Сестра моего сердца (fb2)

Сестра моего сердца (пер. Склярова)   (скачать) - Читра Дивакаруни

Читра Банерджи Дивакаруни
Сестра моего сердца

Посвящается тем, кто рассказывал мне истории,

и тем, кому их теперь рассказываю я:

моему деду Нибарану Гхандре Гхошу,

моей матери Татини Банерджи

и моим троим мужчинам:

Муртхи, Ананду и Абхаю.


Выражаю свою глубокую признательность моему агенту Сандре Дийкстре за веру в меня и поддержку;


моим издателям Марте Левин, Патернелль Ван Арсдейл и Марианне Вельманс за то, что провели меня через лабиринт;


Дипике Петраглиа Бахри, Амитаву Гхошу, Мартину Нувеллю и Сюзане Пари за их видение;


Калифорнийскому совету искусств за финансовую поддержку;


Колледжу Футхилла подарившему мне время;


моей семье, особенно маме и свекрови — Танини Банерджи и Сите Дивакаруни — за поддержку и благословления;


моим мужчинам: Муртхи, Ананду и Абхаю, за то, что они всегда безропотно съедали обеды, разогретые в микроволновке;


Баба Муктананде и Гурумайи Чидвиласананда за то, что они помогли мне открыть сердце



Это всего лишь рассказ… который убережет наших детей от блужданий во тьме, подобно слепым нищим, натыкающимся на кактусовую изгородь.

Чинуа Ачебе

«Муравейники саванны»



Книга 1
Принцесса из Дворца змей


1
Судха

Существует легенда, что в первую ночь после рождения ребенка на землю спускается Бидхата Пуруш[1], чтобы решить, какой будет судьба новорожденного. Поэтому накануне вечером младенцев купают в сандаловой воде и заворачивают в мягкую ткань малмаль красного цвета — цвета удачи, а возле колыбели оставляют сладости: серебристые листочки сандеша[2]; темные пантуа[3], плавающие в золотистом сиропе; оранжевые, как сердце пламени, джилипи[4], покрытые медовой глазурью. Если все сладости исчезнут к утру, ребенку особенно повезет в жизни.

— Да просто ночью в комнату прокрадываются слуги и все съедают, — сказала Анджу, нетерпеливо дергая головой, пока Абха Пиши смазывала ее волосы маслом.

Такая уж у меня была кузина — всегда насмешничала и ни во что не верила. Но она, как и я, прекрасно знала, что никто из прислуги во всей Калькутте не осмелится притронуться к сладостям, приготовленным для божества.

Еще говорят, что вместе с Бидхатой Пурушем приходят злые духи, ибо так устроен мир — добро и зло в нем неразделимы. Поэтому у колыбели всегда оставляют зажженную масляную лампу, а под подушку кладут листик священного дерева тулси, чтобы защитить ребенка. Моя мама рассказывала, что в богатых семьях, как в той, в которой выросла она, нанимают брахмина, который должен просидеть в коридоре всю ночь, читая благоприятствующие молитвы.

— Что за чушь! — сказала Анджу. — Нет никаких злых духов.

Я в этом не была так уверена. Может, у них нет огромных клыков, изогнутых окровавленных когтей, красных глаз навыкате, как на картинках из нашей «Детской иллюстрированной Рамаяны»[5], но я верила, что они существуют. Не раз я чувствовала их дыхание, словно прикосновения черных липких пальцев вдоль позвоночника. Позже, когда мы останемся с Анджу наедине, я расскажу ей об этом.

Однако я никогда не спорила с Анджу прилюдно. Поэтому сказала:

— Конечно, всё это сказки для детей.

Наступил вечер. Мы сидели на кирпичной террасе, покрытой мхом. Солнце стояло низко над горизонтом, наполовину скрытое за деревьями священного фикуса, которые росли вдоль ограды до самой подъездной дорожки, ведущей к запертым воротам из кованого железа. Одна из трех наших мам, Абха Пиши, как-то рассказала нам, что эти деревья посадил еще наш прадед сто лет назад, чтобы оградить женщин своего дома от любопытных взглядов прохожих.

Да, у нас три мамы. Наверное, чтобы возместить отсутствие отцов.

У одной из мам — тети Пиши, муж умер, когда ей было восемнадцать лет, и с тех пор она всем сердцем привязалась к семье младшего брата. В строгой белой одежде, с седеющими волосами, которые, по обычаю, были острижены так коротко, что их жесткие кончики щекотали ладонь, когда по ним проводишь рукой. Это она следила за тем, чтобы наши форменные школьные юбки прикрывали колени, как того требовали монахини. Она всегда каким-то чудесным образом находила наши пропавшие ручки, чернильницы, листы с домашними заданиями. Пиши готовила наши любимые блюда: воздушные лучи[6], поджаренные до золотисто-коричневого цвета; неострое карри из картофеля и цветной капусты; густой сладкий паеш[7] из молока Будхи — коровы, которую хозяин приводил к нам каждое утро, чтобы ее подоили под присмотром придирчивой Пиши. По праздникам она вплетала нам в волосы цветы жасмина. Но больше всего мы любили Пиши за истории, которые никогда не рассказали бы нам матери, — таинственные, завораживающие, запретные истории о нашем прошлом.

У матери Анджу, которую я называла Гури-ма, были изящно очерченные скулы и царственный лоб, говорящие о благородном происхождении. Она происходила из древнего и уважаемого рода, такого же, как и род Чаттерджи, принявший ее после замужества. Но она не была красавицей — даже я, ребенок, понимала это. Жизнь прочертила жесткие линии вокруг ее рта и на лбу. Гури-ма пришлось взвалить на свои плечи всю тяжесть заботы о семье восемь лет назад, в тот ужасный день, когда умерли наши отцы. Ее глаза — темные и бездонные — напоминали воды глубокого озера за деревенским домом, который принадлежал нашей семье еще до того, как родились мы с Анджу. Когда я видела улыбающиеся глаза Гури-ма, то невольно расправляла плечи. Мне хотелось быть такой же величественной и смелой, как она.

И, наконец (мне немного стыдно так говорить), у меня была моя собственная мама, Налини. У нее был золотистый оттенок кожи, потому что она, даже после того, как овдовела, по-прежнему каждый день наносила на лицо пасту из куркумы. Ее идеальной формы губы всегда были красны от паана[8], который она так любила жевать — в основном, я думаю, из-за этого яркого цвета. Она часто смеялась, особенно когда к нам в гости приходили ее подруги. Многие говорили, что ее смех напоминает звон сверкающих бубенчиков на браслетах, которые носят на щиколотках хотя мне казалось, что он больше похож на звук бокала если по нему ударить ложкой. В те редкие минуты, когда мама прижимала меня к себе, я чувствовала, какая нежная кожа у нее на щеках — как лепестки лотоса, в честь которого она была названа. Но чаще она хмурилась, когда смотрела на меня, между ее красивыми бровями, похожими на крылья, залегала складка, и никогда нельзя было угадать, то ли ее что-то тревожит, то ли она недовольна мной. Потом она вспоминала, что если хмуриться — появятся морщины, и разглаживала лоб пальцами.

Наконец Пиши закончила смазывать волосы Анджу маслом, хитро нам улыбнулась и тихим, дрожащим голосом, каким рассказывала нам страшные истории о привидениях, сказала:

— А ведь злые духи слышат вас. И они очень не любят, когда восьмилетние девочки так говорят. Вот подождите до ночи…

От страха я тут же перебила ее, спросив первое, что пришло мне в голову:

— Пиши-ма, скажи: а наши сладости исчезли?

Лицо Пиши неожиданно стало мрачным, как будто туча заслонила солнце. Я видела, что ей хотелось бы рассказать нам одну из тех невероятных историй, которые мы так любим, — полных волшебства и надежды, — но она, помолчав немного, ответила глухим голосом:

— Нет, Судха. Вам не повезло.

Я и так знала об этом, мы с Анджу слышали обрывки разговоров, но я всё равно спросила еще раз:

— Ты видела что-нибудь?

Пиши была рядом с нами в ночь, когда мы родились, пока наши матери приходили в себя после преждевременных родов, вызванных шоком: накануне они получили ужасную телеграмму. Мамы лежали в постелях, которые им больше никогда было не суждено разделить с мужьями. Моя мать, со спутавшимися волосами и распухшим от слез лицом, рыдала и колотила подушку, пока та не лопнула, и из нее не посыпались хлопья белой ваты — белой как цвет траура. Гури-ма, спокойная и безмолвная, лежала, уставившись в темноту, которая давила на нее, как бремя ответственности, которое ей предстояло взвалить на плечи. Она знала, что никто в семье, кроме нее, не сможет с этим справиться.

Чтобы отогнать мрачные мысли, я торопливо спросила:

— Ну, хоть что-нибудь ты слышала?

Пиши с сожалением покачала головой.

— Может, Бидхата Пуруш не приходит к девочкам.

Из любви к нам Пиши больше ничего не сказала. Но того, что я так часто слышала раньше, было достаточно, чтобы догадаться: Бидхата Пуруш не приходит к девочкам с такой дурной судьбой, что они принесли смерть своим отцам, еще не успев родиться.

Анджу сердито нахмурилась, и я почувствовала, как ее яростный, любящий взгляд, словно рентгеновские лучи, проник прямо в мою голову.

— Может, никакого Бидхата Пуруша тоже нет, — сказала она и вырвала свои волосы из рук Пиши, хотя косы были не до конца заплетены. Несмотря на возмущенные возгласы Пиши, Анджу прошествовала в свою комнату и хлопнула дверью.

А я сидела очень тихо, пока Пиши втирала мне в кожу головы масло гибискуса, ритмично и мягко расчесывала спутавшиеся волосы — так, как она всегда это делала, сколько я себя помнила.

Печальное темно-красное солнце садилось, и в вечернем воздухе чувствовался едва уловимый запах дыма — бездомные разжигали костры, чтобы приготовить еду. Я часто их видела, когда наш водитель Сингх-джи вез меня и Анджу в школу: женщину в изношенном зеленом сари, склонившуюся над камнем для перемалывания специй, рядом — ее дочь, которая следила, чтобы маленький ребенок не упал в канаву. Отца с ними я не видела ни разу. Может быть, это он бегал по платформе на вокзале Ховрах в красном тюрбане, с узловатыми от таскания тюков и чемоданов плечами и кричал: «Чай, холодный чай! Мэмсааб[14] хочет чая?» А может, их отец умер, как и мой?

Каждый раз, когда я думала о них, мне хотелось плакать от жалости, и, если рядом не было Рамур-ма, старой язвительной служанки, которая нас везде сопровождала, я просила Сингх-джи остановить машину и давала девочке сладости из своей коробки с завтраком.

Из всех наших слуг Сингх-джи я любила больше других. Да я, собственно, и не считала его слугой. Возможно, я так относилась к нему потому, что он никогда не выдавал меня маме, не то, что Рамур-ма. А может быть, я любила его за молчаливость — он говорил только в случае необходимости. А это качество начинаешь ценить, когда живешь в доме, где столько женщин, и столько сплетен. А может, я просто была очарована тайной, которая окружала Сингх-джи.

Однажды утром, когда нам с Анджу было лет по пять, он впервые появился у наших ворот в поисках работы водителя. «Он был словно божий посланник», — говорила Пиши. Накануне умер наш старый водитель, и мамам нужен был новый, но они не могли себе этого позволить — с тех пор как они овдовели, денег в доме не хватало. На ломаном бенгальском языке Сингх-джи объяснил, что согласен работать за любую плату. Сначала это немного насторожило наших матерей, но потом они решили, что такая готовность объяснялась его уродством.

На первый взгляд лицо Сингх-джи действительно пугало. Я со стыдом вспоминала, как я, тогда еще совсем маленькая девочка, с криком убежала, увидев его в первый раз. Видимо, когда-то он пострадал от сильного пожара: кожа всей верхней части его лица, до самого тюрбана, была розовой и сморщенной. Огонь выжег его брови, глаза превратились в узкие щелки, как у жителей восточных стран, что очень странно сочеталось с густыми черными усами и бородой, покрывавшими остальную часть лица. «Ему повезло, что мы вообще взяли его на работу, — любила повторять мама. — Большинство людей не стали бы нанимать его, потому что его обожженный лоб — верный знак, что беда будет преследовать его всю жизнь. К тому же он такой уродливый».

Но я была не согласна с мамой. Иногда, когда Сингх-джи не замечал, что я наблюдаю за ним, я видела, как он будто о чем-то вспоминает. Тогда его взгляд становился отрешенным и в то же время очень сосредоточенным — таким, какой, как мне казалось, бывает у королей в изгнании, когда они думают о краях, которые покинули. В такие минуты его лицо совсем не было уродливо, оно напоминало горную вершину, выстоявшую после снежной бури. А иногда мне казалось, что это нам повезло, что Сингх-джи пришел именно в наш дом.

Однажды я слышала, как прислуга сплетничала о том, что Сингх-джи был фермером где-то в Пенджабе, потом вся его семья умерла во время эпидемии холеры, и он стал бродягой. Я так расстроилась, узнав об этом, что даже, несмотря на строгий запрет мамы обсуждать с прислугой их личную жизнь, побежала к машине Сингх-джи, чтобы сказать, как мне его жаль. Он кивнул, ничего не ответив. Ни один мускул не дрогнул на его обожженном лице. Однако несколько дней спустя он обронил, что у него был ребенок.

Хотя Сингх-джи больше ничего не сказал, я тут же представила, что это была девочка моих лет. Я всё время о ней думала: какой она была? Она любила те же лакомства, что и мы? Какие игрушки покупал ей Сингх-джи на деревенском рынке? Долго еще потом я просыпалась по ночам вся в слезах. Мне снилась девочка, бьющаяся на полу, обезумевшая от боли. Во сне у нее было мое лицо.

— Ну ты даешь, Судха! — говорила мне кузина с беспокойством и раздражением в голосе. Ей приходилось успокаивать меня среди ночи, когда я оставалась у нее и просыпалась от этого кошмара. — Нельзя же принимать так близко к сердцу всякие выдумки!

То же самое Анджу сказала бы и теперь, будь она со мной рядом. Я чувствовала, как отдаляюсь от тех дней, от умелых рук Пиши, от надежных, согретых солнцем кирпичей нашей террасы под ногами. Я возвращалась в самый первый день своего существования: мы с Анджу лежали в самодельной колыбели, в доме, еще не готовом принять нас. Обе сосали кусочки сахара, обернутые в ткань, которые кто-то нам дал, чтобы мы не плакали. Анджали и Басудха. Хотя в суматохе и смятении, которые царили в доме в ту ночь, никто еще не успел подумать о наших именах. Анджали означает «подношение, дар». Женщина с таким именем должна была приносить свою жизнь в дар другим. А меня назвали Басудхой в честь богини Земли — чтобы я была такой же терпеливой, как она. Внизу, на полу, темной тенью лежала Пиши, уснувшая беспокойным сном, с выступившей от слез на щеках солью.

У Бидхата Пуруша длинная и шелковистая борода, как у астролога, к которому каждый месяц ходила мама, узнать, что уготовили ей звезды. Одежда Бидхата Пуруша соткана из превосходного белого хлопка, его пальцы источали свет, и он приблизился к нам, не касаясь ногами пола. Когда он склонился над нами, я не смогла рассмотреть его лица из-за яркого света, исходящего от него. Указательным пальцем правой руки он коснулся наших лбов. От этого прикосновения кожу слегка покалывало — так же, как от тигрового бальзама, которым Пиши натирала нам виски. Мне казалось, я видела, что писал Бидхата Пуруш на лбу Анджу: «Ты будешь смелой и умной, будешь бороться с несправедливостью и никогда не сдашься. Ты выйдешь замуж за хорошего человека и побываешь во многих странах. У тебя будет много сыновей. Ты будешь счастлива».

Намного труднее было разобрать, что он писал мне. Наверное, слово «красота», — ведь мне все говорили, что я красива, красивее даже моей матери в первые годы ее замужества. Хотя я не считала себя красивой. Возможно, он писал слово «добродетель», хотя я и не так уж послушна, как хотелось бы маме. Бидхата Пуруш написал еще одно слово, которое жгло, как огонь, я начала стонать. Пиши проснулась и стала тереть глаза. Но Бидхата Пуруш уже ушел, и все, что успела увидеть Пиши — облако пыли за окном, тающее, как сияние светлячков.

Годы спустя я не раз буду думать о том, что же он написал. Может, это было слово «печаль»!


2
Анджу

Бывали такие дни, когда я ненавидела всех.

Ненавидела тетю Налини за то, что она постоянно твердила мне и Судхе, как должны вести себя хорошие девочки (как правило, противоположно тому, что делали мы). Ненавидела ее бесконечные истории о своем детстве, которые она постоянно нам рассказывала. Я ведь знаю, что она привирала — никто не мог быть таким добродетельным, а уж тем более она. Но самым ужасным было, когда она сочиняла рифмованные «изречения с моралью» вроде таких: «Хорошая дочь осветит матери дни, а дочь плохая сожжет честь семьи».

Я ненавидела ее подруг — всех этих теток с бесформенными фигурами и жирными волосами, завязанными в пучок. Каждый день после обеда они собирались в нашей гостиной, пили литрами чай, объедаясь сладостями, хвастались украшениями и вязали свитера со сложными и уродскими узорами. На самом-то деле они собирались ради сплетен.

Я ненавидела Пиши, когда она, надев на лицо свою терпеливую улыбку, садилась в углу зала во время какого-нибудь праздника и лишь смотрела, как остальные веселятся, потому что считала, что вдова должна всю жизнь носить траур. Иногда я ей говорила: «Да это же полная чушь! Посмотри на тетю Налини или даже на мою маму!» Но Пиши в ответ лишь трепала меня по щеке и отвечала: «Ты такая милая, Анджу. Но ты еще слишком мала, чтобы понимать такие вещи».

Иногда я ненавидела даже свою мать, потому что она слишком уж в меня верила. Ее вера давила мне камнем на грудь. Она была уверена, что я какая-то особенная и что в жизни я сделаю что-то невероятно прекрасное, стану достойной дочерью прославленной семьи Чаттерджи.

Но больше всего я ненавидела своего отца. Я ненавидела его за то, что он так нелепо умер в поисках приключений, даже не подумав, что случится с нами. Это он был виноват в том, что у постоянно усталой мамы так рано появились темные тени под глазами. Это он был виноват в том, что надо мной смеялись в школе, потому что у меня не было отца. Этого не случилось бы, если бы он не был таким легкомысленным и не позволил себя убить.

Но не было ни разу такого, чтобы я ненавидела Судху. Никогда. Потому что она — моя половинка. Сестра моего сердца.

Я могла рассказать Судхе обо всем, что у меня на душе, и мне не нужно было ничего ей объяснять. Моей кузине достаточно было посмотреть на меня своим внимательным взглядом, едва улыбнуться, и я точно знала, что она понимает меня — так, как никто другой во всем мире не понимает. И никогда не поймет.

* * *

С самого детства я замечала, что люди завидуют нам с Судхой.

Сначала я думала, что эта зависть вызвана тем, что наша семья принадлежит к такому древнему и уважаемому роду. Но причина была не в этом. Все ведь знали, что для нас настали непростые времена, и наш единственный источник доходов — книжный магазинчик моей матери. Тетя Налини постоянно жаловалась в своей обычной мелодраматической манере, что скоро ей придется пойти по миру, и она рада, что ее родители скончались — и не видят, как страдает их дочь.

Люди завидовали не тому, что у нас есть, тем более что у нас было немного вещей. На излишества не хватало денег, хотя мама все свои силы и время отдавала книжному магазину, чтобы у дочерей Чаттерджи было всё положенное. Этого, кстати, я тоже не могла понять. Моя мать — была самой умной и трудолюбивой из всех женщин, которых я знала. Но, несмотря на это, магазин не приносил практически никакого дохода, и каждую неделю матери приходилось скрупулезно пересматривать наши домашние расходы, чтобы хоть как-то сэкономить.

Но однажды я поняла причину людской злобы. Многие ненавидели то, как сильно мы с Судхой любили друг друга и как счастливы были вместе. То, что нам больше никто не был нужен.

Так было всегда, с самого нашего рождения. Пиши рассказывала, что я, еще не научившись ходить, ползала по лабиринтам коридоров дома в поисках Судхи, и когда находила ее, мы смеялись счастливым заливистым смехом. Мы могли часами играть с пальчиками и волосами друг дружки, а когда тетя Налини приходила к нам, чтобы забрать Судху, мы закатывали такую истерику, что тете приходилось уходить ни с чем. Она с горечью жаловалась Пиши: зачем было рожать и мучиться, если она практически не видит свою дочь?

В детстве мы всё делали вместе: купались, ели, часто из одной тарелки, кормя друг друга нашими любимыми лакомствами: хрустящими коричневыми треугольничками лепешки парота, жареными баклажанами, сладкими ноздреватыми шариками расоголлах.

Больше всего мы любили разыгрывать сюжеты сказок, которые нам рассказывала Пиши. Судха всегда была принцессой, а я — принцем, который ее спасал. По ночам мы лежали вдвоем на кровати в моей комнате, хотя у Судхи была своя комната, рядом с комнатой ее матери (эта спальня походила на темный уродливый мавзолей, со старыми картинами, написанными маслом, и тяжелой мебелью из красного дерева). Мы долго шептались и хихикали, пока не приходила Пиши и не грозила отправить Судху в ее комнату. Когда одной из нас снились кошмары, мы, вместо того чтобы бежать к матерям, забирались в одну кровать и крепче обнимали друг друга.

Во время учебы в школе при монастыре, наша близость вызывала беспокойство у монахинь. Они считали наши отношения ненормальными, опасаясь, что такая привязанность может плохо повлиять на наше развитие. После того как нас определили в разные классы, я ходила мрачная, а Судха каждый день плакала. Вот и всё, чего добились монашки. Меня словно лишили воздуха, и, едва услышав звонок на перемену, я мчалась на игровую площадку. А когда видела опухшие от слез глаза Судхи, мне хотелось кого-нибудь убить, и мое лицо пылало от ярости, как если бы его намазали порошком из перца чили. Тогда мы с Судхой стали придумывать разные уловки, чтобы не ходить в школу. Сначала мы врали, что у нас болит живот или голова, и мамы оставляли нас дома. Потом, когда Пиши раскрыла наш обман, и нам снова пришлось ходить в школу каждый день, мы стали сбегать с уроков, когда другие девочки уходили домой на обед, и проводили с ней вместе полдня там, где никто не мог нам помешать. Мы ели арахис у озера, бегали на птичий рынок, чтобы поглазеть на цыплят, или катались на трамвае, доезжая до конечной остановки. В школу мы возвращались как раз к приезду Сингх-джи, который ждал нас у школьных ворот, и мило ему улыбались, как будто ничего не произошло.

Нам казалось, что мы так умело водим всех за нос. Но учительницы, конечно же, всё заметили. И однажды мамы велели нам идти в кабинет — сырую, пропахшую плесенью комнату, где на столе лежали бухгалтерские книги с истрепанными страницами. Туда нас звали только по самым серьезным поводам.

Тетя Налини настаивала на том, что нас надо хорошенько выпороть, а моя мать, всегда такая спокойная, была настолько сердита, что у нее даже побелело лицо. Но когда я всё ей объяснила, ее взгляд стал каким-то странным и печальным. И она, положив руку на мое плечо, сказала, что учительницы были правы, и получить хорошее образование для нас очень важно. Но ее голос уже не был таким суровым.

Позже я как-то случайно услышала, как моя мама говорила Пиши, что беспокоится о нас, потому что такая сильная привязанность делает людей слишком уязвимыми и не приводит ни к чему хорошему. Пиши, вздохнув, ответила ей: «Уж мы-то хорошо это знаем…»

На следующее утро мама не пошла в магазин, что случалось крайне редко. Вместо этого она отправилась с нами в школу. Мы попрощались с ней и пошли на урок, а мама направилась к кабинету директора школы. Мы так и не узнали, что она сказала директору, но со следующей недели мы снова учились в одном классе.

Слухи о наших проделках быстро распространялись — как и любые слухи в Калькутте, — что не прибавляло нам популярности среди одноклассниц и соседей. «Эти девчонки Чаттерджи возомнили, будто они лучше всех. А мать Анджу только потворствует им. Налини права — хорошая взбучка им не помешала бы, чтобы они научились себя вести. Ничего, вот подождите немного — и увидите, сколько бед их ждет. Все знают, что случается с девчонками, которые так задирают нос».

Они не понимали, что мы с Судхой никогда не считали себя лучше других. Просто нам никто не был нужен — мы всё находили друг в друге. Как говорила Пиши: «Зачем идти за водой на озеро, если у тебя во дворе есть колодец?»

Как-то наша соседка сказала мне:

— Ты бы не тратила всё свое время на Судху. Тебе нужно дружить с девочками из других уважаемых семей, особенно с теми, у которых есть старшие братья — будущие наследники. Тогда ваши матери смогут договориться и засватать тебя.

А потом добавила доверительным тоном, понизив голос до шепота:

— И вообще, неужели тебе так нравится общаться с девочкой, которая намного красивее тебя? Разве ты не знаешь, что люди гораздо больше обращают внимание на твои тощие ноги и скобки на зубах, когда рядом идет такая хорошенькая девочка, как Судха?

Я страшно разозлилась на соседку и, не сумев сдержаться, ответила, что это ее не касается. К тому же мне не было никакого дела до того, что думали о нашей внешности какие-то глупые люди. Я уже и так знала, что Судха красивее меня. Разве от этого я должна была любить ее меньше?

— Как великодушно с вашей стороны, мисс Добродетель и Совершенство, — съязвила соседка. — Будь осторожна. Очень скоро зависть начнет разъедать твою душу.

Соседка ушла, злобно фыркнув. Я знала, что она начнет трезвонить на каждом углу о том, какой дерзкой стала дочка Чаттерджи. Ну а что еще можно ожидать от девочки, выросшей в доме, где нет мужчины?

А вчера было хуже всего.

Вчера, кичащаяся своей прямотой тетушка Сарита, одна из толстых подружек тети Налини, увидела, что мы с Судхой входим в дом, держась за руки. Ее брови изогнулись и сошлись в устрашающую черту.

— Боже! — воскликнула она. — Вы, девочки, хоть что-нибудь делаете не вместе? Вы прямо как сросшиеся близнецы, забыла, как такие называются.

Только я открыла рот, чтобы ответить ей: «Что, если так?» — но Судха, которая всегда была вежливее, чем я, слегка сжав мою ладонь, подала знак, чтобы я молчала. А сама, к моему изумлению, сказала:

— Разве вы не знали, тетушка? Мы и есть близнецы.

Ноздри Сариты задрожали, как у разъяренного быка.

— Не отвечай мне вопросом на вопрос, девчонка! Ты думаешь, я не понимаю, что к чему? Вы даже не кузины, не то что сестры. Твой отец был всего лишь каким-то дальним родственником отца Анджу, и уж никак не братом.

Удивительно, какое удовольствие доставляет некоторым людям оскорблять других.

Мне хотелось сказать ей что-нибудь язвительное в ответ, чтобы она замолчала, но я не могла выговорить ни слова. Если бы в ту минуту рядом со мной была мама, она пришла бы на помощь, спокойно ответив одной из мудрых поговорок: «Кто мы такие, Сарита, чтобы судить? Все мы ходим под Богом». Но она была в магазине, а слова Сариты «вы даже не кузины, не то что сестры» стучали в голове, как молоточки, сводя меня с ума.

У тети Налини было такое выражение лица, точно ее заставили съесть лимон. Она постоянно твердила о том, как хорошо было в доме ее отца, где прислуга и дети знали свое место, и даже коровы были послушны настолько, что давали больше молока, чем соседские. Как будто она вовсе не хотела принадлежать к нашей семье. Но ей не нравилось, когда кто-нибудь другой напоминал ей о том, что она имеет весьма далекое отношение к роду Чаттерджи.

Между тем тетушка Сарита победоносно добавила:

— Вы даже родились в разное время. И уж тем более под разными звездами. Я ведь права, Налини-ди?

Какое-то время тетя Налини молчала, делая вид, что не слышала вопроса. Но она не могла упустить такую прекрасную возможность устроить мелодраматическую сцену. Страдальчески вздохнув, она сказала:

— Да, Сарита, ты права. Анджу родилась ровно в полдень, а Судха… — тут она осуждающе посмотрела на мою кузину, — Судха появилась не раньше полуночи. Как я кричала от боли! В меня будто вонзались тысячи ножей. А сколько крови я потеряла! Акушерка, которая принимала у меня роды, была совсем молоденькой и неопытной, не то что женщины в услужении у моей матери. Поэтому она очень испугалась и хотела даже послать за английским доктором, хотя все помнили про то, что он всегда вскрывал животы матерям, и некоторые потом умирали от заражения крови.

Мы слышали эту историю раз сто. Но Судха посмотрела на тетю Налини широко распахнутыми от удивления глазами и спросила:

— Но с тобой же он ничего не сделал?

— Нет…

— Потому что тебя спасла Анджу?

Тетя Налини сердито посмотрела на свою дочь — она не любила, когда прерывали ее захватывающие истории, особенно те, в которых она была главной героиней-мученицей.

— Я думаю, что меня спас специальный амулет для рожениц, который я предусмотрительно купила за месяц до родов у странствующего…

— Расскажи, что случилось после, — снова, к моему изумлению, прервала ее Судха, — обычно такая молчаливая в присутствии своей матери. — Расскажи о Гури-ма.

Тетя Налини раздраженно цокнула языком и на мгновение замолчала, но тут же снова продолжила — уж очень она любила рассказывать истории.

— Когда твоя тетя Гури услышала, что происходит, она сползла со своей постели, несмотря на то, что сама потеряла много крови и была очень слаба. И, не слушая протесты акушерки, запрещавшей ей ходить, подошла ко мне с Анджу на руках и положила малышку лицом вниз на мой огромный живот — а он был действительно огромный, хоть шел лишь конец восьмого месяца.

Тут тетушка Налини снова театрально вздохнула и продолжила:

— С тех пор фигура у меня так и не восстановилась. Но Анджу, видимо, не очень понравилось лежать на моем животе, она вдруг громко заплакала, и в эту минуту у меня началась такая сильная схватка, что мне показалось, будто мой позвоночник раскололся надвое. А потом акушерка протянула мне Судху со словами: «Еще одна девочка».

— Вот именно поэтому Анджу — моя сестра-близнец, как вы не понимаете? — ответила Судха — так, как будто она говорила не только для тетушки Сариты, но и для своей матери. — Она помогла мне появиться на свет.

Сказав это, сестра, моя милая, тихая Судха, обняла меня, лучезарно улыбнувшись. Ни Сарите, ни Налини нечего было ей возразить. Вряд ли мне удалось бы дать более достойный ответ.


Я даже составила список причин, почему не могла ненавидеть Судху.

Моя кузина была самой красивой из всех, кого я знала. Она была похожа на принцессу из сказок, которые нам рассказывала Пиши: ее кожа, теплого коричневого оттенка, напоминала миндальное молоко; волосы, мягкие, как дождевые облака, струились по спине, а всего нежней были ее глаза.

Она была единственным человеком, способным успокоить меня, когда я бывала зла на весь мир. Стоило ей просто взять мою руку — и это освежало, как глоток чистой, холодной воды в жаркий день.

Она верила так, как я никогда не поверю, в волшебство, злых духов и богов и в то, что желание, загаданное, когда падает звезда, обязательно исполнится.

Она была лучшей сказочницей, даже лучше, чем Пиши. Судха могла рассказать любую старую сказку со злыми королевами, прекрасными принцессами, говорящими чудовищами совершенно по-новому, сделав нас ее главными героинями.

Я помогла ей появиться на свет и должна была сделать все, чтобы она была счастлива.


3
Судха

Когда я спрашивала Пиши о дне смерти наших отцов, Анджу всегда злилась. Говорила: «Почему ты не можешь забыть об этом?» Почему просто не оставить всё как есть? Да и вообще — что можно узнать о настолько безрассудных мужчинах, которые, вместо того, чтобы оставаться дома, где они были в безопасности, отправились на поиски каких-то дурацких приключений.

Я признавала, что она в чем-то права. А иногда и наши мамы были согласны с ней. Моя мать была уверена, что разговоры о том дне могут принести несчастье, а Гури-ма говорила, что нам лучше думать о чем-то хорошем. Даже Пиши, которая всегда с таким удовольствием рассказывала нам о прошлом, с неохотой сказав пару слов о каких-нибудь незначительных деталях, тут же меняла тему.

Я верила Пиши и потому знала, что у нее есть причины ничего нам не рассказывать. Но я не могла ничего с собой поделать: я очень часто думала о том дне двенадцать лет назад — дне, когда умер мой отец и родилась я. Возможно, тогда наши души встретились в пути: его душа поднималась на небо, а моя спускалась на землю. Особенно часто я стала думать об этом сейчас, когда наше с Анджу детство кончалось, и мы должны были стать женщинами. А как мы могли открыть новую страницу нашей жизни, если не знали своего прошлого?

Я хотела знать о тех событиях и их причинах — не только ради себя, но и ради мамы. Может быть, тогда я пойму, откуда в ее сердце столько горечи, почему она так редко бывает мной довольна и так часто наказывает меня. Может быть, тогда я смогу быть лучшей дочерью для нее.

И вот одним воскресным утром, когда Анджу увлеклась чтением какого-то нового американского романа из нашего книжного магазина, я решила поговорить с Пиши. Я нашла ее на террасе, где она выставляла для сушки подносы с дольками манго, обсыпанными солью. Пиши отлично делала соленья и знала об этом. Вернувшись в дом своего отца, она гордо заявила, что никогда на столе дома Чаттерджи не было и не будет солений из магазина. Через три дня, когда тонко нарезанные кусочки манго высохнут на солнце, она смешает их с горчичным маслом и порошком перца чили, разложит в пузатые банки и плотно закроет крышками. А потом весь год мы будем лакомиться соленым манго.

А пока ей приходилось охранять фрукты от чернолицых обезьян, которые как по волшебству появлялись рядом с жилищами людей, когда хозяйки делали заготовки. Хотя обычно эти зверьки очень редко встречались в самом центре Калькутты. Анджу считала, что они сбежали из зоопарка, но Рамдин-муди, владелец бакалейной лавки на углу, говорил, что они являются потомками бога Ханумана[15], длиннохвостая фигурка которого висела в магазина Рамдина-муди прямо над жестянками с аттой[16] и маслом.

У Пиши был недовольный вид: все ее знакомые шли после обеда на большой киртан[17] в соседний храм, где паломники, пришедшие из самой Навадвипы[18] будут петь и играть на барабанах дхолак. Киртаны были одним из немногих удовольствий, которые, как считала Пиши, может себе позволить вдова. Но никто кроме нее не смог бы правильно высушить манго. Она не доверяла это дело прислуге, ведь известно — если к фруктам прикоснется женщина, которая не помылась, или провела накануне ночь с мужчиной, или у которой идут месячные, кусочки манго покроются плесенью.

Я сказала Пиши, что могу присмотреть за манго, пока она будет в храме. Пообещала, что буду очень аккуратна и внимательна, переверну их, когда следует, чтобы они равномерно просушились с обеих сторон. Но взамен я хотела, чтобы она рассказала мне о том, что не давало мне покоя. Пиши сразу догадалась, что за историю я хочу услышать. Она помрачнела, неодобрительно посмотрела на меня и сказала, чтобы я шла к себе. Неужели я видела в ее взгляде опасение? Но в ее голосе чувствовалось некое колебание, и это придало мне храбрости.

— Ну почему ты не хочешь рассказать мне? Я имею право знать о моем отце. Разве ты сама нам не говорила, что мы никогда не поймем, кто мы, до тех пор, пока не будем знать своего прошлого?

Пиши молчала, уставившись куда-то мимо меня, в небо. И, наконец, ответила:

— В истории, которую ты так хочешь знать, есть тайна, которую знаю только я. Иногда мне кажется, что твоя тетя Гури о чем-то догадывается, но она умная женщина и знает, что есть время для поиска ответов, а есть время, когда надо оставить всё как есть.

Ты ведь знаешь, я всегда была уверена в том, как важно, чтобы ты и Анджу знали свое прошлое. Но эта тайна ужасна, и мне не хочется обременять вас этим знанием. Я боюсь, что ваше детство тут же закончится, а ваша любовь, которой вы так дорожите, будет разрушена. Я боюсь, что вы возненавидите меня.

— Пиши-ма, — умоляла я срывающимся от волнения голосом, — ты должна мне рассказать! Мне нужно узнать об этом. И ничто на свете не заставит меня возненавидеть тебя.

— Надеюсь, так и есть, — ответила Пиши, — потому что вы с Анджу для меня как дочери, которых у меня, к сожалению, никогда не было. Бидхата Пуруш послал мне вас, чтобы я испытала материнское счастье, и я всегда благодарила его за это. Но я беспокоюсь не о себе, а о тебе. И о твоих отношениях с…

Тут Пиши неожиданно замолкла. В тишине, окружившей нас, я заметила, как изменился ее голос: он стал глухим, низким и жестким, — как никогда. Меня оглушил страх, мне показалось, что, узнав эту опасную историю, можно сгореть во внезапно вспыхнувшем огне.

Пиши внимательно посмотрела на меня и спросила:

— Ты уверена, что хочешь знать эту тайну?

Если бы на моем лице отразилась хотя бы тень страха, она бы замолчала, белый жар солнца перестал бы обжигать меня, а я вернулась бы к своей простой беззаботной жизни.

Но я, совладав с собой, ответила:

— Да, я уверена.

— Ну что ж, — продолжила Пиши покорно и нервно, — садись ко мне поближе, я тебе всё расскажу. Это действительно твое право — знать правду о своем отце. И о матери тоже. И если после этого твоя любовь не исчезнет, значит она истинна, ничто и никогда ее не разрушит.

Так я узнала правду о своем отце и его смерти.

* * *

— Твой отец появился в этом доме в жарком месяце срабан[19], — начала Пиши свой рассказ, — в засушливый год, когда на полях погибал урожай риса, а к нашим воротам стало приходить больше нищих, чем прежде. Даже в глазах Биджоя, отца Анджу, стала появляться тревога, потому что тогда главным источником дохода для семьи были рисовые поля, которые издавна принадлежали нашему роду. Я очень беспокоилась за него, потому что больше всего на свете хотела, чтобы мой младший брат был счастлив. Ведь он взял меня в дом, когда я лишилась своей семьи, и сделал все, чтобы я не чувствовала себя обузой.

У твоего отца с собой был синий чемодан, длинный тонкий футляр для музыкального инструмента, обитый красным шелком, и молодая жена. В тот вечер, когда он пришел, небо вдруг затянули пузатые серые тучи и подул прохладный ветер, принося издалека запах влажной земли и цветов чампаки[20] — запах, от одного только воспоминания о котором даже моя старая вдовья кровь бежит быстрее. Начался сезон дождей. Каждую ночь мы слушали стук капель дождя по крыше и благодарное шуршание листьев кокосовых деревьев. Дождь лил весь месяц, иногда прерываясь солнечными днями. К концу месяца в нашем саду расцвело столько цветов, сколько я никогда в жизни не видела: бэль, жасмин джуи и белый гандхарадж — король цветов с опьяняющим ароматом. Урожай риса был спасен.

Биджой решил, что твой отец приносит удачу, и, может быть поэтому, сразу впустил его в сердце. Но я думаю, что раньше или позже это всё равно случилось бы, потому что твой отец был необыкновенно обаятелен в своем безрассудстве и легкости характера. Казалось, что каждый новый день для него был чист от следов прошлого, и он мог расплатиться за все что угодно одной лишь улыбкой.

Биджой сразу полюбил твоего отца за то, что тот был совершенно не похож на него, всегда такого правильного и ответственного. Как и положено единственному сыну в семействе Чаттерджи. Но в компании с твоим отцом излишняя серьезность брата пропадала, он смеялся сердечно, как мальчишка. За это я тоже сразу полюбила твоего отца.

Он сказал нам, что его зовут Гопал, он единственный сын нашего младшего дяди, о котором мы знали только лишь то, что много лет назад он, получив свою часть наследства, покинул родной дом после серьезной ссоры с дедом. Гопал рассказал нам, что его отец обосновался в городе Кулна, по ту сторону границы, где успешно занимался торговлей до раздела страны[21]. Однако после начавшихся волнений он потерял все: дело, дом, сбережения и, не выдержав такого потрясения, вскоре умер.

Мы с радостью приняли двоюродного брата, почитая за честь то, что он пришел именно к нам. Гопал был очень хорош собой, светлокож, благороден на вид. А как весело он смеялся, рассказывая о злоключениях во время своего путешествия в Калькутту! Малейшего повода было достаточно, чтобы он запел. И он играл на флейте, которая и была в том самом футляре, обитом красным шелком. Играл он так же хорошо, как и его тезка Гопал — бог Кришна, очаровывавший пастушек Бриндавана, чтобы они покинули свои дома и мужей, и последовали за ним.

Гопал почти ничего не рассказывал о себе и твоей матери. Что-то я узнала из неосторожных слов Налини, оброненных ей здесь и там, кое-что мне удалось понять, когда я собрала воедино несвязные фразы, сказанные ею в бреду в тот день, когда она рожала тебя, мучаясь от жара, горя и боли. Твой отец впервые увидел Налини, когда его лодка причалила к берегу реки, где твоя мать стирала белье. Он пообещал, что женится на ней и она станет женой человека из богатого и знатного рода, одного из старейших родов в Калькутте. Гопал так ласково говорил с ней, обещая вечную любовь… ей показалось, что он и звезду бы уговорил спуститься с неба. Забыв обо всех предостережениях мам, тетушек и деревенских старух, на рассвете Налини сбежала из родительского дома. Она позволила твоему отцу взять себя за руку и отвести на старую разбитую лодку, полную таких же мужчин, как Гопал, которые надеялись найти счастье в большом городе.

Мне захотелось перебить Пиши. Она ошибалась. Эта авантюристка, сбежавшая из дома, не могла быть моей матерью! Мама вся — женщина из вздохов и жалоб, так трепетно относящаяся к правилам приличий, как будто это хрупкая фамильная вещь из хрусталя, доверенная ей. Мама, которая всегда говорила, что в доме ее отца не потерпели бы такой расхлябанности, как здесь, — разве она могла стирать белье на реке, словно какая-нибудь деревенская девчонка? Тем не менее, когда я закрыла глаза и представила эту картину, я поверила, что так всё и было.

Я видела мать — хрупкую и испуганную девушку, которая, почувствовав на себе нескромные взгляды мужчин, закрыла лицо краешком сари. Ступив на борт лодки и почувствовав запах немытых тел, она с ужасом подумала, не совершила ли страшной ошибки. Вдруг отвращение к каждодневной домашней работе погубило ее? В родительском доме ей приходилось драить горшки, отчего ее ногти всё время были черными и обломанными; разжигать огонь в печи — от этого глаза краснели и воспалялись; обмазывать стены хижины коровьим навозом, протекающим каждый сезон дождей. Наступила ночь, она безмолвно глотала слезы под чужим звездным небом. А когда отец попытался тайком поцеловать ее за тюком сена, она с неожиданной силой оттолкнула его.

К счастью, мой отец не был бесчестен. Когда они, сменив по дороге не одну лодку и поезд, добрались наконец до Калькутты, он повел мою маму в храм Кали. Там священник пробормотал мантры и нетерпеливыми жестами указал им обменяться цветочными гирляндами. Потом он спрятал за пояс монеты, которые ему дал мой отец, и повернулся к следующей паре — храм Кали всегда был популярен среди влюбленных, сбежавших из дома. И вот мои родители были женаты.

Но разве об этом мечтала моя мама долгие годы, подметая метлой из листьев кокосового дерева земляной пол в доме родителей, перемалывая красный перец для приготовления карри и вытирая носы своим младшим братьям и сестрам? Где сари из красного шелка бенараси с переливающимися нитями зари?[22] Где свадебные украшения: золотые браслеты с изображением крокодильей головы, ожерелье в семь рядов, которое достало бы до самого пола, если его размотать? Где серьги в виде огромных колец, которые касались щек при каждом движении головы? Где маленькая бриллиантовая сережка в ее изящном носу, подчеркивающая его совершенство? Моя мать знала, что она красива, достаточно красива, чтобы заслуживать лучшей жизни. Где же был восхищенный шепот завистливо глядящих вслед подружек, похожий на шепот морской раковины, приложенной к уху? Но всё же она чуть улыбнулась, когда муж втер ей в пробор красную краску — синдур — этот оберегающий знак, символ начала новой жизни замужней женщины.

Надежда на то, что всё не так плохо, появилась у моей матери, когда они остановились напротив белого особняка, сверкающего в лучах послеполуденного солнца аккуратно выкрашенными кирпичами, восхитительным полированным мрамором и воротами из кованого железа, царственно украшенными вверху фигурами львов, стоящих на задних лапах. Водитель машины, на которой они приехали, эффектно посигналил, чтобы произвести еще большее впечатление. Весь путь они проделали на телеге, но, подъезжая к дому, отец решил взять такси. «Нехорошо будет, если мы подъедем к дому моего кузена, как нищие», — сказал он. А если бы в самом начале их пути на него не напали грабители, добавил он, они бы проделали весь путь на автомобиле.

Поверила ли мать в эту историю про грабителей? Ей больше ничего не оставалось. Сомневаться в своем муже означало начать сомневаться в себе, позволить предательскому голосу в голове повторять: «Не надо было, не надо было». Поэтому она предпочла не обращать внимания на излишнюю резкость, появившуюся в голосе мужа, когда он велел охраннику сообщить об их приезде хозяину дома. «Да, да, я его двоюродный брат, из Кулны, я же сказал. Ты что, плохо слышишь?» А когда к ним вышел хозяин, несколько озадаченный их появлением, Налини старалась не замечать, какой напряженной стала улыбка ее мужа, как он странно держал себя, слишком старательно оправляя дхоти[23], будто хотел что-то доказать. Ей было больно различать эти знаки в муже. А ведь они едва поженились.

Хозяин дома, судя по его спокойному голосу, был настоящим джентльменом, видно было, что ему не приходилось кричать ни разу в жизни. Отчего-то, еще сильнее Налини расстроилась, когда увидела, что он, слушая Гопала, верил каждому слову. К большому облегчению Налини, к ней подошла женщина — овдовевшая сестра хозяина и, взяв ее за руку, сказала с сочувствием в голосе:

— Пойдемте со мной, дорогая. Вы, наверное, очень устали после такого долгого и трудного путешествия. Это ужасно, что на вас напали грабители, даже не представляю, что вы пережили.

Гопал сочинил эту историю про грабителей, чтобы как-то объяснить, почему на жене нет украшений, которые носят замужние женщины. И мать поспешно и виновато опустила глаза. Она вдруг поняла, что не свадебные гирлянды связывают мужа и жену, а череда испытаний, пережитых вместе. К счастью, вдова не заметила, как мама покраснела от стыда.

Женщина посетовала, на то, что мир определенно катится в бездну, и предложила Налини оставить мужчин наедине:

— Пусть поговорят, не будем им мешать. А я покажу вам вашу комнату, и мы выпьем сладкой воды мишри.


— Твоя мать была необыкновенно красивой, самой прекрасной из женщин, которых я когда-либо встречала. Хотя иногда мне кажется, что ты всё же превзошла ее по красоте. Даже в тот день, когда лицо Налини покрывал слой калькуттской пыли и сама она была словно сорванный, увядший на солнце цветок лотоса, мужчины оборачивались ей вслед. А какой покорной была Налини, когда я повела ее в комнату, отведенную для нее и Гопала, — покорной и слегка смущенной. Она с детским любопытством наблюдала за мной, когда я показывала ей, как пользоваться вентилятором и туалетом. Но вскоре всё изменилось.

Я тут же представила, как годы шли, пока моя мать сидела на кровати с четырьмя столбиками и смотрела в окно на торговцев, проходящих мимо и нахваливающих свои товары. Но комната не принадлежала ей, как и синее переливчатое покрывало, сари и украшения. Даже еду, которую она ела, невозможно было назвать своей, потому что она не была куплена на деньги, заработанные ее мужем. Она жила здесь как бедная родственница, которую приютили из жалости, и хотя деверь и его жена очень хорошо к ней относились, а его вдовая сестра брала с собой Налини везде: и на рынок, и в храм, и на театрализованные представления джатра[24] из Махабхараты[25], маму очень угнетала такая жизнь. Она чувствовала себя обманутой. Проходил год за годом, железное колесо кармы неумолимо катилось вперед, а ее лицо покрывала сеть недовольства — как паутина, оплетающая заброшенный дом. Она начинала всё чаще корить мужа: «Когда же ты заработаешь деньги и мы сможем переехать в собственный дом? Где же все, что ты мне обещал? О всемогущая мать Кали[26], вот наказание мне за то, что я последовала за этим мужчиной, опозорив своих предков».

Твой отец был хорошим человеком, — продолжала Пиши, — но он не умел зарабатывать деньги. Видимо, Бидхата Пуруш, дав ему красоту и обаяние, которых хватило бы на двоих, решил, что этого достаточно. У Гопала всегда было много идей, но они были как необожженные глиняные горшки — стоило набрать в них воды, как они тут же превращались в грязь. Так было с его задумкой открыть предприятие по производству духов, потом он мечтал создать оппозиционную газету. Каждый раз Гопал приходил к Биджою, чтобы попросить денег и говорил: «В этот раз у меня точно всё получится. Биджу-да, я верну твои деньги в двойном размере через два месяца». Биджой был добрым человеком, и каждый раз с радостью давал деньги Гопалу. Твоя тетя Гури и я говорили ему, что он слишком щедр, но мой брат не слушал нас. «Ну какой толк от этих денег, если я не могу дать их своему брату, — а именно так Биджой относился к твоему отцу, — чтобы он был счастлив. Ради бога, диди[27], разве мы бедны?»

— Конечно нет, — отвечала Гури. — Но ты видел счета, которые пришли в этом месяце?

Уже тогда она всё замечала и не позволяла себя дурачить. Она не могла молчать, когда видела, что книжный магазин перестал приносить доход, что управляющий Харихар обманывал нас, утверждая, что цены на рис снизились, а сам просто забирал часть денег. «Ты должен проверить, как он ведет дела, — говорила она. — Он нас нагло обворовывает».

На что Биджой всегда отвечал с ласковой улыбкой:

— Гури, нельзя быть такой подозрительной! Харихар работает у нас уже тридцать лет. Он катал меня на плечах, когда я еще мальчишкой прибегал на поля. Он никогда так с нами не поступил бы.

— Ну, если он такой честный, — отвечала Гури, раскрасневшаяся от обиды за мужа, чьей щедростью все пользовались, — то не будет возражать, если ты задашь пару вопросов, чтобы сравнить то, что скажет он, с тем, что мы услышим от других.

Но Биджой лишь качал головой:

— Я не собираюсь совать нос не в свои дела и оскорблять Харихара из-за нескольких рупий. Никто из рода Чаттерджи до такого не опускался.

Он говорил своим обычным, спокойным, но то же время совершенно непоколебимым тоном. Гури знала, что спорить с Биджоем бесполезно и замолкала. Она была уверена, что главная обязанность жены — поддерживать мужа.

Твоя тетя Гури была превосходной женой, и ее превосходство украшало ее, потому что проистекало из доброты в сердце. Оно восхищало меня, я даже немного завидовала ей. Но позже я поняла — лучше бы она была другой. Если бы Гури была настойчивее с Биджоем, если бы использовала хитрости, на которые идут женщины с любимыми мужчинами, чтобы добиться своего: слезы, угрозы, обиды и ласку, то, возможно, сейчас он был бы жив.

В глубине души Биджой понимал, что Гури права — доходы Чаттерджи таяли стремительно, как убывающая луна. Думаю, именно поэтому он согласился отправиться с твоим отцом в рубиновую пещеру.

Но прежде мы узнали, что Гури и Налини в положении.

Мы все так обрадовались, когда узнали, что они забеременели почти в одно и то же время. Но больше всех был счастлив Биджой. Он мечтал о ребенке все семь лет с тех пор, как женился. А то, что беременны были обе женщины, казалось ему просто чудом и очередным доказательством того, что Гопал приносит удачу в семью. Он осыпал Гури и Налини подарками — одинаково дорогими — уж такой он был человек, и следил за тем, чтобы врач приходил к ним каждый месяц. Для них готовили любые блюда, каких только желала душа. Твоя мать довольно плохо себя чувствовала во время беременности и как-то зимой сказала, что хочет манго. Биджой тут же отправился на один из самых дорогих рынков и купил дюжину плодов манго за немыслимые деньги. Он очень хотел, чтобы Налини была счастлива.


Но моя мать не была счастлива и даже не скрывала этого, как в начале замужества. Не заботило ее и то, что ребенку, находящемуся в утробе матери, передается все, в том числе и материнская печаль. Казалось, Налини было всё равно — какое-то странное отчаяние овладело ею. Когда ее ноги стали опухать и фигура начала терять былую стройность, всё больше напоминая огромный бесформенный мешок, мама поняла, что теряет свое единственное богатство — красоту, а вместе с ней и свой единственный шанс в жизни. Она чувствовала, что дальше будет только хуже. Мама знала, что обречена состариться и умереть в чужом доме, в котором жила последние три года, и ее упреки становились всё злее. «Ты мужчина или букашка? — кричала она на моего отца. — Как долго еще ты собираешься клянчить еду у своего кузена, пользуясь его добротой? Сколько еще ты собираешься гоняться за призрачными мечтами, как собака, пытающаяся поймать свою тень? Почему ты не хочешь пойти работать, как все мужчины? Неужели ты не видишь, как на нас смотрит даже прислуга, как нас обсуждают на кухне? У них нет ни малейшего уважения к нам». И, наконец. «Да если бы ребенок знал, какой у него будет отец, ему бы стало стыдно за тебя, он бы предпочел умереть, чем иметь такого отца, как ты!»

Сначала папа пытался не обращать внимания на эти слова — ведь мама на самом деле так не думала. Все знают, какими несносными бывают беременные: из их глаз течет вода, а с языка срывается пламя. Когда по вечерам отец сидел с Биджоем на террасе и играл на флейте, тьма охлаждала кожу и была похожа на тихую и глубокую воду озера, на котором появлялась легкая рябь от звуков флейты.

Но слова о ребенке сильно ранили его, мысли об этом отравляли ему жизнь, словно в его кровь впрыснули яд.

И вот однажды рано утром, когда даже прислуга еще не проснулась, мой отец ушел и пропал на три дня. И когда взволнованный Биджой уже собирался пойти в полицию заявить о пропаже брата, отец вернулся с рубином.

— На заходе солнца Гопал, распахнув ворота, мчался по подъездной дорожке, посыпанной галькой, — продолжала Пиши. — Последние солнечные лучи играли на его взъерошенных волосах. Двухдневная щетина покрывала его лицо, а одежда была вся в грязи. Но его глаза сияли, как у пророка или у сумасшедшего. Он, смеясь, закричал, чтобы мы поскорее пришли и посмотрели, что он принес.

На его ладони лежал рубин, сияющий, как лед и огонь одновременно, как слеза Джатайю, мифического дракона-птицы. Камень был таким большим, что у каждого, кто его видел, перехватывало дыхание от восхищения, и даже моя мать слушала рассказ мужа о пещере, не проронив ни слова.

Гопал рассказал нам, что встретил одного человека (где, и как его звали, мы, правда, так и не услышали), который узнал от своего прадеда о пещере в глубине джунглей Сундарбана, где были тысячи таких рубинов. А прадеду про пещеру рассказал один саньяси[28], которого он встретил во время паломничества. Прадед отколол там три камня, а на обратном пути отдал их на шлифовку лучшим ювелирам Калькутты. И вот один из этих трех камней и принес Гопал.

— А почему три? — спросила Гури, хмурясь.

— Именно столько позволили взять злые духи, охраняющие пещеру, как сказал саньяси, — ответил Гопал и рассмеялся, потому что сам не верил в такие предубеждения.

После того как у прадеда оказались все три камня, несчастья одно за другим стали преследовать его и членов его семьи, и он был вынужден продать два из них. Но один, самый красивый, он оставил правнуку. Теперь беды вновь стояли у них на пороге, и они были вынуждены продать и третий камень. Или же правнук должен был разыскать эту пещеру.

— А что, он сможет ее найти? — нетерпеливо спросил Биджой, судя по всему, поверивший в эту историю, больше похожую на сказку.

— Он считает, что сможет, — ответил Гопал. — Прадед рассказал ему, как туда добраться, но предупредил, что пещера проклята, и навлечь на себя гнев духов, охраняющих ее, очень легко. Они пустились бы в такое путешествие лишь в случае крайней нужды. И как раз сейчас этот человек находится в бедственном положении и хочет рискнуть. Только ему нужен партнер, благородный и смелый человек, тот, кто сможет собрать необходимую сумму для экспедиции.

— И сколько нужно денег? — спросил Биджой.


— Я не могла поверить, что он всерьез воспримет эту сумасшедшую затею, — сказала тетя. — А в глазах Гури я увидела кроме удивления еще и то, чего никогда в них не замечала — страх. Она скрестила руки на животе, а шел восьмой месяц беременности, и сжала губы, чтобы удержаться и ничего не сказать.

— Сто тысяч рупий, — наконец сказал Гопал голосом, срывающимся, как у ребенка, который долго бежал.

— Сто тысяч? — воскликнула Гури недоверчиво.

— Да, я знаю, это очень большие деньги, — ответил Гопал. — Этому человеку придется дополнительно заплатить носильщикам, которые считают лес вокруг пещеры заколдованным. Он хочет, чтобы этот рубин остался у нас. А если вы не верите — можете отнести его к ювелиру, чтобы убедиться, что он стоит больше ста тысяч. Когда тот человек вернется, то отдаст вдвое больше денег. Я сказал ему, что смогу достать деньги, но только при условии, что он возьмет меня с собой и позволит мне тоже взять несколько рубинов — тогда мы будем в расчете. Мы долго спорили и, наконец, он согласился, но сказал, что последнюю часть пути к пещере я должен буду проделать с завязанными глазами и я смогу взять лишь один камень. Но я согласился на все его условия. Ты представляешь, брат, сколько может стоить такой камень, как этот? Я смогу вернуть тебе долг и расплатиться с тобой за все годы, которые ты заботился обо мне, пусть в сердце своем я и останусь вечным твоим должником. Денег хватит и на то, чтобы мы с Налини начали новую жизнь в собственном доме. Брат, пожалуйста, скажи, что ты одолжишь мне денег.

И Биджой, мой кроткий, благоразумный брат, который никогда не уезжал дальше сотни миль от Калькутты и никогда даже не думал об этом, неожиданно сказал:

— Я дам денег, если ты возьмешь меня с собой. И я тоже хочу взять один рубин.

Мы с Гури, не в силах больше молчать, стали кричать, перебивая друг друга:

— Да вы с ума сошли! Вас хотят обмануть, разве вы не понимаете? Даже если пещера и не обман, то в любом случае такая поездка очень опасна. Как вы хотите собрать столько денег? И как можете уехать сейчас, когда осталось не больше месяца до рождения детей?

И лишь позже я поняла, что Налини тогда не вымолвила ни слова.

Биджой говорил: «Прошу, диди, Гури, успокойтесь», — и по его тону я поняла, что он уже решился. Гури, рыдая, ушла к себе, а она никогда не была слезлива, и даже не пришла на ужин. А глаза Налини сияли, я давно не видела ее такой. У нее был прекрасный аппетит тем вечером, она задавала множество вопросов.

Благодаря прислуге новость тут же стала известна всем, обрастая новыми фантастическими подробностями. Будто рубин был размером с голубиное яйцо, пещера охраняется джиннами, а незнакомец — волшебник, который зачаровал Биджоя и Гопала, хоть Гопал и до того был безумцем, но Биджой-то был слишком разумен, чтобы верить в небылицы… А что будет, если эта пещера существует на самом деле и братья привезут рубины? Глаза рассказчиков туманились, и каждый мог видеть, что они тоже хотели бы поехать на поиски пещеры.

Мне казалось, я понимала, что чувствовали мой отец и дядя. Я даже понимала мать, хотя ее знала меньше всех, даже меньше отца и его брата, которых никогда не видела. Для каждого из них это была последняя возможность. Для каждого своя.

Моему отцу эта пещера с рубинами могла помочь обеспечить достойную жизнь жене и отплатить брату за доброту, да, он тоже вдруг понял, что считает Биджоя братом, а не богатым родственником, которому всем обязан. И когда произошла эта перемена, к которой он вовсе не стремился? Когда он начал любить их обоих и желать, чтобы они смотрели на него с восхищением?

Для моего дяди, единственного сына Чаттерджи, всю жизнь чтившего традиции и соблюдавшего правила приличия, это была единственная возможность пережить настоящее приключение. Вкусить жизни, которая до того казалась ему далекой и невозможной, как небеса, — да, как у принца в поисках волшебства. Как он мог упустить ее? Рука Биджоя не дрогнула, когда он подписывал бумаги, закладывая в залог землю, принадлежавшую его роду, и даже их деревенское поместье. Когда Гури-ма попыталась остановить его, напомнив, что имение принадлежало роду Чаттерджи с незапамятных времен, он не изменил своего решения, уверяя, что не пройдет и года, как он все выкупит обратно. Увидев тоску в глазах Биджоя, Гури отступила. Она знала, о чем мечтает ее муж: как много лет спустя он будет в багряных сумерках Калькутты рассказывать сыновьям о своих приключениях. Взгляд удивления и восхищения на их лицах — такой, о котором прежде Биджой и не мог мечтать.

А на что надеялась моя мать? Думаю, она давно хотела, чтобы мой отец преуспел хоть в чем-нибудь, ей хотелось снова посмотреть на него глазами той девушки у сверкающей реки, когда она увидела Гопала в первый раз. Возможно, она хотела любить его так же, как тогда — как любая женщина хочет любить своего мужа, — даже признавая отчасти, что он недостоин ее любви. Может, она хотела, чтобы муж ее нерожденного сына был героем. А может, моя мать надеялась, что эта победа, такая долгожданная, изменит ее судьбу, приводящую их доселе к зависимости, и сделает, наконец, правильным тот выбор, сделанный рано утром, когда она сбежала из-под родного крова, променяв его на небо, покачивающееся над скрипучей лодкой.

Но, возможно, я ошибалась. Может быть, она думала только о рубинах, представляла, как будут завистливо перешептываться соседки, увидев на ней рубиновые бусы и серьги, на ее запястьях и тонких лодыжках браслеты, искрящиеся пламенем.


— Через неделю они уехали, — продолжила Пиши. — Они оделись, как настоящие искатели приключений: штаны цвета хаки, толстые кожаные ботинки, каких ни один из них в жизни не носил, круглые шляпы для сафари, которые Гопал, наверное, видел в кино. До вокзала они доехали на такси, а не на машине Биджоя, потому что таинственный партнер настаивал на том, что никто не должен их видеть. Он не хотел, чтобы поползли слухи, так как для него это был вопрос чести. Сказал, что даже его семья ничего не знает о Гопале и Биджое.

После поезда они планировали добираться до места на лодке по реке, в глубь болот, а потом им предстояло пробираться через джунгли. Их партнер обо всем позаботился: о снаряжении, палатках, о слугах, которые бы несли вещи и готовили еду. Больше братья ничего не знали, кроме того, что вернутся через две недели, задолго до рождения детей. Рубин, который на самом деле оказался настоящим, они отдали на хранение в банк.

Несколько недель мы с беспокойством ждали новостей. И вот однажды утром пришла телеграмма. В ней говорилось, что полиция Сундарбана нашла в болоте два тела и обуглившуюся лодку. Когда мы позвонили в полицию, нам подтвердили, что были найдены только два тела, хотя вполне возможно, что были и другие, просто до них могли добраться крокодилы. В том районе в полиции было не так много людей, чтобы вести поиски на такой огромной территории. Они сказали, что убийство было совершено не ради грабежа, так как на одном из мужчин нашли золотые часы и запонки, а в карманах другого лежали два мешочка для денег, аккуратно завернутые в пластиковые пакеты. Возможно, Биджой отдал их на хранение Гопалу — он частенько так делал. В мешочках было несколько рупий и какие-то бумаги с адресом, благодаря которым полиция и вышла на нас.

Каждую ночь я просыпалась от боли в груди — словно кто-то стучал в моем сердце пестом, меля зерно. Но даже в своем горе я понимала, что моя потеря мала в сравнении с тем, что утратили Гури-ма и Налини. Мне было так тяжело смотреть на них, когда они сняли свои украшения, смыли синдур со лбов и оделись в траурный белый цвет, как и я когда-то. Особенно больно мне было смотреть на Гури-ма. Я помнила ее еще семнадцатилетней невестой, пришедшей в дом. Я поддерживала и утешала ее в первые дни, когда она скучала по своему дому и родителям, а несколько лет спустя уже она утешала меня, когда умер мой муж. Никогда не забуду то злополучное утро, когда уезжали братья. Гури снова стала уговаривать Биджоя не ехать. Он ответил ей, что должен это сделать, и тогда она спросила: «Что нам делать, если ты не вернешься?» В ответ он засмеялся и, погладив ее по щеке, сказал: «Что за глупости. Я вернусь раньше, чем ты думаешь». Но Гури была мрачна и снова повторила свой вопрос: «Что нам делать, если ты не вернешься?» И Биджой неожиданно серьезно ей ответил: «Я надеюсь, что ты воспитаешь достойного потомка Чаттерджи. Пообещай мне». Гури посмотрела на него с такой грустью в глазах, как будто уже знала, что произойдет, и ответила: «Я обещаю».

— И Гури-ма всегда помнила о своем обещании. После похорон она не позволила себе пасть духом, как твоя мать. Когда я попыталась уговорить ее поплакать, чтобы сердцу стало немного легче, Гури ответила мне: «Я не могу позволить себе такую роскошь. Я дала обещание Биджою и должна все силы отдать на то, чтобы сдержать его». С тех пор она и начала заниматься книжным магазином — к тому времени мы уже потеряли заложенную землю. А когда все, даже ее родственники, стали говорить ей, что это позор — никогда женщины из рода Чаттерджи не занимались такими делами, — она сурово отвечала, что готова сделать все, чтобы обеспечить достойную жизнь своей дочери.


Пиши замолчала. Мы сидели в тишине, задумавшись о таинственных смертях, вновь чувствуя их далекое и трагическое влияние на наши жизни. Наконец, Пиши встала, вздыхая. Ей надо было идти — скоро должен был начаться киртан. Прошлое оставалось в прошлом, и, как сказал священник в храме во время чтения катхи[29], сожаления говорят о недостатке веры и противлении божественной воле.

— Постой! — закричала я, когда Пиши дошла до лестницы. — Ты же не открыла мне тайну.

— Она заключалась в моем рассказе, — ответила Пиши. — По крайней мере одна из них. Но если ты не услышала ее, то это даже к лучшему.

И Пиши стала медленно спускаться по лестнице, тяжело опираясь на перила — в последнее время ее мучил артрит. Но тогда я не испытывала к ней жалости.

— Так нечестно! Ты меня обманула!

Злость закипала во мне, раня душу, как острая стрела. Как же мы, дети, беспомощны — мы целиком зависим от прихотей взрослых. Возмущенная такой несправедливостью, я бросила в спину Пиши самые обидные слова, какие только смогла придумать:

— Ты не сдержала свое обещание! Я ненавижу тебя! И никогда больше тебе не буду верить!

Пиши остановилась.

— Ну что ж, моя бедная Судха, если ты так хочешь расстаться с детством, я расскажу тебе то, о чем ты просишь. Но не потому, что я испугалась твоих детских угроз, а потому что я должна сдержать данное обещание.

Пиши села на ступеньки спиной ко мне. В гулком пролете лестницы ее голос звучал зловеще.

