Хроники пикирующего Эроса (fb2)

Хроники пикирующего Эроса   (скачать) - Анна Михайловна Яковлева

Анна Яковлева
Хроники пикирующего Эроса

Обложка: Александра Барыкина


Предисловие

7 января 2011 года от Р. Х.

Любовь — восхождение к Богу. Безлюбовность — оставление образа Божия в человеке. В этом сходились блестящие русские философы Серебряного века: Владимир Соловьёв, Николай Бердяев, о. Павел Флоренский… «С полом и любовью связана тайна разрыва в мире и тайна всякого соединения, — писал Н. А. Бердяев, — с полом и любовью связана также тайна индивидуальности и бессмертия. Это мучительнейший вопрос для каждого существа, для всех людей он так же безмерно важен, как и вопрос о поддержании жизни и о смерти. Это — проклятый, мировой вопрос… И поразителен заговор молчания об этом вопросе, о нём так мало пишут, так мало говорят, так мало обнаруживают свои переживания в этой области, скрывают то, что должно было бы получить решение общее и мировое. Это интимный вопрос, самый интимный из всех. Но откуда стало известно, что интимное не имеет всемирного значения, не должно всплывать на поверхность истории, должно таиться где-то в подполье? Отвратительная ложь культуры, ныне ставшая нестерпимой: о самом важном, глубоко нас затрагивающем, приказано молчать, обо всём слишком интимном не принято говорить; раскрыть свою душу, обнаружить в ней то, чем живёт она, считается неприличным, почти скандальным».

С тех пор, как были написаны эти слова, прошло сто лет. И, казалось бы, о половом вопросе сказано слишком много. Но осмыслен ли он в философии? Осмыслен ли просто людьми, любящими и нелюбящими, любимыми и нелюбимыми? Издаётся безмерное количество глянцевых журналов, где подробно объясняется, как увлечь мужчину, как удержать женщину, чем гарантировать любовь — горы статей и книг написаны сексологами, психологами, журналистами. А любовь так и остаётся тайной, и нет на неё Госстраха. Проводятся гендерные исследования, издаются труды учёных — и читаются при этом преимущественно самими авторами и их коллегами. Любовь и здесь оказывается каким-то маргинальным, необязательным явлением.

Ну да, все мы знаем, что бывает секс без любви, бывает и любовь без секса. Соблазнов много, и слаб человек. Обычно говорят, что всякий секс — естественный феномен, природный дар/наказание, как у животных, что мы обречены чувственности и нынешние нравы оправдывают почти любую сексуальность. Влияние Фрейда. Так просто и заманчиво свести высшее к низшему — и нет никаких тайн, всё «по науке». А только любовь, по Фрейду, — иллюзия, сублимация полового инстинкта, как и творчество, как и религия, как и любые иные высшие человеческие проявления. Однако эта методика применима к больной психике, нам же интересна здоровая душа, но здоровых душ, по Фрейду, не бывает: есть или болезнь, или удачная сублимация, т. е. заболевание, но компенсированное.

Старые русские философы различали у человека родовую любовь — так чаще всего они именовали сексуальность — и любовь индивидуальную. Только последняя относится к человеку как к уникальной личности, никогда и никем не заменимой. А любовь индивидуальная — это любовь-Эрос, восхождение к красоте и упоению, и любовь-каритас, любовь-сострадание, любовь-жалость. «И если любовь-Эрос не соединяется с любовью-жалостью, то результаты её бывают истребительны и мучительны, — пишет Бердяев. — В Эросе самом по себе есть жестокость, он должен смиряться жалостью, caritas, Эрос может соединяться с Агапэ. Безжалостная любовь отвратительна. Отношение между любовью эротической и любовью каритативной, между любовью восходящей, притяжением красоты и высоты, и любовью нисходящей, притяжением страдания и горя в низменном мире, есть огромная и трудная тема». Именно такая любовь и является путём к воссозданию в любимом и одновременно в себе образа Божия. Раствориться в другом, тем самым обретая себя, — вот диалектика любви.

Сегодня понятно, что всякая телесность — это духовно-культурный код. Отношение к телесности определяется не природными факторами, не биологией, а культурой. Бывают общества, где поощряется высокая степень обнажённости — и тут свои сексапильные «крючочки» и «пуговки»; там, где носили закрытые платья и длинные юбки, мелькнувшая ножка в белом чулочке сводила мужчин с ума; в обществах, где всё тело должно быть закрыто, кроме разве что глаз, — иные возбуждающие стимулы. Само по себе тело и его отправления могут считаться естественными и прекрасными, а могут — греховными, грязными, отвратительными. С пониманием телесности связаны, в свою очередь, многие явления культуры. Так, ночная сорочка появляется в Средние века, ибо даже наедине с собой человек стыдится своего тела. Мораль телесности поощряла в Европе моду на высокие и сложные причёски, которые для прочности заливались парафином и носились годами, от чего дамы, кстати сказать, не имевшие привычки мыться, обзаводились неразлучно с ними обитавшими насекомыми, и зуд бывал нестерпим. Собственно, как и запах тела. И это было нормой.

В некоторых культурах считалось нормальным вытравить плод, придушить или притопить «лишнего» младенчика, а стариков относить на одинокую смерть в уединённое место — и это тоже было нормой для этих культур. В современной западной культуре хоронят в закрытых гробах, и во Франции, например, вошли в моду «весёлые похороны»: тут принято не плакать и рвать на себе волосы, а с радостью вспоминать какие-нибудь забавные случаи, связанные с умершим. Культурам, где принято голосить по покойнику, таковское кажется полной дикостью — но это опять же тип культуры.

Русская телесность — это тоже своеобразный духовно-культурный код. Такие базовые ценности менталитета меняются медленно, но, тем не менее, меняются. Однако всё же что-то существенное остаётся — и так бывает, во зло или во благо.

Я начала эту книжку в праздник Рождества Христова 2011 года. Мы празднуем в этот день Боговоплощение. Богу возможно всё, и — и это чудо из чудес — тело человеческое оказалось соразмерно Господу. Как писал владыка Антоний Сурожский, «жизнь, Воплощение Христово нам говорит вот о чём: человек, даже его падшем состоянии, настолько глубок, настолько потенциально свят, что он может вместить в себя присутствие Божие, что он может быть местом Боговселения». Или вселения совсем другой субстанции… А потому «когда мы говорим о телесных, плотских грехах, то имеем в виду, что греховность наша, живущая в душевности и в духовности, порабощает наше тело, оскверняет его. Каяться должно прежде всего не тело, а душа наша. И это очень важно, потому что слишком часто мы думаем о нашем теле как об источнике искушения или зла: а этот источник — в нашей неочищенной, непросвещенной душевности, еще не до конца разгоревшейся духовности».

И хороним мы наших умерших в открытом гробу с последним целованием: так дОрог последний взгляд на любимые черты, так нужно последнее касание, потому что любовь каритативная нисходит с дорогими нам людьми во всю глубину смерти. Мы так особенно и любим эту бедную плоть, потому что ей, такой когда-то чудесной и цветущей, предстоит превратиться в прах.

