребёнком, а домой возвращались уже вчетвером — в 1974 году у меня в Копенгагене родилась вторая дочь.

Мне не удалось сделать революционного вклада в копилку советской разведки, но уезжал я в Москву с чувством исполненного долга. Дания стала для меня хорошей школой жизни, она открыла мне дверь в Скандинавию, расширила кругозор и создала базу для будущей работы в Швеции и на Шпицбергене.

Двадцать два года спустя я узнал, что Дания сыграла и роковую роль в моей биографии. В доверительной беседе с представителями СЭПО[40], по приглашению которой я в течение трёх дней в феврале 1996 года находился в Стокгольме, я узнал, что датские власти внесли мою фамилию в «чёрные списки» и тем самым закрыли въезд во все страны Скандинавии. Я отношу это на счёт предательства Гордиевского, потому что ни в какие открытые конфликты с датскими властями во время моей командировки в Копенгагене я не вступал.

Впрочем, запрещать въезд в страну и объявлять иностранцев нежелательными персонами — это прерогатива компетентных властей этой страны. Я не держу зла на датчан, тем более чисто формально у них имелся повод для того, чтобы оградить датское общество от моего нежелательного присутствия.

Всем, кому я должен, того прощаю!

Память всё-таки изменяет с годами, и за давностью лет она, вероятно, утратила многое из того, что мне довелось пережить, увидеть и услышать двадцать с лишним лет тому назад. Забываются фамилии и имена, становятся расплывчатыми события, но самое главное, кажется, осталось со мной.

Человеку свойственно окрашивать в розовые тона своё прошлое. Не являюсь исключением из этого правила и я.

Дания вызывает в моей памяти самые добрые чувства.

Прощай, Дания!


ШВЕЦИЯ

Швеция есть гранитное государство...

В.А.Жуковский

...Всю ночь, почти без сна, ехали по Швеции... Такие же озёра, как в Финляндии... Видно руку человека — леса разделаны, камни вынуты, и на полянках необычайно густой, прекрасный хлеб...

В.Т. Короленко


И СНОВА В ДОРОГУ

Всяк долгу раб.

Г.Р. Державин

По свежим следам моих оперативных «похождений» в Копенгагене руководство отдела высказало мнение, что «дальнейшее использование капитана Григорьева Б.Н. на оперативной работе в Западной Европе и в Скандинавии, в частности, в силу расшифровки перед противником, вряд ли целесообразно». По большому счёту, оно так и было.

Но жизнь вносит свои коррективы, людей у нас, как всегда, не хватает, а мой датский опыт всё-таки чего-то стоил. В 1975 году я ушёл под «крышу» в скандинавский отдел МИДа и стал работать там в шведском секторе. Это означало, что я приступил к подготовке в длительную командировку в Стокгольм. Работа в секторе всё расставила по своим местам — и степень моей расшифровки перед противником, и опасения начальства за негативное рассмотрение шведами моего визового ходатайства, и перспективу моей скандинавской карьеры.

Под руководством заведующего шведским сектором скандинавского отдела Ю. Степанова и при взаимодействии с сотрудниками вверенного ему сектора мне удалось вписаться в атмосферу МИДа, впервые познать дипломатическую работу с позиций центрального ведомства и предъявить себя шведскому посольству в Москве, с сотрудниками которого мне пришлось часто сталкиваться.

Время стажировки в МИДе совпало с подготовкой и проведением визита Улофа Пальме в Москву. Сектор чуть ли не полгода трудился не покладая рук над обеспечением этого важного мероприятия. Приходилось задерживаться на работе после окончания рабочего дня, направлять многочисленные запросы в другие ведомства, составлять всякого рода справки, готовить предложения к переговорам, согласовывать, звонить по телефону, получать визы и делать ещё многое другое. Впервые становилось ясно, какая скрупулёзная и большая работа предшествует появлению в Москве главы иностранного государства.

За свой труд весь наш сектор был вознаграждён приглашением в только что отстроенное на Мосфильмовской улице шведское посольство на приём по случаю визита Улофа Пальме в Москву. Лично я был удостоен крепкого рукопожатия шведского премьера, и мои глаза на таком коротком расстоянии в первый (и последний) раз встретились с его. Швед стоял у входа в зал вместе с супругой Элисабет, рядом находился шведский посол в Москве и объяснял ему, «кто есть ху». Улоф Пальме оказался намного выше, чем я предполагал, и его маленькая супруга казалась рядом с ним школьницей. Она почему-то напоминала мне нашу актрису Надежду Румянцеву из кинофильма «Девчата». Загнутый книзу, по-ястребиному тонкий острый нос придавал Пальме довольно хищный вид, и когда он своим характерным слегка хриповатым голосом проклекотал надо мной «Добро пожаловать», передо мной возник образ старого мудрого орла и напомнил мне его шаржированные портреты в прессе. Шаржи были очень близки к оригиналу.

О шведском премьер-министре и лидере социал-демократов Улофе Пальме у нас писали достаточно много. Но мало кому известно, что погибший от руки пока неизвестного убийцы потомок балтийских баронов обладал ко всему прочему незаурядным талантом писателя. В Стокгольме, помнится, ходили слухи о том, что его перу принадлежит не одна книга, только писал он их под псевдонимом.

В конце 1960-х — в начале 1970-х годов в Швеции был писатель Бу Балдерссон, который выпускал одну за другой свои саркастические и полные юмора книги, посвящённые закулисным событиям шведской политической жизни. В героях его произведений шведы без труда узнавали своих политических деятелей, членов правительства, полицейских, адвокатов, представителей творческой интеллигенции. Всем было очевидно, что автор принадлежит к тому же кругу, который он описывает, потому что слишком хорошо знает особенности шведской политической кухни.

Но вот досада: увидеть этого популярного писателя или поговорить с ним никому не удавалось. Он никогда не появлялся на публике и оставался невидимкой до самой своей смерти. Бу Бальдерссон был похоронен на одном из кладбищ Стокгольма, на его могиле, как полагается, стоит лютеранский памятник, на котором высечены его имя и фамилия, годы жизни... С тех пор как он умер — а это произошло незадолго до покушения на Пальме, — книги этого писателя выходить перестали.

Мне, как и многим шведским экспертам, тоже почему-то кажется, что под псевдонимом Бу Бальдерссон скрывался Улоф Пальме, бесспорный лидер, который бы сделал честь любому народу. Я видел его потом много раз по телевидению, на расстоянии, наблюдал за ним не один год и думаю, что такие люди, как он, появятся у шведов, да и вообще на земле, не скоро — если вообще появятся. Не сомневаюсь, что за убийством Пальме стояли силы, испытывавшие страх перед его неутомимым реформаторским духом и активным неприятием всякой социальной несправедливости, где бы она ни имела место.

В ходе расследования убийства, неприлично растянувшегося на многие годы, шведская полиция пришла к выводу, что за ним стоял некий одиночка-психопат Петерссон, который то арестовывался, то выпускался на волю, а потом умер при загадочных обстоятельствах. Всё это очень сильно напоминает расследование убийства Д.Ф. Кеннеди. Я до сих пор уверен, что он пал жертвой международного заговора, в котором приняли участие и ЦРУ, и шведские спецслужбы.

...Когда вопрос о командировке в Швецию перешёл в практическую плоскость, виза мне была выдана без всяких задержек. В июне 1977 года на том же Белорусском вокзале я грузил вещи в прямой вагон до Стокгольма, идущий до Берлина с тем же самым поездом, что и прямой вагон до Копенгагена. Только копенгагенский вагон направлялся потом на паромную переправу Варнемюнде—Гедсер, а стокгольмский шёл через Заснитц на Треллеборг. В отличие от первых командировок в Исландию и Данию я при въезде в Швецию воспользовался не чёрным ходом, а парадным подъездом.

По сравнению с Копенгагеном, шведская столица показалась мне провинциальной, холодной и слишком официальной. Вероятно, и сам я был уже не тот восторженный Калиныч, который первый раз оказался за границей, и всё увиденное воспринимал уже как само собой разумеющееся.

В Копенгагене я наделал много ошибок. Желание добиться «конкретных результатов» в работе, показать себя с лучшей стороны, обрести своё «я» в разведке действительно привело к неоправданной расшифровке. Умудрённый опытом, я сделал теперь для себя твёрдый вывод: на рожон не лезть, потому что шведская СЭПО была известна своим профессионализмом, а отношение шведов в своей массе было к нам более прохладным, чем у их южных собратьев.

Вообще же в разведке, как в любом занятии, связанном с риском, результатов, как правило, добиваются всё-таки молодые. Им всё по плечу, им не страшны никакие опасности, они не заражены ещё перестраховочными настроениями, а потому при наличии здорового авантюризма и честолюбия они способны свернуть горы. Вспоминаю, как в начале оперативной карьеры я хладнокровно шёл на выполнение таких рискованных мероприятий, на которые сейчас вряд ли бы решился, а если бы и решился, то семь раз подумал.

Дорогу молодым и энергичным!


На протяжении семи лет тов. Петров являлся майором, поэтому в его поведении наблюдаются нотки пессимизма, связанные с продвижением по службе.

Именно потому, что во второй командировке моё восприятие нового уже несколько притупилось, что Швеция во многих отношениях похожа на Данию, а основные элементы оперативной деятельности на шведской земле рутинно повторились, в моей памяти отложилось меньше деталей, о которых можно было бы рассказать современному читателю. Будь Швеция моей «первой любовью» — и всё оказалось бы наоборот!

Мне также кажется, что о Швеции в России знают чуть больше, чем, скажем, о Дании или Норвегии, не говоря уже об Исландии. Поэтому в своих воспоминаниях об этом периоде работы в ДЗК с июня 1977 по март 1982 года я постараюсь на общеизвестных фактах не останавливаться.

Но и «вторая любовь» тоже не ржавеет! Тем более что она получила продолжение в 2000-х годах, когда я стал наведываться в страну не как разведчик, a bona fide пенсионер и популярный писатель.


СТОКГОЛЬМ С ВЫСОТЫ ПОЛЁТА ГУСЯ МАРТИНА

Народ, создавший Стокгольм, лишь статистикой или муравьями может быть назван малым.

Илья Эренбург

Стокгольм встретил меня пустыми будничными улицами, хотя в день приезда было воскресенье. Шведская столица производила впечатление поспешно брошенного на произвол врага города. По всем внешним признакам можно было сделать вывод, что люди в нём толы® что были, но, вероятно, чтобы отравить вновь прибывшему второму секретарю советского посольства первые впечатления о шведском гостеприимстве, они все сразу снялись с насиженного места и исчезли в неизвестном направлении.

Впрочем, нескольких шведов я всё-таки узрел на вокзале и в районе Фридхемсплана[41]. Бродили по улицам, словно сонные курицы, представители зарубежной рабочей силы—турки, пакистанцы, югославы, латиноамериканцы, но они явно не вписывались в городскую картину, а потому только усугубляли моё первое впечатление от столицы Швеции. (Тридцать лет спустя я увидел Стокгольм, в буквальном смысле кишащий эмигрантами.)

— Так куда же подевался весь народ? — не вытерпел я, обращаясь к Феликсу Мейнеру, третьему секретарю посольства и сотруднику консульского отдела, которому было поручено встретить меня с семьёй с поезда.

— Все за городом. Летом шведы все как один уезжают из города и проводят выходные на природе.

— Но не до такой же степени нужно любить природу, чтобы очистить город до последнего человека!

— Шведы не пропускают хорошей погоды, а сегодня, — с видимым сожалением и неприкрытой скукой на лице произнёс Мейнер, — очень хорошая погода.

Я хорошо понимал чувства, которые владели Мейнером в этот день, и почувствовал себя виноватым. Кому же захочется проторчать целый день в душном городе из-за того, чтобы встретить на вокзале ещё одного командированного? Но поразмыслив и вспомнив, что в своё время сам «хлебнул» подобных радостей предостаточно, я не стал излишне терзать совесть: в конце концов, здесь каждый должен выполнять то, что поручат. Про себя с удовлетворением констатировал, что ранг и паспорт второго секретаря переводили меня в разряд старшего дипломатического состава, а значит, и освобождали впредь от подобных «технических» поручений посла и резидента.

Впрочем, Феликс Мейнер, эстонец по национальности, оказался «своим» парнем, и в течение длительного времени, пока у него не закончился срок командировки, мы поддерживали неплохие личные отношения. Чего нельзя было сказать, например, о его коллеге атташе Маде.


Он тактично балансирует со всеми.

Тиит Маде, как и несколько других прибалтийских сотрудников посольства, был командирован в Стокгольм по квоте МИДа Эстонии. В советские времена в советских посольствах в Копенгагене, Осло, Стокгольме и Хельсинки прибалтийские республики традиционно имели по одной-две должности — в основном атташе и третьих секретарей. Эти преимущества по сравнению с другими союзными республиками были предоставлены им потому, что в странах Северной Европы проживали значительные эстонские и латышские колонии и для поддержания культурных (и не только культурных) связей с ними предпочтительно было использовать коренных представителей.

Кроме Мейнера и Маде в посольстве работал также латыш Ивар Кезберс — жгучий подвижный брюнет, скорее похожий на молдаванина, чем на представителя северного народа, целеустремленный, экспансивный, как все комсомольские работники, умевший, однако, отлично ладить со всеми в коллективе посольства и за его пределами. Его потом сменил Альберт Лиепа, настоящий, по моим понятиям, латыш, крепкого характера и сильной воли, собранный и целеустремлённый, немного себе на уме, но не слишком, чтобы отталкивать от себя собеседника. Мне пришлось делить с Кезберсом, а потом и с Лиепой один рабочий кабинет, и потому могу с полной ответственностью говорить, что на этих ребят можно было положиться и с ними охотно пошёл бы тогда в разведку.

Интересно было бы узнать, как сложилась их судьба в наше время. А. Лиепа по возрасту должен был уже давно выйти на пенсию. Ивар Кезберс мелькнул на латышском политическом небосводе в конце перестройки и начале развала Союза. Всё-таки сказалась его неуёмная комсомольская натура, потому что он, говорят, встал у руля созданной им самостоятельной партии и одно время был даже близок к правительственным кругам Латвии. Тиит Маде проявил себя за последнее время тем, что выступал с резко антирусских и националистических позиций. Одно время он был депутатом парламента, но сейчас он что-то ничем не проявляет себя. Либо «сошёл с лыжни», либо просто мне не попадаются в руки нужные газеты, в которых бы описывались его деяния.

Во всяком случае, Т. Маде остался тем, кем он и был в тот далёкий 1977 год, когда я с ним столкнулся впервые. Уже тогда он не скрывал своей антисоветской (что для меня не было сюрпризом), и антирусской сущности, потому что ненавидел не только советский строй, но и всё русское. Он вёл себя высокомерно и по отношению к руководству посольства и выполнял его поручения через силу. Просить его об оказании какой-нибудь товарищеской услуги никому не приходило в голову. Тиит Маде, made in Estonia, так и жил посреди огромного коллектива, общаясь исключительно со своей женой и сбежавшими в своё время на Запад соотечественниками. Удивительно только, как выездная комиссия ЦК пропустила такого человека за границу и почему так долго его терпели в посольстве, где все — и резидент, и посол, и секретари профкома, месткома и прочая и прочая, — все знали, что он был за фрукт. Вероятно, из чувства ложно понятого интернационализма.

Тиит Маде не был интернационалистом и за доброе к себе отношение отплатил махровым национализмом. Сменивший его Юхансон был полной противоположностью: он был женат на русской, обладал мягким покладистым характером и воспринимался нами как свой, как русский.

...Советское посольство в Стокгольме располагается последние тридцать лет на Ёрвелльсгатан, на улице Ёрвелля — в тихом и уютном уголке микрорайона Мариефред, запертом между скалистыми проливами Малого и Большого Эссингена с запада, просторным Мэларен — с юга, Вэстербрупланом — с востока и «газетными» небоскрёбами «Экспрессен» и «Свенска Дагбладет» — с севера. Въехать на Ёрвелльсгатан или выехать из неё незаметно было практически невозможно. Не знаю, имел ли мнение представитель разведки при выборе места для строительства здания, но с оперативной точки зрения выбрано оно было исключительно невыгодно.

Впрочем, вид на Мэларен открывается от посольства достаточно живописный, и сам Ёрвелль несомненно согласился бы с этим мнением. К. Ёрвелль, учёный и просвещённый человек времён короля Густава III, прославил своё имя публицистикой. Король, с которым шведы связывают целую историческую эпоху, густавианство — своеобразный шведский век, в котором получили развитие науки, искусство, театр, литература, просвещение, архитектура, интерьер, одежда, определённая французская утончённость, — благоволил к своему публицисту, очевидно, не предполагая, что тот оказался роковым образом связанным с человеком, ставшим на путь заговора с целью устранения просвещённого монарха.

Убийцей оказался некто Якоб Юхан Анкарстрём. Родился он в семье предпринимателя, почитавшего идеи французских просветителей и особенно Руссо и воспитывавшего своих детей в строгости и простоте. Вероятно, отец сумел хорошо привить сыну свои взгляды, и знаменитый французский энциклопедист мог бы гордиться ими обоими.

А К. Ёрвелль, который по смерти старшего Анкарстрёма взял на себя роль опекуна его осиротевшего сына, утверждал, что виной всему оказалось неправильное домашнее воспитание заговорщика и что именно дом сделал младшего последователя Руссо вздорным упрямцем, наполненным духом противоречия и озлобленным оппозиционерством. К. Ёрвеллю, конечно, виднее, но, скорее всего, папаша Анкарстрём явно переусердствовал, вдалбливая идеи Руссо в бедную головку сына, а учёному мужу, каким был Ёрвелль, было, как всегда, не до таких мелочей, как исправление своего воспитанника.

Я.Ю. Анкарстрём, со временем ставший офицером, считал, что Густав III, сам пришедший к власти путём офицерского заговора, является тираном, несправедливо отодвинувшим от государственного кормила дворянство и давшим дорогу людям незнатным, «подлым». Следовательно, его необходимо устранить, то бишь убить. Таков был этот шведский руссоист.


А. в принципе культурный человек, но окурки под столом давит ногами.

Анкарстрём привлёк себе на помощь графа Риббинга и дворянина Хорна—потомков политических деятелей времён Карла XII и его сестры Ульрики. Риббинг и Хорн должны были подготовить только некоторые технические детали убийства, потому что честолюбивый Анкарстрём брал убийство короля на себя, считая его делом личной чести. Риббинг и Хорн, судя по всему, состояли в более широком заговоре, зревшем среди обиженных дворян и возглавлявшемся хитрым генералом Карлом Пехлином. Им не составило труда разжечь в груди Анкарстрёма благородный гнев и «расстелить» ему дорогу до места покушения на «тирана».

Они помогли убийце проникнуть на костюмированный бал, на котором тот беспрепятственно подошёл к Густаву III сзади и «храбро» выстрелили из пистолета ему в спину. Оркестр играл бравурную кадриль, и никто не услышал, как раздались выстрелы. Потом, конечно, разобрались, в чём дело, перекрыли выходы и предложили всем присутствующим снять маски. Убийца пытался скрыться и освободиться от пистолетов, но это ему не удалось.