— Вечером, накануне дня отъезда Биджоя и Гопала, когда я проверяла, заперты ли двери дома, я увидела свет в кабинете Биджоя. Я зашла, чтобы узнать, в чем дело, и увидела брата, читающего письмо. Заметив меня, Биджой попытался спрятать письмо, но потом, вздохнув, протянул мне его. Письмо было от незнакомого мне человека, некоего Нараяна Боза, судя по печатному бланку — адвоката. На почтовой марке стоял штемпель города Кулны в Бангладеш. «Пиши, ты ведь помнишь, Кулна — город, в котором жил наш дядя, отец Гопала, уехавший туда после жуткой ссоры с нашим дедом. Гопал часто вспоминал прекрасный дом своего отца, в котором он вырос, и рассказывал, как во время волнений мятежники захватили дом вместе со всем имуществом. Так вот, я написал Нараяну Бозу, чтобы узнать, можем ли мы выкупить этот дом в Кулне». Биджой выглядел потрясенным. «Я думал, это может сделать Гопала счастливым. И вот адвокат ответил, что купить этот дом нельзя, потому что там сейчас живет дочь нашего дяди, являющаяся его владелицей. Она унаследовала дом десять лет назад, когда умер ее отец, и никаких других наследников, кроме нее, не было».

— Что значит — не было других наследников? — перебила я Пиши. — А как же мой отец?

— Больше никаких наследников не было, — повторила Пиши безжизненным голосом, глядя в стену. — И дочь нашего дяди, единственная наследница, не собиралась продавать дом. И возможно, это даже к лучшему, писал Нараян — дом сильно пострадал во время волнений, когда мятежники пытались поджечь его. Адвокат написал Биджою, что в Кулне за ту же цену можно купить гораздо лучший дом.

— Значит, он не имеет вообще никакого отношения к нашей семье? — спросила я Биджоя. Мой голос и руки тогда дрожали от гнева. Мы так верили Гопалу. Может, он и имя это взял себе, чтобы произвести впечатление на легковерного «брата». Не только гнев охватил меня, но и боль. Я так привязалась к твоему отцу. Каждый раз, когда я подавала чай, он говорил: «Диди, твой чай самый вкусный из всех, которые я пробовал». И покупал для меня на ярмарке мои любимые сладости. Я его так любила. Да что было говорить об этом… всё оказалось ложью.

— Обманщик! Мошенник! — кричала я. — Завтра же его нужно выставить из дома. Я сама скажу охраннику. Нет! Мы отдадим его полиции, он должен сгнить в тюрьме.

Я еще много чего могла наговорить, но, взглянув на Биджоя, замолчала. Я не думала, что боль разбитого сердца может так отражаться на лице. И я поняла, что как бы сильно я ни любила твоего отца, брат любил его гораздо сильней.

Мы долго стояли с ним, не в силах сказать что-либо. Вдруг часы стали бить полночь, и мы вздрогнули, как преступники, застигнутые на месте преступления.

— Что ты собираешься делать? — спросила я Биджоя.

И он, сжав виски пальцами, ответил:

— Я не знаю… не знаю… Я не могу сейчас думать.

— Ты не должен ехать с ним завтра. Ему нельзя доверять.

Но Биджой, сжав кулаки, ответил:

— Я должен найти рубиновую пещеру. Для себя, а не для кого-то другого.

И добавил:

— Может быть, я поговорю с ним, когда мы останемся на реке наедине.

— Не надо этого делать. Кто знает, что он может сделать от отчаяния. А ты ведь даже не умеешь плавать.

Произнеся эти слова, я поняла, как мелодраматично они прозвучали. Биджой, видимо, тоже это почувствовал и, покачав головой, улыбнулся.

— Перестань, диди! Мы же не в кино. Что за мысли у тебя? Ты правда думаешь, что Гопал столкнет меня в воду и будет смотреть, как я тону?

Конечно, он был прав. Да, Гопал был лжецом и авантюристом, но он не был убийцей. Кроме того, Биджой был главой семьи, и я надеялась, что он знает, что делает.

На следующее утро перед отъездом Биджой низко склонился передо мной и коснулся моих стоп, испрашивая благословения. Он попросил всё время держать зажженную лампу перед богами в комнате для молитв. Я обняла его, шепча молитвы, и вдруг забытое воспоминание всплыло в моей голове. Я вспомнила, как когда-то я, перед тем как уйти в дом мужа, качала на руках сонного Биджоя, еще совсем малыша, вдыхая карамельный запах его волос.

Каждый день я следила за тем, чтобы лампа не погасла, и каждую ночь молилась Ганеше[30] и Кали, чтобы они оградили Биджоя от бед и препятствий. Но я не могла остановить той роковой телеграммы.


Сколько прошло времени, прежде чем я поняла, что Пиши уже ушла и я стояла одна на террасе? Я смутно помнила, что, закончив свой рассказ, она подошла ко мне и со слезами на глазах пыталась успокоить, обнять меня. Но я, словно окаменев, отталкивала ее.

Помню, как она сказала: «Теперь ты понимаешь, Судха, почему я не хотела тебе рассказывать». И я ответила ей: «Уходи, уходи. Оставь меня одну».

Как долго я плакала, пока не иссякли мои слезы? Я начала смеяться — горько, истерически смеяться, вдруг осознав, как призрачно и ненадежно было прошлое, оно совсем не было похоже на огромные корни баньяна, как мне всегда говорила Пиши. Прошлое было похоже на чертово колесо, огромное чертово колесо, которое мой отец раскручивал всё быстрее и быстрее, пока оно не сорвалось со своей оси и не улетело в обжигающую пустоту желтого неба.

Мой отец — обаятельный мошенник, притворщик с опасным, всех очаровывающим смехом. Человек, занесенный дурным ветром. Человек, во власти которого оказалось несколько жизней, которые он, следуя своим безрассудным желаниям, сломал, как сухие гнилушки.

И теперь я понимала: моя мать — тоже тайна.

Моя красивая мать со своим гордым выражением лица. Указывающая одним кивком, поворотом изящной шеи, насколько лучше всё было в доме ее отца. Моя мать, которая на самом деле была дочерью крестьян и стирала грязное белье в мутной реке. Она надеялась стереть свое прошлое искусным обманом.

Краска стыда залила мое лицо — стыда за ложь моих родителей и всех остальных, наблюдавших за этим маскарадом, сначала с подозрением, а потом со знанием. И Пиши, и Гури-ма тоже, уж наверное. Они всё это время знали правду, задолго до меня.

Мой живот пронзила острая боль — снова и снова, — и я согнулась пополам. Спазмы скручивали всё мое тело. Может быть, действительно человек мог умереть от мук стыда, как говорилось в старинных сказаниях?

Вдруг я почувствовала, как по бедру течет горячая струйка, и всё поняла. Наверное, кровь была такого же цвета, как рубины, которые так хотели получить мои родители, принесшие горе в род Чаттерджи?

Меня как будто захлестнуло волной, я тонула в ней.

Ах, моя милая Анджу, в чьих глазах столько любви, что бы ты сказала, если бы узнала обо всем?

Задержав дыхание, я подошла к темнеющим кусочкам манго. Солнце уже почти зашло, пронизывая последними лучами игольчатые макушки кокосовых деревьев. Время, когда надо было перевернуть манго, давно прошло. Я наклонилась над подносами с фруктами и принялась делать то, что пообещала Пиши, не обращая внимания на кровь, сочащуюся из-под белья. Я знала, что случится потом, но мне было всё равно. Я хотела, чтобы от моего прикосновения фрукты сгнили, хотела, чтобы всё в этом обманчивом мире почернело от плесени.

Я пыталась сосредоточиться на покрытых солью кусочках манго, но у меня перехватывало дыхание от внезапно пришедшей в голову мысли. Я прокручивала в уме все, что узнала, снова и снова, и никак не могла понять, что за мысль так напугала меня и причинила такую боль. И тут эта мысль обратилась в вой, закручивающийся, как торнадо над домом Чаттерджи, сотрясающий каждый камень: я, Судха, — никто Анджу, не двойняшка, не сестра ей и даже не кузина. Я всего лишь дочь человека, погубившего отца Анджу в погоне за своими безумными мечтами.

Казалось, что прошла целая вечность, прежде чем я опомнилась, услышав ее нетерпеливый голос, насмешливо звавший меня вниз. На террасе стемнело, словно вокруг затухли тлеющие угли. Я отвечала Анджу какой-то шуткой. Теперь я знала: что-то изменилось между нами, какая-то невинность исчезла, погасла, как слабый огонек.

Стоя на террасе, мы с ней вдыхали запах соли и морских водорослей, принесенный ветром, — по словам рыбаков с Ганга — предвещавший шторм в океане.


4
Анджу

Сегодня особенный день — нам исполнилось тринадцать лет. Когда мы с Судхой вернулись из школы, мама дала каждой из нас тоненькую пачку рупий, на которые мы могли купить всё что захотим. От возбуждения у меня закружилась голова — нам никогда еще не давали денег.

Тетя Налини, нахмурившись, сказала:

— Диди, мне кажется не стоит давать деньги девочкам. Кто знает, на что они их потратят?

— Ты забываешь, Налини, что они уже не девочки, а женщины. Пора им доверять, — с улыбкой ответила мама.

Тетя продолжила что-то сердито бормотать: о том, что случается, когда матери позволяют дочерям танцевать у них на головах.

Мне так хотелось, чтобы мама сказала что-нибудь резкое и язвительное в ответ, но она просто снова улыбнулась.

— Не волнуйся так. Они хорошие девочки. И знают, что можно, а что нельзя.

— Надеюсь, ты права, — ответила тетя Налини, но в ее глазах я прочла, что она совсем не верит в это.

* * *

Мы с Судхой только закончили делать домашние задания, когда к нам зашла Рамур-ма и сказала, что мама хочет меня видеть. В спальне, нет, она не знала, в чем дело.

Я так обрадовалась, что пробежала всю лестницу единым махом. Мама обычно была так занята хлопотами по дому или в книжном магазине, что мы редко проводили с ней время вдвоем. Как я любила эти минуты, когда я сидела рядом с ней в широком кресле в ее комнате и рассказывала о том, что узнала в школе. Ее обычная строгость и беспокойство исчезали, а когда она брала в свои руки мое лицо и говорила, как гордится мной, я таяла от счастья и вся моя непокорность улетучивалась. Может быть, сегодня она снова достала бы из шкафа старый фотоальбом, обтянутый кожей, и стала рассказывать про наших предков. По правде говоря, мне не было никакого дела до всех этих поблекших фигур с их пенсне, гофрированными дхоти и тросточками с серебряными набалдашниками. Но я всегда притворялась, что мне страшно интересно — только для того, чтобы можно было посидеть рядом с мамой, оперевшись на ее руку, и вдыхать сандаловый аромат, исходящий от ее кожи, как запах доброты.

Когда я вошла в комнату, мама попросила меня закрыть глаза, и я почувствовала, как она вкладывает мне в ладони что-то твердое и бархатистое. Это была старинная коробочка для драгоценностей. Открыв ее, я замерла от восхищения: внутри лежали, сияя на голубом шелке, золотые сережки в форме птиц. Очень красивые, даже я поняла это, хотя совсем не любила драгоценности. Я всегда просила родственников, чтобы они дарили мне книги, а они никогда не слушали. Но как только я увидела эти серьги, я влюбилась в них: ажурные, как паутинка, они были усыпаны крошечными бриллиантами. Я сразу догадалась, что они станут частью моего приданого, как когда-то были приданым моей матери. Теперь каждый год она будет дарить на мой день рождения другие украшения к этим серьгам: браслет, колечко, узорчатый гребень — как когда-то ей эти украшения дарила ее мать.

— Они тебе очень идут, — сказала мама, когда я их примерила. — Но мне придется положить их обратно в сейф. Ты еще слишком мала, чтобы их носить.

— Подожди, я хочу сначала показать их Судхе. Ты же знаешь, как она любит украшения. Готова поспорить, что она тоже захочет их примерить.

Говоря это, я уже видела счастливое лицо Судхи, осторожные прикосновения ее пальцев к золотому изгибу шейки птицы. Видела, как она сосредоточенно хмурится, вдевая каждую сережку в ухо, а потом, довольная, улыбается мне и становится еще прекраснее.

Мне было просто необходимо увидеть эту улыбку, потому что в последнее время с Судхой было что-то не так. Она почти не разговаривала со мной, избегала наших мам, особенно Пиши, которую всегда так любила. Больше всего меня удивляло, что Пиши не спрашивала Судху, в чем дело, и даже не ругала ее за угрюмое настроение, как обычно. Она только смотрела на Судху с каким-то непонятным для меня выражением лица и поручала мне гораздо больше работы, чем раньше, как будто для того, чтобы мы меньше общались.

Когда Судха думала, что никто на нее не смотрит, я замечала, каким печальным становился ее взгляд, устремленный вдаль. Сотню раз я уже спрашивала ее, что случилось, но она всё время отвечала: «ничего» и, извинившись, уходила в свою комнату. А если я пыталась пойти за ней, она говорила, что у нее болит голова, и ей хочется отдохнуть.

Я хотела вернуть прежнюю Судху. Хотела, чтобы она встряхнула головой, бриллианты в сережках вспыхнули бы на солнце, и она сказала: «Ты должна разрешить мне надеть их в первый день Дурга-пуджа»[31]. Хотела, чтобы она стала уговаривать меня примерить подарок ее матери, что бы то ни было: пара кожаных сандалий, сари, от подола которого становятся блестящими пряжки обуви. Хочу, чтобы она поправила анчал[32] на моем плече, застегнула блузку, а потом засмеялась, когда я пожаловалась бы, что та не подходит мне по размеру. Мы всегда так делали в наш день рождения. Я давала ей кукол, которые могли открывать и закрывать глаза и рот, а она повязывала мне волосы шелковыми ленточками, или мы доставали из коробки с ее немногочисленными украшениями сверкающую бинди и аккуратно приклеивали мне посередине лба.

Мы никогда не обращали внимания на то, что у меня намного больше подарков и они дороже, чем у Судхи. Мы всегда считали, что они принадлежат нам обеим и без всякого стеснения копались в шкафу друг у друга, если одной из нас что-то было нужно. Наши мамы не были против, правда, иногда тетя Налини ворчала, когда замечала пятно грязи или прореху на платье Судхи, которое я надевала, потому что я, в отличие от моей кузины, не умела аккуратно носить одежду.

Но сегодня, когда я уже собралась помчаться в комнату Судхи, мама остановила меня:

— Не стоит, Анджу.

— Что не стоит?

— Не стоит показывать ей сережки.

— Почему?

— Может быть, она расстроится из-за них.

— Почему? Почему она должна расстроиться?

Я чувствовала, как во мне разгоралась, словно огонь, злость. Никогда раньше я не видела маму такой смущенной. Наконец она сказала:

— Потому что ее мать не может сделать ей такой дорогой подарок. И дальше будет еще хуже, когда я стану дарить тебе на каждый день рождения украшения для твоего приданого. Я люблю Судху и постараюсь каждый год дарить и ей что-нибудь, но у меня не хватит денег, чтобы покупать такие же дорогие подарки, как тебе.

Моя мать смотрела на свои руки. Может, она думала о своих прежних словах. Что люди намного важнее вещей, или что между мной и Судхой нет никаких различий.

Я смотрела на маму и видела то, чего раньше не замечала из-за своей занятости и легкомысленности, а может потому, что она всегда искусно скрывала то, что не хотела показывать: у нее было такое бледное лицо, и ее кожа, обычно теплого коричневого оттенка, была испещрена пятнышками, как цветок, побитый морозом. Я вспомнила, как она подолгу не ложилась спать последнюю неделю, ведь у нее было очень много работы. Мама не рассказывала, какой именно, поэтому я ничего не знала. Глядя на ее усталое лицо, мне стало стыдно за то, что я недоумевала, почему она не справляется с делами. Мне хотелось обнять ее и сказать, что всё хорошо, что ни мне, ни Судхе не нужны дорогие подарки, что она не должна загонять себя так. Мир изменился, и теперь приданое не так важно. Кроме того, мы обе пойдем в колледж. И как только я стану немного старше, я начну помогать ей в магазине.

Но от моей жалости не осталось и следа, когда мама сказала:

— Скоро она начнет сравнивать себя с тобой и завидовать тебе.

— Как ты можешь говорить такое? — с отчаянием спросила я. — Ты ведь знаешь, что Судха не такая. Она совсем не умеет завидовать.

— И Налини будет еще более недовольной.

— Она всегда чем-то недовольна. В любом случае я покажу серьги только Судхе.

И, не дожидаясь ответа матери, я выбежала из комнаты.

* * *

Я нашла Судху на террасе, что очень меня удивило: тетя Налини запрещала ей там появляться днем — она боялась, что на солнце кожа может стать слишком темной. А Судха обычно была послушна. Да и с тех самых пор, как из-за нее испортились фрукты, она избегала появляться на террасе. Она не поднималась туда даже по вечерам, со мной, когда Рамур-ма поливала кирпичи водой, и прохладный ветерок приносил запах жасмина. Я так скучала по тем временам, когда она приходила со мной туда. Это было только наше время, когда мы могли спокойно поговорить, не опасаясь, что нас может кто-то подслушать.

Судха стояла, облокотившись на перила, и смотрела в пустоту, вся ее ссутуленная фигура выражала уныние. Когда я позвала ее, она вздрогнула. Я показала ей серьги, и она, едва улыбнувшись, сказала, что они красивые.

— Разве ты не хочешь примерить их? Даже не хочешь взять в руки?

Она покачала головой, с безразличием и грустью в глазах.

— А что тебе подарили на день рождения? — спросила я, пытаясь понять, что же такого сказала тетя Налини, что Судха так расстроилась. У тети очень острый язык, и она никогда не сдерживала себя, разговаривая с моей кузиной.

Судха ответила, что ее мать подарила ей покрывало со сложным рисунком и целую коробку шелковых ниток для вышивания этого узора.

— Только не говори, что это часть твоего приданого, как и мои сережки.

Обычно, когда я говорила так, Судха прищуривалась и заговорщически хихикала. Но сегодня она просто посмотрела на меня и ответила:

— Анджу, не надо нас сравнивать всё время. Мы разные.

Она сказала это так холодно, что меня пробрала дрожь.

— Зачем ты так говоришь? Что происходит? Только не говори мне, что ничего.

Судха так долго молчала, что я начала думать, что моя мать оказалась права. Может быть, между нами действительно встали вещи.

— Судха, — сказала я, взяв ее за руку, — послушай, сделай кое-что для меня? Возьми их, хорошо? — и вложила ей в ладонь серьги. — Это мой подарок тебе в наш день рождения.

Я не знала, что скажу матери и насколько она будет разгневана. Но об этом я собиралась думать позже. Сейчас я должна была позаботиться о Судхе, потому что не могла видеть этот взгляд — взгляд тонущего человека, который вот-вот скроется под толщей воды.

Мне казалось, что Судха бросится мне на шею, как обычно она делала, когда я дарила ей подарки, но она ответила ледяным и чужим взрослым голосом:

— Мне не нужны твои подарки. И твоя жалость. Мы с матерью не очень богаты, но у нас есть самоуважение.

Я стояла оглушенная, не в силах произнести ни слова, словно мне дали пощечину. Я чувствовала вкус меди во рту, ладони стали холодными от ярости, поднимающейся во мне вместе с желанием ударить — да, ударить — мою сестру. И я зло ответила:

— Если в вас столько самоуважения, что же вы тринадцать лет живете в нашем доме и едите наш рис? Если в тебе столько самоуважения, почему бы тебе не пойти и не предложить своей матери поискать собственный дом?

Увидев, как вспыхнуло лицо Судхи, я поняла, как сильно ранила ее этими словами.

И затем зарыдала от отвращения к себе. С тех пор как я подросла, я видела, как Судхе стыдно за мать, которая пыталась себя вести так, будто это ее дом, хотя все знали, что это было не так. Но мы всегда старались избегать этой темы.

Вся в слезах, я попыталась взять Судху за руку.

— Судха, я не хотела этого говорить, клянусь. Это твой дом — твой, так же как и мой, ты же знаешь. Судха, прости меня, я сказала так только потому, что разозлилась, только потому, что люблю тебя.

Мне показалось, что сейчас Судха оттолкнет меня или швырнет серьги через перила прямо на улицу, где их тут же раздавит грузовик или схватят уличные дети. Я бы сделала именно так. Но, к моему изумлению, Судха ответила мне спокойным и вдруг потеплевшим голосом:

— Почему ты меня любишь, Анджу?

— Что за странный вопрос?

— Ответь мне, Анджу.

— Я люблю тебя, потому что ты моя сестра, ты же знаешь.

Судха перекладывала серьги из одной руки в другую, кажется, даже не видя их.

— А если бы я была не той, кем ты меня считаешь… — кусая губы сказала она и неуверенно продолжила: — …Ты бы всё равно меня любила?

Я снова начала злиться, но на этот раз уже потому, что мне было страшно: в голосе Судхи слышались нотки, которые говорили, что она знает что-то, чего не знаю я.

— Что за глупые загадки? — спросила я.

— Пожалуйста, Анджу…

Глаза ее потемнели, стали аспидно-черного цвета, и я увидела, что для нее действительно важен мой ответ.

Я попыталась думать о Судхе, другой и чужой Судхе, которая могла появиться в моей жизни случайно и так же случайно исчезнуть. Я попыталась представить, смогла бы я тогда любить ее. Но я была привязана к кузине всем существом и не могла даже вообразить такое.

— Анджу… — в дрожащем голосе Судхи я услышала настоящую боль.

Что такого ужасного могло произойти, что так пошатнуло ее веру в нашу связь? Страх, как огромный камень, давил мне на грудь и не давал дышать. И хотя я всегда предпочитала знать горькую правду, в тот раз я не решилась задать вопрос Судхе.

Но я точно знала, что должна была ответить:

— Я любила бы тебя, кем бы ты ни была. Я любила бы тебя, потому что ты меня любишь. Я любила бы тебя потому, что никто не знает нас лучше, чем мы знаем друг друга.

— Правда? Ты всё равно бы меня любила? — с облегчением в голосе переспросила Судха.

— Правда, — ответила я, ощущая странное покалывание вдоль позвоночника — какое-то предчувствие. Я слышала свой голос — такой неуверенный и детский, слишком детский, чтобы сдержать данное слово.

Что за ерунда! Я становилась такой же суеверной, как Судха.

И, глубоко вздохнув, твердо продолжила:

— Что бы там ни было, я всегда буду той, кто помог тебе появиться на свет.

После этих слов Судха склонилась мне на плечо и так глубоко вздохнула, что я поняла — с ее сердца упала тяжкая ноша.

— Да, Анджу, ты права.

Судха хотела сказать что-то еще, но передумала и поцеловала меня в щеку. Она вернула мне серьги, и я почувствовала, как ее пальцы коснулись моей ладони, словно кончик птичьего крыла.

— Сохрани эти сережки для меня. Я попрошу их у тебя, когда мне захочется их надеть.

И я поверила ей.

Держась за руки, мы спустились по лестнице, обсуждая, на что нам потратить подаренные деньги. Их было не так много, но в первый раз в жизни мы могли потратить их на все, что захотим, и поэтому чувствовали себя такими богатыми и независимыми.

— Я куплю себе разной одежды, — мечтала Судха. — Сальвар камиз[33] из нежной, как кожа ребенка, ткани цвета заходящего солнца. Еще куплю сари из тончайшего прозрачного шелка, которое можно продеть сквозь кольцо. Шали, переливающиеся, как грудь павлина. Я куплю шелков и вышью ими блузку с пышными рукавами, и пришью на нее крошечные кусочки зеркал, и белые кружева, сияющие, как лунный свет летней ночью, — совсем не похожую на унылые приличные платья, которые нас заставляют носить…

Меня поразила жажда в ее голосе. Судха всегда была такой спокойной и покорной. Я даже не думала, что она так ненавидит нашу одежду. Интересно, какие еще секреты таила в себе моя кузина?

— Но тебе даже не разрешат примерить такое — с грустью ответила я. — Ты ведь знаешь, как наши мамы строго следят за тем, чтобы бы мы выходили в свет как подобает дочерям Чаттерджи.

Судха улыбнулась.

— Мне всё равно. Я буду надевать платья у себя в комнате, буду надевать их для тебя. А ты что купишь?

— Книги. Я закажу книги, которых у нас не найти. Книги писательниц, о которых монахини отзываются неодобрительно: Кейт Чопин, Сильвии Плат. Их героини совершают сумасшедшие, смелые и удивительные поступки. Я хотела прочитать последние романы, чтобы почувствовать дух Лондона, Нью-Йорка и Амстердама. Хотела, чтобы они перенесли меня в парижские кафе и ночные клубы, на плантации Луизианы, в леса Амазонки и в австралийские буши — повсюду!

И через секунду добавила с горечью:

— В места, которых я никогда не увижу, потому что мамы не разрешат мне уехать.

Судха поспешно обняла меня и принялась утешать:

— О, Анджу, я уверена, что ты всё это увидишь. Может, после того, как выйдешь замуж…

— Ну да. Скорее всего, я выйду замуж за какого-нибудь занудного старика, который никогда не захочет оставить Калькутту и всё свободное время будет лежать на диване, жевать паан и слушать песни из слащавых мелодрам. А еще…

— И кто теперь переживает из-за выдумок? — рассмеялась Судха. — Не волнуйся, я загадаю желание за тебя, и ты объедешь весь мир. Хотя, конечно, я буду по тебе скучать.

— Не верю в загадывание желаний, — ворчала я, хотя и надеялась в глубине души, что кузина была права.

* * *

Остаток дня мы провели в комнате Судхи, рассматривая покрывало, подаренное ей на день рождения. Рисунок на нем был необыкновенно вычурным, даже такой усидчивой и старательной девушке, как она, потребовалось бы много месяцев, чтобы вышить его. В центре покрывала был нарисован подсолнух, по краю — танцующие павлины, между которыми вилась надпись — пословица, написанная старомодным шрифтом, прочитать которую нам удалось не сразу. И, наконец, разобрав ее, мы не могли сдержать смех: «Пати парам гуру, супруг — твой главный господин».

— Где тетя Налини откопала такое? — спросила я, кривляясь.

— Может, специально заказала, — ответила Судха, вытирая выступившие слезы.

— Наверное, она сказала: «Я хочу, чтобы этот подарок научил мою непослушную и несносную дочь женским добродетелям.» А мастер ей ответил: «Мадам, когда она вышьет в сотый раз „Супруг — твой главный господин“, то точно станет идеальной женой.»

Мы с Судхой снова покатились со смеху, и его звук был высок и ломок, как у людей, избежавших падения в пропасть. Решив, что если сделать хвосты павлинам чуть длиннее, они закроют надпись, и никто ее не заметит, мы скрепили нашу тайну поцелуем.

Но в ту жаркую ночь я лежала в темноте на скомканных влажных простынях и не могла заснуть от боли в сердце, словно кто-то разорвал его пополам, а потом грубо сшил толстой иголкой, как у обувных мастеров на улице, чинящих сандалии. Я никак не могла выбросить из головы странную фразу Судхи про то, что она не та, кем я ее считаю. Что могло потрясти ее веру в себя? В нас обеих? И почему она, в первый раз в жизни, предпочла скрыть от меня что-то важное?


5
Судха

Новый фильм свел с ума всех жителей Калькутты: повсюду были расклеены рекламные афиши — огромные и яркие, как не бывает в жизни — с изображениями главных героев. Героиня — молодая девушка в восхитительной юбке, вышитой золотом и дупатте[34], такая невинная и беззащитная среди порочных лиц придворных. На других афишах она вся в слезах в когтях злобного набоба[35], а на заднем плане — спешащий к ней на помощь принц верхом на коне. Все девочки в школе шептались об этом романтичном фильме, в котором герои сначала пели о вечной любви, плывя в лодке по ночной реке, залитой лунным светом. А потом когда они уже должны были пожениться, жестокий отец жениха, принадлежащий к знатному роду, запретил сыну жениться на ней, потому что она всего лишь танцовщица. И девушка, рыдая, решила оставить своего возлюбленного, чтобы не позорить его имя. В каждой лавочке, где торгуют пааном, звучали песни из фильма: «О, пойдем со мной, возлюбленный мой, навстречу луне…» или: «Это чудо, что блуждая в ночи, я нашел тебя…». Сердце каждой девушки билось быстрее, когда она напевала эти слова. Да и юношей эта мелодия, наверное, не могла оставить равнодушными. Хотя, ручаться за это я не могла — благодаря бдительности наших матерей, мы с Анджу не были знакомы ни с одним юношей.

Мы с сестрой жили в мире женщин, они окружали нас дома, в школе — везде. Мы жили, словно в подводном мире, куда проникала лишь часть дневного света, где движения были замедлены, а из картин в стенах за нами наблюдали сотни глаз. Негромкие приглушенные звуки: звон браслетов или женский смех. Немногочисленные слуги-мужчины не поднимались выше первого этажа нашего дома. А Сингх-джи, хотя из-за его изъяна он и занимал место где-то посередине между мужчинами и женщинами, и вовсе никогда не заходил в дом.

Мы учились в школе для девочек при монастыре, и ни одному мужчине не позволялось пройти дальше ворот, охраняемых дарваном, который угрожающе вертел в руках дубинку с железным наконечником, так что даже отцы учениц не решались зайти на территорию школы. Иногда, конечно, мы бывали на свадьбах или празднике Пуджа[36], но нам всегда приходилось сидеть среди наших родственниц и слушать их сплетни, песни и старые байки. Наверное, из-за того, что у нас не было отцов, мир мужчин — солнце, и пот, и запах одеколона, и громкие окрики — казался нам таким же далеким и загадочным, как неясный шум океана, такого далекого, что его можно увидеть только в телескоп.

Наше существование было полно ограничений, но, как ни странно, такая жизнь меня вполне устраивала.

Я знала, что многие шестнадцатилетние девушки в Калькутте жили совсем по-другому. Я часто видела по дороге в школу, как они втискивались в переполненные автобусы, громко торговались с продавцами овощей на улице, делая покупки для матерей, беззастенчиво перебирали каждый овощ на прилавке и надавливали на стручки фасоли, чтобы убедиться в их свежести. Стайки веселых подростков, похожих на бабочек, собирались у торговцев мороженым, где они покупали апельсиновый замороженный сок, хихикали, отирая яркие губы. Я видела, как женщины, молодые и пожилые, ловят такси, чтобы добраться до Нового рынка или Дальхаузи, а некоторые ловко лавировали на мотороллерах среди автобусов, пешеходов и важно мычащих бродячих коров. А иногда я замечала на какой-нибудь сумрачной улочке у цветочной лавки девушку, держащую за руку молодого человека и стыдливо опустившую глаза, пока он прикалывал ей цветок к волосам.

А их одежда… Сальвар камизы, прошитые серебристыми нитями, полупрозрачные дупатты, так красиво соскальзывающие с плеч. Некоторые, на западный манер, носили джинсы, узкие юбки, облегающие округлые бедра и открывающие тонкие щиколотки. Если они и носили сари, то похожие на те, в которые одеты героини в фильмах — а не домотканые одеяния с традиционными узорами, которые покупали для нас матери. Рукава блузок у таких сари практически отсутствовали, а на их спинках был довольно глубокий вырез, и вслед им свистели местные Ромео, которые вечно слоняются по улицам. Такие выходки заставляли меня краснеть.

Какими смелыми и обворожительными казались мне эти женщины, которые не должны были, как мы с Анджу, постоянно беспокоиться о своей репутации, как о хрупком стеклянном цветке. Они могли себе позволить то, о чем мы, дочери рода Чаттерджи, могли только мечтать. Если бы отцы были живы, матери были бы снисходительней к нам. Но казалось, что после обещания, которое Гури-ма дала мужу, вся жизнь в доме замерла, как в сказке про зачарованный замок, уснувший навсегда.

Я смирилась с такой жизнью, но Анджу всё время сражалась с мамами.

— Зачем Рамур-ма ходить с нами каждый раз, как мы выходим из дома, даже за книжками в ближайшую библиотеку? — негодовала она. — Почему мы не можем пойти на день рождения Сушмиты, как другие девочки в классе, а вместо этого посылаем подарок через Сингх-джи? Неудивительно, что все считают нас высокомерными. Мне надоели эти старомодные сари, которые вы заставляете нас носить. Можно подумать, на дворе средневековье, а не восьмидесятые. Готова поспорить, что во всей Калькутте не найти другой девушки, за исключением бедной Судхи, которую одевали бы так. Почему я не могу носить брюки, или длинную юбку, или хотя бы курту[37] иногда?

— Почему, почему, почему! — отвечала моя мать. — У меня голова разболелась от твоих вопросов. Почему нельзя просто доверять взрослым принятие важных решений? Мы ведь знаем больше вас.

— Мы бы знали столько же, сколько и вы, если бы нас не держали дома взаперти, как призовых коров.

— Нет, ты слышала, диди? — кричала моя мать, обращаясь к Гури-ма, причем так громко, что у меня сжимался желудок и было больно ушам. — Ты слышала, как отвечает мне твоя дочь? Никогда в жизни я не слышала, чтобы в доме моих родителей дети так грубили взрослым. И ты собираешься спустить ей это с рук? Неудивительно, что Судха стала такой дерзкой — теперь я понимаю, с кого она берет пример.

И тут все начинали кричать, заглушая друг друга:

— Оставь Судху в покое, она никогда слова не скажет, а ты постоянно критикуешь ее ни за что, — не унималась Анджу.

— Видишь, диди? Видишь, вот о чем я говорила! — перекрикивала ее моя мать.

А Пиши, пытаясь успокоить ее, перебивала:

— Не обращай внимания на слова девочки, Налини. Ты же знаешь, что она родилась под знаком быка и никогда не думает, что можно говорить, а что нельзя.

Все это продолжалось до тех пор пока Гури-ма не отрывала голову от бухгалтерских книг, которые она приносила домой каждый вечер. Беспокойство залегало в складках на ее лице, как сажа.

— Да успокойтесь вы! Тихо!

Все неохотно замолкали, и Гури-ма произносила в тишине:

— Последнее, что я пообещала твоему отцу, если с ним что-нибудь случится, — что я воспитаю тебя достойной дочерью семьи Чаттерджи. Ты это прекрасно знаешь.

Этих слов было достаточно, чтобы я замолчала. Голос Гури-ма был печальным и каким-то далеким — таким, каким я представляла себе голоса королев из сказок Пиши.

Но Анджу не сдавалась:

— Разве счастье твоей живой дочери не гораздо важнее обещания, данного мужу, который умер, потому что бросил нас ради какой-то глупой затеи?

— Не смей так говорить о своем отце! — резко обрывала Анджу Пиши. — Ты, неблагодарная и дерзкая девчонка!

— Может быть, мое счастье ничего для тебя не значит, потому что я девочка? — голос Анджу срывался и дрожал, она была готова расплакаться. — Уверена, что если бы я была мальчиком, ты бы не говорила мне всё время «нет».

— О боги! — восклицала моя мать, поднимая глаза к небу. — Теперь ей хочется, чтобы к ней относились, как к мальчику…

Гури-ма замечала:

— Я думаю о твоем будущем, делаю всё возможное, чтобы однажды тебя с радостью приняли в любом доме. Ты просто еще этого не понимаешь.

В голосе, всегда таком ровном, вдруг прозвучала мечтательность, едва уловимая, как затихающее эхо раги[38]. Но, возможно, это был лишь плод моего воображения, потому что в следующую минуту Гури-ма отправила нас по комнатам делать домашнее задание.

Она убедила меня, но только не мою упрямую Анджу, которая пинала ногами резные мраморные балясины со львами всю дорогу, пока мы поднимались к себе.

* * *

И вот одним утром, когда мы стояли на школьной линейке, Анджу прошептала:

— Давай после обеда сбежим с уроков и посмотрим новый фильм?

— Ты с ума сошла? — ответила я. От возмущения я даже забыла, что нужно говорить шепотом, и сестра Баптиста, которая всегда проводила линейки, повернулась ко мне, неодобрительно сверкая очками в стальной оправе.

— Да не будь ты такой трусихой! — сказала Анджу, не шевеля губами, и при этом невинно улыбаясь монахине, — трюк, который неизменно меня впечатлял. — Мы же раньше сбегали, помнишь?

— А потом нас поймали, о чем ты, вероятно, забыла. Ты не помнишь, как расстроилась Гури-ма?

Я старалась шептать как можно тише, но казалось, что волна шипящего звука доносится до монахини, и она страшно хмурилась, глядя на меня.

— Ну, тогда мы были слишком маленькими и не знали, как не попадаться, — ответила Анджу, проигнорировав мою последнюю фразу.

— Но мы пообещали Гури-ма, — продолжила я возражать, вспомнив строгое лицо тети, похожее на лицо статуи Бодхисаттвы, которую я однажды видела в Калькуттском музее. Она смотрела тогда с таким укором. Хотя, может, я просто предвидела последствия? С того самого дня, когда я узнала, что матери могут лгать, а отцы предавать, время порой сворачивалось в кольцо и в голове всё смешивалось.

— Я так и знала, что бесполезно тебя упрашивать, мисс Непогрешимость, — съязвила Анджу. — Всё что тебе надо — хорошие мамины книжки. А может, ты вообще собираешься доложить ей про мой план? А мне плевать! Я всё равно пойду в кино, с тобой или без тебя!

Я никогда не обижалась на Анджу, когда она говорила так, потому что за злостью я видела в ее глазах слезы, которым она никогда не позволяла пролиться. Милая Анджу, для которой любить друг друга означало хотеть всегда одного и того же, быть одинаковыми. Она еще не поняла, что в конечном счете каждый человек, даже Анджали и Басудха, — сам по себе, что каждый из нас одинок.

Эта мысль застала меня врасплох. Когда я поняла это? В тот вечер, когда узнала тайну, тот вечер новой крови и старых слез? А может, это случилось в тот день, когда Анджу принесла бриллиантовые сережки и я спросила ее, почему она меня любит, а ее ответ был, как источник, оросивший мою иссохшую душу? Когда я решила не говорить Анджу о тайне, чтобы не взваливать на нее тяжесть ужасного знания, разъедающего меня, как рак? Когда я пообещала самой себе, что всю оставшуюся жизнь буду обманывать ее так же, как мой отец обманывал ее отца? И, в конце концов, стал причиной его смерти…

Насколько старше я чувствовала себя с тех пор, как дала эти обещания.

— Судха… — прошептала Анджу, и я повернулась к ней, чтобы спросить: «Что?» Но что я могла ей ответить? Мне казалось, что мое горло стало голубым, как у Шивы, от яда, который я проглотила для того, чтобы Анджу могла смеяться, любить, ссориться, прихорашиваться. Пусть хоть она считала бы нерушимым даром нашу близость.

Но меня спасла сестра Баптиста, которая объявила строжайшим голосом на всю комнату, чтобы Басудха Чаттерджи встала в ряд нарушителей дисциплины за разговоры во время линейки.

Я сделала шаг вперед, чувствуя на себе сотню сверлящих взглядов и представляя, как все они ухмыляются, думая про себя: «Ну наконец-то одна из Чаттерджи получит по заслугам». Я слышала, как Анджу сказала мне очень-очень тихо:

— Если бы ты действительно была моей сестрой, то пошла бы со мной.

* * *

На улице стояла такая жара, что расплавившийся асфальт прилипал к сандалиям. Продавцы прохладительных напитков с тележками, полными ярко-оранжевой «Фанты» и бледно-желтого «Джусла», льда, тающего под джутовыми мешками, — все уже разошлись, распродав товар. Но темная прохлада кинотеатра была для нас — волшебной страной, не менее чудесной, чем яркие, как драгоценности, картины, мелькающие на экране. Холодный воздух кондиционера казался настоящей благодатью, а размеренное шуршание вентиляторов на потолке убаюкивало, как колыбельная.

Но я сейчас не могла и помыслить о сне.

Я уже была несколько раз в кино: ходила на образовательные английские фильмы с Гури-ма и пару раз была со своей матерью на слезливых бенгальских фильмах, во время которых она всегда плакала. Но никогда я не испытывала такого возбуждения: я чувствовала покалывание в кончиках пальцев рук и ног, мне было жарко, щеки пылали. А губы казались такими распухшими и чувствительными, как будто их крепко поцеловал мужчина (хотя тут я, конечно, опиралась только на свое воображение).

Мое состояние частично объяснялось еще и нашим видом. Анджу затащила меня на рынок, находившийся рядом с кинотеатром и купила нам обеим запретные курты и брюки к ним.

— Не можем же мы пойти в кино в школьной форме, — сказала находчивая, как всегда, Анджу. — Все сразу поймут, что мы прогуливаем уроки. Мы будем привлекать к себе внимание, и кто-нибудь может нас узнать.

— А где ты взяла деньги? — спросила я, глядя на купюры, чудесным образом появившиеся у нее в руке.

— Это деньги, подаренные мне на день рождения, — ответила она со смехом. — Я тогда решила не покупать книги, потому что у меня было чувство, что они пригодятся для чего-то другого.

В сыром, едва освещенном туалете мы переоделись в яркие курты, легкие складки которых напоминали крылья. Я посмотрела на свои ноги в облегающих брюках и поразилась, какими стройными они выглядели. Я не могла отвести взгляда от своей груди, которая поднималась и опускалась под тонкой тканью цвета граната. И как быстро билась жилка над ключицей в овальном вырезе курты…

— И финальный штрих, — сказала Анджу, вынимая из школьного портфеля черный карандаш для подводки глаз и помаду — откуда? — но я не спрашивала. Я привыкала к тому, что у моей сестры тоже есть свои секреты.

Мы неумело подвели друг другу глаза и накрасили губы помадой темно-красного цвета, совершенно не подходящего молодым девушкам. Но нам было всё равно, мы, хихикая, распустили волосы, чтобы они волнами обрамляли наши раскрасневшиеся лица. Когда мы подошли к зеркалу, чтобы полюбоваться результатом, я была потрясена: мы выглядели такими взрослыми, словно в одну секунду перешли из детства во взрослую жизнь и уже никогда не сможем вернуться обратно.

— Судха, — восхищенно выдохнула Анджу, — ты потрясающе выглядишь! Люди в зале будут смотреть на тебя, а не на экран.

— Не глупи, — ответила я, слегка толкая ее, хотя мне было приятно слышать такое. Запихнув школьную форму в портфели, мы пошли за билетами.

* * *

Нам повезло: у нас были отличные места, откуда хорошо просматривался экран и, хотя в зал набилось много народа, место рядом со мной было свободно, и я бросила на него портфель. Я очень нервничала, думая о том, кто будет сидеть рядом со мной. Когда мы ходили в кино с мамами, они садились на крайние места, между нами и остальным миром всегда был буфер.

Одно мгновение мне даже не хватало их присутствия и защиты.

Я с интересом разглядывала зал, высокий потолок с лепниной в виде гипсовых цветов, тяжелый бархатный занавес насыщенного красного оттенка; с удовольствием вдыхала запах кресел, напоминавший аромат зарда[39], который женщины жуют после еды. Но больше всего мне нравилось рассматривать людей. Даже после начала фильма, такого романтичного и грустного, я не могла оторваться от лиц зрителей, поглощенных фильмом, в свечении экрана они казались размытыми, необычными и такими невинными, особенно у тех, кто улыбался или вытирал украдкой слезы. Даже моя сестра, замеревшая от переживаний, казалась мне каким-то незнакомым человеком.

Вдруг рядом со мной раздался мужской голос:

— Извините, это место занято?

Повезло, называется. Меньше всего на свете мне хотелось, чтобы рядом со мной сидел незнакомый мужчина и испортил мне всё удовольствие от фильма — стал свистеть или причмокивать во время романтических сцен. Я не раз слышала, как на это жаловались мои одноклассницы. Может, мне попробовать сказать, что это место моей подруги, а она просто отошла на минутку?

Но когда я посмотрела на незнакомца, то поняла, что беспокоиться не о чем. Позже Анджу мне скажет на это: «Откуда ты могла знать, мадам Опытность? Со сколькими мужчинами ты разговаривала в своей жизни? Каждый раз, когда они с нами заговаривают, это всегда влечет за собой одни проблемы».

Но иногда ты просто знаешь, и всё. А в том, что случилось потом, никто не был виноват.

В жемчужно-голубом свете кинозала мягко светились темные глаза незнакомца, он оказался совсем мальчишкой. И сразу показался мне симпатичным: с открытой и немного извиняющейся улыбкой, падающей на глаза челкой и очаровательной ямочкой на подбородке.

— Простите, пожалуйста, но, кажется, это мое место, — сказал молодой человек, показывая мне билет.

Я убрала с кресла сумку и, чтобы сдержать улыбку, продолжила сосредоточенно смотреть на экран. В этот момент главный герой в фильме садился в ночной поезд, где чуть позже увидел прекрасную спящую девушку, в которую сразу и бесповоротно влюбился. То была искренняя страсть, для которой мало и целого мира. Но я никак не могла забыть о соседе и всё время разглядывала его краешком глаз.

Было видно, что он умный — по тому, как он держится: уверенно и расслабленно. Наверное, студент, может, из колледжа Святого Ксавье, а может, из Президентского колледжа. Воротник его белоснежно-белой рубашки был расстегнут, от нее пахло мятой. С бьющимся сердцем я подняла глаза чуть выше и увидела, что он улыбался. Мне.

Как долго мы сидели и разглядывали друг друга в этом кинозале, который, казалось, затерялся во времени и пространстве? Как долго мы были очарованы, потеряв счет времени в опаловом полумраке, придававшем нам храбрости? Я не знаю. Иногда я, конечно, поглядывала на экран, хотя и с трудом улавливая суть происходящего в фильме. Только что героиня, рыдая, читала письмо, а в следующее мгновение она уже танцевала — может, на свадьбе своего возлюбленного? — на осколках разбитого ею зеркала. Ее стопы истекали кровью, но эта боль была ничем в сравнении с болью в ее сердце. А потом, когда я увидела героиню в объятиях возлюбленного (и как так вышло?), я поняла, что фильм закончился. Мне казалось, что всё время я смотрела на соседа, и даже когда зажегся свет и все начали спешно, толкая друг друга, пробираться к выходу, чтобы успеть на автобус, я не могла прийти в себя.

Потом, лежа ночью в постели, я буду думать: неспроста так совпало, что Анджу уговорила меня пойти в кино именно в этот день, что место незнакомца оказалось рядом с моим среди сотни других. Уже тогда я знала, что сама судьба, невидимая и могущественная, как движение планет, свела нас в тот вечер. И когда наши взгляды встретились, как взгляды принца и принцессы в сказке о дворце змей, на моем лбу ярко вспыхнуло последнее слово, которое написал там Бидхата Пуруш. Но мы не могли его видеть.

Говорят, что когда мужчина и женщина обмениваются такими взглядами, их души сливаются. Этот взгляд — как золотая нить, связывает их, и даже если они никогда больше не увидятся, они всегда будут носить в себе частичку души другого. Они уже не смогут забыть эту встречу и никогда не будут счастливы вновь.

Вот почему в семьях, где соблюдают древние традиции, девочкам не разрешают общаться с мужчинами до самой свадьбы, когда жених и невеста обмениваются взглядами в первый раз. Анджу была не права, думая, что так было сделано, чтобы сохранить женщину невежественной и покорной. Старики в своей мудрости придумали это, чтобы уберечь людей от страданий.

* * *

— Судха! — Анджу настойчиво дергала меня за руку. — Судха! Да что с тобой? Пойдем!

Я попыталась сосредоточиться на том, что говорила мне сестра, но ее голос доносился как будто издалека. Я попыталась сказать ей что-нибудь успокаивающее, но вместо этого я улыбнулась моему — да, я так глупо и собственнически думала о нем — юноше.

— Ну же! — торопила Анджу, и я видела, что она по-настоящему забеспокоилась. Какая ирония: ведь она сама втянула меня в приключение, а теперь так испугалась, когда вся моя робость исчезла.

— Пойдем, нам еще нужно переодеться. Если мы не поторопимся, то не успеем вернуться в школу к приезду Сингх-джи.

— Хорошо, — ответила я.

Но все — Сингх-джи, монахини в школе, даже наши мамы, которые точно на нас рассердятся, — все стали такими далекими, словно из другого мира, не имевшего ко мне никакого отношения. И вдруг молодой человек задумчиво и медленно произнес мое имя: «Судха», и оно прозвучало так нежно, так изысканно, как никогда раньше.

Анджу встала.

— Не могли бы вы пропустить нас, — сказала Анджу совсем как взрослая.

— Да, конечно, — вежливо ответил незнакомец.

Когда Анджу стала протискиваться вперед, он сказал:

— Судха, я Ашок. Ашок Гхош. Как твое полное имя?

Гхош[40]. Имя зазвенело в моей голове, как сигнальный колокол. Я уже слышала неодобрительный голос матери: «Что?! Он из низшей касты?» Я зажмурила глаза, надеясь, что голос исчезнет.

— Судха, не отвечай, — воскликнула Анджу, даже не пытаясь быть деликатной. — Мы не знаем, кто он, на что способен и кому может про нас рассказать.

Анджу закрывала мне рот ладонью, но я отодвинула ее.

Ашок. Человек, прогоняющий печаль. Я знала, что он никогда не использует мое имя против меня.

— Я Басудха Чаттерджи, — и обворожительно ему улыбнулась.

Анджу тем временем пыталась протолкнуть меня к двери. В зале почти никого не было, и когда она говорила, раздавалось эхо:

— Ну пойдем же, Судха! Боже, прости меня, что я привела свою сестру сюда!

— Всё в порядке, Анджу, не волнуйся.

Я чувствовала, как меня переполняет нежность к моей сестре. Потому что она так боялась за меня, так хотела оградить от всего плохого. И потому что благодаря Анджу я встретила Ашока.

— «Не волнуйся, не волнуйся», — передразнила меня Анджу дрожащим от отчаяния голосом. — А сама стоит здесь и улыбается, как будто в голове у нее вместо мозгов коровий навоз. Кто-нибудь обязательно увидит, что ты разговариваешь с незнакомым молодым человеком, и что мы тогда будем делать?

Анджу потащила меня из зала изо всех сил.

— Постой, — сказал Ашок и протянул руку, словно хотел остановить меня. Мне так хотелось почувствовать прикосновение его теплых, как летний дождь, и обжигающих, как электрический разряд, пальцев. Но, вспомнив о правилах приличий, он сжал их и убрал руку в карман.

— Не уходите так быстро. Можно я угощу вас лимонадом? Мы поговорим хотя бы несколько минут…

— Нет! — ответила Анджу сердито. — У тебя, похоже, в голове тоже вместо мозгов навоз? Разве ты не слышал, что у нас могут быть серьезные проблемы дома, если кто-нибудь увидит нас с тобой? Пожалуйста, уходи.

— Ну, можно я хотя бы вызову для вас такси?

— Мы поедем на автобусе, — отрезала Анджу и потянула меня к двери туалета.

Я оглянулась: у Ашока было такое расстроенное лицо, и мне хотелось сказать ему, чтобы он не беспокоился — мы обязательно еще встретимся. Но, перед тем как Анджу захлопнула дверь туалета, я едва успела добавить:

— Мы живем в Балигандже.

— Как можно быть такой глупой? — набросилась на меня Анджу, едва закрылась дверь туалета. — Ты ведешь себя, как одна из этих глупых влюбленных девиц из фильма. Первый встречный, случайно севший рядом…

— Не случайно, Анджу. Ничего не бывает случайным, я знаю…

Но я не успела закончить фразу — из-за одной из дверей кабинок раздался знакомый голос:

— Девочки, это вы?! Я сразу узнала ваши голоса, а потом подумала — вы же в школе, не может быть. Что вы здесь делаете?! Разве вы не должны быть сейчас на уроках?? И что за разговоры? Мужчина? Сидящий рядом?

Из кабинки, наконец, выплыла тетушка Сарита. Она поправила складки на своем сари и, вытаращив на нас глаза, завопила:

— А что это за одежда на вас? И какая-то гадость на губах! Вы же похожи на уличных девиц! Боже, я сейчас же отвезу вас домой. Ну, вот погодите, достанется вам, когда всё узнают ваши матери!

И ликующая тетушка Сарита, схватила нас за руки так крепко, словно боялась, что мы можем раствориться в вонючем воздухе туалета и лишить ее самой лучшей сплетни сезона. По дороге домой она не выпускала наших рук, впившись в них стальной хваткой.


6
Анджу

Нас с позором отправили в разные комнаты, пока наши мамы решали, какого наказания мы достойны. Я лежала на кровати и, чтобы как-то отвлечься, разглядывала разводы на потолке, оставленные за много лет протечек. Они были похожи на фантастические предметы и существа: леса, крепости, крылатых чудовищ из сказок, которые мы Судхой когда-то разыгрывали. На этой самой кровати мы лежали с ней, мечтая о будущем, как я стану лучшей студенткой в колледже, а потом смогу отправиться в путешествие в любую страну, куда только захочу. Судха выйдет замуж и будет очень счастлива, и сможет носить шелковые сари хоть каждый день. А ее дети будут прекрасны, как лунный свет. Но в тот день я могла думать только о том, в какую беду втянула нас.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем Рамур-ма пришла ко мне и сказала, чтобы я шла в кабинет. От моей смелости не осталось и следа, но меня радовало, что я смогла удержаться от слез. Иначе Рамур-ма заметила бы, что я плакала, прислуга тут же всё разболтала бы, и сплетня распространилась бы по всей старой Калькутте так же быстро, как холера в разгар лета. «Что такого сотворили девчонки Чаттерджи, что Анджу так горевала?» — стали бы все злобно судачить.

Я стояла перед кабинетом, набираясь храбрости, чтобы постучать в дверь. И тут услышала позади мягкие шаги Судхи. Она сжала мою руку в своей холодной, но уверенной ладони, давая знать, что мы вместе. Когда мы вошли в кабинет, мы слышали звук наших шагов по холодному мозаичному полу. Тени метались вверх и вниз по книжным полкам, как испуганные летучие мыши, а с темного мрачного портрета на нас сердито смотрел прадед.

Под портретом на бархатном диване сидели наши мамы — сами неподвижные, как картина. Пиши смотрела в темноту поверх наших голов, ее губы превратились в тонкую линию, а на лице застыло страдальческое выражение. Она ненавидела всякого рода сцены — так же, как их обожала тетя Налини, которая сидела, уже взбудораженная и готовая излить все, что накипело у нее на душе. Казалось, что даже поры ее кожи источали праведный гнев. Я не видела лица своей матери, потому что на него падала тень. Разглядев, что она сидит с опущенной головой, словно та стала слишком тяжелой, я тут же с горечью пожалела о том, что не послушала Судху.

— Ну вот и они, — произнесла тетя Налини. — Посмотрите на них: идут себе не спеша, держась за руки, бесстыжие девицы. Они вообще переживают, что теперь вся Калькутта говорит об их выходке? Конечно, нет. Думают о том, как они замарали наше имя? Конечно, нет. Беспокоятся, что сегодня они разрушили все, что мы по крупицам создавали многие годы? Думают о тех часах тяжелой работы Гури-ди в магазине?..

Тут я почувствовала, как задрожала рука Судхи, но тетя, то ли ничего не заметив, то ли не обратив на это внимания, продолжала:

— …и о том, чего мне стоят все эти поклоны и шарканья ножкой перед женщинами из лучших семей в городе? Конечно, нет. Думают они о том…

Мне хотелось сказать: «Боги! Мы просто сходили в кино. А вы говорите об этом так, словно мы забеременели!»

Но ради своей сестры я сдержалась, чтобы не сделать еще хуже.

Потом, к моему удивлению, заговорила Пиши. Обычно она молча сидела в сторонке во время таких воспитательных бесед.

— Да, они поступили плохо, согласна. Но не перегибаешь ли ты палку, Налини? Посмотри на них, ты же видишь, что они раскаиваются в том, что…

— Со всем должным к тебе уважением, диди, — перебила Налини ледяным и мрачным, как из угольного подвала голосом, и продолжила: — Ты уже довольно принесла вреда, забив им голову старыми романтическими историями. Пожалуйста, не вмешивайся в дела между матерью и дочерью.

Тетя Налини прекрасно знала все уязвимые места каждой из нас и безжалостно давила на самое больное. Пиши поспешно опустила глаза, чтобы скрыть вспыхнувшую, словно искры разбитого стекла, боль: ей в очередной раз напомнили, что мы с Судхой не ее дочери. Но Судха бесстрашно смотрела на тетю, вытянувшись, словно стрела. Она даже не вздрогнула, когда тетя бросилась к ней и, схватив ее за локти, начала трясти ее и кричать:

— Сколько раз я тебе говорила, что мужчинам нельзя доверять? Что это за мужчина, с которым ты ходила в кино? Говори сейчас же! Не надейся, что молчание спасет тебя! И не вздумай рассказывать мне свои любимые сказки!

Тетя так сильно трясла Судху, что у той откидывалась назад голова, и мама, не выдержав, гневно закричала:

— Налини, прекрати! Анджу уже сказала, что их места оказались рядом случайно!

Но тетю невозможно было остановить.

— Гопал, — обратилась она к погибшему дяде, поднимая глаза к небу, — ну где же ты? Как мне одной воспитать эту испорченную девчонку? Если б ты только был жив и увидел, какие страдания и позор мне приходится переносить, если б ты только…

— Он был бы жив, если б ты не толкнула его на отчаянный шаг своими вечными придирками, — медленно произнесла Судха, выделяя каждое слово.

В комнате воцарилась гробовая тишина, даже моя тетя застыла с открытым ртом на середине фразы. Но нас поразила не столько дерзость Судхи, сколько уверенность в ее голосе, словно она на самом деле знала, о чем говорила.

Потом всё происходило словно в тумане.

Через мгновение придя в себя, тетя Налини снова начала кричать:

— Полюбуйтесь, собственная дочь против меня! А я из кожи вон лезу, делаю все, чтобы она была счастлива.

В голосе тети слышалась неподдельная боль, и я понимала, что она не притворяется, а на самом деле верит в то, что говорит.

Но Судха продолжала, словно не услышав слов матери:

— А что касается лживых сказок, то разве ты сама не придумывала их?

Судха произнесла это с таким презрением, что я похолодела. Что она хотела этим сказать?

Вдруг Пиши очутилась рядом с Судхой и закрыла ей рот рукой.

— Замолчи, девочка, замолчи!

И моя мать, подняв руки, сказала срывающимся голосом, словно взбиралась на высокий холм:

— Хватит! Мы все слишком завелись, давайте закончим, прежде чем наговорим друг другу такого, о чем потом будем жалеть всю оставшуюся жизнь. Судха и Анджу, так как вам нельзя больше доверять, никаких денег вы больше не получите до самого поступления в колледж. Отдайте одежду Рамур-ма, она выбросит ее. Я скажу вашим учительницам, чтобы они не выпускали вас из класса даже на перемену до окончания всех уроков.

Ну что ж, я признавала, это было вполне справедливое наказание. И только суровое молчание мамы значило гораздо больше, чем все эти крики. Я молча шла к двери следом за Судхой, радуясь, что вечер наконец закончился.

Но вдруг тетя Налини возмущенно добавила:

— Постой, это все, что ты хотела им сказать?

— Да, я думаю этого достаточно, — ответила мама. Она тяжело дышала, ее щеки раскраснелись — не то от злости, не то от горя.

— Тогда скажу я, — не унималась тетя. — Твоя Анджу плохо влияет на мою дочь. Она забила голову Судхе своими идеями, вычитанными из английских книжек, которые ты разрешаешь ей читать. Никогда бы Судха не осмелилась на такую выходку сама. Я не могу вмешиваться в воспитание Анджу, она все-таки твоя дочь, да и ее положение совсем не такое, как у Судхи. Анджу единственная наследница Чаттерджи, а Судха всего лишь бедная кузина, она никто — да-да, я прекрасно знаю, что говорят люди за моей спиной. Положение Анджу закроет многим рты. А что есть у моей бедной Судхи? Только мать, оберегающая ее репутацию, которую так легко запятнать. Поэтому я решила, что отныне она не покинет этот дом без Рамур-ма, которая будет сопровождать Судху даже в школу.

Какое унижение! Как будто Судхе двенадцать лет! Но от следующей тетиной фразы у меня перехватило дыхание, словно меня толкнули в холодный темный колодец.

— Кроме того, я решила как можно скорее выдать ее замуж. Как только она закончит школу, я подыщу ей подходящего молодого человека.

— Но ей ведь не будет еще и восемнадцати, — услышала я возмущенный голос матери словно откуда-то сверху. — Она же будет еще совсем девочкой.

— Если она такая взрослая для того, чтобы водить шашни с мужчинами в кинотеатрах, — упорствовала тетя, — то и достаточно взрослая, чтобы позаботиться о семье и муже.

Мне трудно было говорить — как будто надо мной сомкнулась толща ледяной воды, но я взяла себя в руки и спросила:

— А как же колледж? Разве Судха не будет учиться в колледже?

— А что там хорошего? — отвечала тетя. — Там ей в голову станут приходить еще более сумасбродные идеи. Лучше я найму женщину, которая будет приходить к нам домой и научит Судху хорошо готовить. Я позволю закончить ей школу только из уважения к твоей матери, которая тратит так много денег на ее обучение. — Тут тетя слегка кивнула головой моей матери с таким видом, словно делала ей одолжение.

Вода надо мной становилась всё чернее и начала отдавать болотом, она давила мне на грудь и, кажется, скоро раздавила бы меня совсем.

— Да как вы можете? — попыталась я закричать, но вышел лишь сдавленный шепот. — Как вы можете разрушать будущее Судхи?!

— Хватит, Анджу! — остановила меня мать. Но не окрик, а жалость в ее глазах испугала меня и заставила замолчать.

— Мы обсудим это позже, когда успокоимся. Судха и Анджу, ступайте в свои комнаты. Сейчас же! Рамур-ма, проводи их.

Мы поднимались по лестнице, опустошенные и молчаливые. В моем сердце было темно, словно оттуда вытек весь свет. Глаза Судхи были широко распахнуты и лихорадочно горели, я видела, как дергается мышца на ее щеке.

Ну почему же я такая легкомысленная? Почему я не подумала о последствиях?

Если б я верила в то, что желания сбываются, я загадала бы, чтоб мы вернулись в сегодняшнее беззаботное утро. И всё бы отдала за то, чтобы мое желание исполнилось.

Но загадывать желания было бесполезно, как и сожалеть о содеянном. Я должна была придумать, как всё исправить.

Дойдя до комнаты Судхи, я обняла сестру, крепко прижимая ее к себе. Рамур-ма стояла рядом и смотрела на нас, навострив уши, поэтому я даже не могла сказать Судхе, что сожалею о том, что всё так получилось. Но Судха и так всё поняла. И, чувствуя, как она прижимает свою горячую щеку к моей, я знала, что она уже простила меня.

— Не волнуйся, еще не всё кончено, — прошептала я. — Мы будем бороться всеми возможными способами. — А сама уже обдумывала план наших действий и слова, которые скажу матери. Я чувствовала, что она на нашей стороне.

— И не важно, что случится с нами, главное, что мы пройдем через это вместе. Я обещаю.

Я ждала, что Судха согласится со мной, но вместо этого она, немного отстранившись, посмотрела мне в глаза и слегка улыбнулась ироничной улыбкой, как будто уже знала то, что я смогу понять только через многие годы: обещание можно сдержать, только не всегда это получается так, как мы себе представляли.


7
Судха

Лежа в постели и пытаясь заглушить в себе кипящую злость, я почему-то думала о Геракле. Может потому, что в школе мы как раз проходили легенды Древней Греции и Рима. Я по-настоящему восхищалась ими, хотя монахини с большой осторожностью рассказывали нам о языческих богах и героях. Древнегреческие герои казались мне ближе, чем кто-либо из окружающих меня людей. Читая об Икаре, я сама чувствовала свежий ветер, поднимаясь вместе с ним в небо на крыльях из воска. Я страдала вместе с Персефоной, когда над ней сомкнулась толща земли, а потом плакала, когда Церера обнимала ее — так, как никогда не обнимала меня моя мать.

В этот день я прекрасно представляла, что должен был чувствовать Геракл, погибший из-за отравленной накидки, которую прислала ему женщина, которая, как он думал, желала ему только добра. Мое тело пронзали тысячи огненных иголок ненависти к матери и злости оттого, что я была бессильна перед ней. Кто дал ей право контролировать мою жизнь, запирать меня в четырех стенах во имя ее материнского долга? Как всё неправильно устроено в этом мире! Пусть мать родила и воспитала меня, но это не значило, что она может запирать меня, как заключенную.

Когда она сказала, что я должна буду сидеть дома, а Анджу пойдет в колледж, у меня появилось жуткое чувство: мне показалось, что я стою в темном тоннеле, который, сужаясь, давит на меня. И я в долю секунды поняла, что это родовой канал — узкий и удушающий. Только теперь я двигалась в обратном направлении, в чрево матери, откуда больше никогда не смогу выйти обратно.

Анджу, спаси меня.

Простыни обжигали кожу, а подушка казалась раскаленным камнем. Может, если я выпью воды, а потом пойду к Анджу и лягу рядом, слушая ее сонное дыхание, эта ночь закончится быстрее?

Бесшумно пробираясь на цыпочках к кувшину с водой, стоявшему в коридоре, я заметила, что дверь в комнату матери была открыта: свет луны, падающий из окна, ложился решетчатым узором на пол, и на фоне окна я заметила силуэт.

Анджу. Я должна была дойти до комнаты Анджу.

Но какая-то неведомая сила вернула меня к двери маминой комнаты. Я стояла среди теней, сама похожая на тень, и наблюдала за мамой. Тело ее было напряжено, она стояла, крепко вцепившись в оконную раму и прижавшись лбом к проржавевшему металлу. И плакала. Но не так, как обычно: без скорбных наигранных всхлипываний, без громких обращений к богам. Она плакала беззвучно, только плечи ее вздрагивали, а потом, подняв голову, она посмотрела на луну.

Вдруг я вспомнила старую, забытую колыбельную, которую пела мне, улыбаясь, мама, когда качала меня в кроватке:

Чандер пан чейе чейе раат кетече като…
Я так часто смотрела по ночам на луну —
И ты появилась, моя луноликая крошка.
Пойдем в леса, только мы вдвоем,
Где я смогу тихонько любоваться тобой.

Наверное, моей матери вся жизнь казалась обманчивой игрой лунного света. На миг ее руки наполнились серебром обещаний, а потом она овдовела и осталась без гроша в кармане. Одна, с дочерью на руках, среди мрачных туч. С каждым часом тучи подбирались к ней всё ближе и ближе, оставляя на лице морщинки. Ничего, кроме слов, у нее и девочки не оставалось. Она собрала самые красивые слова, словно цветы, в гирлянду и украсила ей свою шею. Только так она могла, хоть ненадолго, казаться такой, какой хотела стать тем утром у реки.

Но она стала замечать, что ее гирлянда из слов завяла, лепестки поникли, с первым же сильным порывом ветра они облетят, и тогда обман жестоко обнажится. А теперь даже дочь, единственный человек, на которого она могла положиться и для которого это было сделано, расправляла крылья, влекомая не материнской колыбельной, а другими песнями.

— Судха, — шептала мама, стоя лицом к окну. — Судха, Судха, Судха.

Она потерла лоб ладонью, словно у нее болела голова. Что же написал ей Бидхата Пуруш, что она так легко поддалась мечте о любви? И каким было другое слово, что теперь она так настойчиво оберегала меня от участи, постигшей ее? Неужели она, как и все матери, думала, что сможет исправить свою ошибку с помощью дочери?

За окном шелестели фикусы, хотя ветра совсем не было. Мне слышалось, они с той же тоской произносили мое имя, словно разделяли боль матери и ее страх снова остаться брошенной.

Птица может улететь из клетки, сделанной из ненависти и насилия. Но можно ли вырваться из клетки, сделанной из долга? А из тьмы любви?

Я не пошла к прохладной воде. Не пошла в комнату Анджу, к ее теплым рукам, дающим мне утешение разделенной ярости и мятежа. Я вернулась в свою комнату, в постель с обжигающими простынями, которые обвили меня, как пуповина. Всю ночь я не смыкала глаз, о многом раздумывая.

Когда первые резкие и тревожные петушиные крики возвестили о начале нового дня, я знала, что не буду противиться воле своей матери.

По крайней мере, этой воле.


8
Анджу

Как же я была зла на Судху!

— Ты не можешь позволить своей матери сделать так, как хочет она. Это не тот случай! — кричала я, в бешенстве расхаживая взад и вперед по спальне сестры. — Что за жизнь у тебя будет без образования? Да ты можешь прямо сейчас привязать себе камень на шею и прыгнуть в колодец. Или можешь надеть на глаза шоры и встать к мельничным жерновам рядом с быками и ходить вместе с ними по кругу. Ты ничем не будешь отличаться от этих быков: станешь такой же тягловой скотиной для какого-нибудь мужчины.