Эта книга посвящена лишь одном аспекту телесности — русской сексуальности. Россия — страна сексистская. Настолько, что мало кто понимает это слово — сексизм. Думают, что это пропаганда секса, которого, по вошедшей в народные анналы оговорке, в СССР не было и которого нынче как бы в избытке. И лишь немногие знают, что сексизм — это дискриминация по признаку пола. А ведь назвать — значит явить, или, как сказали бы фольклористы, инвокация вызывает эпифанию. Без имени ничего как бы и нет — «улица корчится безъязыкая, ей нечем кричать и разговаривать» (Маяковский), — хотя оно как будто и есть. Недаром всю тварь поименовал человек — Адам. Долгие годы молчания на эти темы привели к тому, что для описания тела и секса в обиходе не выработан нормальный язык. Нет слов — нет тела, или, по слову Дмитрия Пригова, «где скажем — там живём». А где не скажем — там не живём…

В первые годы советской власти проповедовался аскетизм, особый тип телесности: правильное тело — это отсутствующая вещь, отсутствующее тело. Ему, отсутствующему, не надо еды, пусть голодает, есть вопросы поважнее. Ему не нужно туалетов, оно не должно отправлять никаких естественных надобностей — туалетов в Советском Союзе и не будет, или они будут чудовищны по своей технологии — часто просто «очко», яма, вырытая в земле, — и по своему антисанитарному состоянию. Одежда — продолжение тела и модель мира: долой и её вместе с телом и миром! Пусть ходят в примитивной, бесполой одежде, в сапогах-гимнастёрках, ватниках и валенках: остальное — проклятая буржуазность. Моего деда, тогда комсомольца, судили товарищеским судом за то, что у него в доме обнаружилась «неправильная» кровать — если кто помнит, были такие, украшенные железными навершиями на спинках, называемыми в обиходе «шишечками»: тут заподозрили «буржуазность» и «вражескую вылазку».

Для репрессированного тела — своя мода: военизированная, рубахи-порты, френчи для чиновников — и невероятная грязь, везде и повсюду. Эта грязь — кладбищенская — концептуальна: попытка атеистическим образом развоплотить человека. И вещи, и тела. Бытовая вещь продолжает быть отпечатком внутреннего мира, однако отпечатком чрезвычайно своеобразным: чем меньше бытовых вещей и чем они беднее, тем достойнее их владелец. Сексуальная мораль от идей Александры Коллонтай «Свободу крылатому Эросу!» до бытовой «теории стакана воды» довольно быстро уступили место официальной моногамии и псевдовикторианской модели советского разлива. Происходит это на рубеже 1930– х, когда вся официальная идеология поворачивается к консервативным, прежде именовавшимся буржуазными устоям.

В 1940– е — 1950– е годы ситуация меняется: в быту и в искусстве становятся модными пышность и изобилие, сначала с «народным» уклоном (вышивки, искусственные цветы в городских квартирах), потом — с «аристократическим» (фарфор, хрусталь, ковры, пальмы в кадке). Однако разрешённая мода на изобилие не коснулась идеологических установок в отношении сексуальной морали: многие супружеские пары, долгие годы прожившие вместе без официального оформления брака, теперь его регистрируют в загсах, и устрожаются разборы на партсобраниях «за аморалку». На улицах и комсомольских собраниях преследовали «стиляг», молодых людей, пытавшихся следовать западной моде, отголоски которой доносились из-за «железного занавеса» — искореняли «разврат»: такую молодёжь считали подвергшейся «тлетворному влиянию Запада», «разложившимися элементами».

В 1960– е входит в моду «суровый стиль» — керамика вместо хрусталя, эстампы вместо картин, свободные, «голые» поверхности вместо салфеточек и скатертей, «маленькое платье», женские брюки, образ девочки-подростка. На Западе в это время бушует сексуальная революция, разворачивается движение хиппи, кредо которых было «Sex & Drugs & Rock &Roll» («секс, наркотики, рок-н-ролл»), «make love, not war» («любите, а не воюйте»), культ естественности и простоты — порою действительно принимавший асоциальные формы, что не отменяет значимости этой эпохи контркультуры в истории европейского общества. А в СССР общественная нравственность только начинает привыкать к открытым утверждениям о том, что у человека супруг может быть не первым партнёром, а до/без свадьбы тоже бывают сексуальные связи, которые необязательно представляют собой нетерпимую разнузданность. Через фарцовщиков доставали джинсы, и это была порицаемая форма одежды: как в 1950– е осуждались узкие штаны «трубочкой», а потом, напротив, — брюки широкого кроя, так в 1960– е джинсы вызывали жгучие подозрения: тут и «разлагающее» влияние Запада, и недопустимо облегающая одежда — «неприличная»; неявно «стиляжничество» связывалось в сознании начальства с «роком, сексом, наркотиками». Отечественная лёгкая промышленность в это время выпускала бесформенные брюки и широкие рубахи, а молодым хотелось носить приталенные, по фигуре, рубашки и обтягивающие зад «ковбойские» штаны. В советских магазинах иногда «выбрасывали» вполне себе аскетичный трикотаж, и «достать» его считалось большой удачей. Появились капроновые и нейлоновые чулки и колготки, однако ещё в мою бытность школьницей младших классов старшеклассниц не пускали в школу в таком «развратном» виде, заставляли носить чулки «в резиночку» с невероятно неудобным поясом-грацией, к которым были пришиты длинные резинки с застёжками.

В 1970– е и 1980– е опять вспыхнула борьба с «потребительством» — имея корни в традиционном интеллигентском презрении к материальному (понятно, зачастую вынужденному), кампания была поддержана и сверху, властями. По ведомству «потребительства» проходили картины в золочёных багетах, хрусталь, ковры, то, чем обустраивал свою жизнь обыватель. То был период тяги к «искусственному», изобильному, и именно это клеймилось властями как «мещанство». Но каждый устраивал свой рай из подручных средств: кто из искусственных цветов и фотографий веером на стене, кто из хрусталя, кто из джинсов и крашеной синькой под норку кошки, кто на курорте, а кто — отдыхая культурно в парке культуры. И расцвели курортные романы. О них мечтали, их искали, про них потом целый год рассказывали в компаниях.

Но при всех метаморфозах советского и постсоветского отношения к телесности одной из корневых, базовых основ массового менталитета остался сексизм: контекстуально или прямо утверждается, что женщина — не совсем человек, — а моделью человека выступает мужчина: она глупее мужчин, эмоциональнее, меньше способна к руководству и организации, при этом хитра, лжива, эгоцентрична, и место её — на кухне (о женщинах — железнодорожных рабочих, трактористках и шахтёрках-метростроевках скромно молчали в последние советские годы, но шумно восторгались ими в 1930– е — 1950– е).

Феминизм — борьба против дискриминации по гендерным признакам — до сих пор имеет в стране карикатурный имидж: феминистки, согласно этим представлениям, — это такие некрасивые старые бабы, сексуально неустроенные и потому мстящие мужчинам и рвущиеся их подчинить себе. В России нет ни одного популярного феминистского журнала, а меж тем именно популяризация идей равенства полов, уважения к достоинству человека независимо от его половой принадлежности, партнёрских отношений между мужчиной и женщиной сегодня — насущнейшая проблема. Сколько женских судеб сломано из-за господства в России патриархатного общества — модернизированного во многих отношениях, но сохраняющего как великую ценность уродливые модели отношения полов! У нас не просто отсутствует благоговение перед жизнью, к которому призывал Альберт Швейцер, у нас почти всякий готов отказать в праве на жизнь другому. И отказывают. И прежде всего — мужчины. Они готовы вступать в брак и заводить детей и в двадцать лет, а потом — в новый брак с женщиной младше их самих лет на двадцать и заводить новых детей и новую жизнь, а потом — и в шестьдесят, с разницей в возрасте с супругой лет в сорок, и снова детки, и снова желают прожить очередную счастливую жизнь. А оставленные жёны, их жизнь? А оставленные дети и дети, которых не успели вырастить, потому что изображали из себя молодого папу, когда уже стали дедами, — как с этим, нигде не жмёт, всё в порядке? Знакомая тридцатипятилетняя женщина горько и долго плакала, когда узнала, что у неё появилась сестра, на эти тридцать пять лет младше её.