Король тринадцать суток находился в мучительной агонии от полученных ран, пока не скончался, а заговорщик был казнён.


По полученным данным, покойный король будет похоронен в двух местах: у себя на родине и в столице.

Как бы там в шведской истории с Ёрвеллем ни было, переезд посольства в новое здание из старого, располагавшегося на Виллагатан, тоже в тихом, уютном и респектабельном районе Эстермальм, было несомненно большим благом, потому что в старом здании становилось уже тесно.

Но, как всегда водится, самому работоспособному отделу посольства — консульскому — не хватило места на улице имени опекуна убийцы самого любимого шведского короля, и мне пришлось ещё несколько лет поработать в старом здании и поохра-нять там давно выветрившийся дух Александры Коллонтай, Зои Воскресенской (Рыбкиной) и некоторых других широко и менее широко известных лиц.

Впрочем, дух А. Коллонтай благополучно переселился в новое здание, где ему и его материальному воплощению в виде сохранившихся немногочисленных предметов, когда-то принадлежавших легендарной революционерке и послу, отвели комнату-музей, которую время от времени — не для каждого гостя — открывали по личному указанию посла Михаила Даниловича Яковлева. Небольшой письменный стол, за которым работала Коллонтай, письменный прибор, стул, пара статуэток, шкаф — вот и всё, что осталось от человека, владевшего когда-то умами сотен и сотен тысяч людей и приложившего немало стараний, чтобы заморочить эти умы «новыми революционными» понятиями о смысле жизни, о свободной любви. И хотя умерла А. Коллонтай в Москве, думается, душа её осталась витать в Швеции: за долгие годы работы там она оторвалась от своей родины, а сталинский режим давно лишил её всяких иллюзий относительно «завоеваний революции».

Весьма странно распоряжается иногда судьба. Ну, разве можно специально устроить так, чтобы бунтарский дух «пчёлки» и «неутомимой жрицы» любви упокоился именно в стране, ставшей царством свободной любви! Стране, объявившей её сначала персоной нон грата, а потом выдавшей посольский агреман. И какая яркая и драматичная биография!

Сами стены в доме на Виллагатан своими облезлыми обоями, потрескавшейся штукатуркой на высоких потолках, отбитой лепниной, своей запущенностью и захламленностью, казалось, взывали к памяти тех, кто зимними длинными вечерами сидел внутри их за расшифровкой длиннющих шифрованных «портянок» из внушавшего страх Центра, у кого сердце сжималось при известиях о том, что немцы стоят под Москвой, у кого не раз опускались руки от бесполезных попыток договориться о чём бы то ни было с «нейтральными» шведами, кто жестоко экономил на скудных представительских и при самой плохой игре делал приятную мину, кто страдал здесь, переживал, радовался удачам и трудился на благо страны.

Зоя Воскресенская, жена резидента Бориса Рыбкина, сама сотрудница резидентуры, которая закончит свою служебную карьеру в администрации ГУЛАГа, сосланная туда из разведки за своё «упрямство» и несогласие с начальством, через двадцать лет станет писательницей и вспомнит те тревожные годы войны в мирном бюргерском Стокгольме, единственном городе в Европе, утопавшем в море мирных огней.

...Александре Коллонтай наносит визит британский посол Виктор Маллета и вручает роскошный букет. Через несколько дней у советского посла возникает повод для ответного знака внимания — кажется, победоносные британские войска добились на каком-то фронте значительных успехов, и она решает послать послу его королевского величества цветы. В кассе посольства пусто, и Коллонтай даёт указание послать ему букет, который получила от него накануне.

Через день англичанин звонит по телефону на Виллагатан, благодарит за оказанное внимание и ехидно говорит:

— Странное дело, ваше превосходительство, неужели я вас так сильно огорчил, что вы вернули мне цветы?

— О нет, сэр Виктор, цветы великолепны, и я заказала вам копию вашего букета, — без промедления находится Коллонтай.

— Целую вам ручки, мадам. У вас отличный вкус! Поздравляю.

А чего стоит только одна история о том, как стокгольмская резидентура посылала связника в нацистский Берлин, чтобы восстановить утраченную связь с руководителями «Красной капеллы»!

По заданию Центра Зоя Воскресенская с мужем подобрала подходящего агента из числа шведов, тщательно проинструктировала его самого и снабдила письменными инструкциями для берлинского друга, заделав их в булавку для галстука. Агент подтвердил на встрече, что всё понял, и выехал в командировку.

Каково же было разочарование Рыбкиных, когда агент неожиданно вернулся с полпути, объяснив, что у него не выдержали от напряжения нервы и что ему всё время казалось, что его вот-вот арестуют. С трудом удалось убедить шведа, что оснований для подозрений у него нет и что бояться ему нечего. Легко сказать, что опасность не существует, но могу себе представить, что мог навыдумывать и представить себе в дороге тот мнительный швед. Шла война, и ехал он в самое пекло нацистов, от которых можно было ждать что угодно и для которых нейтралитет шведов был простой фикцией.


Агенту было ещё раз напомнено, что напоминаний больше не будет.

Но пока Рыбкины готовят шведа опять в поездку, в Берлине происходит провал, и Шульце-Бойзена и Харнака вместе с единомышленниками арестовывают. Тень подозрения теперь падает на шведа. Только в конце войны Центру станет ясно, что провал «Красной капеллы» произошёл по его, Центра, вине, потому что он снабдил своих людей и в Бельгии, и в Германии одним и тем же шифром. Запеленговав и арестовав радиста Макарова в Бельгии, гестапо провело по всей Европе лавинообразную серию арестов, разгромив почти весь «оркестр» ГРУ и КГБ.

Супруги Рыбкины глубоко уверены в честности своего шведского друга и всеми способами стараются доказать Центру, что он к провалу «Красной капеллы» никакого отношения не имеет. Напрасный труд! Их отзывают из командировки и отстраняют от работы, но Рыбкины всё равно стоят на своём[42].

Странное дело: Центр очень часто верит в то, во что хочет верить. Ведь предлагала же Зоя Рыбкина, и не раз, чтобы Центр отозвал из Стокгольма шифровальщика Петрова. От её внимания не ускользнули его стяжательское отношение к деньгам и вещам, нечистоплотное отношение к товарищам по работе и к делу, но нет, доводы резидентуры и здесь оказываются «недостаточно аргументированными». Петров благополучно «отбывает свой срок» в стокгольмской резидентуре и с повышением по службе возвращается в Москву

За своё удивительное равнодушие Центру через несколько лет придётся расплачиваться, и расплачиваться весьма тяжёлыми последствиями. Петров, дослужившийся уже до старшего оперативного сотрудника разведки, станет на путь предательства и вместе с женой попросит политическое убежище в Австралии.

...Где-то в этой зале, где я сижу теперь за облезлым столом и принимаю посетителей, ходатайствующих о туристской визе, красавец полковник шведских ВВС, бывший военно-воздушный атташе в Москве, Стиг Веннерстрём расхаживал со стаканом виски в руках, пока его контролёр из ГРУ Виталий Никольский лихорадочно «потрошил» его шинель в гардеробе на предмет изъятия разведдонесения. Веннерстрём имел официальный повод для посещения советского посольства и всегда, когда приходил к советским военным в гости, оставлял очередной агентурный материал в кармане шинели или пальто. Просто и удобно. Точно таким же способом пользовались американцы и англичане в Москве в период работы с Олегом Пеньковским.

И вообще эти стены могли бы рассказать очень много интересного и полезного. Но они не умеют разговаривать, и нужно обладать достаточно богатым воображением, нужно знать немного истории, чтобы понять их язык.

...Пребывание консульского отдела на Виллагатан закончилось довольно драматически. Хозяин дома, уставший, вероятно, надеяться, что русские когда-нибудь отремонтируют арендуемое помещение до того, как оно обрушится на головы арендаторов, пришёл к нам во время консульского приёма и предъявил ультиматум: либо ремонт, либо освободить дом.

Посол М.Д. Яковлев выбрал второе. Он не питал сентиментальных чувств к старому очагу сталинской дипломатии и дал нам указание срочно подбирать в городе новое помещение. Мы предложили построить на территории нового посольства небольшой домик для консульского отдела, но эта идея воплотилась в жизнь лишь спустя полтора десятка лет. Когда я в 1996 году прибыл в трёхдневную командировку в Стокгольм, здание консульского отдела уже стояло на одном из тех мест, где мы когда-то безуспешно уговаривали Михаила Даниловича его построить. Прогресс всё-таки существует. При повторном посещении Стокгольма я также обнаружил, что стеклянная дверь в посольстве, которую так методично, но безуспешно пытался разбить своей головой агроном из Воронежа, работавший в 1970-х годах сельскохозяйственным атташе, дала-таки трещину! Прав был обломовский слуга Захар, утверждавший, что всякая вещь имеет свой конец.

Уникальным элементом столицы Швеции является наиболее старая его часть — она так и называется Старым городом. Собственно, Стокгольм и начал вырастать из Старого города, или «Города между мостами», основанного легендарным ярлом Биргером в 1252 году. Город, словно замок, запирающий вход с моря в глубоко вдающееся в сушу озеро Мэларен, априори занимал важное стратегическое оборонное и торговое положение, а потому был обречён на бурное развитие и превращение в настоящий центр шведской нации.

До возникновения Стокгольма шведской столицей на протяжении полутора веков была Сигтуна (слово «туна», которое очень часто встречается в названиях шведских населённых пунктов, означает то же самое, что и английское town или русское «тын»), что на русский язык переводится как Город Сигов. Но в 1187 году на город напали эстонские язычники, которые безжалостно разграбили его, сожгли и разрушили до основания. Согласно легенде, оставшиеся без столицы шведы пустили по воде бревно и понаблюдали, где оно приткнётся к берегу. Бревно — по-шведски «сток» — ткнулось концом в островок на Мэларен у самого выхода в море — по-шведски «хольм», и ярл Биргер дал указание закладывать тут город Стокгольм.

А в «благодарность» за то, что эстонцы «подарили» Швеции Стокгольм, шведы традиционно испытывают к ним особое уважение и даже любовь, считая их своими меньшими братьями.

Интересно, что, уходя из уничтоженной Сигтуны, эсты прихватили с собой литые из металла ворота храма, но по дороге на них напали новгородцы, отбили ворота и привезли их домой. Теперь они, подновлённые новгородскими кузнецами и литейщиками, стали собственностью Господина Великого Новгорода и до сих пор украшают Софийский собор. Шведы, однако, не имеют никаких прав на реституцию, потому что в Сигтуну ворота попали в своё время из... Магдебурга, откуда их привезли воинственные викинги. Ну как тут не воскликнуть: «Вор у вора украл!» Да-а-а, хороши были наши предки-ушкуйники, да и у шведов и эстонцев они были не хуже!

Вообще-то шведы, в отличие от датчан, не любят скученности, и шведская столица раскинулась намного просторнее, чем Копенгаген. Стокгольм развивался почти всегда преимущественно вширь, а не вверх. Узкие средневековые улочки сохранились лишь в Старом городе, по некоторым из них не то что проехать на машине, но и с трудом можно разминуться с идущим навстречу пешеходом. Жить в Старом городе тем не менее считается очень престижно, хотя и весьма дорого. Здесь поселились представители шведской богемы и зажиточных слоёв буржуазии. Улоф Пальме вышел на свою последнюю прогулку из своей квартиры в Старом городе. В Старом же городе, рядом с государственным банком и (старым) зданием риксдага, чувствуя за своими плечами дыхание контрразведки, в мае 1963 года был арестован смятенный Стиг Веннерстрём, полковник ВВС Швеции, идеалист по убеждениям, блестящий аристократ и дальний родственник короля Густава VI Адольфа. Аресту предшествовало длительное сотрудничество с военной разведкой Советского Союза.

Древние камни Старого города должны помнить не одну историческую драму. Одна из них, связанная со становлением Шведского государства и зарождением королевской династии Васа, носит название Стокгольмской Кровавой бани. Все учебники шведской истории описывают это событие как из ряда вон выходящее по своей жестокости и вероломству.

Кальмарская уния не являлась идеальной формой сосуществования скандинавов, и в Швеции постоянно тлели искры недовольства засилием датчан в этом союзе. Страна формально управлялась шведскими наместниками, но все важные указания шли из Копенгагена. Так было до тех пор, пока в 1512 году не умер наместник Сванте Стюре. На его место был избран скон-ский дворянин Эрик Тролле, но не тут-то было: сын покойного Стен Стюре, или более известный под именем Молодой Стюре, стал оспаривать право управлять Швецией от имени народа, и начался шведский вариант смуты.

В события вмешался датский король Кристиан II, он со второй или третьей попытки — естественно, с помощью войска — «замирил» шведов и в воскресенье 4 ноября 1520 года, во избежание всяких недоразумений на будущее, решил сам короноваться королём Швеции. Коронационные торжества продолжались три дня, а в парадных залах Стокгольмского дворца, как пишет хроникёр, толпились «лучшие люди и их слуги» — мужчины и женщины, епископы и простые священники, бургомистры городов и члены городских советов, купцы и военные — одним словом, цвет шведского общества. Король не был жмотом, угощал всех на славу, поэтому столы ломились от всякой снеди, а вино лилось не переставая. Если кому-то становилось плохо, то уходил домой отдохнуть, чтобы потом снова вернуться и продолжить праздник живота.

В среду, 7 ноября, в час дня, когда «веселье достигло своего апогея», к изумлению гостей, закрылись ворота замка. Все почему-то сразу протрезвели. Потом выкатили трон, на него взошёл Кристиан II и задним числом начал импровизированное разбирательство с целью найти виновника предыдущей многолетней смуты, отголоски которой ещё давали о себе знать. Молодой Споре умер от ран в битве при Осундене, но в провинции Даларна (или Далекарлия) скрывался ярый противник Дании Густав Васа, сбежавший незадолго до этого из датского плена.

Перед датским королём выступил упсальский каноник Йон и начал зачитывать обвинительный акт епископа Густава Тролле. Тролле, родственник упомянутого выше Эрика Тролле, обвинял Молодого Стюре и его сообщников в неправде и всяких обидах. Восемнадцать из обвинённых епископом лиц находились тут же в зале — Кристиан успел их амнистировать. Допрос свидетелей длился до вечера, а к вечеру в зал вошли солдаты короля и увели всех задержанных гостей в башню.

А на рассвете начался заключительный акт правосудия. Король снова созвал епископов и прелатов в большой зал, чтобы выслушать их мнение об обвинениях, выдвинутых Густавом Тролле. Для верности пригласили и самого епископа. В результате восемь из приглашённых высказались в пользу этого обвинения. В полдень церковников по два-три человека стали без всяких объяснений выводить из зала, в то время как личный каноник короля епископ Енс Бельденак утешал оставшихся обещаниями своего господина не тронуть и волоса с головы церкви.

Итак, епископы стали первой жертвой датского меча. За ними последовали остальные, запертые в башне. Всем отрубали головы. Казнь проходила на Большой площади перед ратушей — на месте казни позднее воздвигли Биржу. К месту казни волокли людей из города, их арестовывали на дому. Всего Кристиан II загубил 82 души. Кровь текла ручьем, а трупы казнённых не убирали до субботы.

Некоторые историки склонны во всём считать виноватым епископа Тролле, пытавшегося защитить своё имущество и жизнь от посягательств Молодого Стюре. Другие винят во всём датского короля, который воспользовался жалобой Тролле для сведения счётов с партией Молодого Стюре. Король вошёл в шведскую историю под именем Кристиана Кровавого.

Шведская столица разделена на две половины: южную и северную. Посередине находится озеро Мэларен. Обе части города соединяются тремя мостовыми артериями: одна проходит через острова Малый и Большой Эссинген, вторая называется Западным мостом, а третья — целая система мостов — проходит через Старый город к Сёдермальму. Это придаёт Стокгольму исключительно живописный вид, но делает его весьма неудобным с оперативной точки зрения. Незаметное для всевидящего ока СЭПО перемещение из северной части столицы в южную и наоборот представляется довольно хлопотным предприятием.

Как многие столицы Скандинавии и Европы, Стокгольм включает в себя саму городскую коммуну с населением около 700 тысяч человек (так называемый Малый Стокгольм) и Большой Стокгольм с прилегающими коммунами Спонга, Соллентуна, Сульна и др. Окраины города возникали и создавались обычно на базе старых посёлков. Как правило, они состоят из торгового центра, небольших административных блоков и жилых кварталов, застроенных преимущественно одноэтажными виллами. Причин для появления в этих районах у разведчика-дипломата практически нет, если с большой натяжкой не считать приемлемой легенду посещения торговых центров.

Одним словом, это не Копенгаген.

Вся деловая жизнь города сосредоточена в Норрмальме и Кунгсхольме, частично в Эстермальме, где традиционно располагаются жилища богатых и аристократических слоёв города, а также Сёдермальме — пролетарском районе. Остров Лидингё, расположенный на северо-востоке столицы, тоже используется в основном в качестве спального района, его облюбовали представители нового поколения буржуазии и зажиточной интеллигенции. На острове находится знаменитый Миллесгорден — сад Карла Мил-леса, одного из самых талантливых шведских скульпторов, статуи которого поставлены чуть ли не в каждом городе Швеции.

...По прибытии в командировку я занял квартиру моего предшественника, находившуюся в северном пригороде Акалла, удалённом от центра более чем на двадцать километров. Это было чрезвычайно неудобно со всех точек зрения, и главное неудобство состояло в несовместимости наших с женой режимов работы (ей приходилось ездить на работу в посольство в самое разное время дня и пристраивать ребёнка либо в импровизированный детский сад, либо у знакомых)[43] и проблеме доставки её домой, когда я был занят оперативными делами в городе. Помучавшись почти два года, я наконец подобрал квартиру на Рёрстрандсгатан, что на Санкт-Эриксплане, всего в двух километрах от улицы Ёрвелля.

Говорят, на Рёрстрандсгатан когда-то у кого-то останавливался Ленин, но точно установить не удалось даже корреспонденту «Известий» Марату Зубко, специализировавшемуся на стокгольмской «лениниане». В те времена было весьма конъюнктурным делом собирать информацию об эксплуатации трудящегося населения Запада и о пребывании вождя мирового пролетариата в той или иной столице Европы. Повезло журналистам, аккредитованным в Стокгольме, Копенгагене, Хельсинки, Лондоне, Женеве! И как не повезло их коллегам, направленным в какие-нибудь захолустные Бамако, Лиму, Рио-де-Жанейро или Нью-Йорк! Ильич там побывать не успел.

* * *

Итак, первое сравнение Стокгольма с Копенгагеном было не в пользу первого.

Позже, спустя полтора-два года, я найду в Стокгольме свою прелесть и тоже полюблю его за удивительное сочетание камня и воды, которым так славится Петербург, за свежий воздух, обилие парков, скверов и рощ, обрамляющих его словно зелёное ожерелье, за неуловимый аромат старины, витающий в воздухе. Здесь всё дышит величавым покоем, умиротворением и неторопливым течением жизни.