— Анджу, пожалуйста, сядь. У меня голова кружится, когда ты так мечешься.

Когда я с неохотой села на кровать, она натянуто улыбнулась. Судя по мешкам под глазами, она не спала всю ночь. Судха всегда плохо переносила недостаток сна, и даже могла заболеть.

— Но мы же договорились прошлым вечером, — не унималась я и колотила кулаком по уродливому покрывалу, купленному тетей Налини, — что будем бороться вместе. Я даже составила список причин для моей матери, чтобы она встала на нашу сторону. Как ты могла так быстро передумать? Как ты могла стать такой трусихой?

Судха посмотрела на меня своими печальными глазами. Я сразу поняла, что не страх заставил ее передумать.

— Тебе тетя что-то сказала прошлой ночью? — спросила я подозрительно.

Судха покачала головой.

— Я не хочу разбивать сердце своей матери, вот и все.

— У твоей матери нет сердца, уж во всяком случае такого, которое ты могла бы разбить.

— Анджу! — укоризненно воскликнула Судха. — У каждого человека есть сердце, просто мы не всегда видим это. И у каждого сердца, даже самого черствого, есть уязвимое место. Если ты ударишь в это место, то сердце разобьется вдребезги. Я — все, что есть у моей матери. Я не хочу, чтобы она думала, что я тоже против нее.

— Прекрасно. Значит, ты собираешься угробить свою жизнь ради нее? После всех наших планов прочесть Шекспира и Тагора, узнать о расцвете и упадке цивилизаций, изучить величайшие открытия современной науки…

— Но я буду учиться не менее важным вещам, да к тому же полезным, Анджу.

— Да, конечно. Ты узнаешь, как готовить пантуа и маринованные лимоны!

— Я узнаю гораздо больше. И вообще, ты сама любишь маринованные лимоны.

— Не смешно. Ты же закапываешь свои таланты!

Судха наклонилась ко мне, и я ощутила свежий аромат ее мыла из нима[41].

— Анджу, милая. Не злись так. Не так уж много я потеряю, правда. Я всю ночь думала об этом и поняла, что колледж для меня не значит так много, как для тебя. Для меня гораздо важнее другие вещи.

Я недоверчиво посмотрела на Судху, которая продолжала:

— Смотри. Я тебе сейчас докажу. Вот скажи мне, чем ты хочешь заниматься, когда вырастешь?

Такой вопрос обычно задают детям, а мы уже почти взрослые — нам обеим скоро исполнится семнадцать лет. Но я поняла, что она имеет в виду: какой будет наша жизнь после замужества. Просто мы еще не готовы были произнести это слово, такое будоражащее и в то же время пугающее.

— Я хочу заниматься книжным магазином, — сказала я и, закрыв глаза, почувствовала загадочный запах пыли, картона и старой бумаги, химический запах свежей типографской краски, который был у меня в крови с самого рождения.

— Мне, наверное, будет нелегко убедить мою мать, что я справлюсь, но я, в конце концов, ее единственный ребенок. Поэтому я буду изучать литературу в колледже, чтобы знать всё о последних книжных новинках и продавать самые лучшие книги.

— А я больше всего хочу иметь счастливую семью. Ты помнишь наши рисунки?

И я вдруг вспомнила. Когда мы были маленькими, каждую неделю мы рисовали свою будущую жизнь. Мои рисунки каждый раз были разными: то я рисовала путешественницу, пробирающуюся сквозь непроходимые джунгли; то женщину-пилота в летных очках, сидящую за штурвалом самолета с тупым носом; то женщину-ученого, переливающую дымящуюся жидкость из одной колбы в другую. А рисунки Судхи всегда были одинаковыми: женщина в традиционном сари с красной каймой, привязанной к нему большой связкой ключей и красным бинди на лбу. А рядом с ней — усатый мужчина с портфелем. Вокруг них неуклюже нарисованные фигурки детей: мальчики были в квадратных шортах, а девочки в треугольных юбках. В глубине души я всегда считала такое будущее очень скучным.

— Да, да, — ответила я нетерпеливо. — Я тоже хочу счастливую семью. Но наверняка есть что-то, что ты хочешь делать только для себя самой.

Судха задумалась. И вдруг в ее глазах я заметила смущение, словно она подумала о какой-то мечте, о которой не решалась сказать мне. Я вздохнула, потому что знала, что она скажет: она хочет выйти замуж за Ашока. И тут меня осенило: это ведь из-за него, наверное, Судха так быстро сдалась, чтобы успокоить тетю Налини, пока собирается с силами, чтобы дать всем такой отпор, какого они не ожидают.

Но Судха снова удивила меня своим ответом:

— Я хочу быть модельером. Делать сальвар камизы, свадебные гхаграс из плиссированной ткани, расшитой зеркалами. Мужские белые курты, вышитые белой шелковой нитью. Детские шелковые платьица, украшенные шитьем. Я хочу, чтобы у меня была своя компания, с именем, с собственными швеями, чтобы во всех лучших магазинах покупатели спрашивали одежду от Басудхи. Чтобы люди в Бомбее, Дели и Мадрасе требовали только мою одежду.

Судха говорила о своей неожиданной мечте с таким жаром, ее глаза сияли, а я не знала, что ответить. Я и не подозревала, что она может хотеть такого, ведь Судха никогда не говорила, что хочет шить одежду. Но и неудивительно — я так и слышала, как тетя Налини пронзительно кричит: «Портниха? Ты хочешь стать простой портнихой и замарать доброе имя наших предков?»

Как же меня это бесило! Почему Судха не может заниматься тем, что сделает ее счастливой? Почему она даже не может мечтать об этом? И я, в довершении мечты Судхи, сказала:

— И однажды такие знаменитые актеры, как Ракхи и Амитаб, будут одеваться только в твою одежду, не признавая другой.

Глаза Судхи сияли, как зеркала, которыми она хотела украшать свою одежду.

— И не забудь о дипломатах в Англии, Африке и Японии. Они будут носить мои курты и пальто неру[42] и вышитые сари.

— И в Америке! Ты забыла про Америку!

— Конечно, в Америке тоже!

Мы хохотали во весь голос, забыв обо всех бедах, замерев на грани между реальностью и мечтой.

Если в ту минуту над нами посмеивались слуги Бидхата Пуруша, а может и злые духи, которые подслушивали нас, сидя на карнизах, украшенных жимолостью, мы их не услышали.


9
Судха

Прошел год. Иногда дни были так стеклянно недвижны, словно я лежала в коме и ждала возвращения к настоящей жизни. А бывало, что они стремительно мчались, спотыкаясь и обгоняя друг друга, и я понимала, что совсем скоро моей свободе придет конец и я окажусь запертой в этих стенах, за этими священными фикусами. В то время как Анджу уйдет вперед, оставив меня далеко позади. Какой скучной я буду казаться ей каждый раз, когда она будет возвращаться домой, радостная, как подсолнух, напитавшийся солнечным светом. Когда придет время сломать все запоры моей тюрьмы и выйти на волю, хватит ли у меня сил? Или я, как ручная птица, испугаюсь бесконечной синевы неба и предпочту остаться в клетке?

Когда я думала об этом, на душе у меня становилось тяжело. Может, я слишком быстро сдалась? Я не испытывала радости от чрезмерной доброты, которую стала проявлять мама с того дня, когда я решила подчиниться ее воле. Меня душили вечера, которые она проводила со мной: учила делать самые модные прически, придавать идеальную форму бровям, брала меня в гости к своим подругам, чтобы я знала, как вести себя в обществе. Я вынуждена была слушать их разговоры, поскольку мать считала, что так я многое пойму о жизни. Но я задыхалась во всем этом, меня тошнило от одних и тех же историй подружек матери о неверности мужей и способах их удержать. «Слава богу, Ашок не такой», — думала я во время этих разговоров, изображая заинтересованность.

Хотя я больше ни разу не разговаривала с Ашоком со времени нашей встречи в кинотеатре, я несколько раз видела его. Первый раз я встретила Ашока, когда мы возвращались из школы. Сингх-джи сидел за рулем, а рядом с ним важно восседала Рамур-ма, очень гордая миссией, возложенной на нее. Мы с Анджу, сидя на заднем сиденье, разговаривали о всякой ерунде, потому что знали, что каждое слово станет известно матерям. Был один из таких жарких дней, когда все, искажаясь, колеблется в знойном мареве: тротуары, автобусы, даже лицо регулировщика-полицейского, который поднял руку, чтобы мы остановились перед поворотом на нашу улицу. И когда в эту секунду недалеко от нашего автомобиля появился Ашок, снова в белой рубашке, я решила, что это мираж. Я застыла на половине фразы, и Анджу, обернувшись, чтобы понять, куда я смотрю, тоже замерла. Но кузина, как всегда, не растерялась: она тут же стала рассказывать только что выдуманную историю про скандал в школе: про девочку, которую монахини поймали за списыванием на экзамене, а потом вызвали родителей и сказали, что их дочь исключена из школы. Рамур-ма, открыв рот, жадно ловила каждое слово Анджу, поэтому я смогла повернуться к окну и улыбнуться Ашоку. Он улыбнулся мне в ответ. Я заметила, что один передний зуб у него был чуть кривой, и этот маленький недостаток вызвал во мне какой-то необыкновенный прилив нежности, даже не знаю, почему. Я заметила, как он вынимает из кармана конверт. Письмо! Я готова была всё отдать, лишь бы оно оказалось в моих руках. Но я закрыла глаза, давая понять Ашоку, что не могу взять конверт. Я была уверена, что он понял, и как только наша машина тронулась, он прижал письмо к груди. Я тоже положила руку на сердце и услышала, как оно бешено колотится от радости, отчаяния и страха, а потом, сама того не ожидая, вдруг приложила пальцы к губам.

Неожиданно машина прибавила скорость — неужели Сингх-джи заметил? Я смотрела в зеркало заднего вида на удаляющегося Ашока. Его белая рубашка была похожа на маленький белый огонек, который скоро исчез из вида. Глаза болели, так сильно я сдерживала слезы. Я взяла Анджу за руку, которую она не выпускала до самого дома, хотя и сердилась, верно, на меня из-за того, что я так рисковала.


После этого я видела Ашока несколько раз, когда мы возвращались из школы, каждый раз в разных местах. Иногда он стоял с сумкой, переброшенной через плечо, и пил кокосовую воду, купленную на улице, или ждал, пока починит его сандалии обувщик, или стоял в очереди на автобус. Но я знала, что на самом деле он ждал меня. Нам ни разу не удалось поговорить. Когда наши взгляды встречались, у меня по позвоночнику словно пробегал электрический разряд, а в следующую секунду Сингх-джи пронзительно сигналил рикше или резко дергал руль, пытаясь объехать продавца фруктов, неправильно переходящего дорогу, и мы с Ашоком теряли друг друга из вида.

Так мало, и так много для моего изголодавшегося сердца.

Мы с Анджу никогда не говорили об этих встречах. Без сомнений, она тоже замечала Ашока или, по крайней мере, понимала это по моей рассеянности, когда ей приходилось повторять свой вопрос по нескольку раз, прежде чем я могла что-то ответить. Может быть, Анджу просто не хотела придавать еще большее значение этим случайным встречам. Может, в глубине души она надеялась, что если не будет обращать внимания на них, то он рассеется в летнем мареве, струящемся над Калькуттой, и я буду вспоминать их, как прекрасный сон, которому никогда не суждено воплотиться, отстраненно, с удивлением и легким сожалением, без боли.


10
Анджу

Ну вот, наконец, наступил этот день — пестрый от блестящих манговых листьев, жаркий и пыльный апрельский день, когда мы заканчивали школу. Едва проснувшись, я взбежала на террасу. Как по волшебству, небо вдруг очистилось от калькуттского смога и сияло пронзительной голубизной. Я раскинула в стороны руки, кружилась и пела: «Свобода, свобода, свобода!» Обычно я не вела себя так по-детски, но сегодня просто не могла сдержаться. Теперь мне уже не казалось таким невероятным, что через три месяца, как только закончатся летние каникулы, я буду учиться по английской программе в Женском колледже Брабурн. Одна из наших старших двоюродных сестер, которая там училась, сказала, что первым мы начнем изучать древний эпос «Беовульф», который я уже взяла в библиотеке и прочла. Иногда я шептала тихонько имена героев поэмы: Гренделя, Хротгара, имя прекрасной и смелой королевы Вальхтеов, и от радостного возбуждения волоски на моих руках вставали дыбом.

Взмокшая и выбившаяся из сил, я остановилась, услышав непонятные одиночные хлопки. Я оглянулась по сторонам и заметила Судху, сидящую в тени бака с водой. Видимо, она пришла сюда раньше меня. У нее было странное выражение лица. И неудивительно: для нее этот день значил совсем другое, ведь каждый прошедший час был как гвоздь, вбиваемый в дверь ее тюрьмы.

И, стоя на обжигающих кирпичах террасы, я дала себе обещание. Отныне я буду глазами и ушами Судхи, я буду делиться с ней всем, что узнаю, я подарю ей мир, которого ее лишила тетя Налини.

Но я не успела сказать о своем обещании Судхе, потому что в эту секунду Пиши позвала нас принять ванну: сегодня мы должны были пройти специальный обряд, чтобы боги даровали нам успех и радостные события в жизни.

* * *

Мы ехали в школу без Рамур-ма, потому что нашим матерям понадобилась помощь в подготовке к праздничному ужину в честь нашего выпуска. Пригласили всего нескольких друзей семьи, но ужин, как и всё остальное в доме, должен был поразить гостей. Обычно все эти многодневные приготовления раздражали меня, но в этот раз, вынуждена признаться, я была очень взволнована. За несколько недель до праздничного ужина были разосланы приглашения на бумаге с золотой каемкой, а пришедшие ответы были тщательно подсчитаны. Главный зал был вымыт и проветрен, в подсвечниках стояли новые свечи. Тетя Налини начистила тяжелые серебряные тарелки, еще тех времен, когда был жив прадед. У входа в дом Пиши поставила в огромные медные вазы букеты из цветов кены. А за час до прихода гостей Рамур-ма должна была положить немного порошка сандалового дерева в раскаленную жаровню и пройти с ней по комнатам, чтобы сандаловый аромат заполнил весь дом. А моей матери нужно было выполнить самое трудное — купить подарок для каждого гостя, недорогой (покупать дорогие подарки мы не могли себе позволить) и в то же время элегантный. Хозяева дома Чаттерджи всегда так благодарили гостей за их теплые слова и пожелания.

Почувствовав себя намного свободнее в машине без Рамур-ма, которая обычно не сводила с нас глаз, как сторожевой пес, я необычайно развеселилась.

— Давай будем перечислять все, что нам больше никогда не придется делать после окончания школы, — сказала я Судхе.

— Давай! Начинай.

— Нам больше не придется выслушивать фразы сестры Баптисты вроде: «Леди, леди, так говорить не подобает» в ответ на любое мнение, которое отличается от ее собственного. Теперь ты.

Но Судха, вцепившись в сиденье Сингх-джи, смотрела куда-то поверх моей головы.

Это снова был он. Молодой человек стоял у книжной лавки в очередной проклятой белой рубашке и внимательно смотрел на дорогу.

Ну почему это должно было случиться именно сегодня?

Я и глазом не успела моргнуть, как Судха, наклонившись к переднему сиденью, сказала:

— Сингх-джи, остановись, пожалуйста, у тротуара.

Я не знала, что сделает Сингх-джи. Дрогнет ли его сердце от умоляющего тона Судхи или он развернет машину и поедет сразу домой. Он всегда останавливался, когда сестра хотела отдать свои сладости бездомным детям на улице, но то было совсем другое дело: если Сингх-джи послушался бы Судху теперь, то мог потерять работу.

Сингх-джи молчал. Я пыталась понять, о чем он думает. Но его бородатое лицо в шрамах было похоже на наглухо заколоченный дом. Миг спустя я отвела от него взгляд — в Сингх-джи было столько чувства собственного достоинства, что я понимала — так пристально смотреть на него было просто грубо.

Мы уже почти проехали мимо Ашока. Судха кусала от отчаяния губы, но у нее тоже была гордость, которая не позволяла ей повторить просьбу. Вдруг Сингх-джи резко повернул руль и подъехал к тротуару.

— Только побыстрее, маленькая мисс, — сказал он.

Ни тени улыбки не было на его лице, но на мгновение мы встретились взглядами в зеркале. Как же я не замечала все эти годы, какие добрые у него глаза?

Судха уже открыла окно и протянула руки, а Ашок поспешил взять их. Я была потрясена, как быстро всё произошло — они ни секунды не сомневались, что им делать, словно были знакомы многие годы. Они напомнили мне великих сказочных влюбленных из историй Пиши: Шакунталу и Душманта, Нала и Дамаянти, Радху и Кришну, которые встречались в снах и делились друг с другом самыми сокровенными тайнами. Конечно, так не бывает. Но, взглянув на лица Ашока и Судхи, можно было увидеть, как они переменились. Ашок выглядел более взрослым и похудевшим, словно от долгого ожидания что-то мальчишеское выгорело в нем. А Судха… Я не узнавала в этой сияющей женщине свою сестру. Она была такой спокойной, казалось, что она приготовилась к этой встрече заранее. Знала, что так и будет.

Они разговаривали так спокойно и легко, как будто продолжая незаконченную беседу.

— Мы еще долго не увидимся. Я закончила школу и редко буду выходить из дому, а мама начнет подыскивать мне мужа.

— Так рано? — вздрогнул Ашок. — Я не думал…

— Чтобы я не попала в беду, говорит мать.

Как Судха умудрялась шутить?

— Мой отец уехал по делам, но как только он вернется, я сразу же с ним поговорю, — решительно сказал Ашок. — Мои родители не думали, что я женюсь до окончания колледжа, но когда я им всё объясню, они меня поймут.

Неужели он говорил серьезно? Да у него, наверное, святые родители. К тому же они должны были быть волшебниками, чтобы убедить тетю Налини, что их сын, этот хитрый проходимец, укравший сердце ее девочки, достойная пара для Судхи.

— Только поторопись, — продолжила Судха. — Я не знаю, как долго я смогу сдерживать маму. Но ты правда думаешь, что твои родители согласятся? Они ведь не знают меня…

— Я уверен, что согласятся, как только я им всё расскажу.

— Да и ты меня совсем не знаешь, — улыбнулась Судха.

Ашок прижал ладонь Судхи к своей щеке — здесь, прямо посреди улицы, где все на них смотрели. Он был таким бесстрашным или просто глупцом?

— Существует много способов узнать друг друга, — ответил он, тоже улыбаясь.

Сингх-джи многозначительно покашлял.

— Все, нам надо ехать.

— Постой, я не знал, что ты сегодня заканчиваешь школу. Что бы тебе подарить? — Он покрутил кольцо на пальце и снял его. Оно сияло на ладони, как огонь. Неужели бриллианты? Судя по тому, как одевался Ашок и как легко ориентировался на улицах Калькутты, он был из семьи среднего достатка. Он не держал себя высокомерно, как мальчики из богатых семей, с которыми я встречалась на днях рождения и свадьбах. Но позже Судха удивит меня, рассказав, что отец Ашока добился успеха и стал владельцем крупной судоходной компании в Калькутте.

— Нет, нет, я не могу его взять, оно, наверное, очень дорогое.

— Да, дорогое, — ответил Ашок просто, без всякого хвастовства в голосе. — Но я бы и не стал дарить тебе что-то второсортное.

Меня удивил его спокойный тон, когда он надевал кольцо на палец Судхи. Неужели его семья так богата?

— Но как ты объяснишь? Как я буду…

— Я могу распоряжаться своими вещами как захочу. А что касается тебя, пусть это будет тайной. Пока.

— Пока… — повторила Судха, словно заклинание.

Сингх-джи завел машину. Влюбленные — да их уже приходилось так называть, хотела я этого или нет — с неохотой разняли руки, стараясь продлить прикосновение еще хоть немного. Никто из них не помахал рукой, но они не отрывали взгляда друг от друга до тех пор, пока мы не завернули за угол. Я украдкой посмотрела на Судху, чтобы узнать, не плачет ли она. Но кузина выглядела такой спокойной и уверенной и прижимала к губам кольцо.

Бедная моя Судха. Неужели она правда думала, что тетя Налини позволит ей выйти замуж за молодого человека из низшей касты, из семьи торговцев? За человека, которого выбрала сама Судха, поставив под сомнение авторитет матери?

Когда мы подъехали к школе, кольцо вспыхнуло, поймав солнечный луч, и Судха сняла его, спрятав за пазуху.

— Не надо так испуганно на меня смотреть, Анджу! Когда мы приедем домой, я отдам кольцо тебе на хранение. Тогда моя мать не найдет его, когда будет, как обычно, проверять мои ящики. Всё равно это ненадолго — до тех пор, пока я не выйду замуж.

Может, она и не зря надеялась. Может, любовь и такое сильное желание быть вместе совершили бы чудо. Случилось же такое чудо сегодня утром. И тогда твердая решимость Ашока — при условии, что его родители достаточно богаты — повлияла бы на решение тети Налини. Ну а если нет… Нет, я не могла еще думать, что тогда будет с Судхой. Не в тот момент.

* * *

Вечером началась гроза. Но сначала была торжественная церемония в школе, последняя линейка, на которой сестра Баптиста удивила всех тем, что расплакалась. Потом был ужин дома, который прошел замечательно, несмотря на все мрачные предсказания тети Налини. Все гости пришли вовремя, принеся с собой множество подарков и добрых пожеланий. Они расхваливали карри из цветной капусты, утверждая, что оно было бесподобно, а расоголлах получились нежными, как облака. Наперебой восхищались нами, когда мы вышли в розовых шелковых сари, купленных специально ради этого случая. Даже подруги тети Налини говорили нам только приятные слова, а мамы просто светились от гордости. Пиши, едва сдерживая слезы, всем рассказывала, как милостив Бог, подаривший столько счастья семейству Чаттерджи после всех трагедий, которые нам пришлось пережить. Тетя Налини с гордостью показывала отметки в наших свидетельствах об окончании школы. А мне стоило большого труда не рассмеяться, когда тетя Налини говорила: «Судха такая прилежная, а Анджу очень умная. О таких дочерях может мечтать любая мать!»

Моя мать была тише всех, но я видела, что она счастливее всех, ведь именно благодаря ее усилиям семья пережила плохие времена. Может, она вспоминала о тех днях, когда ей приходилось вставать раньше всех и идти в книжный магазин, а возвращаться только поздно вечером, до смерти уставшей, лишь затем, чтобы выслушать, какая гора неприятностей обрушилась за день на дом. Ей пришлось заплатить за наш успех морщинами, сединой в волосах и постоянными болями в сердце. А в последнее время маму стала мучить такая сильная одышка, что ей приходилось останавливаться посередине лестницы, когда она поднималась наверх. Но сегодня она была необыкновенно элегантна в своем кремовом сари из тончайшего шелка с жемчужной брошью, приколотой на плечо. Когда она подошла ко мне и села рядом, положив руку мне на голову, сердце мое переполнилось любовью, и я поняла, почему Судха жертвует столь многим ради того, чтобы ее мать была счастлива. Мне захотелось сделать то же самое, но, к счастью, моя мать никогда не потребовала бы такого, сказала я себе.

Как только гости разошлись и мы поднялись в мою комнату, чтобы переодеться, разразилась сильная гроза. Мы выключили свет и открыли окно, потому что и я, и Судха очень любили грозу: этот запах пыли в наэлектризованном воздухе, темные тучи, похожие на птиц, расправляющих крылья, яростный стук капель дождя. Мы были слишком возбуждены, чтобы спать, поэтому долго складывали сари, расчесывали волосы, смывали бинди со лбов и черную подводку с глаз. Судха надела кольцо Ашока на указательный палец и любовалась бриллиантами, сверкающими во вспышках молний, то исчезающими, то сверкающими перед следующим ударом грома.

— Как ты можешь любить так сильно человека, с которым разговаривала всего дважды? — спросила я. — Как ты можешь быть готовой выйти за него замуж?

— Так бывает, — мечтательно ответила Судха, подойдя к окну. На ней была только нижняя юбка; распущенные волосы падали на ее обнаженную грудь, как потоки темной воды. Ветви фикусов ломались с громким треском. Ветер задувал дождь в окно, и когда Судха повернулась, я увидела, что капельки светятся в ее волосах, как жемчужины.

— Я знаю, почему павлины танцуют во время дождя. А ты знаешь?

Я ничего не ответила, залюбовавшись Судхой. Она была потрясающе красива. Если бы Ашок видел ее сейчас! И я ревниво радовалась, что сейчас рядом с ней не он, а я.

— Ну так как же? — настаивала я. Мне хотелось понять, что за опасное течение уносит сестру далеко от меня, от безопасного берега, на котором я оставалась совершенно одна.

— Я не могу объяснить, — озадаченно нахмурила лоб Судха, и я поняла, что любовь для нее почти такая же загадка, как и для меня. И вдруг ее лицо прояснилось.

— Но я могу рассказать тебе одну историю, и, может, тогда ты поймешь.

— Что за историю?

— Про принцессу в замке змей.

Эту сказку нам много раз рассказывала Пиши, но Судха умела так пересказывать всякие истории, что они превращались в волшебные романы. Может, благодаря ее голосу и словам, смешанным со звуком ночного дождя, я поняла бы, чем отличается ее новая любовь от того, что мы испытывали друг к другу все эти годы.

— Жила-была принцесса, — начала Судха свою сказку. — Жила она в подводном дворце, полном змей. Никто не знал, кто ее родители и как она оказалась в этом дворце.

— Она была несчастлива там? — перебила я Судху. Моя задача во время таких рассказов — задавать вопросы и интерпретировать ответы.

— Нет, она была вполне счастлива. Змеи были очень красивыми: зелеными, желтыми, золотистыми, — и очень ласковыми. Они кормили принцессу, играли с ней и пели ей перед сном песни. Иногда они обвивали ее голову, как гирлянды.

— И что, ей не надоедало жить во дворце? Разве она не хотела увидеть мир за его стенами?

— Нет. Не забывай, что она не знала, что есть какая-то другая жизнь, кроме этого тусклого зеленоватого подводного света, кроме прохладных стен дворца, сделанных из кораллов и гальки.

— Но тогда…

— И вот однажды появился принц. У него был драгоценный камень, с помощью которого он раздвигал озерную воду и смог попасть во дворец. Он оказался там совершенно случайно, он не искал принцессу специально. Когда принц появился во дворце, принцесса спала. Он разбудил ее, и девушка не могла поверить своим глазам. А когда он заговорил, она поняла, что ей уже будет мало песен без слов, которые ей пели змеи.

— И она взяла и просто вот так влюбилась? — спросила я насмешливо.

— Да, вот так взяла — и влюбилась.

— Почему?

— Потому что он разбудил ее и рассказал ей о волшебном мире людей, о сверкающих отблесках на глянцевых манговых листьях, о том, как в вершинах кокосовых деревьев кукушки плачут в поисках пары. Он спас ее от жизни, в которой все дни были одинаковыми, от слишком спокойной жизни. Во дворце не было ни одного зеркала. И когда принцесса посмотрела в темные глаза принца, она в первый раз увидела свое отражение, две крошечные фигурки, и поняла, как она прекрасна. Я думаю, что именно поэтому она его и полюбила. Без него она никогда бы не узнала себя.

На лице Судхи играла нежная улыбка, обращенная куда-то внутрь, как будто на мгновения она забывала о грозе, комнате, даже обо мне. Она думала только об Ашоке.

Наша комната сотряслась от очередного раската грома, и показалось, что за окном упало целое дерево. В первый раз меня вдруг охватил страх, мне захотелось, чтобы Судха продолжила свою историю и рассказала про то, как злой король схватил принцессу и заставил ее выйти за него замуж. Про испытания, через которые принцессе пришлось пройти и сохранить свою любовь. Но я услышала глухой настойчивый стук, словно кто-то стучал огромными кулаками снаружи. А потом поняла, что на самом деле кто-то стучит в дверь.

— Девочки, чем вы там заняты? Я стучу-стучу! — раздался сердитый голос Пиши. — Одевайтесь сейчас же и идемте со мной.

Открыв дверь, мы увидели, что у нее были опухшие от слез глаза, а губы были сжаты в узкую полоску. В колеблющемся тусклом свете ее белое сари вздымалось, словно одежда привидения. Когда мы пошли за ней по полутемному коридору, Пиши сказала так тихо, что мы едва расслышали:

— Гури очень плохо.


11
Судха

Из всех комнат нашего дома, который потихоньку рассыпался под натиском времени и старых воспоминаний, комнату Гури-ма я знала хуже всего. Она была убежищем, единственным местом, где тетя могла отдохнуть после тяжелого дня, скрыться от наших ссор, ожесточенных споров мам и бесконечного потока счетов. Вся жизнь Гури-ма была подчинена заботам о других, и только в своей комнате она могла остаться одна. Иногда поздними вечерами из-за закрытой двери комнаты Гури-ма раздавались тихие звуки струн ситара, или доносился легкий аромат розового благовония, такой чистый и приятный, что мне каждый раз хотелось проскользнуть туда и свернуться калачиком внутри. Но мы знали, хоть Гури-ма никогда прямо не говорила об этом, что входить к ней можно, только если она позовет. Даже моя мать уважала это желание. Поэтому сегодня, когда мы столпились в комнате Гури-ма, я чувствовала себя нарушительницей.

Здесь собрались все: моя мать, Пиши, Рамур-ма, две старые служанки, которые работали в доме еще до нашего рождения. Даже Сингх-джи, которого я никогда не видела в доме, стоял за спиной у незнакомого мне худощавого человека с пронзительным взглядом, держа в руках две медицинские сумки. Видно, старый доктор Гангули, который обычно к нам приезжал, не смог добраться из-за грозы. Новый доктор собирался сделать укол. В комнате пахло лекарствами, дезинфицирующим раствором и страхом.

— Пожалуйста, отойдите, больной нужен воздух, — сказал врач, но никто не слушал.

Гури-ма лежала на боку с закрытыми глазами, поджав ноги. Звук ее тяжелого дыхания, казалось, раздавался откуда-то издалека, а не из груди. Иногда она судорожно сжимала простыню, словно пыталась выдавить из себя боль. И крепко зажмуривала глаза. Боль, которая терзала Гури-ма, была не самым страшным для нее. Хуже всего было ощущать свою беспомощность, лежа здесь перед нами. Моя гордая тетя всегда умело скрывала свои слабости, тревоги и провела, наверное, не одну ночь в этой комнате, мучаясь от боли в одиночестве, до того, как все открылось.

— Пусть кто-нибудь выведет людей, — сказал доктор уже с раздражением, слушая с помощью стетоскопа грудь Гури-ма. Я повернулась к Пиши, но она ухватилась за столбик кровати, как за мачту тонущего корабля, и так замерла. Наконец Сингх-джи вывел всех из комнаты и велел слугам спуститься вниз. И попытался успокоить мою рыдающую мать, сказав, что она должна взять себя в руки, хотя бы ради нас с Анджу. В его опаленном, изуродованном лице и глубоко посаженных глазах было столько спокойствия и уверенности, что мама постепенно начала успокаиваться и только тихо всхлипывала. Сингх-джи принес стулья, чтобы мы могли сесть в коридоре. Закрыв окно, в которое залетали капли дождя, он вытер лужу неизвестно откуда взявшейся тряпкой и сел на пол на почтительном расстоянии, чтобы быть рядом, если доктору вдруг понадобится его помощь.

Ночь казалась бесконечной. Внизу пробили дедушкины часы, и этот гулкий звук эхом отдался в голове. Вдруг за окном послышался какой-то стук — наверное, какая-нибудь птица пыталась укрыться от непогоды. Или это была не птица? Я вспомнила одно старое поверье: когда кто-то очень болен, души умерших близких людей спускаются на землю, чтобы забрать с собой больного. Может, это была душа дяди Биджоя, который был таким великодушным и доверчивым и так рано покинул этот мир, сгинув в болоте. Интересно, его душа будет выглядеть так же, как и его мертвое тело: раздувшееся и опутанное речными водорослями? А если он обвиняюще посмотрит на меня? Я виновато повернулась к Анджу: догадалась ли она, о чем я думаю? Но у нее было совершенно деревянное лицо — как стул, на котором она сидела, а глаза походили на черные отверстия, выдолбленные в этом неживом лице. Я боялась прикоснуться к ней, боялась вернуть ее сюда, в этот коридор, наполненный страхом, неважно, где бы она ни витала.

Хлопающий звук становился всё более громким и настойчивым, и я больше не могла его выносить, хотя, казалось, кроме меня, никто ничего не слышал. Дрожа от страха, я нетвердой походкой подошла к окну и резко его распахнула.

— Пожалуйста, — прошептала я, несмотря на то что из всех нас я в последнюю очередь могла об этом просить, — не забирай ее пока. Она так нам нужна.

В ответ я услышала звук, похожий на плач. В лицо мне ударил мокрый ветер — а может, и привидение, недовольное тем, что с ним осмелилась говорить дочь человека, чье сумасбродство стоило им обоим жизни. Мне казалось, я чувствую болотный запах и вижу светящиеся очертания рук, постепенно исчезающих в темноте.

Анджу не замечала ничего, она всё еще сидела, погруженная в себя, а мать раздраженно окрикнула:

— Судха, что с тобой? Посмотри, что ты наделала — на полу снова лужи. Закрой сейчас же окно!

Не знаю, сколько времени прошло — несколько минут или часов, — когда дверь комнаты Гури-ма со скрипом открылась. Доктор тихим голосом давал Пиши указания: «Диета… температура… Завтра будут готовы результаты анализов. Пусть она выпьет эти таблетки, если приступы боли возобновятся. И сразу же звоните мне, если ей станет хуже».

Пиши повернулась к Анджу.

— Мать хочет тебя видеть.

— Только пожалуйста, не волнуйте ее, — предупредил доктор, передавая свои сумки Сингх-джи. — Состояние очень нестабильное. Я бы не стал разрешать никому к ней заходить, но она настаивает.

Анджу умоляюще посмотрела на меня. И я ощутила соленый вкус ее страха у себя во рту. Но когда я встала, чтобы пойти вместе с ней, Пиши остановила меня:

— Гури сказала, только Анджу.

Вот так нам иногда приходится окунаться с головой в новую, взрослую жизнь, и никто не может поддержать нас в такие минуты, даже самые близкие люди, готовые пожертвовать всем ради нашего счастья.

Моя сестра открыла дверь. В коридор проник запах фенола и мочи — рвущий сердце запах стыда и беспомощного тела, и Анджу исчезла за закрывающейся дверью.

* * *

Я ждала Анджу, лежа в ее высокой белой кровати. После ухода доктора мать велела идти к себе, но как только она заснула, я пробралась в комнату сестры. Мне страшно было подумать, что остаток ночи Анджу проведет одна.

Я представила комнату, где лежала больная Гури-ма. В неярком свете ночника поблескивала кровать красного дерева. Гури-ма полулежала, обложенная подушками, а на ее шее судорожно пульсировала синяя жилка. Она не пыталась сесть и не плакала — она была умной женщиной и понимала, что должна сберечь свои силы для более важных вещей. Когда она говорила, ее голос напоминал звук рвущегося шелка. Какие слова Гури-ма подбирала, чтобы признать свое поражение и страх, развенчать все свои мечты о будущем Анджу? Я не знаю.

Когда Анджу наконец вошла, пошатываясь, в комнату, я спросила, всё ли с ней в порядке, а она начала истерически смеяться — долго, то громче, то тише, пока я, боясь, что кто-нибудь услышит ее смех и войдет к нам, не зажала ей рот ладонью.

Наконец Анджу затихла, изредка вздрагивая. Я уложила ее в постель, и она повернулась на бок, чтобы я могла лечь с ней рядом — так, как мы часто делали в детстве. Я легла, накрыла нас обеих покрывалом и гладила Анджу по голове, пока она хоть немного не расслабилась. Уже почти засыпая, она тяжело вздохнула и сказала:

— Помнишь, как я смеялась над словами Пиши? Только что я поняла — зря.

— Что ты имеешь в виду? — спросила я глухим от страха голосом.

— Пиши много раз говорила нам, что нужно быть осторожнее в своих словах — сказанное может воплотиться. Помнишь, как я пообещала тебе в тот вечер, когда твоя мать решила запереть тебя дома, что мы всегда будем вместе, что бы ни произошло. Так всё и будет.

— Да о чем ты?

— Не спрашивай меня сегодня больше ни о чем. Я не могу об этом говорить.

Я обнимала спящую сестру и тщетно пыталась разгадать, что значили ее слова. Но я не могла представить, что Гури-ма, пусть даже серьезно больная, сказала бы то же, что и моя мать. Наконец я сдалась. Может, было слишком поздно, может, я слишком устала. А может, просто плохо соображала из-за страха. Анджу спала, положив голову мне на плечо, — так, как делают дети. Ее глаза метались под закрытыми веками, а я молила о добрых сновидениях для нее, чья только начавшаяся жизнь рассыпалась на кусочки.

Гроза прошла, а ветер превратился в утренний бриз, за окном щебетали птицы. Дом просыпался, наполняясь разными звуками, странно успокоительными: шуршанием метлы во дворе, всплесками льющейся из колонки воды, громыханием бидонов для молока. И я, совершенно неожиданно, тоже заснула, так и не узнав, что этой ночью у Гури-ма был сердечный приступ, и доктор предупредил ее, что если он повторится, то последствия могут быть гораздо более серьезными. Поэтому Гури-ма решила как можно скорее выдать Анджу замуж.


12
Анджу

Приготовления к замужеству шли полным ходом и, так как моя мать была очень больна, вся подготовка легла на плечи тети Налини.

Тетя придумала распорядок на каждый день. Каждое утро начиналось с завтрака, обязательно с миндалем, вымоченным в молоке. Это, по утверждению тети Налини, укрепляло все системы организма, проясняло разум, улучшало настроение и фигуру. Затем мы посвящали полчаса йоге и гимнастике, которые должны были сделать нас выносливыми, какими и должны быть жены. А еще эти упражнения должны были надолго сохранить упругость тела, чтобы мы всегда были желанны для мужей. Потом мы должны были накладывать на лицо маску из куркумы для улучшения цвета кожи и просидеть с этой жгучей кашицей по полчаса, пока Рамур-ма втирала нам в волосы теплое кокосовое масло — длинные, хорошо умащенные и послушные волосы являются символом добродетели и целомудрия женщины.

Во время принятия ванны мы терли всё тело пемзой, потому что, как говорила тетя, «ничто так не усиливает влечение мужа к жене, как ее шелковистая кожа». Она начинала пугать нас подобными премудростями в духе Кама-Сутры. Раньше мы с Судхой посмеялись бы над ними, но сейчас мне было совсем не до смеха. После обеда мы лежали с тканью, пропитанной одеколоном, на глазах.

Иногда мне даже не верилось, что всё это происходило со мной. Это был всего лишь сон, эта влага на веках, сладковатый аромат, пропитывающий одежду. И оглушающее безразличие, которое не давало мне взбунтоваться.

Потом наступало время уроков. Мы шли на балкон, где стояла керосиновая плита, а пожилая женщина-брахмин, которую тетя наняла специально для нас, показывала, как готовить изысканнейшие десерты, которые мне точно никогда не удалось бы повторить самой. Мы не принимали участия в самом приготовлении блюд, а только помогали подготовить всё необходимое. Так было решено, потому что одна из подруг тети Налини рассказала ей, как одна девушка обгорела прямо накануне своей свадьбы, готовя еду. Наставница также учила нас разбираться в мудреных правилах традиционной кухни. Мы узнали, что молоко и мясо никогда нельзя смешивать, что животные блюда следует готовить в специально предназначенной для этого посуде; что никогда нельзя подавать блюда на стол левой рукой. Как-то раз я спросила, зачем нужны все эти правила, но она посмотрела на меня с таким недоумением, что я замолчала.

И только когда к Судхе приходила швея, чтобы обучать ее шитью, у меня выдавался свободный часок. Мне так хотелось провести его на террасе, но тетя Налини строго-настрого запретила нам выходить на солнце. Мы даже не имели права плакать, потому что покрасневшие глаза свели бы на нет все усилия тети. Поэтому я старалась сосредоточиться на книге, чтобы не думать о матери.

Врач говорил, что ей нужна операция по шунтированию сердца, но она отказывалась — говорила, что знает очень многих людей, кто умер от инфекции, занесенной во время операции. А она не могла так рисковать, пока мы с Судхой не выйдем замуж. Мама делала всё, что предписал доктор: старалась гулять на свежем воздухе, мало работать, не есть жирной пищи. Но она лишь похудела. Теперь ее скулы выделялись на лице, как горные вершины.

В последнее время мама часто злилась, обычно потому, что уставала и ей приходилось оставаться в постели, хотя было еще полно дел. Теперь ее комната находилась внизу, в пристройке у главного зала — маме стало слишком тяжело подниматься по лестнице. Может быть, она иногда просыпалась посреди ночи и, не понимая, где находится, после тридцати лет в одной постели, пыталась на ощупь найти в темноте знакомый резной столбик кровати с виноградными листьями?

Прикинув, что на две свадьбы и два приданых денег будет мало, она решила продать книжный магазин. Я поняла, что приданое — скользкая тема, люди из приличных семей никогда не требуют какого-то определенного количества денег или определенных предметов от семьи невесты — это было бы слишком грубо. Так что сторона невесты должна была предугадать и превзойти их ожидания, чтобы не повлиять дурно на судьбу своей дочери.

Я даже не могла представить, что наш магазин будет принадлежать другим людям, да и маме, я думаю, тоже было тяжело расставаться с ним. Собственно, это было еще одной причиной ее плохого настроения. Она отдала столько сил магазину, уделяла ему порой времени гораздо больше, чем мне. Ее, должно быть, ранила мысль о том, что какой-то чужой человек будет сидеть за ее небольшим столом в глубине магазина, заказывая второсортные любовные романы и прочую макулатуру, чтобы забить все полки.

Сначала я пыталась уговорить ее изменить решение.

— Я буду помогать тебе, когда пойду в колледж, — умоляла я. — Я буду следить за всем, я ведь уже многое знаю, а управляющий научит меня остальному.

Но мать только качала головой, как будто бумаги уже были подписаны. Я уронила голову на грудь, и мама, взяв меня за руки, сказала:

— Анджу, прости, что огорчила тебя. Я разрушила все твои планы, связанные с колледжем, а теперь еще и с книжным магазином. Я собиралась оставить его тебе, не твоему мужу, чтобы только ты была его хозяйкой. Но, к сожалению, многие наши надежды не сбываются.

Он замолчала, переводя дыхание, и продолжила:

— Но я могу пообещать тебе, Анджу, что я найду тебе мужа, который позволит тебе учиться в колледже и работать, если захочешь.

— Зачем так спешить со свадьбой? — воскликнула я со злостью. — Почему вместо этого нельзя сделать тебе операцию? Ведь бояться нечего: врач сказал, что сейчас такие операции совсем не так опасны…

Мои слова рассердили маму: она сжала губы так сильно, что они побелели. Но, сдержав себя, она спокойно ответила:

— Я не могу так сильно рисковать. Что, если я умру? Кто еще позаботится о тебе и Судхе? Я должна быть уверена, что у вас будут хорошие мужья.

Она откинулась на подушки, закрыв глаза, и Пиши, вошедшая в комнату со стаканом лаймового шербета, жестами дала мне понять, чтобы я ушла.

* * *

По вечерам, когда ужасная июньская жара немного спадала, мы собирались в комнате моей матери, стараясь казаться веселыми. Пиши включала радио, чтобы мама могла послушать песни Тагора, который ей очень нравился. Рамур-ма приносила на подносе чай, и тетя Налини разливала его по чашкам. Мы пили из праздничных чашек, которые прежде очень редко использовались. Сначала мама пыталась возражать, но Пиши сказала: «Для чего мы их храним? Ну когда еще мы так сможем собраться все вместе и выпить чаю? Скоро ведь девочки выйдут замуж и покинут нас».

И моя мать признала, что Пиши права. Возможно, она еще подумала, что и сама может скоро покинуть этот дом.

Чашки действительно были очень красивыми: внутри у них были нарисованы драконы, чьи сияющие зеленые чешуйки открывались с каждым глотком.

— Этот сервиз твоему дедушке подарил один странствующий китайский принц, — рассказывала Пиши. — Он сказал, что эти драконы обладают особой силой, и если ты угодишь им, они исполнят твое желание.

— А как им угодить? — спросила Судха, которая по-прежнему, как маленькая девочка, верила в падающие звезды и злых духов.

— Он сказал только, что каждый должен сам это понять. Иначе желание не сбудется.

— Хороша выдумка! — пробормотала я. Но, допив чай, стала разглядывать дракона — вот до чего я дошла от отчаяния. Мне показалось, что его крылья слегка встрепенулись, а глаз сверкнул рубиновым светом. Может, он брат тем волшебным змеям из сказки Судхи? «Пусть моя мама выздоровеет», — попросила я. Но дракону, видимо, не понравился мой тон, и он, с обиженным видом взмахнув хвостом, замер на фарфоре.

* * *

В конце вечеров мамы обсуждали достойных, по их мнению, женихов, но мы не присутствовали на этих обсуждениях, потому что мамы боялись, что мы забьем себе головы романтическими мечтами, которые ни к чему хорошему не приведут. Как только будет выбран подходящий мужчина, и с ним встретятся наши матери, мы тут же всё узнаем об этом счастливчике.

И вот, после окончания музыкального часа, тетя Налини сказала фальшиво-жизнерадостным голосом:

— Ну, девочки, теперь бегите к себе.

Пиши открыла старый сейф, стоявший в углу, и достала оттуда несколько толстых желтых конвертов, подписанных затейливым почерком, и матери достали из них письма, чтобы еще раз рассмотреть все предложения.

— Мне кажется, нам тоже нужно посмотреть их, — сказала я однажды. — Может, те, кого вы выберете, нам не понравятся.

Пиши посмотрела нерешительно, но тетя опередила ее, ответив:

— Вот именно. Вам понравятся неподходящие кандидаты, а потом мы будем постоянно ссориться из-за этого.

— Доверься нам, Анджу, — сказала мама. — Мы желаем вам счастья даже больше, чем вы сами.

Ну что я могла ответить на это?

* * *

Однажды я случайно подслушала разговор тети Налини с подружками, которые приходили к ней пить чай. И, судя по ее словам, предложения были не самые блестящие. Возможно, у наших матерей были слишком завышенные требования к женихам, или сейчас умные мужчины не выбирали себе жен таким старомодным способом. Лично мне было безразлично, даже если процесс выбора мужа затянулся бы на годы. Может, мне удалось бы уговорить маму позволить мне учиться в колледже, пока они будут подыскивать подходящего жениха. Но затем я услышала мамин надрывный мучительный кашель, увидела ее глубокие морщины вокруг рта, напоминающие трещины на фарфоровой вазе, и мне стало стыдно от таких эгоистичных мыслей.

Судха тоже не находила себе места, гадая, есть ли в одном из этих желтых конвертов предложение от родителей Ашока. Не могли же они отбросить письмо, ничего нам не сказав? А может, родители Ашока вообще решили не делать предложения?

С каждым месяцем ее глаза становились всё более испуганными и потухшими, а моя симпатия к Ашоку постепенно таяла: я со злостью думала, рассказал ли он вообще родителям про Судху. Может, он просто был влюблен в саму любовь. Может, ему только нравилось изображать героя-любовника с бледным лицом, ожидающего у дороги карету со своей возлюбленной. Возможно, он вообще не думал жениться.

* * *

Этим вечером Судха сидела у меня в комнате на подоконнике и смотрела на вечернее сентябрьское небо, по которому плавно плыли облака, похожие на беспечных лебедей. Мы начали говорить о всяких пустяках, а потом растерянно замолчали.

Скоро начнется месяц праздника Дурга-пуджа, когда не принято устраивать свадьбы, поэтому разговоры о женихах должны были прекратиться на какое-то время. Мама показала нам пока только два письма из всех, которые мы получили. Одно было от такой же уважаемой семьи, как наша, а другое — от семьи, которая получила свой титул от англичан. В письмах чувствовалось, как они гордятся своей фамилией, осознавая свою значимость и подчеркивая безупречность своих сыновей в качестве будущих мужей. Напыщенные индюки, одним словом. Моя мать, должно быть, почувствовала то же самое, потому что когда я стала умолять им отказать, она не стала спорить. Даже тетя Налини согласилась с ней, хоть всё же не удержалась и в своей излюбленной манере напомнила, что в Калькутте полно старых дев, которые рыдают каждую ночь в подушку, сожалея о своей чрезмерной разборчивости.

Когда я видела, как сильно мать похудела за последнее время, как она тяжело опиралась на трость, с которой ей теперь приходилось ходить, меня накрывало такой волной злости, что казалось, я могла задохнуться. Она так старалась скрыть свою болезнь ото всех, но в городе, где за тобой с любопытством наблюдают тысячи глаз, это было невозможно. Может быть, поэтому никто не хотел покупать наш магазин. Все ждали, как стервятники, когда мы дойдем до крайней степени отчаяния. И по этой же причине у нас было так мало предложений от женихов: жена должна быть здоровой, чтобы рожать здоровых детей, и многие боялись, что какое-то заболевание может передаться их внукам от меня и Судхи.

Тихие всхлипывания Судхи вернули меня к действительности. Я подошла к сестре и стала гладить ее по спине, пытаясь успокоить. Беспомощная злоба довела меня до избитых фраз. «Этот безмозглый идиот! Мерзкий трус! Чем он вообще занят?» — думала я. Я злилась еще больше, чем тогда, когда думала, что именно из-за меня Судха встретила Ашока.

— Послушай, — сказала я Судхе. — Я пойду к матери и расскажу ей про тебя и Ашока, как ты страдаешь из-за него. Скажу, что ты будешь несчастна с другим мужчиной. Если она будет возражать из-за того, что он принадлежит другой касте, я напомню ей про сына тетушки Прийи, который уехал учиться в Оксфорд и вернулся оттуда с женой-англичанкой, а теперь ее все просто обожают.

Судха перестала плакать и посмотрела на меня широко распахнутыми глазами, внимательно слушая.

— Я спрошу, прислали ли родители Ашока предложение. Если нет, я попрошу маму написать им. Ну а если они не заинтересуются тобой, то можно будет забыть обо всем этом и продолжать жить, зная, что мы сделали все, что…

— Нет! — с жаром перебила меня Судха. — Я не хочу, чтобы ты говорила что-нибудь Гури-ма.

— Но почему? Ты ведь любишь его, да? Ожидание сводит тебя с ума. Ну почему тогда я не могу попросить ее? Почему женщины всегда должны сидеть сложа руки и ждать милости судьбы?

— Нет, Анджу. Если Ашок действительно меня любит и хочет на мне жениться, он должен сделать первый шаг.

Какой же иногда упрямой бывала Судха!

— Сейчас не время для ложной гордости! — заметила я. — И вообще, откуда ты знаешь, что он не сделал первый шаг?

— Если наши матери отклонили его предложение, то он должен что-нибудь придумать. И он придумает. Если на самом деле любит меня.

Лицо Судхи горело каким-то лихорадочным румянцем, а невидящий взгляд был устремлен вдаль. Что же это напоминало?

Вспомнила: такое же выражение лица у нее было, когда мы в детстве разыгрывали сказки, в которых Судха всегда была принцессой, находящейся в заточении, а я должна была ее спасать. Мне приходилось проходить через разные испытания: то мой конь спотыкался, когда я взбиралась на горы из человеческих черепов, то морские змеи душили меня в своих кольцах. И никогда Судха не пыталась помочь мне, а просто сидела на кровати, сжав руки, и с беспокойством наблюдала, как я суетилась на полу, сражаясь с чудовищами, которых она же сама и придумывала. Однажды я, разозлившись, поскольку так играть было не очень интересно, спросила, почему она так себя ведет. И Судха, удивленная моим вопросом, ответила: «Но ты ведь должен сам преодолеть все препятствия и доказать, что ты меня достоин. Так делают все принцы. А если я помогу тебе, будет уже не то».

Не знаю, когда Судху захватили в плен сказки, которые она так любила и так хорошо рассказывала? Когда в ее воображаемом мире, лишенном логики, Ашок стал принцем, что должен спасти ее из лап злобного короля? Как только ему удастся освободить ее и посадить рядом с собой на коня, она самоотверженно последует за ним хоть на край света. Но до этих пор по законам сказки ни она, ни я не должны были ему помогать.

— Судха, пожалуйста, — пыталась я убедить ее. — Это же твоя жизнь, а не глупая сказка из книжки, в ней всё по-другому. Даже в сказке, я уверена, принцесса не сидела сложа руки и не ждала, пока…

— Обещай мне не вмешиваться и не рассказывать Гури-ма об Ашоке, — перебила меня Судха, которая словно и не слышала, что я говорю ей. В молочном свете луны ее глаза сверкали, как у безумной. — Обещай мне!

Под сверлящим взглядом сестры я неохотно пробурчала: «Хорошо».

— Спасибо, Анджу! — радостно обняла меня Судха. — Я знала, что ты поймешь меня. А сейчас давай спать. Если мама увидит завтра у нас под глазами темные круги, то будет еще неделю нам за это выговаривать.

Судха заснула, а я долго стояла у окна. Ночной туман обволакивал меня, как влажное, пахнущее сыростью покрывало, сквозь которое я ничего не видела и едва могла дышать. Я боялась, что Судха делает ужасную ошибку, и не знала, как помешать ей.


13
Судха

Я была в отчаянии.

Один из кандидатов в мужья очень понравился всем нашим мамам. Жених из довольно богатой и знатной семьи Саньял из небольшого городка Бардхаман, недалеко от Калькутты. У жениха — его звали Рамеш — тоже не было отца. По словам Пиши, когда глава семейства умер, жадные родственники попытались лишить миссис Саньял семейного дела, но она оказалась достаточно умна и не позволила обвести себя вокруг пальца. «Она расстроила все их коварные планы и прекрасно справлялась с делами одна, как ваша Гури-ма, чтобы обеспечить троих сыновей», — рассказывала Пиши.

По телефону миссис Саньял была очень милой и к тому же честной, сразу предупредив Гури-ма, что ее сын из хорошей семьи, но не красавец. «Поэтому я ищу красивую невесту. Из довольно эгоистичных побуждений: я хочу красивых внуков», — призналась она тете.

Этот молодой человек занимал хорошую должность в индийской железнодорожной компании, и ему часто приходилось уезжать в командировки. Но моя будущая свекровь заверила, что беспокоиться не о чем, так как мне не придется ездить вместе с ним в эти богом забытые уголки, где прокладывают железную дорогу. Я буду оставаться дома вместе с ней и стану для нее дочерью, которой у нее никогда не было. Она с нетерпением ждала, когда в доме появится новая хозяйка, которая будет заниматься всеми делами, а она сможет уйти на покой и предаться молитвам. Миссис Саньял заверила, что приданое не имеет для них никакого значения, так как зарплаты ее сына и дохода от недавней продажи дела, будет более чем достаточно.

— Вы только подумайте, ей не важно, каким будет приданое! — восхищалась моя мать. — Но мы в любом случае обеспечим Судхе роскошное приданое, потому что я не хочу, чтобы люди сказали, что Чаттерджи поскупились, выдавая дочь замуж.

Пиши внимательно рассматривала фотографию жениха: высокий и очень худой, с темной кожей, простым лицом и слегка срезанным подбородком.

— Он слишком некрасив для нашей Судхи, нет?

— Чепуха! — сказала моя мать. — Я встречала и хуже.

— У него добрые и умные глаза, — заметила Гури-ма. — Он сможет по достоинству оценить Судху, а это самое важное. Все ее полюбят, ведь она так мила и знает, что такое чувство долга.

Если бы они только знали, как горько было у меня на душе и как я не желала следовать долгу. Внутри у меня всё горело, словно я проглотила муравейник. Мне казалось, я схожу с ума.

Ну где же ты, Ашок? Ты забыл меня?

* * *

Я не знала, что делать, и решила пойти к Сингх-джи, ведь он уже помог мне однажды, и, может быть, помог бы вновь.

После обеда, когда все в доме спали, я сбросила с глаз салфетку, смоченную одеколоном, встала с постели и на цыпочках пробралась мимо дверей комнат, за которыми слышалось похрапывание и жужжание потолочных вентиляторов. Внизу в холле я с ужасом замерла, услышав покашливание. Оказавшись на улице, я побежала по дорожке, усыпанной гравием, к небольшому домику у ворот, где раньше жил охранник. Теперь там каждый день оставался Сингх-джи, чьи услуги водителя требовались довольно редко, потому что Гури-ма почти не бывала в книжном магазине. Гури-ма предложила ему жить в этом домике постоянно, но Сингх-джи вежливо отказался. Возможно, он предпочитал находиться на определенном расстоянии, чтобы забывать о нас и наших проблемах, возвращаясь по вечерам к себе домой.

Я постучалась в дверь. Сердце мое колотилось так сильно и неровно. Дочери хозяев не следовало бы стучаться в дверь шофера, пусть даже он и годился ей в отцы.

Судя по выражению лица Сингх-джи, открывшего мне дверь, он подумал так же и был просто шокирован моим появлением.

— Судха, маленькая мисс, вам не следует здесь находиться, особенно сейчас, перед вашей свадьбой, — говорил он, пытаясь заправить концы своего тюрбана дрожащими пальцами, но я успела заметить глубокие рубцы на его рябом, изуродованном огнем лбу. Растерянный и смущенный Сингх-джи взялся за дверь, как будто у него кружилась голова, и добавил:

— Кто-нибудь может сказать про вас дурное.

На что я надеялась? Чем мне мог помочь этот несчастный, уже немолодой мужчина, покой которого я так бесцеремонно нарушила?

В послеполуденном воздухе разливался сладкий аромат желтого жасмина, буйно разросшегося у ворот. Казалось несправедливым, что в мире столько красоты, когда мое сердце рвалось на части. И я, больше не в силах сдерживаться, дала волю слезам.

На лице Сингх-джи, обычно таком бесстрастном, вдруг отразилось страдание, и он протянул ко мне руку, словно желая коснуться моего плеча.

— Не плачь, бети[43], малышка. Слезами горю не поможешь. Я это понял, когда потерял семью.

Он смотрел мимо меня, куда-то вдаль, и я поняла, что он вспомнил о некогда утраченном ребенке. Может, поэтому он назвал меня бети.

— Да, слезами горю не поможешь, — повторил Сингх-джи. — Мы должны что-нибудь придумать.


14
Анджу

Сегодня семья Саньялов должна была посетить нас, чтобы познакомиться с Судхой.

Я очень боялась за сестру, потому что не знала, как она воспримет их приход. Она стала такой странной с тех пор, как пришло предложение от Саньялов: то лежала неподвижно на своей кровати, уткнувшись лицом в подушку, словно мертвая, то долго сидела и смотрела невидящим взглядом на фикусы, растущие рядом с домом. Но она по-прежнему не хотела, чтобы я поговорила с матерью об Ашоке. Изредка, когда я уговаривала ее спать вместе, я просыпалась и видела, как она мечется из угла в угол. Когда я говорила ей, что нужно успокоиться, что так можно с ума сойти, она с раздражением отмахивалась от меня, отвечая с горечью, каким-то чужим голосом: «Лучше бы я сошла с ума…»

Будущая свекровь Судхи не удосужилась предупредить нас о своем визите заранее: она позвонила накануне вечером и сказала, что они собираются приехать в Калькутту по делам и хотели бы ненадолго зайти к нам после обеда. Она предупредила, чтобы мы не беспокоились об обеде и прочих формальностях, потому что они заедут только для того, чтобы взглянуть на невесту.

Но, конечно же, тетя Налини не могла себе позволить принять гостей без подобающих приготовлений. «Они нас проверяют! — сказала она. — Я уже слышала про такие трюки. Потом они станут всем жаловаться, что мы не проявили к ним должного уважения, и этим будут оправдываться, плохо обращаясь с Судхой, а может, вообще отменят свадьбу». Я хотела возразить, что, может, нам вообще не принимать в таком случае их предложение, но промолчала: с тех пор, как заболела мама, я старалась не доставлять никому хлопот.

Тетя не успокоилась до тех пор, пока не убедила мою мать перезвонить миссис Саньял, и мама с трудом уговорила ее остаться у нас на чай. Весь оставшийся вечер прошел в хлопотах и суматохе. Тетя отдала распоряжение прислуге выдраить весь дом — на тот случай, если миссис Саньял вдруг захочет осмотреть его. Когда тетя Налини и Пиши решали, что подать к чаю, они отправили Сингх-джи на вечерний рынок, чтобы купить самые свежие продукты.

Потом мамы принялись с особой тщательностью подбирать наряд для Судхи. Тетя хотела, чтобы Судха надела что-то шикарное, с богатой вышивкой, а мама считала, что простая одежда будет более уместна. Рамур-ма принесла целый ворох сари, и Судхе пришлось мерить одно за другим. Я боялась, что, после восьмого или девятого сари, сестра взорвется. По крайней мере, я бы на ее месте точно не выдержала. Но Судха была спокойной, даже какой-то сонной, а на ее лице играла легкая улыбка.

— Посмотри, — прошептала тетя Налини Пиши, — она уже, похоже, мечтает о своем будущем муже.

Но я лучше знала свою сестру, и поэтому ее улыбка беспокоила меня. И еще больше я испугалась за нее, когда, оставшись с Судхой наедине, я спросила, что происходит. А она лишь обняла меня и добавила:

— Потерпи, Анджу. Если я расскажу сейчас, то могу сглазить. Позже ты всё узнаешь.

* * *

Саньялы опоздали на целый час.

— Ничего страшного, — скажет потом тетя Налини. — Я знаю, что бывали случаи, когда семья будущего мужа приезжала на смотрины невесты на день позже, когда вся еда уже была испорчена, родные девушки были в полуобморочном состоянии, а сама невеста — в слезах и истерике, уверенная, что ее оклеветали, и свадьбы уже не будет. Так делают для того, чтобы показать, кто главный.

Если бы со мной так поступили, я бы сама отказалась от свадьбы. Почему всегда семья мужа должна быть главной?

Миссис Саньял действительно держала себя очень уверенно и властно со своей свитой, состоящей из Рамеша, его младших братьев и трех или четырех дальних родственниц — каких именно, никто из нас так и не понял. Взглядом и легким покашливанием она тут же давала понять своим сыновьям и родственницам, что сказанная ими шутка не очень изящна или что они положили себе в тарелку слишком большую порцию сингара[44]. Даже Рамеш, поймав на себе строгий взгляд миссис Саньял, тут же отрывал глаза от Судхи и заводил вежливый и немного скучный разговор с моей матерью.

Пока я не поняла, как мне относиться к Рамешу. Да, вероятно, он очень способный, раз сумел занять такой высокий государственный пост в таком возрасте, но меня совершенно не вдохновлял его тонкий острый нос, гладкие, смазанные маслом и слишком аккуратно причесанные волосы, и строго сжатые губы. Правда, его лицо становилось немного приятнее, когда он смотрел на Судху. Мы все замечали, что он просто очарован ею.

Это и не было удивительно. Еще когда она была совсем девчонкой с ободранными коленками и ходила в старом платье, от нее исходило какое-то сияние, и никто из мужчин не мог отвести от нее взгляда. Красота Судхи не оставляла равнодушными и женщин, которые, увидев ее, восхищенно перешептывались, а разные тетушки, из лучших побуждений, много раз говорили нашим мамам, чтобы мы «следили за этой девочкой, потому что такая красота может обернуться для нее бедой».

А сегодня Судха была просто неотразима в синем сари, с тонкой золотой цепочкой, сверкающей на шее, и ореолом из мелких завитков волос, обрамляющих лицо. Она разливала и разносила всем чай, при этом браслеты на ее щиколотках тихонько звенели, как колокольчики на ветру. На все вопросы миссис Саньял Судха отвечала спокойно, без тени раздражения. Она сказала, что ее любимым предметом в школе было рукоделие, пропорции сахара и воды в сиропе для рассоголл[45] должны быть один к двум, а самая важная обязанность женщины, по ее мнению, — заботиться о тех, кого она любит.

Ответы Судхи произвели впечатление на миссис Саньял, и она сказала, что больше у нее нет вопросов и она хотела бы остаться поговорить с мамами наедине. Уходя, мы услышали, как она с восхищением говорила тете Налини, сколько, должно быть, сил та отдала воспитанию дочери. Она добавила, что не видит причин откладывать такое счастливое событие, и стоит узнать у пандита[46] подходящий для свадьбы день в следующем месяце.

Ни один мускул не дрогнул на лице Судхи, хоть она и слышала всё, и даже когда мы остались вдвоем в моей комнате, она по-прежнему была спокойна.

— Я ненавижу, когда женщин выставляют напоказ перед женихом, как животное на ярмарке. Как ты могла сдерживать себя, отвечая на все эти дурацкие вопросы?

— Я хочу, чтобы моя мать была мной довольна. И я знаю, что мне не придется выходить замуж за Рамеша, — ответила Судха. Схватив меня, она закружилась по комнате и счастливо рассмеялась.

— Не волнуйся, моя милая Анджу. Я еще не сошла с ума. Я просто получила письмо от Ашока.

— Но как?

— Сингх-джи рассказал ему, что меня собираются выдать замуж. Да, наш Сингх-джи! Он мне так помог, я благодарю Бога, что он мне его послал. Сингх-джи разузнал, где живет Ашок, и встретился с ним. Ашок написал мне, что любит меня, что будет с нетерпением ждать от нас новостей. Да, несколько дней назад он уговорил своих родителей прислать нам предложение, но моя мать, — тут Судха с горечью поджала губы, — наверное, посчитала его недостаточно достойным для нашей прославленной семьи. Как бы то ни было, завтра мы с ним встретимся, и он должен придумать, что делать дальше.

Я села, потрясенная, на кровать. Как Судха решилась на такой смелый шаг? Я испытывала одновременно страх за Судху и злость, потому что была совершенно сбита с толку.

— Я думала, ты хочешь подождать, пока Ашок сам сделает первый шаг! Мы же не должны были ему помогать.

— А мы и не помогали. Я просто передала ему, что я в беде, — как принцесса Рукмини передала своему господину Кришне, помнишь эту историю? А всё остальное Ашок сделает сам.

Я попыталась подавить в себе внезапно вспыхнувшую ревность. Судха всегда полагалась на меня, когда нужно было что-то придумать для нее. А теперь появился этот самозванец в белой рубашке и занял мое место. Но тут же мне пришла в голову мысль, от которой стало грустно: даже если они, сильно рискуя, встретятся — интересно, где? — какое решение они смогут найти? Тетя уже, наверное, обдумала всю свадьбу: от подбора цветов и составления списка блюд до выбора музыкантов, которые будут исполнять традиционную свадебную музыку, и человека, который должен будет передать подарок Саньялам за день до церемонии.

— Завтра рано утром мы встретимся с ним в храме Кали. Сейчас я спущусь вниз и скажу матери, что пообещала богине Кали прийти к ней одна перед своей свадьбой. Сейчас мама должна быть в очень хорошем настроении, поэтому я уверена, что она отпустит меня.

Судха, вся светящаяся верой в своего принца, поцеловала меня в обе щеки и убежала, а я, скрестив пальцы на удачу, попросила Бога, чтобы влюбленные не придумали чего-нибудь слишком безумного и опасного.


15
Судха

Всякий раз, когда я раньше бывала в храме Кали, в нем царила какофония: крики священников, проталкивающихся сквозь толпу людей, бестолково бродящих, как стадо овец; гомон торговцев, расхваливающих свой товар; плач потерявшихся детей; голоса нищих и калек, просящих милостыню; блеяние коз, которых привели в храм для жертвоприношения. А сейчас, на рассвете, в храме было пугающе тихо и безлюдно, не считая людей, моющих ступени храма, и первых цветочных торговцев, раскладывающих гирлянды из ярко-оранжевых бархатцев и белого, как свежесваренный рис, жасмина. Я купила гирлянду из цветов гибискуса, красных, как синдур, что носят замужние женщины, и вошла в храм.

Внутри священного каменного здания, ставшего домом для богини, был полумрак от благовоний и священных тайн. Через несколько часов храм будет набит битком так, что будет трудно продохнуть, но сейчас там было тихо. Жрец позволил мне встать перед мерцающей загадочным светом черной статуей.