Именно благодаря данному обстоятельству мною избран жанр документальной прозы. В первой части рассказывается о судьбах очень разных женщин, из различных социальных слоёв, отличающихся и характерами, и образованием — и всё это реальные истории реальных женщин. Во второй части собраны статьи и очерки нравов, касающиеся женских — а на самом деле самых что ни на есть общих, общественно и экзистенциально значимых — проблем.

Эта книга — документальная проза non-fiction о судьбах простых российских женщин, оказавшихся на сломе привычного образа жизни и перед вызовами нового времени. Она написана на основании откровенных личных писем и устных исповедей наших современниц. Некоторые имена изменены или не названы, иные из них — настоящие.

Создание книги инспирировано американским бестселлером американской писательницы Ив Энцлер «Монологи вагины», переведённой на многие языки мира и поставленной на сценах театров разных стран, в том числе и в России. Однако защита женского достоинства в условиях нашей страны, с другим менталитетом, религиозными убеждениями и типом цивилизации — задача более сложная, но и гораздо более для нас актуальная, о чём и свидетельствует эта книга. Она создана как бы в пандан книге Ив Энцлер, но одновременно и «в перпендикуляр» ей.

Книга адресована как женщинам, так и мужчинам. Рецептов благополучия тут нет, я не специалист по рецептам. Но я буду бесконечно рада, если кому-то из читателей она поможет понять, что и почему у них в жизни складывается не так, как хотелось бы и как должно складываться, и стать хоть немного счастливее.

Я закончила писать книжку 6 мая — в праздник св. Георгия Победоносца. Согласно одной из широко распространённых легенд, св. Георгий уже посмертно совершил чудо — спас девушку, предназначенную на заклание чудовищу. По стечению обстоятельств и моего покойного ныне духовника звали Георгием. Возможно, всё это — неслучайно.

Автор

Всегда мне было интересно,

Как поразительно греховно:

Духовность женщины — телесна,

А тело — дьявольски духовно.

Игорь Губерман

Тело было вынесено и предано.

Валерий Афонченко



Часть первая. Простые истории


Как слово наше отзовётся

Алла, 57 лет:

— Я росла немногословной девочкой. Слово, учила меня мама, может воскресить, а может и убить. Воскрешать в детстве мне было некого, вокруг были счастливые, благополучные, уверенные в себе люди — или таковыми они мне, ребёнку, казались, не знаю. Это потом всегда находились кто-то, кому требовались моё утешение и ободряющее слово, — и тогда у них расправлялись плечи, поднимались головы, и они улетали от меня в свою взрослую жизнь для новых дел и свершений. А убивать мне никого ни разу не захотелось, напротив: тихо разговаривала с цыплятами, которых как-то купили мне на даче, — но они погибли по неизвестным причинам, это была первая детская встреча со смертью, и я хоронила их и долго-долго причитала над могилкой, самостоятельно сочиняя плачи, о которых тогда и понятия не имела; разговаривала и с золотыми рыбками в аквариуме — но их выловил и съел наш кот. Потому дальше я беседовала тайком преимущественно с камешками, стёклышками, потрёпанной куклой, самыми неприголубленными и неприкаянными существами на свете, и они расцветали от моей ласки и отогревали свои крошечные души. Девчоночьи забавы привлекали редко, всё больше сидела, уткнувшись в книжку, и читала, читала, читала… Прекрасные принцессы выводили возлюбленных из темниц, снимали злые заклятья нежным прикосновением, возвращали к жизни волшебным словом. И когда появился ОН — тот, кого надо было выводить из темниц, с кого требовалось снять злое заклятье и вернуть к жизни, — я была в полной боевой готовности.

Со своей женой он прожил лет семь или восемь и всё время мучился. Денег всегда не хватало, у него — диссертация, у жены — непонимание его высокого научного призвания. Она работала медсестрой в двух больницах, но это положения не спасало, какая там медсестринская зарплата — жалость одна. И хотела, чтобы он встречал её по ночам с дежурств, потому что жили они в бандитском посёлке, где опасно было ходить не только по ночам, но и днём, а ему ведь не до того было, у него — мысли о высоком, требующие абсолютной концентрации внимания. А она всё не понимала. Его не понимали и мать-маляр, и отец-алкоголик, и он ненавидел эту среду и чувствовал себя совсем одиноким и загнанным в угол. Поехал отдохнуть от непонимания в пансионат, там познакомился с девушкой, стали встречаться. Жена ему, собиравшемуся на свидания, гладила брюки и рубашки и ожидала со свиданий с ночным ужином, выслушивала жалобы на сложно складывающиеся отношения мужа с возлюбленной, но испытания не выдержала — влюбилась в другого и ушла, слаба оказалась.

После долгих скитаний по друзьям он переехал ко мне гол как сокол — с несколькими связками книг и проигрывателем. И дверь захлопнулась. Прежде она у меня не закрывалась, в доме всегда были подруги, друзья и просто знакомые, но чужие люди ему мешали, он хотел приходить домой и заставать там только меня одну. Только одну-единственную, никто больше ему не был нужен — и это грело. Встречаясь с моими гостями, он был скован и сух, отвечал односложно, и вскоре мои друзья как-то рассеялись. Вообще всякие неожиданности из своей жизни он стремился исключить — неожиданных людей, неожиданные слова, неожиданные реакции. Так ему было необходимо, только такая жизнь давала ему чувство безопасности и устойчивости. Главное — чтобы всё повторялось: привычная обстановка, привычные лица, привычный распорядок дня — чтобы каждый день в одно и то же время он вставал, шёл на работу, возвращался и, посмотрев телевизор, ложился спать. И я старалась. Кто пробовал, тот знает, как это непросто: чтобы всё всегда оказывалось одинаковым несмотря ни на что.

Он был худ, некрасив, порой просто уродлив, в своей дешёвой нелепой одёжке, с его поселковыми манерами и заиканием. Родился он раньше срока, и мама-маляр держала его в тазу на батарее парового отопления, откуда он упал вместе с тазом в один непрекрасный день, после чего появились эпилептические припадки — которых мама не замечала, поскольку случались они только во время сна, а диагноз был поставлен уже взрослому, — и сформировалось тяжёлое заикание. И так отчаянно жалко было это его нескладное тело и будто асимметричное лицо — бывают такие лица, которые на самом деле вполне симметричны, но выглядят какими-то убогими, будто покосившимися, как забор в захолустье у нищего дома, — так хотелось, чтобы не билось больше в судорогах это бедное тело, зачатое помимо своей воли в пьяном угаре, что спазмом перехватывало горло.