Выйдите ранним утром на крутой берег Стадсгордена, с высоты которого откроется захватывающий дух на величественный ансамбль города, на распластанные по воде Солёного озера морские красавцы теплоходы, на утопающий в розовой дымке Юргорден и вознесшуюся к самым облакам телебашню, вздохните глоток солёного морского воздуха — и ваше сердце забьётся в унисон песне морского бродяги и самого любимого в Швеции барда Эверта Тоба, и вы впервые пожалеете о том, что Бог не дал вам крылья, как вон тем чайкам, парящим над городом, или, на худой конец, позавидуете счастливчику Нильсу Хольгерссону, облетевшему всю матушку-Швецию верхом на гусе по имени Мартин.

Вы бы тоже сделали круг над Королевским дворцом и церковью Риддархольмсчуркан, бросились с высоты стремглав к красно-кирпичной ратуше, как вихрь пронеслись бы над озером к Западному мосту, к зелёным купам дубово-липовой рощи Дрот-тнингхольма, поймали бы струю воздуха над летним дворцом и старинным театром и, налюбовавшись вдосталь геометрически правильными фигурами дорожек, аллей и клумб, развернулись бы обратно и полетели навстречу солнцу над кварталами Нор-рмальма и Эстермальма, который облюбовал для себя Фальк, герой «Красной комнаты» Августа Стриндберга, а потом воспарили бы к крутому берегу Сёдермальма, традиционной в прошлом обители бедных и униженных, чтобы проверить, не истощился ли в них алкогольный запах пивных и кабаков, так любимых сыном канцеляриста, поэтом и бродягой Карлом Ми-каэлем Веллманом.

Но что это произошло с вами?! Да вы не только перемахнули через водную преграду Мэларена, а улетели на два столетия назад в то розово-туманное утро 1769 года.

Это что за странный ялик тащится по воде от Большого Эс-синга к Лонгхольмену и что за странная компания собралась на его борту? Ба, да это собственной персоной бард, певец и гуляка Беллман со своей подругой Уллой Винблад и неизменными спутниками папашей Мовитцем и Фредманом, возвращающиеся с загородней попойки.


Внешне выглядел неряшливо: борода и бакенбарды плохо подстрижены, но в душе был весел.

Свежий ветерок слегка колышет паруса, которыми правит небритый Фредман. Карл Микаэль находится в приподнятом настроении, на него в буквальном смысле «нашёл стих». Он возлежит на корме на клоке соломы, правой рукой обнимает пьяную и счастливую Уллу и громко декламирует свои стихи, которые в это утро сами просятся наружу из его молодой проспиртованной глотки:

Солнце светит ярко, кругло,

Словно зеркало вода.

Постепенно надувает

Свежий ветер паруса[44].

— Славно, славно погуляли мы сегодня, — вздыхает Фредман, закатывая от приятных воспоминаний глаза.

— Устал я от всего, чёрт бы вас побрал, — бранится папаша Мовитц и заходится в страшном приступе кашля. — Быстрей бы добраться до постели. Охо-хо-хо-хо! Бедные мои косточки.

Компания обгоняет лодки, доверху нагруженные морковью, капустой, зеленью, битыми курами и прочей крестьянской снедью.

— Откуда будете? — интересуется папаша Мовитц.

— Мы с Ловёна, везём петрушку, зелень, молоко, спелые яблоки, — чинно отвечает ему высокий жилистый крестьянин.

— А мы из Хэссельбю, плывём в город продавать масло и черешню, — вторит ему другой.

Мимо проплывает купающийся в зелени остров Малый Эссинген, впереди показывается Лонгхольмская городская таможня. Это вдохновляет Веллмана на новое четверостишие:

В травке спряталась корова,

Испугавшись дойки.

Рыжий бык пускает к небу

Голубые струйки[45].

Ялик минует фаянсовую фабрику в Мариеберге, и в нос ударяет резкий запах селитры, которую делают на соседней фабрике в Кунгсхольме.

— Фи, какая гадость, — морщит свой носик Улла Винблад, делая вид, что всю свою сознательную жизнь провела в изысканных салонах и гостиных, а не на задворках Росенлунда. Все как по команде умолкают при виде тюремного заведения на острове Лонгхольмен, ползующегося в городе дурной славой.

— Когда-нибудь, Улла, и ты попадёшь туда, — мрачно предвещает своей спутнице Фредман. — А это для тебя, — указывает он пальцем на единственный в городе лазарет, врачующий венерические болезни. На сей раз возглас Фредмана касается Мовитца.

Ялик оставляет позади фабричные кварталы Рёрстранда с тесными и грязными улочками и жалкими домишками рабочих, в которых господствуют нищета, разврат и чахотка. Наравне с Парижем Стокгольм занимал одно из первых мест в Европе по смертности своих обитателей. Со стороны Брункеберга, на котором произошла знаменитая битва шведов с датчанами, слышны звуки трубы — это сторож делает побудку всё ещё спящему городу. На колокольне одной из церквей звонит колокол, на улицах появляются разносчики воды, открываются пекарни, потянуло едким дымком из кузницы.

Ялик причаливает неподалёку от Рыцарского холма, и вся компания направляет свои стопы к жениху Уллы, моряку Нур-стрёму, державшему шинок, чтобы опохмелиться у него после бурной ночи и набраться сил для нового дня.

Веллману надо бы явиться на работу — он числился секретарём какой-то канцелярии, но именно числился, потому что работа его не интересовала. Его интересовали люди — солдаты, купцы, художники, бродяги, проститутки и прочие деклассированные элементы, которые окружали его с самого детства. Он любил и хорошо знал Стокгольм и подробно описывал свои похождения в нём в так называемых посланиях. Сам Густав III благоволил к поэту Веллману и наслаждался его фривольной поэзией, и это внимание первого лица в государстве спасало безалаберного Веллмана от многих бед и неприятностей.

Фредман был зажиточным часовщиком, но после неудачного брака «сошёл с колеи» и быстро спустил все деньги в кабаках. Папаша Мовитц, когда-то служивший в артиллерии, стал инвалидом и уличным и кабацким музыкантом. Улла Винблад, дочь артиллериста, совращённая каким-то русским полковником, была теперь кабацкой девкой и «уличной нимфой».

Улла Винблад, дорогая,

Вся живая, огневая,

Ты всегда готова к свадьбе, —

писал о ней Веллман.

К.М.Беллман оставил после себя целую серию стихотворений, поэм и посланий с удивительно тонким и ироничным описанием всего того, что его окружало. В стране бурно развивалась наука и культура, густавианская эпоха была в самом разгаре. Шведский Державин, Барков и Давыдов в одном лице, он сам был продуктом этой эпохи, выразителем её духа и атмосферы — атмосферы лёгкости, фривольности и утончённости. Его миром были кабаки и рестораны, по ним мы узнаём историю города и его обитателей. Его называли придворным шутом в театральной державе Густава III.

После смерти короля для Веллмана наступили трудные времена: он не успевал отбиваться от затаившихся до сих пор кредиторов и судейских чиновников. Когда он умер от чахотки в 1795 году, почти никого из его друзей и знакомых уже не было в живых. Улла Винблад пережила его всего на три года, но лучше бы было, если бы она умерла раньше.

На пороге нового века Стокгольм Веллмана прекратил своё существование.

...Заглянем вместе с волшебным гусем и Нильсом Хольгерссоном в глубь истории ещё на сто лет и воспарим над кварталами Сёдермальма. Их ещё не коснулась рука строителя и архитектора: кругом сады и палисады, болота и трясины, холмы и скалы.

Стоит ядрёная сентябрьская погода — преддверие бабьего лета. Там и тут к небу поднимаются дымки винокурен, размахивают крыльями ветряные мельницы. По улицам бродят драчливые и недовольные солдаты-инвалиды, больные рабочие-текстильщики, пьяные матросы в обнимку с финскими девицами.

Эту идилличную картинку нарушают дикие крики, доносящиеся со стороны подворья королевского переводчика Даниила Анастасиуса. Из дома выбегает простоволосая женщина и, оглашая улицу истошными криками, направляется к зданию суда. В присутственном месте она представляется Марией да Валлентина. Не переставая рыдать, она рассказывает судье, что её жилец Йоханн Александер Селецки две недели тому назад заявился домой в пьяном виде и нанёс её мужу Даниилу Анастасиусу и пытавшейся утихомирить буяна свояченице несколько ножевых ран, от которых муж только что скончался.

— Неизвестно ещё, выживет ли сестра покойника,—причитает то ли португалка, то ли испанка на ломаном шведском языке.

— Что послужило причиной драки между вашим мужем и постояльцем? — пытливо всматриваясь в бегающие блудливые глазки женщины, спрашивает судья.

— А кто его... их знает... Пьяный он был, постоялец-то!

— А что это у тебя светится под глазом? — Судья указывает перстом прямо в синяк.

Мария перестаёт хныкать, вся сжимается, как кошка перед прыжком:

— Это вас не касается. Поскользнулась и упала, если хотите знать.

— Ну хорошо, хорошо...Что же ты хочешь, женщина?

— Я хочу, чтобы убийцу примерно наказали, а мне пусть возместят расходы на его содержание в течение восьми месяцев. Селецки задолжал мне большие деньги, а мне не на что похоронить мужа.

— Да будет так. Иди с богом домой.

К дому Анастасиуса направляется наряд солдат с алебардами и мушкетами. Некоторое время спустя они выходят из дома, подталкивая оружием тщедушного человечка в странной — то ли татарской, то ли немецкой — одежде, с жидкой бородёнкой, горделиво торчащей вверх, и направляются прямо в тюрьму.

Это и есть Йоханн А. Селецки. Под этим польско-шведским именем скрывается бывший подьячий Посольского приказа царя Алексея Михайловича Гришка Котошихин, завербованный несколько лет тому назад шведским послом в Москве Адольфом Эберсом и сбежавший на службу к шведскому королю Карлу XI.

В своём прошении на имя несовершеннолетнего шведского монарха перебежчик сообщал, что последнее время состоял при князе Якове Черкасском, ведшем переговоры о мире с поляками. Поляки со своим королём шведского происхождения Яном-Казимиром оказались неуступчивыми, и тогда Черкасский попытался воздействовать на них силой. Русские войска потерпели поражение, и Черкасский был отозван в Москву. На его место царь Алексей Михайлович направил своего любимца князя Юрия Долгорукого, но и тот на переговорах с польским королём успеха не добился. Тогда якобы Долгорукий обратился к Котошихину с требованием сочинить царю на Черкасского донос с обвинением в том, что он «сгубил войско царское», за что посулил подьячему награду. Гришка же, якобы опасаясь попасть в опасную распрю между князьями, предпочёл бежать в Польшу, а уже оттуда, наскитавшись вдоволь в Пруссии и Ингерманлан-дии, — в Швецию.

В Нарве, где в то время находилась резиденция шведского генерал-губернаторства Ингерманландия, Гришка обратился к губернатору Якобу Таубе, а тот, найдя его вельми полезным, переправил в Стокгольм — или по-русски Стекольню.

Между тем русские власти дознались о бегстве подьячего и установили следы его пребывания в Нарве. Новгородский воевода князь Ромодановский потребовал от Таубе выдачи предателя. Якоб Таубе избрал тактику проволочек и сообщил, что Котошихин «прибыл в Нарву гол и наг, так что обе ноги его от холода опухли и были озноблены». Григорий-де Котошихин «желает ехать назад к своему государю, но по своему убожеству и наготе никуда пуститься не может».

В общем, разыгрывалась известная и в наши времена комедия с перебежчиками.

В Стекольню Котошихин прибыл под именем Селецкош. Обласканный ингерманландским воеводой и получивший в дорогу целых сорок рублей, он немедленно потребовал представить его пред светлые очи Карлуса XI. В челобитной, поданной в Государственный совет Швеции, он пишет:

«Живу четвёртую неделю, а его Королевского Величества очей не видел...» (Здорово напоминает перебежчика нашего времени Голицына, также по прибытии к своим американским патронам потребовавшего свидания с президентом США.) Котошихин-Селецкий напоминает, что живёт в шведской столице без всякого дела и просит, чтоб ему «какая служба была учинена» — естественно, с казённой квартирой и харчами.

В шведских архивах сохранились документы, из которых явствует, что служба предателю была-таки учинена: на обзаведение в «здешнем краю» ему было выдано в общей сумме 450 серебряных дилеров, и он был определён на службу в государственный архив в качестве помощника к королевскому переводчику Даниилу Анастасиусу. У него он и поселился на жительство.

И всё было бы хорошо, если бы не чрезвычайное самолюбие и не вздорный характер бывшего подьячего: то ли он был недоволен своим служебным положением, то ли начал ухаживать за молодой женой своего начальника, то ли по обеим этим причинам, но в конце августа 1667 года в доме у королевского переводчика случилась, вероятно, драка, в которой постоялец Котошихин смертельно ранил своего хозяина.

Суд Сёдермальма уже 12 сентября приговорил Котошихина к смерти. 21 октября Государственный совет утвердил приговор суда, и вскорости он был предан казни. Для шведов, да и для самого Гришки смерть, вероятно, пришла вовремя, потому что русский посол Иван Леонтьев стучал в Стекольне во все двери, настойчиво требуя у шведов обратной выдачи «изменника и вора».

От Гришки Котошихина, первого русского перебежчика в Швеции, остались два трактата: «О России в царствование Алексея Михайловича» и «О некоторых русских обычаях». Как и все предатели, он усердно отрабатывал полученные сребреники, чтобы шведы поверили, что он действительно служил королю «до самой смерти без измены, а ежели что не так то достоин смертной казни безо всякой пощады».

К. охотно делится с нами информацией не потому; что одно из наших подразделений считает его доверительной связью, в силу идеологической близости к нам.

После казни тело Котошихина было анатомировано знаменитым медиком Улафом Рюдбеком. Его кости, как писал шведский переводчик трактатов Котошихина, отданы на хранение в университет Упсалы «нанизанные на медные и стальные проволоки».

Это, пожалуй, единственный случай в истории разведки, когда кости перебежчика использовались как наглядное пособие для студентов-медиков. Предатели нашего просвещённого века такой сомнительной чести не удостаиваются.

Нет, что бы там ни говорили, а прогресс он во всём чувствуется!

Ну что ж, шведскую столицу—в основном с высоты птичьего полёта — я более-менее представил.

Настало время высказать


НЕКОТОРЫЕ ГЛУБОКОМЫСЛЕННЫЕ И НЕ ОЧЕНЬ ГЛУБОКОМЫСЛЕННЫЕ НАБЛЮДЕНИЯ

Что нужно Лондону, то рано для Москвы.

А. С. Пушкин

В отличие от Дании, отношения России и Советского Союза со Швецией складывались всегда не просто. Наша общая история была весьма отягощена кровавыми столкновениями, спорами и соперничеством за влияние на Балтике и в Европе, а в советский период и во время холодной войны на старые, незажившие раны добавилось соли в виде неприятных эпизодов со сбитием шведских самолётов, похабного дела с Раулем Валленбергом, неуклюжей аварии советской подводной лодки в Карлскруне и прочая и прочая.

В Швеции я скоро сделал для себя открытие, что недоверие шведов к русским уходит своими корнями в далёкое прошлое, а антисоветизм или антикоммунизм — явление вторичное, тем более что благодаря многолетнему социал-демократическому правлению капиталистическая Швеция в идеологическом плане с годами стала в принципе нам ближе, чем любая другая страна Запада. Недоверие к восточному соседу проявляется в основном в антирусских настроениях. Думаю, что если бы наша внешняя политика и дипломатия строилась на этой посылке, то при обоюдном желании обоих государств можно бы было расчистить старые завалы в советско(российско)-шведских отношениях и открыть в них новую страницу.

И виноваты в этих завалах обе стороны. Придерживаясь формально нейтралитета, Швеция на самом деле не была нейтральной страной и активно сотрудничала с гитлеровской Германией и нашими потенциальными противниками США и НАТО, давая Советскому Союзу повод для дополнительных подозрений. Жёсткая политическая линия, к сожалению, неизменно присутствовала в практических контактах с обеих сторон.

Интересно, что в шведско-российском противостоянии субъективными виновниками являются... Дания и Норвегия.

На раннем этапе своего развития Швеция значительно уступала более сильным норвежским и датским соседям, которые активно «осваивали» для себя Запад, Север и Юг Европы. Шведским викингам для удовлетворения своего пассионарного развития оставался лишь Восток, и они туда естественно устремились: в Финляндию, Карелию, Прибалтику и Русь. На рубеже X—XI веков появляются варяги, а имена легендарных их конунгов Рюрика, Аскольда, Дира, Олега, Игоря, Свенельда, Сфенкла, Икмора и других стали неотъемлемой частью русской истории. Как бы там ни спорили историки «варяжского» и «патриотического» направлений, но в то далёкое время контакты с варягами были благотворны для обеих сторон. Произошёл своеобразный шведско-русский симбиоз.

Но потом всё пошло по линии обострения противоречий и силового противостояния. Военный историк С.А. Модестов за время X—XI веков насчитал шестнадцать вооружённых столкновений со Швецией. При этом он вывел определённую «цикличность геополитического давления на русско-шведском направлении». Русский цикл геополитической активности условно занимает 500 лет и падает на XIII—XVIII века, в то время как шведский цикл занимает 300 лет и совпадает с XII—XV веками. Стойкая предрасположенность Русского государства к продвижению на северо-запад (вспомним «окно в Европу»!) натолкнулась на аналогичную установку Швеции на экспансию в Северной Европе по всем азимутам.

Начиная с XVI века Швеция начинает ощущать себя крупной, а потом и великой европейской державой. Апогей её могущества пришёлся на время правления короля Густава II Адольфа, который со своей армией беспрепятственно «гулял» по всей Европе и по своему усмотрению вершил там дела. Но потом, как мы знаем, в геополитическом противостоянии с Россией шведы выдохлись и постепенно пришли к разумному изоляционизму и скандинавскому регионализму, что, по мнению С.А. Модестова, было дальновидным геостратегическим решением, которое «могло бы представлять практический интерес для нынешней России».

Хотя общее соотношение оборонительных и наступательных войн (согласно тому же С.А. Модестову, 7:9) говорит о большей заинтересованности в развязывании войн России, но изначально инициатива вооружённых конфликтов исходила именно от Швеции. Преобладание войн, инициативно начатых русскими, вызвано, по мнению историка, неудачным завершением предыдущих. То есть действиями России руководил чистый реваншизм!

Не спорю, возможно, оно так и есть. Мне важно было показать только основные вехи и факторы судьбоносного для шведов и русских сплетения разных интересов на одном и том же геополитическом поле. Другими словами, наши войны со шведами были фатально предопределены, и изменить тут что-либо было невозможно.

И это слегка утешает.

Утрату своих позиций в качестве европейской супердержавы, каковой Швеция была при своём безумном и невероятно храбром короле Карле XII, шведы подспудно и болезненно переживают до сих пор. И они хорошо знают, что виноваты в этом русские, в первую очередь сумасбродный царь Пётр. Нужно видеть, с каким блеском в глазах и восторгом осматривают шведы захваченные в Нарвской битве русские пушки, выставленные в качестве почётных экспонатов в музее «Грипсхольм» в Марифреде! Они до сих пор гордятся победами, одержанными шведскими солдатами двести пятьдесят с лишним лет тому назад. Ещё бы: 180 русских пушек и 230 знамён попали тогда, 20 ноября 1700 года, в руки шведам, высадившимся на берег в снежную бурю в порту Пернау и с ходу, как снег, обрушившимся на позиции русских! А ежегодные парады членов Каролингского общества, дефилирующие по улицам Стокгольма в каролингских мундирах образца начала XVIII века. А величественный памятник Карлу XII в центре столицы: король стоит в полный рост и жестом руки показывает на восток — там, за морем, ваш главный противник, мина дамер ок херрар[46], оттуда ждите опасность[47].