С самого раннего утра я повторяла молитвы и просьбы к богине, но теперь, стоя перед ней и глядя в ее огромные глаза, обрамленные золотом и багрянцем, не могла ничего вспомнить. Мне казалось, что богиня не очень довольна мной, потому что знает — мой приход к ней был всего лишь предлогом для встречи совсем иного рода. Но, в конце концов, она сама знала, что такое любовь. В Пуранах[47] сказано, что Кали сбежала из дома наперекор воле родителей, чтобы последовать за богом Шивой, своим возлюбленным. Поэтому я надеялась, что богиня простит меня. Когда я коснулась лбом серебряного пьедестала у ее стоп, прохладного и пахнущего сандаловой пастой, на душе у меня стало спокойно.

Поднявшись, я сразу же заметила Ашока, который стоял там, где мы условились — рядом с алтарем Шивы, в самом дальнем углу храма. Мы в первый раз виделись наедине, и я ужасно смутилась, когда он взял меня за руку и повел в альков. У нас было очень мало времени: Сингх-джи, ждавший нас снаружи, сказал, что мы должны вернуться домой через час. Так что свой стыд мне нужно было оставить для первой брачной ночи.

— С тобой все хорошо? — спросил меня Ашок, приблизившись почти вплотную. — Родственники жениха уже познакомились с тобой?

Я молча кивнула. Его хмурое лицо показалось мне старше, чем раньше, словно решение жениться сделало его взрослее. Между бровями Ашока появилась морщинка, которую мне хотелось разгладить. Мне хотелось поцеловать его. И смеяться и плакать одновременно. Наконец, я сказала:

— Свадьба назначена через месяц, считая с этого дня.

Ашок напряженно думал, загибая пальцы, а потом сказал:

— Твоя мать отклонила мое предложение и теперь, когда нашелся более подходящий кандидат в мужья, нет никакой надежды, что она согласится на нашу свадьбу. Нам надо бежать.

Мое сердце замерло от ужаса. Бежать. Меня пугала необратимость, звучащая в этом слове, словно за мной навсегда захлопывалась дверь. Моя семья отречется от меня, и я никогда больше не войду в старый мраморный особняк, который был моим домом, не увижу мам, не почувствую спокойствия и тепла, разливающегося внутри, когда обнимаю мою милую Анджу. Смогу ли я решиться на такой шаг, пусть даже ради Ашока?

— Нам нужно бежать через две недели, когда тебе исполнится восемнадцать. Тогда твоя мать не сможет заставить тебя вернуться или признать наш брак недействительным.

— Откуда ты узнал про мой день рождения? — изумилась я.

Ашок с загадочным видом ответил:

— Ну, у меня есть свои способы.

Но он уже не мог ничего от меня скрывать и, улыбнувшись, пояснил:

— Я спросил у Сингх-джи.

Я даже не подозревала, что Сингх-джи точно знает, сколько мне лет. Ашок тем временем рассказал обо всех деталях: куда мы поедем, кто совершит свадебный обряд и как долго нам придется скрываться после свадьбы. Сингх-джи обещал нам помочь. Мне не нужно было ничего с собой брать, потому что Ашок был уверен, что его родители с радостью примут меня, даже до свадьбы, если бы он попросил. Но чтобы обезопасить их от возможных обвинений со стороны моей матери, он не станет ничего говорить родителям о наших планах, пока мы не поженимся.

— Не бойся, Судха. Ты мне не веришь?

Я прикоснулась к морщинке, ставшей мне уже такой дорогой, и вдохнула аромат незнакомого мыла, исходящий от его кожи.

— Я верю тебе, — ответила я, еще ближе подавшись к нему.

Это был наш первый поцелуй. Мы стояли за огромной черной фигурой Шивы, губы Ашока обжигали, и его пальцы медлили на моем горле. На всю оставшуюся жизнь страсть для меня будет связана с запахом толченого гибискуса и магнолиевого благовония, и этим покалыванием в ладонях, и ощущением сырого и гладкого каменного пола под моими ступнями.

И тут, самым краешком глаза я заметила женщину, очень красивую, одетую в простое деревенское сари из хлопка, очень старомодное, которые уже нигде и не встретишь. Рядом с ней стоял высокий незнакомец с приятными чертами лица, пальцы которого были измазаны красной краской синдура, который он только что нанес на лоб своей спутницы. Она с вызовом повернулась к своему мужу и поцеловала его — видимо, им тоже пришлось нарушить правила. Ее тело дрожало, как цветущее дерево на весеннем ветру, и на ее лице — таком знакомом — отражалась смесь радости, сожаления и затаенного страха. Я резко повернулась, чтобы разглядеть эту пару, но они уже исчезли.

Впрочем, неважно, в глубине души я знала — то были тени моих родителей — их образы, запечатлевшиеся в таинственном воздухе храма двадцать один год назад, в день их свадьбы. Зачем они появились? Чтобы напомнить мне о своей истории любви? Или предостеречь меня?

Дочь и мать, мать и дочь. Что бы мы ни думали, наши жизни отзывались эхом друг в друге.

Оглянувшись у выхода из храма, я видела Ашока, всё еще стоящего у алтаря Шивы: он что-то беззвучно шептал мне. По его губам я прочла «моя жена», и мое сердце растаяло, как мед. Две недели. Как мне прожить эти две недели без него?

* * *

Я лежала на свежевымытом полу террасы, циновка прохладно касалась кожи, а я напряженно смотрела в ночное небо. Черный цвет неба разбавлял свет огней неспящего города. Я бы спросила Анджу, что это за созвездие, едва мерцающее сквозь легкую дымку, но она уже заснула, положив голову на мою подушку, и на щеке я ощущала ее теплое и влажное дыхание, пахнущее гвоздикой. Поэтому я произнесла про себя единственное название созвездия, которое знала: Кальпуруш — черный воин с изогнутым сияющим мечом.

Мне тоже хотелось спать, но я изо всех сил старалась не заснуть: я ждала, пока упадет звезда. Точнее, две звезды, потому что я хотела загадать два желания — одно для себя и одно для Анджу. Сегодня для нее пришло предложение из уважаемой в Калькутте семьи Маджумдар, чей единственный сын работал в Америке.

Правда, Анджу не верила в падающие звезды, она говорила, что они — просто горящие метеоры, которые не могут помочь даже себе.

Я знала это. Но еще я знала, что во всем есть разные грани, разные реальности. Шар из горящего газа, что мчится к своей гибели, может исполнить желание, если будешь очень в это верить. Звезда умирает — и в жизни рождается новая радость. Разве не так уравновешивается Вселенная?

Я не говорила этого Анджу. Как тяжело объяснить что-то удивительное, даже ей — человеку, которого я люблю с самого рождения. Я надеялась, что она понимает, хотя иногда и сомневалась, могут ли люди вообще по-настоящему понимать друг друга.

Сегодня вечером, когда мы прокрались на террасу после ужина, я рассказала Анджу о нашем с Ашоком плане. Я была уверена, что она обрадуется за меня, но она, напротив, очень расстроилась.

— Судха, побег слишком рискован. А если всё пойдет не так, как он говорит? Всё что у тебя есть — обещание, что он женится на тебе после того, как ты сбежишь с ним из дома. А что если, — тут Анджу на секунду задумалась, — что если он потом передумает?

— Я знаю, что он говорит правду! Я знаю, что могу ему доверять! — горячо защищала я Ашока, чувствуя, как ярость ядом разливается в моей крови. — Ты не знаешь, что такое любовь, потому и говоришь такие гадости про Ашока.

Анджу пропустила мое обвинение мимо ушей и терпеливо продолжала:

— Судха, послушай меня. Даже если он не врет и если он действительно верит в то, что говорит, нет никакой гарантии, что его родители примут тебя в дом. Если бы твоя мать приняла их предложение, было бы другое дело. А так ты будешь лишь девчонкой, сбежавшей из дома и потерявшей доброе имя. Притом девчонкой из семьи, которая уже отвергла их. Что, если они не признают ваш брак?

Анджу выразила словами все смутные страхи, которые теснились в моем сердце весь день. Возможно, поэтому я, закрыв уши руками, стала кричать:

— Хватит! Я не позволю тебе наговаривать на Ашока! Я уже всё решила, и точка!

И Анджу замолчала, закусив губу, чтобы с ее языка не сорвались слова, которые она хотела сказать — слова, полные гнева, предостережения и любви. Потому что сестра, готовая лишиться своего счастья ради меня, как никто другой, знала, что такое любовь.

— Ну что ж, тогда ты можешь рассчитывать на мою помощь, — ответила она.

Потом мы стали обсуждать жениха Анджу — молодого человека, который скоро должен был приехать из Америки. Она знала только, что его зовут Сунил и он специалист по вычислительной технике. Когда Анджу призналась мне, что ей страшно, мое сердце сжалось от боли — никогда еще моя храбрая кузина ничего не боялась.

— Подумать только: мне придется уехать так далеко и жить с совершенно чужим человеком. Я буду принадлежать мужчине, которого еще ни разу не видела, с того момента, как он наденет мне на шею цветочную гирлянду. Ну почему я не могу остаться незамужней? Почему я должна быть привязана к мужу, словно телега к быку?

Я сочувственно вздохнула. Если бы Ашок не спас меня, мне было бы так же страшно, как и Анджу. Я попыталась напомнить ей о положительных сторонах замужества: она будет хозяйкой в доме, по ночам она будет просыпаться от нежных поцелуев мужа, будет ловить на себе его горячий взгляд, от которого даже в толпе ее сердце будет радостно замирать. У нее появятся дети, сладко пахнущие молоком и корицей, которые будут засыпать под колыбельные у ее груди.

— Как же! Молоком и корицей! Грязными пеленками, описанными и не только, — вот чем пахнут дети, — сказала моя сестра, у которой еще не проснулось и намека на материнский инстинкт.

Но, видимо, ей стало немножко легче после моих слов, потому что она обняла меня и сразу же заснула.

А мне не спалось. Мысли, роящиеся в моей голове с самого утра, не давали мне покоя. Я всё время думала о том, что мне придется потерять ради любви Ашока. Теплая и мягкая рука спящей Анджу нежно обвивала мою шею, а мой рот наполнялся горечью сожаления — как хинином, которым лечила нас Пиши. Я стану дочерью, от которой все отвернутся. Позволят ли мне когда-нибудь снова увидеть Анджу?

Спящая Анджу хмурилась, сражаясь со злыми духами во сне — так же, как она боролась в реальной жизни со всеми, кто пытался помешать ей быть самой собой. Я слегка улыбнулась, хотя мне хотелось плакать. О, моя Анджу, та, которая никогда не склонялась под порывами ветра… Что будет с тобой, если ты выйдешь замуж не за того человека?

С легким ночным ветерком до меня донесся бой часов от собора Святого Павла — наступала полночь. Вдруг всё погрузилось в кромешную тьму, словно в океан из чернил, и меня охватил ужас. Но, поняв, что это всего лишь очередной перебой с электричеством, иногда случающийся в Калькутте, я успокоилась.

И эта тьма, словно волна, унесла меня наверх, прямо к звездам, к этим крошечным порам на небесной коже. Если бы я только могла просочиться сквозь них и оказаться по другую сторону неба, где нет теней, где всегда светло и нет земных тревог.

Но безжалостный бой часов вернул меня в тесные рамки тела. Часы готовы были пробить в последний раз, а я отчаянно всматривалась в небо. И вот, с двенадцатым ударом я увидела слева вспышку — маленькую искорку света, мою спасительную падающую звезду.

Но только одну.

Одна звезда для одного желания.

Секунду я колебалась: загадать желание для Анджу или для себя, и не знала, что выбрать. Но тут же приняв решение, загадала, чтобы Анджу вышла замуж за человека, которого она будет любить всем сердцем. Я знала, что мне придется заплатить за это желание, потому что в мире по эту сторону неба, никогда не хватает счастья на всех.

Ашок, Ашок — эхом отдалось в моей душе.

Но я была рада, что отдала свое желание Анджу.

Едва я прошептала желание, в миг, когда сгорела звезда, меня осенила безумная идея: а если мне и Анджу выйти замуж за одного и того же мужчину — как делали героини в старых сказках, у которых был один муж: Арджуна или Кришна. Он бы любил и ценил нас обеих, и мы бы никогда не расстались.

Конечно, это была нелепая мысль, даже неприличная. Но, прежде чем я успела подумать об этом, я услышала тяжелые шаги Пиши, которая поднималась по лестнице, ворча, что мы лежим на холодной сырой террасе так поздно, когда все приличные молодые девушки Калькутты уже давно спят в своих кроватях, и мы обязательно заболеем.


16
Анджу

— Звезды нам благоволят в этом месяце, — повторяла в последние дни тетя Налини. — Сначала всё так удачно сложилось со свадьбой Судхи, потом мы получили хорошее предложение для тебя, а теперь еще нашелся покупатель для книжного магазина.

Но я-то знала, что ее оптимизм не совсем уместен. Да, со свадьбой Судхи всё было улажено, но совсем не так, как она предполагала. Я с ужасом думала о том, что начнется после побега моей сестры, весь удар мне придется взять на себя, потому что меня будут винить в первую очередь. Но ради Судхи я готова была выдержать всё.

Что касалось предложения для меня, то почти ничего не изменилось: мои почти-что-родственники ждали, когда его величество приедет из Америки. Компания, в которой он работал, переживала некий кризис, и он должен был заменить поврежденные чипы и вышедшие из строя материнские платы. Его родные уверяли нас, что как только он приедет в Индию, они тут же познакомятся с нами, а потом сообщат, понравилась ли я ему.

Но я совсем не спешила. Он мог отправляться на самом медленном корабле — мне было всё равно. И, как я уже говорила Судхе, они могли сколько угодно называть этот визит смотринами невесты, но я-то знала, что это будут и смотрины жениха. И если он мне не понравится, жизнью клянусь, они тоже узнают мое мнение о нем.

Ну а книжный магазин на самом деле продавали. Одна из компаний, занимающаяся торговлей книгами в Калькутте, предложила нам сделку. Хотя она и не была особо выгодна для нас — нам предлагали всего лишь половину той суммы, которую мы хотели получить, — моя мать приняла предложение. Я умоляла ее повременить, но посмотрев в ее глаза, окруженные темными кругами, я поняла, что она боится, что не доживет до следующего предложения.

Покупатель попросил провести инвентаризацию в магазине до передачи ему магазина, и я уговорила маму позволить мне помочь управляющему Бабу. Это был мой последний шанс увидеть место, с которым я связывала все свои мечты и которое вот-вот должно было стать чужим.

Но когда я пришла в магазин, то поняла, что это была не очень хорошая идея: там собрались все работники, чтобы попрощаться со мной. Они, называя меня Анджудидимони, что значит «маленькая сестра» или «сокровище», стали вспоминать, как я, еще маленькой девочкой с косичками, приходила в этот магазин с матерью. Они желали мне счастливого замужества, вытирая своими дхоти наворачивающиеся на глаза слезы, и, немного неловко, спрашивали о здоровье матери, которую они называли матушкой Рани-ма. Она была настоящей матерью для них все эти годы. Кто-то из них вспомнил, как она дала деньги на операцию на глазах для отца Джитена; как однажды, когда Палаш, упав, сломал ногу и пролежал дома два месяца, моя мать выплачивала ему всю зарплату, не сократив ее ни на пайсу[48]. А однажды, когда управляющий Бабу предложил отправить на пенсию старика Маниша, который уже почти ничего не видел, моя мать сказала, что не может уволить человека, отдавшего магазину более пятидесяти лет жизни. Слушая все эти истории, я поняла, чем занималась моя мать поздними вечерами, сидя за бухгалтерскими книгами, пытаясь наскрести хоть еще немного денег для всех этих людей, и мне стало стыдно за прошлые мысли о том, что я могла бы вести дела лучше, чем она.

Новый владелец захотел сменить название магазина, и в тот день снимали большую красно-желтую вывеску «Чаттерджи и сыновья. Лучшие книги», которая висела здесь больше семидесяти пяти лет. Я смотрела на рабочих, которые, путались в веревках и лестницах. Вдруг один из них выпустил из рук конец веревки, и вывеска с грохотом упала и раскололась надвое. Я пыталась сохранить спокойствие, глядя на всё это, как сделала бы моя мать. Вывеску всё равно бы отправили на склад и порубили на дрова. Но когда принесли новую вывеску, я больше не могла спокойно стоять и наблюдать. Взобравшись на стул, я начала яростно сбрасывать на пол книги с полок, на которых стояла научно-техническая литература — этот отдел я и раньше любила меньше всего.

Именно в этот момент в магазин вошел мужчина.

Он был очень элегантен: в традиционной курте с золотыми пуговицами — а это была большая редкость, так как большинство молодых людей носило облегающие штаны и яркие рубашки в стиле диско. Его очки в золотой оправе смотрелись немного старомодно и придавали ему умный вид. А когда он спросил, нет ли у нас книг Вирджинии Вулф, он окончательно завоевал мою симпатию.

Вирджиния Вулф стала одной из моих самых любимых писательниц с тех пор, как я случайно наткнулась на одну ее книжку. Это была красивая английская книга в кожаном переплете с интригующим названием «Своя комната». Когда я сунула нос в толстую книгу, я сразу почувствовала, что ее запах был совсем не похож на запах индийских книг, сладко пахнущих рисовым переплетным клеем. Мне показалось, что это запах далеких стран и новых мыслей. Этот аромат преследовал меня очень долго и означал то, чего я сильно желала, но для чего не находила слов.

Когда я показала эту книгу маме, она, взяв ее в руки, ничего не сказала. Затем добавила, что отец заказал ее за несколько месяцев до смерти. И разрешила мне забрать ее.

Сколько вечеров я провела, перечитывая эту книгу, которая оказалась скорее сборником эссе, а не рассказов, так любимых мною. Я почти не понимала, о чем пишет автор, но чувствовала ее печаль и страсть. Я видела ее, стоящую в комнате, полной женщин — в предисловии было сказано, что изначально эти эссе были речами — и призывали слушательниц сбросить шоры и бороться за свои права. Она говорила тихо, совсем не повышая голоса, но с такой страстью, которая могла пронзить любое сердце, словно стрела — так же, как она пронзила мое. Меня очень удивило, что отец мог захотеть читать такую книгу. Я представляла себе, как он читает ее, лежа в кровати поздно ночью рядом со спящей матерью. Я видела теплый свет лампы, падающий на его пальцы, когда он переворачивал страницы. Может, он, как и я, хмурился, обдумывая какие-нибудь мысли или слова из книги. Или резко задерживал дыхание, сочувствуя или возмущаясь словами героини. То был первый раз, когда я смогла подумать об отце без ожесточения.

Повзрослев, я уговорила маму заказать все романы Вулф, и каждый раз, когда она брала меня с собой в магазин, я, забравшись в угол, с жадностью глотала страницу за страницей. Я очень боялась, что кто-нибудь купит эти книги, прежде чем я успею их прочитать. Но они не пользовались популярностью у местных интеллектуалов, предпочитавших Диккенса, Харди и Э. М. Форстера.

И вот я достала все книги Вулф, которые у нас были, и начала их расхваливать. Я рассказала о ее стиле, похожем на течение реки с неожиданными поворотами; ее проницательности; ее символах; ее героинях — талантливых женщинах с обреченными душами, не похожих ни на каких других — ни в литературе, ни в жизни. Я надеялась, что хотя бы одна или две книги найдут своего покупателя, прежде чем новый хозяин свалит их на склад, где их сожрут термиты. И я чувствовала, что этот молодой человек с насмешливыми глазами сможет оценить их по достоинству.

Когда я замолкла, чтобы перевести дыхание, он сказал, что мое красноречие убедило его и он покупает все книги.

Я неумело, но гордо завернула их в бумагу, стараясь казаться опытным и профессиональным продавцом, но, когда он спросил, не работаю ли я в этом магазине, я, не выдержав, рассмеялась. Управляющий Бабу бросил на незнакомца суровый взгляд, чтобы поставить молодого человека на место, и сказал ему, что он разговаривает с мисс Анджали, дочерью владелицы магазина.

Но это, кажется, не произвело должного впечатления на юношу.

— А, мисс Анджали… Тогда неудивительно, что вы так начитанны. Вы, наверное, учитесь в колледже, где изучаете литературу?

По выражению лица Бабу было видно, что ему этот вопрос кажется слишком нахальным и ему страшно хочется поскорее спровадить молодого человека. Но тут ему закричали, что новая вывеска плохо закреплена на крючках, и ему пришлось выскочить из магазина.

Я ответила незнакомцу, что я не учусь в колледже, хотя больше всего на свете хочу именно этого. Несмотря на то что я старательно пыталась скрыть грусть в голосе, мне казалось, что молодой человек услышал ее.

— Даже больше, чем выйти замуж? Я думал, что большинство девушек вашего возраста хотят именно этого.

— Мне не надо об этом мечтать, — язвительно ответила я. — Я и так скоро выйду замуж, как только мистер Америка приедет сюда.

— Мистер Америка? — удивленно подняв брови, переспросил он.

Я рассказала ему о Суниле и его вышедших из строя материнских платах. Я знала, что говорила слишком много, но взгляд молодого человека так располагал к откровенности, как никто и никогда прежде.

— Боже, какой же он, наверное, зануда, — воскликнул незнакомец.

Я не понимала, что со мной, но у меня появилось совершенно глупое желание схватить его за рукав курты и сказать «Не уходите!» или вообще, без всякого стыда «Возьмите меня замуж!», потому что была уверена — такой человек позволил бы мне учиться, и я смогла бы поступить в один из женских колледжей. Это было бы здорово, даже если бы я была замужем. Мы, может быть, даже читали бы вместе книги Вулф.

Да, Анджу. А еще, может, луна превратится в обезьяну, а рыба — взлетит в небо…

Я протянула незнакомцу сверток с книгами, и он, вместо того чтобы взять книги, накрыл мою руку своей ладонью. Я замерла от изумления. Он что, прочитал мои мысли? А если нас кто-нибудь увидит? Но он улыбался так открыто и дружелюбно, что я даже не пыталась вырвать руку.

— Я знаю ваше имя, мисс Анджали. Может, вы хотите знать мое?

Я стояла, уставившись на него. Сердце подскочило от закравшегося в него подозрения. Нет, не может быть. Такого везения не бывает.

— Да, я Сунил. Мистер Америка собственной персоной. Пожалуйста, не смущайтесь, — сказал он, жестами указывая на свою одежду. — Простите, что я не сразу сказал вам, я просто хотел увидеть вас такой, какая вы есть на самом деле, а не во время этой фальшивой церемонии смотрин, на которых невесты, замотанные в шелка и обвешанные украшениями, безмолвно сидят, опустив голову. Хотя, познакомившись с вами, я уже понял, что вы не из тех, кто молча сидит, не поднимая головы, я угадал?

Я засмеялась вместе с ним, хотя еще и не избавилась от чувства неловкости. Как знать, был это комплимент или нет?

— Позвольте выразить вам, — сказал Сунил, смешно кланяясь, — как я восхищен вашей жизнерадостностью. Вы заслуживаете того, чтобы ваши мечты сбылись. И если вы окажете мне такую честь и согласитесь выйти за меня замуж, я постараюсь сделать так, чтобы все ваши желания исполнились.

Я вся залилась краской от радости, мгновенно переполнившей меня. Я даже не смогла ничего придумать в ответ. Я, кого наши мамы постоянно ругали за болтливость!

— Ну что, по рукам? — спросил мой будущий американский муж.

Хотя это был вовсе не вопрос, а утверждение. Его голос был тягучим, как патока, и таким уверенным, словно ни одна женщина ему не отказывала, никогда. И я их понимала.

Я хлопнула его по руке, стараясь сделать это как можно тверже — иначе я просто улетела бы, ведь на сердце у меня было так легко. Он снял очки, и я заметила золотистые пятнышки в его глазах. А как красивы были его брови, изогнутые дугами! Я уже мечтала о том вечере, когда мы будем читать друг другу «На маяк».

Я собиралась сразу, как только приду домой, попросить прощения у Судхи, потому что она была совершенно, полностью права: любовь и чудеса случаются.


17
Судха

Сегодня приехали родственники жениха Анджу, чтобы обсудить детали будущей свадьбы. Встречу сложно было назвать смотринами, потому что все знали, что жених и невеста уже познакомились, о чем шушукались слуги, и не только в нашем доме.

Мать Сунила, милая и мягкая женщина, которая очень сильно жестикулировала во время разговора, говорила о своем сыне, словно оправдываясь:

— Наш Сунил решил всё взять в свои руки. Он даже не предупредил нас о своей задумке, иначе я отговорила бы его. Но он сам заранее разузнал, где находится книжный магазин. Вот что происходит, когда ты слишком долго живешь в Америке. Я рада, что он хотя бы согласился жениться на девушке из Калькутты.

По тону матери Сунила я всё же поняла, что, несмотря на его проделки, а может именно благодаря им, она очень гордится сыном.

— Он прекрасно знал, что если привезет сюда американскую жену, двери нашего дома будут закрыты для него, — сказал отец Сунила, явно руководящий всем.

Он сидел, скрестив худые ноги, похожие на ножницы. На нем были темные брюки американского фасона, которые, видно, ему привез сын. Он с нескрываемой неприязнью смотрел на сандеши в форме ракушек, которые Пиши готовила всё утро. Он отказался от горячих пирожков качури, начиненных горохом со специями, и от дымящегося чая с молоком. Он согласился лишь выпить стакан сладкой воды мишри, но только после того, как его заверили, что она приготовлена из сахара, купленного в магазине, пользующемся хорошей репутацией, и что вода кипяченая. Я была рада, что Анджу придется жить с ним не всю жизнь, а всего лишь год, пока не будет готова ее виза.

Но Сунил казался милым и задумчивым. Он помогал Анджу передавать всем чай: в Америке мужчины делают так. Затем он тихо разговаривал с Гури-ма. «Обещаю… образование, какое только она пожелает…» — донеслось до меня. Худое лицо тети светилось, да и я сама уже почувствовала теплоту и симпатию по отношению к моему будущему свояку и лучезарно улыбнулась, когда он посмотрел на меня.

Как только отец Сунила, мистер Маджумдар оказался не в центре разговора, он тут же раздражился. Он громко кашлянул и спросил Гури-ма насчет ее болезни. Я видела по лицу тети, что она считает такой вопрос бестактным и неуместным, но вежливо ответила, что сейчас чувствует в себе гораздо больше сил, чем раньше.

— Может быть потому, — сказала она с улыбкой, — что я спокойна за девочек. Кажется, их будущее уже устроено.

Она кивнула на меня головой и обратилась к Сунилу:

— Сунил, я хочу познакомить тебя с Судхой. Она мне как вторая дочь, милейшее дитя. У нее такой талант к шитью, вы даже не представляете.

Я залилась краской: похвала от Гури-ма всегда очень много для меня значила. Я соединила ладони, чтобы поклониться Сунилу, но он протянул мне руку и сказал:

— Не надо этих формальностей, мы ведь уже почти родственники.

Я чувствовала себя неловко, но понимала, что у них в Америке так принято, и протянула ему руку в ответ.

Мистер Маджумдар снова кашлянул, он предпочел бы, чтобы его сын вел себя более сдержанно, как подобает жениху, и сказал:

— Ну что ж, осталось обсудить всего несколько деталей. Раз нашему сыну так понравилась ваша дочь, мы решили заключить брак здесь. Хотя, если быть откровенными, в паре других семей, например, Бхадури из Боубаджара, нам предложили очень неплохое приданое.

— Отец! — перебил его Сунил. — Мы же договорились не упоминать о приданом.

— Пожалуйста, не перебивай меня, — продолжил отец. — Я сказал, что мы не будем требовать приданого, и я свое обещание сдержу. Без всякого сомнения, миссис Чаттерджи, имея такое прекрасное происхождение, хорошо знает, что подобает в таких случаях. Для меня безупречная репутация всегда значила намного больше, чем все деньги мира. Именно поэтому я и прекратил общение с семьей Бхадури, как только нам стало известно о старом семейном скандале: одна из их незамужних родственниц покончила с собой. Думаю, вы понимаете, почему. Я не намерен родниться с семьей, в которой имели место подобные инциденты. Лучше пусть будет некрасивая девушка из бедной семьи, сказал я своей жене, чем девушка из семьи с таким позорным пятном. И знаете, семей с запятнанной репутацией очень много. Вы будете потрясены, миссис Чаттерджи, чего только не открывалось: тайные любовные связи, беременности, сбежавшие девушки, которых потом силком возвращали домой…

Я, как загипнотизированная, смотрела на губы мистера Маджумдара. Ужас распахнулся бездной в моей груди, и мне казалось, что моя душа сейчас пропадет там. Я повернулась к Анджу, но она даже не смотрела в мою сторону, с блаженной улыбкой слушая Сунила, который что-то шептал ей на ухо. Я была уверена, что она не слышала ни слова из того, что говорил мистер Маджумдар.

Ах, Анджу, если б ты не была так ослеплена любовью… Что же будет с тобой, если я сбегу с Ашоком?

— Вообще, — продолжил отец Сунила, — наши переговоры с семьей Бхадури продвинулись уже достаточно далеко, но, как я сказал своей жене, я готов безжалостно порвать всякие отношения с самым уважаемым семейством, даже в последний момент. Речь, в конце концов, идет о репутации семьи. Я готов даже после свадьбы отправить невесту обратно к ее родителям, если узнаю что-то нелицеприятное, например…

— Пожалуйста, Маджумдар-бабу, — поспешно перебила его Гури-ма, — только не при девочках! Анджу, Судха, может, вы покажете Сунилу наш сад? Ты слышишь меня, Анджу?

Мы вышли из гостиной. Мне хотелось схватиться за стену, но она ходила ходуном, словно волна. Когда мы вышли в сад, солнце казалось мне выжженной в небе дырой. В мозгу стучала мысль: отец Сунила никогда не согласится на брак сына с девушкой, чья кузина сбежала с мужчиной, которого встретила в кинотеатре.

— Я вернусь через минуту, Сунил. Хочу показать тебе папину книгу Вулф, — сказала Анджу, касаясь руки Сунила. — Судха, подождите меня в жасминовой беседке.

Какой счастливый голос был у Анджу, словно у поющей весной птицы. Я так боялась, что она спросит, чем я взволнована, но она была так влюблена, что не заметила ничего и тут же убежала.

Но Сунил понял, что со мной что-то не так, и, когда мы подошли к беседке, спросил:

— Тебе нехорошо?

— Наверно, из-за жары, — ответила я.

— Обопрись на мою руку, — ласково сказал Сунил.

Он вел меня к скамейке в беседке из жасмина, которую я так любила. Но сейчас запах цветов казался мне слишком сладким, даже тошнотворным, а пятна тени на земле — разинутыми пастями чудовищ, которые вот-вот меня проглотят. Любое мое решение причинит боль близким людям. Если я сбегу, то сломаю жизнь Анджу, а если нет, то разобью сердце Ашока. Я шла спотыкаясь, с закрытыми глазами.

— Осторожнее, — сказал Сунил, схватив меня за руку.

Что за злая доля выпала мне, почему я должна так мучиться, делая выбор?

И тут меня осенило. Это не моя карма. Я же расплачиваюсь за поступки отца — моего обаятельного, безрассудного отца, который принес столько горя семье Чаттерджи.

И было правильно, что теперь настал черед его дочери испытать боль.

Мы сели на скамейку, и я, сделав глубокий вздох, попыталась открыть глаза. Моя голова немного прояснилась, и я, заметив, что Сунил всё еще держит меня за руку, пришла в замешательство. Его лицо было так близко, и он смотрел на меня пристальным и изумленным взглядом.

— Ты такая красивая, — сказал он каким-то изменившимся и обволакивающим голосом. — Я никогда не встречал таких, как ты, ни в Америке, ни в Индии. Если бы я встретил тебя раньше твоей кузины…

Вдруг, страшно испугавшись его тона и смысла его слов, я сказала внезапно охрипшим голосом, едва слышно:

— Пожалуйста, отодвиньтесь от меня.

И Сунил медленно, двигаясь словно под водой, отпустил мою руку и отодвинулся на край скамейки. На лбу у него блестели капельки пота, и он дышал так тяжело, словно запыхался после долгого бега.

— Да, это было непростительно с моей стороны, извините. Я не знаю, что нашло на меня, — сказал он, прижав к глазам пальцы.

Я видела, что он говорил искренне и напуган своим поступком не меньше меня. Но от этого мне стало еще хуже, словно я в чем-то провинилась.

Мне было больно дышать, в горле пересохло, и я не могла сказать ни слова. Да и что можно было сказать? И вот, наконец, я услышала быстрые и легкие шаги Анджу.

— Извините, что я так долго, — начала она, переводя дыхание. — Я не туда положила книжку. Судха, только не говори мне, что за всё время ты не сказала ни слова! — и, обращаясь теперь к Сунилу, добавила: — Она бывает застенчивой поначалу, но как только познакомится с тобой поближе, будет болтать без умолку.

И Сунил ответил ей деревянным голосом:

— Надеюсь, так и будет.

Неужели только я услышала намек в его фразе? Я боялась встретиться с ним взглядом, увидеть это выражение беспомощной покорности в его глазах. Глупо, но я почувствовала себя виноватой, когда сказала Анджу, что у меня болит голова и я хочу пойти к себе.

— Ты дойдешь одна? — спросила Анджу. — Хочешь, я пойду с тобой?

Но она уже уселась поближе к Сунилу, касаясь его плечом, и открыла книгу. Я не винила ее, ведь мне было хорошо знакомо чувство, когда кажется, что твое сердце бьется в унисон с сердцем любимого мужчины, когда ты не можешь думать ни о чем, кроме того, что сидишь рядом с ним. И всё, чего ты хочешь в данную секунду — остаться с ним наедине, навсегда. А потом ты снова и снова вспоминаешь шелк горячих губ, прикосновения рук, похожие на касания крыльев птицы, такой дурманящий, ни с чем не сравнимый запах его тела. Ты думаешь: а жила ли ты вообще до него? И всё, что ты знаешь — если не увидишь его снова, то умрешь.

Я была рада за Анджу, действительно рада.

— Ничего страшного, не волнуйся за меня.

Я пошла к себе, а моя грудь была наполнена битым стеклом.

В шорохе гравия под моими ногами слышалось «Ашок, Ашок, Ашок…», и с каждым шагом я удалялась от него и приближалась к будущим потерям.

* * *

Той ночью я написала письмо, в котором объяснила Ашоку, почему не могу бежать с ним даже после свадьбы Анджу. На следующее утро я передала его Сингх-джи вместе с кольцом Ашока, которое я достала тайком из ящика Анджу.

— Вы уверены? — грустно спросил Сингх-джи.

Я кивнула и ощутила, как по моим щекам катятся горячие слезы. Как хорошо, что хотя бы перед Сингх-джи мне не надо было их сдерживать.

— Но почему, беги? Не бойтесь, Ашок-бабу продумал каждую мелочь. Этому молодому человеку можно доверять, он — настоящая жемчужина, как говорят у нас в Пенджабе…

«Я верю ему всем своим сердцем!» — хотелось закричать мне, но было лучше, если Сингх-джи подумал бы, что я так поступаю, потому что боюсь за себя. Я не хотела, чтобы поползли хоть какие-то слухи, которые потом дошли бы до Анджу, и она могла догадаться об истинной причине.

— Пожалуйста, иди. И не приноси никакого ответа, я уже всё решила.

* * *

Вечером, когда я вошла в спальню Анджу, она сидела у окна и смотрела в темноту за окном. Весь день я с трудом балансировала на грани смеха и слез, и увидев ее, почти сорвалась.

Мне пришлось окликнуть ее два раза, чтобы она, наконец, обернулась. Я увидела легкую улыбку на лице Анджу и поняла, о ком она думает. Она протянула мне руки — очень медленно, словно во сне. И я, коснувшись ее пальцев, заставила себя улыбнуться.

— Как ярко сегодня сияют звезды, Судха! Мне кажется, что всю свою жизнь я спала в подводном царстве, как принцесса в замке змей. Я могла так прожить всю жизнь, как моллюск, если бы судьба не послала мне Сунила. Подумать только: он любит меня! Меня! Разве не чудо?

— Да, — ответила я.

А что еще я могла сказать? И добавила:

— А я решила не бежать с Ашоком. Я выйду замуж за Рамеша.

— Что ты сказала? — застыла пораженная Анджу. И, сдвинув брови, пушистые, как гусеницы, которых мы ловили в детстве, сказала: — Ты ведь любишь Ашока! Как ты можешь даже подумать о том, что будешь жить без него?

Милая Анджу, со своими смешными пушистыми бровями… Ты, только что узнавшая, что такое страсть, обжигаешь меня своими словами, словно кипящей лавой. Наступила самая трудная часть моего испытания — не рассказывать тебе правду. Боюсь, тебя и так ждет нелегкая жизнь в доме свекра, который, как ищейка, вынюхивает чужие проступки, с мужем, что считает меня самой красивой женщиной, которую он когда-либо встречал в своей жизни. Я знала, что ты никогда не позволила бы мне отказаться от Ашока ради тебя.

— Я всё думала о том, что ты мне сказала. Ты права — риск слишком велик. Что если всё пойдет не так, как предполагает Ашок? Я разрушу свою жизнь. Лучше мне выйти замуж за мужчину, которого для меня выбрали мамы.

— Выйти замуж за кого-то другого, когда ты любишь Ашока… Даже просто представить, что кто-то еще будет прикасаться к тебе… — Анджу вздрогнула. — Я бы никогда, никогда не смогла так!

Ее слова застревали в моем сердце, как пули, выпущенные в упор. Мне стоило большого труда выдавить улыбку.

— Наверное, я учусь быть более практичной, как ты мне всегда советовала. — А на самом деле я училась обманывать и шутить, в то время как копала яму, достаточно глубокую, чтобы схоронить в ней сердце. — Разве не ты всё время ругала меня за то, что я слишком много мечтаю?

Анджу смотрела на меня испытывающим взглядом, и внутри у меня всё дрожало: поймет ли она, что я вру? Раньше она всегда чувствовала ложь. Но постепенно складки на ее лбу разгладились. Ее разум был замутнен любовью, она не могла думать ни о ком другом, кроме Сунила: о том удивительном тепле, которое разливалось по всему телу, когда она касалась его руки, о странной игре света и тени на его лице. Она рассеянно провела рукой по волосам.

— He знаю, Судха. Когда я уговаривала тебя не сбегать с Ашоком, я не была влюблена. Теперь я смотрю на всё иначе. Да, так будет безопаснее для тебя, но будешь ли ты счастлива?

Я кивнула. Я буду счастлива, Анджу, потому что буду видеть, что ты счастлива.

— Ты уверена, что поступаешь правильно? — повторила Анджу свой вопрос.

— Да.

Я исправляла ошибки своего отца.

* * *

Незадолго до этого разговора Сингх-джи принес мне записку от Ашока.

Я очень разозлилась, но Сингх-джи сказал мне с несвойственной для него горячностью:

— Я не мог просто отдать ему ваше письмо и, вильнув хвостом, как собака, убежать. Ему ведь даже не с кем поговорить об этом.

Я знала, что не должна была задавать вопросов, но не смогла остановиться и спросила:

— Что он сказал?

— Он сказал, что вы не можете так просто всё отменить, не можете играть его и вашей жизнями. А потом швырнул в меня письмо и закричал: «Передай ей, что такое великодушие по отношению к кузине переходит все границы!» Он метался взад-вперед, а потом добавил: «Как она представляет мою жизнь без нее? Она что, думает, что любовь — как вода в кране, и ее можно открыть или закрыть, когда захочешь?».

Перед глазами у меня стоял Ашок, сжимающий от отчаяния кулаки. Нет, Ашок, любовь — как кровь, что течет и течет из раны. От нее можно умереть.

— В конце он сказал, горько усмехнувшись: «Никогда не думал, что кузина Судхи может стать моей соперницей. И никогда не думал, что, будь так, она победит». А потом он написал эту записку. Если бы вы видели, как ему было больно, то передумали бы. Вы и сейчас можете передумать, еще не поздно. Я уверен, что у мисс Анджу всё будет хорошо.

— Нет, Сингх-джи, ты не слышал, что сказал отец Сунила. Он объявит брак недействительным, если произойдет такой скандал. Он уже так делал. Он отправит Анджу обратно, он способен на это. Кто знает, сможет ли Сунил противостоять своему отцу? Нет, Анджу так сильно любит Сунила, что я не могу подвергать риску их счастье. Может, мой поступок станет расплатой за…

— Какой расплатой?

— За всё то плохое, что случилось с Анджу еще до ее рождения, — ответила я со вздохом, почувствовав вдруг страшную усталость. Мне было очень тяжело это объяснить, даже такому сочувственному слушателю, как Сингх-джи. И хотя я видела по его озадаченному лицу, что он хотел продолжить беседу, я сказала, что плохо себя чувствую, и ушла.

* * *

Вновь я достала записку Ашока, хотя мне даже не надо было смотреть в этот листок — я знала наизусть, что там было написано:

Судха…

Ты, наверное, думаешь, что я буду таким же великодушным, как влюбленные из старых сказок? Ты думала, что я прощу тебя и пожелаю тебе счастья с твоим мужем? Ты ошибаешься. Вот что я хочу пожелать тебе: пусть тебя так же, как и меня, обманет тот, кого ты будешь любить больше всех на свете. Пусть тебя бросят ради другой. Пусть кто-нибудь так же втопчет твое сердце в грязь, как ты втоптала мое.

Ашок, неужели ты не понял, что мое сердце уже растоптано? Я медленно порвала записку на мелкие кусочки и, протянув ладонь за окно, держала ее, пока ветер не унес обрывки бумаги в темноту, как чешуйки со стоп Бидхата Пуруша.

Изо всех сил я старалась сосредоточиться на ночном небе. Иногда бывает так тяжело на душе, что боль можно вытерпеть, только обратившись к чему-то огромному, что гораздо выше человеческих бед.

Если бы в эту секунду упала звезда, я знала, что я загадала бы: я попросила бы для Ашока новую любовь, ту, которая не причинит ему боли. Если такая любовь существовала на свете.


18
Анджу

Безумная любовь перевернула всю мою жизнь с ног на голову.

Теперь, когда до свадьбы осталась всего неделя, мамы стали гораздо снисходительней. Мне разрешили писать Сунилу, хоть каждый день, если я захотела бы. Я купила надушенную бумагу и ручку с пурпурными чернилами. Как бы я посмеялась надо всем этим раньше! Хоть на миг книги Вирджинии Вулф мне заменила книга Элизабет Баррет Браунинг «Как мне любить тебя?» Я, одурманенная любовью даже больше, чем Судха, скрупулезно выписывала оттуда целые куски текста, стараясь писать как можно аккуратнее. А может, я каким-то чудесным образом забрала у Судхи часть ее самой? Я пробежала пальцами по страницам со стихотворениями Тагора, чтобы найти строчки, которые смогут отразить чувства, захлестнувшие меня: «Аджи… мане хайтеке сукх ати сахадж сарал. Сегодня я чувствую, как счастье просто». И каждый день я со всех ног бежала к воротам, когда приходил почтальон. Сунил был не так многословен в письмах, но когда я получала конверт, подписанный квадратным почерком, меня словно переполняли миллионы радужных пузырьков, готовых вырваться наружу. Я сказала Сунилу, что очень хочу путешествовать, и, видно поэтому, он обычно писал о местах, которые собирался показать мне: озеро Тахо, Королевский каньон, Баха. Каждый вечер, перед тем как заснуть, я шептала эти названия, которые слетали с моего языка, как таинственные, чужестранные драгоценности.

Но даже в таком полубредовом состоянии я беспокоилась за Судху. Она казалась веселой, принимая участие вместе с нами в предсвадебной суматохе: выбирала подарки для будущих родственников, примеряла украшения и разрисовывала ладони хной. Но вдруг ее смех становился слишком нервным и громким; какое-то отчаяние появлялось в ней, когда она кружилась перед зеркалом, примеряя платок, вышитый золотом. А я порой виновато жалела, что послушалась ее и не рассказала маме об Ашоке.

Как-то я попыталась поговорить с Судхой об этом.

— Хорошо, — сказала я, — я понимаю, почему ты не хочешь рисковать всем и сбегать с Ашоком. Но Рамеш не подходит тебе, он ведь даже не нравится тебе, я же чувствую.

Судха ничего не ответила.

— Почему бы тебе не подождать еще немного? — умоляла я. — Я скажу матери, чтобы они нашли тебе другого мужа. Ты не обязана выходить замуж в один день со мной.

Судха резко оборвала меня:

— Мне всё равно, за кого я выйду замуж, они все одинаковы для меня. Всё, чего я сейчас хочу — не жить в этом доме, в котором останется столько воспоминаний, когда ты уедешь.

И тут, отвернувшись, она прошептала фразу, которую я не совсем поняла:

— Как смогу я жить без тебя в этом доме, Анджу, когда единственная причина, по которой я здесь осталась, — это ты?

* * *

За два дня до свадьбы мама попросила нас прийти в ее комнату. Когда мы вошли, я поняла, что нас позвали по какому-то очень серьезному поводу, потому что там уже стояли Пиши и тетя Налини с напряженными выражениями на лицах. Не говоря ни слова, Пиши заперла за нами дверь и опустила шторы. Тяжелый деревянный засов двери зловеще заскрипел, когда Пиши задвигала его. Моя мать, лежа в кровати, попыталась приподняться, чтобы хоть как-то сесть. На прикроватном столике стоял пузырек с нитроглицерином — должно быть, она опять слишком много работала, и у нее заболело сердце. Я представила эту обжигающую боль, которая сдавливала ее грудь, словно раскаленные докрасна железные пальцы. Моя мать всегда была такой благоразумной, ну почему она так упорствовала, отказываясь сделать операцию, которая ей, без сомнения, была необходима? Я хотела хотя бы натереть ей спину мазью на целебных травах, от которой ей становилось немного легче, но я знала, как она ненавидела, когда кто-нибудь начинал суетиться вокруг нее.

— Девочки, — сказала она, — я хочу вам кое-что показать.

И с этими словами мама достала из ящика прикроватной тумбочки очень потертую шкатулку для драгоценностей. Это, должно быть, была очередная уродливая фамильная драгоценность, передаваемая со времен моей бабушки — может, громоздкий браслет или толстый гребень в форме луны, который мама относила ювелиру, чтобы переделать его во что-то более изящное и современное. Потом она добавила:

— Возможно, вы поможете нам решить, что сделать с этой вещью.

Я очень удивилась, услышав это, потому что обычно наши мамы принимали такие решения без нас. Неужели они сочли, что раз мы выходим замуж, то стали достаточно мудры? Разве они не видели, что в нынешнем состоянии я вряд ли способна принимать разумные решения? Я смотрела на Судху — может быть, она что-то понимала в происходящем, но она, не отрывая взгляда, смотрела на шкатулку. И в глазах сестры я ясно видела страх.

Но когда моя мать открыла крышку, мои глаза тоже широко распахнулись: внутри лежал огромный рубин, каких я никогда не видела. Даже в полумраке комнаты он светился красным огнем, словно внутри него была заключена бушующая сила.

Из груди Судхи вырвался звук, похожий на стон, и она замолкла, поспешно прижав пальцы к губам.

— Его оставили ваши отцы, прежде чем уйти, — сказала мама.

У меня вдруг закружилась голова, мне показалось, что я резко перенеслась в прошлое. Я ощутила покалывание в горле, словно туда попал песок, меня пронзила острая боль и ярость — ярость, в которой я бессильно била кулаками по стене, когда надо мной смеялись одноклассницы, потому что у меня нет отца. Я услышала свой детский, потерянный голос: «Как он мог нас оставить?» Сколько раз я задавала матери этот вопрос, но она так ни разу и не ответила на него. А сегодня, наконец, я могла получить ответ, если снова спросила бы.

Но тут я поняла, что мне больше не нужен этот ответ. Даже правда бывает запоздалой. Причины, побудившие отца оставить нас, больше не интересовали меня. Теперь у меня был Сунил, мой собственный мужчина, который никогда не бросит меня. Такой человек был гораздо дороже любого драгоценного камня.

Пиши и тетя смотрели на мою мать, которая, кажется, растерялась. Они ждали, что она скажет. Я догадалась, что у каждой из них была своя история о том, что произошло много лет назад, и неизвестно, чья была правдивей. Да и существовала ли вообще хоть одна история, содержащая всю правду? Я была уверена, что когда я расскажу ее своим детям, она превратится в нечто совершенно иное.

Но я не хотела рассказывать ее, мне не была интересна эта старая сказка про двух взрослых мальчишек, которые отправились на поиски приключений, даже не подумав о том, что случится с их женщинами; про мужчин, для которых сомнительная авантюра показалась привлекательнее, чем жизнь в доме рядом с близкими людьми. И если, действительно, правда, что мертвые живы до тех пор, пока о них говорят, я с радостью предала бы имя своего отца и дяди забвению.

И тут в тишине, наполненной тенями, раздался голос Судхи, которая, в отличие от меня, не хотела молчать:

— Они ушли, потому что, как и все мужчины, хотели добиться в жизни чего-то невероятного, чтобы все восхищались ими. — Глаза Судхи были черны, как море перед штормом, а лицо потемнело, как комната, в которой выключили свет. — Вот и всё. Так… — сказала она с какой-то странной безысходностью в голосе.

Мама посмотрела на нее, словно собиралась спросить, что Судха имела в виду, но только вздохнула и потерла грудь.

— Это случилось очень давно. Если бы мы знали, что сделать с камнем, то не стали показывать его вам в такой радостный момент.

Тут не выдержала Пиши:

— Этот камень принес нам одни только беды с тех пор, как он оказался в нашем доме. Я настаиваю, чтобы мы избавились от него. Я твердила об этом все эти годы, но меня никто не слушал. Мы должны продать его, а вырученные деньги потратить на свадебные нужды, ведь нам действительно нужны деньги.

— Но, диди, — с жаром перебила ее тетя Налини, — ты же знаешь, что мы никогда не получим за него настоящей цены. Эти ювелиры, увидев нас, тут же поймут, что с легкостью смогут обвести нас вокруг пальца, а мы даже не поймем этого. Я настаиваю на том, чтобы оставить рубин. Это всего лишь камень, как он может приносить неудачу?

Я не ожидала такого прагматизма от тети, которая верила во всякие амулеты, гадалок и ежедневно совершала обряд пуджа[49], чтобы задобрить богиню Шани. Похоже, она очень хотела оставить этот камень.

Моя мать, как всегда не принимающая ничью сторону, сказала:

— Я предлагаю разрезать камень на две части и сделать из них подвески для вас, девочки.

— Но тогда он потеряет всю свою красоту и ценность, — возразила тетя.

— Хорошо, что тогда ты предлагаешь? — с раздражением спросила мама. Уверена, что они уже не раз ссорились, обсуждая этот вопрос.

Но, к моему удивлению, тетя замолкла, опустив глаза. Ее щеки залила краска, как у смущенной девушки. Глядя на нее в эту секунду, я видела, какой красивой она была до того, как горестная весть о смерти ее мужа превратила ее в сварливую, сухую женщину, которая всего боится. Она сделала глубокий вдох и наконец с трудом произнесла:

— Я думаю, этот камень должен принадлежать Судхе, учитывая, что Анджу имеет гораздо больше. К тому же именно ее отец принес рубин…

— Это несправедливо, Налини, — резко оборвала ее Пиши, — и ты знаешь почему. Если он и должен принадлежать только одной из девочек, то лишь Анджу. Потому что если бы твой муж не забил голову Биджоя своими безумными идеями, то тот был бы сейчас жив.

Я была потрясена, с какой враждебностью в голосе произнесла Пиши эти слова. Да, на протяжении всего нашего детства матери очень часто спорили по разным поводам, иногда довольно ожесточенно. Но на следующий же день они мирились и становились если не подругами, то союзницами, которых объединяло воспитание меня и Судхи. Мы с ней частенько смеялись над мамами, потому что они напоминали святую троицу: Брахму, Вишну и Шиву, благодаря которым существовал наш маленький мир. Неужели он был лишь видимостью, бережно сохраняемой специально для нас, чтобы мы не догадывались, каким на самом деле хрупким был фундамент, на котором держалась наша семья? А теперь, когда мы выходили замуж, и больше не нуждались в защите, трещины в фундаменте тут же стали шириться, и дом начал рушиться.

Судха смотрела не отрывая глаз на пылающий красным светом камень, словно видела на нем невидимые буквы, которые могла прочесть только одна она. И, наконец, решительно сказала:

— Пиши права. Я хочу, чтобы этот камень принадлежал Анджу.

— Ты еще совсем глупая девчонка! — вскрикнула тетя Налини. — Ты не понимаешь, что говоришь!

И повернулась с возмущением к моей матери.

— Не слушай ее, Гури-ди.

Мать пыталась что-то сказать, но я перебила ее. Мне в голову вдруг пришла такая ясная и четкая мысль, словно даже, не моя, и я поняла, что она правильная:

— Рубин нужно вернуть в сейф, — мой голос звучал не так, как обычно — гулко, словно гонг в храме. — Он не наш, никто из нас не имеет на него права. До тех пор, пока…

— Пока что? — спросила Пиши.

Но я отрицательно помотала головой.

— Она права, — сказала мама с некоторым удивлением в голосе. Остальные тоже кивали, мгновенно успокоившись. Мама передала мне шкатулку и попросила завтра отнести рубин обратно в банк.

Я чувствовала себя такой взрослой, когда шла по коридору одна, и мне было немного страшно от этого нового ощущения. В моих руках была шкатулка, которая оказалась значительно легче, чем я думала. Судха ушла в свою комнату, сказав, что ей надо отдохнуть. Я хотела дождаться ее возвращения, чтобы рассказать ей то, чего я не стала говорить в комнате матери, то, что я побоялась сказать даже самой себе: мы должны оставить этот камень до тех пор, пока не случится настоящая беда, пока от дома Чаттерджи не останется только кучка пыльных камней.

Словно это был лишь вопрос времени.


19
Судха

Сегодня, накануне наших свадеб, весь дом гудел, как пчелиный улей. Целая толпа мужчин развешивала лампочки и устанавливала огромный тент на лужайке. Во внутреннем дворе за кухней на огромных глиняных печках, установленных по такому случаю, бурлили карри и дал[50], над которыми суетились наемные кухарки. Воздух был наполнен острым запахом рыбы в горчице и чатни[51] из помидоров, готовящихся для наших многочисленных родственников, которые уже съехались из других городов.

Утром Пиши с торжественным и гордым видом подарила нам батистовые носовые платочки с вышитыми красной шелковой нитью цветками лотоса и нашими инициалами — на удачу. А потом закрылась в своей комнате, чтобы сделать цветочные гирлянды для церемонии бракосочетания. Наши мамы тоже были заняты последними приготовлениями.

И лишь мы с Анджу бездельничали. Спросили Пиши, не можем ли мы помочь ей, но она выгнала нас из комнаты, потому что дурная примета невесте прикасаться к своей гирлянде раньше положенного срока. Сначала мы бесцельно бродили по дому, но нас смущали взгляды окружающих, даже слуг, которых мы знали всю жизнь: благоговейные и такие почтительные, словно положение невест сделало нас священными существами.

Поэтому мы вернулись к себе в комнаты, чтобы попытаться отдохнуть — как будто это было возможно среди такой кутерьмы. Анджу читала книгу, лежа на моей кровати. Точнее, пыталась читать — за последние полчаса она не перевернула ни страницы. Я сидела рядом, накручивая пряди ее волос на пальцы, как любила делать с детства. А в голове моей роились безрадостные мысли. Всё что я знала в этой жизни, казалось невозвратно остается позади. Скоро я стану не дочерью Чаттерджи, а невесткой в чужой семье.

Предательская память преподносила и другие образы: юноши, стоящего у дороги в мареве знойного дня. Я вспоминала прикосновение его губ в полумраке алькова в храме, наполненном ароматом благовоний и глупой надеждой. Короткая яркая вспышка веры в то, что я предназначена ему судьбой. Теперь эти воспоминания были невыносимы, поэтому я, повернувшись к Анджу, сказала:

— Помнишь, когда мы были маленькими, играли в прятки, и однажды ты заперлась в одежном шкафу Пиши?

— Да, — рассмеялась Анджу. — Я тогда так испугалась, что задохнусь там, но ты, конечно, пришла и спасла меня!

— А помнишь, как мы отравились панипури[52], которые купили у уличного торговца недалеко от школы?

— Еще бы! А потом он дал нам попить такой вкусной тминной воды. Стоило расстраивать желудок!

Анджу оживилась, села и начала вспоминать наши проделки.

— А ты помнишь, как мы разыгрывали разные сказочные истории? И ты всегда хотела быть принцессой.

— Только потому, что тебе больше нравилось быть принцем.

— А помнишь тот старый дом у Ганга, в котором жил старик, по-моему, он приходился нам кем-то вроде двоюродного деда? Мы были там только один раз, на свадьбе.

Я закрыла глаза и увидела этот дом, с отвалившейся местами желтой штукатуркой и крышей, густо заросшей мхом.

— Мы забрались на террасу по старой винтовой наружной лестнице. Мне всё время казалось, что я упаду, но ты не разрешала мне остановиться.

— Глупая! — смеялась Анджу. — Ты же знаешь, я бы никогда не допустила, чтобы ты упала.

Она вдруг задумалась, глядя куда-то вдаль.

— И там была на террасе запертая дверь в комнату. И мальчик…

Сначала я не поняла, о чем говорит Анджу, но потом вспомнила. В доме наверху был мальчик, немного старше нас, подававший знаки из-за зарешеченного окна, подзывая нас к себе. У него были странные косые глаза и толстые и бледные пальцы, напоминавшие червей. А когда он стал издавать какие-то непонятные мычащие звуки, и мы, испугавшись, убежали, он стал биться об решетку и громко заплакал.

— Помнишь, как нас стали ругать, когда мы, спустившись вниз к гостям, рассказали про этого мальчика? А потом Пиши рассказала нам, что этот несчастный ребенок родился с умственными отклонениями.

Я кивнула, содрогнувшись от этого воспоминания. Что бы сказал свекор Анджу, если бы узнал про мальчика, которого держали взаперти? Для него это тоже была бы скандальная деталь в биографии семьи?

— Знаешь, Судха, — сказала Анджу, играя стеклянными свадебными браслетами на моей руке. — У меня больше не будет никого, с кем бы я могла говорить так, как с тобой, кто поймет меня без всяких объяснений.

В глазах Анджу стояли слезы. И словно удар хлыстом меня обожгла мысль о том, что мы с ней расстаемся. Так всегда бывает, рано или поздно, когда долго стараешься не замечать правды, не думать о ней. Но я не должна была плакать. Ведь, начав, не смогла бы остановиться — слишком много у меня было причин для слез. И я с притворной веселостью в голосе сказала:

— Но у тебя же будет Сунил! Скоро он будет значить для тебя гораздо больше любой кузины.

— Не надо так шутить, — холодно ответила Анджу, глубоко обиженная моей фразой. — Я люблю тебя иначе.

Она отбросила мою руку и сказала:

— Пойду посмотрю, не вернулась ли мама. Хочу убедиться, что она не надорвалась вконец.

Мне бы надо было пойти за Анджу и успокоить ее, сказать, что я не хотела ее обидеть, но меня словно придавило тяжелым камнем, и я не могла сдвинуться с места. Правда ли, что ничто не может заменить настоящую любовь, даже другая любовь? С одной стороны, мне хотелось в это верить. А с другой — как я тогда прожила бы всю оставшуюся жизнь с рваной раной на месте вырванного куска души? И тем не менее я не собиралась изменять своему выбору. Как же я хотела, чтобы мы поскорее вышли замуж, и любые выборы остались навсегда позади.

Вдруг в дверь постучали. Открыв ее, я увидела Сингх-джи с пачкой писем и пакетов в руке. Я была слегка озадачена. Не считая той ночи, когда у Гури-ма случился сердечный приступ, Сингх-джи никогда не входил в дом. Обычно почту забирала и разносила Рамур-ма. Но, наверное, в такой безумный день ее просто не нашли. Я пригласила Сингх-джи войти, он отказался, но с робким любопытством оглядел комнату. Интересно, понравились ли ему тяжелая мебель и темные картины, рисованные маслом, которые появились здесь еще до моего рождения? Как же я ненавидела их, когда была маленькой. Но мама сказала мне, что менять обстановку в доме было бы очень неуважительно по отношению к духам предков семьи Чаттерджи. А может быть, ей просто было стыдно признаться, что у нас не было денег на новую мебель. Я тогда успокаивала себя мыслью, что когда я выйду замуж, у меня будет такая комната, какую я захочу, — светлая и просторная, с покрывалом на кровати, розовым, как цветы олеандра, и свежим букетом в изящной серебряной вазе. Но теперь, когда я, наконец, выходила замуж, эти мысли больше не радовали меня.

Я равнодушно просмотрела пачку писем, по большей части — поздравлений от тех, кто не смог приехать на свадьбу. И, уже собравшись отдать конверты Сингх-джи, чтобы он отнес их Гури-ма, вдруг заметила небольшой толстый пакет без имени отправителя.

Позже мы изучим этот конверт со всех сторон: совершенно обычный, из коричневой бумаги, с одной почтовой маркой Калькутты и моим именем, напечатанным большими буквами. Но открывая его, я ничего этого не замечала. Вдруг на мои колени стали падать деньги — сотенные купюры рупий, которые, казалось, высыпались и высыпались десятками из конверта. От изумления у меня перехватило дыхание. Даже Сингх-джи, всегда спокойный, прижал ладонь к губам от удивления. Кто? Я пыталась нащупать в конверте письмо, но там ничего не было. И только перебрав купюры, я заметила среди них крошечный клочок бумаги, на котором было написано плавными бенгальскими буквами: «Судхе. Пусть твоя жизнь будет наполнена счастьем, как моя — горем. Твой отец».

Мне не хватало воздуха, сердце замерло, словно в жилах не осталось ни капли крови. Если бы не деньги, я бы подумала, что это чья-то жестокая шутка. Но они были здесь — целая гора бумажек лежала у меня на коленях, их было больше, чем я могла вообразить.

Мой отец жив?

— А что, бети, — прошептал Сингх-джи с благоговейным трепетом, — вам с Ашоком-бабу хватило бы этих денег на годы.

Искушение, словно электрический разряд, пронзило меня. Но я покачала головой. Никакие деньги не спасут меня, если свадьба Анджу будет расстроена.

Я отдала Сингх-джи остальные конверты и жестами велела уйти. Я знала, что он заметил, как дрожат мои пальцы, но была уверена, — он никогда никому не скажет о том, что видел здесь. Я испытывала к нему глубокое чувство благодарности, но в ту же минуту меня пронзила такая боль, словно мою душу раздирали острыми камнями. Живой, всё это время, и ни разу не пришел к нам. Ни разу не пришел помочь нам, когда мы так в нем нуждались. Ни разу не пришел, чтобы увидеть и обнять меня, свою дочь…

Глаза Сингх-джи были полны недоумения и печали, когда он взял конверты. Даже после того, как за ним закрылась дверь, я ощущала волну сочувствия, которая обдувала меня, как ветер, приносящий дождь. Сингх-джи так хотел бы сделать что-то для меня, помочь. Но он не мог. Как и мой отец, который так опоздал. Опоздал на восемнадцать лет.

* * *

Зайдя в комнату Пиши и, закрыв за собой дверь, я прислонилась к косяку. Меня окутал запах цветов — густой, прохладный, похожий на запах благовоний в храме. Туберозы, бэла, жасмина. Белых, как звериный оскал, как молния в ночном небе, как траурная одежда, которую моя мать носила столько никчемных, полных горечи, лет. Дверь казалась такой холодной, что меня пробрала дрожь. Я, закрыв глаза, загадала желание, как всегда делала в детстве, чтобы время повернулось вспять на полчаса назад, чтобы я вернулась в безмятежность неведения и наивности. Но тяжесть в подоле моего сари, не дала мне раствориться в воздухе.

— Что случилось? — беспокойно вскочила Пиши, держа в руках роскошный венок из цветов жасмина и роз, с вплетенной в них серебряной нитью — мою свадебную гирлянду из цветов, которую придумала еще несколько недель назад.

— Тебе нехорошо?

Я представила, как, должно быть, выгляжу — с мертвенно-бледным лицом на фоне темного дерева двери и тяжело вздымающейся грудью.

— Может, вызвать доктора? — спросила Пиши, протягивая ко мне руку, чтобы пощупать мой лоб. Мне хотелось броситься ей на шею, как в детстве, чтобы она отвела меня в кровать, хотелось заснуть и забыть обо всём, как о горячечном бреде. Но я уже стала женщиной. Поэтому я молча протянула ей письмо.

Когда Пиши, прочитав записку, подняла голову, ее лицо стало таким же белым, как мое. Она не сказала того, что я отчаянно хотела услышать: что письмо прислал какой-то жестокий шутник. А когда я отпустила край сари и на пол упали деньги, Пиши замерла, но не от удивления, а от ужаса. Мы смотрели на горку денег, таких ярких в луче света, пробившемся сквозь шторы, которые Пиши задернула, чтобы цветы не завяли. Меня вдруг осенило, что мой отец, мой мертвый отец, должно быть, богат. И меня охватила ярость от этой мысли. Я думала о годах, в течение которых мы едва сводили концы с концами, мать бесконечно жаловалась на жизнь, а Гури-ма в каждодневных заботах и тревогах приближала свою болезнь.

Забыв о гирлянде, Пиши сжала ее в руке и наклонилась, чтобы прикоснуться к деньгам, лежащим на полу. Они сухо шуршали, как опавшие листья под ногами. Она очень медленно выпрямилась, превозмогая боль, словно постарела за несколько секунд.

В ее кулаке гирлянда превратилась в веревку с помятыми цветами, белыми и красными.

Красными?

Я разжала ее пальцы и увидела иглу, вонзившуюся в руку.

— Пиши!

Она посмотрела вниз, но будто не видя иголки в своей ладони и не чувствуя боли. Я, сделав глубокий вдох, вытащила иглу, зажав рану, чтобы остановить кровь. Смятая и окровавленная гирлянда, предназначавшаяся для меня, лежала на полу. Промелькнула мысль, что это был плохой знак, но мне хотелось смеяться: что еще могло произойти со мной?

Я попыталась вспомнить, где Пиши хранила йод, которым когда-то мазала нам содранные коленки. Порылась в ящике ее стола и, наконец, нашла пузырек. Ваты не было, поэтому я опустила кончик своего сари в коричневую жидкость и прижала его к ладони Пиши.

— Мы так и не ходили на опознание тел, — сказала Пиши, едва шевеля губами. — Ваши матери не могли куда-либо ехать, а я должна была заботиться о них и о вас с Анджу. Да и в полиции сказали, что в этом нет никакой необходимости: тела долго находились в воде и рыбы успели добраться до лиц. Полицейские нашли мешочки с деньгами в карманах одного из мужчин, этого было вполне достаточно для опознания. Поэтому они прислали тела в запечатанных контейнерах, и мы их кремировали. Но сейчас я думаю, что кто-то мог легко…

— Что ты хочешь сказать? — прошептала я в ужасе.

Йод окрасил край моего сари в цвет горелой бумаги, который никогда уже не отстирается. Я почувствовала тошнотворный привкус желчи во рту. Как часто в моей жизни мне бывало страшно, но теперь я поняла, что до этого момента даже не знала, что такое страх.

Пиши, глядя в сторону, сказала:

— Их было трое, ты помнишь? Один из них мог незаметно положить деньги в карман другому после того, как…

Я закрыла уши ладонями, но продолжение фразы пульсировало в моей голове. Он убил его. Он убил его. Он убил его.

— Мой отец! — слово застряло у меня в горле — самое тошнотворное слово на земле. — Нет!

Но перед глазами уже возникла картина тех событий, прорываясь сквозь грохочущий гром в моей голове, запахи йода, свадебных цветов и крови.

* * *

Я видела лодку, которая, покачиваясь, плыла по реке, извивающейся среди болот Сундарбана. В кронах деревьев, опутанных лианами, противно верещали обезьяны, а где-то вдалеке был слышен вой гиен. Вокруг жужжали комары, а нервы у всех были натянуты до предела. Жара стояла просто невыносимая, ветра почти не было и лодка еле-еле двигалась. В ней сидели трое мужчин, у которых уже не было сил грести и готовить еду. Носильщиков они давно отправили назад домой для большей безопасности, и теперь всё приходилось делать самим. Бурная радость вначале, когда они нашли пещеру, — а они ее действительно нашли, набрали рубинов и убрали их в свои пояса — сменилась странным состоянием подавленности. Да, они рискнули и добились своего, но ничего не изменилось с тех пор, как они оставили свою беззаботную жизнь в Калькутте. И вот как-то вечером, это раздражение вылилось в ссору между Биджоем и моим отцом, пока их компаньон был занят приготовлением ужина на другом краю лодки. Биджой сказал отцу, что всё знает, назвал его самозванцем и обманщиком, воспользовавшимся великодушием семьи Чаттерджи.