Первое время он тосковал, ему было неуютно в новых стенах, и я сказала: делай всё, что тебе хочется, лишь бы тебе стало тепло. Он снял со стен мои любимые с детства картины и выкинул бабушкину мебель, приобрёл по случаю «стенку» и ковры, повесил полки, в общем, всё стало как у людей, удобно и безлико, без меня и без моих вещей — его приятель рассказал мне потом, что он в точности воспроизвёл своё прежнее место жительства. Повторение — великая сила, только куда подвигающая, вот вопрос.

Интимные отношения складывались сложно. Первый поцелуй случился почти неожиданно. Мы сидели рядом на диване, и я перегнулась поверх его колен, чтобы взять что-то, и тут он поцеловал меня в шею. Ткнулся сухими губами, как щенок, ничего сексуального в этом не было. Через месяц в первый и последний раз в нашей жизни сказал, что любит, — сказал между прочим, в ответ на вопрос о совершенно другом, бытовом, как всегда говорил по телефону, на ходу, занимаясь одновременно ещё парой-тройкой дел. Потом он хотел, чтобы я постоянно носила то платье, в котором была в этот день, и то колечко с бирюзовой веточкой, что было на моём пальце, — даже когда я подарила его сбежавшей от своей мамы и пришедшей к нам жить его дочери, и этот подарок возмутил его донельзя: я невольно нарушала принцип повторения, всё время вносила какую-то сумятицу и что-то новое в его жизнь, что тревожило и создавало ему дискомфорт.

Я уже обладала женским опытом и старалась делать всё, чтобы было ему хорошо. Не складывалось поначалу — но ведь тут нужна привычка, говорила я себе, нужно почувствовать, что именно ему надо — какие уголки тела, лепестки кожи размером с нейрон, самые чуткие к ласкам, отзываются как струны на прикосновение, резонируя с душевными движениями. Сексуальная одарённость — произведение головы и сердца, и никаких других органов. Сексуальность бывает идиотской, соображающей, но не думающей, педантичной, истероидной, ленивой, перфекционистской и очень редко — гениальной. Гениальность — трудна. Гений в отличие от таланта задаёт свои правила, а если иных правил не хотят, не приемлют, просто ненавидят и боятся?..

Гением он был в своей науке. Там, в этой науке, он был ослепительно, неотразимо красив и элегантен. Каждый день он входил туда, как входит удачливый картёжник, буян, скандалист в игорный дом, как входит лётчик в небо, закручивая немыслимые пируэты, как восходит великий певец на сцену, способный исполнить самые небывалые, невозможные партии, — ему всё удавалось, он всё мог! И я видела его именно таким — единственным мужчиной, принцем, победителем. Мне хотелось рассказать о нём всем, кто считал его безобразным и нищим калекой, — вот же он настоящий, смотрите, вот он, в развевающемся плаще, дерзкий и неистовый, сильный и смелый, авантюрист и первооткрыватель, держит Землю в мощных руках, и жизнь приобретает незыблемую основу, смысл и надёжность. Мне не верили, посмеивались, крутили пальцем у виска: ладно, мол, Алка, влюблённость всегда идеализирует, глаза застит. Но всё же стали приглядываться, и недаром: теперь по фотографиям разных лет видно, как менялось его лицо, разглаживались мимические морщинки, уходила скованность, скруглялись и смягчались острые углы, жесты становились живыми и лёгкими, взгляд — уверенным и солидным.

Мне, видевшей его каждый день, эти метаморфозы были незаметны, потому что, увидев его раз Мужчиной Своей Мечты, я так и продолжала его видеть: говорила — я стала много говорить, — что он чудесный, что с ним надёжно, а это главное: какая женщина не мечтает именно о надёжности?.. Он расцветал, но ему было всё мало, и я говорила опять и опять, как он умён и талантлив, как Бог его любит, каких высот он достиг, и нет такой вершины, которую не смог бы он покорить. И тогда почти исчезало его заикание, и переставали терзать приступы мучительной болезни.

В постели он считал допустимой только «миссионерскую» позу, остальные — извращением. Помыслить даже не мог, чтобы мужчина отправился в чувственное путешествие сзади, — это противоестественно, говорил он. Кто-то указал ему на то, что в природе у животных именно так и происходит, это и естественно, но сей факт его не примирил, хотя противоестественной такую позицию он называть перестал, — потому что ведь это неуважение к мужчине: почему, мол, он сзади, а женщина к нему спиной? Да не будет. Общение на боку было ему неудобно, женщина сверху, с его точки зрения, утверждала своё превосходство и унижала мужчину, о сексе стоя или сидя речь вообще не шла. Ладно, пусть, главное — чувства и радость близости, сладость растворения в родном человеке и в этом растворении обретение себя, в радовании его телом — радость своего.

Ласки губами и языком были испытаны им впервые и допущены в качестве нормы, а не патологии, как он прежде считал, но только когда женщина ласкает боевое орудие мужчины, никак не взаимно. Однажды попробовала нежно провести пальцами меж его ягодиц — он грубо оттолкнул мою руку и потом долго и мстительно припоминал мне это развратное, развратное, развратноеприкосновение. И всегда, всегда оставалась эта стена. Ни разу у меня не явилось чувства совместности, со-вместности, ни разу не случилось его желания и способности испытывать то же, что испытываю я, разделить со мной тихую мелодию прелюдии, хмельное замирание сердец в унисон, сладкую муку общего, единого подъёма по лестнице нарастающего и нестерпимого чувственного блаженства, и слиться до неразличимости, до одного Я в финальном взрыве души и тела, и от этого испытать радость, свободу, полёт. Его прикосновения были нетерпеливыми и функциональными, по долгу и необходимости, будто вынужденными, и всё его тело как бы говорило: ну давай же, скорей, скорей. Я торопилась, чтобы ему не ждать своего удовольствия, и от этого желание у меня совсем пропадало, и всё чаще я притворялась, что готова, и он входил в меня быстро и деловито, как вгоняют гвоздь, когда надо что-то прибить, и так же быстро выходил, откидываясь рядом. Я шептала ему ласковые слова, слова живые, воскрешающие, какие разумела, такие, чтоб снимали любые заклятья и оберегали от новых, чтобы ему стало легко, и открывалось новое небо, и хотелось жить, и такие слова долго ещё шли на язык сами.

Не могла бы ты в это время молчать, сказал он наконец, болтовня мне мешает. Я замолчала и навсегда забыла эти слова. Потом он запретил мне двигаться. Теперь нельзя было обнимать, нельзя трогать шею, спину, соски, мошонку и член — он объяснил, что это слишком сильно его возбуждает, доводя до нервического спазма и мешая эрекции. Мне запретили двигаться, только раздвигать ноги в начале акта. Я цепенела и молчала, молчала и цепенела. Мне было запрещено пройти по квартире полуодетой, даже если мы были одни и куда-то, одеваясь, торопились: его раздражал вид моего обнажённого тела, даже если это было только плечо, при нём я должна была ходить полностью одетой, в закрытом платье, как монашка.