И действительно, если Пётр I нанёс по Шведской империи сокрушительный удар и основательно поколебал её величие, то последующие русские цари окончательно обкарнали Швецию, отобрав у неё и Финляндию. Впрочем, шведы сами виноваты в том, что в Наполеоновских войнах стали явно не на ту сторону и вместо присущего им практицизма дали убаюкать себя сильным антирусским и реваншистским эмоциям.

Конечно, никаких реваншистских планов шведы давно уже не вынашивают, но возникший синдром утраты великодержавия теперь генетически переходит из поколения в поколение — так, по всей видимости, и мы, русские, долго ещё будем ощущать развал Советского Союза.

Межгосударственная неприязнь прошлого, не успев как следует стадиться и исчезнуть из памяти новых поколений, усугубилась новыми деяниями, инициатором которых, по вышеописанной теории С.А. Модестова, были шведы, а виновниками всегда оказывались мы, русские. (Впрочем, русские всегда были в чём-то виноваты перед Западом — вероятно, на том основании, что они есть.)

Серьёзным источником раздражений на канале советскошведских отношений явилась прогерманская в первые годы войны позиция Швеции, выразившаяся в грубом нарушении принципов нейтралитета страны. Общеизвестно, что немцы в течение всей войны непрерывно вывозили из Швеции высококачественную кирунскую железную руду и платили за неё шведам хорошую цену. Но, кажется, дело было не только в деньгах, а в прогерманских настроениях тогдашних правителей, которые при всей любви к Великобритании, Франции и США делали ставку на Германию, потому что, по их расчётам, она должна была победить. Шведская территория использовалась вермахтом для транспортирования раненых из соседней Норвегии и переброски туда свежих пополнений.

Шведы объясняли, что они не в силах противостоять нажиму Гитлера и за сохранение своего суверенитета были вынуждены платить ему определённую дань в виде утраты нейтралитета. Трудно сказать, был ли у шведов другой выбор, но у антигитлеровской коалиции поведение шведов, мягко говоря, вызывало протест. Впрочем, ни США, ни Англия, ни СССР не прибегали к крайним мерам наказания Швеции, опасаясь, что такие крутые меры могли окончательно подтолкнуть шведов в объятия Гитлера.


Позиция Т. в движении неприсоединения определяется тем, что Т. не является членом движения неприсоединения.

С другой стороны, займи шведы непреклонную и принципиальную позицию по отношению к фашистам, вряд ли у последних хватило бы ресурсов на то, чтобы распылять свои силы на противостояние со Швецией. Думается, это могло приходить тогда в голову и самим шведам, но тем не менее они предпочли сделать так, как сделали.

С наступлением холодной войны Швеция опять, несмотря на свой нейтралитет, по отношению к Советскому Союзу заняла фактически пронатовскую позицию, активно сотрудничая в политической, военной и экономической областях с ведущими странами Запада. Она вела своими силами агентурную и радиолокационную разведку против Советского Союза и предоставляла свою территорию в распоряжение спецслужб стран НАТО, ведущих активную разведывательную и подрывную деятельность против нашей страны.

Всё это далеко не способствовало поддержанию добрососедских отношений между двумя странами, а создавало только дополнительные осложнения. В начале 50-х годов, при достаточно спорных обстоятельствах, над Балтийским морем были сбиты два самолёта типа «Каталина» — по советской версии, над территориальными водами Советского Союза, а по шведской — над нейтральными водами. Никто из экипажей самолётов не уцелел. Шведы утверждали, что самолёты выполняли обычный патрульный полёт над Балтикой, в то время как наша сторона доказывала, что оба самолёта нарушили границу СССР в разведывательных целях. Теперь и шведы узнали всю правду об этой трагедии: шведские самолёты и в самом деле выполняли задание спецслужб США и НАТО и грубо нарушили воздушное пространство Советского Союза.

Но самым большим раздражителем, имеющим долгоиграющий эффект, стало дело Рауля Валленберга. До последнего времени в Советском Союзе мало кто слышал это имя. В Швеции же его знают все от мала до велика. С одной стороны, оно стало символом самопожертвования и героизма, а с другой — грубого произвола и беззакония. Напомню читателю о главных деталях этого дела, о котором на Западе, а последнее время и у нас писали очень много.

Рауль Валленберг — член всемирно известного семейного клана Валленбергов, который стоит в одном ряду с такими именами, как Ротшильды, Рокфеллеры, Дюпоны, Форды и др. Основатель клана Якоб Валленберг в середине XVIII века составил состояние на торговле с Ост-Индией. Постепенно Валленберги прибрали к рукам несметные богатства, контролируя банки («Скандинависка Эншильда Банкен» до сих пор считается одним из крупнейших финансовых заведений в Европе), промышленность («Л.М. Эрикссон», «АСЕА», СКФ, «Альфа Лаваль» и пр.), гражданскую авиацию (САС) и торговлю. Валленберги присутствуют везде и всюду, хотя вывески с их именами в Швеции нигде не встретишь. «Esse non videvi» — «Быть, но оставаться невидимым» — вот их кредо.

В 1944 году, когда германские нацисты стали угрожать венгерским евреям уничтожением (а на самом деле приглашали международных, в первую очередь американских, сионистов к сотрудничеству, надеясь получить от них солидный выкуп за намеченные жертвы), Рауль Валленберг, которому тогда было 31 год, по поручению Совета по делам беженцев под прикрытием атташе шведской миссии в Будапеште выезжает в Венгрию, имея на руках практически неограниченные материальные средства и мандат совета на выкуп евреев у нацистов. Действую лестью, подкупом и угрозой, Р. Валленбергу удалось войти в контакт с руководящей нацистской верхушкой и спасти от гибели около 20 тысяч венгерских евреев. Он выдавал им охранные грамоты, платил выкуп нацистам, некоторых переправлял в США, но большинство по его настоянию концентрировалось в особых гетто. Небезызвестный подполковник СС Адольф Эйхман организовал на Валленберга неудачную попытку покушения, неоднократно угрожал ему, но швед продолжал налево и направо раздавать евреям охранные документы, пренебрегая грозившей ему опасностью.

При взятии Будапешта советскими войсками Р. Валленберг вступил в контакт с советскими военными, а затем бесследно исчез. Шведы по дипломатическим каналам неоднократно обращались к Молотову и Сталину, но неизменно получали в ответ, что советские компетентные органы сведениями о Валленберге не располагают. В 1957 году, однако, уступив настойчивым требованиям шведской стороны, министр иностранных дел Громыко в памятной записке сообщил шведам, что Рауль Валленберг в 1947 году скончался в советской тюрьме от сердечной недостаточности.

Родственники Рауля подвергли эти сведения сомнению, полагая его живым и содержащимся по-прежнему в одной из тюрем КГБ. Можно предположить, что они уже тогда слишком хорошо знали об истинной подоплеке венгерской миссии Рауля, а потому и не поверили в информацию о его гибели. А между тем то там, то тут они находили отклики на следы пребывания Валленберга в советских тюрьмах после 1947 года: об этом проговаривались некоторые советские граждане, об этом сообщали многочисленные иностранцы, возвращавшиеся из советских лагерей для военнопленных. Неоднократно назывались места, где Валленберг якобы содержался последнее время: Владимирский централ, лагерь в Братске.

Из всего множества свидетельских показаний, считает один шведский эксперт, можно отобрать как минимум пятнадцать достоверных. Особенно поражают показания покойной Н. Шварц, известного шведского психиатра, которая получила сведения о Валленберге, живом, но больном психически, в 1960-х годах. Во время одной из научных конференций советский кардиолог Александр Мясников сообщил Шварц, что этот шведский дипломат лечится в психиатрической клинике под Москвой и что состояние его здоровья неважное. Однако, когда по информации шведки был сделан запрос в Москву, А. Мясников от своих слов отказался.

Официальная Москва по-прежнему продолжала утверждать, что Валленберга нет в живых и больше того, что в своё время сообщил Громыко, ей сказать нечего.

Шли годы, Швеция время от времени напоминала Советскому Союзу о Рауле Валленберге, но ничего нового в ответ не получала. У шведов стало уже традицией при любом официальном поводе ставить вопрос о судьбе Валленберга, а у русских—давать стандартный ответ о том, что тот умер в 1947 году. Время от времени семье пропавшего без вести удавалось всколыхнуть общественность, и тогда их голос звучал более настойчиво — особенно если и на «том» континенте усматривали подходящую возможность в том, чтобы присоединиться к кампании по делу Валленберга и заодно подразнить своего главного соперника.

Уже тогда я услышал от некоторых пожилых оперработников, что с Валленбергом дело обстоит не так просто, что он стал жертвой своих честолюбивых амбиций прославиться на поприще спасания людей и излишней доверчивости по отношению к недобропорядочным людям из США, пославшим его в Венгрию, и что есть данные, указывающие на то, что он был завербован Управлением стратегических сил для сбора информации не только о нацистах, но и о советских войсках. Шведы такую информацию отвергали «с порога», считая её оскорбительной для памяти великого гуманиста.

И вот наступили времёна развала Советского Союза и всеобщего хаоса как в умах властителей, так и в самом народе. Разверзлись хляби небесные, пооткрывались уста и развязались языки долготерпевшие, и открылись архивы секретные, и шведы поспешили воспользоваться благоприятными возможностями для выяснения наболевшего за пятьдесят лет вопроса. Указом российского президента было осуществлено совместное российскошведское расследование, призванное внести наконец ясность в судьбу Валленберга, но комиссия, проработав энное время, была вынуждена признать, что поставленной цели достигнуть ей не удалось. Одно из двух: либо ей дали копнуть не так глубоко, либо архивы действительно не располагают соответствующими сведениями. В последнем случае это означает, что все письменные свидетельства по этому делу были уничтожены.

Итак, круг замкнулся. Теперь в общем-то стало ясно, что Рауль Валленберг действительно сгинул в 1947 году в тюрьме КГБ, но отчего и при каких обстоятельствах, узнать, вероятно, теперь уже не удастся.

Открыли свои архивы и США, и мир стал свидетелем старой как мир истории о том, как пылкого приверженца «истинно демократических ценностей» грубо использовали в своих узкопрофессиональных целях злые дяди из УСС. Говоря другими словами, американская разведка завербовала Валленберга и послала его в Венгрию под добропорядочной крышей спасать невинных людей. В жизни это часто бывает, когда нехорошие цели прикрываются благими намерениями.

Завербован был Рауль Валленберг сотрудником резидентуры УСС в Стокгольме Ивером Ольсеном летом 1944 года. Кандидатура Валленберга на роль агента УСС была одобрена самим Франклином Рузвельтом. В его задачу входило не только спасение евреев, но и обеспечение американской разведке доступа к силам венгерского Сопротивления, пытавшимся вырвать страну из союзнических объятий Гитлера.


Кларк высказал просьбу не передавать его на связь бразильцам или жёнам из числа советских граждан.

До вербовки Рауля американцы сделали несколько попыток проникнуть на территорию Венгрии, но все их агенты потерпели крах. Понятно, что в свете особо пристального внимания США к послевоенной судьбе Венгрии роль Валленберга как их агента трудно было переоценить. Шведские власти, чтобы хоть как-то смягчить реакцию американцев на их прогерманские деяния, поспешили обеспечить Валленберга прикрытием в своём дипломатическом представительстве в Венгрии.

Это важное задание, о котором, вероятно, стало известно советским спецслужбам, во многом объясняет покров таинственности, окружающий это дело до самого последнего времени. Это никоим образом не оправдывает Сталина — в том, что судьбу Валленберга решал именно он, сомнений быть не может, — и его сподвижников, но помогает понять, в какой сложный переплёт, вероятно, попал и сам американский агент, и его тюремщики.

Томаш Вереш, проживающий в США, а во время войны — фотограф, нанятый Валленбергом в Будапеште, вспоминает, что во время боёв за Будапешт шеф выезжал наблюдать за действиями советской артиллерии и просил его делать фотоснимки. Из одного донесения УСС явствует, что Валленберг поддерживал контакт с венгерским Сопротивлением и переправлял от них информацию в Стокгольм для И. Ольсена.

Когда Красная армия вошла в Будапешт, Валленберг сам вышел на её представителей и потребовал, чтобы его отвели в штаб. Он провёл там ночь, а потом отправился в миссию за документами, которые он должен был показать советскому высшему командованию. На следующий день он приехал в еврейское гетто в сопровождении трёх советских солдат на мотоцикле с коляской. Швед поговорил с некоторыми своими знакомыми подопечными, в том числе с другом детства Ласло Пето, и сообщил им, что намеревается отправиться в Дебрецен, где находился штаб советских войск в этом районе, чтобы попросить там продуктов и лекарств для обитателей гетто.

Он обещал вернуться из Дебрецена за неделю.

— Он выглядел абсолютно уверенным, — вспоминал Пето, проживающий теперь в Бразилии. — Он в шутку сказал, что не знает, следует ли ему полагать себя гостем или пленником русских. Но это была именно шутка. Он легко мог от них ускользнуть.

К концу января 1945 года Рауль Валленберг уже находился в Лубянской тюрьме в Москве.

Между тем в самой Швеции были люди, которые не хотели возвращения Рауля Валленберга домой. Как ни странно, к ним принадлежали наиболее влиятельные члены клана Валленбергов. Сводный брат Рауля Ги фон Дардель, проживающий в Швейцарии, высказал в интервью Шведскому телеграфному бюро ТТ предположение, что Рауль может слишком много знать о крупных делах фирмы в Венгрии и Германии и неприглядной роли Швеции во время войны. Возможно, именно по этим причинам наиболее влиятельные члены семьи не проявляют особой активности в выяснении судьбы своего пропавшего родственника.

Излишне говорить, что те, кто считал (и справедливо считал) Рауля Валленберга настоящим героем, несправедливо ставшим жертвой сталинского произвола, не приемлют версию о его шпионской деятельности. Мне кажется, теперь это не имеет никакого значения. По всей вероятности, Рауля Валленберга давно нет в живых, и был ли он американским шпионом или нет, это уже ему помочь не может.

И пока остаются белые пятна в таинственной судьбе этого шведа, до тех пор у шведской стороны будет оставаться неудовлетворённость проведенными расследованиями и вероятность того, что от шведов можно и в будущем ожидать справедливых обращений по этому поводу.

Российским властям ещё рано сдавать дело Валленберга в архив.

* * *

Пусть у читателя не создаётся мнения, что шведы пекутся только о своих гражданах и что им сугубо наплевать на то, как обращаются с людьми в других странах. Шведы традиционно проявляют и внимание, и интерес к тому, как соблюдаются права человека в других странах. Правда, не всегда этот интерес был бескорыстен, но в любом случае они не жалеют усилий для поддержания своего имиджа мирового правозащитника. Отчасти я объясняю это явление и тем, что внутри шведского общества не так уж много серьёзных проблем, поэтому они обращают свою нерастраченную энергию вовне. Тем не менее достоин упоминания факт того, что Швеция — единственная страна в мире, которая в своё время выполнила рекомендацию ООН о том, чтобы помощь развитых в промышленном отношении стран развивающимся странам составляла не менее 1%.

В отношениях со шведами много неприятностей в 1970-х годах нам доставило дело торгового моряка Агапова, сбежавшего со своего корабля при заходе в Стокгольм и попросившего у шведов политического убежища.

Моряк поселился в небольшом провинциальном городке Арбуга, устроился с помощью СИВ на работу, обзавёлся жильём и... затосковал по семье. Тогда ещё не было Общеевропейского совещания и Хельсинского соглашения с третьей «корзиной» вопросов, затрагивающих права человека, а потому не существовало и понятия «воссоединение семьи через границу». Советский Союз осуществлял жёсткую и простую, как лысая коленка, линию «не пущать!» и только в отдельных случаях, когда Запад начинал давить на Москву, подключая все силы и средства, вплоть до обращения на правительственном уровне, делал послабления.

Сначала Агапов через шведских посредников обратился в посольство на Ёрвелльсгатан с заявлением разрешить его жене и дочери приехать к нему в Швецию на постоянное жительство. В соответствии с установленной процедурой посольство переправило его заявления в Москву, и оттуда оно, вероятно, попало в Ленинград, откуда моряк был родом. Вскорости посольством был получен отрицательный ответ из Москвы, суть которого сводилась к тому, что дезертир должен вернуться в Союз и предстать перед судом, чтобы понести справедливое наказание.

Шведские друзья эмигранта из Арбуги близко восприняли его семейную проблему и организовали общественный комитет, поставивший своей целью добиться приезда его семьи в Швецию. Деятельность комитета получила широкую огласку, потому что к ней вполне естественно подключились не только радетели семейного счастья эмигрантов из России, но и другие заинтересованные круги и лица, увидевшие возможность придать делу политическую окраску.

Впрочем, по сути, это дело было тогда политическим, потому что любой аспект отношений с нашей страной был так или иначе связан с политикой.

Комитет стал регулярно устраивать перед нашим посольством демонстрации с требованиями удовлетворить просьбу Агапова, подключать средства массовой информации, устраивать обструкции советским официальным лицам, когда они прибывали в Швецию, будоражить общественность — одним словом, шведы подняли на ноги чуть ли не всю страну, чтобы оказать давление на Москву.

Когда этого оказалось мало, в дело пустили тяжёлую артиллерию: при каждом удобном поводе о деле Агапова нам напоминали премьер-министр страны, министр иностранных дел, но все усилия шведов оказывались тем не менее тщетными.

Кажется, в 1980 году шведы пошли на крайние меры.

Они решили вывезти семью нелегально.

Комитет подобрал одного молодого авантюриста, который взялся за весьма рискованное дело: на небольшом самолёте пересечь финско-советскую границу, сесть в заданном районе Советского Союза, посадить жену с ребёнком в самолёт и доставить их в Швецию.


По сведениям из авиационных кругов, близких к МИД...

Самое интересное, что такое рискованное мероприятие готовилось при участии журналистов, которые должны были сделать репортаж о подвиге шведского лётчика, решившегося ценой жизни доказать, что утверждение «советская граница на замке» является блефом. (К этому времени в шведских СМИ появились публикации о том, что советские пограничники допустили на финском участке границы ряд промахов, не обнаружив нарушителя воздушного пространства, перелетевшего через границу на маленьком частном самолёте.) Несмотря на довольно широкий круг заговорщиков, сведения о подготовке нелегального пересечения советской границы за его рамки не вышли.

И репортаж о полёте в район Карельского перешейка появился в газетах!

Журналисты взахлёб рассказывали, как шведский лётчик ранним утром поднял свой самолётик с финского аэродрома и исчез по ту сторону железного занавеса, как мучительно долго тянулись часы ожидания и как, наконец, самолёт благополучно вернулся обратно. Сенсация оказалась, однако, не полной, потому что швед вернулся в Финляндию один. По его рассказам, всё прошло великолепно: он на малой высоте пересёк границу, без труда вышел в заданный район, нашёл нужное озеро, посадил самолёт на лёд (дело было зимой) и ждал ровно столько и даже больше, чем было обусловлено, жену моряка. Но она по неизвестным причинам в районе посадки самолёта так и не появилась.