А что же отец? Пытался ли он отпираться? Просил прощения? Вряд ли. Ярость застлала ему глаза, он был взбешен, что Биджой всё испортил, когда удача наконец улыбнулась им. Ярость, смешанная со стыдом, — худшее из всех сочетаний. И, до конца не понимая, что он делает, отец взял весло и ударил Биджоя по голове. Глухой звук удара потонул в густом болотном воздухе, и тело дяди мешком осело на дно лодки. Их компаньон бросился к отцу с криком «Что ты делаешь?», и тому ничего не оставалось, как, размахнувшись, ударить веслом и его.

Плакал ли мой отец, стоя на коленях у тела человека, который любил его, как настоящего брата? Нет, я не видела в его глазах ни слезинки. Стиснув зубы, он поднял одно тело, потом другое — руки и ноги у них болтались, как у спящих детей, спокойных и доверчивых — и бросил их за борт. Но прежде он расстегнул их одежду, чтобы добраться до мешочков. Было ли ему неприятно прикасаться к еще теплой коже? Что он испытывал, просовывая свой кошелек в карман, где Биджой обычно держал деньги, чувствуя под пальцами еще бьющееся сердце? Вздрогнул ли он, когда услышал всплеск, а затем, как эхо, еще один? Подскочил ли, испуганный неодобрительным визгом шакалов на берегу?

А может, ему стало страшно, когда в чернильном небе появилась белая луна и две птицы начали кружить над лодкой и кричать, словно души мертвецов? Жалел ли он о своем поступке, навсегда отрезавшем его от жены и ребенка? О поступке, который заставит его сменить имя и уехать в какой-нибудь отдаленный городок, взяв с собой зловеще сияющие рубины? Хотя нет, на конверте была отметка Калькутты.

Дрожь пробежала по моему телу, когда я поняла, что все эти годы он был неподалеку от нас, наблюдал за нами. Может, он сидел в такси напротив школы, когда мы с Анджу выходили после уроков. Может, задевал меня плечом, когда мы делали покупки на Новом рынке, проталкиваясь сквозь толпу? Или поздно вечером останавливался перед нашими воротами и смотрел, как гасли окна дома одно за другим, и представлял нас с мамой спящих в своих комнатах. О чем мог думать человек, сделавший такое? О чем он думал, прежде чем, спустя восемнадцать лет, он продал один камень, собрал деньги в конверт, взял ручку и написал: «Судхе».

А вы, мистер Маджумдар, что вы сказали бы об этом скандале из скандалов?

— Судха, — с беспокойством сказала мне Пиши. — Возьми себя в руки. Никто не должен знать, что твой отец дотянулся до тебя из мира мертвых.

Меня вдруг начал разбирать смех. Что она подумала? Что я начну кричать об этом, забравшись на крышу?

— Ты должна решить, что сделать с деньгами — услышала я озабоченный голос Пиши.

Мне сложно было сосредоточиться, но я наконец сказала:

— Отнеси их в храм Кали и раздай нищим. И соверши обряд пуджа по душе моего дяди.

— Рада слышать — с облегчением вздохнула Пиши. — Это кровавые деньги, они принесли бы одно несчастье.

— Я должна идти.

Мне нужно было остаться одной, я хотела попытаться понять, кем я сегодня стала.

— Судха, — протянула Пиши ко мне руку, когда я шатающейся походкой подошла к двери. — Что бы ни сделал твой отец, это не твоя вина.

Но я увернулась от ее объятий. Никакие слова не могли бы меня успокоить, а каждый, прикоснувшийся ко мне, был бы осквернен. Потому что однажды один человек взял весло и убил им другого. Его гнев — река, воды которой текут по мои жилам. Вот какой подарок оставил мне отец.


20
Анджу

Под свадебным пологом было невыносимо жарко. Я задыхалась от густого аромата благовоний и почти оглохла от звуков морских раковин, в которые дули гости, и от непрерывного гула голосов. Да и тяжелое красное сари бенараси с золотыми узорами не облегчало страданий. Я стояла напротив Сунила, но не видела его лица, потому что, по обычаю, женщины держали между нами шелковый платок, который должны были опустить только после того, как священник закончит читать мантру, приносящую удачу. Этой ведической мантре тысяча лет. Удача подразумевает скот, лошадей, вассалов и сотню сыновей, которых я должна буду родить Сунилу. Когда я слушала это, меня начинал разбирать озорной смех. Надо было сдержать его, пока мы с Сунилом не останемся наедине, что, к сожалению, случится только после обряда с огнем, бросанием риса и украшения брачного ложа цветами, и еще сотни других обрядов. Но когда всё, наконец, закончится, мы посмеемся вместе, и это будет лучшим началом для нашей совместной жизни, чем чтение сотни мантр.

Мантра была ужасно длинной, и священник произносил ее так монотонно, что мне хотелось зевать. Но невесте было неприлично зевать, поэтому я начала развлекаться, разглядывая ноги своего мужа — единственную часть его тела, которая виднелась за шелковым платком. Я восхищалась изгибом его лодыжек и аккуратно подстриженными ногтями. Слава богу, на пальцах его ног не росли отвратительные черные волосы, как у многих мужчин. (Я уже достаточно хорошо разбиралась в мужских ногах, потому что за последние несколько дней мне пришлось прикоснуться по крайней мере к сотне ног моих родственников, которым я должна была выразить уважение.) А в конце свадебной церемонии я прикоснусь к ногам Сунила, чтобы признать его главой семьи. Может, если никто не будет смотреть — а, пусть даже и смотрят, — я пощекочу его вместо этого.

Где-то рядом Судха проходила тот же самый обряд. И хотя я знала, что должна всё время смотреть на шелковый платок, чтобы встретиться взглядом с Сунилом, как только его уберут — этот взгляд должен был принести благополучие мужу и жене, — я вытянула шею, пытаясь найти Судху. Бесполезно. Всё, что я видела — блеск браслетов и сережек, и яркие пятна сотен шелковых сари. Казалось, что все жители Калькутты собрались здесь и разделяли нас с Судхой.

Если бы я увидела лицо Судхи, мне стало бы немного легче. Вчера с ней что-то произошло после того, как я разозлилась и выскочила из комнаты. Теперь я жалела об этом. Потому что когда я вернулась, она лежала на кровати, укрывшись с головой толстым покрывалом, несмотря на жару. Я знала, что она не спит, и отбросила покрывало, но Судха даже не пошевелилась. Ее лицо было мокрым от пота, а глаза были закрыты. Я стала трясти ее и звать по имени. А когда она, наконец, открыла глаза, то посмотрела на меня так, словно не узнавала. Ее лицо напомнило мне случай, когда одна из служанок сильно обожглась, уронив на себя горшок с кипящим далом. На ее руке вспух большой пузырь. Пиши заставила ее опустить руку в воду со льдом, пока мы ждали доктора. Она спросила служанку, стало ли ей легче, но девушка ничего не отвечала, она смотрела с таким же, как сейчас у Судхи, бессмысленным выражением лица, как у испуганного животного.

Раньше я понимала, что происходит, даже если Судха ничего мне не говорила. Но в последнее время между нами словно стояла пелена из тумана. Сначала я винила в этом Судху, мне казалось, что она намеренно отдаляется от меня, чтобы было не так больно расставаться. Но теперь, стоя перед Сунилом и разглядывая его ноги, я думала, что тоже была виновата, потому что меня так захлестнуло неизведанное чувство, что я не обратила внимания на ее молчаливое отчаянье.

— Анджу! Анджу! — закричали женщины, державшие платок, который теперь лежал у моих ног.

— Ее муж стоит прямо перед ней, а она о ком-то мечтает! — пошутил кто-то из гостей.

Я залилась краской и подняла глаза на Сунила. Он улыбнулся, слегка приподняв брови. Видно, он тоже собирался подразнить меня. О ком ты так напряженно думала, что чуть не пропустила священный момент первого взгляда мужа и жены? Но когда я ему расскажу о своих тревогах, о Судхе, он поймет меня, я уверена. Да и как мог не понять меня человек, любящий Вирджинию Вулф?

Мы обменялись гирляндами, сделанными Пиши из цветов жасмина, роз и гардении. Позже, вдыхая запах этих цветов, я буду вспоминать обжигающее прикосновение пальцев Сунила на моей шее. Края нашей одежды связали, и мы сделали семь кругов вокруг священного огня. Моя ладонь лежала в сильной и теплой ладони Сунила, словно птица, нашедшая свое гнездо.

— Мое сердце принадлежит тебе, а твое — мне, — повторила я за священником, стараясь как можно отчетливее произносить каждое слово. — Семь жизней я буду следовать за тобой, пока не придет конец света.

Сунил крепче сжал мою руку, почувствовав, с какой твердостью в голосе я произносила эти слова.

Церемония продолжалась еще долго. На голову невесты должны были нанести синдур, опять читать мантры, потом произвести обряд официальной передачи невесты жениху, а потом снова читать мантры. Но для меня все уже было кончено, поскольку я чувствовала, что соединилась с Сунилом навсегда.

Мы собирались перейти в другой угол тента для совершения следующего ритуала, но я попросила Сунила подождать минутку: я хотела увидеть, как Судха делает семь кругов вокруг огня. Как же она была красива! Я слышала, как кто-то из гостей сказал: «Она красива как никогда!» — все восхищались ее сандаловыми узорами на лбу, прозрачным румянцем на щеках, ее густыми ресницами, которые она скромно опускала, идя за Рамешем. Но они не видели, как она была красива той ночью во время грозы, с обнаженной грудью и сияющими глазами, в которых светилась ее душа.

Вдруг Судха споткнулась, запутавшись в подоле сари. Рамеш, быстро обернулся, чтобы поддержать ее, но она успела восстановить равновесие и резко отшатнулась назад, чтобы он не дотронулся до нее. Мне стало страшно, когда я заметила, что лицо Судхи стало похоже на пустую маску, из которой ушла вся жизнь. Я словно видела, как разыгрывают сказку, что она мне рассказывала: про принцессу змей, которая, потеряв любимого, оказалась в лапах у злого короля. Теперь ей ничего не оставалось делать, как идти за ним в его пустынное королевство.

Я глубоко вздохнула. Судха, что ты сделала со своей жизнью? И я, поглощенная своей непростительной радостью, почему я не остановила тебя?

Сунил, услышав мой вздох, понял его совсем по-другому:

— Да, она так прекрасна, поистине прекрасна…

Его слова не показались мне странными. Всю свою жизнь я слышала, как все — и мужчины, и женщины — восхищались Судхой, часто гораздо эмоциональнее. Но я услышала что-то еще в голосе Сунила, что заставило меня пристально на него посмотреть.

— Самая прекрасная из женщин… — пробормотал он чуть слышно и замолк.

Он продолжал смотреть на Судху — словно не мог отвести от нее взгляд. Его лицо, такое открытое и простое, было похоже на дом, в окнах которого нет занавесок. И потому что я сама была так сильно влюблена, я легко прочла по его лицу, что он чувствовал.

Когда-то очень давно, еще в школе, я смотрела фильм, где показывали калифорнийскую секвойю, в которую ударила молния. Дерево не сгорело и даже не обуглилось. Снаружи оно ничем не отличалось от других деревьев. Но когда к нему прислонился человек, оно рухнуло на землю. Оказалось, что внутри него был один пепел.

И я почувствовала себя этим деревом.

Но свадебная церемония продолжалась. Сунил нанес мне на лоб синдур, а я надела ему на палец кольцо. Мы произнесли молитву, в которой просили супружеского счастья. А когда Сунил говорил: «И я буду защищать, ценить и любить тебя, как мою Лакшми, мою богиню благоденствия», мимо проходила Судха, еле передвигая ноги, и я услышала, как задрожал голос Сунила.

Почему больше никто не заметил этого?

Наверное, я просто устала и переволновалась. Совершенно ослабевшая от свадебного поста, я слишком много смысла вкладывала в каждый взгляд и молчание. Даже если мне и не показалось, какое это имело значение? Мы с Сунилом должны были уехать в Америку, и после этого вечера он уже, наверное, никогда больше не увидел бы Судху. В любом случае она никогда не предала бы меня, ни в одной из миллиона жизней. Однако, несмотря на все рассуждения, во рту у меня пересохло, руки задрожали и, когда мы встали я, так же, как Судха, чуть не упала, и Сунил едва успел схватить меня под локоть.

* * *

В банкетном зале все толклись вокруг нас, чтобы поздравить. Наши мамы всплакнули. Поцеловавшись и выслушав благословения от мам, мы сели за стол для молодоженов, стоящий в дальнем углу зала так, чтобы мы были обращены лицом к гостям: сначала Рамеш, потом Судха, дальше Сунил и я. Какая комедия ошибок! Что за перекошенный любовный квадрат! Рамеш, единственный из нас в приподнятом настроении, задавал Сунилу миллион вопросов про Америку. Судха сидела, уставившись на блюдо из банановых листьев, словно никогда такого не видела. Ее лицо матово сияло, чуть тронутое потом, как росой. Я смотрела, как мой муж пытался отвечать на вопросы Рамеша и не смотреть на Судху. Я видела, как Сунил старался быть внимательным ко мне, то немного рассеянно предлагая поесть, хоть кусочек жареной рыбы, то спрашивая, хорошо ли я себя чувствую. Видно было, что он потрясен страстью, которая ослепила его, как вспышка огня; что ему хотелось сохранить достоинство. А меня снедала ярость, беспомощная любовь и ревность, и я не была уверена, что мне удавалось отвечать ему вежливо. Да, в первый раз в жизни, меня мучила ревность к Судхе, сестре моего сердца.

После ужина мы встали из-за стола: Рамеш, Судха, потом Сунил и я. Судха вынула свой носовой платок из-за пояса, чтобы вытереть пот с лица и уронила его, убирая обратно. Платок упал позади стола. Это был один из тех самых платков, вышитых Пиши цветами лотоса, приносящими удачу, — в моей блузке лежал такой же. Я уже хотела сказать Судхе про него, как Сунил неожиданно нагнулся, поднял платок и положил его в карман курты.

Никто, кроме меня, не видел этого. Я твердила себе, что это ничего не значило, что он просто решил подождать более подходящего момента, чтобы вернуть платок Судхе. Но весь оставшийся вечер я сидела с дрожащими ледяными ногами, в моих ушах стучала кровь, и казалось, что я вот-вот начну злобно смеяться. Дура, дура, дура

Как всего лишь одна секунда могла разрушить всю жизнь, не оставить и следа от счастья, переполнявшего сердце, если только дать ей волю. Но я не позволю! Я не могу! Я этого не переживу, я уже слишком много себя отдала Сунилу.

Когда мы остались с Судхой одни в комнате, где нас должны были переодеть в особую одежду башар для длинной ночи, во время которой все будут петь и шутить о том, что последует за свадьбой, я спросила ее:

— Ну и как тебе?

— Что? — переспросила Судха, устало снимая тяжелую цветочную гирлянду с шеи и роняя ее на пол. — Быть замужем?

— Нет. Знать, что мой муж без ума влюблен в тебя, — с горечью ответила я. И тут же пожалела о своих словах. Зачем я обвинила мою бедную сестру, которая ни в чем не была виновата?

— О чем ты говоришь, Анджу? — сказала Судха с болью в голосе.

Я подошла к ней ближе, готовая обнять ее и извиниться. Но она отклонилась назад и подняла руки, потому что не хотела, чтобы я прикасалась к ней. В ее глазах я увидела то, что ни с чем не спутаешь, особенно если ты сам испытал подобное. Я увидела в глазах моей обворожительной кузины вину.

Слова заполнили мой рот, как камни. Я должна была выплюнуть их.

— Судха, как ты могла со мной так поступить?

— Анджу, нет, подожди! — закричала Судха, но я уже вышла из комнаты, пошатываясь под грузом урока, который я усвоила в первый же час замужества: как быстро сладость любви сменяется горечью, когда она безответна, когда тот, кого ты любишь, любит другую.


Книга 2
Королева Мечей


21
Судха

В доме в Бардхамане продолжалось свадебное веселье, но наверху, где я сидела на высокой кровати, украшенной цветами, было достаточно тихо, чтобы можно было услышать, как тяжело и неровно бьется мое сердце. Отныне эта комната, которая раньше принадлежала родителям Рамеша, а еще раньше его бабушке и дедушке, стала моей. Я была совершенно вымотана свадебной церемонией, на мне всё еще было надето тяжелое пурпурное сари, но, несмотря на то что я вспотела, мне было холодно — холодно от страха. В моих ушах раздавалось эхо фраз тетушек-подружек мамы. Кто-то бережно положил на кровать кружевное прозрачное сари для сна, но мне было противно даже думать о раздевании и дальнейшем. О чужих руках, которые будут властно и похотливо ощупывать меня.

Вся свадебная церемония прошла для меня в тумане оцепенения. Я благодарно укуталась им, как волшебным покрывалом, защищавшим меня от внешнего мира. Я вставала, садилась, снова вставала, повторяя мантры и улыбаясь, когда нужно. Мне казалось, что если я не буду думать о том, что происходит, то все обратится сном. Но мое покрывало оцепенения разорвалось, когда Анджу посмотрела на меня с отвращением, бросив мне в лицо обвинения в том, что я соблазнила ее мужа. Ничто сейчас не могло облегчить тяжести отчаяния и страдания, обрушившегося на меня.

Моя первая брачная ночь. Как часто я мечтала о ней в прошлом году. Я представляла, с какой нежностью муж поднимет прозрачное покрывало, скрывающее мое лицо, как робко поцелует мои веки, как будет шептать ласковые слова, с помощью которых раскроет все тайны моего тела. А теперь, думая обо всём этом, я содрогалась от отвращения.

Ашок, какие ядовитые шипы терзали сегодня твое сердце? Когда я вспоминала слова из твоего письма «пусть тебя так же предадут те, кого ты любишь», горький смех готов был вырваться из моего сердца. Твое проклятие уже исполнилось: сегодня я увидела ненависть в глазах моей любимой сестры, ради которой я отказалась от тебя, совершив самое страшное из предательств.

Я заслышала на лестнице шаги и громкий смех друзей, которые провожали Рамеша до спальни. Он попрощался с ними и вошел. Щелчок замка был похож на звук выстрела. Когда Рамеш приблизился ко мне, я, не в силах сдержаться, задрожала. Я плотно сжала руки, чтобы не дать ему преимущества — не выказать свой страх. Рамеш сел на кровать — очень легко и не слишком близко ко мне. Мы оба молчали: я была не в состоянии начать непринужденный разговор, а ему, кажется, вообще было всё равно. Когда он склонился ко мне, чтобы взять за руку, я вздрогнула. Он начал что-то говорить, но почти сразу замолк. Затем сплел пальцы с моими, негнущимися и посмотрел на наши руки: переплетение темного и светлого цвета. Наконец Рамеш спросил:

— Неужели я так уродлив?

Я с удивлением подняла на него глаза. Я совсем не ожидала услышать от моего самоуверенного мужа — по крайней мере, таким он показался во время свадебной церемонии — такого вопроса. Я услышала в его голосе разочарование и боль. Почему-то это немного уменьшило мой страх.

Видимо, Рамеш всегда знал о своей посредственной внешности, но в последние дни ему приходилось нелегко, слушая восхищенные замечания родственников по поводу моей красоты. Многие мужья раздражились бы, что столько внимания уделяется их женам, а их не замечают, но Рамеш оказался достаточно терпеливым.

Даже когда какой-то старик назвал меня «богиней Лакшми, сошедшей на землю», улыбка не исчезла с лица Рамеша.

Но сейчас печаль в его голосе ранила. Благодаря своей матери я знала, каково это — постоянно чувствовать себя недостаточно хорошим для любимого человека. И мне совсем не хотелось, чтобы кто-то испытывал те же самые чувства из-за меня.

Если бы Рамеш был женщиной, я бы обняла его и сказала, что дело совсем не в нем, а в той невыносимой ситуации, в которой я оказалась, и никто, кроме меня, в этом не виноват. Но я боялась дать ему хоть малейший повод неверно истолковать мой порыв. И я, сосредоточенно глядя на серебряные кольца, еле-еле поблескивающие на пальцах моих ног, сделала усилие и выдавила:

— Просто всё так непривычно для меня… Я не могу… Извини…

И, несмотря на то что мои слова прозвучали совсем тихо и неубедительно, Рамеш с облегчением рассмеялся.

— Я прекрасно тебя понимаю. Я не думаю, что принуждением можно добиться толка. И с радостью готов подождать, чтобы ты… мы узнали друг друга получше.

Мы лежали рядом на кровати с выключенной лампой, стараясь не прикасаться друг к другу. Я вся была как натянутая струна, не до конца доверившись ему. От тетушек я слышала много разных историй про первую брачную ночь. Но Рамеш спокойно и неторопливо говорил, вежливо замолкая, чтобы я могла ответить. Он рассказал о своей работе и о том, как он ее любит; какую радость приносит успех в сложных делах; как он представляет себе каждый проект еще задолго до его воплощения в жизнь. Об узких сверкающих линиях новых железных дорог, проложенных там, где это казалось совершенно невозможным; о чистых изгибах железнодорожных мостов над пропастями, полными тумана.

— Ничто не может сравниться со звуком поезда, несущегося по такому мосту, — громким и гулким. Может, когда-нибудь я возьму тебя с собой, чтобы ты его услышала.

Я кивнула. В тусклом свете, идущем из окна, выходящего во внутренний двор, я видела, что он смотрел на меня своими спокойными и сияющими глазами.

— Да, кстати, — сказал он как бы между прочим, — давай не будем никому говорить про то, что мы сегодня решили?

Мне стало смешно. Не было ни одного человека, которому я могла бы доверить такую тайну. Но я поняла, почему он так сказал: если бы свекровь узнала о наших платонических отношениях, у меня и у Рамеша было бы много проблем. Я уже несколько раз слышала, как она говорила на свадьбе восхищенным родственникам о том, как скоро в семье Саньял родятся такие красивые дети, каких еще не бывало.

— Хорошо.

Я никогда не полюблю Рамеша. Только один человек мог вызвать в моей душе бурю эмоций, которые одновременно возносили меня к небесам и швыряли прямо в ад. Но наш маленький секрет давал надежду, что мы с Рамешем можем стать друзьями.


22
Анджу

Мне нравилось быть замужем, по крайней мере, когда я не задумывалась о браке. Мне казалось, что я плыву на огромном облаке из сладкой ваты, невероятно легком, розовом и сладком, но в нем были дыры, в которые я могла провалиться в любую минуту. И там прилипла бы и уже никогда не смогла выбраться наверх.

Замужество было похоже на вино, как я его себе представляла: сделав глоток, ты чувствуешь его прохладу сначала во рту, струйка течет по подбородку, потом оно слегка ударяет в голову и тебе становится хорошо. Главное — не останавливаться, и тогда не будет похмелья.

Но почему мне всё время мерещились тучи, которые должны вот-вот заслонить солнце? Сунил был мужем, о котором можно только мечтать. Он всегда был внимателен ко мне, почти каждый день мы с ним уходили куда-нибудь, где можно было остаться наедине, чтобы мы могли лучше узнать друг друга до того, как он вернется в Америку, а я останусь здесь в ожидании визы. Мы гуляли рядом с мемориалом Виктории, сидели на берегу озера Рабиндра-Саробар, бросая в воду лепестки цветов. В его рассказах Америка казалась мне такой же удивительной, как сказочные королевства из сказок Пиши.

— Ты можешь быть кем угодно в Америке, всем, что ты захочешь, Ангел, — взволнованно говорил мне Сунил. (Он всегда теперь называл меня «ангел».)

И я верила, сидя в солнечный день под душистыми кустами хаснахана, склонив голову ему на плечо и любуясь золотистой рябью на озере.

Замужество изменило меня самым неожиданным образом. Я стала словно только что ощенившаяся собака: я не переносила, если кто-то приближался к нам с Сунилом. Когда, по обычаю, мы навестили мою мать спустя две недели после свадьбы, стыдно сказать, мне с трудом удавалось скрывать свое раздражение. Я вдруг увидела, что дом, который всегда виделся мне таким красивым и величественным, стал совсем ветхим, мне даже казалось, что я слышу, как рассыпаются на кусочки мрамор и штукатурка. А наши мамы вдруг как-то уменьшились и сморщились, словно внутри у них всё осыпалось в пустоту, которая образовалась после того, как мы с Судхой оставили дом. Когда Пиши отвела Сунила в сторону, под предлогом того, чтобы показать ему дом, мама тут же принялась расспрашивать, хорошо ли он ко мне относится. Я отвечала односложно и хмуро, еле сдерживая досаду. Как же быстро я отдала свою верность другому. Даже если бы у меня были сложности с Сунилом, я бы ничего не сказала маме. Именно поэтому на ее вопрос, нравятся ли мне свекры, я быстро ответила «да».

Мне понравилась мать Сунила. У нее действительно было доброе сердце, и она без ума любила сына. Я знала, что ей очень хотелось проводить больше времени с ним, пока он в Индии, но она ни разу не пожаловалась, что Сунил часто уходил со мной на весь день и возвращался незадолго до того, как приходил с работы его отец. Миссис Маджумдар с удовольствием делала нам чай и рассказывала истории из детства сына, весело смеясь, когда вспоминала, как однажды он чуть не спалил кухню, проводя научные опыты, или о том, как он боялся пауков. В такие минуты она казалась красивой.

Но когда рядом был мистер Маджумдар, мать Сунила превращалась в совершенно другую женщину: она не поднимала головы и говорила бесцветным шепотом. Когда отец Сунила требовал что-то принести, она, виновато ссутулившись, бросалась выполнять его просьбу. Мистер Маджумдар постоянно орал. Думаю, он наслаждался этим. Как наслаждался цитированием унизительных фраз о женщинах из священных индийских книг. Я только появилась в их семье, поэтому у него пока не было причин обрушивать на меня свои приступы гнева, но он уже несколько раз говорил: «Женщины и золото — корень всех бед», бросая на меня красноречивые взгляды.

* * *

Я сидела в нашей спальне у туалетного столика, надевая накрахмаленное бенгальское сари с богатой золотой вышивкой, и пыталась закрепить его конец на голове. Он всё время соскальзывал, поэтому мне пришлось приколоть его к волосам маленькими заколками. Как-то я спустилась к обеду в цветастой курте, которую мне купил Сунил, но его мать упросила меня переодеться, пока мой наряд не увидел отец. Она выглядела такой испуганной, что у меня не хватило духа с ней спорить. «Тиран!» — думала я, застегивая толстое ожерелье на шее. Но, как говорил Сунил — что поделать… Я должна буду мириться с ним от силы год, пока не получу визу, и ради Сунила я готова была потерпеть. Я улыбнулась, глядя на свое отражение в зеркале, представляя, как вечером Сунил снимет с меня одежду и как его неторопливые прикосновения превратят меня из прежней Анджу в чувственную и страстную женщину.

Вот как меняло нас замужество, открывая новые, удивительные, а иногда пугающие стороны, которых раньше мы даже представить себе не могли.

Когда я спустилась к ужину, отец Сунила уже сидел во главе обеденного стола из красного дерева. Я помогла миссис Маджумдар приносить блюда. Сначала мы поставили тарелки перед ее мужем, потом перед Сунилом, который сидел за противоположным краем стола. Потом мы сели, правда мать Сунила поминутно вскакивала, чтобы убедиться, не нужно ли мужчинам добавки, за чем-то еще, и еще.

Мать Сунила очень вкусно готовила. Как и для многих женщин, для нее еда была способом выразить свою любовь к близким. Но угодить придирчивому отцу Сунила было практически невозможно. Хотя миссис Маджумдар старалась изо всех сил, делая каждый ужин произведением искусства. Сегодня она приготовила дал с зелеными кусочками манго, которые, по словам мистера Маджумдара, прекрасно успокаивали нервы (ему, правда, это не очень помогало). Зрелый рис басмати — он легче для желудка. Картофельное пюре с приготовленной на пару горькой тыквой — для очищения крови, и карри из стручков бамии с запеченным имбирем — для стимуляции пищеварения. Кроме того, я принесла райту из йогурта и огурцов, восстанавливающую силы, и большую тарелку жареной рыбы тангра, которую можно было есть целиком (в ней, по словам отца Сунила, очень много кальция). Пока я накладывала еду свекру, свекровь быстро подошла к сыну с небольшой миской, накрытой крышкой, и поставила ее рядом с ним. А потом с невозможно виноватым видом засуетилась вокруг Сунила, подавая ему стоящие на столе блюда.

Но ничто не могло ускользнуть от хищного взгляда моего свекра.

— Что это?

— Ничего, — запнулась миссис Маджумдар. — Просто блюдо для Сунила, которое ты не станешь есть, поэтому я и поставила его рядом с ним.

— Передай-ка мне это, Анджали, — сказал свекор.

Какое-то мгновение я колебалась, но знала, что если не подчинюсь, тогда он просто заставит передать блюдо миссис Маджумдар. Я взглянула на Сунила, чтобы понять, как мне поступить. Он смотрел вперед, стиснув зубы, и я передала миску. Отец Сунила поднял крышку, и мы все увидели там темно-коричневую пасту — ароматное и нежное чатни из тамаринда, в котором плавали маленькие кусочки перца чили. На приготовление такого блюда, должно быть, ушла уйма времени.

И вдруг отец Сунила швырнул миску через весь стол прямо в миссис Маджумдар. Глухо ударившись в мою свекровь, миска с грохотом упала на пол.

Я смотрела на брызги соуса по всему столу и темные пятна на сари миссис Маджумдар, до конца не веря в происходящее. Я совершенно не была готова к таким сценам. Но что больше всего меня поразило, так это с каким смирением свекровь опустила глаза, даже не стерев пятна соуса с рук.

— Сколько раз я тебе говорил не готовить эту вредную для здоровья дрянь? — обрушился муж на миссис Маджумдар. — Сколько раз я говорил тебе, что не переношу этот запах? Кто платит за еду, которую ты ешь в этом доме? Отвечай!

У свекрови задрожала нижняя губа. Как унизительна была для нее эта сцена на глазах у невестки. Я порывалась встать, чтобы увести ее и стереть пятна соуса с ее лица и рук, сказать ей, чтобы она не позволяла своему мужу так обращаться с собой. Но как только свекор заметил, что я встаю, он тут же остановил меня грубым окриком:

— Сядь, Анджали. Ты куда собралась?

Только я открыла рот, чтобы ответить ему, как Сунил, встал, резко отодвинув свой стул. Оглушительно грохнув кулаком по столу, он гневно заявил:

— Хватит! Мне надоело, что ты издеваешься над моей матерью. Надоело делать то, что ты хочешь. Если уж на то пошло, я сам попросил приготовить тамариндовое чатни!

При этих словах у отца Сунила отвисла челюсть. Он не привык к мятежу. Затем он тоже встал. Двое мужчин, оба с искаженными от гнева лицами, стояли друг напротив друга. И мистер Маджумдар произнес:

— Так вот ты чему научился в Америке — спорить с отцом? А кто, интересно знать, отправил тебя туда на учебу? Кто купил билеты? Кто оплачивал все расходы, чтобы ты мог…

Мой прекрасный, смешливый муж, которого я так любила, смотрел на отца с искренней ненавистью в глазах. Казалось, что в эту минуту он мог его убить. Если бы я увидела такого незнакомца на улице, то сразу же сбежала бы.

— Не беспокойся, я с удовольствием верну тебе всё, до последнего пайса, и даже больше, — продолжал Сунил. — Я не хочу быть тебе должным, не хочу, чтобы ты каждый день меня этим попрекал, как мою несчастную мать. И вот что я тебе скажу: если еще хоть раз я увижу, что ты обижаешь ее…

— Посмотрите, какой герой нашелся! — перебил его отец. — Хочешь произвести впечатление на свою жену, да? Интересно, что она скажет, когда узнает о твоих подвигах в Америке, о твоих попойках и любовных похождениях? Да-да, не думай, что я ничего не знаю, про то, как…

Но тут моя свекровь, сидевшая словно каменная статуя, всё это время, схватила меня и утащила на кухню, захлопнув дверь, так, что был слышен только приглушенный рев, напоминавший бой быков.

* * *

Поздно ночью я лежала в кровати, страдая от голода и невеселых мыслей. Я даже не могла думать о том, чтобы еще раз столкнуться лицом к лицу с отцом Сунила. Как я могла оставаться в этом доме с ним и его женой, этой несчастной, сломленной женщиной, после того, как Сунил уедет, еще целый год? Как мне было смириться с тем, что мой муж, нежный и заботливый, превращался в незнакомца, охваченного яростью и готового ударить собственного отца?

Но больше всего меня терзали, словно острые когти, обвинения, брошенные в сердцах отцом Сунила. Попойки и любовные похождения. Я жалела, что миссис Маджумдар закрыла за нами дверь кухни прежде, чем я услышала ответ Сунила. Я не хотела, чтобы в моей душе змеиным клубком копошились сомнения. Мне хотелось, чтобы рядом был человек, который мог спокойно и трезво посоветовать, что делать после этого сумасшедшего вечера. Мне хотелось, чтобы рядом была Судха.

От этих мыслей я начала плакать, уткнувшись в свадебную подушку, которая впитывала мои жгучие слезы. Целый месяц я не позволяла себе думать о Судхе, после того как столь непростительно набросилась на нее на свадьбе. Я не звонила ей, даже не спрашивала у наших мам, как ее дела. Каждый раз, когда во время моих коротких визитов домой кто-нибудь заговаривал о сестре, я тут же меняла тему. Глубоко внутри своего ревнивого сердца я понимала, что ее нельзя винить за тот восхищенный взгляд Сунила, но ничего не могла с собой поделать. Поэтому я с головой окунулась в мир его мечтательных слов и страстных прикосновений.

Вот как любовь делает из нас трусов.

Открылась дверь. Сунил включил свет. Я заморгала, привыкая к яркому свету, и быстро вытерла глаза, чтобы Сунил не увидел слез. Но он, конечно же, заметил.

— Ангел, — сказал он и положил на кровать пакет, который держал в руках. — Извини за этот вечер.

Он крепко обнял меня, погладил по голове. А я, прижавшись лицом к его шее, вдыхала запах американской туалетной воды и, немножко, пота — самый лучший запах. Мы сидели обнявшись, успокаивая друг друга. Я взяла его руку, прижала ее к губам и утешала его, словно обиженного ребенка. В доме под названием «брак» есть много дверей, и сегодня вечером мы открыли одну из них.

Сунил поцеловал мои глаза, и я ощутила лицом его горячее дыхание. Я приоткрыла губы навстречу ему, сбросила с себя сари и потянула его за одежду. Мы стали неразрывным целым, наши тела, объятые желанием, слились в одно. Мы двигались в неизменной гармонии и вскрикивали в унисон, а потом, мокрые и торжествующие, лежали не размыкая объятий. Сунил казался беззащитным, как ребенок, лежа после любовных игр вот так, уткнувшись лицом в мое плечо. Какой глупой надо было быть, чтобы сомневаться в нем?

Потом мы сидели на кровати, поджав ноги, и ели лучи и алу дум[53], которые принес Сунил. Ему пришлось съездить на вокзал, чтобы купить еду, потому что все ближайшие магазины уже закрылись к тому времени, как Сунил закончил свой разговор с отцом. Я жадно откусывала большие куски хрустящего поджаренного хлеба и острых помидоров. И сказала Сунилу, что это самая вкусная еда в моей жизни. А Сунил поймал мою руку и облизал все пальцы на ней, один за другим, так что я задрожала.

— Ты всё равно вкуснее.

Он засмеялся и опрокинул меня на кровать. Я была не против, но прежде мне хотелось задать ему один вопрос.

— Пожалуйста, не пойми меня неправильно, — сказала я нерешительно, — но можно я вернусь в дом моей матери, когда ты уедешь?

Сунил долго смотрел в потолок, плотно сжав губы. Неужели я разозлила его? Но когда он посмотрел на меня, я увидела в его глазах лишь печаль.

— Наверное, так будет лучше всего. Только я надеюсь, что ты будешь иногда заходить к моей матери? Ты видишь, она уже привязалась к тебе. В ее жизни не так много радостей…

— Конечно, — с облегчением ответила я. Его забота о матери была так трогательна. Мы решили, что я буду навещать ее во второй половине дня, пока отец Сунила будет на работе.

— Ну что, раз с серьезными вопросами покончено, — сказал Сунил с озорной улыбкой, — пора перейти к удовольствиям!

Его настроения сменялись быстро, как ртуть! Впрочем, и мои тоже…

— К удовольствиям! — улыбнулась я в ответ, в то время как Сунил толкнул меня на подушку и начал целовать: сначала вдоль ключицы, а потом опускаясь всё ниже, и от наслаждения у меня перехватило дыхание. Я таяла, как сладкая вата у него во рту. Я была сладким вином, которое пьянило нас обоих. Я была счастливейшей женщиной на земле.


23
Судха

В доме мужа я всегда просыпалась первой. Никто меня не заставлял. Рамеш был не такой человек, чтобы принуждать людей к чему-либо, и он предпочел бы, чтоб я оставалась рядом, под нашим целомудренным одеялом, пока не зазвенит будильник. А свекровь довольствовалась тем, что каждое утро мы вместе пили чай и обсуждали планы на день.

Но эти ранние часы, когда я сидела у окна спальни, немного дрожа от прохладного воздуха и любуясь восходом солнца над прудом и мерцающей в солнечных лучах дымкой над бамбуковой рощей. Они были так невыразимо драгоценны. Лишь тогда я могла взвесить свою жизнь. Прислушаться к той новой женщине, которая просыпалась во мне. Кто теперь эта Басудха, которая каждый день наносит на пробор синдур, чтобы обеспечить процветание своему мужу? Часто я с недоумением смотрела в зеркало на эту незнакомую мне женщину с серьезным и взрослым взглядом, с тяжелой связкой ключей на поясе. Но она хорошо справлялась с любыми тяготами.

Ключи — это отдельная история. Спустя несколько дней после свадьбы свекровь позвала меня к себе в комнату. Я шла к ней с затаенным страхом, потому что хоть она и неплохо ко мне относилась, я уже поняла, что она очень властная женщина, которая привыкла идти своим путем. Но когда я вошла в ее комнату, она лишь отцепила связку ключей от своего сари и положила мне ее в руку со словами:

— Натун-бау, — так меня называли в новом доме, новой женой, — теперь это твой дом, и ты должна учиться быть в нем хозяйкой.

Холодная связка ключей в ладони изумляла, как и взгляд свекрови, выражавший и неохоту и облегчение. Видно, было, как ей непривычно и тяжело отказываться от ответственности, но она приняла окончательное решение. Должно быть, с той же самой решимостью ей приходилось справляться с многочисленными трудностями, которые выпали на долю семьи после смерти ее мужа.

Воспитанная на довольно циничных историях маминых подруг, я всегда представляла свекровь тираном, которая будет клыками и когтями сражаться со мной за первенство в доме и за любовь сына. Но моя свекровь оказалась сложнее. С первого же дня я почувствовала ее необыкновенную, непреодолимую, как стена огня, преданность семье. Вот почему она отдала мне эти ключи, которые были символом нашей совместной власти, потому что я стала членом семьи, а вовсе не от сильной симпатии, ведь она едва знала меня. Но избави бог повредить дому Саньял. Она никогда не простила бы такого.

Неожиданно для себя я почувствовала благоговение перед свекровью, и мне стало легче. Выходя за Рамеша, я сказала себе, что не буду сближаться ни с кем из Саньялов, а просто буду верна своему долгу и ничего более. Но эта женщина была достойна восхищения.

— Я буду стараться, мама, — сказала я, прикасаясь к ее стопам в знак уважения.

— Да будет у тебя сто сыновей, — ответила она также по обычаю, но ее рука на миг остановилась, мягко коснувшись моей головы.

Впервые после дня свадьбы я чуть ослабила хватку на боли, за которую хваталась так отчаянно, как за утес в море штормовых утрат. Да, я потеряла самую большую любовь в своей жизни, но, может быть, у меня еще будут спокойные привязанности. Возможно, я могла бы научиться считать эту женщину матерью, а этот дом — родным.

Итак, я стала хозяйкой дома, многочисленных шкафов, кладовых, сундуков и чуланов — всего, кроме стального сейфа с двумя замками, в котором хранились деньги и свадебные украшения. Ключи от сейфа остались у свекрови. Но я не была против, мне и так хватало обязанностей. Жизнь в доме, где были мужчины, очень отличалась от моей прежней жизни. Кроме Рамеша там были его двое младших братьев-подростков, очень шумных и непослушных, которые постоянно донимали меня разными просьбами. Они могли ворваться в мою комнату в любое время и попросить пришить пуговицу или найти школьный учебник, который куда-то подевался. Каждый раз, приходя из школы, они просили приготовить им что-нибудь новое, чтобы перекусить. Они увлеченно рассказывали мне всякие кровавые истории, то о трупе кошки в кабинете биологии, то о последней драке на футбольном поле. Я с удовольствием взяла на себя обязанность следить за тем, чтобы они вовремя уходили в школу по утрам. И хотя я была всего несколькими годами старше, каждый раз, когда я поправляла им воротники или проверяла, не забыли ли они взять обед, во мне просыпалась материнская нежность.

Но по утрам, до погружения в домашние хлопоты, я вспоминала, какой Судха была прежде. Мне уже не верилось, что совсем недавно я была девочкой, которая прибегала, запыхавшаяся, на террасу, чтобы загадать желание, когда падает звезда; которая умоляла Пиши рассказать историю про принцесс и злых духов и представляла себя героиней этих сказок. Которая однажды влюбилась в мужчину так сильно, что когда ей пришлось вырвать его из своего сердца, как золотой шип… Нет, хватит, я пообещала себе никогда больше об этом не думать.

Чаще всего, когда я вспоминала прошлую жизнь, я думала об Анджу. Так много картин было вплетено между тонких нитей моей души… Анджу играла со мной на террасе в классики, настроенная на победу, но всегда крепко обнимала меня, если я неожиданно побеждала. Я видела, как Анджу с искрящимися озорством глазами уговаривала меня купить панипури у уличного торговца, а потом, мучаясь угрызениями совести, держала мою голову над унитазом, пока меня рвало. А вот Анджу, вся красная от злости, защищала меня от придирок моей матери. Видела Анджу, плачущую в моей кровати, когда она узнала, что ее мечты о колледже никогда не сбудутся. Анджу с сияющим, как звездное небо, лицом, рассказывающую мне о Суниле. Но среди этих картинок всегда всплывало воспоминание о дне нашей свадьбы. Под прозрачным, с золотистыми искорками покрывалом ее глаза словно были высечены из черного мрамора, когда она смотрела то на Сунила, то на меня.

Казалось, что эта вуаль превратилась в ледяную стену золота между нами. После того как Сунил уехал в Америку и Анджу вернулась в наш дом — она так и не сказала почему — я звонила несколько раз, чтобы узнать, как ее дела. По ее коротким фразам и неловким паузам я понимала, что она очень скучала по Сунилу, что ей очень хотелось поговорить о нем. Но каждый раз, когда я спрашивала, как он живет там, совсем один в Америке, она отвечала очень резко, словно не хотела посвящать меня в детали жизни мужа. Каждый раз наш разговор заканчивался обсуждением всяких глупостей — погоды, еды, фильмов, — так, как мы клялись никогда не делать. После этих телефонных звонков слезы наворачивались у меня на глаза. Я хотела возненавидеть Сунила за его легкое американское обаяние. Он ворвался в наши жизни бездумно, как торнадо. Но как я могла ненавидеть человека, от которого зависело счастье моей сестры? Мне хотелось спросить у Бога, это ли моя награда за мою жертву ради Анджу. Глупый, конечно, вопрос. Я сделала то, что должна была сделать. И вознаграждение — не то, о чем тут можно было говорить.

Но сегодня, стоя у окна, я отбросила старые печали. Я была так взбудоражена, что не могла усидеть на месте. Я даже начала напевать песню, очень тихо, чтобы не разбудить Рамеша. Вчера, после долгого молчания, мне позвонила Анджу, чтобы сообщить, что ее виза готова, и через три недели она уедет в Америку. Казалось, что радость, переполнявшая ее, передавалась по телефонным проводам. А в мое сердце вонзился ледяной нож: как далеко теперь будет моя милая кузина от всего знакомого. И как далеко от меня. Я молилась, чтобы она была счастлива тем, что найдет на другой стороне земли.

— Пожалуйста, приезжай к нам в Бардхаман, чтобы мы увиделись перед твоим отъездом, — умоляла я.

Анджу колебалась. Я чувствовала, как она лихорадочно придумывает отговорку, чтобы не приезжать — как и всякий раз, когда я приглашала ее. Но, наконец, она неуверенно согласилась. Анджу приезжала сегодня. Мое сердце бешено колотилось в груди от радости. Но еще было немного страшно. Что она скажет, когда посмотрит на мой новый дом своим умным, придирчивым взглядом? А на новую меня?


24
Анджу

Всю дорогу в поезде до Бардхамана я изнывала от жары и неудобств и злилась на себя. Ну почему я не сказала Судхе, что слишком занята? Мы обе будем чувствовать себя неловко, пытаясь найти безопасные темы для разговора, избегая упоминания имени Сунила, как зыбучих песков, которые готовы были нас засосать, совсем как в сказках Пиши.

Кого только не было в битком набитом вагоне первого класса: пассажиров, попрошаек, разносчиков, торгующих всем, начиная от леденцов, обсыпанных сахаром, до магических целебных снадобий. Большинство не удосужилось купить билеты, и я чувствовала себя обманутой — такая несправедливость расстраивала. Я рассматривала старуху, сидящую на корточках у моих ног, с корзиной вонючих, пронзительно пищащих цыплят. Она почесала у себя под мышкой и улыбнулась мне, показав зубы, покрытые пятнами от бетеля.

Мамы не хотели, чтобы я ехала на поезде, меня мог отвезти Сингх-джи, но я отказалась, сказав, что уже достаточно взрослая, чтобы путешествовать одной. На поезде дорога занимала всего несколько часов. Сингх-джи подбросил бы меня до станции, а там меня бы встретила Судха — что могло быть безопаснее? И разве они сами не твердили все эти годы, что как только я выйду замуж, им больше не придется волноваться о моей репутации?

— Я волнуюсь, потому что ты никуда не ездила одна, — сказала мама.

— И в поездах всегда полно народу, — добавила Пиши.

Они так расстроились, что я уже была готова уступить, но тут вмешалась тетя Налини:

— Опять ты упрямишься, хочешь чтобы всё было по-твоему. Что скажет твой свекор, когда узнает, что мы купили тебе билет и посадили в общественный транспорт, как простую служанку?

Упоминание свекра тут же испортило мне настроение, и я стала спорить. Я напомнила им о том, что меньше чем через месяц я поеду в Америку одна. И как я научусь путешествовать, если никогда не буду этого делать? Я спорила до тех пор, пока мама не сказала, что если я так этого хочу, то могу ехать.

И вот я сидела в душном вагоне, пропахшем куриным пометом, и никого, кроме себя, не могла в том винить.

Наконец поезд, резко дернувшись, остановился в Бардхамане. Моя одежда прилипла к мокрой спине, а глаза покраснели от паровозного дыма. Я сошла с поезда в ужасном настроении. Но как только я увидела широкую улыбку и искреннюю радость на лице Судхи, стоящей на вокзале, стены, которые я возвела вокруг себя, обрушились, как карточный домик. Мое сердце оттаяло, словно орошенное весенним дождем. Бросив сумки, я протянула руки, чтобы обнять ее. Несмотря на все опасения, океаны, которые скоро разделят нас, и мужчин, вставших между нами, я никогда не смогла бы разлюбить Судху. Она была частью моей жизни, моей судьбой.

* * *

Дом Саньялов не понравился мне с первого взгляда. Кирпичное неуклюжее здание сразу показалось зловещим, а увидев его массивную дверь, способную выдержать натиск армии захватчиков, я содрогнулась. А может, наоборот — такая дверь должна была удерживать людей внутри? Раздался скрип засова, после чего дверь открылась, и я увидела перед собой миссис Саньял.

Годы спустя я не раз буду вспоминать эту встречу, пытаясь восстановить в памяти детали. Мне будет сложно очистить увиденное от впечатлений, пришедших позже, но в одном я буду уверена всегда. Хоть миссис Саньял и была весьма любезна, когда она смотрела на меня, я чувствовала, что ее взгляд, словно солнечный луч, проходящий через увеличительное стекло, прожигал меня насквозь — как будто она пыталась понять, какое влияние я могу оказать на ее невестку.

— Входи, дорогая Анджу, — сказала она.

Позади нее я заметила на стене огромную деревянную панель, на которой были вырезаны фигуры со свирепыми лицами, когтями и оружием в руках. Она, заметив, мой взгляд, улыбнулась:

— Это якши[54], они охраняют дом. Проходите, проходите. Я очень рада, что вы наконец приехали!

Я уже было открыла рот, чтобы поблагодарить миссис Саньял, как она добавила:

— Как только Натун-бау узнала, что вы приедете, она стала сама не своя от радости и ничем не могла заниматься.

В этих в общем-то безобидных словах явно слышался упрек. Я посмотрела на Судху, чтобы увидеть, как она отреагирует, но, к своему изумлению, заметила, что она улыбалась, с почтением отвечая свекрови:

— Я знаю, мама. Как только я узнала о приезде Анджу, от меня не было никакого толка. Но теперь она здесь, и я обязательно исправлюсь.

Когда Судха повела меня наверх в угнетающе большую комнату для гостей, заставленную угнетающе массивной мебелью, я не могла понять: неужели она не слышала то, что слышала я? Или я стала слишком чувствительной из-за своего свекра?

Внизу слышался ласковый голос миссис Саньял:

— Натун-бау, милая, как устроишь кузину, не забудь, что пора раскатывать лепешки для ужина.

* * *

Все время, пока я была в гостях у Судхи, разные мелочи не давали мне покоя, словно укусы муравьев. Мне не нравилось, что Судха не только накрывает каждый раз на стол, но еще и убирает остатки еды и грязные тарелки, даже младших братьев Рамеша. Меня огорчало, что Судха улыбалась как ни в чем не бывало, когда один из мальчишек, дерзкий сопляк, отодвинув от себя тарелку, сказал, что карри из рыбы получилось невкусным. Меня раздражало, что сестра неслась к миссис Саньял по первому зову, чем бы ни была занята. Даже обрывала разговор со мной, извиняясь и попросив меня передохнуть немного.

Но что беспокоило меня больше всего — так это то, что Судха была слишком веселой. Конечно, я не хотела, чтобы она была несчастной. Но эта суетящаяся молодая женщина, которая все так хорошо делала: следила за тем, как служанка доит корову, развешивала одеяла для просушки, жарила свежие сингара, когда братья Рамеша приходили из школы… Разве это была та мечтательная девушка, которая вызывала мое восхищение, а иногда и злость? Которую я любила и хотела защищать? Неужели ей удалось вырезать Ашока из сердца, как раковую опухоль? Или она что-то скрывала от меня?

Однажды днем, сидя во внутреннем дворе под деревом ним, пока Судха штопала носки Рамеша, я спросила, не устала ли она от всей этой работы по дому.

— Почему именно ты должна отдавать грязное белье прачке и забирать его, проверяя всё ли на месте? Почему именно ты должна каждый день составлять список покупок, выдавать специи и резать овощи для приготовления обедов и ужинов? Почему именно ты должна бегать на террасу и проверять…

— Но, Анджу, — перебила меня с удивлением Судха, — никто меня не заставляет, мне нравится помогать свекрови. Кроме того, она уже немолода и не так уж здорова, она всю жизнь работала не покладая рук…

По-моему, миссис Саньял была крепкой, как кожа аллигатора, и готовой пережить нас обеих на десятки лет. Но Судха всегда была склонна видеть только то, что хотела.

— Слуги делают всю тяжелую работу, но ты же знаешь, как это бывает… — тут Судха с умудренным видом покачала головой, прямо как миссис Саньял. — Они разденут тебя на ходу, если ты не будешь приглядывать за ними ежеминутно.

О, моя принцесса из Дворца змей, неужели ты упала настолько низко?

Я не унималась.

— А тебя не беспокоит, что Рамеш постоянно уезжает в командировки, оставляя тебя одну со своей семьей?

Судха пожала плечами.

— Он ничего не может поделать с работой, к тому же это и моя семья. А когда он дома, он очень добр, так что мне не на что жаловаться.

Мне захотелось вытряхнуть эти банальности из ее рта. Неужели ей было довольно доброты, словно она была бездомной собакой? Мне хотелось сказать ей: «Хорошо, Ашока ты забыла, но как же твои другие мечты? Как же собственное дело? Дизайнерская одежда, тафта, шелка, атлас и воздушные кружева?»

Неужели это и был брак, это погружение в посредственность? Одна мысль приводила меня в ужас.

Солнечные пятна скользили по лицу Судхи, когда она взяла порванные штаны одного из мальчиков и продолжила штопать. Ее стежки были очень аккуратными и точными. От игры света в вечернем пыльном воздухе лицо Судхи стало каким-то затуманенным, словно она сидела далеко от меня, похожая на анемону на дне моря, которая может исчезнуть в вихре песка при малейшем изменении течения.

Внезапно я поняла, как хрупко было ее счастье.

Какое я имела право судить мою кузину за тот образ жизни, который она выбрала, чтобы выжить? Какое имела право разочаровываться от того, что она больше не видела себя героиней романтических сказок? Кто я была такая, чтобы говорить, что маленькие радости не так важны, как страсти, которые разбивают жизнь?

Поэтому в оставшиеся дни я старалась принять всё как есть. Мы говорили о наших мамах и старом доме, обо всём прекрасном, что случалось там. Я хвалила Судху за новые вкусные блюда, которые она научилась готовить, и просила добавки. Когда Рамеша не было дома, я спала с Судхой в одной кровати и, когда она засыпала, прижималась лицом к облаку ее волос, разметавшихся по подушке, и вдыхала аромат, чтобы увезти его с собой в Америку.

Когда пришла пора прощаться, мы долго стояли обнявшись. Замужество усложнило наши жизни, разделило нашу верность и привязанность между другими людьми, вывело нас на иные орбиты женской судьбы. Открытия нам предстояло держать при себе. Никогда больше мы не смогли бы жить вместе, как в детстве — когда наши привязанности были просты и нераздельны. Это было бы слишком опасно.

Но какие расстояния не разделяли бы нас, сердца наши всегда будут неразлучны.

В Калькутте на вокзале меня встретил Сингх-джи. Я села в машину, откинулась на знакомое удобное кресло и закрыла глаза. Насколько проще были путешествия, которые я совершала на этой машине в детстве, хоть тогда я и не считала их таковыми. Из моих закрытых глаз катились слезы — не только из-за боли расставания. Причина была и в воспоминаниях, одно за другим всплывавших в голове. Как во время нашей прогулки втроем Рамеш обнимал Судху, но как только появлялась его мать, он даже не смотрел на кузину. Как летела миска с чатни, брошенная отцом Сунила, и во все стороны летели коричневые брызги. День, когда соседка пришла в дом миссис Саньял с внуком, а та, как всегда твердо, улыбнувшись, сказала: «Скоро и я вам буду показывать своего внука». Блестящие, как лезвие ножа, глаза Сунила, стоящего лицом к лицу со своим отцом. Попойки и любовные похождения. Не думай, что я ничего не знаю. Позже, в постели, Сунил даже не стал утруждать себя отрицанием этих обвинений.

— Что-то не так с Судхой-диди? — вопрос Сингх-джи заставил меня вздрогнуть от неожиданности. За все годы, что я его знала, он никогда не начинал разговор сам. На фоне темной бороды его лицо в шрамах казалось бледнее, чем обычно. Конечно, он ведь волновался! У них всегда с Судхой были особенные отношения, дружба заговорщиков, установившаяся с тех пор, когда Сингх-джи останавливал свою машину, чтобы Судха могла раздать свои сладости. Кроме того, он очень сильно рисковал, когда помогал Судхе и Ашоку. Я пожалела, что не подумала об этом раньше и отказалась от того, чтобы Сингх-джи вез меня в Бардхаман. Теперь, скорее всего, он очень долго не увидит Судху, потому что миссис Саньял не позволит «Натун-бау» куда-либо ездить.

— У нее всё хорошо, — успокоила я Сингх-джи. — Она всем очень нравится в новом доме.

— Да, им повезло, — многозначительно кивнул Сингх-джи головой и тут же с мягкостью добавил: — И вашей новой семье тоже повезло.

Повинуясь внезапному порыву, я спросила:

— Сингх-джи, как ты думаешь, мы будем счастливы в домах наших мужей? — но тут же с досадой подумала, что сделала это зря. Ну что мне мог сказать пожилой человек кроме ничего не значащих традиционных слов: «Да, конечно», — или: «Будем молиться об этом».

Но я ошиблась.

— Вы должны сами строить свое счастье, Анджу-диди, — сказал Сингх-джи со страстью, которая меня поразила. — Вы должны быть мудры, чтобы разглядеть его. А если счастья нет, несмотря на все ваши усилия, нужно что-то делать и с этим.

Мне хотелось спросить, что можно сделать, чтобы удержать ускользающее счастье, но мы уже подъезжали к воротам, и в конце разбитой подъездной дороги я увидела стоящих под потрескавшейся мраморной аркой мам, с напряженными лицами, которые были похожи на колеблющиеся на ветру огоньки.


25
Судха

Иногда, когда я думала, что с тех пор, как я надела на шею Рамеша свадебную гирлянду, прошло уже больше трех лет, мне не верилось в это. Дни, похожие друг на друга, гипнотизировали своей ровностью, словно поверхность бассейна, куда никогда ничего не падало: ни листа, ни камня, ни человеческой жизни. Я знала, что во мне нуждаются, знала, что нравлюсь своей новой семье. Потому не чувствовала себя несчастной.

Даже секс с Рамешем — а спустя несколько месяцев, когда Рамеш положил свою руку мне на грудь, я позволила ему взять то, что принадлежало ему по праву — был лишь незначительным беспокойством. Я обнаружила, что если очень постараться, то можно не думать о том, что делают с моим телом.

Я была очень рада, что жизнь Анджу, судя по письмам, очень отличалась от моей. Размеренный ритм моей жизни довел бы ее до отчаяния — я поняла это еще во время ее короткого визита. Ее беспокойство, хоть она и пыталась его скрыть, передалось мне и повлияло на остальных. Мальчики были капризней, чем обычно, а Рамеш, напротив, был еще тише. А моя свекровь, которая обычно была занята хлопотами по дому, приходила буквально через каждые двадцать минут под самыми пустячными предлогами, словно следила за мной и Анджу. Поэтому, когда моя кузина уезжала, мне было грустно, но несчастной я себя не чувствовала. Как бы я ни любила ее, она напоминала мне обо всём, от чего я отказалась.

Может быть, и было хорошо, что теперь всё, что нам оставалось друг от друга — наши письма. Письма были настолько удобнее и проще людей. В письмах мир можно было ужать до крохотного окошка, приукрасить, как отретушированную фотографию. Это больше относилось к моим письмам. А письма Анджу переполняли чувства и мысли. Но так как они были заключены в безмолвный белый прямоугольный лист, я могла спокойно читать их, не заботясь о том, что откровенность и честность Анджу могут кого-то задеть.

Но даже с письмами иногда бывали проблемы. В семье Рамеша почту приносили в обед. Как только я замечала мелькнувший среди счетов, журналов для мальчиков и реклам аюрведических лекарств голубой конверт из Америки, сердце мое тут же начинало биться быстрее. Я брала его и, открыв, очень быстро просматривала, едва понимая половину, потому что уже через минуту моя свекровь спрашивала, как дела у Анджу. По ее холодному и сдержанному тону я понимала, что она считала нужным, чтобы я показала ей письмо. Но как бы мне ни хотелось ее одобрения, я не могла сделать этого, потому что пообещала Анджу, что не буду показывать ее письма свекрови.


Вечером, когда все расходились по комнатам, я шла в ванную. Я включала тусклую лампочку и, прислонившись к баку с водой, читала письмо — уже медленно, вдумчиво, стараясь запомнить каждое слово. В шорохе листов слышался страстный голос Анджу, пытающейся показать мне свой новый мир. Я представляла ее спальню, шелковое покрывало на кровати, которое мы купили с ней на ярмарке в Майдане, вазу с сухим камышом, который они с Сунилом нарвали на прогулке; ужин в китайском ресторане, куда они ходили в прошлые выходные. Я пыталась повторить шепотом необыкновенные, экзотические слова: чоу-фун, му-шу, тушеный тофу, радуясь, что в жизни Анджу так много нового и интересного. В следующем письме я обращалась к ней «Анджу, повелительница палочек». А когда я узнала из ее очередного письма, что у нее начались занятия в местном колледже, и прочла описания странных американских стульев с прикрепленными к ним маленькими столиками, то плакала от радости.

На следующий день, когда я оставалась на кухне одна, я доставала из-за пазухи письмо, которое я не вынимала всю ночь, и бросала в огонь кухонной печи. Я смотрела, как оно, скручиваясь, превращается в пепел, и думала о том, как Анджу избавляется от моих писем. Хотя, конечно, у нее не было особых причин для этого. Мои письма были спокойными и пресными, как детское пюре из риса и молока. Потому что теперь у Судхи, которая когда-то была хранительницей секретов, не было ни одного секрета, которым стоило бы поделиться. Я решила, что в новой жизни, которую я построила на пепле моей любви и боли, мне не нужно счастье. Каким безупречным и обыденным было мое существование. Но только до сегодняшнего дня.

* * *

В доме царила суматоха — из Бахрампура к нам в гости приехала тетя Рамеша, Тарини — сестра его покойного отца. И приехала не одна, а со старшим сыном и его молодой женой, служанкой, шофером, доктором и несколькими обедневшими родственницами, которые были ее наперсницами и шпионками. И свекровь решила произвести впечатление на всю эту толпу, даже если ей придется умереть.

Как мне рассказал Рамеш, соперничество длилось десятилетиями, оно возникло в тот день, когда моя свекровь только-только вышла замуж, а тетя Тарини, сама еще будучи совсем девчонкой, посмотрела на миссис Саньял, сморщила нос и сказала: «О боже, эти украшения твой отец подарил тебе на свадьбу? У нас даже служанки носят украшения получше!» Моя свекровь была из небогатой семьи, ее отец даже был вынужден заложить свой дом, чтобы собрать приданое дочери. Потому с того самого дня обида на тетю Тарини затаилась в глубине души миссис Саньял и не давала ей покоя. Годы спустя, когда муж тети Тарини ушел от нее и стал жить с любовницей, моя свекровь сказала, что прекрасно понимает, почему несчастный мужчина так поступил. На что тетя Тарини, в свою очередь, остроумно заметила, что она, по крайней мере, не свела в могилу мужа.

На моей свадьбе она подарила мне точно такое же шелковое сари, какое купила мне свекровь для праздничных церемоний, но с более богатой вышивкой. В ответ моя свекровь подарила в прошлом году на свадьбу невестке тети Тарини чудовищно тяжелое золотое ожерелье в семь рядов. Рамеш попытался возразить, что нам такое, в сущности, не по карману, да и зачем? Но миссис Саньял отмахнулась от его слов, как от мух, как она всегда поступала, если Рамеш робко пытался возражать ей. И он, как обычно, уступил ей.

Тетя Тарини приехала с шестью чемоданами подарков для нашей семьи, включая подарки для прислуги и соседей. Мне страшно было даже представить, чем ей ответит моя свекровь через год, во время нашего визита в Бахрампур.

Я сидела на полу в кухне, давая распоряжения служанке, какие специи нужны для приготовления невероятного ужина, чтобы обеспечить тете Тарини изжогу на целую неделю, как вдруг ворвалась свекровь. Сначала я подумала, что она пришла посмотреть на огромных омаров, сердито щелкающих клешнями на дне металлической миски, купленных сегодня утром на рынке. В Бахрампуре практически невозможно было достать хорошие морепродукты, и свекровь с ликующим видом призналась мне накануне, что ждет не дождется увидеть лицо тети Тарини, когда на стол подадут карри из омаров.

Но приглядевшись, я увидела, что она вне себя от ярости: губы у нее были плотно сжаты, а в глазах сверкали молнии. Я даже растерялась, когда увидела ее такой, потому что она всегда была похожа на огромное дерево баньяна с толстыми корнями, которое давало всей семье спасительную тень.

— Что случилось? — спросила я, в глубине души желая, чтобы тетя Тарини никогда не покидала Бахрампур. — Что она сделала теперь?

Свекровь уставилась на служанку, и та поспешно выбежала из кухни.

— Дипа, — с яростью выдохнула свекровь.

Дипой звали невестку тети Тарини, пухленькую и милую девушку, которая почти всё время молчала. На ее свадьбе мне показалось, что она понравилась моей свекрови. «Какая она хорошенькая, — всё повторяла она гостям, — почти такая же, как Судха». И еще прибавляла: «Хорошо, что у нее такой спокойный нрав, он ей очень пригодится в общении с Тарини».

Что могла сделать тихая Дипа, чтобы привести мою свекровь в такое состояние?

— Она беременна, — язвительно сказала свекровь и осуждающе посмотрела на меня.

Бетонный кухонный пол вдруг стал ледяным, как и мои колени и бедра. Куски льда с хрустом заполняли мою грудь. Последние два года мы с Рамешем безуспешно пытались зачать ребенка.

Как же я хотела дитя, чтобы заполнить пустоту внутри. Иногда, когда я лежала бесконечными ночами рядом с Рамешем, пытаясь не думать об Ашоке, мечта о ребенке захлестывала меня с головой, становясь даже больше любви, оставленной позади. Не знаю, как так вышло. Может быть, я чувствовала, что материнство — мой последний шанс стать счастливой. Может, я надеялась, что оно вернет мне то, что я потеряла после замужества. А может, дело было в том, что желания лежат в самой сердцевине человеческого существования. Когда мы отказываемся от одной мечты, то должны найти другую, чтобы направить на нее всю свою энергию — иначе мы умираем.

Конечно, для моей свекрови мечта о внуке тоже была главной целью в ее жизни, хоть она и старалась скрывать свои тревоги. Тем не менее каждый раз она с нетерпением в голосе спрашивала, были ли у меня месячные. И когда я виновато кивала головой, разочарование в ее глазах было для меня хуже любых слов.

Но сегодня она не могла смолчать.

— Когда эта женщина сказала мне, что скоро станет бабушкой, — выплюнула моя свекровь, — она так сочувственно покачала головой и с невинным видом спросила: «А сколько времени уже прошло со дня свадьбы Рамеша?», словно не знает сколько. «О боже, уже больше трех лет? На твоем месте я бы отвела Судху к врачу». А потом она замолчала, и, похлопав свою невестку по руке, сахарным голосом сказала, чтобы она пошла отдохнула, и добавила: «Мы же не хотим, чтобы с моим внуком что-нибудь случилось, правильно?» Я спросила, почему она так уверена, что будет мальчик, на что она ответила, что они были в каком-то странном медицинском центре в Калькутте, где есть специальные аппараты, позволяющие заглянуть в женский живот и узнать всё.

Сказав это, свекровь с ненавистью пнула миску с омарами, которые снова начали ожесточенно щелкать клешнями. Все ее планы одержать победу над тетей Тарини рухнули. В конце концов, ни один омар, даже самый большой в мире, не сравнился бы с внуком.

Потом свекровь задумчиво посмотрела на меня, сузив глаза. И я увидела, что она не намерена так просто сдаваться. Она точно что-то задумала. Под ее ледяным взглядом мне стало еще холоднее. Как если бы я была неодушевленным предметом — скалой, которую нужно преодолеть на пути к цели. Или уничтожить.