Интимные ночи случались всё реже, пока совсем не исчезли. Теперь он приходил домой не в свои обычные часы, а когда придётся, иногда под утро, от него пахло алкоголем и чужими запахами, но мне запрещено было спрашивать, где был и когда ждать домой завтра, это считалось непозволительным посягательством на его свободу, требовалось только приготовить ужин, но не вздумать выходить его покормить или, не дай Бог, вдруг заговорить. Тебе что, теперь вообще никогда не хочется интимности, спросила я его уже под вечер — был ли то первый или последний вечер, не знаю, всё теперь шло по кругу, как по кругам ада. Хочется, спокойно ответил он, но мне хочется спать не с тобой. Он впервые назвал так нашу близость — вульгарным «спать». Я стала болеть и старалась скрывать это, чтобы не раздражать его своими проблемами, но он всё равно замечал и раздражался. Однажды, когда мне было особенно плохо и накатил страх смерти, я попросила его переночевать в одной со мной комнате, чтобы помочь, подать лекарство, если понадобится. Да ты что, сказал он, я мертвяков боюсь. И ушёл в свою комнату. С тобой же покончить очень просто, с улыбкой заявил он в другой раз, — стОит однажды не вызвать «скорую» или помедлить с таблеткой. Потом он сказал, что я приелась ему, всегда одна и та же, скучная и больная, малоподвижная и бессловесная. И я умерла, и мы развелись, и он, красивый, благополучный, уверенный в себе мужчина, пошёл искать ещё не убитых.


Love me tender

Оксана, 57 лет:

— Иногда я думаю, что меня написал какой-то бульварный литератор.

С первым мальчиком, в меня влюбившимся, мы гуляли по парку осеннего детского санатория, где одуряюще пахли флоксы, их было там неимоверное количество, и я навсегда полюбила этот запах. Паша был круглый, со смешными веснушками, рыжий, белокожий и уютный и никак не походил на принца, который мне снился в моих детских снах. Говорили, что был он эстонских или литовских кровей. Он рассказывал мне о том, что в переводе на русский его фамилия означала — «берёза». Мне тогда было одиннадцать, а ему десять лет, и он повесился, когда я сказала, что целоваться с ним по «бутылочке», указавшей, указавшей наконец, ликовал он, на меня, я не буду. Его спасли тогда, и весь персонал санатория толпами бегал смотреть, из-за кого же такой хороший и разумный мальчик — повесился. Для них это был когда-то прочитанный роман из несуществующей жизни, для Паши — первая любовь и первая драма. Я не знала, как к этому относиться, и просто перестала его замечать, а на следующий день приехали его родители и забрали домой, больше я его никогда не видела.

Второй мальчик, который любил меня в моей жизни, Василь, был старше, в нём бурлила безумная шестнадцатилетняя страсть, невнятная тогда ещё мне, тринадцатилетней. Смоляные волосы, совершенно чёрные глаза с ресницами в пол-лица — рассказывали, что родила его мать от заезжего цыгана. Он провожал меня после танцев, усаживал на лавочку возле хаты деда, которого ему было потом суждено спасти от смерти, целовал нежно, быстро напрягаясь как струна, поцелуи становились дольше и жарче, натруженные в поле руки сжимали мои плечи до хруста, но никогда не позволяли себе касаться иных мест моего тела. И тут я доставала припасённую на такой случай булавку, как посоветовал мне младший братишка из деревенских, и колола его аккуратно куда попало, и он ненадолго остывал, а потом начиналось всё сначала.

Я не вышла к нему во второй свой приезд в деревню, а он всё ходил и просил каждый вечер: позовите Оксану, ну позовите, я хочу сказать ей два слова… Он ушёл, когда ему было восемнадцать. Перед тем он спас моего деда, замерзавшего в буран, а умер в хате другого моего деда: брёл по улице, стало плохо, постучал, лёг на лавку, а утром не встал. Сердце.

…Это всё как в плохом романе и было бы смешно, когда бы не было павдой. Мальчики и мужчины, любившие меня, или умерли, или спились, или сошли с ума. Те, кого любила я, вполне себе живы, но теперь я их не люблю. Перед первыми — какое-то глупое, не по уму чувство неизбывной вины, вторые мне безразличны. И только с теми, которые меня не любили и которых я не полюблю никогда, мне хорошо и радостно. Сказано же: когда мы не нужны друг другу, тогда и можем любить по-настоящему.

…Его наняли мне репетитором по истории. Он, аспирант истфака, учил меня чему-то, что не имело ни малейшего отношения к программе вступительных экзаменов в университет. Я ничего не знала тогда о 1968– м в Чехословакии, да и не интересовалась в своём блаженном райском неведении, глупая десятиклассница. А ему было за сорок, и он сумел так сказать мне: а что бы вы почувствовали, если б немецкие танки вошли в Москву? — что я запомнила это на всю оставшуюся жизнь, ибо он там был. Он водил меня по старой Москве — любовью к городу я во многом обязана именно ему. Он жил Москвой, он любил жизнь Москвой, что-то очень человеческое он открыл во мне этой любовью. Но на каждый урок он приходил всё более и более нетрезвым, и в тот раз, что оказался последним, его совсем развезло. Когда мы с отцом грузили его в наш «москвичок», чтобы отвезти домой на улицу Горького, он долго и доверчиво объяснял папе, что, если б он встретил меня на заре своей туманной юности, вся жизнь его сложилась бы совсем иначе. Ему не заплатили за последний урок и выгнали с позором. Я дала себе слово заплатить ему из первой же стипендии, но не сложилось.

Их было много, перед кем мучаюсь этой странной виною, без вины виноватая, но пишу лишь о тех, кто всегда в памяти, не уходя из неё ни на день.

Я была первой его любовью, этого ровесника А., красавца и умника. И была в нём какая-то каменная основательность, которая виделась мёртвой и пугала, прикрытая медовой слащавостью. Бегала от него, не скрывая этого, а он, пытаясь поймать меня хоть на каком-то пути или перепутье, ждал часами на морозе, звонил в дверь и убегал, а к ногам падали потрясающие букеты цветов. Я выбрала другого, и вышла замуж, и родила сына. Потом был второй брак и рождение второго сына, а он примчался встречать меня из роддома, запыхавшись, с цветами, и сказал: ну так и знал, опять мальчик — как будто это мог быть егомальчик. У него-то к тому времени были две девочки.

И всю жизнь он мне мстит за это. И всю жизнь звонит мне два раза в год, в день моего рождения и 8 марта, и остервенело кричит о том, как счастливо, счастливо, счастливо сложилась его жизнь без меня, и первая жена любила, а он женился на ней, думая досадить мне, и только поэтому, и вторая обожает как сумасшедшая, дочка умерла младшая — и всё равно счастье, и из профессии выбило, к бандитам прибило — и всё равно он счастлив, безумный. Так кричит он мне два раза в год вот уже много лет, теперь уже невнятно выговаривая слова: в прошлом году с ним случился инсульт.