Скандал был огромный, но только в местных средствах массовой информации. Даже по шведским законам лётчика следовало отдавать под суд, и прокурор Стокгольма даже завёл на него уголовное дело. Но судить «героя», естественно, никто не собирался.

Скоро в газетах появились странные статьи, в которых утверждалось, что лётчик находится под постоянным наблюдением психиатра, что он страдает тяжёлой формой шизофрении и что в настоящее время он помещён в стационар. Когда его вылечат, никто сказать не может. Больного человека отдавать под суд, естественно, нельзя. Как шизофреник получил доступ к управлению самолётом, пересекал шведско-финскую границу, садился на финский аэродром и проделывал обратный путь, одному богу известно.

Как ни странно, после этого инцидента Агапов и его комитет прекратили свою активную деятельность. Вероятно, они были настолько ошеломлены результатом своих усилий, на которые были потрачены последние моральные силы, что оправиться от этого шока уже больше не могли.

В наших же средствах массовой информации это дело огласки, естественно, не получило. Советские люди по-прежнему верили, что наша граница крепко охраняется, что наша ПВО зорко следит за небом и никакому супостату в наше воздушное пространство безнаказанно не сунуться.

Потребовался Руст, который посадил свой самолётик не на Карельском перешейке, а рядом с Кремлём, чтобы показать всему миру, что с защитой наших границ и охраной территории не всё в порядке.

Руста оставалось ждать около пяти лет.

Но он был уже далеко не первым.


ГОСУДАРСТВО ВСЕОБЩЕГО БЛАГОДЕНСТВИЯ

Благополучнее мы будем,

Коль не дерзнём в стремленье волн...

Г.Р Державин

Солидное впечатление произвели на меня шведские достижения, главное из которых — система социального обеспечения населения — родилось не в горниле классовых боёв и революций, а в ходе компромиссов между классами. Знаменитое Сальтшёбаденское соглашение между профсоюзами и Союзом предпринимателей от 1937 года заложило правила мирного сожительства главных антиподов на рынке труда и производства и в конечном результате привело к стабильному социальному миру в стране, росту производства и благосостояния трудящихся. В то время как в первой стране социализма, в подкрепление надуманного тезиса об углублении классовой борьбы в переходный период, выискивались и уничтожались миллионы врагов народа и революции, в стране, действительно разделённой на классы, эти классы искали компромисс во имя своего общего будущего.


Индия — страна чудес и легализации.

Американцы, приезжая в Швецию, искренне верили, что там установлен настоящий социализм. Во всяком случае, это было фактом в 1970-х годах, когда я работал в Швеции.

Наши пропагандисты, делая попытки объяснить природу и причины шведского феномена, всегда ссылались на то, что Швеция в течение последних ста пятидесяти лет воздерживалась от войн. Нейтралитет, конечно, сыграл тоже свою роль в созидании государства всеобщего благоденствия. Но тогда почему поверженная в кровавой бойне Германия опять перегнала нас, победителей, в своём экономическом и социальном развитии? И почему на сотом году нейтралитета Швеция всё ещё находилась в таком тяжёлом экономическом положении, что целый миллион шведов был вынужден эмигрировать в США? И почему благосостояние к шведам пришло лишь на сто пятидесятом году соблюдения этого самого нейтралитета? И почему мы после пятидесяти пяти лет мирной жизни ничуть не приблизились к намеченной цели и даже удалились от неё?

До последнего времени, ещё до войны, уровень жизни в Швеции был вполне сопоставим с нашим, но потом, в 1960-х, она сделала резкий рывок по всем направлениям, в то время как в Советском Союзе начался экономический спад, а потом застой, сменившийся смутой и полным коллапсом. В чём тут причина?

Ответ, кажется мне, довольно прост: всё заключается в людях, которые управляют страной. Шведские социал-демократы по заслуженному праву должны считаться отцами современной шведской нации. Это благодаря их дальновидной политике в стране установился классовый мир, далеко не означающий капитуляцию зарплатополучателей перед работодателями, как нам говорили на протяжении целого ряда лет. Нет, социал-демократы вместе с профсоюзами постоянно вели борьбу за свои права, то и дело наступали на пятки капиталистам и вынуждали их идти на уступки. И добились они этих уступок не путём экспроприаций и возврата награбленного, а путём бескровного эволюционного давления на капитал и равномерного распределения прибылей. Шведы избежали громких государственных переворотов и не стали развязывать разрушительных гражданских войн. Они сделали это в рамках обычной — буржуазной, разумеется, — парламентской демократии.

Да и шведские капиталисты оказались не такими твердолобыми, чтобы продолжать самоубийственную политику ограбления рабочих, которую сейчас проводят наши скороспелые олигархи. Они резонно рассудили, что лучше поделиться с ними куском пирога, чтобы сохранить сам пирог.

Вот так и возник социализм со шведским лицом.


По данным М., жизненный уровень в Швеции выше, чем в США. От вознаграждения за переданную информацию агент отказался.

Не будем вдаваться в детали о том, какой социализм построили шведы. Я бы назвал его государственным. Но работает он на каждого члена общества эффективно, результаты его — особенно на расстоянии — кажутся впечатляющими. При ближайшем рассмотрении на «солнечном лике» шведской демократии обнаруживаются многочисленные тёмные пятна.

О демократии в Швеции у нас в России говорили и говорят много — особенно наши так и не состоявшиеся «демократы». Мы почему-то забываем, что демократия — это диктатура закона и порядка, а потом уж — права и свобода как осознанная необходимость и ответственность перед обществом. С тем, что мы за двадцать лет построили у себя в России, демократия не имеет ничего общего. Взять хотя бы средства массовой информации. В Швеции мало найдётся журналистов и издателей, отваживающихся опубликовать откровенно расистские или профашистские материалы. По общественному телевидению (а другого у шведов нет) не передают передач, оскорбляющих чувства верующих и общепринятые принципы морали. Существует законодательство о СМИ, в котором содержатся ограничения на публикацию материалов, способных нанести ущерб государственной безопасности, то есть цензура. И вряд ли позавидуешь журналисту, пытающемуся обойти эти ограничения. А как же иначе?

В Швеции не приватизированы железные дороги, порты, почта, телеграф, электро-, гидро- и атомные станции. Государственные чиновники не имею права заниматься частным бизнесом и политикой. Нарушение закона, особенно налогового, связь с криминалом для шведского политика — смерть. Общественное мнение является высшим судьей страны, и попробуй скомпрометируй себя в его глазах!

Но люди есть люди, и всё человеческое шведам присуще — в той или иной степени. Поэтому шведская демократия даёт сбои, потому что осуществляется она с помощью людей, чиновников, стоящих у власти. Шведским чиновникам тоже не хочется «дурной» огласки, они тоже подвержены мелким страстям типа взяточничества, кумовства, жульничества и превышения полномочий. Они так же не любят критику, как и все другие бюрократы, а потому потихоньку преследуют неугодных им лиц.

Моя квартирная хозяйка Сигрид Талльму, бывший школьный врач, в полную меру хлебнула чашу борьбы с бюрократией по своему ведомству. Она боролась с ней несколько лет подряд, но потерпела полное поражение. Корпоративность школьных администраторов, равнодушие высшего начальства к злободневным проблемам оказались сильнее гражданского чувства простой школьной «врачихи», и ничего, кроме потери работы и здоровья, фру Талльму в результате не приобрела.

Камнем преткновения послужила проблема употребления наркотиков и алкоголя в шведских школах в 1960-х годах. Школьные власти, министерство образования закрывали на неё глаза и предоставляли развиваться ей в соответствии с естественным ходом событий. Фру Талльму била во все колокола, писала во все инстанции, обращалась к самому министру Улофу Пальме, призывая их к принятию необходимых мер, но получала в ответ одни отписки, сводившиеся к тому, что в шведских школах «всё хорошо, прекрасная маркиза!»

Более разочарованного в шведской демократии человека, нежели фру Сигрид Талльму, я не видел.

Шведские власти со времён отца социал-демократии Таге Эрландера водило за нос своих граждан, скрывая своё тесное сотрудничество с НАТО. Они имеют на своей совести так называемые шпионские судебные процессы, подобные делам Ю. Розенберга в США. Демократия Швеции омрачилась беспрецедентным полицейским преследованием левых и коммунистических элементов в стране. Она оказалась несостоятельной и в громком деле о так называемых нарушениях советскими, а потом и российскими подводными лодками морских границ Швеции, о чём мы расскажем ниже. И список таких изъянов на корпусе хвалёной шведской демократии можно было продолжить.

...По сравнению с Данией Швеция производит впечатление крупной державы. Так оно и есть на самом деле: и по территории, и по экономическому потенциалу, по достижениям в социальной и культурной областях, по степени влияния, оказываемого на другие страны и народы, и по той роли, которую шведы играют в международной жизни, Швеция, несомненно, является страной значительной. О шведах, Швеции и шведском образе жизни знают все: от президента США до самого нищего гражданина Бангладеш, мечтающего эмигрировать на западный берег Ботнического залива.

Прагматизм, трудолюбие и удивительное (для нас) законопослушание — вот, пожалуй, те три кита, на которых зиждется шведское общество. Последняя черта даёт о себе знать даже при сравнении шведов с другими европейскими народами. До последнего времени шведы вообще не знали замков и, уходя из дому, оставляли двери открытыми. Утаивание размеров доходов от государства — самое тяжкое преступление перед обществом.

Правда, «достижения» цивилизации — злоупотребление наркотиками, ограбления банков, подлоги, насилие и террор — в начале 1960-х стали активно вторгаться в городскую жизнь свеев и в настоящее время стали составной частью их буден. Но всё равно соблюдение закона, каким бы несправедливым он ни был, до сих пор входит в святую обязанность шведа.

Законопослушание оборачивается для нашего брата шпиона своей неприятной стороной. Слишком многие наши первичные контакты оказываются под контролем у СЭПО, потому что законопослушный швед частенько спешит доложить в контрразведку о своём знакомстве с советским дипломатом.

Швед пунктуален во всех мелочах, так что не стоит удивляться, если он позвонит в советское посольство и попросит передать господину второму секретарю Григорьеву, что он «опаздывает на встречу с ним в обусловленном ранее месте».

У нас уже много писали о самоубийствах в Швеции. Возможно, эту болезнь действительно можно отнести к чисто шведским, но за четыре с половиной года работы в стране у меня не создалось впечатления, что швед охотнее расстается с жизнью, чем норвежец или финн. Думаю, просто в стране дело подачи публике статистических данных поставлено честнее, чем у других. Хотя сами шведы, например писатель и классик современной шведской литературы Ивар Лу-Юханссон, утверждают, что они обладают удивительной способностью не быть счастливыми[48].

Интерес к сексу, а вернее, какое-то гипертрофированное отношение к нему на самом деле имеет место, как, впрочем, и в других странах Скандинавии. Сдаётся, суровые климатические условия существования, разбросанность и распылённость населения—оно в подавляющем большинстве было исключительно крестьянским и никогда не знало ни сёл, ни деревень и жило небольшими хуторами — в некоторой степени способствовало появлению в душе какого-то надрыва. Отношение полов может включать целую гамму сменяющих друг друга чувств: от истового почитания и обожествления до ненависти и первобытной жажды крови.

Оговорюсь сразу: всё это, конечно, чисто умозрительные заключения, основанные на моих личных наблюдениях и на чтении классической шведской литературы, в первую очередь А. Стриндберга, того же И. Лу-Юханссона, и относящиеся к экстремальным ситуациям, которые на практике имеют место не так уж часто. Не все же русские ленивы и беспечны, а американцы зациклены только на киношном мордобое и деньгах. Всё, что я сейчас рассказываю, носит, естественно, условный характер.

Швед любит выпить, но часто стыдится этого. Купив бутылку аквавита в «Сюстембулагете» — спиртное продаётся исключительно в государственных магазинах с этим названием, — швед не станет размахивать ею на виду у публики, а спрячет её в портфель или в сумку. Появление на улице в нетрезвом виде не рассматривается как какое-то геройство, а, наоборот, считается позорным поступком. Статистика показывает, что многие шведы страдают алкоголизмом, но редко кто из окружающих догадывается об этом, потому что больной выпивает не на виду у всех, а в одиночку у себя дома.


Как бы между прочим источник заметил, что сейчас он реже встречается с оперработником и это позитивно сказывается на соблюдении «сухого закона».

Швед, в отличие от великоросса, вообще стыдится своих слабостей и боится показать их окружающим. Его предпочтительная среда обитания — одиночество, а одиночество — благотворная почва для самокопания, самоанализа и раскаяния.

У шведов не принято приходить в чужой дом, даже к самым лучшим друзьям, без приглашения. Приём гостей не обязательно связан с обильным угощением — хозяева могут ограничиться и чашкой кофе. Застолье в нашем понимании существует, но устраивается оно в торжественных случаях, и тогда на столе не бывает недостатка ни в выпивке, ни в еде. Чужак и иностранец не должен огорчаться, что знакомый швед не приглашает его к себе в дом. Делается это исключительно редко и свидетельствует о степени доверия шведа к новому человеку. Вообще же шведы предпочитают встречаться на нейтральной почве. Дорога к дружбе со шведом длинна, но если она пройдена, то можно всегда рассчитывать на верность и взаимность.

Если уж зашла речь о застольях, то хотелось бы обязательно подчеркнуть необходимость соблюдения ритуала употребления алкоголя. После произнесения тоста тостующий, поднимая рюмку или бокал, по очереди обменивается взглядом с другими участниками стола, а потом уже делается «опрокидон». По шведским понятиям, чрезвычайно невежливо смотреть в это время в сторону соседки или уставить взор в крышку стола и вливать в себя между этими занятиями напиток. Говорят, что обычай смотреть друг другу в глаза во время пития возник в древние времена, когда конунги, встречаясь за столом, должны были продемонстрировать, что налитое в чаши вино, упаси боже, не отравлено и что они не боятся пить вино вместе со всеми.

Шведский застольный тост «Мин сколь, дин сколь ок алла ваккра фликуш сколь»[49] в той или иной форме дошёл почти до всех отдалённых уголков земного шара.

Милым архаичным явлением стал и обычай позвонить хозяевам на следующий день по телефону и поблагодарить их за вчерашний вечер — «такк фёр и гор» или не забыть произнести фразу «такк фёр сист» при первой встрече с хозяевами после того приятного междусобойчика. Являться со своей бутылкой вина или водки в гости, как правило, не принято, если на этот счёт не было других оговорок. При складчине или при встрече на »шведский» счёт (сами шведы употребляют термин «на гамбургский или немецкий счёт») каждый приносит спиртное и съестное с собой.

В отличие от датчан шведы большие формалисты и ярые приверженцы протокола, особенно на официальных приёмах и в других торжественных случаях. До последнего времени в стране существовала особая форма обращения друг к другу в третьем лице. Это — выше, чем и без того вежливая форма обращения на «вы», принятая во многих странах и языках мира.

Предположим, что на Уденсплане встретились двое знакомых, один из которых, к примеру, врач, а другой — профессор.

— Добрый день, господин профессор! Прекрасная сегодня погода, — говорит врач, снимая шляпу.

— Добрый день, господин доктор. Господин доктор прав: такой погоды я не припоминаю с лета памятного 1905 года, когда норвежцы разорвали с нами союз.

— Господин профессор читал сегодняшнюю «Дагенс ню-хетер»?

— Ещё нет. А что там чрезвычайного прочёл господин доктор?

— Господин профессор, вероятно, слышал, что Гитлер покончил с собой в бункере.

— Неужели? Господин доктор не ошибся?

И так далее в том же духе. В русском языке такая форма обращения употребима довольно редко, да и то в ироничном смысле. У шведов она исчезла к 1960-м годам, когда выходцы из простых слоёв, а не потомки заносчивых дворян и баронов стали определять политический климат в стране. Демократия так далеко шагнула вперёд, что в стране всё большее распространение получает форма обращения на «ты». Она используется учениками в школе по отношению к учителям, простым рабочим по отношению к министру или своему хозяину — практически во всех случаях жизни. Формой «вы» пользуются в основном иностранцы, всё ещё изучающие шведский язык по устаревшим учебникам.

Неофициальная, дружественная обстановка, например застолье, часто может сопровождаться пением и танцами. Шведы, в отличие от многих из нас, помнят слова своих народных песен и допевают их, как правило, до конца. С увлечением они танцуют и свои народные танцы.

Я не согласен с установившимся мнением о том, что шведы угрюмы, мрачны и скучны. Да, некоторые особи при некоторых обстоятельствах могут казаться вам слишком дотошными, слишком серьёзными или слишком занудными, но подавляющее большинство шведов и шведок так же любят веселье, праздники, как беспечные французы и легкомысленные итальянцы, и смех и юмор — не такие уж редкие у них гости. Другой вопрос, какое веселье, какой юмор: естественно, шведский юмор придётся не каждому по вкусу — особенно тем, кто привык к армянским или еврейским анекдотам, а шведский менталитет и темперамент будет отличаться от французского или итальянского.

Очень распространены в Швеции «фирменные» праздники, под которыми я имею в виду всякого рода юбилеи и памятные годовщины фирм, которые, как правило, отмечаются при участии всего персонала предприятия. Владельцы фирм тем более охотно идут на организацию таких веселий, что затрачиваемые ими средства не входят в сумму, облагаемую налогом.

Излюбленные «фирменные» праздники наступают в конце августа—начале сентября, когда приходит пора раков. Не знаю, откуда взялся такой обычай, но в это время буквально вся страна «наваливается» на раков: на шведских, турецких, русских и прочих. Полки и холодильники магазинов заблаговременно набиваются горами брикетов с раками, реклама доводит себя до истеричного состояния, предлагая самые вкусные, самые экологически чистые и мясистые экземпляры членистоногих, и всякая уважающая себя семья или компания обязательно покупает или заказывает себе на стол раков. Вполне естественно, к ракам подаётся охлаждённый со «слезой» аквавит, а потом всё это обильно «заливается» пивом. По окончании пиршества, когда захмелевшие участники с трудом поднимаются из-за стола, оставляют после себя весьма живописную картину: батареи пустых бутылок и целые терриконы из рачьих клешней и чешуи.

За неделю-другую до рождественских праздников шведы болеют от укуса другой «мухи», и все наперебой стараются попасть или, наоборот, пригласить к себе на стакан глинтвейна знакомых, друзей, сослуживцев. Проходят эти праздники всегда с большим подъёмом и являются своеобразной репетицией Рождества. (Рождество же я бы не назвал весёлым праздником — он скорее проходит в строгом соответствии с установившимися канонами сдержанности, умеренности, умиротворённости и миролюбия. Прямо как у Ч. Диккенса.) В то время, когда за окном свирепствуют морозы, кружит вьюга, а темнота спускается над городом сразу после 15.00, признаться, очень кстати оказаться за дружеским столом или в дружеском кругу вокруг большой крюшонницы с пахучим и горячим напитком, согревающим не только промёрзшие кости, но и душу.