26
Анджу

Я придерживала сумку с продуктами на бедре, убирала короткие волосы, которые лезли в лицо, и пыталась открыть дверь квартиры. Ключ, как всегда, застрял в замке, и мне приходилось дергать его из стороны в сторону, что стоило больших усилий, так как ко всему прочему в руках у меня был еще и пиджак Сунила, который я забрала из химчистки. Я почувствовала, что сумка — с яйцами! — начала выскальзывать, и я, сделав невероятное движение рукой, подхватила ее, но уронила пиджак. Письма, которые я только что достала из почтового ящика, рассыпались по придверному коврику: счета, купоны на пиццу, рекламные листовки со стандартными обращениями… Под рекламой распродажи в универмаге «Сирз» в честь Дня поминовения, я увидела конверт знакомого кремового цвета. Мое сердце замерло еще до того, как я увидела свое имя, написанное аккуратным почерком моей мамы, — в последнее время из дома стали приходить нерадостные вести.

— Черт! — сказала я, неуклюже наклоняясь, чтобы подобрать упавшие конверты. — Черт!

Из всех американских выражений, которые я с жадностью переняла за три года жизни здесь, это стало самым любимым. Его взрывная, краткая точность выражала то, что я часто чувствовала. Мне, правда, приходилось сдерживать себя при Суниле, потому что он считал, что девушка не должна так выражаться. Я заметила, что за рулем он выражался и почище, но он заявил, что это было совсем другое дело.

Наконец, дверь открылась с возмущенным скрипом, но я чуть помедлила на пороге. Даже сейчас мне не нравилось входить в пустую квартиру. Застоявшийся воздух пустующей квартиры походил на запах давно пересохшего колодца, и каждый раз мне становилось не по себе. Именно в такие минуты я остро ощущала тоску по дому, в котором прошло мое детство. Как раньше меня раздражала вечная суматоха в доме, в котором постоянно толкались молочники, зеленщики, Рамур-ма кричала на соседского кота, проскользнувшего на кухню, Пиши звала меня мыться. Сейчас я была бы рада даже тетушкам, чайным подружкам тети Налини!

Войдя в квартиру, я бросила вещи на кухонный стол и упала на кушетку. Я была на ногах с самого утра: сначала отвезла Сунила на железнодорожный вокзал, потом поехала на занятия в колледже, после чего побежала в библиотеку. Потом — за продуктами в магазин и в химчистку. Настроение у меня было просто ужасным — как всегда, когда я бывала голодна. Еще и потому, что знала — еды не будет, пока я что-нибудь не приготовлю. Одним из главных открытий, которые я сделала, приехав в Америку, было то, что я ненавижу готовить.

Не то чтобы у меня было много времени на готовку. Через полчаса я должна была встретить Сунила на вокзале, дорога до которого займет целых пятнадцать минут. Поэтому нам опять придется ужинать замороженными буритос[55]. Я знала, что скажет Сунил. Точнее, ничего не скажет, а только посмотрит на меня так, словно вся его жизнь — непосильная ноша, и догадайтесь, кто в этом виноват. Этот взгляд доводил меня до белого каления, но сегодня я не собиралась ссориться, потому что должна была сберечь силы на письмо из Индии. Поэтому я сползла с кушетки и пошла на кухню. Бросила на сковородку нарезанный лук, помидоры и немного специй, добавила рис, чтобы потом съесть его с лепешками. Я прикрутила огонь, хоть Сунил и говорил, что оставлять плиту включенной без присмотра опасно, вытерла руки об джинсы и, выйдя из квартиры, помчалась вниз по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. Конечно же, мне пришлось проскакивать на красный свет по дороге на вокзал, а когда на перекрестке я не успела вовремя повернуть, водитель позади меня стал сигналить и заорал:

— Слепая идиотка!

Совсем не такой я представляла себе жизнь в Америке…

* * *

После ужина, который, на удивление, оказался не таким уж плохим, хоть и был приготовлен по принципу «дешево и сердито», Сунил сел за компьютер, а я устроилась на диване с книгами и письмом, которое так и не решилась открыть. Сунил поставил кассету с джазом в старый магнитофон. Комната наполнилась меланхоличными и в то же время непокорными звуками, которые словно были сотканы из воздушных золотых нитей. Они просачивались в меня, и я поняла, что сгущала краски днем. Сунил уже не раз говорил, что я склонна преувеличивать.

Сунил увлеченно работал над программой, слегка наклонившись к монитору. Иногда я злилась, что он уделял компьютеру больше времени, чем мне, но бывало, и очаровывалась его занятием. У меня появлялся благоговейный трепет, когда я видела, как он целиком поглощен цифрами, мелькающими на экране, как легко бегали его пальцы по клавиатуре. Мне даже казалось, что в такие минуты я могу узнать о нем больше, чем если бы мы просто разговаривали.

А мне хотелось узнать его получше, потому что Сунил был непростым человеком с сотней лиц. Даже спустя столько времени после свадьбы я не могла сказать, какое из его лиц настоящее, а какое — просто маска. Каждую неделю, как любящий сын, он писал письма своей матери, в которых никогда не упоминал об отце. Но зато ежемесячно Сунил высылал ему чек на приличную сумму денег, больше, чем мы могли себе позволить. Однажды я заикнулась об этом, но он резко оборвал меня, сказав, что покупает свою свободу. Когда я заболела прошлой зимой, он сидел всю ночь рядом и массировал мне ступни, смазывал их согревающей мазью и держал таз, пока меня рвало. Но однажды, когда у меня закончилась бумага для письма и я решила поискать ее в ящике его стола, Сунил наорал на меня, заявив, что я лезу в его личные дела.

Сунил очень сильно отличался от многих индийских мужчин, которых я знала, он поддерживал меня изо всех сил, чтобы я чувствовала себя комфортно в чужой стране. Он оплатил мне водительские курсы, познакомил со своими коллегами. Он купил мне джинсы и туристические ботинки, а когда я сказала, что хочу короткую стрижку, ответил: «Конечно, делай, если тебе хочется!» Мы ходили с ним по магазинам, театрам, на танцы и прогуливались по побережью океана. И, наконец, несмотря на то что у нас было не так много денег, он с радостью согласился, чтобы я училась в колледже на отделении литературы.

Но однажды вечером, когда я предложила ему вместе почитать Вирджинию Вулф, он наотрез отказался:

— Вся эта заумь не для меня.

— Но ты же купил все ее книги в нашем магазине! — ответила я, разочарованная и сбитая с толку. — Я думала, она тебе нравится.

— He-а… Просто в письме, которое мы получили от твоей матери, было написано, что Вирджиния Вулф — твоя любимая писательница, вот я и подумал, что это прекрасный предлог, чтобы завязать разговор.

Мои щеки пылали. Я чувствовала себя обманутой и использованной.

— А потом, когда я увидел, как ты вся загорелась, рассказывая о ней, то подумал, что будет здорово, если я куплю собрание сочинений для тебя. В долларах они стоили совсем немного, — сказал Сунил, взяв один из своих компьютерных журналов, и стал небрежно листать его, не замечая или не обращая внимания на то, как я расстроилась. Было очевидно, что он не считал, что обманул меня.

Я стала вспоминать молодого человека, в которого влюбилась в тот день. Мне казалось, что от его шелковой курты кремового цвета исходило сияние. И вот теперь мы сидели в тесной квартире, и я смотрела на плящущие тени, которые мы отбрасывали в свете настольной лампы. Неужели романтические мечты всегда заканчиваются вот так? Может быть, эта мысль мелькнула и в голове Сунила, когда он увидел меня на автостоянке — усталую, раздраженную женщину со спутанными волосами и с пятнами соуса на джинсах?

Иногда Сунил сам ездил на работу на машине и приезжал не раньше полуночи, пока я сходила с ума от злости и беспокойства. Я знала, что он не в офисе — по крайней мере трубку он не брал, — и когда он наконец возвращался, я набрасывалась на него с обвинениями, а он только пожимал плечами и говорил, что у него тоже есть своя жизнь.

— Что ты имеешь в виду? — орала я, хватая его за лацканы. — Что ты имеешь в виду, черт возьми?

Каждый раз я старалась сдерживаться, чтобы не выискивать компромата — неосторожно сказанных слов, запаха алкоголя, или, еще хуже — чужих духов. Я ненавидела себя за то, что опустилась до этого, что обнюхивала его, когда он возвращался, как подозрительная стерва. А он спокойно отталкивал мои руки и шел в ванную чистить зубы.

* * *

Иногда я подумывала о том, чтобы расстаться с Сунилом и уехать обратно в Калькутту, но я знала, что никогда так не сделаю. Не потому, что я боялась пересудов и не потому, что мать была бы опечалена и встревожена. И даже не потому, что я не могла сделать шаг назад и вернуться к прежней жизни, оставленной позади, которую я прижгла, как рану.

А потому, что теперь — сумбурно, темно и ненасытно — я любила Сунила сильнее, чем когда-либо.

* * *

Сложнее всего для меня было понять, что чувствовал Сунил к Судхе. Уже очень давно мы не вспоминали ее. Время от времени он спрашивал меня о мамах — и то, скорее, из вежливости, — но никогда не говорил о ней, даже когда приносил из почтового ящика ее письма.

Какое-то время я даже была рада, что Сунил не вспоминал о Судхе — я еще не забыла день нашей свадьбы. Несмотря на всю страстность мужа в любви, на ласковые слова, которые он шептал мне по ночам, мне достаточно было закрыть глаза, и я видела выражение лица Сунила, когда он смотрел на Судху, как он поднял ее носовой платок. Никогда больше я не видела у него таких широко распахнутых, безумных глаз, даже в высшие мгновения страсти.

Но молчание имело свою скрытую силу. Мы никогда не говорили о Судхе, а она сидела между нами, когда мы смотрели телевизор, ее ладонь касалась нас, когда за столом мы тянулись к кувшину с соком или графину с вином. Во время воскресных поездок за город мы встречались с ней глазами в зеркале, а когда лежали ночью в постели, тянулись друг к другу сквозь ее призрак. Я боялась этого призрака, созданный нами. То не была моя любимая сестра, с ее страхами и причудливыми фантазиями, девушка, которая хотела так многого и удовольствовалась столь малым. Это была Судха, застывшая в памяти Сунила в пышном свадебном наряде, такая же далекая и загадочная, как принцесса из Дворца змей. Как могла я иметь надежду сравняться с ней? Как могла требовать от мужа забыть ее?

Поэтому я стала понемногу рассказывать Сунилу о нашем детстве, наших проделках и наказаниях. Сунил ничего не говорил, но я чувствовала, что он замирал, как будто каждая его клеточка прислушивалась. И всё же я продолжала: рассказывала о неизменной любви Судхи к матери, ее мечтах стать известным модельером, ее вере в падающие звезды. Особенно я старалась изобразить Судху хорошей женой, любимой в своей новой семье, и счастливой. Возможно, я слегка преувеличивала, но, в конце концов, человеку свойственно защищать то, что принадлежит ему.

Рассказывая Сунилу о кузине, я всё больше понимала, как мне не хватало Судхи, как хотелось поделиться с ней своими тревогами. В письмах я говорила только о лучших и ярких сторонах жизни в Америке — наверное, из желания оградить ее от беспокойства или желания показать, какой счастливый брак у нас с Сунилом.

Письма Судхи были ненамного честнее моих. Иногда она с восторгом описывала мне празднование Дурга-пуджи в доме ее свекрови, или как чудесно она провела время, поехав вместе с Рамешем на открытие моста, построенного по его проекту. Но это была лишь внешняя сторона, и когда я читала письма Судхи, мне хотелось встряхнуть ее, чтобы она впустила меня в свою настоящую жизнь.

Письма матери были чуть откровеннее, хотя она старалась приуменьшить всё, что могло обеспокоить меня, не понимая, что лишь сводила меня этим с ума. Когда она писала, что не очень хорошо себя чувствует, я представляла, что у нее опять случился сердечный приступ. Когда говорила, что денег не всегда хватает, я тут же начинала думать, что они живут на рисе и воде. Я уже сто раз просила ее продать этот огромный дом, постоянно требовавший ремонта, — земля, на которой он стоял, была довольно дорога — но каждый раз она отвечала мне, что это немыслимо. У Пиши и у тети Налини ничего нет, кроме этого дома, да и она сама прожила в нем почти всю свою жизнь, и хотела в нем умереть.

А в последнее время мама все чаще стала писать о Судхе, и эти письма беспокоили меня больше прочих. Потому я и сидела, зажав в руке кремовый конверт, не решаясь его открыть.

В первый раз моя мать узнала о том, что у Судхи какая-то проблема, от тетушек, которые всё так же регулярно приходили на чай. Сестра одной из них жила в Бахрампуре и была знакома с тетей Рамеша, которая всем разбалтывала о том, что с Судхой что-то не так, потому что уже прошло четыре года, а у нее всё еще не было ребенка. Тетя Налини восприняла это как личное оскорбление и уже была готова написать гневное письмо тете Рамеша о том, что это с ним не всё в порядке, а не с ее дочерью. Но мама остановила ее. Глупые сплетни лучше игнорировать, сказала она. Если бы у Судхи была проблема со здоровьем или с ней плохо обращались в новой семье, то она сказала бы им об этом.

Прочитав эти строки, я вздохнула. Мама жила в мире, в котором всё было просто и честно. Она забыла, как бывает тяжело балансировать, пытаясь сохранить отношения с близкими людьми.

Но несколько месяцев спустя миссис Саньял сказала моей матери по телефону, что они немного беспокоятся, нет, ничего серьезного, но они считают, что Судхе следует показаться доктору в Бардхамане. Мать захотела поговорить с Судхой, но она отвечала односложно, повторяя одно и то же: «Не беспокойтесь, всё хорошо». Но что еще она могла ответить, когда рядом стояла миссис Саньял?

Что больше всего не давало мне покоя, так это то, что Судха продолжала присылать радостные письма, ни слова не упоминая об этом. Я понимала, что она, возможно, не хочет поливать грязью свою свекровь, но почему она никогда не писала, как сама относится к тому, что не может забеременеть? Вместе мы погоревали и погневались бы, и придумали, что делать, как и прежде, в детстве. Мысль о том, что Судха больше не обращалась ко мне со своими бедами, а предпочитала ложь (а как еще было назвать ее письма?), терзала меня всё больше и больше, а, как сказала бы Пиши, сломанный кончик иглы, впившийся в тело, обязательно доберется до сердца.

В сегодняшнем письме мама написала, что доктор из Бардхамана сказал, что Судха совершенно здорова, и на несколько недель все успокоились. Но теперь миссис Саньял настаивала на осмотре у еще одного врача. Поэтому она собиралась привезти Судху в Калькутту на прием к одному из лучших гинекологов.

Я пришла в ярость, читая письмо. Я представила, как Судха, такая беспомощная и смущенная, лежала в гинекологическом кресле с широко раздвинутыми ногами, пока внутри ее ощупывал и проверял грубыми руками доктор. Какой униженной она должна была себя чувствовать. На этот раз я была полностью согласна с тетей Налини — это Рамешу нужно было показаться врачу. Книги упали с глухим стуком на пол, когда я вскочила с дивана и начала беспокойно ходить по комнате.

— В чем дело? — спросил Сунил.

Я всё рассказала, и с каждым словом во мне нарастала ярость.

— Это так несправедливо. Почему все всегда считают, что проблема именно в женщине? Почему женщина виновата, пока не докажет обратного? И даже если она докажет, что ее вины тут нет, то всё равно продолжает страдать. Почему?

— В мире существует очень много вопросов, на которые нет ответов, Анджу. Просто так происходит, и всё. У Судхи не самая плохая свекровь, бывают и хуже. Ты, наверное, слышала всякие истории, когда жила в Калькутте, про то, что бывает с бездетными женщинами…

Я в изумлении посмотрела на Сунила. Меня просто взбесил его скрытый намек мне, когда он произнес «бездетные женщины», и его спокойный тон, словно мы говорили о каких-нибудь христианских мученицах из далекого прошлого, а не о моей кузине.

Может, всё дело было в том, что я была на взводе, но в его фразе мне послышался еще один намек: видишь, как тебе повезло, что у тебя такая легкая жизнь в свободной Америке с таким великодушным мужем, как я.

— Тебе ведь совершенно наплевать на то, что происходит с Судхой, правда?

— Ты не можешь этого знать, — ответил Сунил очень тихо. Звук его голоса был похож на шорох вынимаемого из ножен кинжала.

Но я была слишком расстроена, чтобы остановиться.

— Ты даже не видишь ничего плохого в таком отношении к женщине. Может, ты еще, как все индийские мужчины, считаешь, что женщина — всего лишь машина для рождения детей?

— Прошу тебя, Анджали, не кричи, — ледяным голосом сказал Сунил. По тому, что он назвал меня полным именем, я могла точно сказать, что он очень расстроен. — Хоть иногда постарайся сначала выслушать, а потом нападать. Если ты хорошенько подумаешь о своей жизни, обо всём, что тебе позволено делать, может, тогда ты будешь хоть немного…

Он внезапно замолчал, но я, конечно же, поняла, какое слово он хотел сказать. Благодарна, благодарна, благодарна

Сунил схватил ключи от квартиры со стола, набросил на плечи пиджак и исчез за дверью, не дав мне опомниться. Ушел, не поцеловав меня, как обычно, не сказав, что вернется.

Я стояла посреди пустой комнаты, внутри у меня всё горело от невысказанных слов, и чувствовала, что сейчас расплачусь. У нас уже было несколько серьезных ссор, но он никогда вот так не уходил. В сердце закралось дурное предчувствие, ощущение, что моя жизнь переворачивается, словно лодка в шторм. «Что, если он не вернется?» — испуганно шептал голос внутри.

— Конечно, вернется, — сказала я вслух, чтобы успокоить саму себя. — Видишь, компьютер включен.

Но внутренний голос не затихал: теперь, когда Сунил понял, что можно вот так вот просто уйти посреди ссоры, не повторится ли это снова? И снова? У меня не было ответа.

Я продолжала метаться по комнате, пиная мебель, а потом пошла на кухню, достала из холодильника мороженое и начала жадно есть прямо из коробки. «Это не моя вина, что он не может сдержаться», — бормотала я. Он должен был понять, как я расстроилась из-за Судхи. Я немного поплакала от жалости к себе. Как несправедлив был этот мир, где мы, женщины не только должны были выходить замуж, но еще и быть благодарными за это.

Но тут мне стало стыдно, что я так увлеклась собой. Возьми себя в руки, Анджу. Речь не о тебе. Подумай хоть немного о том, как помочь Судхе. А ты должна ей помочь, попросит она тебя или нет. Не важно, что она не рассказала тебе о своих бедах. Она по-прежнему сестра твоего сердца, та, которой ты помогла появиться на свет, та, за которую ты в ответе.

Я взяла блокнот и набросала план действий. Моя мать обязательно должна была убедить Судху остаться на несколько дней в Калькутте после визита к врачу. Тогда я позвоню домой и выясню всю правду у Судхи, узнаю, насколько всё плохо со свекровью. Как ведет себя ее муж. Чего хочет она сама. И когда я выясню все это, я буду знать, что делать.


27
Судха

Когда я была ребенком, то знала, чего ждать от людей, так или иначе. От своих близких, во всяком случае: от Анджу, Пиши, Гури-ма, даже от матери. Я знала, что злило их, а что радовало. И хотя их поступки иногда удивляли, мотивы были ясны, и, несмотря на кажущиеся внешние сложности, в душе они были простыми людьми. И я верила, что все люди такие.

Но теперь, глядя на свекровь, я больше так не думала.

Она была похожа на залитую солнцем цветочную поляну, которой ты сначала восхищаешься, а потом, ступив на нее, вдруг чувствуешь, что ноги обвили колючие ядовитые растения. Яд переполнял ее душу, хоть она и умела это скрывать. Сколько злобы и жажды мести накопилось в ней с тех пор, когда она стала невесткой, на которую все смотрели свысока, из-за бедности ее родителей? А как прочна была кора, покрывшая сердце миссис Саньял, когда она овдовела, и все родственники мужа отвернулись от нее? Какие страшные клятвы она дала себе во время бессонных ночей и безрадостных дней, которые научили ее надеяться только на себя? Какой наивной я была, полагая, что такая женщина испытывала ко мне простое чувство любви.

По дороге в Калькутту свекровь почти всё время молчала. Она сидела на заднем сиденье и смотрела вперед в пыльное сияние жаркого дня с мученическим выражением лица. Впереди, рядом с шофером, сидел Рамеш. По едва шевелящимся губам свекрови я поняла, что она повторяет молитвы. Но мне даже страшно было представить, о чем она думала. Несколькими минутами раньше, когда мы остановились у железнодорожного переезда, чтобы пропустить поезд, она тихо сказала мне, чтобы я готовилась к самому худшему. После подобного осмотра невестки одной из ее подруг женщине пришлось сделать операцию, потому что врач обнаружил какую-то серьезную проблему с трубами, но потом у этой невестки родились две пары близнецов.

Она хотела меня напугать или вселить надежду?

Но одно я знала наверняка: свекровь очень расстроена из-за того, что с нами поехал Рамеш, и мы собирались остаться в Калькутте на несколько дней без нее. Моя свекровь хотела лишь ненадолго заехать в дом Чаттерджи, как того требовали приличия, и увезти меня обратно в тот же день на свою землю, в Бардхаман. Но когда на прошлой неделе позвонила Гури-ма, трубку взял Рамеш. Когда она стала говорить ему, как все по мне соскучились и как они были бы рады, если б мы с Рамешем остались на несколько дней, Рамеш простодушно согласился.

Но какая сцена последовала потом, когда об этом узнала мать Рамеша!

— Я что, умерла? — холодно прошелестела она, как змея, ползущая по земле, — моя свекровь никогда не повышала голоса. — Я умерла и поэтому ты считаешь возможным делать то, что хочешь, делать всё, что тебя попросят люди, даже не получив моего согласия?

Рамеш ответил, что это не просто люди, а родственники его жены, которых он должен уважать не меньше, чем мать.

Лицо у свекрови, казалось, стало каменным. И Рамеш — человек, который руководил сотнями людей на работе каждый день, — съежился на глазах. Кто мог знать историю матери и сына? Когда она стала смотреть на него так? Что бы там ни было в ее взгляде, он делал с Рамешем то же, что и гвоздь с шиной. Несмотря на то что он попытался сказать, что не видит ничего плохого в том, что мы проведем несколько дней в доме моей матери, его дрожащий голос был так неубедителен. И спустя несколько минут он добавил, что если она так хочет, то он позвонит Гури-ма и скажет, что мы не сможем остаться. Я видела, как ходил ходуном кадык у Рамеша, когда он судорожно сглатывал слюну, давясь словами. Жалость и отчаяние сдавили мне грудь, словно раскаленные клещи.

Мой муж был добрым человеком, но перед своей матерью он дрожал, как осенний лист на ветру. И если когда-нибудь настанет такое время, когда она не будет на моей стороне — а визит тети Тарини показал, что это было вполне возможно, — на какую поддержку со стороны Рамеша я могла рассчитывать?

Сидя в машине, я старалась не шевелиться — на коленях у меня стояла большая коробка с тонким, пропитанным розовой водой сандешем — Бардхаман особенно славился им. Я везла сладости как подарок от свекрови моим мамам, в доме которых мы с Рамешем все же должны были остаться на ночь и часть следующего дня. Когда Рамеш уже отступил, его мать передумала и сказала, что мы должны поехать. Иначе все начнут болтать, что Саньялы не держат свое слово. Власть — вот что для нее было самым важным. Она хотела управлять людьми, как марионетками, и ни я, ни Рамеш не могли ей помешать.

И когда я это поняла, мне стало страшно.

Рамеш высадил нас возле клиники. Он должен был выполнить несколько поручений матери, а потом забрать нас. У меня щемило сердце, когда я увидела, как уезжает мой единственный союзник. Да, Рамеш был слаб, но в ночь после прошлого унизительного осмотра, он обнимал меня и вытирал мои слезы. Пусть даже ему никогда не понять, какую боль причиняла мне пустота внутри. Пусть никогда он не будет так хотеть ребенка, как я. Каждая клеточка моего тела тосковала о материнстве. Меня начала бить дрожь, когда я подумала, что доктор что-нибудь найдет. Мне тогда тоже придется делать операцию? А может, я действительно была бесплодна, как судачили слуги, и для меня не было облегчения?

* * *

Доктор оказался седым стариком с белыми кустистыми бровями и громким голосом, заслышав который медсестры тут же начинали суетиться. Но со мной он говорил ласково и осмотр проводил очень деликатно. А после того, как он посмотрел результаты анализов крови, сделанные в больнице Бардхамана, он сказал свекрови, что никаких проблем со здоровьем у меня нет.

— Да вы и так уже это знали, — добавил он нетерпеливо. — Предыдущий врач, должно быть, сказал вам то же самое. Вместо того чтобы таскать эту несчастную девушкам по врачам, может быть, вам стоило задуматься о том, что причина может быть не в ней. — Он нацарапал какое-то имя на листке бумаги и протянул его нам. — Это мой коллега, к которому должен сходить ваш сын, если вы действительно хотите иметь внуков.

Ничто не выдало ярости, бушующей в ее душе. Только человек, давно за ней наблюдавший, такой, как я, заметил бы, как вздымалась ее грудь под аккуратными складками сари. Вежливо улыбнувшись, она протянула руку, чтобы взять бумажку.

Но неожиданно доктор повернулся ко мне и сказал:

— Может, будет лучше, если вы передадите это своему мужу. Мужчинам иногда мешает глупая гордость, когда дело касается таких вопросов, а вы скорее сможете убедить его, чем мать.

Я чуть не рассмеялась. О доктор, может, вы и знаете всё о теле женщины, но вам еще надо поучиться, чтобы по-настоящему их понимать.

Хотя, возможно, он что-то и понял — судя по тому, как пристально посмотрел мне в глаза и как пожал мне руку, передавая листок.

— И не позволяйте никому винить вас в том, что вы не можете забеременеть, — добавил он. — Потому что вы не виноваты.

Я спиной чувствовала неодобрение свекрови, которое словно накрыло меня свинцовым покрывалом. Я так и не осмелилась кивнуть доктору, но надеялась, что он прочел в моих глазах благодарность.

Выходя из клиники, я зашла в туалет, где достала листок и запомнила имя и телефон доктора. Я была очень довольна, что догадалась так сделать, потому что как только мы вышли, свекровь вырвала листок у меня из рук со словами, что лучше его положить к ней в сумку. Она добавила, что мне не нужно говорить Рамешу о глупых новомодных идеях врача. Она знает своего сына, и ему не понравится это. Если кто-то и должен будет об этом ему сказать, то только она. Но лишь после того, как испробует все другие способы.

Я неохотно кивнула. Я хорошо усвоила уроки свекрови и сама научилась скрывать планы, зреющие в голове, под пустой и сладкой маской.

* * *

В тот вечер за ужином мы сидели с Рамешем, возбужденные, как школьники, сбежавшие с уроков. Согласно своему тайному замыслу, я надела полупрозрачное сари из алого шифона и блузку с глубоким вырезом, которую прежде не надевала, потому что считала слишком вызывающей. В честь хорошего вердикта доктора, мамы устроили настоящий пир, приготовив любимые мною с детства блюда: жареные баклажаны, воздушные золотистые лучи, пассерованный красный шпинат, карри из курицы и креветок, рыбу в горчичном соусе и рисовый пудинг с изюмом и фисташками. Когда я смотрела на лакомства, аккуратно разложенные в хрустальные блюда, достававшиеся только по особенным случаям, мне хотелось плакать от любви. Должно быть, у них ушел целый день, чтобы приготовить всё это, потому что слуг, за исключением Рамур-ма, распустили. Я взяла всего вдвойне и, с удовольствием уплетая еду, оживленно болтала, чтобы не расплакаться. Потому что слезы не входили в мои замыслы на вечер. Как и печаль. Поэтому я старалась не смотреть на мам, которые метались вокруг нас, как мотыльки вокруг огня. Старалась не смотреть на их морщинки, которых стало намного больше. Они были похожи на новые трещины, которые появились на стенах нашего дома, словно по мановению палочки злой волшебницы весь дом покрылся пылью старения. Я рассказала смешную историю и весело смеялась, запрокинув голову. Мои золотые серьги в форме длинных капель дрожали в ушах и сияли, как и я сама. С моего плеча соскользнул кончик сари, слегка обнажив его. В глазах матерей кроме радости я заметила удивление — это была не та Судха, которую они знали. Но самое главное — я чувствовала на себе взгляд Рамеша, как он следил за соскальзывающим с плеча сари, любовался теплым сиянием моей кожи. Я заметила в его взгляде смущение от вспыхнувшего желания. Был ли он удивлен тем, как я изменилась, сидя за столом в родном доме? Задумался ли он о том, кем я была на самом деле?

Рамеш, я сама удивлялась этой двуличной, хохочущей женщине, которая не позволяла мне чувствовать всего, что бурлило внутри, чтобы преодолеть гнев, печали и тревоги. Сияющая, остроумная Судха, которая проснулась во мне благодаря отчаянному желанию иметь ребенка. Ребенка, что должен был у меня появиться, ребенка, что ждал внутри меня, как набухшая почка. Сегодня вечером я собиралась сделать всё, чтобы очаровать тебя, Рамеш, чтобы ты согласился пойти к доктору, имя и телефон которого я затвердила как молитву.

* * *

В ту ночь мы впервые занимались любовью по моему желанию. И впервые мы оставили включенным свет, о чем Рамеш часто просил меня раньше. Сначала я пожалела, когда увидела, как завороженно он смотрел на меня, сколько надежды и наслаждения было в его глазах. Этот взгляд разбудил мою память, выпустив воспоминание о том, кто уже смотрел на меня подобными глазами. Но когда я усилием воли прогнала этот образ, стало легче.

После долгой и отчаянной любви, когда Рамеш лежал, крепко прижав меня к своей груди, и всё еще тяжело дышал, я спросила его, сходит ли он к доктору. Он сразу согласился.

— Я сам хотел это предложить, как только мы остались одни, — добавил Рамеш, размыкая объятия, — но мне не представилось случая.

В свете лампы я увидела в его глазах упрек. Не надо было притворяться, ни к чему были ухищрения, чтобы уговорить меня.

Мне вдруг стало стыдно, я даже почувствовала себя грязной. И с виноватым видом обняла мужа. Но сегодня я не хотела чувствовать вину. Облегчение унесло меня в невесомый сон. Мне снилось, что я пурпурный воздушный змей с длинным блестящим хвостом. Ветер поднимал меня всё выше и выше, облака целовали меня, а я целовала их. Малыш, — шептала я в неподвижное голубое небо, — малыш, я всё сделала для тебя, всё готово. Приходи поскорее.


28
Анджу

Звонок домой был сплошным разочарованием.

Хотя этого и следовало ожидать. Всегда было так: я что-то планировала, даже набрасывала на бумаге слова, которые хотела сказать, думая, что у меня обязательно получится донести самое важное. Но когда, наконец, дозванивалась и слышала голос мамы или Пиши на другом конце провода, такой далекий и дребезжащий, мне казалось, что мы живем на разных планетах. Мы говорили слишком быстро, опасаясь растущего счета. И так, перебивая друг друга, каждый из нас торопился выложить тревоги и советы. Делай, что велят врачи, — убеждала я маму. — Съездите куда-нибудь, отдохните. Не сидите всё время в этом унылом старом доме, — добавляла для Питии. — И вообще, почему бы вам не продать его и не переехать в новую хорошую квартиру?

— Будь осторожнее за рулем, — откликались они. — Скажи зятю, чтобы он не задерживался допоздна на работе. Мы слышали, как опасно на американских улицах.

Потом к телефону подходила тетя Налини и говорила, чтобы я не проводила слишком много времени за учебой. У тебя появятся темные круги под глазами и уже никогда не исчезнут.

А потом мы прощались, желали друг другу удачи, и на этом разговор заканчивался. Каждый раз, когда я, ужасно расстроенная, клала трубку, мне казалось, что мы говорили на разных языках.

— Они не виноваты, — говорил Сунил. — Ты слишком многого ждешь от людей, хочешь, чтобы они мгновенно понимали, что ты имеешь в виду. Ты хочешь, чтобы они соглашались со всем тем, что ты говоришь. Но ты сильно изменилась с тех пор, как уехала из Калькутты. Твой взгляд на мир стал другим. И ты не можешь передать его по телефону, даже если потратишь целое состояние.

Еще одна проблема была связана со звонками в Индию — деньги. С тех пор как Сунил начал возвращать отцу астрономические суммы, их стало не хватать. И теперь каждый раз, когда я звонила домой — а я старалась звонить, когда Сунил был дома, потому что не хотела делать из этого секрета, — я понимала, что он считает про себя минуты. Он никогда не говорил об этом открыто — гордость не позволяла. А я была слишком упряма. Почему я должна была отказываться от общения с мамой только из-за того, что ему надо что-то доказать отцу? Но молчание нас не спасало, и спустя пару дней после моего очередного звонка в Индию обязательно находился какой-нибудь предлог для ссоры.

Помня об этом, я ушла в спальню и закрыла дверь. Я нервничала больше, чем обычно, потому что собиралась поговорить с Судхой, которой я звонила теперь один раз в год — в день ее рождения. И эти звонки не так уж много значили, потому что мы не могли толком ничего говорить друг другу, когда вокруг нее кружила, как хищная птица, ее свекровь. Сегодня был мой единственный шанс, и я не собиралась его упустить, потому что кто знает, когда эта гарпия снова отпустит Судху в Калькутту.

Потребовалась вечность, чтобы кто-то взял трубку, хоть и было субботнее утро, а потом еще столько же времени, чтобы позвать Судху. Я слышала, как моя мама позвала всех пройти в гостиную, чтобы послушать новые песни Тагора. Спасибо ей, она всегда знала, как важна для меня уединенность разговора. Я слышала, как закрылась дверь, и теперь мы наконец-то могли спокойно поговорить.

— Судха, скажи мне, что происходит.

По воцарившемуся молчанию я поняла, что она слегка обескуражена таким решительным началом разговора. Но ведь она знала, что у меня всегда было плохо с предисловиями.

— Всё в порядке, — ответила она. — Доктор сказал, что я здорова и могу иметь детей.

— Знаю, — нетерпеливо перебила я. — Мама уже рассказала мне. Но как к тебе относится свекровь? И муж?

— Рамеш замечательный человек. Прошлой ночью он пообещал мне сходить к врачу и сделать всё, что потребуется. А сегодня утром уже записался на прием. Но свекрови мы об этом не хотим говорить.

И тут я начала засыпать ее вопросами.

— Она давит на тебя? Тебе тяжело из-за этого? Ты вообще хочешь сейчас ребенка? Я вот не хочу, и Сунил, к счастью, тоже.

— О Анджу, — сказала Судха таким голосом, какой я слышала давным-давно, когда она рассказывала мне об Ашоке. — Больше всего на свете я хочу ребенка. У тебя совсем другая жизнь: колледж, Сунил. А кого любить мне? Кого называть своим?

Я услышала, как открылась дверь нашей спальни, и вошел Сунил. Я сердито нахмурилась, чтобы он понял, что хочу поговорить с Судхой наедине, но он, не обращая на меня никакого внимания, начал рыться в ящике комода.

— Я бы очень хотела, чтобы моя свекровь не вмешивалась так сильно в это. Я вижу, как для нее это важно, но это так утомляет…

Я слушала, но Судха больше ничего не говорила. Как мне сломать эту колючую изгородь глупой преданности свекрови, которую выстроила Судха?

— Может, вам с Рамешем стоит съездить куда-нибудь вместе, только вдвоем, устроить небольшой праздник себе?

— Анджу! — рассмеялась Судха, но совсем нерадостно. — Ты уже и забыла, каково жить в семье мужа! Я так и вижу, как мило улыбается моя свекровь и машет нам с Рамешем ручкой, а мы уезжаем в закат, как в твоих американских фильмах.

Какая же я дура! Судха была права. Но я не собиралась так легко сдаваться.

— А почему бы мне не поговорить с Рамешем? Может, я смогу убедить его…

Судха молчала. Неужели я расстроила ее тем, что считала, что мне удастся сделать то, что ей не под силу? Но когда она заговорила, я услышала совершенно другое, что поразило меня.

— Анджу, ты помнишь автобусную остановку на углу улицы Рани Рашмони, мимо которой мы проезжали каждый день на пути из школы? Так вот, сегодня утром мы с Сингх-джи проезжали там, и, мне кажется, я видела… он был в белой рубашке… как тогда…

И тут Сунил что-то уронил, раздался громкий грохот, и Судха тут же замолкла.

Прикрыв трубку ладонью и выразительно посмотрев на Сунила, я сердито прошептала:

— Могу я побыть хоть немного одна? Пожалуйста.

Сунил посмотрел на меня, потом демонстративно — на часы и ушел, хлопнув дверью. О, он пожалеет об этом, как только я положу трубку.

— Судха, — сказала я, осторожно ступая на очень нетвердую почву и, возможно, говоря то, что не следовало говорить. — Ты уверена, что это был он? Ты расстроилась? Если хочешь, расскажи мне об этом.

Но момент был упущен.

— Я договорюсь с Рамешем, — ответила мне Судха. Ее голос стал ровным, хотя в нем слышалось легкое недовольство. Она как ни в чем не бывало вернулась к тому, о чем мы говорили раньше, словно мне послышалось то, что она сказала всего пару секунд назад. Но тут она понизила голос, встревоженная по другому поводу:

— С кем тебе и нужно поговорить серьезно, так это с Гури-ма. Я сегодня столкнулась с ней наверху, когда она только что поднялась по лестнице. Она побелела и очень тяжело дышала. Я так испугалась. Ты же помнишь, что доктор настаивал сделать операцию еще до наших свадеб. Так вот, я думаю, что больше откладывать нельзя. Не слушай ее отговорки, хотя, зная Гури-ма, я уверена, что они будут серьезными.

— Судха, подожди, скажи мне сначала…

Но она уже убежала, не ответив мне ни на один вопрос из тех, что так волновали меня. Она хорошо научилась ускользать.

Поэтому всё оставшееся время я спорила со своей матерью, еще более упрямой, чем я.

* * *

Даже с Сунилом я никогда не ругалась так, как со своей матерью.

Как только я заговаривала об операции, моя мать говорила, что не хочет, чтобы ее всю изрезали врачи. Она предпочитает спокойно умереть, в своем доме, когда придет ее время.

— А когда оно придет, всё равно ни один врач меня не спасет. Я начинаю верить в то, о чем говорится в священных книгах: о том, что день нашей смерти предначертан Бидхатой Пурушем с самого нашего рождения. Зачем тратить деньги, на которые живут Пиши и тетя Налини, — а их и без того мало — пытаясь продлить мою жизнь? Я уже достаточно пожила и сделала всё, что должна была. И теперь, когда вы так хорошо устроены, я готова уйти.

Решимость в ее голосе, звучавшем слишком спокойно и фаталистично, пугала меня. Это было так не похоже на мою мать. Словно с тех пор, как я попала в Америку, нити, связывающие ее с этим миром, ослабли. Казалось, что в любой момент она готова была отпустить последнюю из них и улететь вверх.

Когда я положила трубку, то зарыдала, уткнувшись лицом в подушку. Я думала о больной матери, о сестре, которой нет житья в доме свекрови, о муже, который сейчас, наверное, сидел, ссутулившись, перед компьютером, потерявшись в цифрах. А может, он, разозлившись, уже уехал куда-нибудь? Как я хотела уехать побыстрее и подальше от дома, даже не подозревая, как много потеряю и как мало обрету. Я походила на привидение из сказок Пиши, которое видело, что его близкие попали в беду, но не могло вмешаться. Оно кричало, пытаясь предупредить любимых людей, но они слышали лишь стон ветра в бамбуковых зарослях. Оно протягивало руки, пытаясь оградить их от несчастья, но они проходили сквозь него, потому что даже в их воспоминаниях этот человек стал всего лишь туманом.

Когда пришло время обеда, Сунил зашел в комнату. Увидев мое распухшее лицо и покрасневшие глаза, он тут же отбросил всё, что хотел сказать. Он принес полотенце, смоченное в прохладной воде и две таблетки аспирина — Сунил знал, что у меня всегда начинала болеть голова, после того как я поплачу. Он обнял меня, как ребенка, которому приснился кошмар, гладил меня по спине и говорил, что он рядом, что я могу ему обо всём рассказать. Я покачала головой, и Сунил принял такой ответ. Через несколько минут я услышала, как он сделал заказ по телефону в моем любимом китайском ресторане «Золотой дракон». Когда его заказ привезли, он выложил еду на поднос и принес ее в постель. Я почувствовала ароматный пар, поднимающийся из белых и красных коробочек с жареным рисом, рагу из курицы с лапшой и цыпленком кунг-пао. Он накладывал еду на тарелку и рассказывал смешную историю, которая произошла у него на работе. Я, как ребенок, успокоилась благодаря еде и теплу, голосу и прикосновениям любимого человека. Мы сидели, опершись на подушки, и я прижималась к плечу Сунила. Чудовища не исчезли. Они затаились в ожидании под кроватью и в шкафу. Но не должны были появиться до наступления темноты, до тех пор, пока чувство одиночества не начнет медленно засасывать меня, как речной ил.


29
Судха

Два дня дома, где я наконец могла спокойно вздохнуть, пролетели как один, и наступила пора уезжать в Бардхаман. В последний раз я прогуливалась по саду, с грустью глядя на то, как он зарос, на сорняки, которые добрались до самой подъездной дорожки, кактусы, закрывающие своими колючими листьями несколько оставшихся кустов роз. Новый владелец книжного магазина так и не заплатил всю сумму Гури-ма, несмотря на судебные тяжбы, и денег на садовника давно не хватало. Пиши писала мне, что Сингх-джи пытался содержать сад в порядке, но один он, конечно, не мог справиться со всей работой.

Я срывала увядшие цветки и желтеющие листья с куста жасмина и думала о Сингх-джи. Он, как и этот сад, очень сильно сдал за последние четыре года. Сингх-джи даже не мог сразу выпрямиться, когда выходил из машины. Гури-ма решила ее продать, после того, как начались проблемы с деньгами. Она знала, каким ударом это станет для Сингх-джи, но ей пришлось сказать ему, что он уволен, как тяжело ни было бы расставание. Однако Сингх-джи даже не захотел слушать.

— Вы можете продать эту старую груду железа, хоть я и сомневаюсь, что вы получите за нее много денег, — сказал он с неодобрением, — но вы не можете так просто от меня избавиться! За эти двадцать лет вы стали моей семьей, у меня больше никого нет. Как я могу уйти от вас, когда вы остались совсем одни? Да и куда мне идти? Я слишком стар, чтобы устраиваться на работу в какую-нибудь богатую семью и мириться с пинками и руганью.

— Но у меня нет денег, чтобы платить тебе зарплату, Сингх-джи, — сказала Гури-ма.

— Мне не нужна зарплата. Все эти годы я откладывал из тех денег, что вы платили мне, — на что холостяку их тратить? — и накопил достаточно, чтобы спокойно дожить до того дня, когда Бог решит забрать меня к себе.

Мама с радостью согласилась, Гури-ма сказала, что об этом не может идти и речи. Они долго спорили, пока Пиши не предложила Сингх-джи отказаться от комнаты, которую он снимал, и поселиться в домике, в котором раньше жил наш охранник. Еще они позаботятся о пище. Сингх-джи согласился и сразу переехал вместе со своим скромным скарбом. А каждое утро и вечер Рамур-ма с ворчанием приносила ему поднос с едой. Хотя, конечно же, она, как и мамы, была рада, что он не ушел. Пиши как-то призналась мне, что они с облегчением вздохнули, когда он решил остаться, потому что они чувствовали себя спокойнее, зная, что в доме есть мужчина, да еще и такой умелец на все руки, который может починить и протекающий кран, и сломанный шпингалет на оконной раме.

Внезапно мне в голову пришла мысль зайти к Сингх-джи. Хотя это желание не было таким уж неожиданным. Оно росло во мне с самого утра, когда Сингх-джи решил покатать меня по местам, где я часто бывала в детстве, и мне показалось, что в толпе людей, словно во сне, мелькнула белая рубашка, а бросив взгляд в зеркало, я встретилась с пронзительными, понимающими глазами Сингх-джи.

* * *

— Судха, бети, — сказал Сингх-джи, так быстро открыв мне дверь, словно ждал меня. На нем была накрахмаленная курта, штаны и безукоризненно белый тюрбан — скоро он должен был везти нас в Бардхаман. Мельком увидев его комнату, я отметила, какая она чистая и скромная — как и он сам. При виде меня глаза на изуродованном лице Сингх-джи загорелись такой искренней радостью, и я устыдилась, что не зашла к нему раньше. Да и сейчас пришла только из-за собственных нужд.

Сингх-джи принес табурет. Меня тронуло до глубины души, когда я увидела, как он, прежде чем предложить мне сесть, старательно вытер его маленьким полотенцем. Неужели так всегда будет в моей жизни: я буду получать любовь и внимание только тогда, когда совсем этого не жду?

Мне хотелось хоть как-то выразить свою признательность Сингх-джи, но времени на любезности не было, и я спросила его напрямик:

— Это был он?

— Да.

Такое короткое слово, но в одну секунду оно выбило меня из колеи, которую я так усердно прокладывала.

— Но как? — прошептала я.

— Он знал, что вы приезжаете. Мы с ним общаемся: встречаемся каждый месяц. Он всё время спрашивает о вас.

У меня вспотели ладони. Сердце мое бешено колотилось, замирая то от безумного счастья, то от ужаса.

— Что ты ему рассказал?

— Всё.

Меня бросило в жар. Значит, Ашок знает обо всех моих унижениях. Наверное, он говорил с удовлетворением Сингх-джи: «Видишь, что с ней случилось. А всё потому, что она…» Я почувствовала себя преданной.

— Ты не должен был ему ничего говорить, — сказала я с осуждением. — Зачем?

— Потому что он ждет вас.

— Что ты имеешь в виду? — Мои руки задрожали.

— Он все еще не женат. Он любит вас до сих пор. Он просил меня передать вам, что ту записку он написал от отчаяния и злости, он совсем не желает вам зла и хочет, чтобы вы были счастливы. Но если он вам нужен, то тут же придет. Ох, бети… — Сингх-джи тяжело вздохнул, — если бы вы меня послушали и сбежали с ним тогда…

Я закрыла глаза. Мне больно было думать о том, что могло быть. Я очень хотела спросить Сингх-джи о том, как сейчас выглядит Ашок, как его дела. Такие ли у него глаза, как и раньше? Так же прямо и коротко подстриженные ногти на руках? А его волосы до сих пор пахнут солнцем и дымом?

Но липшие вопросы могли привести лишь к большему несчастью и опасности.

Снаружи я услышала голос Пиши, которая звала меня:

— Судха! Судха! Куда подевалась эта девчонка?

— Вот, — сказал Сингх-джи, передавая мне конверт, — он передал это. Если вы захотите написать ответ, я его передам Ашоку.

У меня не было времени, чтобы прочесть письмо, поэтому я сложила его и спрятала за пазуху. Так много слов теснилось в моей голове, чувства переполняли мое глупое, жадное сердце. Но я не позволила этим словам сорваться с губ.

— Скажи ему, пусть женится. Скажи, чтобы он забыл меня.

— Это всё равно, что сказать морской волне не биться о камни, — сухо ответил Сингх-джи.

* * *

По дороге в Бардхаман я не выдержала и попросила Сингх-джи остановиться у ближайшего придорожного кафе. В плохо освещенном и зловонном туалете я разорвала конверт. На листке бумаге, который лежал внутри, была написана всего одна фраза: «Пойдем со мной». Сердце так сильно колотилось, мне даже пришлось придержаться за стену, чтобы не упасть. Я сложила листок, снова спрятала его в блузку и умылась холодной водой. Но мои щеки горели, и когда я вышла, Рамеш с беспокойством спросил, как я себя чувствую. Я ответила, что у меня болит голова, и весь оставшийся путь ехала с закрытыми глазами. Машину всё время подбрасывало на выбоинах, а рука Рамеша, лежащая на моих плечах, казалась невыносимо тяжелой, я едва слышала его. Слова Ашока горели перед моими глазами. И я позволила затеплиться надежде. Да, я могу сбежать. Моя свекровь будет счастлива, Рамеш довольно быстро меня забудет, а Анджу так далеко, что мой поступок едва ли навредит ей, особенно теперь, когда Сунил не общался с отцом, о чем мне радостно сообщила мама. Но будет ли мой поступок добрым или злым? Я не была уверена, и даже не была уверена, что это имело значение. Начни наконец жить для себя, — шептало сердце. А ребенок… Почему у меня не может быть ребенка с Ашоком? Он был бы вдвойне любимым, вдвойне желанным, потому что принадлежал бы нам двоим.

Машина, жалобно застонав, остановилась перед домом. Открыв глаза, я с удивлением обнаружила, как стало темно — словно перед грозой. Ржавые тучи повисли над кирпичным домом. Тяжелый вечерний свет ужесточал его очертания. Мне совсем не хотелось заходить туда.

Я должна была дать ответ Сингх-джи, но до сих пор не решила какой. Может, мне удалось бы поговорить с ним, когда Рамеш будет выгружать вещи из машины. Но не успела я об этом подумать, как увидела бегущую к нам свекровь. Судя по накрахмаленному сари, она куда-то собралась идти, и я с облегчением вздохнула — я смогу уйти в спальню и спокойно обо всём подумать.

— Ну наконец-то! — воскликнула она. — Почему вы так поздно? — она бросила укоризненный взгляд на Сингх-джи. — Я уже вся извелась, думая, что мы упустим благоприятное время, но, к счастью, вы успели.

Мой мозг, как и мои ноги, совершенно затек и я никак не могла понять, о чем она говорит.

— Пойдем, Натун-бау.

То, что она до сих пор называла меня «новой женой», хоть уже прошло почти пять лет со дня свадьбы, говорило о многом. Может, о том, что для нее я всегда буду чужой и никогда не стану частью семьи Саньялов. Свекровь тащила меня в противоположную сторону двора, где я заметила машину и шофера Саньялов рядом с ней.

— Нам нельзя мешкать, нужно ехать прямо сейчас.

— Но, мама, — попытался вмешаться Рамеш, бросившийся за нами. — Куда ты тащишь Судху? Она плохо себя чувствует, ей надо отдохнуть.

Кровь ударила мне в лицо, когда я услышала, с какой заботой Рамеш произнес эти слова. Если бы он только знал, о чем я думала в машине, пока он так нежно обнимал меня.

— С ней всё будет в порядке! — с раздражением ответила миссис Саньял. — Хватит суетиться вокруг нее, иди лучше выпей чая. Я хочу отвезти ее в святилище богини Шашти в Белапуре.

— Что за святилище? Я никогда не слышал о таком! — Рамеш тоже разозлился, и на какую-то долю секунды мне даже показалось, что он сейчас вырвет меня из рук матери. — Мне кажется, Судхе не надо сейчас никуда ехать.

— Ты очень многого не слышал, мой мальчик. Пока ты зря терял время в Калькутте, я навела справки. Эта богиня очень могущественна. Все женщины, которые обращались к ней, потом забеременели. Я уже договорилась со священником, но чтобы всё получилось, нам нужно успеть доехать туда до захода солнца — в благоприятное время для посещения богини.

Не дав мне сказать ни слова ни Рамешу, ни Сингх-джи, миссис Саньял затолкала меня в машину и кивнула водителю. Мотор загудел, машина тронулась, взметнув облако пыли, и мы уже мчались по дороге.

Вскоре мы свернули на грунтовую дорогу, которая извивалась среди кокосовых пальм и прудов, кишащих комариными личинками. Я не знала этой дороги, ведущей в глубь деревенской глуши, бамбуковых зарослей и полей цветущей горчицы, мимо заброшенных колодцев рядом с покосившимися хижинами. Она уходила всё дальше на запад, где из просвета в черных тучах на нас смотрел желтый глаз солнца.

— Молись, Натун-бау, — сказала мне свекровь, — молись богине и проси у нее сына.

Она всё еще держала меня за руку, впившись ногтями в кожу, и не переставая шевелила губами, читая молитвы богине плодородия.

* * *

Я шла одна по темному, извилистому коридору к внутреннему двору храма Шашти. Только сами просительницы — бездетные жены могли войти туда, чему я была безмерно рада, потому что моей свекрови пришлось, несмотря на всё ее нежелание, остаться снаружи и ждать на каменной скамейке возле главных ворот.

Мне было немного страшно, потому что я не знала, чего ожидать. С одной стороны, мне хотелось, чтобы это оказалось глупой фальшивкой, придуманной жадными священниками, чтобы вымогать деньги у суеверных людей — чтобы доказать неправоту свекрови. Но с другой стороны, в глубине души я хотела верить, как когда-то верила в древние сказки, что это место истинной силы, по сравнению с которой даже самые сильные лекарства не больше чем пыль.

У ворот священник дал мне горсть цветов и кусок веревки, ничего не объясняя.

— Идите, идите, — сказал он, когда я попыталась задать вопрос. — Когда вы дойдете, то поймете, что нужно делать.

Когда я дошла до внутреннего двора, то на мгновение зажмурилась от внезапного яркого света и жалобных стонов, их было слишком много. Когда я открыла глаза, то увидела перед собой большую квадратную площадку, выложенную кирпичами, которые обжигали мои босые ноги. Она вся была освещена ярким солнечным светом, и я, осторожно подняв голову, с удивлением посмотрела на небо, на котором не было ни единого облачка. На всех стенах двора белой краской был нарисован огромный глаз — немигающее и всевидящее око богини. От него было сложно отвести взгляд. В середине двора находился небольшой бассейн с бетонными стенками, а в его середине на небольшом кусочке земли росло какое-то дерево (а не богиня, как я ожидала). Мне было больно смотреть на белоснежную краску, сверкающую поверхность воды и мерцающие листья дерева. Но, как оказалось, это были не листья. Одна из женщин — а я вдруг поняла, что двор заполнен молодыми рыдающими женщинами, — зашла в бассейн и, приблизившись к дереву, что-то привязала на его ветку. Подойдя ближе, я поняла, что это была пара золотых сережек. Ветви дерева были густо усеяны такими подношениями: цепочками, браслетами, колечками — там было целое состояние, и я поразилась, что никто не трогал драгоценности. Должно быть, богиня действительно была очень могущественна, если вызывала такой благоговейный страх.

Вся площадка была заполнена распластанными женщинами, как сорванными цветами. Судя по их запыленным сари и изможденным лицам, многие из них были здесь уже несколько дней. Некоторые лежали, прижавшись лицом к горячим кирпичам, и тихо плакали. Некоторые склонились к бассейну и молились вслух, роняя в воду слезы. Некоторые писали что-то на кусочках бумаги, которые привязывали к дереву вместе с украшениями. Некоторые сидели, как в трансе, с отсутствующими взглядами, прислушиваясь к каким-то звукам, слышным им одним. Рядом со мной женщина ритмично билась головой о бетонную кромку бассейна, повторяя: «Мать Богиня, услышь меня, спаси меня». Двор был переполнен страданием, от которого воздух казался едким, как от дыма, у меня даже щипало глаза. Мне тоже хотелось плакать, но не от жалости к себе, а ко всем нам — бедным и богатым, образованным и безграмотным, которые стали равны в своем горе.

Я поняла, что должна помолиться, поэтому опустилась на колени и коснулась лбом кирпичного пола. Но я была слишком растеряна. Когда я закрывала глаза, то видела совершенно бессвязные картинки: Рамеша, пьющего чай, за газетой; бездомную кошку, что я подкармливала, когда была маленькой; храм Шивы, где Ашок прижался ко мне губами, источавшими аромат бархатцев; спину Сингх-джи, который вез меня с Анджу в школу; искаженное болью лицо Анджу под тонкой вуалью в день наших свадеб. Как много неисполненных желаний в этом мире, как много людей, которым нужна помощь. О чем и о ком мне было молиться?

Женщина, которая билась головой об пол, вдруг села и стала смущенно озираться вокруг. Я заметила, что она была совсем молода, ей, должно быть, было шестнадцать-семнадцать лет. У нее было очень милое, на деревенский манер, темное лицо. Из раны на ее лбу сочилась кровь, а взгляд был лишен смысла. Меня разрывали и жалость и отвращение. Мне хотелось успокоить ее, смыть со лба кровь и взять за руку. Но в то же время я хотела убежать из этого ужасного места, напомнившего мне один из кругов Дантова ада, о котором мы читали в последнем классе школы. Я с отчаянием пыталась вспомнить, что в нормальном мире женщины, у которых не может быть детей, учатся, работают, ходят по магазинам и в кино со своими подругами, что он существует — мир, где им позволено жить обычной жизнью, даже если они не могут стать матерями. Я вспоминала имена своих одноклассниц, которые стали врачами, учительницами и знаменитыми танцовщицами, но все они были слишком далеко. А реальность была рядом, была этой девушкой с израненным лбом и безумным от горя взглядом. Смутный страх подступил к моему горлу. Сколько времени пройдет, прежде чем я дойду до такого отчаяния?

Тут девушка издала хрипящий звук, а я, вопреки здравому смыслу, наклонилась ниже, чтобы расслышать, что она говорила. В этот момент записка Ашока, которая лежала у меня за пазухой, зашуршала, как лавровый лист, брошенный в кипящее масло.

— Я услышала голос богини. Она говорила со мной. Но я не поняла ее, она сказала… — тут голос девушки стал низким и гортанным, словно говорил кто-то другой, — ты должна сделать выбор между одной и второй любовью, потому что женщине позволено иметь лишь одну любовь.

Меня пробрала дрожь, несмотря на жару. Всё вокруг замерло, и мне казалось, что белый глаз смотрел прямо на меня.

Девушка, вцепившись в подол моего сари своими пальцами с обломанными ногтями и с трудом дыша, сказала мне:

— Но у меня нет двух любимых, даже одного нет. Я бы тогда не пришла сюда, не постилась и не молилась бы здесь два дня. Объясни мне, диди, ты, похоже, образованная женщина. Я расскажу тебе свою историю, и ты объяснишь мне, что хотела сказать богиня. В этом месяце муссонов будет уже три года, как я вышла замуж, а детей у меня до сих пор нет. Родня моего мужа невзлюбила меня с самого дня свадьбы, они говорили, что мое приданое было слишком скромным, хотя мой несчастный отец отдал все, что имел. Я попыталась сбежать домой, но они вернули меня мужу, сказав, что не смогут содержать меня. Я их не осуждаю. Каждый день в доме мужа мне приходилось терпеть унижения. А сейчас его родственники что-то задумали, я точно знаю — я подслушала их разговор. Они хотят, чтобы мой муж женился на другой девушке, с которой он будет счастлив. Он никогда не обращал на меня внимания, считая, что я слишком темная.

— Они отправят тебя обратно к родителям? — спросила я.

Она покачала головой. Ноздри ее дрожали, как у животного, пойманного в кольцо огня.

— По правилам нашей общины тогда им придется вернуть и мое приданое. Но если я умру, если со мной произойдет какой-нибудь несчастный случай, как с женой рабочего в прачечной несколько месяцев назад, когда она стояла у плиты…

Ее слова раздирали мне кожу, словно ржавые ледяные гвозди. Я слышала о таких «несчастных случаях».

— Но если я забеременею, они не станут этого делать. Они простят мне все, если я рожу сына. Поэтому я и пришла сюда, решив, что не уйду, пока не получу ответ от богини. И вот она мне ответила, но я не поняла ответа.

«Зато я поняла», — подумала я, глядя на девушку, которая разразилась рыданиями. И если это действительно были слова богини — а я не думаю, что эта несчастная девушка могла их придумать, — то они предназначались мне. Это я хотела иметь и любовь мужчины и обожание ребенка, я, глупая, поверила, что женщине возможно иметь столько счастья.

Я сняла с запястья несколько толстых золотых браслетов, подаренных Гури-ма, и протянула их плачущей девушке. Когда она, открыв рот, уставилась на меня в изумлении, я сказала ей со всей убедительностью, на которую я была способна, что богиня хочет, чтобы она взяла мои браслеты. Они нужны для того, чтобы она смогла вместе со своим мужем пойти к врачу в Бардхамане, который скажет, в чем причина того, что у них нет детей.

— Скажи родственникам мужа, если вы не сделаете этого в течение месяца, то всю семью постигнет страшное несчастье.

Девушка молча кивнула. Изумление, смешанное со страхом и надеждой, озарило ее лицо, словно луч света, и она ушла.

А я зашла в бассейн и приблизилась к дереву. Нащупала в блузке записку Ашока, которую мне так хотелось прочесть еще раз. Но вместо этого привязала ее к ветке дерева. Я не плакала, но разноцветная радуга, которая недавно появилась внутри меня, растворилась, обратившись в темноту. Ашок, Ашок, Ашок… я снова тебя теряю.

Анджу сказала бы, что это безумие — слушать слова, сказанные полоумной девочкой. Но они были лишь подтверждением тому, к чему я уже сама давно пришла и о чем чуть не забыла из-за своей страсти: смерть за жизнь, во имя одной любви мы должны приносить в жертву другую. Так был устроен этот мир. А что касалось моего выбора, то я его сделала пять лет назад, скрепив своей девственной кровью, лежа рядом с Рамешем во время бесконечных ночей, которых иначе не снесла бы. Потому что ни один возлюбленный, даже самый страстный, никогда не будет по-настоящему твоим, как ребенок, рожденный плоть от плоти, которого ты будешь защищать, словно пламя свечи, закрыв ладонями от надвигающейся тьмы.

Я бросила в воду лепестки цветов и ушла, стены за мной колебались от жара. И лишь глаз смотрел неподвижно и с удовлетворением.

Когда я подошла к воротам, свекровь посмотрела на меня с подозрением.

— Что, уже все, бау? А священник сказал, что женщины, бывает, проводят здесь по нескольку дней.

Я ничего не ответила, но священник, пристально посмотрев на меня, сказал:

— Она всё сделала. Теперь судьба в руках богини.

Когда я прикоснулась к его ногам, он произнес нараспев древнее благословение:

— Да будет у тебя сто сыновей.

«Мне нужен только один, — подумала я, — мне хватит одного».

И, словно услышав мои мысли, священник улыбнулся:

— Очень хорошо, — и брызнул на меня святой водой.

— Что он имел в виду, когда сказал «очень хорошо»? — спросила свекровь, как только мы сели в машину. Но, думая, что я и сама этого не знаю, тут же спросила о другом: — Вижу, ты оставила золотые браслеты в храме. Будем надеяться, что богиня осталась довольна подарком.

— Да, она довольна, — сказала я, точно зная, что так и было. В этом мире, где всё так зыбко, лишь в этом одном, я была уверена. И, чтобы предупредить дальнейшие расспросы, закрыла глаза. Дорога была тряской, колдобина на колдобине, но мне было хорошо: я видела перед собой лицо девушки, озаренное надеждой.


30
Анджу

Вот уже несколько недель мне нездоровилось. Я всё время чувствовала себя уставшей, посреди дня мне хотелось упасть в кровать и не вылезать из нее по крайней мере год. Иногда я сходила с ума от голода, но только по определенным блюдам: маринованному манго с перцем чили или пицце на завтрак. Но не успевала я съесть и половину, как пища выходила из меня и оказывалась в раковине. К счастью, Сунил еще не разу не видел, как меня рвет по утрам, потому что уходил на работу раньше. У меня всё время болела грудь, и если я наталкивалась на что-нибудь, ее пронзала такая сильная боль, словно внутри происходил маленький взрыв. Стоило мне только подумать о том, что надо готовить ужин, как настроение у меня мгновенно портилось. «Приготовь что-нибудь сам», — бормотала я Сунилу, лежа на диване, на котором теперь проводила большую часть дня, да и ночи тоже.

— Что-то не так?

— Ну что ты пристал ко мне, — ворчала я. — Могу я вздремнуть?

— У тебя, наверное, скоро должны начаться месячные, — говорил Сунил типичным мужским тоном превосходства, от которого кричать хотелось. — Ты стервенеешь с каждым днем.

Но в том-то и была загвоздка. У меня действительно должны были быть месячные, а их не было. Как это было возможно, мы ведь предохранялись?! Каждый раз, когда мы занимались сексом, я пользовалась этой странной скользкой штукой — диафрагмой, которую я ненавидела, но что было делать — пока мне нельзя было беременеть, потому что сейчас мы не могли позволить себе ребенка. И еще важней — я хотела закончить колледж, который мне нравился больше всего в Америке.

Приступы тошноты не проходили, и я решилась купить тест на беременность. Все мои опасения подтвердились. Я так расстроилась, что разрыдалась — прямо как фифы в мыльных операх, которые я иногда смотрела, любопытствуя, до какой степени безмозглости может дойти телевидение в Америке. И хоть я понимала, что разумнее дождаться, когда Сунил приедет домой, я не смогла удержаться и позвонила ему.

Когда я всё сказала, на том конце повисла длинная пауза — я истерически подумала, что такие паузы здесь называют «чреватыми».

И наконец он сказал:

— Ты уверена?

— Нет, я всё придумала. Обожаю такие шутки с утра, — съязвила я и тут же пожалела, потому что Сунил не любил сарказма, особенно от меня. А сейчас мне нужна была его поддержка.

— Совершенно необязательно хамить, — сказал Сунил с раздражением. — Разве не ты должна была позаботиться о том, чтобы этого не случилось? Разве мы не договаривались?

— Да, я должна была… — согласилась я, чувствуя себя виноватой. В горле у меня першило так, словно я проглотила кактус. — Я делала все, как было написано в инструкции… Но это не помогло, я знаю. Ну и дура же я — не смогла следовать даже жирно напечатанным указаниям.

Снова повисла пауза. Что, если он скажет, чтобы я сделала… Меня накрыло волной ужаса. А-борт. A-борт. Невозможное, чудовищное слово. Но с другой стороны, как я могла позаботиться о ребенке? Что стало бы со всеми моими планами на будущее?

А потом я вспомнила о Судхе, которая всё бы отдала, чтобы у нее появился малыш, которого я понесла с такой неохотой. Мне стало так стыдно, что я снова начала плакать.

— Успокойся, Анджу, — сказал Сунил. Теперь, когда он довел меня до слез, его голос был мягким. — Это не катастрофа. У нас всё равно был бы ребенок раньше или позже. Теперь нам нужно будет тщательнее планировать свои расходы. Мы справимся.

— Правда? — выдохнула я с облегчением. — Ты правда думаешь, что мы справимся?

— Ну конечно, да. А сейчас иди, умойся и приляг отдохни. Я постараюсь прийти домой как можно раньше.

Я радостно побежала умываться и, чтобы отпраздновать это событие, сделала себе два огромных сэндвича с маринованным манго. И даже несмотря на то, что практически сразу меня вырвало, я не расстроилась. Но заснуть мне не удалось — я была слишком возбуждена. И впервые начала представлять своего будущего малыша. Сейчас он, наверное, был не больше виноградины, ловко и цепко укрепившейся внутри. Я положила руку на низ живота и мне показалось, что я чувствую какое-то особенное тепло, исходящее от маленького огонька, освещающего мою ладонь чистым, бледно-зеленым светом, похожего на виноград, просвечивающий на калифорнийском солнце. И губы мои растянулись в широкой, глупой улыбке.

А потом я вспомнила, что хотела обо всем рассказать Судхе.

* * *

С тех пор как Сунил немного привык к тому, что я беременна, он всё время говорил о ребенке. Я была очень удивлена тем, что он радуется, как мальчишка, совершенно не скрывая от меня свой восторг. Я всегда думала, что только женщины могут испытывать такое счастье, ожидая ребенка.

Сунил стал раньше приходить домой. Он притащил из библиотеки целую кучу книг по здоровому питанию и часто готовил, тщательно следя за соотношением белков и углеводов и используя только оливковое масло холодного отжима. Каждый день он давал мне стакан горячего молока с дробленым миндалем — Сунил утверждал, что такой напиток очень полезен для мозга ребенка. Он старался не ссориться со мной, потому что слышал, что это может плохо сказаться на психике малыша. Компьютер покрылся слоем пыли в дюйм толщиной, потому что Сунил был слишком занят составлением списков имен, которые он записывал на бенгальском и на английском. Время от времени он называл мне одно из имен и спрашивал, наморщив лоб, нравится ли мне его значение, легко ли его будет произносить американцам. Сунилу определенно нравилось говорить о том, что он будет делать вместе с малышом. Все, конечно, было банально: они будут ходить в зоопарк, играть в парке в футбол, если будет мальчик, а если будет девочка, то он будет водить ее на уроки танцев. Сунил с такой страстью говорил об этом, что я начала задумываться, какие дыры в своем детстве он пытался заполнить.