А П. был моим студентом, выслеживал, пытался дружить с сыном, врывался в дом и бегал по нему почему-то в белых носках — я так и знал, что вы обманываете, когда сказали, что не собираетесь замуж, вот же мужской одеколон появился на полке… А я вообще не давала повода. Разговаривали о разном: о Бердяеве, Фихте, о вегетарианстве и лечении голоданием, это были его хобби. Как-то раз он рассказал о своей связи с деревенской женщиной. Сам П. был огромным парнем, метра под два ростом и с хорошим таким весом; говоря о своих первых постельных опытах, восторженно изумлялся тому, как она, в горячке наслаждения, поднимала его из постели на руки и носила по избе баюкая. Тогда, в 1980– х, в русских деревнях часто не имели привычки подмываться даже во время месячных: баня раз или дважды в год — и всё. Гигиенические привычки закладываются с детства и меняются очень редко, особенно в нашей деревне, где вся цивилизация, в лучшем случае, состояла из «лампочки Ильича» и изредка — газа. Менструальная кровь пахнет отвратительно, гнилью и смертью, недаром же у многих народов в период нечистоты женщины старались не печь хлеб и не касаться растений — цветы сразу никли и увядали, что-то там такое невидимое исходит от запаха незавязавшейся и пропавшей втуне жизни. А он упивался этим запахом, как некоторые любят запах бензина или как собаки приходят в восторг от вони органической гнили, в нём для него была Женщина и Жизнь — ведь так может пахнуть только Она. И радостно поражался процессам самоочищения, как у собак или эскимосов: засохнет — само отваливается. Вот что такое природная, естественная жизнь, не то что в городе, где всё и все испорчены цивилизацией. Или повествовал, как порою мучился на лекциях: слушаешь умные вещи, говорил он, и вдруг вспыхивает такое желание — ни к кому конкретно, а просто сексуальное желание вообще, — невероятно сладко-мучительное, хоть беги из аудитории куда глаза глядят, и есть в этом рабствование, но рабствование чему-то, обещающему высшее блаженство… Счастливый раб, чувствующий себя свободным, будучи прикованным к галерам, приговорённый к этому вечному мужскому рабству похоти. У нас не было запретных тем — была лишь граница личного пространства, которая не нарушалась никогда.

И вот как-то, когда посреди беседы о Шопенгауэре он вдруг налился чудовищной страстью, ни с того ни с сего, невпопад: я знаю, захрипел он, соски у тебя маленькие, и твёрдые, и чёрные, как вишни, я это знаю, — я сказала: вон. А через три года нашла меня его мать, милая седая женщина, умоляла помочь сыну, который сорвался совсем, обезумел и, обладая блестящим умом, бросив аспирантуру, перестал двигаться, выходить на улицу и всё бредил обо мне. Я знаю, говорил он, она меня спасёт, если захочет. Я устроила его на сеансы иглоукалывания, а у него развился парез. Конечно, не рефлексотерапия была ему нужна, но большего я не в силах была ему дать.

И ещё Саша, Сашенька. Он сам сделал выбор, плача, — расстаться, а потом пришёл через два года с совершенно мёртвым, неподвижным лицом: жизнь только с тобой, сказал он, без тебя — кладбище. Но ты же сам выбрал, удивилась я. Да, одними губами сказал он, сам. Страсть его когда-то не знала насыщения, мы сутками не вставали с постели, только перехватить какую-нибудь яичницу, и он наслаждался моим наслаждением, радовался моею радостью, чувствовал моими чувствами — такого беспредельного растворения мужчины в себе я больше не узнала никогда. И я в то время жила его жизнью, смотрела его глазами, вдох и выдох у нас совпадали даже физически. Беспредельное доверие, и нет меня, и нет его, неодолимо разделённых пространством, а есть Я-И-ОН слиянно, живущие друг в друге, друг другом — вот что это было, так мне казалось. Но это любовью не было — это была страсть, дурман, амок. На построении по команде «направо» он поворачивался налево, и командир, понимая, что с парнем что-то неладное, но и невозможное, такое, что не привести в чувство обычным громогласным матерком, говорил тихо: внимательнее в строю. А я как будто занималась текущими делами — маленьким сыном, диссертацией, бытовыми нуждами, — но всё это было как во сне, мимоходом, будто в тумане. Реальная, всамделишная жизнь начиналась с его приходом по вечерам.

Мы расстались два года назад, и вот теперь моя бабушка, открывшая ему дверь, даже испугалась: такое неживое стояло его лицо… У него были мягкие русые волосы и будто искусным резчиком вылепленные черты лица — он был похож на молодого Льва Прыгунова. «Нет?» — спросил он. «Нет», — сказала я. Он был военным лётчиком, и однажды я увидела его фамилию в списке погибших по телевизору.

Мужья попались яростные, только, в отличие от любимых и любивших, выжегшие из меня всякую теплоту. Не выносили, когда меня не было дома, мучились, терзались, метались из угла в угол, звонили кому попало, рылись в моих личных вещах в поисках улик, выбегали на улицу, к метро — а вдруг она на такси?.. — и обратно, к дому… Две недопитые чашки чаю на столе — и початый торт тут же был вмазан в стенку, записка — ага, абсолютная грамотность, а тут ошибка, ошибка, написано: «вернусь ввечеру», нет такого слова в русского языке — ввечеру, значит торопилась, нервничала, врёт! — телефонная трубка вдребезги после звонка, чтобы не волновался. Расставались, сходились, опять расставались. И приходя с визитом, первый всё рвался вынести помойное ведро к мусоропроводу на лестнице в подъезде, я разрешала, мне казалось это заботой. Как-то он сильно подзадержался там у мусоропровода, и я вышла на лестницу: разложив газету, он вытряхивал содержимое ведра в поисках подозрительных улик моей жизни. И мстили, мстили, мстили за эту свою потерянность и невозможность пережить физическое моё отсутствие. Особенно изощрялся в издевательствах и унижениях второй. Как-то, впервые поехав за границу и пойдя с ним в универсам, отобрала в корзину для покупок дефицитные у нас тогда женские прокладки, четыре пачки. Он осыпал меня ругательствами, вырвал из рук и бросил на полку с товарами эти несчастные пачки, вокруг собралась толпа, не понимавшая русской речи, но потрясённая тем, из-за чего мог разгореться скандал между этими сумасшедшими русскими. Бабки твои подтирались сеном, орал он, вот и ты насуши себе сена и хоть обвешайся им с ног до головы; и вообще, когда эти месячные у тебя, наконец, кончатся, вырежи себе там что-нибудь, чтобы климакс наступил уже, а то не напасёшься, убытки одни. Он любил лёгкие решения, они казались ему красивыми и элегантными. А когда-то смотрел на меня восторженными глазами, и все говорили: как он на тебя смотрит, и видно, что восхищается и гордится и как красивой женщиной, и как интеллектуальным, тонким человеком. И зарывался в мои колени, и боготворил интимнейшее, и шептал, что когда в юности мечтал о женщине, видел в грёзах моё тело, именно моё, такое, с нежнейшими изгибами и особой, только мне присущей грацией движений — как бывают неповторимые улыбки или единственные, только одному любимому человеку присущие жесты…

Всё временное казалось навсегдашним, и нельзя было это перетерпеть. Между ними не было ничего общего, кроме этой остервенелости.

Когда-то давно сказал мне Учитель: исследователь, дорогая, если, конечно, он настоящий, всегда похож на свою проблему. И мне интересно: это я как научную тему выбрала жестокий романс, или он выбрал меня? Всегда хотела тихой и благонравной жизни. А — одни стоны и крики, страсти в клочья, любовь и ненависть в одном флаконе, и без всяких тебе трелей соловья. Бульвар. В общем, love me tender, love me true, all my dreams fulfill, как пел незабвенный Элвис Пресли.