Только в Швеции отмечают праздник с итальянским названием «Лючия». Он попадает на 13 декабря, когда темнота и холод полностью овладевают страной, и служит своеобразной компенсацией недостатка тепла и света. Праздник возник пару столетий назад, но никто не может сейчас вполне достоверно установить, когда именно и кто был его автором. Возможно, какой-нибудь странствующий купец, под впечатлением увиденных в Италии всякого рода шествий католиков во время праздников святых, попробовал повторить это на промёрзлой, покрытой толстым слоем снега земле Свеаландии. Эксперимент удался, и потом праздник Лючии стал повсеместно распространяться по всей стране, потому что пришёлся по душе меланхоличным и чувствительным в душе шведам.

Теперь это — красочный и светлый праздник, неотъемлемой частью которого являются свечи. Уже ранним утром девочки, облачившись в белые платья, подпоясанные красными или золотистыми поясками, со свечой в руке или еловым венком на голове, к которому также прикрепляются горящие свечи, входят в спальную комнату к родителям, будят их, если те спят, и угощают принесенными на подносе горячим кофе и булочками с шафраном. В темноте зимней ночи появляются свет и тепло.

Каждая школа, каждый класс, каждый рабочий коллектив выбирает свою Лючию — девочку или незамужнюю девушку, самую красивую, самую добрую и добродетельную, одевают её во всё белое, как Снегурочку, голову украшают венком с горящими свечами и пускаются вместе с ней — со свечами в руках — в медленное шествие, распевая псалмы и гимны, прогоняя тьму и принося с собой торжественную атмосферу мира и покоя.

В день летнего солнцестояния, 21 июня, празднуется день Середины лета. Где-нибудь на природе выбирается живописная ровная поляна, в центре её воздвигают высокий шест, на вершину шеста прикрепляют обруч или колесо, шест и обруч украшают живыми венками, и мужчины, и женщины начинают водить вокруг него хороводы. В танцы пускаются все от мала до велика, повсюду звучит народная музыка и песня. Музыканты, в оркестре которых обязательно присутствует скрипка, «трудятся» с раннего вечера и до рассвета—только успевают вытирать пот со лба! Под Упсалой есть постоянное место, на котором ежегодно отмечают этот праздник и на которое приезжают желающие со всей округи, то бишь провинции Свеаланд, в том числе и из Стокгольма.

А традиционная лыжная гонка Васалоппет! Теперь она стала международным спортивным состязанием, в котором может участвовать и увенчанный лаврами олимпийский чемпион, и школьник из Норрчёпинга, и пенсионерка из Мальмё. Не важно, что ты не станешь победителем или сойдёшь с лыжного марафона длиной около 150 километров, главное — это участие. Говорят, что первым эту дистанцию пробежал курьер, спешивший предупредить Густава Васу, тогда ещё скрывавшегося от датских ищеек у своих друзей в провинции Даларна, бастионе непокорных и строптивых шведских «бретонцев», о грозящей ему опасности.

Нет, что ни говорите, а традиция — это великая вещь. Если хотите подорвать дух народа, уничтожьте его традиции, и вы увидите, как на ваших глазах разрушится цементирующая государство сила. Народ, поддерживающий свои традиции, достоин всяческого уважения.

Шведы очень любят спорт, любимыми видами спорта традиционно считались зимние: хоккей с шайбой и мячом (банда), лыжи, коньки. Они и до сих пор пользуются у шведов большой популярностью. Когда многочисленные озёра и мелководные заливы на морском побережье затягиваются льдом, шведы собираются в небольшие группы, надевают коньки — длинные беговые «норвежки», вооружаются шестами с металлическими наконечниками, самодельными парусами, берут запас еды и кофе и пускаются в увлекательные путешествия по льду. Как правило, участвуют в таких походах целыми семьями. Ничего подобного я нигде больше не видел.

Последнее время шведы стали активно заниматься теннисом и горными лыжами — исключительно благодаря Бьёрну Боргу и Ингмару Стенмарку. Когда эти две звезды в середине 1970-х стали восходить на спортивном небосклоне, вся Швеция была от них без ума. Во всех магазинах, домах, офисах не выключались телевизоры, когда транслировались соревнования с участием этих двух великолепных спортсменов. У Борга и Стенмарка появилась масса последователей, и теперь Швеция превратилась в сильную теннисную и горнолыжную державу со своими великолепными кортами и горнолыжными курортами.

Считаю, наблюдать такое повальное подражание своим кумирам в наш век скептицизма и господства электроники—большое удовольствие. Причём явление это так же далеко от «квасного» патриотизма, как и от проявлений национализма или «великодержавного» шведского шовинизма.

Это напоминает мне теперь те далёкие и канувшие в Лету времена, когда мы, мальчишки, тоже старались во всём подражать Владимиру Куцу, Игорю Нетто, Евгению Гришину. Это свидетельствовало, на мой взгляд, о том, что страна находилась на стадии духовного подъёма. В 1970-х годах, как мне кажется, Швеция переживала именно такое динамическое состояние.

Шведы — большие спорщики. В споре швед уважает факты, однако если с ним начать говорить свысока и пытаться вообще затрагивать его чувства и личное достоинство, то, даже если твои доводы и аргументы в споре с точки зрения логики могут быть самыми убедительными, он всё равно будет стоять на своём. Спорить надо по существу, не разоблачать, не бранить за несогласие и неуступчивость.

— Вы так считаете? А я думаю иначе.

И это не обидит собеседника, даже если вы не оставите камня на камне на его доводах. Но если вы скажете: «Вы ошибаетесь (это неправда, вас ввели в заблуждение)», то он просто сочтёт вас хвастунишкой или нахалом.

Шведы помешаны на экологии. Бурное развитие промышленности во второй половине нашего века привело к массовому отравлению водоёмов, гибели флоры и фауны. Спохватившись вовремя, они установили жёсткий контроль за промышленными отходами, а на бытовом уровне буквально терроризируют друг друга за каждый уроненный в лесу пакетик или выброшенную бутылку. Помнится, как после очередной нашей вылазки на Ваксхольм, куца сотрудники советских учреждений часто выезжают на отдых половить рыбу, пособирать грибы или бруснику, в посольстве заявился швед, владеющий на Ваксхольме участком с домом, и предъявил претензии по поводу замусоривания леса. В качестве доказательств он не поленился привезти с собой бутылки из-под «Столичной» и другую пищевую упаковку. Нам было очень стыдно, и впредь мы уже старались не оставлять за собой никаких следов и аккуратно вывозили мусор в специально отведенные места.

Предметом особого внимания в стране являются атомные электростанции, старики, инвалиды и дети. Несмотря на то что реакторы у шведов надёжные, а потребность в электроэнергии огромная, представители «зелёных» партий настояли-таки на референдуме, одержали на нём победу, и теперь к 2013 году из тринадцати атомных электростанций в стране не должно остаться ни одной.

Молодому поколению даётся великолепный шанс вырасти и получить профессию, чтобы начать самостоятельную и независимую от родителей, достойную человека жизнь. Если молодой человек хочет получить высшее образование, то, как правило, он должен рассчитывать на себя. Стипендии в нашем смысле слова в шведских вузах не существует. Они выдаются в исключительных случаях особо одарённым и бедным студентам, а основная масса студенчества добывает деньги на учёбу сама.

Для того чтобы обеспечить финансовую базу для пятишестилетнего обучения в университете, молодой швед или шведка может обратиться за помощью либо к своим родителям, либо к государству. И в том и в другом случае деньги придётся возвращать с небольшими процентами обратно. Закончив учёбу и устроившись на работу, бывший студент обязан в течение нескольких лет выплатить своим «предкам» и любимому государству всю сумму, которую он взял в начале своей учёбы.

Для лиц, по каким-либо причинам не сумевших в более раннем возрасте получить высшее образование, существует целая сеть заочных и так называемых народных высших школ, а также всевозможных курсов и кружков. Каждый пятый швед, включая младенца или пенсионера, учится в сети этого бесплатного образования.

Любой окончивший гимназию имеет право поступить в любое высшее учебное заведение без приёмных экзаменов. Сам факт окончания гимназии предполагает гарантированный для продолжения учёбы уровень знаний.

Стариков обеспечивают всем необходимым, чтобы дать им возможность достойно прожить оставшуюся часть жизни — как правило, отдельно от детей. Если старики не могут за собой ухаживать и не могут нанять приходящую служанку, они всегда могут устроиться в дом престарелых. Об инвалидах проявляют такую заботу, что они практически не чувствуют себя таковыми и принимают полноценное и достойное участие в жизни общества.

Именно поэтому главным поведенческим элементом шведа является чувство собственного достоинства. Оно проявляется во всём: в строгой манере одеваться, вести беседу, делать покупку, закуривать сигарету, ухаживать за женщиной, выполнять указание начальника. Вам не удастся увидеть шведа, бегущего за отходящим автобусом, торопящегося прорваться к прилавку или стойке бара, пытающегося заполнить освободившуюся нишу в потоке автомобилей. Он точно знает своё место. Он уверен, что оно никем не будет занято, и потому никому его не уступит. Я всегда сравниваю поведение шведов с нашими русскими картинками. Чего стоит только один наш русский полковник, бегущий опрометью с портфелем в руках за только что отошедшим автобусом! Я не могу представить в этой ситуации даже шведского прапорщика.

Это впечатляет.

Политическая жизнь Швеции во многом напоминает датскую: примерно те же самые партии, те же самые программы и атмосфера межпартийной борьбы за места в риксдаге и правительстве. Социал-демократы, как и в Дании, уже не могут формировать правительство большинства и опираются на голоса Левой партии (коммунисты) — партии, отколовшейся от промосковской КПШ и провозгласившей свой «еврокоммунистический» путь. Буржуазные партии блокируются друг с другом, чтобы свалить социал-демократов, но не всегда и не обо всём могут договориться.

В политической жизни Швеции, как это принято в монархической среде, заблаговременно подбираются, постепенно выдвигаются и набирают опыт политической борьбы и управления страной преемники нынешних руководителей. Это происходит планомерно, продуманно, системно. Шведы не допускают ситуаций, в которых после ухода лидера начинают судорожно искать того, кто бы мог его заменить. Впрочем, это типично для многих западных стран — у них всегда под рукой подходящий человек, будь это директор фирмы, председатель партии или премьер-министр. (Только у нас в России с уходом вождя начинаются неразбериха, склока, раздоры, потому что полностью отсутствует система подбора и выдвижения кадров. Не было их при советской власти, нет и при так называемой демократии.)

И какой же вывод сделал бы ты, уважаемый читатель, прочитав эти строки? Правильно, заниматься вербовочной работой в Швеции чрезвычайно трудно. Имидж страны «со сложным оперативноагентурным режимом» Швеция завоевала заслуженно, и каждый наш разведкомандированный был об этом хорошо наслышан.

Но разведка тем и сильна, что на каждый яд вырабатывает своё противоядие. Против любой самой жёсткой контрразведывательной меры разведчик находит средство и вступает в достойную борьбу с этим, чёрт побрал бы его, режимом. В конце концов, правила игры навязывает он, а не контрразведка, которая вынуждена следовать за чужой инициативой. А инициатива одного разведчика стоит многого: чтобы её локализовать, противнику нужно мобилизовать несопоставимые с ней солидные людские и материальные ресурсы.

Борьба идёт с переменным успехом, что может послужить наглядной иллюстрацией стабильности мироздания, подтверждением закона сохранения энергии или оправданием теории вероятности и больших чисел, иначе говоря, везения. А без везения нет разведки, как без энтузиазма масс не бывает великой стройки коммунизма.

Так что оперработники, желающие на деле доказать, что недаром сидят на шее у налогоплательщика, могут и из Швеции возвращаться домой с чистой совестью. Было бы только желание.

Из этого читатель может заключить, что мы в Стокгольме не сидели сложа руки и чего-то добивались. Я не стану комментировать это высказывание, скажу только, что работали мы тогда много, потому что было интересно. Во всяком случае, в Швеции я уже действовал более осознанно, уверенно и целенаправленно.


ВИСКИ ПО-НАТОВСКИ В НЕЙТРАЛЬНОЙ ШВЕЦИИ

Шведский нейтралитет! Когда ругаешь Америку, обязательно надо обругать и Советский Союз. Но когда ругаешь СССР, совсем не обязательно бранить Америку.

Артур Лундквист

На долю каждого человека хоть один раз в жизни выпадают часы и минуты, которые требуют от него наивысшего напряжения сил и воли. Мне кажется, что именно такое испытание на прочность я пережил осенью 1981 года—испытание, потребовавшее напряжения всех моих оперативных знаний и дипломатического опыта. Я проработал в стране четыре с половиной года, но они не идут ни в какое сравнение с теми четырьмя днями моих треволнений в Карлскруне.

...В моём гардеробе есть одна вещь, которую я не ношу, а только изредка, когда она мне попадается на глаза, вынимаю из шкафа, чтобы убедиться, что время ещё не властно над ней. Это — пожелтевшая с годами белая хлопчатобумажная футболка образца 1981 года, изготовленная на потребу туристам, — живое напоминание о незабываемых десяти днях, потрясших Швецию и весь мир, но о которых у нас знают лишь единицы.

На футболке синей краской сделан оттиск, изображающий идиллическую картинку: трое парней в папахах сидят у костра и жарят на огне колбасу, рядом валяется автомат Калашникова и пустые водочные бутылки; на заднем фоне возвышается корпус подводной лодки с номером 137, на её башне под советским военно-морским флагом сидит ещё один военный моряк и наливает себе в стакан водку. Над картинкой по-английски с американским правописанием написано: Whiskey on the Rocks, a внизу добавлено: Карлскруна 1981 год.

Первую надпись большинство людей воспримет как «виски со льдом», однако у шведов может возникнуть иной образ: они сразу вспомнят севшую в 1981 году на мель под Карлскруной подводную лодку Балтийского ВМФ, принадлежащую по кодификации НАТО к классу «Виски». Получается эдакая вроде бы остроумная игра слов: то ли популярный напиток, то ли авария на море.

Тогда она мне остроумной не казалась.

* * *

...Ранним осенним утром 28 октября 1981 года Бертиль Стюркман, как всегда, сел в свой баркас, запустил мотор и направился в шхеры проверять выставленные на ночь перемёты.

Ловлей рыбы в окрестностях Карлскруны он занимался почти всю свою жизнь, знал там наизусть каждый островок, мог без карты указать любую отмель или впадину и ориентировался в любой туман с закрытыми глазами.

Вот и сегодня густая пелена зависла над Гусиным проливом, сократив видимость до нескольких десятков метров, но это нисколько не мешало ему уверенно вести баркас к цели. Но что это там чернеется? Около островка Торум сквозь туман проступали контуры чего-то длинного и массивного, похожего на огромного кита. У рыбака проснулось естественное любопытство. Ночью он просыпался от доносившегося с моря шума моторов, но принял его за учения моряков с карлскрунской военно-морской базы. Может быть, это оно шумело ночью? Надо подойти поближе и поглядеть, перемёты подождут.

Уже на полпути к таинственному предмету он понял, что видит перед собой подводную лодку. Странно! Он знал о существовании в Гусином проливе секретного фарватера, но пользовались им в основном десантные корабли береговой артиллерии. Он не припоминал, чтобы тут когда-либо появлялись подводные лодки. Он подошёл ещё ближе и рассмотрел на башне лениво полощущийся белый с синим флаг, на котором чётко проступала красная звезда. Лодка чуть-чуть задрала ржаво-серый нос кверху, в то время как корма скрывалась под водой.

«Она села на мель, для такой дуры тут слишком мелко»,—догадался Стюркман и заглушил мотор. Баркас бесшумно скользил по инерции прямо к башне, на которой стояло несколько человек в меховых шапках и капюшонах. Пока Стюркман пытался вспомнить, кому мог принадлежать флаг (звезду использовали русские, но ведь у них флаги были красного цвета), одна из фигур на башне стала сердито кричать и недовольно махать руками над головой. Сомнений не было: фигура хотела, чтобы Стюркман убрался от лодки подальше.

«Наверняка не наша, похожа вроде на польскую», — подумал швед, запустил мотор и направил нос баркаса на северо-запад к острову Стюркё. Там постоянно жил ещё один рыбак, и у него была телефонная связь с городом.

...Когда в штабе береговой охраны раздался звонок и робкий голос сообщил, что в нескольких милях от них в запретной зоне находится иностранная подводная лодка, то военные не поверили и попросили звонившего хорошенько выспаться или похмелиться. Звонивший возразил, что он вполне трезвый, и тогда пограничники связались с военно-морской базой и доложили о сигнале начальнику штаба К. Андерссону.

Около одиннадцати часов торпедный катер «Незаметный» с К. Андерссоном на борту вошёл в Гусиный пролив. Начальнику штаба 50 лет, он женат, отец троих детей, почти всю свою жизнь связал с Карлскруной и флотом. Это — чернявый человек небольшого роста, живого темперамента, осторожный, гибкий, тактичный собеседник, любитель пошутить, но при необходимости может быть жёстким начальником и настойчивым в достижении цели офицером. Коллеги считали его душой штаба. С утра до вечера он крутился на базе, и его моторным качествам завидовали даже молодые.

Подойдя поближе, Андерссон попросил сопровождавшего его офицера береговой охраны свериться со справочником военноморских судов Варшавского договора.

— Это советская подлодка класса «Виски», — констатировал тот.

— Ты не ошибся?

— Никак нет, господин капитан второго ранга.

«Какого хрена делать советской лодке в трёх милях от моего штаба? — подумал Андерссон. — Уж не хотят ли проверить нашу бдительность ушлые штабисты из Стокгольма? Достали откуда-нибудь нашего списанного на лом «Морского льва»[50], разрисовали его, переодели наших ребят в советскую форму и... Нет, тут надо действовать осторожно! »

— Доложи на всякий случай в штаб: советская субмарина У-137 класса «Виски».

— Слушаюсь.

Никто, конечно, из находящихся на катере не верит в это, но раз флаг на башне советский, то и вести себя нужно как с советским военным кораблём. Этому правилу следуют моряки всех стран и флотов.

Приняв сообщение с катера, дежурный офицер базы задаёт пограничнику ехидный вопрос:

— Ты трезвый?

— А ты думаешь, что начальник штаба капитан второго ранга явился на службу в нетрезвом состоянии? — находится тот.

Катер медленно скользит по застывшей тихой глади Гусиного пролива и мягко причаливает с левого борта подлодки. Из башни часовой с карабином и трое офицеров молча наблюдают, как Андерссон перешагивает через поручни катера и заносит ногу на внешнюю палубу лодки. Швед поднимается по металлической лестнице башни и лицом к лицу сталкивается с ними.

Со стороны ситуация выглядела, вероятно, достаточно смешной, если бы она не происходила на территории военноморской базы Швеции! Андерссон всё ещё считал себя участником хитроумной оперативной игры, придуманной в штабе ВМФ Швеции.

— Ду ю спик инглиш? — еле узнал он свой неуверенный голос. На застывших в напряжении лицах офицеров подлодки ничего не отобразилось. Тогда он повторил вопрос, надеясь хоть на какую-то реакцию с их стороны. Ничего подобного: русские (или мнимые русские) смотрели на него как Пятница на Робинзона и продолжали упорно молчать.