С тех пор, как врач подтвердил, что я беременна и что с ребенком всё в порядке, Сунилу не терпелось позвонить в Индию и рассказать всё нашим мамам. Но я оттягивала этот момент.

— Но почему? — спрашивал меня Сунил, нахмурив брови. — Разве ты не хочешь им сказать? Они будут так рады.

— Дай мне еще недельку, — отвечала я. — Пусть это останется секретом еще одну недельку.

Я не говорила Сунилу правды: мне просто было страшно. Я боялась молчания Судхи, когда я всё ей расскажу. А она должна была узнать об этой новости первой. Я не могла написать об этом в письме, потому что для меня важно было сказать новость вслух, чтобы Судха услышала мой голос, а не читала трусливые черные каракули на бумаге. Я уже представляла, как она будет потрясена такой иронией судьбы: я, вообще не хотевшая ребенка, забеременела совершенно случайно, с такой несправедливой легкостью, а Судха… Она станет быстро говорить, слишком быстро, чтобы не показать, что она расстроилась, скажет, что очень рада за меня. И я точно знаю, что она действительно обрадуется. Потому что так всегда бывает: когда мы любим человека, то можем быть счастливы, даже если наше сердце разбито.

Я очень долго обдумывала речь, подбирала правильные слова, которые не обидели бы ее. Наконец я собралась с духом и позвонила Судхе в субботу вечером, когда телефонные звонки стоили дешевле. Трубку взял один из братьев Рамеша. Он сказал, что Судха еще спит и что он сейчас позовет ее. Я удивилась: в Индии было уже почти десять часов утра, Судха никогда не спала так долго.

Прошло довольно много времени, прежде чем Судха подошла к телефону. Сунил, который готовил на кухне какао, перестал перемешивать его и затаил дыхание. Я уже готова была положить трубку и перезвонить позже, как наконец-то услышала голос Судхи, немного запыхавшийся, словно она бежала.

— Анджу, ты еще здесь? Извини, я спала. Что случилось? Я испугалась, ты ведь так редко звонишь.

И те фразы, которые я так тщательно готовила, вылетели из моей головы, как стая испуганных выстрелом птиц.

— Судха, — выпалила я, — у меня будет ребенок. Я должна была тебе сказать об этом. — Я замолчала и судорожно сглотнула слюну. Повисшее молчание было ужасно, оно, словно вакуум, засасывало меня в черные дырочки телефонной трубки. — Судха, — закричала я, — мне так жаль.

— Милая, глупая моя Анджу, — ответила Судха дрожащим голосом. Но я не сразу поняла, что он дрожит не от слез. — Почему тебе должно быть жаль? — Я услышала смех Судхи, яркий, как сок граната. — Я так рада, что мне хочется танцевать. Помнишь, как на старой террасе мы, взявшись за руки, кружились, кружились, до тех пор, пока все не плыло перед глазами? Я безмерно рада за нас обеих. Я хотела подождать еще одну неделю, чтобы быть уверенной до конца, но в этом нет необходимости, потому что я уже знаю наверняка. Я тоже скоро стану мамой! Ох, Анджу, как бы я хотела, чтобы мы сейчас были вместе!

Мне хотелось того же самого, это желание было физическим, как приступы голода.

— Я буду писать тебе каждую неделю, я обещаю, — сказала я, еще до конца не веря в такой подарок судьбы. На языке крутился миллион вопросов. Что теперь говорит свекровь Судхи? Сходил Рамеш к доктору или нет? А может, им удалось уехать на пару дней, как я предлагала? Надеюсь, что так, ведь тогда я смогу говорить своему маленькому племяннику или племяннице: «А ты знаешь, что если бы не моя замечательная идея, то тебя бы и не было!» Но наше время вышло.

— Я буду писать тебе обо всем, — крикнула я торопливо, — и буду тебе присылать свои ужасные фотографии. И от тебя жду того же.

— Хорошо, — ответила Судха.

Положив трубку, я стояла у окна, потягивая густое сладкое какао и глядя в шоколадную темноту. Высоко в небе я заметила ореолы вокруг звезд, как на картине Ван Гога. У нас обеих будут малыши! Этот мир был замечателен, слишком замечателен для меня, и я дала обет стать лучше с этого дня: мягче и спокойнее, менее эгоистичной — такой, как моя кузина, — чтобы стать достойной его.


31
Судха

Когда я проснулась от обеденного сна, солнце уже окрасило стены спальни золотом. Я потерла глаза, пытаясь вспомнить увиденный сон, такой же мягкий и теплый, как одеяло, под которым я свернулась. Но сон словно играл со мной в прятки на краешке сознания и не хотел проигрывать. Я потянулась, как кошка, — нет, скорее, как тигрица. Я чувствовала себя такой сильной и здоровой, мое гладкое тело стало похоже на налившийся соком плод.

Я спустилась вниз и присоединилась к свекрови, которая пила вечерний чай.

— Хорошо поспала? — заботливо спросила она, а потом крикнула служанке: — Динабандху, принеси нашей мамочке, Бау-ма, чая, — теперь, как я и ожидала, она стала называть меня более ласковым словом.

Она даже отложила в сторону газету, которую читала, чтобы поболтать со мной, пока не принесут дымящуюся чашку имбирного чая, очень полезного для пищеварительной системы беременной женщины.

С тех пор, как стало известно, что я беременна, большинство моих обязанностей перешло к свекрови. Она не хотела, чтобы я наклонялась над раскаленной плитой, вытаскивала из кладовой мешки с рисом и чечевицей, бегала на террасу, чтобы проверить овощи или фрукты, которые сушились там на солнце.

— Вы должны мне разрешить хоть что-нибудь делать, мама, — говорила я иногда, чувствуя себя виноватой. — Я чувствую себя бесполезной и мне скучно.

— Дорогая моя, — ее глаза увлажнялись, как часто в последнее время. — О чем ты говоришь? Сейчас ты делаешь самое полезное из всех дел. А что касается скуки, то почему бы тебе не попросить братьев Рамеша сбегать в магазин и купить видеокассету с каким-нибудь новым фильмом?

Да, теперь, когда я ждала ребенка, мне было позволено всё — конечно, в рамках приличий, определенных свекровью. Я могла просить братьев Рамеша выполнять мои поручения. Могла спать допоздна и валяться в постели днем, и никто меня не тревожил. Если мне хотелось остаться одной, я могла пойти на балкон и сидеть там, в тени нима столько, сколько захочу. «Беременные очень часто бывают капризны, — сказала моя свекровь прислуге. — Поэтому их нужно баловать и потакать им во всем». За столом теперь мне первой приносили еду, а не Рамешу, как раньше. В конце концов, как сухо однажды заметила свекровь, он свое дело сделал. Мне давали самые лакомые кусочки, всё, что я обожала: рыбные головы, тушенные с чечевицей и сбрызнутые лимонным соком, хрустящие, зажаренные до золотистой корочки баклажаны, самый вкусный и нежный верхний слой рисового пудинга. Когда свекровь звонила в Калькутту, чтобы сообщить радостную новость, она спросила у Пиши, какие блюда я люблю больше всего. И теперь она следила за тем, чтобы Динабандху готовила каждый день хотя бы одно из них.

Иногда, чувствуя себя неловко, я пыталась возражать.

— Ешь, ешь, Бау-ма, — улыбалась свекровь, пододвигая к моей тарелке дорогие витамины для беременных женщин, которые ей привезли из Калькутты. — Не забывай, что ты ешь и за моего внука тоже.

Мою свекровь даже не возмутило то, что Рамеш привез мне из командировки в Муршидабад целый ворох шелковых сари, которыми славился край. Может, она думала, что эти сари согреют ее внука?

По вечерам мы смотрели видеофильмы. Свекровь хотела, чтобы я смотрела комедии или священные истории из Рамаяны, потому что считала, что только такие фильмы хорошо влияют на развитие личности ее внука. Она была очень недовольна, когда однажды брат Рамеша принес фильм о Рани Джанси, овдовевшей королеве, которая возглавила мятеж против Великобритании в 1850-х годах и доблестно погибла на поле сражения. «Слишком кровавый», — жаловалась свекровь. Но я была в восторге от этого фильма, храбрость Рани меня просто потрясла. Когда священник объявил, что так как она бездетная вдова, то должна посвятить свою жизнь молитвам, она дерзко ответила, что подданные и есть ее дети, о которых она должна заботиться. Надев мужскую одежду и взяв в каждую руку по мечу, она повела своих солдат в бой. Даже когда стало очевидно, что британская армия превосходит ее в оружии и численности, она не сдалась. А в конце она, смертельно раненная, упала на землю с сияющим от безудержного и отчаянного счастья лицом. Мне так понравился фильм, что я посмотрела его дважды.

— Наверное, королева и должна быть такой, — сказала свекровь. — А мне больше по душе добросердечные и мягкие женщины, такие как наша Бау-ма.

Сплошная патока была вокруг меня, но почему я чувствовала себя всё время недовольной? Почему не могла избавиться от вяжущего ощущения во рту, словно откусила от кислой сливы. Мама говорила, что нужно молиться каждый день, стоя на коленях, прижав лоб к полу, и благодарить моих родственников за такую заботу. Но когда по вечерам я ходила по террасе — мне полагалось проходить милю каждый день, — я не могла притвориться, что забыла этот оценивающий взгляд свекрови в то время, когда я не могла забеременеть. Даже Рамеш не вызывал у меня доверия. Самые невинные его вопросы — не тошнит ли меня, не хочу ли я, чтобы он помассировал мне спину — вызывали у меня раздражение. Когда мы лежали в постели, и он осторожно клал мне руку на живот, я тут же отбрасывала ее, хотя и знала, что оскорбляю его чувства. Иногда мне хотелось закричать: «Вся эта любовь и забота — она для Судхи или для женщины, которая носит в себе наследника Саньялов?»

Мама сказала бы, что это всё глупости. Какая разница?

Но разница была, я знала. Гуляя по террасе вечером, когда звезды казались такими далекими и тусклыми, мне становилось очень грустно. Я хотела, чтобы рядом была Анджу, мне так был нужен ее острый ум, чтобы найти верные слова для моих дурных предчувствий. Чтобы она сказала, что я права.

* * *

Самым непостижимым из всех непостижимых поступков моей свекрови для меня оставалось то, что она держала мою беременность в секрете. Вне нашего дома никто, кроме мам и Анджу, не знал о том, что я жду ребенка. Даже тетя Тарини.

— Я была уверена, что она пришлет ей телеграмму вместе с огромной коробкой конфет, которая будет еще больше той, что прислала нам тетя, — сказала я однажды Рамешу, когда он пришел на террасу, чтобы прогуляться со мной (свекровь разрешила ему гулять со мной теперь).

Но Рамеш тоже не мог понять причину такой скрытности.

— Может, она боится, что тебя сглазит какой-нибудь завистливый человек. А может, просто решила не опускаться до уровня тети, — ответил Рамеш. — Возможно, она пообещала это богине Шашти, если та дарует ей внука.

— Вот что меня тоже беспокоит, — с раздражением сказала я, — она уверена, что у меня будет мальчик. А если нет?

— Будем надеяться, что родится мальчик, иначе она совсем слетит с катушек, — ответил мой муж-инженер.

Я тут же представила, как это происходит с моей величавой свекровью, и мы оба виновато рассмеялись.

* * *

Сегодня, после того как мы попили чай, свекровь пододвинула мне через стол письмо.

— От Анджу, — сказала она, как будто я не узнала один из бледно-голубых конвертов, так полюбившихся мне. — Надеюсь, что у твоей кузины всё хорошо. Ей, должно быть, тяжело без мамы и свекрови, которые могли бы ей сейчас помогать, — добавила она добродушно.

В последнее время она всё время была мила, моя свекровь.

Возможно, я была несправедливо строга к ней. Может, именно такая она и есть, а раньше, во время визитов к врачу и поездки в храм, она была так жестока только потому, что была в отчаянии.

— Если вы не возражаете, — сказала я, вставая из-за стола, — я прочитаю его во время вечерней прогулки.

— Нет, конечно, Бау-ма, иди, — сказала свекровь.

Когда я поднималась по ступенькам, она крикнула мне:

— Только не споткнись, когда будешь читать его.

Как всегда, пробегая глазами по строчкам письма Анджу, я слышала ее голос. Радостный, сумасбродный, искренний, а сейчас еще и очень, очень счастливый. Она рассказывала, как странно быть беременной, как ей нравится это и вместе с тем раздражает. Как она, оставшись дома одна и раздевшись, стоит перед зеркалом и рассматривает свое меняющееся тело: темную полоску волосиков, тянущуюся вниз от пупка, темные блестящие соски, похожие на чернослив, который она замачивает каждый вечер, чтобы избавиться от запоров, соблазнительный наметившийся животик. «Я стала невероятно красивой или невероятно уродливой, Судха? Не могу понять». Я улыбнулась и прошептала в ответ: «Красивой, Анджу». Она ругала меня за то, что я не прислала ей фотографию после того, как в прошлом месяце получила от нее снимок. Я вздохнула. Мне придется объяснить ей, что свекровь считает, что сейчас мне нельзя фотографироваться — это могло принести несчастье.

Когда Анджу рассказала мне, как изменился Сунил, я порадовалась за нее. Может быть, теперь я смогу сбросить эту тяжесть с души, которая давила на меня с самого дня свадьбы, страх, что Анджу нуждается в Суниле больше, чем он в ней. Предвкушение отцовства вызвало в нем такие заметные перемены. Он, не задумываясь, мог сесть в машину и поехать на другой конец города, чтобы купить в магазине свежие расоголла, которые Анджу так полюбила в последнее время. По вечерам он растирал сосновым маслом ее распухшие ступни. Сунил даже открыл счет в своем кредитном союзе для ребенка (пусть им и нечего было туда класть). «Он стал похож на столетнюю секвойю, какую однажды мне показывал, — писала Анджу, — с такой ароматной корой, что нельзя удержаться и не прислониться к нему».

А потом шла моя самая любимая часть письма — про ребенка. Анджу писала, что он (или она) сейчас размером с лимон — она узнала про это из книг, которые принес Сунил. В последний раз, когда Анджу ходила к врачу, она услышала, как бьется сердце малыша. Оно колотилось так быстро, словно стремительный двигатель, в котором заключена неистовая энергия. Именно в этот момент она поняла, как сильно она любит маленькое существо внутри нее, ставшее частью ее жизни. «Я могла бы умереть за него или за нее, Судха. Я могла бы убить». Читая эти слова, я остановилась от внезапного ощущения внутри — словно густая и горячая жидкость поднималась во мне, как лава. «Я тоже, Анджу. Я тоже могла бы».

Последнюю часть письма было тяжело прочесть. Она переписывала ее много раз, замазывая перечеркнутые строчки какой-то белой краской, отчего бумага была словно покрыта слоем штукатурки. В конце концов, не выдержав, Анджу перечеркнула всё и написала ниже:

«Я очень беспокоюсь по поводу одной вещи, про которую мне написала мама. Помнишь, как мы однажды были в гостях у нашего двоюродного деда, который жил в старом разваливающемся доме рядом с рекой? Помнишь, того умственно отсталого мальчика, который был заперт на террасе и так напугал нас? Потом Пиши объяснила, что у него врожденное заболевание. Никто не обращал на него особенного внимания, потому что думали, что это была случайность. Но у одной из наших кузин недавно родился ребенок с точно такой же проблемой. Мама написала, что, может, заболевание и не наследственное, но она считает, что я должна сходить к доктору и сделать необходимые анализы. Я показала письмо мамы Сунилу, и он сразу же записал меня на прием к врачу на следующей неделе. Но ты, наверное, уже знаешь про это, так что проверишь своего малыша».

Стоя со смятым в кулаке письмом, я не могла дышать, мне словно не хватало воздуха в легких. Я чувствовала, как капельки холодного пота стекали у меня между грудями. Гури-ма не написала мне об этом ни слова, Гури-ма, которая любила меня, как родную дочь, которая всегда желала мне только добра. Ее молчание можно было объяснить только одним: она знала, как и подозревала Пиши, что мой отец был самозванцем, не имевшим никакого отношения к семье Чаттерджи. Она знала, что мне и моему ребенку ничего не угрожало, потому что во мне текла другая кровь.

Я крепко зажмурилась, чтобы сдержать подступившие слезы. Всё это время в глубине души, где прячутся ничем не оправданные надежды, я лелеяла мысль, что Пиши ошиблась. Она была уже немолодой, а всё было так давно. Возможно, в ее голове всё смешалось, и она сама додумала то, о чем плохо помнила. Но теперь я не могла себя этим утешать. А что касалось угрозы моему ребенку, то кто мог знать, что за болезни были у моего отца, оказавшегося бродягой? Какие опасные гены передал он своему внуку?

Я порвала письмо Анджу на мелкие кусочки и пошла на кухню, где бросила их на горячие угли. Я смотрела, как вспыхивают, перед тем как обуглиться голубыми огоньками, клочки бумаги, испещренные строчками. «Не надо жалеть о том, чего не можешь изменить», — сказала я себе, дрожа и держась за живот. Но на самом деле я думала: «Если бы я только могла так же сжечь свое прошлое».

* * *

Тем же вечером, когда мы сидели за столом, позвонила моя мама. Она была очень взволнована из-за родившегося у нашей кузины больного ребенка — «идиота», как мама называла его.

— Я сегодня ходила к ней, чтобы посмотреть на малыша. И судя по тому, как он лежит без движения, он ничего не соображает. А его мать, бедняжка, кажется, не перестает плакать с того самого дня, как врачи поставили диагноз.

Тут ее голос задрожал от осознания своей добродетельности:

— Я подумала про себя: «Налини, сейчас не время для ложной гордости. Не дай бог, чтобы с ребенком Судхи было что-то не так. По крайней мере, по моей линии, таких проблем никогда не было за последние четырнадцать колен. Так что ты должна посоветовать свекрови Судхи сделать анализ амио-как-то-там, ну, который берут с помощью шприца». Нет, нет, девочка, не говори мне, что ты расскажешь свекрови об этом позже. Я хочу сама поговорить с ней.

Я с неохотой позвала свекровь к телефону и вернулась к столу. Села, уставившись на тарелку. Есть мне совсем не хотелось, несмотря на то что Динабандху специально для меня приготовила карри из плодов хлебного дерева. До чего же глупая у меня мать, почему она во всё вмешивается, — думала я со злостью. Теперь свекровь превратится в разворошенное осиное гнездо. Опять начнутся походы по врачам, уколы и упреки, для которых не было ни малейшего повода.

Но что-то другое обеспокоило меня, и я пока не поняла, что именно.

— Да, конечно, — услышала я голос свекрови, доносящийся из холла. Я была сбита с толку ее любезностью. Почему она не расстроилась? — Я согласна. Вы очень правильно сделали. Нет, я не буду терять ни минуты. Вам, вероятно, будет приятно знать, что я думаю точно так же: нельзя рисковать, когда дело касается наследника таких старинных и уважаемых родов, как наши. Я записала Судху на прием к врачу на следующей неделе. Да, конечно, я сразу же позвоню вам, когда станут известны результаты анализа.


32
Анджу

Стены приемной врача были выкрашены в нежно-голубые и розовые тона, которые должны были успокаивать будущих родителей, сидящих здесь. Но нас с Сунилом ничто не могло успокоить, пока мы сидели, ерзая на мягких стульях. Я еще думала и о Судхе, которая вчера получила результаты амниоцентеза. Я специально сдвинула свою дату проведения этого теста, чтобы мы узнали о здоровье наших малышей примерно в одно и то же время. Я надеялась, Судха пошла к врачу с Рамешем, а не со своей старой противной свекровью, и он держал сестру за руку, как Сунил сейчас держит меня. Хотя сомневаюсь. В Индии мужчины так не делают, по крайней мере, я таких не встречала. Но сегодня вечером я всё узнаю, когда позвоню ей.

Доктор опоздал на сорок пять минут. «Он задержался на родах», — сказала нам, улыбаясь, медсестра. Я уставилась на нее. Конечно… Он, наверное, тайком сбежал, потому что не знал, как нам сообщить ужасную новость. Я бросила взгляд на Сунила, в надежде, что он ободряюще мне улыбнется. Мне хотелось, чтобы он, подняв брови от удивления, сказал: «Анджу, это всё твоя буйная фантазия! Разве доктор не говорил тебе, что у женщин твоего возраста очень редко бывают проблемы? Он назначил этот тест только потому, что ты сама настояла». Но Сунил сидел, закусив верхнюю губу, и даже не смотрел на меня. А когда я взяла его руку, то почувствовала, что она такая же влажная, как и моя.

Что, если я… мы… что если?.. Я похолодела от ужаса от одной только мысли. Я смотрела не отрываясь на журнал, лежащий передо мной на столе, — до тех пор, пока в моем мозгу не отпечаталась каждая черточка лица принцессы Дианы, изображенной на обложке.

Но, как и говорил Сунил, я только зря себя мучила. Доктор, впорхнул в приемную, широко улыбаясь и помахивая результатами теста. С нашим ребенком всё в порядке! И у нас будет мальчик! Мы шли за доктором в кабинет с глупыми и счастливыми улыбками, и он рассказывал нам подробнее о других результатах тестов. Он был обеспокоен моим давлением и высоким уровнем сахара в крови. Доктор сказал, что я должна больше отдыхать, уменьшить количество соли в еде и есть поменьше сладкого. Я виновато кивнула головой, хотя половину из того, что он говорил, уже не слышала, думая о том, что скажу вечером Судхе. Мне так не терпелось рассказать ей новости и узнать о здоровье ее малыша.

На обратном пути мы решили заехать в «Золотой дракон», чтобы отпраздновать хорошую новость. Мы заказали горячий, с кислинкой суп, весенние роллы, баклажаны в соусе из черной фасоли, креветки в кисло-сладком соусе и рагу из свинины с лапшой. Я, не в силах отказать себе, съела полную тарелку очень острой и соленой курицы кунг-пао. Сунил сделал слабую попытку остановить меня, но тут же замолчал, увидев, как я была довольна.

— Расслабься, — сказала я ему. — Я знаю свое тело лучше, чем доктор. У меня даже изжоги не будет, вот увидишь. Счастье — лучшее средство для отличного пищеварения.

И в доказательство показала ему бумажку с предсказанием из печенья: «В вашей жизни скоро случится замечательное событие».

— И это правда, — сказал Сунил, — потому что я собираюсь отвезти тебя домой и заняться с тобой любовью.

Так и случилось. Мне хотелось плакать от счастья, когда Сунил с такой нежностью целовал мою грудь и бедра. Я уже и не могла вспомнить, что означает слово «печаль». Потом я лежала на его влажной от пота груди, которая пахла свежескошенной травой. Ритм его спокойного дыхания был похож на ритм морских волн, и я незаметно для себя погрузилась в сон.

* * *

Проснувшись, я резко вскочила, поняв, что забыла сделать что-то очень важное. Было далеко за полночь, а я обещала позвонить Судхе намного раньше. Черт, надо было завести будильник! Я прожгла взглядом спящего Сунила — это всё из-за него, искусителя! — и потянулась к телефону. Еще до конца не проснувшись, несколько раз неправильно набрала номер.

И вот, наконец, трубку взял один из братьев Рамеша. Когда я попросила его позвать Судху, он почему-то замолк ненадолго, а потом неуверенно сказал, что она отдыхает. Но я не клала трубку, и мальчик попросил меня подождать и ушел. Судха очень долго не подходила к телефону, и я, покусывая щеку, смотрела на светящиеся цифры на электронных часах.

Когда я наконец услышала ее голос, то не сразу узнала его — таким мертвым и монотонным он мне казался.

— Ты заболела? — в ужасе спросила я. — Может, мне позвонить позже?

— Нет, — сказала она. И, с явным усилием, добавила: — Как твой ребенок? — Она говорила так, словно выпила снотворного.

— С ним всё хорошо.

Повисла длинная, неловкая пауза, а я боялась задать вопрос.

— С моей девочкой тоже всё в порядке, — сказала Судха. Голос ее прерывался, словно ей не хватало воздуха. — Я больше не могу говорить. — И положила трубку.

Я сидела, оцепеневшая, и сжимала телефонную трубку, в которой раздавались приглушенные гудки, а потом, после нескольких щелчков, вежливый женский голос попросил положить трубку. Я послушно положила трубку на место и сидела, словно деревянная, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой. Что могло произойти? Если с Судхой и ребенком всё было в порядке, тогда что-то случилось с Рамешем или ее свекровью? Нет, тогда брат Рамеша тоже был бы расстроен. Может, они ополчились на нее из-за того, что у нее будет девочка? Нет, это не могло довести Судху до такого состояния.

Вдоль позвоночника у меня пробежал холодок. Должно быть, случилось что-то страшное, что-то, о чем она не могла говорить в присутствии родственников. Так что перезванивать ей было бесполезно, придется ждать, пока она сама не позвонит. Но где и когда она смогла бы это сделать в доме, где следили за каждым ее шагом и она ни на минуту не могла остаться одна?

Я обняла себя за плечи и сидела, раскачиваясь вперед-назад. Что-то ужасное нависло над Судхой, расправив черные чешуйчатые крылья.

— Чепуха, — сказал Сунил, когда я, не выдержав, разбудила его и, рыдая, рассказала о своих неясных страхах. — Если бы что-то было не так, твоя мама знала бы об этом. Она бы позвонила и сказала бы мне, даже если бы не хотела расстраивать тебя. Ложись спать. Ты заболеешь, если будешь так изводить себя.

Я всё еще всхлипывала, но Сунил говорил так уверенно и властно, что я признала его правоту. Юркнув в постель, я прижалась к нему усталой спиной. Он положил руку на мое бедро и провел пальцем по растяжкам, похожим на серебряные швы. Я почувствовала, как дыхание Сунила ерошит волоски на моей шее и стала засыпать. Но сам Сунил не спал — я ощущала это по его телу, напряженному, как у животного, которое чует близкую опасность. Перед тем как я погрузилась в сон, пришла мысль, что Сунил тоже волнуется. Возможно, за своим безразличием он скрывал тревогу за Судху, большую, чем признавал, и я не знала, радоваться или огорчаться этому.

* * *

На следующий день я осталась дома, хотя у меня должен был быть экзамен по психологии у профессора Уорнера, а он не признавал работ, подготовленных дома. Я боялась уходить даже в туалет, чтобы не пропустить звонок, хотя в Индии было за полночь. Но я представляла, как Судха крадется в темноте на цыпочках вниз по лестнице, пока весь дом спит, и берет дрожащими пальцами телефонную трубку. Поэтому я должна была быть готова ответить ей в любую минуту.

К полудню я не выдержала и позвонила маме. Но, как я и думала, она ничего не знала. Она считала, что мне всё показалось, хоть и пообещала позвонить Судхе и перезвонить, если действительно что-то случилось. Но я была уверена, что ей ничего не удастся узнать, потому что рядом с Судхой обязательно будет стоять эта гарпия, ее свекровь.

К вечеру я уже не находила себе места, ожидая звонка. Мои плечи болели, как будто я толкала огромный камень в гору. За целый день я смогла съесть лишь несколько крекеров с молоком.

Когда Сунил вернулся домой и застал меня лежащей на диване возле телефона, до сих пор одетой в ночную рубашку в окружении смятых бумажных платочков, лицо его посуровело.

— Анджали, — резко сказал он, — это смешно. Если ты так будешь себя вести, то всё равно не поможешь ни своей кузине, ни себе. Ты только причинишь вред моему сыну.

Его сыну. Несмотря на всё мое беспокойство, эта фраза Сунила поразила меня. Маленькая жизнь внутри меня, которую я считала только своей, уже принадлежала стольким людям. Внук, кузен, сын своего отца. Как и ребенок Судхи.

Пока я обдумывала эти сложности, Сунил поднял меня и подтолкнул к ванной.

— Прими горячий душ, — приказал он. — А если телефон зазвонит, я позову тебя.

Он протянул мне новый кусок сандалового мыла, которое мы берегли для особых случаев. Когда я вышла из душа, меня уже ждал приготовленный Сунилом томатный суп и гренки с сыром.

Я внезапно поняла, как голодна. Откусив огромный кусок, я сказала:

— Это самые вкусные гренки, которые я когда-либо ела.

Сладкое, давнее воспоминание проплыло в воздухе между нами. Мы улыбались и смотрели друг на друга сквозь пар, поднимавшийся от супа.

* * *

В эту ночь мне приснился кошмар — один из тех, в котором ты понимаешь, что вокруг сон, но он всё равно не становится менее страшным. Мне приснилось, что мой ребенок пойман в ловушку под водой далеко от меня. Он поднял крошечную телефонную трубку, чтобы позвонить мне и позвать на помощь. Я слышала приглушенные телефонные звонки и пыталась бежать к телефону, но ноги не слушались меня, словно каменные. Подводное течение становилось всё сильнее, и вода, которая до этого была спокойной, начала с бурлением закручиваться вокруг моего малыша и вырвала телефонную трубку из его пальчиков. Я видела в этом потоке лица Рамеша, миссис Саньял, тети Налини, Сунила, которые постепенно тускнели и покрывались черными чешуйками, и я видела, что у них раздвоенные языки — они превращались в змей и закручивались кольцами вокруг моего малыша всё плотнее. Его лицо начинало морщиться и исчезло в извивающихся кольцах змеиных тел. Анджу! Анджу! — закричал мой сын, и исчез.

— Анджу, проснись, — услышала я голос Сунила, склонившегося надо мной и осторожно трясущего мою руку. Я, всё еще под впечатлением от кошмара, с криком резко отдернула ее.

— Ну же, — сказал Сунил с нетерпением. — Заказной звонок из Индии. Может, это Судха.

Вложив трубку в мою онемевшую руку, Сунил уселся на пол у кровати.

— Пожалуйста, уйди, — прошептала я, но он сделал вид, что очень занят стрижкой ногтей.

Связь была настолько плохая, что я едва слышала голос Судхи.

— Говори громче, очень сильные помехи, — сказала я, но потом поняла, что это вовсе не помехи.

Судха звонила не из дома: я слышала дребезжание, крики людей, гудки автомобилей, отдаленный шум автобуса. Мое сердце бешено забилось. Свекровь никогда бы не отпустила Судху в такое место. Тем более одну.

Она говорила очень короткими рублеными фразами.

— Я на главном почтовом отделении. Дома говорить не могла. Я взяла велорикшу, чтобы добраться сюда, когда свекровь ушла отдыхать после обеда.

— Судха, что случилось? Я так волновалась. Что-то с Рамешем или со свекровью?

— Нет, — ответила Судха. И с ненавистью добавила: — С ними всё в порядке. Они хотят убить моего ребенка.

— Что?! — переспросила я, подумав, что мне послышалось.

— Свекровь хочет, чтобы я сделала аборт.

Мне показалось, что кровать подо мной заходила ходуном, и я вот-вот свалюсь с нее, а края стен комнаты стали коричневыми, как обуглившаяся бумага. Нащупав руку Сунила, я сжала ее, чтобы справиться с головокружением. Ладонь Сунила была очень напряженной и холодной.

Наконец, справившись с собой, я спросила, хоть и предвидела ответ:

— Судха, как такое может быть? Она же всё время не давала тебе покоя из-за того, что ты не можешь забеременеть.

— Когда я узнала, что будет девочка, — звучал гулким эхом голос Судхи, — моя свекровь сказала, что старшим ребенком в семье Саньялов должен быть мальчик — так, как всегда было на протяжении пяти поколений. Она уверена, что это неприемлемо, что рождение девочки опозорит семью и принесет несчастье. Хотя я думаю, что на самом деле, это из-за внука тети Тарини…

При чем здесь внук тети Тарини? Надо будет попросить Судху разъяснить в другой раз.

— Разве она не боится, что ты больше не сможешь иметь детей?

— Нет. Она говорит, что если богиня Шашти однажды улыбнулась женщине, то больше бояться нечего.

— А Рамеш? — голос мой стал резким и хриплым от охватившей меня ярости. — Что он сказал? Он ведь хороший человек, современных взглядов. Он ведь не думает, так же, как…

Судха засмеялась. Сколько горечи и потерянной надежды слышалось в ее смехе.

— Да, он хороший человек. Но он не может тягаться со своей матерью. Когда он сказал, что в аборте нет необходимости, и что он будет рад и девочке, она уставилась на него свои немигающим бесстрастным взглядом коршуна, пока он не отвел глаза. А потом она заявила, что я даже не забеременела бы, если бы она не отвела меня в храм Шашти. Я ждала, что Рамеш расскажет ей о своем визите к врачу, специальном курсе витамином и уколов, которые ему прописали, но он так и не решился. Она стала обвинять его, что он забыл, какие лишения она терпела после смерти его отца. Забыл о временах, когда ей приходилось недоедать, чтобы накормить детей, когда она лежала по ночам без сна, думая о Рамеше и его братьях. Обо всех ударах судьбы, которые ей пришлось пережить. Она спросила, неужели хорошенькое личико важнее всего, что она пережила. Как же она была жестока. Она подбирала слова, которые, как железные крюки с отравленными наконечниками, впивались Рамешу под кожу до тех пор, пока он не сдался.

— Что значит сдался?

— Он закрыл уши руками и вышел из комнаты. Потеряв всякую гордость, я побежала за ним и сказала, что он не должен допустить, чтобы его мать так сделала. Но у него было такое смешное выражение лица, словно он не понимал, где находится. Помнишь, как однажды наш кузен Полту засунул пальцы в электрическую розетку и чуть не умер? Точно такое же выражение лица было у Рамеша. Он сказал мне: «Пожалуйста, Судха, оставь меня в покое ненадолго». Я взяла его за руку и встряхнула, закричала: «Я не могу оставить тебя в покое! Мне нужна твоя помощь! Мне нужно, чтобы ты защитил нашу дочь!» Но он, выдернул свою руку, словно не понимал языка, на котором я говорила, и ушел из дома. Вчера поздно вечером он вернулся и закрылся в библиотеке. С тех пор я с ним не разговаривала. Я не могу положиться на него, Анджу. Я знаю, что свекровь уже записала меня к врачу на аборт, но не говорит когда. Если я не пойду по своей воле, она найдет способ отвести меня, может, добавит мне в еду снотворное, кто знает. Она способна на все, если что-то решила.

Я стояла остолбенев и не могла сказать ни слова. Я слышала про то, что женщины делают аборты, когда узнают, что у них будет девочка. Время от времени в газете «Индиа уэст» появлялись заметки о таких случаях. А в прошлом месяце в передаче «60 минут» рассказывали о том, как много появилось в Индии клиник, в которых делают аборты с тех пор, как стало просто узнать пол ребенка. Я пришла в бешенство, когда показали ряды коек вдоль грязных стен с лежавшими на них женщинами, которые отворачивались от камеры. Но эта ярость относилась к чужим, далеким людям, сцена из телевизионного сюжета была тусклой, словно проглядывающей сквозь толщу воды. Это было что-то, что никогда не случится со мной или с теми, кого я люблю. Так я думала.

— Время вышло, — прервал нас голос оператора с сильным индийским акцентом.

— Анджу, — кричала с отчаянием Судха, — что мне делать?!

Но мой мозг словно окаменел, как и язык.

— Я оплатила еще три минуты, но не могу потратить больше денег, — сказала Судха. — Быстрее, Анджу! Ты меня слышишь?

Я судорожно пыталась что-то придумать.

— У тебя еще есть с собой деньги? — наконец сообразив, спросила я и в глубине души боялась услышать отрицательный ответ, потому что из ее писем я помнила, что ключи от сейфа хранились у свекрови.

Но Судха удивила меня.

— У меня есть пятьсот рупий, я их вытащила из ящика стола Рамеша. Еще есть все мои драгоценности, которые хранились не в сейфе. На всякий случай.

— Какой случай? — я хотела услышать эти слова от Судхи. Мне нужно было услышать их от нее.

— На случай, если я решу не возвращаться, — ответила Судха уже более твердым голосом. Ей тоже нужно было сказать это вслух.

— Ну что ж, тогда проблема на первое время решена. Поезжай на ближайшем поезде до станции Ховрах, а потом возьми такси до дома. Мамы позаботятся о тебе.

— Всё не так просто, Анджу, — замялась Судха. — Я только что звонила в Калькутту и говорила с мамой. Она сказала мне, что я ни в коем случае не должна уезжать отсюда, что мое место в доме родственников мужа, хорошо мне там или плохо. Она боится, что они никогда не примут меня обратно, и что тогда будет со мной? Все будут думать, что они вышвырнули меня потому, что я сделала что-то плохое, решат, что у меня ребенок не от мужа, — тут голос Судхи прервался.

Я стояла не дыша, не в силах поверить.

— Надо было ей сказать, что они заставляют тебя сделать аборт, — наконец выдавила я. Даже тетя Налини должна была понять, что у Судхи нет другого выхода.

— Я сказала ей. Но она считает, что это меньшее из двух зол, — рыдания прервали слова Судхи. — Моя собственная мать…

— Время вышло, — снова раздался скучающий голос оператора. Я вдруг подумала, слышала ли она то, о чем мы говорили, и что бы она сказала. Хотя операторы, наверное, постоянно слышат подобные разговоры, когда ломаются чьи-то жизни, рушатся надежды и разочарование повисает в воздухе, словно дым от сгоревшего дома, который казался тебе крепостью.

— Главное не торопиться, — сказала я Судхе, стараясь говорить как можно уверенней. — Всё уладится, вот увидишь. Я позвоню тебе, когда ты будешь в Калькутте.

И тут связь прервалась.

* * *

— Тебе не надо было советовать ей возвращаться назад в ваш дом, — сказал Сунил еще до того, как я положила трубку на место. — Может быть, ей удалось бы всё как-то уладить с мужем, если бы она осталась. А теперь у ее свекрови будет идеальный повод для того, чтобы убедить Рамеша развестись с ней…

Я была так зла, что меня трясло. Я сказала Сунилу, что у него глупые, типично мужские рассуждения. Как мужчина может понять, что чувствует сейчас Судха? Как мужчина, который понятия не имеет, что значит носить в себе жизнь, — как он может знать, что испытывает женщина, которую заставляют эту жизнь убить?

И тут я почувствовала легкое, но отчетливое шевеление глубоко внутри себя, такое прохладное и серебристое, как будто в животе у меня прыгала рыбка. Мой малыш! Он напоминал мне о том, что в жизни самое главное.

Я крепко сжала губы. Если я начну ссориться с Сунилом, то уже не смогу остановиться, а сейчас мне надо было сосредоточить всю свою энергию на Судхе. Которая взяла велорикшу, чтобы доехать на вокзал. Которая оставила спокойную жизнь замужней женщины, не имея с собой ничего кроме сумки, которую крепко держала в руках.

Взяв подушку, я пошла в гостиную. Легла на диван и закрыла глаза. Я крепко прижала ладонь к животу, заряжаясь силой и теплом, исходящими от моего сына. Я видела стоящую на пыльной платформе Судху, ожидающую приближающийся со свистом поезд, воняющий дизельным топливом. Она поставила свою маленькую, изящную и такую хрупкую ножку на ступеньку вагона и начала свое трудное путешествие.


33
Судха

Стоя под ноздреватым и закопченным потолком вокзала Ховрах, в котором каждый звук усиливался жутким эхом, я внезапно поняла, что никогда не путешествовала одна. Я была оглушена звуками вокзала: я слышала, как судорожно перескакивала минутная стрелка на огромных часах, как кричали торговцы, толкающие тележки, набитые желтыми сладкими лимонами, над которыми возбужденно жужжали тучи мух, и носильщики в красной униформе с вещами на голове бежали на платформу, ловко отпихивая пассажиров в сторону. Везде пахло потом, мочой и безнадежностью. Этот запах становился особенно сильным, когда я проходила мимо семей бездомных, лежащих на своих лежаках из джута и протягивающих миски для подаяний. Тошнота и жалость поднимались во мне, когда я искала монетку, и мне не удавалось подавить содрогания. Если бы не хрупкая защита моих мам, может, и я бы сейчас была среди этих нищих?

А еще на вокзале было полно мужчин. Они намеренно задевали меня, проходя мимо, выплевывали кусочки листьев бетеля мне под ноги и обнажали зубы в улыбке, когда я отпрыгивала. Их откровенные, плотоядные взгляды скользили по моему телу. Они гадали, почему я одна и без багажа, почему никто меня не встречает. Мне стало дурно. Неужели и к этому я скоро должна буду привыкнуть? На мгновение мне захотелось снова сесть в поезд и вернуться в большой кирпичный дом в Бардхамане, который казался таким безопасным.

С большим трудом я протиснулась сквозь толпу к остановке такси. В Калькутте никто никогда не выстраивался в очередь, поэтому единственным способом сесть в такси было просто пробираться вперед сквозь людей. Минут пятнадцать я беспомощно стояла, глядя на всю эту сутолоку, а потом отчаянно нырнула в нее и начала всех расталкивать, не обращая внимания, кому я наступала на ноги. Волосы у меня распустились, чья-то пуговица царапнула мне щеку, кто-то, воспользовавшись такой теснотой, стал щупать мою грудь. Я со злостью отбросила руку и пнула по ноге толстяка, стоявшего прямо передо мной, не давая пройти. Обернувшись, он хотел было разразиться руганью, но так и застыл с открытым ртом, увидев мой яростный взгляд. Я уверенно толкнула его локтем в живот и, наконец, оказалась в такси, с потной шеей, дрожащая. Наверное, то же самое испытывала Рани из Джанси, когда в первый раз оказалась на поле битвы. Я назвала адрес, стараясь придать голосу как можно большую жесткость, чтобы у водителя не возникло соблазна обмануть меня, и откинулась на сиденье.

Мне было немного страшно сидеть одной в такси. Я слышала много историй, которые рассказывали мамины подруги о похищенных девушках, которых отправляли на Средний Восток. Но я не могла позволить себе бояться. Кто знал, куда мне еще придется ехать одной? Ведь теперь я не была невесткой семьи Саньялов. Но я вспомнила, что все-таки была не одна. Со мной была моя дочь, моя любимая дочь, огонек, мерцающий внутри меня. А когда я вспомнила дом свекрови, который охраняли на входе якши с мечами в руках, — место, ставшее самым опасным для меня и моей малышки, последние сомнения рассеялись и я больше не жалела о сделанном.

Когда я позвонила в дверь, мне открыла Рамур-ма. По тому, как она вскрикнула от удивления и прижала к груди руки, я поняла, что мать никому не сказала о моем последнем телефонном звонке.

— Судха, диди! Боже, неужели это ты? А где Рамеш дада-бабу? Только не говори мне, что он позволил тебе ехать в таком состоянии одной! Налини-ма, Гури-ма, Пиши-ма, идите скорей, посмотрите, кто приехал!

Я сидела, неловко примостившись на краешке дивана в гостиной, крепко сжав в руках сумочку и чувствуя себя чужой в доме, в котором я родилась и выросла. И, как чужая, я не была уверена, что мне будут рады.

* * *

— О боже! — воскликнула мама, увидев меня, и прижала пальцы к губам. — Значит, ты все-таки сделала то, что хотела, упрямая, несносная девчонка. Боже, что теперь будет?

Хотя я предполагала, что она так скажет, ее слова ранили меня. Я пыталась сдержать накатившие слезы, словно двенадцатилетняя девочка. Ну хоть когда-нибудь она поймет, как бывает нужно, чтобы она обняла меня и утешила?

— Что ты имеешь в виду? — спросила Пиши, вошедшая в комнату. — И что за манера встречать дочь, которая так давно не была дома? Ну-ка, Судха-ма, дай посмотрю на тебя. Какая же ты стала красивая, теперь, почти став матерью! Я так рада, что ты приехала! Но Рамур-ма права: нашему зятю не следовало отпускать тебя одну, ты выглядишь такой усталой.

Она обняла меня, похлопывая по спине, и я с облегчением и благодарностью положила голову ей на плечо.

Тут в комнату вбежала Гури-ма, на лице которой читались одновременно радость и недоумение. Я заметила, как она ищет глазами мой багаж, гадая, почему водитель Рамеша до сих пор не занес его в дом.

Дальше наступила самая тяжелая часть нашей встречи, когда мне пришлось снова рассказывать обо всех мучительных деталях моей истории. Я смотрела, как глаза Гури-ма наполняются ужасом, а Пиши стискивала в кулаке угол своего сари.

— Я сказала ей не делать этого — шипела моя мать, — сказала, чтобы она сжала зубы и смирилась, а потом снова попробовала бы забеременеть. У женщины, в конце концов, может быть много детей, а муж — он один и навсегда. Нет, эта мадам решила сделать по-своему. Что теперь мы скажем нашим родственникам? Она навсегда смешала фамилию Чаттерджи с грязью, не говоря уже о наших предках.

Сначала мне хотелось ответить ей какой-нибудь колкостью по поводу ее предков, но я была так измотана, что у меня просто не было сил на препирания. У меня так болела спина, что все, чего я хотела — это лечь в кровать в знакомой с детства комнате и накрыться с головой покрывалом.

— Достаточно, Налини, — сказала Гури-ма, с трудом переводя дыхание, и мне стало скверно на душе от мысли о том, что я прибавила ей сложностей. — Судха уже достаточно взрослая, чтобы принимать решения самостоятельно, и я понимаю причину ее выбора. А мы должны поддерживать ее.

— Опять ты за старое, диди, — перебила мать. — Опять ты потакаешь ее упрямству. Неудивительно, что она не поладила со свекровью…

Мне казалось, что я вернулась в детство, и если бы мне не было так больно, то я точно бы рассмеялась.

— Ну хватит, Налини, — вмешалась Пиши. — Неужели ты не видишь, как устала наша бедная девочка, она сейчас упадет в обморок. Давайте-ка сначала накормим ее и уложим в постель, а потом можешь причитать и взывать к богам сколько твоей душе угодно.

Пиши подошла, взяла меня за руку и увела.

— Вот, здесь можешь принять душ. У нас тут произошли кое-какие изменения: пришлось закрыть верхний этаж, потому что во время муссонов стал протекать потолок. Но про это я тебе завтра расскажу.

Когда мы сели за стол, я чувствовала общее напряжение. Ужин был весьма скромен: рис, дал и пассерованный шпинат, что красноречиво говорило о трудностях с деньгами. Пиши стала извиняться, объясняя, что огонь в печи уже погасили на ночь, но они могут послать Сингх-джи в магазин за рыбой и поджарить ее для меня.

— Всё и так очень вкусно, — уверяла я. Впрочем, так и было. Я даже не подозревала, как соскучилась по еде, приготовленной с любовью, еде, которую я могла есть и не бояться, что подавлюсь веревкой, на которой висела наживка. Это был ужин для Судхи, а не для вместилища наследника Саньялов.

После ужина я лежала на импровизированной кровати, которую мамы соорудили в кладовой. Завтра они спустят мою кровать со второго этажа, как сказала Гури-ма. Она наклонилась надо мной и, взъерошив мои волосы, сказала с улыбкой:

— Мы все очень рады, Судха, что ты здесь. Даже твоя мать. Просто у нее привычка такая — жаловаться, ты же знаешь.

— Мне очень жаль, что я создала новые трудности.

— Не говори ерунды. Разве ты не наша дочь, с которой мы связаны не только кровными узами, но и годами, прожитыми вместе? — сказала Гури-ма, пристально глядя мне в глаза. Я знала, что на самом деле она сказала: «Неважно, кто был твой отец, ты — член нашей семьи. Так же, как и твоя дочь. Потому что в конечном счете любовь важнее кровного родства».

Я глубоко и облегченно вздохнула, уютно устроившись на подушке. Еще долго после того, как Гури-ма выключила свет, я чувствовала на волосах ее руку, словно благословение. Из соседней комнаты до меня доносились голоса мам, которые спорили о том, что им делать. Я слышала то гневный голос Гури-ма, то жалобные причитания моей матери. Но это усыпляло, как колыбельная, с простым припевом заботы. Я знала ее ритм так хорошо, что могла выстучать его на собственных костях.

— Так бьется любящее сердце, — прошептала я дочери.

И мы обе заснули, умиротворенные.

* * *

На следующее утро Гури-ма, уступив просьбам моей матери, позвонила свекрови и сказала ей, что я нахожусь дома, со мной всё в порядке и что я хочу сохранить ребенка. Могла ли Гури-ма найти компромисс, чтобы обе семьи избежали позора и были счастливы?

Моя свекровь была чрезвычайно любезна — как человек, которого не переубедишь. Она отвечала, что если я тут же вернусь и сделаю аборт, она забудет о моем глупом поступке. Ну а если я этого не сделаю, то она будет вынуждена начать бракоразводный процесс.

«Но что думает обо всем этом Рамеш?» — спросила Гури-ма и добавила, что хочет поговорить с ним.

Свекровь отвечала, что его нет дома. «Конечно, он согласен», — сказала она с удивлением, что Гури-ма не понимает таких очевидных вещей.

После того как Гури-ма положила трубку, она взяла меня за руки и сказала:

— Я не очень надеялась на то, что мне удастся переубедить твою свекровь, и позвонила только потому, что Налини настояла на этом. Хотя, думаю, стоит еще поговорить с Рамешем. Я отправлю Сингх-джи в его офис…

Я тут же вспомнила мягкий и нежный взгляд Рамеша, его робкое прикосновение к моему животу; как дрожали его губы, когда его мать повышала голос; как он, заткнув уши ладонями, умолял меня, чтобы я оставила его в покое.

— Он знает, где я, — наконец ответила я. — Если я и наш ребенок нужны ему, то он легко может связаться с нами. А если он не хочет ее, — я дотронулась до живота, — то, значит, и меня не увидит тоже.

Но Рамеш так и не появился. Через неделю слуга Саньялов привез документы на развод. В графе «причина развода» стояло «уход из семьи».

В тот же день я сняла все свои свадебные браслеты и смыла синдур, несмотря на все причитания матери.

— О богиня Дурга! Что люди скажут? — причитала она. — Беременная женщина без синдура на лбу! Как будут называть твоего ребенка?

Я с безразличным видом пожала плечами, хотя чувство вины тут же пронзило мое сердце, словно острый клинок. Может, сделав этот безрассудный шаг, я обрекала дочь на постоянные унижения?

Но тут на помощь мне пришла Пиши, которая была всегда такой тихой и робкой.

— Сколько можно думать о том, что скажут люди? Принесло ей это счастье? А нам? Всю нашу жизнь мы боялись, как бы люди не сказали про нас чего-нибудь плохого. Я плюю на таких людей, которые считают, что убить ребенка в чреве матери — правильно, а сбежать, чтобы спасти его — неправильно.

Лицо Пиши раскраснелось, и грудь ее вздымалась от гнева. В первый раз в жизни я видела, чтобы Гури-ма или моя мать довели Пиши до такого состояния.

— Когда я овдовела и вернулась в дом своих родителей, сколько мне пришлось вытерпеть, следуя тираническим обычаям! Сколько мне тогда было, Гури? Не больше восемнадцати? Я навсегда спрятала в шкафу свои нарядные сари, свадебные украшения, ела всего один раз в день и то только постную пищу и всё время молилась — зачем? Каждую ночь моя подушка была мокрой от слез, потому что все мне говорили, что я виновата в смерти своего мужа, что я принесла несчастье. Мужчины могут жениться уже через год после смерти жены. Они продолжают работу или учебу, и никто не говорит, что они приносят несчастье. Даже поговорка такая есть: «У неудачника умирает корова, а у счастливчика — жена». А когда я, спустя три года после смерти мужа, стала умолять своего отца позволить мне заниматься с репетитором, чтобы хоть чему-то научиться, он дал мне пощечину. Я думала о самоубийстве, да, много раз, но я была слишком молода, я слишком боялась, что скажут священники — те самые, которые сами закончили свои жизни в адской пучине. И мне ничего не оставалось делать, как прийти в дом брата. И, несмотря на то что он был очень добр ко мне — как и ты, Гури-ма, — я знала, что он сделал это из жалости. Даже в его доме у меня не было никаких прав. Моя жизнь закончилась, потому что я была женщиной без мужа. Я не хочу, чтобы у Судхи была такая жизнь.

Все были так потрясены речью Пиши, что стояли не шелохнувшись. Гури-ма вытирала слезы, и даже моя мать молча смотрела в пол, кусая губы.

— Ты права, диди, — наконец произнесла Гури-ма. — И что ты предлагаешь делать?

— Мы должны продать дом, — уверенно ответила Пиши. — Этот бизнесмен Мавари уже давно просит нас об этом.

Гури-ма и моя мать от неожиданности охнули. Я тоже стояла остолбенев и не могла поверить, что это сказала Пиши — хранительница традиций рода Чаттерджи.

— Ну и что? Дом всего лишь груда камней, в конце концов, — продолжила Пиши. — Настоящий дух Чаттерджи, если он и существует, должен жить в нас. В нас, женщинах и в малышке, которая скоро станет одной из Чаттерджи. Мы должны подготовиться к ее появлению. Налини, ради бога, не надо делать такое трагичное лицо! Ты не окажешься на улице, уверяю тебя. Денег от продажи земли, на которой стоит наш дом, будет вполне достаточно, чтобы мы могли купить небольшую, но симпатичную квартиру в каком-нибудь хорошем районе, Гариахат например, и на оплату клиники, где Судха будет рожать. Мы обязательно должны найти хорошего доктора для нее. И еще. Гури, я хочу, чтобы на следующей же неделе ты сходила к врачу, и если он снова настоит на операции, нужно сделать ее незамедлительно. И я не хочу слышать больше никаких отговорок. Судхе и нашей внучке нужны мы все, потому что им предстоят трудные времена, а ты, Гури-ма, как никто из нас, знаешь, как выживать в этом мире.

— Да, диди, — ответила с неожиданной покорностью в голосе Гури-ма. Взглянув на нее, я заметила, что на ее губах появилась едва заметная улыбка.

— А ты, девочка, — сказала мне Пиши, — иди в ванную, возьми шампунь и смой остатки краски с головы. Это потеря для Саньялов, а не для тебя. У тебя вся жизнь впереди, и такой головокружительный успех, что у них рты откроются от изумления.

Услышав эти слова, я тоже улыбнулась. Пиши говорила с таким чувством, что мне показалось на мгновение: именно так всё и будет. Я наклонилась и прикоснулась к ее ногам, а затем к ногам Гури-ма и своей матери, чтобы попросить у них благословения.

— Какое же благословение тебе дать? — спросила Пиши с лукавой улыбкой. — Пожелание ста сыновей кажется мне не слишком уместным, когда у тебя больше нет мужа, правда?

И тут меня осенило.

— Пожелайте мне быть такой же, как Рани из Джанси, Королева Мечей, — ответила я. — Чтобы у меня хватило смелости ввязаться в бой, когда потребуется, как бы ни было тяжело. Пожелайте, чтобы у меня хватило сил сражаться за себя и своего ребенка, куда бы ни забросила меня судьба.

— Благословляем тебя, — сказали мамы.

В душе я старательно соскребла остатки красной краски на лбу и в волосах, вместе с ней я смыла и несчастье, печать долга и смертный приговор, который вынесли моей дочери. Я смыла всё, что написал Бидхат Пуруш. Слишком долго я жила по чьей-то указке. Как, оказывается, это было просто! Какой сильной становится женщина, стоит ей поверить в себя.

Я знала, что этот подъем пройдет. В будущем меня ждало много бед и сомнений. Но, несмотря на это, я чувствовала необыкновенную легкость на сердце. Я подставила лицо навстречу струе чистой и сладкой воды и тихонько запела, чувствуя, как внутри меня танцует дочь, радуясь вместе со мной.


34
Анджу

Всю неделю я спала на неудобном бугристом диване, куда сама себя сослала. В первую ночь Сунил пришел и сказал, чтобы я возвращалась в постель к нему, но я попросила его оставить меня в покое, и он больше не пытался вернуть меня. Я очень плохо спала, каждую ночь меня беспокоили сны, в которых я видела лицо Судхи, то появляющееся, то исчезающее в рваных тучах. Иногда она о чем-то просила меня, иногда плакала, а иногда просто смотрела широко распахнутыми глазами, полными страха. Каждое утро я просыпалась с болью в спине и ощущением сдавленности в груди. С тех пор как Судха приехала в Калькутту, я разговаривала с ней два раза, и оба раза у нее было хорошее настроение. Тем не менее я не могла забыть слова Сунила. Может, я приняла неправильное решение за Судху, сбитая с толку американскими феминистическими понятиями «хорошо» и «плохо». Может, я обрекала ее на жизнь в одиночестве?

За неделю я погрузилась в депрессию еще сильнее, уверенная, что разрушила жизнь Судхи. Этим утром я поставила перед Сунилом чашку кофе в угрюмом молчании. И не сказала ему «до свидания». А когда он попытался поцеловать меня, отвернула лицо.

— Ангел! — воскликнул он, всплеснув руками, и ушел.

Но вечером Сунил вернулся с букетом ирисов, которые я так люблю за глубокий синий цвет, и, обнимая меня, прижал к себе на лишнюю секунду.

Все это напомнило о том, что Судха навсегда лишилась этих моментов нежности. Но тем не менее я взяла подушки и вернулась в нашу спальню.

В тот вечер мы занимались любовью. Всё было замечательно, но меня снова охватило беспокойство. Я долго ворочалась, а потом, наконец не выдержав, села в кровати.

— Я ничего не могу с собой поделать: всё время думаю о Судхе. Надеюсь, у нее всё хорошо.

Сунил сделал вид, что спит, но по глубокой морщине, появившейся у него между бровями, я поняла, что он просто не хочет ничего больше слышать о Судхе, потому что всю неделю я говорила только о ней. Но я не могла остановиться.

— Я хочу помочь ей, а не просто звонить время от времени.

— Ты и так уже слишком много сделала, — сказал Сунил, больше не пытаясь притворяться спящим, и сел рядом. — Тебе не стоит больше никогда принимать за других подобных решений. Что, если всё пойдет не так, как ты думаешь, и через десять лет она станет винить тебя во всех несчастьях?

— Судха не никогда так не сделает! — резко ответила я, готовая к ссоре. Собственно, именно это мне и было нужно — напасть на кого-нибудь. Может быть, тогда эта тревога, не дающая мне покоя, исчезла бы. — Ты не знаешь, какие у нас отношения. Думаю, ты никогда никого не любил так, как мы любим друг друга. Судха — моя вторая половинка. Как я могла спокойно сидеть, когда ее свекровь и муж, похожий на дохлую рыбу, заставляли ее делать аборт?

— Не надо так заводиться, — сказал Сунил довольно мягко. — Тебе нельзя так волноваться.

— Не заводись! Не заводись! Ты бы тоже завелся, если бы кто-то попытался убить твою маленькую племянницу.

Сунил пропустил эту фразу мимо ушей и сказал:

— Но как она теперь собирается жить? Ты говорила, что ваши матери едва сводят концы с концами. Конечно, она не захочет быть обузой для…

— Конечно, не захочет! Она найдет работу.

— Какую работу? Она ничего не умеет делать, у нее нет никакого опыта.

— Она может, — тут я сжала виски пальцами, стараясь изо всех сил найти решение. — Она может шить одежду для какого-нибудь местного магазинчика. Ты даже не представляешь, какой у нее талант…

Сунил бросил на меня ироничный взгляд.

— Неужели ты думаешь, что всё так просто?

— Да, может, непросто, но в этом нет ничего невозможного. Я должна верить, что многое в этой жизни возможно, иначе как вынести невзгоды?

— Ну а что делать с людским клеймом? Тетя Налини сказала, что все начнут болтать про Судху.

Я вздохнула.

— Люди всегда болтают. Нужно просто не обращать на это внимания.

— Тебе легко говорить, Анджу. В Америке тебе такое не грозит, а Судхе придется сталкиваться с этим каждый день. Что у нее будет за жизнь? Она останется одна со своей дочерью на всю свою жизнь. Ну кто на ней женится после того, что она сделала? Она станет парией, отверженной…

Тут голос Сунила стал непривычно низким и глухим, в нем появились резкие нотки, словно ему было больно произносить эти жестокие слова.

Закрыв глаза и прижав к ним костяшки пальцев, я пыталась понять, что значил его изменившийся тон, но видела только одно: идущую по улице сестру, которая держит за руку дочку, а на верандах — перешептывающихся соседок, как дети бегут за ней следом, выкрикивая обидные слова.

— Может, ее мать была не так уж неправа, в конце концов, — сказал Сунил. — Может, аборт действительно был меньшим из двух зол.

Я уставилась на мужа, не веря своим ушам. Его слова, словно обретя форму, повисли в воздухе между нами темными тяжелыми тенями. Как плохо, оказывается, я знала этого мужчину! Как мало мы знаем мужчин, в которых безоглядно влюбляемся.

— Может, ты еще скажешь, что в требовании миссис Саньял сделать аборт не было ничего страшного? — наконец прошептала я. — Может, скажешь, что Рамеш сделал правильно, что встал на сторону своей матери? А может, ты сам захотел бы, чтобы я сделала аборт, если бы мы жили в Индии и я бы ждала не мальчика, а девочку?

— Анджали… — сердито начал Сунил, но я больше не могла его слушать.

Я выбежала из комнаты, хлопнув дверью. Я понимала, что была несправедлива к Сунилу. А если нет? Вопросы, как иголки, впивались в мою голову, причиняя боль. Как Сунил мог быть таким бесчувственным к Судхе, когда она оказалась в таком положении? Значило ли это, что он будет так же относиться ко мне, если я окажусь в беде? Любит ли он вообще меня? Что, если с нашим ребенком что-нибудь случится — будет ли он тогда любить меня? Может, это и были выдумки беременной женщины, но я ничего не могла с собой поделать.

А какие мысли появлялись в голове Судхи, которая проводила в одиночестве все свои ночи? Протягивала ли она во сне руку, пытаясь найти Рамеша рядом с собой? Скучала ли она по тому ощущению близости и тепла, когда тебя обнимает мужчина и ты, словно глина, принимаешь форму его тела. Не сожалела ли она уже о решении, которое я подсказала ей? Не проклянет ли она меня однажды, оглянувшись на свою жизнь, — как предостерегал меня Сунил?

Я больше не могла думать ясно. И утратила всякое представление о будущем.

Свернувшись калачиком на диване и немного дрожа от холода, потому что оставила одеяло в спальне, я закрыла устало глаза и шептала про себя: «Пожалуйста, пожалуйста, дай мне поспать».

И начала вспоминать, как медсестра смазывала мою кожу холодным вязким гелем. Она двигала туда-сюда датчик на холме живота. Сначала на экране появился размытый шарик. Потом изображение постепенно увеличилось, и я увидела тонкий изгиб позвоночника, маленький пенис. Ребенок грациозно махал ручками и ножками в подводном танце, хотя я совсем еще не чувствовала его движений. А мерцающий зеленый огонек в углу экрана, совсем не похожий на звезды, которыми мы любовались с Судхой в детстве летними ночами, — так билось сердце моего сына.

Ультразвуковое обследование всё изменило, сделав моего малыша настоящим.

Я знала, что Судха чувствует то же самое.

Встав с дивана, я направилась к гардеробному шкафу, откуда достала целый ворох свитеров. Пару из них я положила под голову и укрылась остальными. Я всё еще не могла ответить на вопрос, правильный ли совет дала я Судхе. И каковы будут последствия. Но постепенно мое дыхание выровнялось, а сердце стало биться спокойней. И в эту минуту, в мою голову проскользнула идея, мой малыш надумал ее, и она была так же совершенна, как и он.

Судха должна приехать вместе со своей дочерью в Америку. Почему нет? Она сможет здесь шить одежду для индийских женщин и, может быть, откроет магазин, о котором мечтала. Она сможет жить в своей собственной квартире-студии на нашей улице и не будет ни от кого зависеть. Каждый день после обеда я буду приезжать к ней с сыном, чтобы он играл с дочкой Судхи. Они вырастут вместе и станут так же близки, как и мы с Судхой. И мы дадим им имена, которые идеально сочетаются: Прем — бог любви и Даита — возлюбленная.

— Прем и Даита, — шептала я вслух. — Прем и Даита — дети, которых будут любить, как никто и никогда не любил детей.

Завтра я обдумаю все детали: как организовать их приезд, какие им понадобятся визы, сколько они будут стоить. Я могу устроиться на работу и откладывать деньги на билеты, и тогда мне не придется просить у Сунила ни единого пенни. Завтра я пойду в библиотеку колледжа, в которой нужен помощник. А Сунилу я ничего не расскажу. Это будет мой секрет, мой и моего малыша.

«Завтра», — шептала я себе, улыбаясь в темноте.

Но было еще что-то, о чем я забыла, о ключевом элементе во всем этом уравнении, без которого результат окажется неверным. Было какое-то смутное предчувствие беды, которое придавало моему триумфу легкий оттенок горечи. Но я была слишком измотана, чтобы до конца понять, что же беспокоило меня в этой идее.

Последнее, что я успела представить себе, перед тем как нырнуть в тягучий сон — изумление на лице Сунила, когда он увидит билеты на самолет.


35
Судха

Я стояла, неловко наклонившись над железным сундуком, пытаясь впихнуть еще пару полотенец, а потом навалилась на крышку всем весом. Наконец сундук, скрипнув, с неохотой закрылся, а я выпрямилась со вздохом облегчения. Я вытерла пот с лица и потерла поясницу, которая болела не переставая всю последнюю неделю. Я ощущала не только физическую боль — я чувствовала, как сжимается сердце, когда смотрела на опустевший дом, где рабочие разбирали и переносили в грузовик остатки мебели, которую мы забирали с собой: две кровати с балдахинами, небольшой обеденный стол и буфет. Сегодня мы переезжали в нашу новую квартиру. И сегодня же строительная компания должна была начать снос здания — я не могла больше называть его нашим домом, — после чего начать строить на его месте дом из двадцати четырех квартир.

Это был конец целой эры, образа жизни нескольких поколений. Никогда больше нам не доведется посидеть на крыше, покрытой мхом, в то время как Пиши смазывала мне волосы маслом и рассказывала истории о временах своего отца. Никогда больше мы не сможем собрать цветы жасмина для гирлянды на алтарь пуджи. Никогда я не вдохну пыльный запах комнат, резко распахнув дверь, не почувствую загадочного духа предыдущих поколений, которые жили в нашем доме много лет назад.

Даже я — невестка, сбежавшая из дома мужа и ставшая причиной таких серьезных изменений в наших жизнях, чувствовала себя опустошенной, а что уж говорить о мамах.

Но когда я вышла в коридор, то стала свидетельницей не трагедии, а театральной драмы. Моя мать, стремительно сбегая вниз по лестнице, кричала рабочим, чтобы они поаккуратнее обращались со шкафом из красного дерева, когда будут грузить его в машину.

— Сингх-джи, Сингх-джи! — услышала я крик. — Ты готов? Я должна быть в квартире до того, как рабочие привезут мебель, иначе они обязательно поставят всё не туда.

Тут в коридор вытащили огромный сундук, а следом появились Пиши и Рамур-ма с охапками ненужных вещей, потому что уже приехал грузовик от Сестер-благотворительниц.

Раздался телефонный звонок. Звонили Гури-ма, чтобы сообщить, что наша старинная мебель успешно продана на аукционе и нам скоро пришлют чек. Они даже смогли продать наш автомобиль, так как один джентльмен очень интересовался старыми моделями. Гури-ма кивала головой и быстро записывала цифры. Глядя на нее, казалось, что она помолодела на несколько лет. Во многом, благодаря успешной операции, которую провели два месяца назад, но мне казалось, что она преобразилась сразу же, как решила продать дом.

— Думаю, мы будем очень счастливы на новом месте, — сказала она мне, повесив трубку. — Обязательно хорошенько отдохни после обеда, потому что вечером тебе предстоит заняться украшением нашей новой квартиры.

И, помахивая блокнотом, она побежала к выходу со словами:

— У нас хватит денег, чтобы купить очень симпатичную кроватку для нашей малышки, и ты должна будешь решить, где ее поставить.

«Как нелепо, — сказала я дочери, с которой уже давно вела длинные разговоры, — мы так цепляемся за старое, даже не подозревая, какое обновление привносят в нашу жизнь перемены. Как ветер, дующий с Ганга, они выдувают всю пыль, скопившуюся в голове».

Моя мудрая дочь согласилась со мной, кивая головой. Моя малышка, чья жизнь оказалась разделенной надвое в этой борьбе между новым и старым, — она уже была намного мудрее, чем я. «Разве не глупо, — добавила она, — что иногда то, чего мы так долго боимся больше всего, оказывается самым прекрасным, что только могло с нами случиться?»