«Она была девушкой юной, сама не припомнит когда»

И поклонников была тьма. Смеясь, меняла она их, немного различавшихся лишь размерами своего орудия утех, сочетала и параллелила, встречалась и расставалась, они были лишь фоном её расцветающей жизни, которая вся светилась впереди, обещая вечное солнце и бесконечно лёгкое дыхание, захватывающую работу и профессиональную славу. Гагарин, суд над Даниэлем и Синявским, ввод войск в какое-то иностранное государство и прочее, о чём шумели в газетах и шушукались на кухнях, были для неё слабыми тенями из чужой жизни, мёртвыми и к ней не имевшими ровно никакого отношения. Не понимала она только одного — трагедий любви, разыгрывавшихся время от времени в жизни её подруг: ну, гигиеническая потребность потереться слизистыми оболочками, слегка приятно, но и без этого можно прекрасно жить, ну, с одним рассталась — так сколько их вокруг, готовых по первому взмаху ресниц…

Он был гэбэшник, по фамилии, скажем, Соколов — реальный, он носил «птичью» фамилию, да и неважно это. Учился где-то там в их особо высшем учебном заведении: звание, жена, чистая анкета, всё «соответственно норме и допуску», положенных для таких, под тридцать, мужчин, избравших для себя военную карьеру. Он был опытен и влюблён, влюблена была и она, и не в первый раз, но всё-таки ЭТО случилось с ней не сразу, на четвёртом или пятом их уже интимном свидании. До сих пор она ЭТОГО не испытала ни разу. Она таяла в его сильных руках, с радостью отдавалась ласкам самым тонким и самым грубым, его губам и языку, скользящим glissando по твердевшим соскам и меж её грудей, по нежной коже девичьего живота, всё ниже и ниже, его музыкальным пальцам, игравшим на её бледно-розовых лепестках как на клавишах какую-то неведомую ей прежде мелодию, звучавшую всё более торжественно, вначале adagissimo, потом аd libitum, аllegro, пока не вылилась fortissimo в аллилуйя — и тогда вдруг раскрылось небо, и истина, и настоящая жизнь с её прошлым, настоящим и будущим, Благая Весть, которая была одновременно и Апокалипсисом, и она сказала: за это и умереть можно. Есть в словаре такие слова, которые произносить не нужно, потому что они сбываются.

…Он уже переехал к ней, подал заявление на развод, но предстояло распределение, для которого неукоснительно следовало быть идейно выдержанным и морально устойчивым, и забрал его друг, сказав: после распределения и разведёшься, и женишься, а теперь не дури. Он уехал и не вернулся. Через полгода она узнала, что на новое место службы Соколов вызвал свою прежнюю жену. И быстро промелькнула долгая жизнь, в которой были и другие мужчины, и законный муж, и рождение детей, и работа, и комиссарская остервенелая строгость, и демонстративная брезгливость мужа, уходившего из дому, когда дело касалось её недомоганий, требовавших его физической помощи, а самой было не встать и даже не подмыться, и его уход к другой, и предательство сыновей, и смертельная болезнь, постоянное удушье — как тени, как Гагарин с Синявским тогда, в юности, это не имело к ней настоящей никакого отношения. Теперь плоть её, никем не любимая и никому не дорогая, съёжилась и сморщилась как печёное яблочко, сухонькие ручки раз в день тёрли в ванной никому не нужные теперь соски, и обвисшие мешочки грудей, и засохшие лепестки только раз в жизни попусту расцветшей розы — она была чистоплотной и принимала душ в подтекающей и давно не ремонтированной ванне ежевечерне. И никогда больше не случилось ЭТОГО, ни с кем и никогда, никогда больше не раскрывалось ей небо навстречу, призывая в вечную счастливую жизнь. Но весь оставшийся ей в земной юдоли горький срок она помнила, что небо есть и что оно может открываться человеку как обитель, как родной дом, такой родной, какого у неё не было и какого не бывает ни у кого на земле.


Ангел

К семнадцати годам, когда они познакомились, Тасина детская белокурая головка с огромными ярко-голубыми глазами превратилась в настоящий иконописный лик ангела — почти бестелесный, с золотым венчиком волос и отрешённо-ласковым взглядом. Виктор был уже известным художником, основоположником «сурового стиля» в советской живописи — «шестидесятником», певцом простоты и созидательного труда, берёг как единственную драгоценность шинель отца, погибшего на войне, — и старше Таси почти на двадцать лет. Жена его Лара тоже занималась живописью, писала уютных зверюшек и смешных деток, иллюстрировала детские книжки, но особенно была изящна в гравюрах — тончайшие линии рисунка летели у неё из-под руки свободно, будто в унисон с её лёгким дыханием. Она была уникально светлым и мудрым человеком и приняла их жизнь втроём естественно и радостно: если сердца любимого хватает на любовь к двум разным женщинам, то почему бы и нет?

Они были очень разными, Лара и Тася. Лара — зрелая тридцатитрёхлетняя женщина, внешне похожая на цыганку, познавшая все метаморфозы чувственной и духовной любви, привычная и родная Виктору — лунная женщина. Тася — совсем ребёнок, будто живущий в пшеничном стогу солнечного света, порывистая и неожиданная, с неразбуженной ещё чувственностью и девичьими предчувствиями любви и готовностью к ней, великой и на всю оставшуюся жизнь. Ларе был отпущен долгий бабий век, почти во всю её в общем недлинную жизнь. Тасе оставалось быть женщиной только тринадцать лет. Но они об этом не знали. Не знали, но будто предчувствовали. Лара была нетороплива в ласке, зато выпивала её всю по капле, наслаждаясь, как истинный коллекционер и ценитель. Тася же, сливаясь с мужским телом, ныряла в чувственное блаженство с головой, ненасытимо, и жадно, и уже невольно захлёбываясь им до плеска в лёгких, до невозможности вздохнуть — тонула, утопала, и Виктор с трудом возвращал её в повседневную жизнь с её повседневными заботами, учёбой и работой.

Таисия училась в консерватории, Виктор с Ларой работали то дома, то в мастерской, вечерами изредка ходили в ресторан ВТО, но чаще собирались втроём на кухне, пили водку и разговаривали о вечном. Из фольклорных экспедиций Тася привозила старинные северные напевы, которые разыскивала среди деревенских вдов, — русская деревня уже давно не пела. И хранились эти мелодии, живые осколки навсегда ушедшей эпохи, только в памяти старух, а Тася очень любила повторять присказку одной из них, кривобокой одноглазой вдовы, произносимую при всяком бедственном случае: «А чего нам, красивым-то бабам!» Тема вдовства, безнадёжного, но выстаивавшего до последнего среди невзгод, стала близка сердцу Виктора, и он часто писал этих вдов, образы которых нередко навеяны были Тасиными вдовьими песнями, которые она умела воспроизводить так точно, будто сама испытала вдовью долю. Она ей ещё предстояла, но человек в судорогах счастья редко прочитывает Божьи знаки.

С Богом у Таси вообще были своеобразные отношения. Племянница архимандрита, духовная дочь известного священника, крестившего позже и её сына, на все вопросы о том, по христовым ли заповедям жизнь втроём, отвечала: а Бог любви не запрещает, Бог — это любовь, а любовь — это Бог. И на все увещевания, что не такую любовь имел в виду Христос, весело отвечала: такую, такую — «и возлюбила много».