— Шпрехен зи дойч? — сделал он ещё одну—последнюю — попытку. Знания иностранных языков заканчивались у него на немецком.

— Яволь! — неожиданно ответил один из русских. — Я немного говорю по-немецки.

— Как называется ваше судно? — оживился швед.

— Подводная лодка У-137.

«Ишь, заразы, берут меня на понт, как будто мне неизвестно, что у русских в Балтийском море нет лодок «Виски» с номерами, начинающимися на сто. С другой стороны, эти мужики здорово похожи на русских».

— Кто капитан?

Говоривший, несмотря на преклонный возраст, вопреки предположениям шведа, не был капитаном лодки, потому что пальцем указал на другого, более молодого офицера:

— Капитан третьего ранга Гущин.

Карл Андерссон полез в карман за блокнотом, чтобы записать полученные данные, но не справившись с русской транскрипцией, передал блокнот офицеру-подводнику. Тот по-немецки же нацарапал название лодки, фамилию и звание её капитана.

«Это не розыгрыш!» — пронеслось в голове у Андерссона.

Швед вспомнил, что в штабе базы ещё ничего не знают о нарушителе, вторгшемся в запретный район. Если он передаст туда только что полученные сведения, то у них уже не будет оснований для того, чтобы не верить ему. Не говоря больше ни слова, он при полном молчании русских спустился с башни, перешагнул через поручень катера и прошёл в радиорубку «Незаметного».

— Я только что был на борту советской подводной лодки У-137, которой командует капитан-лейтенант Гущин, — лаконично сообщил он в микрофон.

С этого момента официальная Швеция признала факт присутствия на своей территории иностранного военного корабля и стала жить в состоянии войны — если не «горячей», то «холодной», пропагандистской. Нейтральная Швеция в который раз в своей истории опять оказалась в конфликтной ситуации со своим соседом и традиционным противником Советским Союзом.

О появлении советской подлодки в акватории военно-морской базы было проинформировано высшее военное командование, правительство, но ещё раньше об этом узнали журналисты. И в средствах массовой информации началась настоящая вакханалия. В Швеции и за её пределами стала разворачиваться широкомасштабная кампания, носившая ярко выраженный антисоветский характер. Она искусно подпитывалась и направлялась шведской военной верхушкой, почуявшей впервые за 260 лет реальный шанс отомстить русским за своё поражение в прошлом.

Инцидент с У-137 положил начало затяжной и мучительной болезни, которая поразила буквально каждого жителя Швеции и вошла в историю как «шведский подводный синдром». С осени 1981 года шведам повсюду стали мерещиться иностранные, в основном советские, подводные лодки, и береговая охрана не жалела ни взрывчатки, ни других материальных ресурсов для того, чтобы заставить невидимки всплыть на поверхность. Перископ подводной лодки был однажды обнаружен даже в самом центре Стокгольма прямо под окнами королевского дворца. Только перископ оказался не настоящим: это местные шутники, надев акваланги, имитировали движение субмарины в водах Мэларена и чуть не поплатились за свою шутку жизнью. Потому что шведские военные шутить были не расположены.

Но вернёмся в конец октября 1981 года.

Первые сообщения по радио и в прессе, помнится, были восприняты персоналом советского посольства в Швеции не совсем адекватно. С одной стороны, это объяснялось нехваткой информации об обстоятельствах, при которых У-137 оказалась под Карлскруной, а с другой — сказывалась определённая их недооценка на фоне произошедшей тремя месяцами раньше аварии с танкером «Антонио Грамши», причинившей немало хлопот посольству. Несмотря на присутствие на борту танкера шведского лоцмана, судно тем не менее наскочило на риф, и на побережье вылилось несколько сотен тонн нефти. Поэтому когда днём в четверг в посольство позвонили из газеты «Свенска Дагбладет» и попросили прокомментировать инцидент с подлодкой, мы расценили это как неуместную назойливость. В спокойно-размеренном ритме посольство жило до пятницы 30 октября.

В пятницу я, как всегда, собирался на обед, однако дежурный референт перехватил меня у выхода и попросил срочно зайти к товарищу имярек. Я не нашёл в этом ничего экстраординарного, потому что этим товарищем был мой начальник — резидент. Он сообщил, что в связи с инцидентом с подводной лодкой посольство решило направить меня как специалиста по консульским вопросам и военно-морского атташе Ю. Просвирнина в Карл-скруну, чтобы уяснить на месте событий обстановку и оказать необходимую помощь нашим морякам. Подробный инструктаж мы должны получить у советника-посланника Е.П. Рымко. Резидент добавил, что времени на сборы оставалось минут двадцать.

Ну что ж, приказ начальства не обсуждается. К этому времени я находился в стране более четырёх лет, и скоро моя командировка должна была завершиться. Следовательно, я мало рисковал своей дипломатической и оперативной репутацией, и с этой точки зрения выбор резидента был оправдан. Кроме того, он знал, что я уже имел опыт работы в неординарных ситуациях. Я попросил резидента предупредить жену и направился к советнику-посланнику Рымко. Евгений Потапович был ещё более лаконичен в инструктаже: через полчаса с аэродрома Броммы вылетает спецсамолёт МО Швеции, который должен доставить нас с Ю. Просвирниным в Карлскруну для связи с местным военным командованием и для участия в переговорах по урегулированию инцидента с подводной лодкой. В поездке нас будет сопровождать офицер связи штаба ВМС Швеции.

— Будете действовать по обстановке. Держите связь со мной. Всё, желаю успехов.

Я нахожу Юру Просвирнина, и мы с ним опрометью бежим во двор, где нас ждёт разгонная машина посольства. Бежать мне совсем легко, потому что ничего, кроме документов и небольшой суммы денег, в дорогу взять не успел. Юра успел-таки что-то положить в портфель, потому что узнал о своей поездке в Карлскруну на минут десять раньше меня.

Посольская «вольво» мчится по тихим улочкам Броммы, поднимая за собой вихрь пожелтевших листьев. Прохожие и водители смотрят на нас как на сумасшедших. Наконец въезжаем в ворота аэродрома, быстро объясняемся с охраной и выезжаем прямо на взлётную полосу. Мы успеваем!

Ещё издалека обнаруживаем небольшую модель пяти- или шестиместного самолётика, принадлежащего авиакомпании «Суэдэйр» и нанятого МИДом Швеции для доставки в Карлскруну экспертов. Самолёт уже запустил мотор, и наша машина подъезжает прямо к трапу, который должны вот-вот убрать.

Мы резко тормозим. Из люка высовывается пилот в форме и жестом приглашает нас на борт. Пыхтя и с трудом переводя дух, влезаем в салон и плюхаемся на сиденья, потому что повернуться негде — салон крошечный и почти весь уставлен креслами. Пилот сразу задраивает люк, и после короткого разгона самолёт взмывает в воздух.

Внизу потянулись геометрические фигуры фермерских угодий, ленты дорог, зеркала водоёмов, зелёные ковры хвойных рощ. Скоро самолёт развернулся в сторону моря, и следующие 500 километров летим на юг вдоль восточного побережья Швеции. Слева свинцовый отблеск Балтийского моря, справа и под нами — шхеры и кромка берега. В эти места лет двести пятьдесят с гаком тому назад заходили галеры петровского флота, высадившие десант из казаков. В затянувшейся Северной войне шведы, истощив материальные и людские ресурсы, продолжали тем не менее упрямо сопротивляться и игнорировать русские мирные инициативы. Рейд казаков заставил их быстро образумиться, и мир между двумя державами вскорости был подписан. Как своеобразная память об этом «визите» русского воинства в географических названиях островов, мысов, заливов и проливов, которыми изобилуют шведские шхеры, сохранилось слово «русский»: Русский холм, Русский залив и т.д.

Перелёт из Стокгольма до Карлскруны занимает чуть больше часа, и мы с Юрием пытаемся собраться с мыслями, представить обстановку в городе, где раньше никогда не были. Знакомимся с офицером связи Перси Бьерлингом, капитаном 2-го ранга, бывшим подводником, сдержанным и спокойным, как все шведы, человеком. Бьерлинг либо тоже ничего не знает, либо намеренно утаивает от нас информацию, так что, когда самолёт приземлился на аэродроме в Каллинге, умнее и информированнее от общения с ним мы не стали. Мы не питаем иллюзий относительно того, с какой целью к нам приставлен Перси, но зато его опека избавляет нас от необходимости ломать голову над решением организационных и бытовых вопросов. Он уже зарезервировал для нас гостиницу и договорился о встрече с командиром базы ВМС капитаном 1-го ранга Леннартом Фошманом.

На машине подъезжаем в штаб базы, где нас встречает адъютант Фошмана и по длинным и узким коридорам проводит к своему шефу. Это высокий, волевой й уверенный в себе человек, привыкший отдавать приказы и не терпящий возражений собеседник. Он недавно заступил на пост начальника базы, до этого проходил стажировку в военно-морском колледже США, работал в шведском посольстве в качестве военно-морского атташе. Командование южной военно-морской базой в Карлскруне означает для него беспрепятственное продолжение карьеры и служебный рост.

Первое, с чем он обращается к нам, а вернее, к Просвирнину, заставляет нас недоумевать: вопрос задаётся таким тоном, словно мы сидим на скамье подсудимых, а Фошман представляет обвинение.

— Почему ваш флот ведёт себя неподобающим образом?

Просвирнина удивляет и сам вопрос, и форма, в которой он поставлен. Обладатель тихого, деликатного голоса, уравновешенного характера и скромных манер поведения, за которыми скрывались твёрдая воля и принципиальность, он скорее похож на провинциального дореволюционного интеллигента, чем на строевого офицера Генштаба.

— Я имею в виду силовую демонстрацию ваших кораблей на рейде базы, — поясняет Фошман.

Просвирнин отвечает, что ему об этом ничего не известно. Это ещё более распаляет шведа, обвинения и возмущение сыплются из него, как из худого мешка горох. Обращение командования Балтфлотом к шведам с просьбой разрешить им снять лодку с мели своими силами он воспринимает как личное оскорбление: мало того что У-137 грубо вторглась в запретный район, так туда хочет зайти целый отряд советских кораблей! Объяснение командира У-137 о том, как и почему он оказался в трёх милях от штаба базы ВМС в Карлскруне, шведская сторона принять никак не может. Неужели русские и впрямь считают шведов идиотами, когда выдвигают версию об одновременном выходе из строя всех навигационных приборов на борту лодки — и эхолота, и радара, и гирокомпаса? Советские дипломаты желают нанести визит на лодку? Об этом не может быть и речи, лодка находится в запретном районе, допуск туда иностранцев вообще, а уж советских граждан тем более невозможен.

Наконец он берёт себя в руки и понижает тон. Мы спрашиваем, в каком положении находится лодка и её экипаж. Это опять раздражает Фошмана, он возмущается «нахальством русской подлодки, вероломно нарушившей нейтралитет Швеции», обещает примерно наказать нарушителя и... неожиданно предлагает:

— Я вас сейчас прямо из кабинета свяжу с капитаном Гущиным. На борту У-137 находится рация. Но я выдвигаю одно условие: вы должны уговорить командира лодки согласиться на то, чтобы шведские офицеры допросили его об обстоятельствах, при которых он оказался в запретном районе базы, и целях, которые он при этом преследовал.

Мы переглянулись с Просвирниным — собственно, мы и ехали сюда для того, чтобы установить связь с лодкой. Адъютант Фошмана подошёл к рации и стал связываться с бортом У-137. Через минуту он торжественно протянул трубку военному атташе. Юра взял трубку, представился и попросил пригласить к телефону капитана Гущина. Он поинтересовался положением дел на борту, условиями питания и настроением экипажа и в ответ услышал, что там всё более-менее в порядке, если не считать опасности получить пробоину в корпусе и нехватки курева. На этом разговор с Гущиным, кажется, закончился.

Юра вернул трубку на место и обратился к Фошману:

— Господин капитан первого ранга, командир У-137 просит принять меры по снятию лодки с мели, потому что может возникнуть течь.

— Об этом не может быть и речи. Пока шведская сторона не узнает об истинных мотивах пребывания лодки в шхерах Карлскруны, пока капитан Гущин не будет опрошен нашими экспертами, лодка останется на месте! — Вслед за этим хозяин кабинета холодно и недвусмысленно дал понять, что аудиенция закончена.

В сопровождении Перси мы отправились в гостиницу «Астон» и разошлись по своим номерам. В вестибюле мы встретили журналистов из «Свенска Дагбладет» и «Экспрессен», которые сразу набросились на нас, пытаясь получить хоть какую-нибудь информацию о лодке. Мы отвечаем отказом. Но журналисты — не те люди, от которых можно так легко отделаться. Через несколько минут в дверь к Просвирнину постучали. На пороге стояли те же вездесущие корреспонденты двух крупнейших в Швеции газет, они стали умолять нас дать им интервью. Газетчики торопились снять «сливки», потому что хорошо знали, что через час-другой о нашем местопребывании разнюхают другие репортёры, и тогда шансы на эксклюзивное интервью у них существенно упадут.

Мы попросили их подождать за дверью и стали совещаться, как поступить. Времена были ещё вполне советские (хоть и застойные, как мы все об этом узнали десять лет спустя), и раздавать направо и налево интервью иностранным журналистам на довольно щекотливую тему без согласования с вышестоящим начальством было достаточно рискованно. Но мы как-то сразу пришли к единодушному мнению о том, что в такой невыгодной для советской стороны ситуации было бы полезно попытаться довести до шведской публики нашу точку зрения. Что мы с успехом и сделали. В ходе интервью в номер заглянул Бьерлинг и внимательно стал слушать наши ответы.

Мы сказали журналистам, что лодка зашла в запретный район не преднамеренно, а сбилась с курса из-за поломки навигационного оборудования; что мы прибыли в Карлскруну для поддержания контакта со шведскими военными и решения вопроса о её снятии с мели; что мы не можем отдать приказ командиру лодки, чтобы он явился на допрос к шведам и что такой приказ может поступить только из базы; что борт лодки — это суверенная территория Советского Союза и этот статус должен уважаться всеми, в том числе и шведами; что мы не усматриваем в данном случае аналога с нарушителем советского воздушного пространства американским лётчиком Пауэрсом, сбитым двадцать лет назад войсками ПВО над Свердловском, и т.д.

После интервью Бьёрлинг как бы мимоходом сообщил, что утром следующего дня нам предстоит выйти на шведском катере в море, где якобы на одном из островов должен состояться допрос Гущина. Для этого он рекомендует нам приобрести соответствующую экипировку.

Дело принимало нежелательный для нас оборот — похоже, шведы намеревались силой заставить Гущина явиться на допрос. Как быть: отказаться от соучастия в этом акте (а наше участие могло бы только придать легитимность произволу) или принять приглашение Фошмана? Времени на раздумье не было, Перси ждал от нас ответа сейчас, так как, по его словам, места на военном катере нужно забронировать заранее. Поразмышляв, мы сочли за благоразумное принять участие в этом мероприятии, чтобы не оставлять командира подлодки один на один со шведскими экспертами, которые вряд ли беспристрастно смогут осуществить своё расследование. Одновременно мы подчеркнули, что принципиально возражаем против опроса Гущина, поскольку ещё нет на это согласия советской стороны.

В сопровождении Бьерлинга отправились в ближайший универмаг покупать тёплые носки — всем остальным нас должны были обеспечить шведы. За нами по пятам и впереди шла разношёрстная толпа журналистов и фотографов. Вся процессия напоминала вождение слона по улицам провинциального города. В таком составе мы ввалились в магазин, и там поднялся такой переполох, что в зал вышел директор магазина и попросил журналистов удалиться. На следующий день наши фотографии появились почти во всех газетах. Пожалуй, никогда в истории Швеции покупка пары носков типа «фротти» не сопровождалась таким паблисити! (Кстати, в отличие от майки, я почти двадцать лет пользовался купленными 30 октября 1981 года тёплыми носками и с благодарностью вспоминаю о шведских производителях.)

Вернувшись в номер, мы включили телевизор, чтобы узнать последние новости. Они передавались в экстренном порядке каждый час. В натовских странах в один голос заявляют, что нейтралитет не является гарантией безопасности Швеции. Командование карлскрунской базы продолжает оказывать прессинг на Гущина, которого в газетах «окрестили» почему-то Петром, хотя он не скрывал, что его зовут Анатолием. Лодка оживлённо обменивается радиосообщениями со своей базой в Калининграде. Шведы вводят запрет на пользование кодом и просят общаться с домом открытым текстом и на фиксированной частоте. На У-137 не соблюдают это условие и получают от Фошмана строгий выговор. В качестве главной сенсации муссируются слухи (подброшенные, как потом выяснилось, ЦРУ) о том, что на борту советской подлодки имеется ядерное оружие!

Но самая потрясающая для шведов новость приходит вечером. Впервые в истории советско-шведских отношений (а может быть, и вообще в истории) Москва приносит Стокгольму официальные извинения за инцидент с У-137.

Вечером мы связываемся по телефону с Е.П. Рымко и докладываем о том, что происходит в Карлскруне. Он одобряет наши действия и вводит нас в курс того, что происходит в Стокгольме и

Москве. В обеих столицах поддерживается постоянный контакт и идёт довольно жёсткий диалог. У нас с Юрой создаётся впечатление, что в Москве начинают понимать, какой муравейник разворошила лодка, сев на мель в Гусином проливе, и что гражданское руководство Швеции настроено не так агрессивно, как военные круги. Вполне возможно, что после официального извинения Москвы может наступить сдвиг и в шведской позиции. Во всяком случае, из разговора с Рымко следует, что требования об интернировании и предании суду экипажа лодки, прозвучавшие из уст некоторых военных, политиков и высокопоставленных чиновников, шведскими дипломатами смягчаются. Они—большие прагматики и смотрят вперёд, понимая, что, унизив великую державу один раз, вряд ли стоит загонять её и дальше в угол — это очень опасно.

Во время разговора с посольством к нам подключается кто-то посторонний, мужской голос пытается что-то уточнить, ему отвечает женщина. Мы с Юрием удивлённо поднимаем брови и смотрим вопросительно друг на друга. Потом догадываемся, что нас подслушивает Бьёрлинг, но, вероятно, по ошибке нажимает не на ту кнопку и консультируется с коммутатором гостиницы. Конечно, швед знает, что ничего сногсшибательного в нашем разговоре с Рымко он не узнает, но в сложившейся ситуации любая оперативная информация может представить интерес. Нас это не удивляет, и на Перси мы за это не обижаемся. Работ а есть работа. Впрочем, через пару часов он вполне «реабилитировал» себя в наших глазах, заявившись в мой номер с бутылкой виски.


Из личного исторического опыта он знает, что социализм прогрессивнее капитализма.

Суббота оказалась днём томительного ожидания. В Москве и Стокгольме продолжались переговоры, но дело не трогалось с места, ибо шведы не отходили от своей жёсткой формулы: сначала опрос капитана лодки, а потом уже снятие её с мели и передача советской стороне. Мы бесцельно слонялись по гостинице, отмахиваясь от журналистов, как от назойливых мух, уходили в город, покупали газеты и обкладывались ими в номере, ездили на экскурсию в город и за город, а день всё тянулся и не хотел кончаться. Карлскрунские гостиницы просто не вмещали наехавших со всех концов мира журналистов, и они тоже неприкаянно бродили по улицам в поисках поживы. Туристический бизнес чётко уловил конъюнктуру и пустился во все тяжкие, играя на аварии с советской лодкой.