Я думала о последних днях прошлой недели, когда из суда пришли бумаги, касающиеся развода. Я смотрела на восковую печать, которая, по иронии судьбы, была такого же цвета, как синдур замужней женщины, и боялась вскрыть ее. Самое позорное, что могло случиться с женщиной, полный крах. Так, по крайней мере, все говорили мне с самого детства. Я всё ждала, что меня накроет волной отчаяния, но этого не случилось. Да, я испытывала страшную усталость и сожаление. Я так старалась полюбить своего мужа и его родственников, быть хорошей женой. У меня было такое чувство, словно все эти годы я толкала в гору огромный камень, а когда остановилась, он с грохотом скатился вниз. Но вместе с горечью я испытала огромное облегчение, а в душе затеплилась маленькая надежда. Я размашисто поставила внизу бумаги свою подпись и сама удивилась, улыбнувшись. Мы начинали всё с чистого листа — моя дочь и я. И теперь никто не навязывал нам никаких ролей, мы могли стать кем только захотим.

«Из таких мгновений сделана история, — сказала я своей дочери, — так же как из войн и перемирий, и королей, сменяющих друг друга. Но мы, как правило, не замечаем этого».

Моя дочь начала что-то отвечать, но тут я услышала Рамур-ма, зовущую меня снизу:

— Судха-диди, Гури-ма просит, чтобы ты спустилась в гостиную комнату. Там к тебе кто-то пришел.

«Как некстати, — сказала я своей малышке и вытерла руки о запыленное сари, — я только собиралась пойти принять душ. Как думаешь, кто это может быть?»

«Даже не представляю», — ответила дочка, тоже недовольная, что нас прервали.

* * *

Гостиная, в которой не оставалось никакой мебели, стала похожа на пустынную пещеру, в которой гулким эхом отдавались шаги. Мне потребовалось какое-то время, чтобы глаза привыкли к полумраку. Наконец я увидела, что на одном из плетеных стульев, которые, видимо, принесла Рамур-ма, сидел мужчина. И даже до того, как я вгляделась в заросшее бородой лицо, ставшее еще более худым, я поняла, кто это, едва увидев белую рубашку.

Земля заходила ходуном под ногами, и мне пришлось схватиться за стену.

— Судха, — услышала я голос Ашока, такой же сладкий, как и прежде; голос, который я так старательно изгоняла из памяти все эти годы.

Странно, почему мамы позволили ему войти в дом? Потому что я и так уже опозорена и мне больше нечего было терять? Или причина была в чем-то другом? Но я не могла здраво рассуждать. Сердце мое колотилось, словно я превратилась в ту наивную девочку-подростка в кинотеатре, завороженную волшебным неоновым светом. Как оказалось, мое глупое сердце не усвоило горькие уроки, которые преподнесла ему жизнь. Я ужасно разозлилась на себя.

Может быть, поэтому голос мой прозвучал резче, чем хотелось бы:

— Зачем ты пришел сюда, Ашок? Чтобы посмотреть на меня и сказать, что всё было бы по-другому, если бы я когда-то послушала тебя? Что ж, позволь сказать тебе, что хоть я и не предполагала, что всё так обернется в моей жизни, я ни разу не пожалела, что всё так получилось. Ни разу. И я не собираюсь сдаваться. Я собираюсь бороться за свое счастье и счастье своей дочери. И я уверена, что у меня всё получится.

Ашок с болью и изумлением в глазах смотрел на меня, ошарашенный таким воинственным приемом.

— Я здесь не для того, чтобы радоваться твоим несчастьям. Как ты могла так подумать?

— Жалость твоя мне тоже не нужна, — ответила я враждебно. Это было бы хуже всего — увидеть жалость в глазах человека, который когда-то смотрел на меня, как на настоящую принцессу из сказки.

— И жалеть тебя я тоже не собирался, — сказал Ашок уже с легкой улыбкой.

Но от его ласкового голоса мне еще сильнее хотелось плакать. Испугавшись, что я сейчас разрыдаюсь перед Ашоком, я резко повернулась, чтобы уйти. Чтобы сохранить достоинство, пусть даже ничего, кроме него, у меня больше не оставалось.

— Пожалуйста, постой, — вскочил со стула Ашок и в следующую секунду оказался передо мной, протянув руки. Он не смел прикоснуться ко мне, как и я к нему. Мы уже знали, что прикосновение может слишком много значить.

— Неужели ты даже не дашь мне шанса сказать, зачем я пришел?

Я, проскользнув мимо него, поднималась по лестнице.

— Судха! — услышала я его голос, радостный и отчаявшийся одновременно. — Ты всё такая же упрямая!

Я уже хотела остановиться и сказать ему, что он ошибается. Он ведь совсем не знал меня, впрочем, как и я его. Я не упрямая. Я спокойная, терпеливая, доверчивая и послушная. Именно поэтому не он был отцом ребенка, которого я носила.

— Я хотел бы сказать это так, как положено, а не прокричать тебе в спину, но ты не дала мне возможности. Судха, выходи за меня замуж.

Меня мгновенно захлестнуло волной недоверчивой радости, но я тут же подавила ее в себе. Должно быть, это ошибка, Ашок оговорился или мне послышалось. Даже если он действительно сказал то, что я услышала, он пожалеет о своих словах через неделю или через год. И как тогда я это переживу?

— Зачем тебе такая жена? — сказала я жестко, показывая на свой округлившийся живот и лоб, с которого я совсем недавно смыла синдур. — Разве кто-то захочет такую жену?

— Я для тебя всего лишь «кто-то»? — спросил Ашок, отводя взгляд от живота. — Я задавал себе этот вопрос с тех пор, как Сингх-джи сказал мне, что ты вернулась домой. И каждый раз я не мог представить рядом с собой ни одну женщину, с которой я мог бы быть счастлив. После того, как ты вышла замуж, родители много раз пытались найти мне жену. Они приглашали гостей, среди которых были красивые женщины, в надежде, что кто-то из них понравится мне. Они даже уговорили меня сходить на несколько смотрин. Я был так зол на тебя и уже готов был жениться только для того, чтобы показать тебе, что мне всё равно. Слава богу, я образумился раньше, чем успел разрушить чью-то жизнь вместе со своей. Вместо этого я с головой погрузился в семейный бизнес. Всё свободное время я занимался спортом, ходил в горы, прыгал с парашютом — перебрал самые опасные виды спорта в надежде отвлечься от мыслей о тебе. Но ничто не помогало. Ты стала моим наваждением, наркотиком в моей крови. Я терзал себя еще сильнее, когда встречался с Сингх-джи и заставлял его рассказывать все, что он знал о тебе и твоей жизни в новой семье. Я ненавидел твоего мужа, эту обезьяну с жемчужным ожерельем на шее. Я всё время представлял тебя с ним, хотя это причиняло мне невероятную боль, словно кто-то сдавливал мне шею руками. Я видел, как ты подаешь ему чай, как он, протянув руку, убирал за ухо выбившуюся прядь твоих волос, словно имел такое право. Когда я узнал, что твоя свекровь не дает тебе житья из-за того, что ты не можешь забеременеть, я хотел, чтобы у тебя был ребенок и ты была счастлива. Хотя… не совсем. Чего я действительно хотел, так это чтобы твой брак распался. Я хотел, чтобы ты любила только меня.

Ашок прижал пальцы к вискам, зажмурился, а когда открыл глаза, неуверенность смешалась в них со стыдом. Морщины вокруг рта вдруг показались мне особенно резкими, и я заметила, как на его скуле дергается мышца. Теперь я видела, что Ашок не принц, хотя и отчаянно старался быть им, потому что так хотела я. Он был таким же человеком, как и я, его терзали те же демоны и опасные желания.

Я подошла к Ашоку, и он обнял меня, как тогда, в храме Кали. Я завершила движение, начатое много лет назад там, одну из тех сложных танцевальных фигур, которые требуют, чтобы танцор обошел всю сцену, прежде чем вернулся на место. Я прикоснулась к груди Ашока. Несмотря на то что она беспокойно вздымалась, она показалась мне достаточно твердой, чтобы выстроить там убежище на всю оставшуюся жизнь.

* * *

Мы сидели на ступеньках набережной и смотрели на длинные дрожащие огоньки катеров, плывущих по темнеющим водам Ганга. Вечерело. Уличные фонари отражались в воде желтыми пятнами, вокруг сонно стрекотали жуки джи-джи. Мы почти не говорили, но меня совсем не смущало молчание. Было достаточно просто сидеть рядом с Ашоком, держать его за руку, прикасаться к узловатым пальцам, немного колючим волосам, отчего душа переполнялась ощущением чуда. Ведь слова — всего лишь оболочка, они второстепенны. События, произошедшие в наших жизнях, наложили на нас отпечаток, но они не изменили нашу сущность — не больше, чем лавина меняет скалу, через которую она перекатывается.

Когда мы услышали, как часы пробили восемь, мы встали. Ашок осторожно помог мне подняться. Мамы не любили, когда я поздно приходила домой, хотя сейчас, когда наша свадьба стала уже только вопросом времени, они не возражали против наших встреч.

Ашок старался как можно аккуратнее обнять меня, чтобы не сдавливать мой живот. А я чувствовала, как моя малышка недовольно ворочается внутри. Она очень подозрительно относилась ко всем мужчинам — у нее было достаточно на то причин, — и она не слишком радовалась последним событиям в моей жизни. Он тебе понравится, — сказала я. — Он станет хорошим отцом для тебя. Но она упрямо молчала. А иногда, выбрав самый удачный момент — такой, как этот — с силой толкалась.

— Уф! — сказал Ашок. — Опять! Я начинаю думать, что она вообще не хочет, чтобы я был рядом с тобой.

Я смеялась. И хотя Ашок смеялся вместе со мной, я слышала напряжение в его смехе. И по дороге домой он ни разу не осмелился прикоснуться ко мне снова.

* * *

На прошлой неделе Ашок привез своих родителей, чтобы познакомить их со мной. Его отец оказался молчаливым человеком. Однако улыбка у него была добрая. Увидев его, я поняла, каким будет Ашок через двадцать лет. Мать Ашока, взяв мои руки, сильно сжала их и мягким, как шелест дождя, голосом сказала, что очень рада, что Ашок наконец женится.

— Он так давно вас любит, моя дорогая. Иногда, в последние дни, когда я просыпалась по ночам, то видела, как он стоит у окна в холле. Когда я спрашивала, в чем дело, он отвечал, что не может заснуть, что в его груди словно рассыпаются искры, а облака, освещенные лунным светом, такие красивые — как вообще можно спать в такие ночи?

— Мама! — прервал Ашок свою мать со смехом. — Ты выдашь все мои секреты. Теперь с Судхой невозможно будет жить.

* * *

Я любила смотреть на руки Ашока, когда он вел машину: на его быстрые и точные движения запястий, на его уверенно лежащие на руле пальцы, в то время как машина двигалась вперед плавно, как лебедь по воде. Иногда он брал мою руку и начинал целовать каждый палец, а потом всю ладонь.

Ох, Анджу, как бы я хотела, чтобы ты была здесь, чтобы я могла рассказать тебе все, что сейчас чувствую. Я даже не могла представить себе, когда смывала со лба письмена Бидхата Пуруша, что со мной может такое случиться. Счастье переполнило меня — счастье, которого я не заслужила, которое пугало меня.

— Будешь ли ты счастлив со мной? — спросила я Ашока. — Я уже не та девушка с сияющими, как звезды, глазами, в которую ты влюбился много лет назад. Я не уверена, что смогу доверять кому-либо так, как раньше. Не знаю, смогу ли я любить кого-то, кроме своей дочери.

Ашок нахмурился при этих словах, но я, сделав над собой усилие, продолжала:

— И мое прошлое — оно никуда не денется, ты всегда будешь помнить, что мое тело уже принадлежало другому мужчине. Сможешь ли ты жить с этим, зная, что я пришла к тебе не девственницей?

— Ты любила его?

Я задумалась. Я испытывала теплые чувства к Рамешу, часто — жалость. Иногда мы были друзьями, которых объединяла борьба с безжалостным и более сильным врагом. Но любовь? Нет, ее не было.

— Ну что ж, тогда я смогу справиться со всем остальным, — сказал Ашок. Мне хотелось поверить ему. И я верила.

Наши долгие поцелуи были такими жадными и сочными, как ароматные плоды дикого фенхеля. Они были словно тающее на солнце золотистое сливочное масло. Мы целовались с такой странной поспешностью, словно у нас не было целой жизни впереди. Может, потому, что с годами мы поняли, как быстро судьба может отобрать свои подарки…

* * *

Сегодня вечером, когда мы подъехали к дому и я уже собралась выходить из машины, Ашок, схватив меня за руку, прижал ее к своим губам. Я чувствовала его горячее дыхание на своих пальцах. А затем он сказал:

— Ты веришь в честность между двумя любящими людьми?

— Конечно.

— Тогда я должен сказать тебе, что мучает меня в последние дни. Я хочу, чтобы ты пообещала подумать над моей просьбой.

Я нервно кивнула головой. В машине вдруг стало темно, как на дне моря перед бурей. О чем он хотел мне сказать? Может, он хочет пышную свадьбу? Или эта просьба как-то связана с его семьей? Я не представляла, о чем таком он мог попросить, чтобы я отказала ему.

Ашок словно вынырнул из темноты и, спрятав свои эмоции за потемневшим и отстраненным взглядом — так, как делают все мужчины, — сказал:

— Я не святой, ты должна понимать это. Я обычный человек со своими недостатками.

Может, он хотел признаться в каком-то тайном пороке? Любовнице? Или у Ашока был внебрачный ребенок, и он хотел, чтобы я приняла его как родного? Ничто не имело значения. Если он смирился с моим прошлым, то и я могла смириться с его.

— Несмотря на то что меня не смущает твое прошлое замужество, — сказал Ашок, глядя куда-то в сторону, — я не уверен, что смогу принять твою дочь так, как она этого заслуживает.

Я была настолько поражена услышанным, что даже не смогла отбросить его руку.

— Что ты имеешь в виду? — спросила я, а перед глазами у меня поплыли яркие круги света.

— Пожалуйста, Судха, — торопливо проговорил Ашок умоляющим голосом. — Не сердись. Будет лучше, если я скажу тебе правду сейчас, чем потом она начнет всплывать в ссорах и взаимном недовольстве. Я уже обсудил это с твоей тетей Гури, она очень мудрая женщина. Твоя тетя поняла меня и согласилась, что так будет лучше для нас. Нам с тобой нужно пожить вдвоем хотя бы первое время, чтобы мы могли наладить отношения. Твои мамы с радостью будут заботиться о твоей дочке, она не будет испытывать недостатка любви. Я обещаю, что смогу обеспечить достойную жизнь не только нам, но и ей. Ты будешь ездить к ней, когда захочешь. Возможно, когда у нас появятся общие дети, мы возьмем ее к себе и будем любить ее как дорогую племянницу. Нет, Судха, не отталкивай меня. Пожалуйста, подумай над этим, поговори со своими тетями и матерью. Ты обещала мне…

— Я подумаю, — ответила я ледяным тоном.

Словно торнадо подхватило карточный домик и швырнуло его в небо, и теперь на землю падали острые, как стекло, обломки, вонзаясь в мою кожу и в землю. «Как безумны наши мечты…» — звучали слова в моей голове, словно строчка из какого-то забытого стихотворения. Я шла по осколкам своих надежд, с осторожностью выбирая место для шага и не оглядываясь назад. Я услышала, как позади захлопнулась дверь машины.


36
Анджу

Мне нравилось работать. Хотя нет. Если честно, мне больше нравилась не сама работа, а то, что она приносила деньги. Какое упоительное чувство власти я испытывала каждый раз, когда шла со своим собственным чеком в банк, чтобы положить деньги на счет! Когда я пришла в первый раз с чеком, я заставила кассиршу в банке выдать мне всю сумму банкнотами в один доллар. Целую минуту я держала в руках зеленую пачку денег, вдыхая их запах — запах свободы, а потом я отдала их обратно кассирше и сказала, что хочу положить их на счет.

— Зачем вы это сделали? — спросила меня кассирша с явным раздражением.

— Чтобы увидеть их, — ответила я.

Девушка уставилась на меня. Уверена, что она подумала: «Сумасшедшая иностранка».

Думаю, что американские студенты, с которыми я работаю в библиотеке колледжа, тоже не поняли бы меня. Они постоянно жаловались, как они устают, как из-за работы у них остается мало времени на развлечения. Они шутили, что мечтают о богатом дядюшке, который бы за всё платил, а им тогда не пришлось бы таскать тележки, забитые книгами. Думаю, они бы надорвали от смеха животы, если бы я рассказала им, как в детстве, когда я жила в Индии, я готова была всё отдать, лишь бы мне позволили работать в нашем книжном магазине. Как не всегда хорошо получать от других всё, в чем нуждаешься. И как иногда хочется иметь возможность давать что-то другим самой.

С тех пор как я вышла замуж, я чувствовала это всё чаще. Я не хотела обвинять Сунила в скупости. Когда у нас бывали сложности, он скорее сам предпочитал отказаться от чего-то, чем просил меня сэкономить. Но я чувствовала, как нелегко ему приходится, поэтому уже несколько раз говорила, что мне тоже нужно работать. Но он только раздражался и отвечал, что в состоянии прокормить собственную жену. Разве он не был типичным индийским мужчиной?

Именно поэтому, чтобы Сунил ни о чем не догадался, мне приходилось работать только по будням, хотя за выходные дни платили бы больше. Я попросила свою начальницу не звонить мне домой, хотя мне было очень неловко. Но моя начальница, пожилая чернокожая женщина сама, судя по виду, много пережившая, понимающе кивнула и не стала задавать вопросов, чтобы не ставить меня в неловкое положение. Пожалуй, я не стану ничего говорить Сунилу о билетах для Судхи, я просто вышлю их и попрошу ее сохранить всё в тайне. Я содрогалась при мысли о том, что когда-то мне придется показать Сунилу свою налоговую декларацию. Но, как говорила героиня одной из моих любимых книг: я подумаю об этом завтра. Сейчас у меня были другие причины для беспокойства.

* * *

Сегодня я особенно сильно нервничала, потому что шла к врачу на очередной ежемесячный осмотр. Доктор был в последнее время очень недоволен тем, что у меня держалось высокое давление и уровень сахара в крови. Он спросил, правильно и регулярно ли я питаюсь.

Я виновато опустила голову. В начале дня я еще как-то соблюдала режим, и даже когда мне приходилось бежать с занятий на работу, старалась хотя бы на бегу что-то перекусить: яблоко или сэндвич с яйцом. Но по вечерам, когда я приходила домой усталой и раздраженной, я съедала полбанки сладкого чатни или целое ведерко мороженого. И, пытаясь заглушить внутренний голос, ругающий меня за обжорство, говорила себе, что это самое малое, что я заслужила. А потом, когда Сунил приходил домой и готовил виртуозный, сбалансированный ужин, состоящий из риса и несоленого дала, я едва ковыряла его вилкой, жалуясь, что всё слишком пресное и однообразное.

Доктор продолжал мне строго выговаривать. Может, на меня слишком много навалилось? И мне стоит взять академический отпуск хотя бы на три месяца?

— Я не могу этого сделать, — испуганно ответила я.

— Почему?

Я молча смотрела на доктора. Как мне было объяснить ему, насколько для меня важен колледж? Один раз я уже чуть не упустила возможность учиться, когда жила в Индии. Как мне было объяснить, чего нам стоило выкроить деньги на занятия? А как было рассказать ему о том, что случится, если я последую его совету и пропущу триместр в колледже? Тогда я не буду иметь права работать в библиотеке, и все мои мечты о приезде Судхи в Америку и новой жизни для нее тут же рухнут.

— Так почему же?

— Мне никогда не вернут деньги за пропущенные месяцы занятий, — выпалила я, совершенно неожиданно для самой себя.

— В таком случае вам придется решить, что для вас важнее: несколько долларов или ваш ребенок, — холодно ответил доктор.

Несмотря на то что он всегда мне нравился, в эту минуту я его ненавидела. Глупый, надменный мужчина. Что он мог знать о моей жизни? О моей кузине? О том, для чего мне так нужны деньги, что я продолжаю работать, несмотря на то что в последнее время у меня кружится голова, когда я наклоняюсь и беру стопку книг. Неужели он думал, что я так развлекаюсь? Но потом я вспомнила, что он ничего не знает о моей работе. Если бы он знал еще и о ней, он просто вышел бы из себя.

— Вам придется перейти на постельный режим, если к следующему визиту не будет никаких изменений, — предупредил он меня в конце встречи.

Идя к машине, я ругала доктора на чем свет стоит, хотя, должна признать, он напугал меня. В течение следующих нескольких недель я стала просто образцовой беременной: с улыбкой ела дымящуюся брокколи, приготовленную на пару, галлонами пила сок из чернослива, регулярно принимала витамины, а заходя в продуктовый магазин, держалась на безопасном расстоянии от отдела с мороженым. Во время перерывов на работе я отдыхала на диванчике в женской комнате и занималась дыхательной гимнастикой, а потом еще и дома, лежа в кровати и положив ноги на подушки, чтобы улучшить кровообращение. Результат стал заметен уже во время следующего визита к врачу. Я чувствовала себя значительно лучше, да и доктор заулыбался, когда посмотрел результаты анализов.

— Ну что ж, думаю, мы разрешим вам вести прежний образ жизни.

Разрешим вам! Кем он себя возомнил, королевой Викторией?

Но на обратном пути, заехав по пути в банк, чтобы положить деньги из моей последней зарплаты на счет, я громко и весело напевала детскую бенгальскую песенку для Према, хотя, должна признаться, слуха у меня нет. Но разве это было важно? Когда приедет Судха, она научит моего сына правильно петь.

* * *

Дома, грызя морковные палочки, я спрятала свою банковскую книжку в глубине ящика, где хранилось белье. И вдруг мне стало очень грустно. Впрочем, это очень часто случалось со мной в последнее время. Я вдруг подумала о том, как легко обмануть Сунила. Он, при всех его недостатках, был не из тех людей, кто станет шарить по чужим ящикам. И, хотя я не сделала ничего плохого и всё это было только ради Судхи, я почувствовала себя виноватой. И тут мне в голову пришли две мысли. Первая: как все-таки мало знают друг друга супруги. Я готова была поспорить на все заработанные мной деньги, что Сунил даже не мог представить, что я способна вести двойную жизнь. И вторая мысль, поразившая меня: если я могла с такой легкостью скрывать от Сунила так много, то какие тайны могли быть у него? Ведь он был гораздо изобретательнее и умнее, чем я.


37
Судха

Каждый день после обеда, когда мамы отдыхали в своих спальнях, а Рамур-ма храпела на матрасе, который лежал на полу в кухне, я садилась за маленький стол у окна в нашей новой квартирке и рисовала эскизы одежды для двух малышей. Сингх-джи дремал рядом со мной в кресле. Он официально уволился, но всё равно каждый день заезжал к нам, чтобы проверить, не нужна ли какая помощь. Когда я начинала рисовать, дребезжание трамвайных звонков и крики продавцов на пыльной улице становились тише. Солнечные лучи, проникающие сквозь листву тамаринда, растущего рядом с домом, падали ажурным узором на нарисованные изящные чепчики из кружев, шелка и ленточек; шерстяные пинетки с птичками — чтобы наши дети могли перелететь через любую беду; штанишки из мягчайшего хлопка; белые муслиновые платьица с теневой вышивкой для Даиты и клетчатые шерстяные рубашечки для Према с его именем, вышитым на кармашке — специально для дождливых калифорнийских зим. Сингх-джи просыпался время от времени и, заглядывая через плечо, восхищенно цокал языком. Я знала, что плохая примета — шить одежду для ребенка до его рождения. Но мамы заверили меня, что придумывать ее можно. По-моему, они чувствовали, как меня радует эта работа, как спасает от излишних мыслей о не-определенном будущем.

Мне очень понравились имена, которые Анджу придумала для наших детей — Прем и Даита. Она назвала их детьми любви. Моей дочери, как никому другому, было нужно такое имя, потому что на всем этом континенте никому, кроме меня и нашей маленькой семьи, до нее не было дела. Я не могла, я не должна была забывать об этом, особенно сейчас, когда меня ожидали тяжелые и мучительные ссоры по поводу того, что я собиралась ответить Ашоку.

* * *

Мама была категорически против моего решения отказать Ашоку.

— Соглашайся, что бы он ни предложил, — сказала она. — Ты всегда сможешь сделать так, чтобы твой муж передумал, особенно если будешь давать ему всё, что он захочет в постели.

Когда я, услышав это, вытаращила на нее в удивлении глаза, моя мать с раздражением сказала:

— Ладно тебе, Судха, ты уже не ребенок. Будь немного практичнее. Если бы ты догадалась вести себя так раньше, то, возможно, и не оказалась бы в нынешнем положении.

«Если бы вы не отвергли предложение Ашока раньше, — с горечью подумала я, — то уж точно бы не оказалась в нынешнем положении».

— Хватит уже, Налини, — вмешалась Пиши. — Ты знаешь, что Судха никогда не умела искать для себя выгоды и говорить одно, а думать другое. Но ты совершенно права насчет Ашока, ей нужно соглашаться и выходить за него замуж. Он действительно хороший человек. Не каждой женщине судьба предоставляет такой шанс во второй раз. Мы с радостью позаботимся о Даите, и уж точно справимся втроем, разве не так, Гури?

Пиши, я знаю, что вы справитесь. Но смогут ли даже три бабушки заменить мать?

— Да, да, — добавила Гури-ма, уставившись в окно на стручки, которые свисали с веток тамаринда, похожие на раздувшиеся пальцы. Я не слышала в ее голосе уверенности. Но потом она сказала только:

— Ашоку нужно всего лишь несколько лет пожить с тобой вдвоем. Он ведь не так много просит, разве нет?

Не искушай меня, Гури-ма, я и так слишком слаба. Мне уже и так хочется сжать нежные руки Ашока, которые он протягивает ко мне.

— Правда ведь, ничего плохого в этом нет, — говорила мама. — Я знала мужчин, которые настаивали на том, чтобы женщины отдавали детей от первых браков в приюты для сирот…

— Вчера я снова разговаривала с Ашоком, — перебила ее Гури-ма. — Он согласился с тем, что когда Даита пойдет в школу, она сможет проводить все свои каникулы и праздники с тобой.

— Лето, дни празднования Пуджа, Рождество, — начала перечислять мама, загибая пальцы. — Чего еще можно хотеть?

Я хочу мужчину, который, став моим мужем, любил бы мою дочь без всяких условий. Возможно, я прошу слишком много. Но однажды я уже пыталась довольствоваться малым, и больше на это не соглашусь.

— Мы ведь не стараемся избавиться от тебя, дорогая моя, — добавила Пиши. — Ты знаешь, как сильно мы тебя любим. Но еще мы все знаем, как нелегко женщине без мужчины. И, к сожалению, мир не сильно изменился с тех пор, как не стало наших мужей.

— По крайней мере, люди относились к нам с сочувствием, потому что мы были вдовами, — сказала мама. — А что они будут говорить тебе, как ты думаешь?

— Даита моя дочь, — ответила я. — Я нужна ей. Как я посмотрю ей в глаза, когда она потом спросит, почему я бросила ее ради собственного удовольствия?

— Вы только послушайте ее, — возмутилась моя мать. — По-твоему, оставить ребенка с тремя любящими бабушками — значит бросить?

— В душе я всегда буду знать, что бросила ее, — ответила я, глядя Гури-ма прямо в глаза. Она смотрела на меня хмуро и печально, словно знала, сколько терний было на пути, который я выбирала. Но понимала меня.

— Не донимай ты больше бедную девочку, Налини. Давай посмотрим, что из этого получится. И будем надеяться, что Ашок передумает.

Но я не надеялась на это. В тот день, когда Ашок разрушил мои мечты, как карточный домик, я пообещала себе, что больше никогда не буду надеяться на счастье, которое находится в руках другого человека. Я выплакала свои слезы втайне, и они обжигали меня расплавленным металлом.

Но когда я писала Ашоку, что не могу отказаться от Даиты, как бы сильно ни любила его, моя рука не дрожала.

* * *

Прошлой ночью мне приснился Прем. У него была синяя, как у Кришны кожа, и он плавал, словно снежинка, в молочном свете. Прем протянул мне и Даите ручки и сказал: «Пойдемте». Я проснулась в слезах, не понимая, почему я плачу. Целый день я не могла избавиться от уныния, которое покрыло мое сердце, словно ил. Я рисовала один за другим эскизы узора для вышивки, но у меня ничего не получалось, и скоро мусорная корзина наполнилась скомканными листками бумаги.

Возможно, я была в смятении из-за письма Анджу, которое пришло вчера.

Она написала, что хочет, чтобы я приехала с дочкой в Америку. Там свои проблемы, писала Анджу, но, по крайней мере, у меня будет одно очень важное преимущество: в этой стране меня никто не знал. Никому не будет дела до того, что я дочь Чаттерджи, или до того, что я разведена. Я смогла бы начать там новую жизнь, сама зарабатывать деньги и дать Даите все, что ей нужно. Но самое главное — никто не станет смотреть на нее сверху вниз, потому что в Америке полно таких матерей, как я, которые решили, что лучше быть одной, чем жить не с тем мужчиной.

Я перечитывала абзац снова и снова. Анджу открыла мне перспективу, о которой я даже не могла подумать. Ведь если я туда уеду, то уже не буду обузой для наших мам, которые и так уже сделали для меня больше, чем могли. И теперь, когда Ашок, внезапно появившийся в моей жизни, так же внезапно исчез, словно метеор, оставив за собой лишь туманный, обжигающий хвост, меня больше ничего не держало в Индии.

Но я не могла решиться. Мне было так тяжело оставлять наш новый дом, а вместе с ним нежную заботу и любовь моих мам. Но больше всего меня страшило то, что я окажусь в незнакомой стране, среди чужих людей. Я не хотела снова стать для кого-то обузой.

Кроме того, несмотря на то что Анджу ни словом не упомянула о Суниле, он был в письме, между каждой пары строчек. Она написала, что ни один мужчина никогда не поймет, через что мне пришлось пройти, и я понимала, что она имела в виду. Она ничего не сказала Сунилу о своей работе. И я знала, почему: он не хотел, чтобы я приезжала.

Но я не винила его. Это было естественно для мужчины — оберегать тех, кто ему дороже других — свою жену и сына. А если за его нежеланием меня видеть и скрывалось что-то еще, то лишь стыд за тот знойный день, когда в дурманящем аромате жасмина он потерял голову. Я прекрасно понимала, что Сунил не хотел, чтобы что-то напоминало ему об этом.

Да и я тоже этого не хотела.

Поэтому, ни слова не сказав об этом письме мамам, я убрала его в свой сундук.

«Мне неплохо и в Калькутте», — сказала я себе и начала рисовать синий узор на голубом фоне. Так много женщин выживают здесь в одиночку — значит, и я смогу. Без сомнения, мой талант в рукоделии чего-то стоит. Пусть эта вышивка станет проверкой. Я отдам ее Сингх-джи, чтобы он отвез ее в магазинчик Анаркали, на угол перекрестка Рашбехари. Может, она им понравится, и они попросят меня сшить что-нибудь по заказу.

И вдруг непонятно откуда взявшийся порыв ветра бросил мне в лицо песок. Когда я подняла руку, чтобы потереть глаза, ветер вырвал у меня из рук листок бумаги, на котором я рисовала узор. Я попыталась схватить его, но не успела: листок взметнулся над подоконником и упал прямо под ноги сотен прохожих. Я невольно содрогнулась: может, это было холодное дыхание мстительного Бидхата Пуруша, так предупреждавшего меня, чтобы я не добавляла новых, не предусмотренных им стежков в ткань своей судьбы.

Но я упрямо достала новый лист бумаги и снова начала рисовать. Я покажу себя. Я сама буду распоряжаться своей судьбой. Я сама буду рисовать узоры своей новой жизни. Я отмахнусь от суеверных предчувствий, как от назойливого гнуса.

Новый эскиз получился еще лучше. Концентрические круги из бутонов лотоса закручивались в спираль смерти и возрождения, в центре которой был единственный раскрывшийся цветок, знаменующий свободу от земной жизни, которую мы, люди, наполняем печалями и тревогами.

* * *

Почти каждый вечер к нам приходили гости: родственники, друзья, старые и новые соседи — гостей больше, чем за все годы, прожитые в старом доме. Они приходили из любопытства, чтобы посмотреть, как теперь живут женщины из семьи Чаттерджи, которая раньше была такой процветающей. Люди приходили, думая, что нам нужно их сочувствие, но войдя в дом, они застывали от удивления и некоторой зависти.

Продав старый дом, наши матери, казалось, сбросили огромный груз традиций. По иронии судьбы, именно я способствовала этому событию. Теперь, когда я, не жена и не вдова, вернулась к ним, отвергнув все, что считалось самым ценным в жизни, чего еще им было бояться? И вот, избавившись от этих старых стен, где слышались голоса предков, нашептывающие нашим мамам, что прежде всего они должны быть вдовами семьи Чаттерджи, они впервые в жизни получили возможность жить беззаботно, как девчонки.

Мамы записались в книжные общества и на уроки вязания. Они ходили гулять к мемориалу Виктории. Они работали волонтерами в обществе Матери Терезы, и, сопровождаемые настойчивым Сингх-джи, ходили на ночные концерты классической музыки, с которых возвращались разрумянившись от утренней прохлады и напевая традиционные индийские мотивы. Они ездили в Дакшинесвар и купались в Ганге. А потом, после молитвы в храме, они ели сингара, сидя на берегу реки, в то время как послеполуденное солнце сушило их волосы. Они уже даже обсуждали поездку в Дарджилинг[56] летом. Это не стоило бы дорого для них — у двоюродного брата Гури-ма там было бунгало, куда он приглашал их много раз. А для Даиты прохладный горный воздух был бы очень полезен. Мы бы пили самый лучший чай, собранный и высушенный на местных плантациях, и любовались закатом с Тигровой горы.

Сегодня к нам пришла тетушка Сарита.

— Это неправильно, — сказала она с неодобрением, всё же откусывая большой кусок сандеша, который Сингх-джи принес из магазина «Сладости Гангурама», который находился на нашей улице.

Мамы почти перестали готовить. Не считая тех случаев, когда Пиши, время от времени, делала что-нибудь для меня, готовкой теперь в основном занималась Рамур-ма. Дождливыми вечерами мамы заказывали хрустящие дальпури[57] с начинкой из чечевицы. А однажды я вообще застала их, когда они ели панипури, купленные с лотка, прямо на автобусной остановке.

— Но вы ведь никогда не разрешали нам с Анджу так делать! — возмутилась я. — Это нечестно!

Мама ласково мне улыбнулась.

— Теперь ты можешь делать все, что захочешь. Ты уже давно выросла.

— Да! Почему бы нет, — поддакнула ей Пиши.

— Ты ведь сама уже скоро станешь мамой, — добавила Гури-ма.


— Это неправильно, — повторила тетушка Сарита еще раз, проглатывая последний кусочек сандеша и тщательно облизывая пальцы.

— Да что же неправильно? — спросила мама с враждебными нотками в голосе.

— Ну как… брать с собой Судху и ее ребенка в Дарджилинг… ну и всякое такое…

— Какое такое? — спросила Пиши, тоже немного угрожающе.

— Ну… — заикнулась тетушка Сарита, уже сожалея, что завела этот разговор, — ребенок будет еще совсем маленьким, всего несколько месяцев, не будут ли опасны для него тамошние микробы?

— Не беспокойся, — ответила Гури-ма, очаровательно улыбаясь, — мы позаботимся о том, чтобы наша дочка была хорошо защищена, и будем держаться подальше от любых источников микробов.

Но мы все, безусловно, знали, что хотела сказать тетя Сарита.

Неправильно совершать такие увеселительные поездки, когда ваша дочь всех вас опозорила, уйдя от своего мужа. Куда катится этот мир! Вместо того чтобы напоминать ей о поступке, о котором она должна жалеть, вы ведете себя так, словно рады случившемуся. И этот ребенок — конечно, вы всё можете относиться к ней как к принцессе, но мы-то знаем, кто она. Девочка без отца. Девочка, которую никто не хотел, кроме ее упрямой матери.

После того как тетя Сарита ушла, мамы были весь вечер особенно добры ко мне и веселы. Они рассказывали о моем детстве, и каким я была несносным ребенком. О своей надежде, что моя дочь будет еще непослушнее, чтобы я поняла, сколько им пришлось вытерпеть из-за меня. Мамы вытащили граммофон, и мы стали слушать пластинки, которые я любила в детстве: народные мелодии и детские песенки.

Я послушно смеялась над шутками мам и подпевала:

Ата гаче тота пакхи… Дол, дол, дол…
Попугай летит к сахарной яблоне,
Пчелы жужжат в гранатовых зарослях.
Я зову, зову тебя, моя невеста,
Почему молчишь ты?

Но вечером, когда все ушли спать, я сидела у темнеющего окна и смотрела на трепещущих светлячков в кустах внизу. На стене дома ящерица бесшумно прыгнула и схватила жука. Где-то далеко слышался крик совы, похожий на детский плач. В животе сонно шевелилась Даита, отчего немного кололо в сердце. Я чувствовала, она знала, что больше ей ничего не грозит.

Как долго смогут мои мамы оберегать ее от оскорблений и обидных слов, которые будут говорить ей без всякого стеснения люди гораздо более жестокие, чем Сарита? Как долго я смогу защищать ее от этого? Я смогу дать ей всё необходимое, я смогу заработать достаточно денег — владельцы магазина Анаркали хотели взять меня на постоянную работу. Но что я скажу, когда однажды Даита спросит меня, где ее отец? И когда я всё ей расскажу — а лучше будет, чтобы это сделала я, а не кто-то другой — и она спросит, почему ее отец и бабушка хотели убить ее, как я смогу объяснить ей это? Как я смогу убедить Даиту, что она чего-то стоит? Удастся ли мне когда-нибудь стереть это пятно с ее сердца?

Я встала, открыла в темноте свой сундук и нащупала в глубине прохладную гладкую бумагу конверта. Обещанная Анджу передышка. Безымянность. Я прижала конверт к щеке и держала его, пока он не стал теплым — и мне показалось, что я держу руку Анджу. И снова начала раздумывать.


38
Анджу

Всю последнюю неделю я ходила, едва передвигая ноги, чувствуя невероятную усталость — такую, как никогда в своей жизни. Я не представляла, как дохожу до конца беременности. Но вот, наконец, наступила пятница, чему я несказанно была рада. Пятница — была моим любимым днем недели, у меня было всего две лекции в колледже, а на работу идти было не надо. Всю вторую половину дня я собиралась провести за учебниками — но не в главном зале библиотеки, где коллеги постоянно отвлекали меня болтовней, а на верхнем этаже отделения для аспирантов, где обычно никого не было.

Пока я поднималась по лестнице, я запыхалась, но, к счастью, там стоял удобный диванчик. Стоило мне на него присесть, как я тут же задремала. Когда я резко проснулась с колотящимся сердцем, то вдруг поняла, что наступил вечер. Черт! Я рассчитывала еще заскочить в магазин, чтобы купить продукты до того, как поеду на вокзал за Сунилом. А я даже не успела сделать домашнее задание, но самой ужасной была непрекращающаяся, надоедливая боль в пояснице, ставшая еще сильнее — наверное, из-за того, что я спала, скрючившись на диванчике, который оказался не таким уж удобным, как показалось на первый взгляд. Когда я выпрямилась, острая боль пронзила не только спину, но и живот. Я начала массировать его. Прямо под ребрами я нащупала ставшую уже родной шишку — голову моего малыша — и, несмотря на то что боль не утихала, я улыбнулась. Ты неправильно лежишь, малыш, шептала я, похлопывая его. Но не волновалась из-за этого — у него было еще три месяца, чтобы повернуться.

До вокзала я добралась в рекордное время, маневрируя на поворотах, как заправский Джеймс Бонд, но Сунила там не было. Я ждала еще два поезда, нервничая с каждой минутой всё больше. Спина болела нестерпимо. И еще мне срочно нужно было в туалет. Наконец, потеряв надежду дождаться Сунила, я поехала домой. Открыв дверь, я увидела своего дорогого мужа, удобно устроившегося в кресле перед телевизором с кружкой пива в руке. При виде такой картины и у святого бы не выдержали нервы.

— Какого черта происходит? Ты вообще представляешь, как я волновалась? — крикнула я через плечо, направляясь к туалету. Видимо, живот у меня болел из-за переполнившегося мочевого пузыря, и теперь, когда боль поутихла, и мне стало немного легче, я была готова ринуться в бой. Но выражение лица Сунила заставило меня насторожиться. На нем не было ни тени раскаяния, как я ожидала. Наоборот — в его глазах я видела злость.

Боже, наверное, с ним случилось что-то ужасное, раз он пришел так рано. Может, его уволили? К моему стыду, в моей голове стали роиться разные эгоистичные мысли, которые взрывались в моей голове одна за другой, как выстрелы фейерверков на празднике Кали-пуджа. Будут ли покрыты страховкой расходы на мои роды? Чем я буду кормить ребенка? И сможет ли Судха тогда приехать ко мне?

— Что случилось? — наконец прошептала я, садясь рядом с Сунилом. Я протянула руку к его плечу, но он сбросил ее.

— Со мной — ничего, — сказал он жестко.

— Тогда почему ты так рано вернулся домой?

— Мне нужно было встретиться с клиентом неподалеку отсюда, поэтому я взял такси и доехал домой. Пытался позвонить тебе, оставил несколько сообщений, — он кивнул в сторону автоответчика, — но тебя не было дома.

— Я заснула в библиотеке.

— Еще бы! — с сарказмом в голосе сказал Сунил.

Я удивленно посмотрела на него.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Тогда что это? — воскликнул он, ткнув кнопку на автоответчике. — Я услышал это, когда пытался стереть свои сообщения.

— Анджу, — говорил женский голос, — надеюсь, это твой номер, я не нашла его в твоем личном деле. — И тут я поняла, что звонила женщина, которая иногда подменяла мою начальницу. Мое сердце упало. — Извините, что беспокою вас дома, но мы в отчаянном положении. У нас трое сотрудников заболели, а сейчас, перед экзаменами, работы невпроворот. Я знаю, что вы не хотели работать по выходным, но, может, вы все-таки сможете выйти завтра на несколько часов? Позвоните мне сразу, как прослушаете сообщение.

Если бы гром мог греметь тихо, то он звучал бы как голос Сунила.

— Как долго это продолжалось? И зачем? Для чего тебе так нужны деньги, что ты работаешь тайком от меня?

За яростью в глазах Сунила я увидела отчаянную боль.

— Это всё ради Судхи, — выпалила я. — Я коплю деньги на ее билет. Мне пришлось так сделать, потому что ты не хотел мне помочь.

В эту секунду меня пронзила такая острая боль, что мне показалось, словно кто-то тянет кости из моей поясницы. Поскорей бы закончить этот разговор и пойти прилечь.

Я ждала вспышки гнева Сунила, но он, к моему удивлению, молчал. В сумерках комнаты я заметила у него какое-то странное выражение лица, появившееся на долю секунды и исчезнувшее, прежде чем я поняла, что оно означает.

— Тебе обязательно было вмешиваться? — наконец сказал он. В его голосе вдруг появилась ужасная усталость. — Ты не могла всё оставить как есть?

— Что значит «вмешиваться»? — спросила я, тоже чувствуя неимоверную усталость — у меня не было сил спорить, не было сил на дипломатичность. — Судха моя сестра, человек, которого я люблю больше всех на свете. Ты сам мне сказал, что теперь, когда она разведена и с ребенком, в Индии ее ждет тяжелая жизнь. Как я могла оставить ее в беде?

— Иди отдохни, Анджу, — со вздохом сказал Сунил. — Ты ужасно выглядишь. Теперь я понял, почему ты была такой уставшей и раздражительной в последние месяцы. Ты просто выматываешься на работе. Я принесу тебе горячего супа, а потом позвоню этой женщине и скажу ей, что ты увольняешься.

Собрав последние силы, я вскочила.

— Ты не посмеешь так сделать! — сорвалась я на крик. — Я не уволюсь. Я прекрасно себя чувствую! И буду продолжать работать. И Судха приедет сюда, хочешь ты этого или нет!

— Пожалуйста, Анджу, — пытался успокоить меня Сунил, — пойди приляг. Ты слишком взбудоражена.

— Не надо обращаться со мной, как с ребенком! — Теперь я кричала, хватая воздух. В эту секунду словно кто-то крошил мне кости таза железным молотком. — Я не позволю тебе управлять мною, как твой отец управляет матерью. Я не позволю!

Но тут боль стала уже такой острой, что я согнулась пополам, но прежде успела заметить ужас в глазах Сунила. Я чувствовала, как по ногам льется липкая жидкость, и увидела, как на брюках растет темное пятно, а воздухе появился запах ржавого железа. Неужели я не смогла сдержать свой мочевой пузырь?

Сунил, что-то пробормотав, схватил телефонную трубку.

— Нет, — кричала я, пытаясь вырвать ее из рук Сунила.

— Перестань, Анджу, — говорил Сунил, отпихивая меня свободной рукой. — Я звоню не на твою работу, а в «скорую».

Внутри меня снова огнем вспыхнула боль, и я потеряла сознание.

* * *

Когда я пришла в себя, то всё еще чувствовала боль, несмотря на тупое оцепенение от наркоза. Нестерпимый свет не давал открыть глаза. Хуже всего было ощущение пустоты внутри — я поняла, что опоздала.

Набравшись храбрости, я прикоснулась к животу. Он был перебинтован внизу — значит, случилось что-то ужасное, а я всё проспала. И, несмотря на то что живот еще не опал, я знала, что ребенка больше нет.

Всё, что было потом, происходило словно во сне. У меня текли слезы, заливаясь в уши, словно теплая кровь. Потом вошла медсестра в свежем накрахмаленном халате и, жизнерадостно улыбаясь, говорила что-то о том, что я наконец проснулась. Иногда из горла вырывался помимо моей воли крик — как струя из бездонного фонтана из сказок Пиши, которые она нам рассказывала, когда я была еще совсем маленькой, и не понимала, что жизнь может быть страшнее любой сказки. Иногда кто-то укладывал меня обратно на кровать, в кожу впивалась игла, а в кровь проникала обжигающая жидкость успокоительного.

И вот я увидела Сунила, который сидел рядом, гладя меня по голове, и повторял, чтобы я была сильной.

— Скажи мне, — потребовала я скрипучим и хриплым голосом, чувствуя, как внутри меня поднимается бессильная ярость. Сунил молчал, и я, собрав все свои силы, схватила его руку и впилась в нее ногтями. Мне хотелось сделать ему больно, хотелось, чтобы он испытал хотя бы сотую долю моей боли. — Расскажи мне всё.

Сунил рассказал, что меня привезли с сильным кровотечением в больницу, где сразу отправили в операционную и сделали кесарево сечение. Но к тому времени сердце нашего сына уже перестало биться.

— Я хочу его видеть, — прошептала я. Но Сунил лишь покачал головой. Я поняла, что тела моего малыша уже нет. Да и доктор в любом случае был категорически против того, чтобы я его увидела. Самым лучшим для меня было постараться забыть о произошедшем как можно скорее, стереть всё из памяти, словно этого ребенка не было вовсе.

Непроходимая мужская тупость. Я носила в себе этого ребенка шесть месяцев. Я разговаривала с ним каждый день с того самого момента, как узнала, что я беременна. Я чувствовала его толчки, как вспышки звезды, направлявшей меня и придававшей силы. Через свою тонкую кожу я касалась изгиба его головы. Ничто не могло смягчить рвущей сердце правды, о том, чем он был для меня.

Я пыталась возражать Сунилу, но язык не слушался меня из-за успокоительного средства, а по глазам мужа я видела, что он уже всё решил.

Мне было тяжело говорить — губы онемели, стали словно деревянными. Но я хотела узнать еще кое-что, прежде чем провалюсь в сон.

— Как он выглядел? — спросила я, едва ворочая языком. Я говорила так невнятно, что Сунил мог не понять вопроса. Но он понял.

— Он был очень красивым, с крошечными ручками, похожими на морских звезд. — Его взгляд стал каким-то далеким. Меня тронула до глубины души нежность в голосе Сунила, никогда не отличавшегося поэтичностью. — Что-то случилось с пуповиной, и кислород перестал поступать. Наш сын был синим, как маленький Кришна.

Я была потрясена его словами. Но он сказал правильно. Закрыв глаза, я могла увидеть своего малыша со светящейся голубоватой кожей.

— Он был таким красивым, — повторил Сунил.

Необыкновенная горечь в его голосе заставила меня приподнять веки. Его лицо светилось от гнева, словно грозовое облако.

И тут я поняла, что ошибалась: сердце отца страдало не меньше, чем сердце матери, просто по-другому.

— Это я убила своего малыша.

Не знаю, произнесла я эту фразу вслух или просто так подумала. И в ту же секунду раскаленные металлические бинты сдавили мне горло. Но по внезапному глубокому молчанию Сунила я поняла, что он услышал меня.

— Не говори глупостей, Анджу, — произнес он после долгой тишины.

Сколько обвинения было в этой огромной тишине. Я повернула голову к больничной подушке, пахнущей лекарствами, и крепко-крепко закрыла глаза.

Я больше не хотела открывать их никогда.


39
Судха

Все скрывали новость, так как боялись за меня, но я поняла — что-то было не так. Я буквально чувствовала запах тревоги, появившийся в воздухе нашей квартиры, ставшем вдруг холодным, несмотря на сверкающее за окнами апрельское солнце — холодным и тяжелым от запаха белых хризантем, хотя сейчас был совсем не сезон для этих цветов. Белых хризантем, которыми усыпают тела на похоронах. Несколько раз я просыпалась ночью, и мне казалось, что я слышу всхлипывания в комнате Гури-ма. Когда я приходила к ней, она спала, укрывшись с головой покрывалом, но слишком уж тихо она лежала, а когда я позвала ее, она не отозвалась. Кроме того, уже больше месяца я не получала писем от Анджу.

— Наверное, у нее много дел, а может, просто нет настроения, ты ведь знаешь, как это бывает у беременных женщин, — успокаивала меня Пиши, когда я поделилась с ней своими опасениями. — Сейчас ты должна хорошо есть, побольше отдыхать и делать упражнения, а самое главное — не волноваться.

— Может, нам стоит хотя бы позвонить?

— Вообще, Сунил звонил на днях, когда ты была на утренней прогулке.

— Но почему вы мне ничего не сказали? — спросила я раздраженно.

Пиши со вздохом ответила:

— Я старею — вот и стала забывать какие-то вещи.

В эту секунду она действительно показалась мне очень старой и уставшей. Под глазами у нее появились темно-синие мешки. Может, ее снова стал мучить артрит, не давая ей спать по ночам?

— В любом случае у Сунила и Анджу всё в порядке, так что не беспокойся за них.

Я внимательно вглядывалась в ее лицо. У нее действительно покраснели веки, или мне просто казалось? Но Пиши, тут же отведя взгляд, повернулась и ушла в ванную.

* * *

Прошла еще одна неделя, а письма от Анджу всё не было. И тогда я решила позвонить ей. Я позвонила, как обычно, утром, когда в Америке был вечер. К этому времени Анджу всегда возвращалась домой и готовила, ворча, ужин. Но в этот раз никто не брал трубку, и, несмотря на то что я оставила сообщение, она так и не перезвонила мне.

— Странно, — сказала я мамам спустя пару дней после звонка. — Я уверена, что Анджу перезвонила бы мне, ведь я очень редко звоню ей. Она бы поняла, что случилось что-то важное.

— Может, они взяли отпуск и уехали куда-нибудь, — предположила мама.

Но я не могла успокоиться. Я решила позвонить еще раз, когда дома у нас никого не будет.

В последнее время мамы почему-то с большой неохотой оставляли меня одну дома, поэтому мне пришлось дождаться дня, когда мы ходили в храм. И, когда мы уже собрались выходить, я сказала, что устала.

— Пойдем, это не так уж далеко, — настаивала мама. — Нельзя, собравшись в храм, говорить, что ты передумала. Это может принести неудачу.

— Мы можем взять такси, — сказала Гури-ма.

Я, громко зевнув, ответила:

— Нет, мне правда нужно поспать.

— Давай я останусь с тобой, — предложила Пиши.

— Нет, нет, пожалуйста, идите все вместе и помолитесь за меня и Даиту. Я всё равно буду спать, зачем со мной оставаться?

Мне удалось убедить их идти без меня только к полудню. В Калифорнии в это время уже наступила полночь. Мне очень не хотелось будить Анджу, но так я точно застала бы ее дома.

Трубку взял Сунил. Голос у него был сонный, озадаченный и какой-то неуверенный. Я бы никогда не узнала этот голос, которого я не слышала так давно, если бы не была уверена, что он может принадлежать только Сунилу. Почувствовав неловкость — в последний раз мы говорили в тот злополучный день в саду, — я, всё же совладала с собой, и твердо сказала себе, что звоню ради Анджу. Кроме того, мы все уже повзрослели и многое пережили, чтобы понимать, из-за чего стоит переживать, а что нужно просто забыть. Когда я представилась, Сунил замолчал — неужели он тоже вспомнил об аромате жасмина? — а потом довольно резко сказал, что Анджу спит и он не хочет беспокоить ее, потому что в последнее время она не высыпалась.

— Я передам ей, что ты звонила, — добавил Сунил, и по его тону я поняла, что он сейчас положит трубку.

— Подожди! — закричала я. — Подожди!

И тут меня осенила, словно вспышка молнии, мысль. Я должна была хотя бы попытаться, чтобы узнать, действительно ли мои опасения беспочвенны, как утверждали мамы.

— Анджу уже лучше? — спросила я, скрестив пальцы и моля про себя Бога, чтобы Сунил ответил: «О чем ты?»

Но вместо этого Сунил ответил тревожным голосом:

— Значит, они тебе рассказали. Я думал, что они не станут говорить, пока ты не родишь. Нет, лучше ей не стало. На самом деле Анджу сейчас даже хуже, чем в тот день, когда она потеряла ребенка.

У меня перехватило дыхание, словно кто-то ударил меня кулаком в грудь. А потом я начала дышать с каким-то хриплым призвуком, и мне пришлось прикрыть трубку рукой, чтобы Сунил ни о чем не догадался.

Анджу, Анджу!.. Как так получилось? И меня не было рядом с тобой в такой ужасный момент.

— Я старался не рассказывать маме Анджу, как всё плохо, у нее ведь больное сердце, но я не могу справиться с этим один, я схожу с ума. Она не встает с постели. Точнее, с дивана, на котором теперь всё время лежит. Она не хочет принимать антидепрессанты. Каждый день, уходя на работу, я оставляю таблетки рядом с ее тарелкой с завтраком, и вечером, когда я возвращаюсь, они лежат на том же месте. Она очень сильно похудела. Когда я беру ее за руку, кажется, что это рука старушки — одни кости, обтянутые кожей. Она ест, только если я кормлю ее с ложки.

Слова Сунила, переливаясь из телефонной трубки, заполняли комнату, в которой я сидела. Вот они плескались у моих лодыжек, доползли до голени.

— И она молчит. Анджу не сказала ни слова с тех пор, как я привез ее из больницы. Думаю, она во всем винит себя. Я сказал ей, что она не виновата, но она словно не слышит меня вообще. Однажды я попытался сказать ей, что мне тоже нелегко.

Сунил прервался, чтобы прочистить горло, и продолжил:

— Я думал, что так смогу сломать барьер между нами, но она просто накрыла голову подушкой. То же самое она делает каждый раз, когда я спрашиваю ее, не хочет ли она съездить к матери в Индию. Доктор посоветовал отвезти ее на какое-то время туда, где она выросла, к родным. Но когда он сказал об этом Анджу во время последнего визита, она задрожала всем телом, ее глаза стали безумными и испуганными, как у животного, попавшего в ловушку. Мне даже не хочется думать о том, чтобы куда-то отправлять ее одну. Но я не знаю, что мне еще сделать. Я все перепробовал, но ей не становится лучше.

Пока Сунил говорил, я крепко прижимала ладонь к животу, как будто боясь, что Даита тоже может выскользнуть, как мой прекрасный Прем.

Не сейчас, Судха. Сейчас нужно думать только об Анджу.

— Может, ты сможешь помочь ей? Сможешь?

Я судорожно пыталась что-то придумать. В голове у меня стоял такой шум, словно от бушующего пожара, я видела клубы пыли, взметнувшиеся из-под ног разгневанного Бидхата Пуруша. И наконец я придумала.

— Она спит? — спросила я у Сунила. — Приложи трубку к ее уху.

Мне казалось, что мой рот набит пылью, она уже добралась до моих легких, она давила на меня, как невыполненное обещание, сжимая горло так, что тяжело было говорить. Но я начала свой рассказ.

— В одном старом-старом мраморном дворце, окруженном стражниками, жила-была принцесса. Стражники говорили ей, что правильно, а что нет, а если принцесса пыталась выйти за границы дворца, они тут же заграждали ей путь, направив ей в лицо отравленные копья. Когда принцесса выросла, стражники выдали ее замуж за короля, которого они сами выбрали для нее. Никто не заметил во время оглушительного свадебного фейерверка, как разбилось сердце принцессы. А когда она попала в дом своего мужа, то ей не пришлось долго привыкать, потому что жизнь в новом доме была такой же, как в доме, в котором она росла. Только стражники были еще свирепее, а острия копий были еще ядовитей. Жизнь текла своим чередом. И вот пришло время королеве стать матерью. Предсказатель сказал ей, что у нее будет девочка. Испугавшись, что их правителем станет женщина, стражники направили свои мечи на живот королевы, чтобы убить малышку еще до ее рождения. А король, окаменев от ужаса, не мог даже пошевелиться, чтобы помешать им.

На этих словах я запнулась, потому что мне было больно произносить их. Не о том я хотела рассказать сказку Анджу. Но история сама делала повороты, и я должна была продолжать, чтобы увидеть, куда она выведет.

— Королева тоже ужаснулась, но положила руки на чрево, чтобы набраться смелости у своей нерожденной дочери. И что-то прошло в ее руки через стенки утробы. Она взглянула и увидела меч, пылающий меч, сделанный из света, а затем еще один, для второй руки. Вращая мечи вокруг головы, как богиня Дурга, как Рани из Джанси, королева покинула дворец, и никто не посмел остановить ее.

На своем пути королева встречала разных людей, но, хотя все любили королеву и ее маленькую дочь, они боялись, что их покарают стражники. А иным становилось не по себе от неземного сияния, исходившего от них обеих, поскольку страдания и храбрость вызывают в нас такой свет. Так никто не осмеливался приютить их.

Королева продолжала искать новый дом. Иногда она печалилась и думала, неужели она и ее дочь обречены беспрестанно скитаться по земле, но всё равно не сдавалась. Пока, наконец, она не пришла к берегу океана, и дальше идти было некуда.

Я перевела дыхание. Выуживая из глубин памяти слова, я, словно Тезей, шла по лабиринту, следуя за нитью. Куда он вывела меня?

И тут я услышала очень тихий голос Анджу:

— И вдруг королева услышала голос: «Не бойся, милая. Возьми меня за руку». Посмотрев вверх, она увидела радугу, простиравшуюся от противоположного края земли прямо к ее ногам. Знаешь, в своих страданиях королева совсем забыла про сестру-близнеца, которая жила в далекой стране за океаном. Сестра послала ей всю свою любовь в этой радуге…

Голос Анджу задрожал, и я подхватила историю:

— И королева, одной рукой крепко обняв дочь, схватилась другой за радугу. И сестра перетащила их через океан с зубастыми чудовищами в целости и сохранности.

Я слышала, что Анджу плачет.

— Судха, — говорила она, всхлипывая. — Ты нужна мне. Ты так нужна мне. Я больше не могу без тебя. Я так старалась, чтобы накопить денег тебе на билет, но сама всё испортила.

О господи! Неужели это стало причиной выкидыша? Она работала ради меня, ради злосчастной меня. А что, кроме бед, я принесла ей?

— Пожалуйста, приезжай, — сказала Анджу. — Пообещай, что ты скоро приедешь.

Я была потрясена до глубины души тем, каким слабым, жалобным голосом она говорила. Я сама несколько раз доходила до такого отчаяния, пока не поняла, что мать не может позволить себе бояться.

И, стараясь говорить как можно спокойнее, я ответила:

— Я приеду как можно скорее, сразу, как только родится Даита. А теперь послушай меня. До моего приезда ты должна делать все, что велят тебе врачи, ты должна поправляться. Иначе как ты сможешь помочь мне заботиться о Даите? Она, в конце концов, не только моя дочь, но и твоя.

Анджу как-то неуверенно засмеялась.

— Я жду не дождусь, когда ты приедешь. Как нам будет хорошо вдвоем!

— Втроем, — поправила я ее.

— Мне не верится, что ты будешь здесь, рядом со мной, как раньше! — Анджу продолжала говорить пронзительным, радостным, как у ребенка, голосом, словно и не слышала, что я сказала про Даиту.

* * *

Когда мамы вернулись и обо всем узнали, мы обнялись и, расплакались. А потом стали ругать друг друга.

— Как вы могли скрывать такое от меня? — возмущалась я.

— А ты сказала нам, что не пойдешь в храм, потому что устала! — парировали мамы.

Мы все так расстроились, что Анджу не хотела приехать в Индию — так было бы проще всем.

— Упрямая, как всегда, — ворчала моя мать.

А Пиши добавила:

— Анджу всегда терпеть не могла, когда ее жалели.

— Она думала о Судхе, о том, что она сможет начать там новую жизнь, — оправдывала дочь Гури-ма.

Я рассказала мамам о том, как Анджу пропускала мимо ушей все фразы, в которых я упоминала о Даите. Но они ответили, что я должна быть терпеливой, ведь Анджу пережила такую потерю. А когда я рассказала, зачем она работала, они замолчали. А потом Гури-ма, взяв меня за руки, попыталась успокоить меня, сказав, что это большое горе, но я не должна чувствовать себя виноватой.

Ах, Гури-ма, если бы можно было стряхнуть вину, как капли росы с лепестков лотоса.

Мамы восхитились щедростью Сунила, он подошел к телефону после того, как я поговорила с Анджу, и сказал, что займется покупкой билетов и визами для меня и Даиты. Но кое-что привело меня в замешательство. Перед тем как положить трубку, он вздохнул так, как вздыхает человек, который долго висел над пропастью, вцепившись в край скалы и, наконец, отпустив ее, почувствовал странное облегчение, стремительно падая вниз. А потом сказал: «Я старался».

Я не сказала об этом мамам. Он произнес это очень тихо, скорее даже не мне, а самому себе, так что, может быть, мне просто послышалось.

— Но как тебе удалось заставить Анджу заговорить с тобой? Что ты такого сказала ей?

— Да так, кое-что… — ответила я. Мне почему-то не хотелось рассказывать им про сказку. — Наше, личное…

— Ну расскажи нам хотя бы немножко, — стала просить мама.

— Я рассказала ей одну историю.

— А, историю, — закивала головой Пиши, которая как никто другой знала, какую силу хранят истории в самой сердцевине, как манго хранят семена. Пиши знала, эта сила уменьшалась от вопросов, поэтому задала лишь один, лукаво посмотрев на меня:

— Одну из историй, которые я вам рассказывала?

Мне было жаль разочаровывать ее, но я ответила правду:

— Нет, новую историю. Я сочинила ее на ходу.

— А как она называлась? — спросила Гури-ма.

Я начала качать головой. И тут меня осенило, и я ответила:

— Королева Мечей.

* * *

Я писала Анджу каждый день, описывая все детали, в том числе и не самые приятные, своей беременности. Сначала я сомневалась, стоит ли писать ей об этом, ведь тема должна была слишком болезненной для нее. Но иногда можно излечиться только болью. Отрицая то, что я жду ребенка, мы бы не добились добра. Так что я писала Анджу о своих проблемах с пищеварением; о том, как тяжело дышать; как не сплю ночами из-за толчков Даиты.

Перед тем как поехать в больницу, я описала первую схватку: спазмы были такими сильными, что мне казалось, что внутренности вот-вот вывалятся. А когда я вернулась, то попыталась найти слова, чтобы описать момент, когда мне на грудь положили мою дочку, скользкую и сморщенную, как чернослив, и невероятно красивую.

Но я не смогла отправить это последнее письмо.

Последние месяцы Анджу готовилась к моему приезду. Она стала правильно питаться и, хотя всё еще была слаба, уже выходила на прогулки вместе с Сунилом. Доктор сказал, что уже совсем скоро она сможет перестать принимать лекарства. Анджу поговорила со своими преподавателями и сказала, что сможет посещать некоторые занятия в колледже в следующем семестре. Они договорились с Сунилом, что как только ей станет получше, она сможет снова работать, если захочет. Но самое главное — она опять стала читать.

Сунил звонил нам и радостно сообщал, что потрясен переменами в Анджу. Он попросил передать мне, что я настоящее чудо. Сунил сказал, что обязательно придумает, как отблагодарить меня достойно, когда я приеду.

На мам, как обычно, его любезность произвела большое впечатление, но мне совсем не понравилась его последняя фраза. Мама настаивала, чтобы я послала ему такой же любезный ответ, но я не стала. Да и что бы я написала? Я-то не была удивлена. Анджу всегда могла пройти испытание, решив достичь цели. А этой целью, или, точнее, чудом, была вовсе не я. Как бы Анджу ни хотела это отрицать, целью была Даита.

— Какое же ты чудо, — говорила я, укачивая ее.

Я улыбалась, любуясь ее темной головкой, покрытой пушком, похожим на сердцевину цветка кадам. Я старалась не думать о том, что буду делать, если Анджу продолжит не замечать Даиту, когда я приеду в Америку, если будет испытывать неприязнь к ней. «Этого никогда не будет», — шептала я, склонившись к Даите и прижав ее к себе, вдыхая успокаивающий запах молока и детской присыпки. Я с таким жаром шептала эти слова, словно молитву: «Все тебя любят».

Да, в кругу семьи все любили мою дочь, мамы всё время ссорились, чья очередь укачивать Даиту и играть с ней, и кто будет петь ей песню.

— Я ее настоящая бабушка, — говорила моя мать. — Она даже похожа на меня. Дайте ее мне.

— Ничего подобного, — возражала ей Пиши, уперев руки в бока. — Настоящая бабушка — та, кто любит больше других. Любовь важнее кровного родства. Кроме того, она намного красивее, чем ты когда-то. И вообще, ты никогда толком не умела обращаться с детьми. Гури! Гури! Опять она подкралась и забрала у нас малышку Дайю!

Меня забавляло, что каждая из них считала Даиту своей. Даже Сингх-джи довольно бесцеремонно отнимал у меня дочку и, отправив меня спать, садился с ней в кресло, качал ее и лопотал что-то, а она, вцепившись в его бороду, радостно смеялась. Недовольная Рамур-ма не отходила от них ни на шаг, чтобы «этот старик, который, наверное, ни разу в жизни-то не держал ребенка, не уронил нашу малышку Дайю».

Я могла остаться наедине со своей дочерью только когда кормила ее, и то были самые счастливые минуты. Я разглядывала ее, любуясь снова и снова крошечными изящными пальчиками на руках и ногах, прозрачными изгибами ушей, похожих на лепестки; буйными завитками пушистых волос, лежащих на моей груди, и ямочкой на подбородке. Я шептала ей, что хочу, чтобы она была смелой и сильной, еще смелее и сильнее, чем я. Я пела песни и рассказывала сказки. Даита жадно и шумно сосала грудь, словно не обращая на мои слова никакого внимания. Но я знала, что она впитывает каждый звук.

Сегодня я решила рассказать ей о Преме.

— Жил-был один мальчик, — начала я, — самый прекрасный из всех мальчиков и самый счастливый. Когда он вырос в животе мамы до размеров горчичного зернышка, он уже был самым мудрым из всех детей и советовал матери, что делать. Когда он был размером с лимон, он уже умел петь, танцевать и кувыркаться. А когда он стал размером с помело, то мог сутки напролет рассказывать наизусть двадцать четыре священные книги. Боги, в изумлении посмотрев на него, сказали, что он слишком хорош для несовершенного мира людей. Поэтому он