В субботу командование карлскрунской базы решило провести устрашающую акцию: всем военнослужащим отменили увольнения, береговая артиллерия под командованием генерала Жана-Карлоса Данквардта произвела несколько холостых выстрелов, а подразделения шведского спецназа вооружились до зубов и высадились с перемазанными сажей лицами на острова, находящиеся в непосредственной близости от подлодки. Мы доложили об этом в посольство, и посол М. Яковлев заявил шведской стороне протест.

Воскресенье 1 ноября прошло под знаком подготовки к опросу А. Гущина. Пресса и официальная Швеция праздновали победу над «Советами», которые пошли на выполнение практически всех условий шведской стороны.

Вечером нам в гостиницу' позвонили из штаба базы и предложили ещё раз переговорить по радио с лодкой. Связь должна была осуществиться из казармы батальона береговой обороны имени Спарре (капрал Спарре—герой Северной войны, шведский аналог нашего матроса Кошки). Несмотря на темноту и довольно позднее время, нас сопровождают кортежи машин из журналистов. Поскольку их на территорию казарм не пускают, они занимают позиции в близлежащих домах, а некоторые вместе с телекамерами вскарабкиваются на высоченный забор и снимают нас оттуда[51].

В разговоре с Гущиным мы узнаём, что советский адмира-литет, кажется, соглашается на проведение его опроса (а не допроса, на чём настаивают шведы), но только на борту лодки. Для шведов это лингвистическое крючкотворство не имеет никакого практического значения, потому что и тот и другой варианты переводятся с русского языка одинаково — «фёрхёр». Гущин сообщил, что команда, естественно, устала от постоянного давления, оказываемого на неё шведами, но держится бодро. Вызывает опасения сама лодка, так как волнение на море усиливается и есть опасность, что лодка начнёт биться днищем о грунт.

Потом с Гущиным через переводчика говорил Карл Андерс-сон. Он попытался убедить Гущина в том, чтобы он согласился предстать перед шведской экспертной комиссией на шведской территории, но тот сослался на полученные по радио инструкции. Ситуация вновь заходит в тупик. Разочарованные, мы возвращаемся в гостиницу и ложимся спать.

На шестой день эпопеи, в понедельник утром, получаем наконец новость о том, что ночью всё-таки было достигнуто компромиссное решение о проведении опроса Гущина на... нейтральной территории на борту шведского сторожевика «Вэстервик».

Бьёрлинг выдал нам с Просвирниным зюйдвестки с резиновыми сапогами и торопит нас с завтраком: из-за начинающегося шторма «Вэстервик» должен заранее отойти из Карлскруны и выбрать более-менее спокойное место для дрейфа или стоянки.

Не дожидаясь формального сигнала из посольства, мы собираем свои вещички и выходим из гостиницы. Она гудит как улей, чувствуя решительный поворот в событиях. Садимся в маленький «фольксваген» и по мрачным, продуваемым насквозь улочкам города катим к пирсу. За нами гонится кавалькада с журналистами. Некоторые из них уже угадали цель нашей вылазки и обгоняют, чтобы выбрать выгодную позицию для фотографирования у ворот верфи, где мы будем вынуждены притормозить или остановиться.

У трапа нас ожидает капитан «Вэстервика». По морскому и дипломатическому обычаю, он встречает нас, прикладывая руку к фуражке, представляется и сообщает, что через несколько минут сторожевик отдаст концы. Нас провожают в крошечную каюту и приносят бутерброды с кофе. Перси куда-то исчезает, а к нам у двери приставляют часового с карабином и открытым штыком. Это похоже не на гостеприимство, а взятие под стражу. Бутерброды застревают у нас в горле. В это время раздаются звуки команд, работавший на малых оборотах двигатель взрывается мощным рёвом, и мы чувствуем, как сторожевик отходит от причала. Сразу начинается сильная болтанка, Юра определяет, что мы уходим в южном направлении.

Появляется Перси, мы заявляем ему решительный протест и требуем убрать «почётный караул». Офицер связи исчезает и через минуту приводит с собой незнакомого длинного рыжего верзилу в форме старшего лейтенанта (Просвирнин сразу узнал в нём офицера из разведотдела штаба обороны Леннарта Борга). Не представляясь, подполковник начинает нам объяснять, что, «поскольку мы находимся в запретном районе, выходить из каюты господам дипломатам запрещается». Тогда мы требуем либо вернуть нас на берег, либо предоставить связь с посольством. Шведы предпочитают второе. Нас проводят в рубку к капитану, и оттуда мы быстро дозваниваемся до столицы и связываемся с Рымко. Советник-посланник обещает обжаловать действия военных в МИДе Швеции. Когда мы вернулись обратно, часового у каюты уже не было.

Минут через двадцать катер стал на якорь, спрятавшись за остров, но качка продолжалась довольно приличная. Опять потянулись тягостные минуты ожидания. Вдруг включили радио, и мы услышали, как диктор, захлебываясь, точно вёл репортаж с хоккейного матча, на котором «Тре крунур» с разгромным счётом выигрывали у сборной СССР, вещал о том, что вертолёт с Гущиным уже поднялся в воздух и находится в пути. Мы посмотрели на часы — время было начало второго. Потом стали передавать, что на море поднялся невероятно сильный шторм и что подводную лодку начинает сильно бить о грунт. Стоявшие кольцом вокруг лодки катера и судёнышки шведов разбросало по всему Гусиному проливу. С борта У-137 полетели ракеты с сигналом SOS. Создавалась драматическая ситуация: лодку без промедления нужно было снимать с мели, а её капитан отсутствует.

Напряжение достигло наивысшей своей точки. Стиснув зубы, осознавая свою беспомощность, мы сидели в четырехметровой каюте и смотрели в пол. (Примерно через три часа, когда мы сидели на процедуре опроса капитана подлодки, шведы нам сообщили, что лодку успешно сняли с мели и под конвоем отвели в затишье. От сердца немного отлегло, мы понимали, что в такую нелёгкую погоду могло произойти что угодно, однако шведские спасатели остались на высоте.)

В это время нам сообщили, что Гущин уже на борту «Вэстер-вика». Через несколько минут в каюту к нам шагнул моложавый светловолосый, крепко сбитый, среднего роста капитан 3-го ранга. Лицо чисто выбрито, а белое кашне, отглаженная форма и рыжеватые усы только подчёркивали его задорный нрав и боевитость. Мы вскочили, и Гущин звонким голосом начал было по всей форме рапортовать, приставив руку к фуражке:

— Товарищ капитан первого ранга, докла...

Мы прервали его на полуслове и бросились на него, чтобы крепко обнять. Он смущённо заморгал своими белесоватыми ресницами, ошеломлённый такой неуставной встречей. Дверь каюты открылась, Перси просунул свою голову внутрь и сказал, что в нашем распоряжении всего несколько минут, потому что комиссия уже собралась и ждёт нас в кают-компании. Нам удаётся обменяться несколькими словами. Узнаём, что на лодке всё в норме. Сообщаем Анатолию, что лодку уже сняли с мели, подбадриваем его перед лицом предстоящей дуэли со шведскими навигационными экспертами. Он уверяет нас, что всё будет хорошо. Вместе с ним прибыл замполит Беседин, который стоял на вахте в ту злосчастную ночь 27 октября. Юра передаёт Гущину пару бутылок водки и несколько блоков сигарет. Вот что, оказывается, привёз с собой в командировку из Стокгольма военный атташе! Молодец!

Бьёрлинг проводит нас в кают-компанию — помещение, посреди которого стоит овальный стол, а по его краям — мягкие сиденья. За стол можно только протиснуться, и то поочерёдно. Занимаем с Просвирниным и Бьёрлингом места «согласно купленным билетам». Во главе стола восседает Карл Андерссон, ему ассистирует эксперт по вопросам навигации и специалист-подводник капитан 2-го ранга Эмиль Свенссон из военноморского штаба, помогают сотрудники разведотдела штаба обороны Рольф Мальм, Эрланд Сённештед и упомянутый выше Л. Борг, переводит переводчик из Стокгольма Пэр Янссон. Мы с Юрой сидим напротив Андерссона, а Гущин с Бесединым — по правую руку от нас через Бьёрлинга.


Местное время 14.10.

Начальник штаба базы делает вступительное слово, говорит о цели комиссии и призывает советских офицеров к сотрудничеству со шведскими экспертами «в деле выяснения истины о причинах аварии подлодки У-137». Переводчик переводит сказанное на русский язык, для нас это — смысловой повтор, что позволяет нам с Юрой почти дословно протоколировать ход опроса. Слова звучат обыденные, но на душе тревожно. Карл Андерссон с хитрой улыбкой на губах предупреждает присутствующих, что на процедуру опроса допущены двое советских дипломатов, однако они лишены даже совещательного голоса и не имеют право вмешиваться в прения. А нам во что бы то ни стало нужно предотвратить «избиение» наших подводников.

Первым задаёт вопросы Эмиль Свенссон. Начинает он осторожно, издалека, на его губах играет хитрая улыбка человека, имеющего в колоде только одни козыри. Но, столкнувшись с ровными, спокойными ответами Гущина, он горячится, не сдерживает эмоций и с позиций своего превосходства пытается поиздеваться над «неудачными советскими мореходами», которые, пусть даже потеряв все навигационные приборы на борту, не могут сориентироваться в такой луже, каковой является Балтийское море.

Юра не выдерживает и просит Карлссона «приструнить» Свенссона, чтобы тот придерживался сути дела и не допускал унизительных для чести советского офицера насмешек.

Дуэль она и есть дуэль.

Свенссон обиженно поджимает губы и садится на место. Вопросы сыплются на Гущина со всех сторон, но он спокойно и уверенно, словно на оперативном разборе результатов учений, отвечает на все и не даёт сбить себя с толку. В его объяснениях присутствует логика, и это не может не злить членов комиссии. Их задача—уличить его в том, что лодка сознательно пробралась в шведские шхеры с разведывательными целями, имея на борту ядерное оружие. Выход из строя навигационных приборов—это, по их мнению, явная симуляция, рассчитанная на простачков. А о наличии на борту ядерного оружия и говорить нечего — замеры шведских экспертов из ФАО[52] однозначно доказывают это.

Устав допрашивать Гущина, эксперты переключились на капитан-лейтенанта Василия Беседина, замполита Гущина. Хотя он тоже имел военно-морскую подготовку, но уклон в ней был сделан всё-таки несколько другой. Он, естественно, слабо разбирался в навигационных проблемах, и при первых же каверзных вопросах стал «плавать». Со стороны шведов немедленно посыпались едкие замечания, на лицах появились откровенные усмешки. Беседин покраснел, запнулся и обернулся в нашу сторону, ища поддержки. Возникла небольшая пауза, и тогда раздался голос Просвирнина:

— Не смотрите в нашу сторону. Отвечайте, как умеете.

Беседин почувствовал себя увереннее и стал рассказывать о том, как протекала его вахта и как получилось, что лодка села на мель. В его рассказе шведы уловили некоторое расхождение (как мне показалось, несущественное) с показаниями командира лодки и попытались воспользоваться им для получения доказательств в пользу своей версии событий. Однако и с замполитом у них ничего не вышло. Провалились и хитроумные пассы шведов добыть под видом интереса к вопросам навигации тактикотехнические подробности оснащения лодки.

Вообще, если оценивать результаты семичасового опроса в целом, то можно было уверенно сказать, что «встреча закончилась вничью». Думаю, что и шведы оценили свои успехи аналогично скромно, иначе они вряд ли бы пошли на нарушение достигнутого накануне соглашения и сразу после опроса Гущина на «Вэстер-вике» отправились на лодку, чтобы попытаться обнаружить там хоть какую-то «компру» против советских моряков.

Об этой силовой акции мы узнали поздно вечером и доложили о ней в посольство, но сделать уже ничего было нельзя. Шведы находились на своей территории и были хозяевами положения. Впрочем, на борту лодки им удалось только осмотреть вышедшие из строя навигационные приборы и ознакомиться с записями в вахтенном журнале, подтверждающими версию о несчастном случае. К торпедным отсекам их вообще не подпустили, то есть доказательства присутствия на борту ядерного оружия таким образом просто «повисли в воздухе». Как выразился один из шведских контрразведчиков, принимавших участие в досмотре лодки, на борту У-137 «была наведена клиническая чистота».

Когда мы поздним вечером вернулись в «Астон», то буквально валились с ног. Посмотрев отчёты о прошедшем дне по телевидению, мы с чувством исполненного долга легли спать. Но не тут-то было. На следующее утро Перси как ни в чём не бывало сообщил, чтобы мы приготовились к повторному выходу в море, поскольку шведское командование не удовлетворено результатами опроса капитана и осмотра лодки. Только вместо замполита сопровождать Гущина на сей раз должен был штурман У-137. Мы ответили, что, во-первых, у нас нет полномочий на повторное участие в опросе, а во-вторых, таковой достигнутыми в Москве и Стокгольме договорённостями предусмотрен не был. Офицер связи возразил, что такая договорённость была. Тогда мы попросили время на то, чтобы проконсультироваться с посольством.

— К сожалению, нам некогда ждать. Через десять минут «Вэстервик» отойдёт от причала судоверфи, и опрос советских офицеров будет осуществлён без вашего участия, — холодно ответил Бьёрлинг. (Всякий раз, когда он приходил к нам с поручением от своего начальства, то неизменно ссылался на дефицит времени.)

Посовещавшись, мы с Юрой пришли к выводу, что нам лучше будет поехать, чем оставлять наших моряков на «растерзание» разгневанным шведам. В посольство попытаемся доложиться с борта «Вэстервика».

Опять садимся в тот же «фольксваген», опять толпы журналистов, знакомые ворота судоверфи, причал, силуэт сторожевика... Всё происходит по вчерашнему сценарию, только сегодня всё кажется пошлым фарсом. Только сегодня нас к телефону под разными предлогами не допускают: то мы ещё не покинули запретный район, то занята линия. Вот мы уже на месте, а Гущина со штурманом нет. Проходит десять минут, двадцать, но мизансцена не меняется. Те же декорации, те же актёры, только играют они сегодня из рук вон плохо.

Продержав нас на сторожевике около двух часов и так и не дождавшись Гущина, командование базы решает всё-таки допустить нас к телефону. Сразу выясняем, что согласия на повторный опрос советская сторона шведам не давала. Заявляем решительный протест Л. Боргу, организатору нашего «увеселительного» путешествия и требуем доставить нас обратно на берег.

На этом наши морские прогулки закончились.

...Первый раунд большой игры закончился. Теперь предстояло решать вопрос о вызволении лодки из плена. Совпосол М. Яковлев посещает министра иностранных дел У. Улльстена и передаёт требование советского правительства освободить лодку. В Москве заместитель министра иностранных дел И. Земсков вызывает «на ковёр» шведского посла и выражает резкий протест по поводу затяжек со шведской стороны с освобождением лодки.

Шведы осуществляют тактику проволочек, надеясь на то, что им в последний момент удастся добиться перелома в противостоянии с экипажем У-137. В военных и журналистских кругах продолжают муссироваться слухи о ядерном оружии на борту лодки. Стало также известно, что на У-137 находится «крупная шишка» в лице капитана 1-го ранга Аврукевича. Это он первым заговорил с К. Андерссоном на немецком языке. Аврукевич держится в тени, но шведы подозревают, что его присутствие на лодке не напрасно. А. Гущин утверждает, что Аврукевич — капитан-наставник, который сопровождал его как молодого командира в учебном походе. Такая практика широко распространена в советских ВМС, но шведы не хотят верить в такое слишком простое объяснение.

Тягомотина продолжается. Контакты с военными в Карлскру-не становятся редкими и малопродуктивными. По согласованию с посольством на восьмой день противостояния, в среду 4 ноября, я вылетел в Стокгольм, оставив Ю. Просвирнина одного наблюдать за дальнейшим развитием событий в Карлскруне. В этот день в посольстве по случаю ноябрьских праздников был организован приём. Официальная Швеция его практически игнорировала.

5 ноября шведское правительство приняло принципиальное политическое решение отпустить лодку восвояси и передать её под расписку советскому адмиралу, который уже несколько дней с крупным отрядом советских кораблей дрейфует у южного побережья Швеции. Шведы проверяют мореходные качества лодки, снабжают её всем необходимым, в том числе дизельным топливом, водой, продуктами питания.

6 ноября в 8.15 буксир «Ахилл» начинает буксировать У-137 из Гусиного пролива в открытое море. В 8.40 она пересекает границу территориальных вод Швеции, и её освобождают от буксира. Лодка запускает двигатель и своим ходом устремляется к ожидающим её советским кораблям. Всё-таки праздники моряки будут отмечать в родной обстановке!

— А может быть, нам надо было отбуксировать её до причала в Калининграде? — спрашивает в шутку Карл Андерссон своего помощника.

...5 ноября газета «Правда» под заголовком «О происшествии с советской подводной лодкой» публикует следующее лаконичное сообщение:

«В ночь с 27 на 28 октября с.г. советская дизельная подводная лодка номер 137\ совершая обычное учебное плавание в Балтийском море, вследствие выхода из строя навигационных приборов и возникновения в связи с этим ошибок в определении места, в плохую видимость сбилась с курса и села на мель у юго-восточной оконечности Швеции. В настоящее время подводная лодка снята с мели шведскими спасательными судами и стоит на якоре в безопасном месте. Ведутся переговоры со шведскими властями о выводе подводной лодки за пределы территориальных вод Швеции».

Это всё, что было тогда опубликовано в Советском Союзе по поводу инцидента с У-137 — инцидента, серьёзно и надолго испортившего отношения между обеими странами. Потом, в годы перестройки, появлялись отдельные отклики в газетах и журналах, но подробного отчёта об этих событиях в нашей стране до сих пор не появилось. И это понятно. Зачем ворошить страницы истории, в общем-то не делающие чести ни стране, ни флоту?

С точки зрения шведов, тайна подводной лодки номер 137 так и не была раскрыта. А была ли эта тайна? В упомянутых советскороссийских откликах неизменно подтверждалась официальная версия 1981 года. Так, например, начальник особого отдела КГБ по соединению подводных лодок Балтийского флота капитан 2-го ранга А. Булахтин в интервью «Известиям» 20.12.1991 г. заявлял, что У-137, находясь в надводном положении, стала маневрировать, избегая тёмных (нефтяных?) пятен, до тех пор, пока не наткнулась на скалы в шведском фьорде. То же самое наше правительство и наши адмиралы неоднократно заявляли шведам, но «имеющий уши не слышит».

В последние годы в дело о таинственных подводных лодках в шведских водах, с большим запозданием, вмешалась общественность. Была создана специальная гражданская группа, досконально исследовавшая этот вопрос со всех сторон. Она пришла к выводу, что заход У-137 в Карлскруну был вынужденным, потому что были повреждены навигационные приборы. Что же касается других случаев нарушения шведских морских границ чужестранными подлодками, то группа никаких достоверных сведений на этот счёт не собрала.

Тем не менее