Тася расцветала быстро, как раскрывается бутон при ускоренной киносъёмке. Кроме музыкальных дарований, в ней открылся талант декоратора и живописца. В своём примитивистском, народном стиле расписывала теперь она в доме каждую кулинарную досочку, полотенца, стены, стёкла окон, и всё под её руками приобретало праздничный вид. Он всегда была большой аккуратисткой и, наводя чистоту в их разукрашенном как пряник доме, испытывала такое вдохновение, будто творила собственный первозданный мир, состоящий из одного только рая.

Фигурка её по-женски округлилась, а лицо утратило черты тонкого лика и стало обыкновенным лицом вполне благополучной молодой и цветущей женщины. Обабилась, говорили недоброжелатели, но ведь они всегда говорят недоброе. Однако чем больше умножалось счастье Таси, тем почему-то скорее увядал Виктор. Внешнему взгляду было трудно удержаться от каких-то едва, правда, мелькавших ассоциаций: земные силы и таланты женщины рядом с тающим, всё больше пьющим и однажды попытавшимся повеситься Виктором казались перетеканием жизненной энергии из одного физического тела в другое, питанием одной души флюидами другой.

Так прожили они семь лет, и он погиб. Нелепо, случайно, если только есть что-то случайное в этом мире. Выйдя из того самого ресторана ВТО, на улице Горького хотел поймать такси и подбежал к остановившейся у обочины инкассаторской машине. Охранник выстрелил в него почти в упор. Он ещё жил несколько минут, обняв ствол рядом случившегося дерева, медленно сползая по нему и глядя в небо всё понимающими глазами. За что?.. Всегда есть за что. Быть может, то была метафора судьбы: кому-то показалось, что он хотел отобрать успех с сопутствующим ему материальным благополучием у других, а ему просто надо было ехать. Просто — двигаться. И если жизнь — театр, тот тут — qui pro quo, одно вместо другого. Жизнь постоянно ошибается дверью, такой уж у этой драматургии жанр.

Кончилась музыка, кончилась живопись, и счастье кончилось.

Через три года, отплакав, Тася вышла замуж за какого-то фотографа и никогда больше не знала ни высокой чувственной радости, ни небесного полёта, которые открыла с Виктором. Родился сын. Хотелось вынырнуть из невозвратного прошлого и зажить обычной жизнью, как все — раз жить как-то надо. Картина, где Виктор изобразил себя и Тасю, вольно раскинувшихся в поле, и получившая Гран-при на Парижской выставке, осталась у Лары — у Таси не осталось ничего. И она попыталась начать вторую жизнь, жизнь изгнанной из рая: быть доброй женой, хорошей матерью, обустроить свой новый дом — но почему-то всё получалось не так. Кроме расписных полотенец и чашек — раз за разом, сами собой возникали под кистью и иглой всё те же три фигурки и всё те же орнаменты, что и на утвари в их общем доме — доме Виктора, Лары и Таси.

Ещё через три года она лишилась женского естества: при операции пришлось удалить придатки и матку. Она почти не горевала — всё равно природный дар этот ей уже был не нужен, вот только климакс в тридцатилетнем возрасте проходил тяжело.

Пролетело пустое десятилетие. Она пыталась работать, растила сына, отношения с мужем не ладились, и она уходила в театры, музеи, библиотеки, на прежние богемные тусовки — как в запой, только чтобы заглушить боль от бессмысленного существования. Но и это плохо получалось, ведь когда сама не живёшь, тогда не видишь смысла и цвета жизни других. Любить других как саму себя она не могла, потому что себя она не любила.

На одной из таких тусовок познакомилась с киношниками и, казалось, нашла, наконец, своё призвание: стала писать сценарии документальных фильмов. Пропадала на съёмках, выбирала натуру, погружалась в судьбы других людей. А дома свирепел муж и по возвращении ставил навытяжку и допрашивал с пристрастием, сколько раз и где сегодня она переспала с режиссёром. НаклИкал. Роман с режиссёром закончился почти одновременно с браком. Любви не было, но чтобы считаться женщиной, как полагали окружающие, нужен секс с мужчиной. И она шла на эти связи с брезгливостью, придумывая самой себе легенды таких собачьих свадеб, и плакала, и была всякий раз оскорблена. Дура, отключи голову и получай удовольствие, кричал ей любовник. Всадником без головы она быть не умела.

И вот опять пустота — глухая, непробиваемая, безнадёжная. Хотелось человеческого тепла, близости, чтобы хоть кому-то было небезразлично, жива она или её уже нет на свете. Но тепла было взять неоткуда. Окамененное нечувствие. Сын отдалялся, отъединялся, избегал матери. Окружающие, коих и было уже немного, а становилось всё меньше и меньше, стали замечать в ней странности. То она вспоминала, как летала с телесъёмочной бригадой в Афганистан. Приземлились среди цветущих маков, она вышла и закружилась в восторге, и тут в неё выстрелили моджахеды. Половину кишечника пришлось удалить, а наши, прийдя в ярость, расстреляли весь кишлак. Никогда себе не прощу, говорила она, что из-за меня были убиты мирные жители. И на телерепортажи в Чечню она уезжала, рассказывала много ужасных подробностей. Подруга спрашивала: но ведь это так страшно, зачем тебе такая работа? И она отвечала, что приходится зарабатывать, рискуя жизнью, вон брюки штопаные, вся обносилась, а купить новое не на что, даже на еду не хватает. Однако знакомые телевизионщики пожимали плечами: они не помнили Тасю среди тех, кто работал в Афгане и Чечне.

И пошли катастрофы, одна за другой, а потом и вовсе без перерыва. Впервые это стало отчётливо заметно после 11 сентября 2001. Она сидела у подруги неделю и без конца рыдала: один из её бывших любовников, поэт, несколько лет назад эмигрировал в Америку и оказался, судя по всему, в одной из башен-близнецов, когда их протаранили террористы-смертники. Что делать? что делать?! я должна туда лететь и его разыскать… Ей отвечали очевидное: денег на перелёт тебе взять неоткуда, разбирать завалы тебя не пустят, жена у него там есть… Но она всё рвалась и рвалась куда-то. Пока через неделю кто-то из общих знакомых не сообщил ей случайно, что поэт жив-живёхонек и вообще безвыездно живёт совсем в другом городе.

Ещё через неделю она рассказала всё той же подруге о кончине их общей знакомой в Израиле: получила телеграмму, и сын умершей этот факт как будто бы подтвердил. Сутками они оплакивали безвременно ушедшую Лялю, вспоминая мельчайшие детали их общей жизни — оплакивали заодно и всю эту свою нелепую и нескладную жизнь, пока на Пасху Ляля не появилась в Москве, ничего не зная о своей скоропостижной смерти.

Страшные трагедии следовали теперь одна за другой. Тася проводила сына в армию и в тот же день узнала, что в поезде ему отрезало ногу. Сердобольная подруга обзванивала ночами все доступные организации, которые могли иметь к этому происшествию хоть какое-то отношение, а в один из дней трубку в квартире Таси взял её сын, который, как выяснилось, ни в какую армию не уходил и ног не терял.

Это была болезнь. Её никто не любил, она никого не любила. Но только любовь дарует чувство, что ты существуешь, что ты жива. Люблю, любима — следовательно, существую. Она хотела жить — и ушла в болезнь. Её жалели, о ней беспокоились и хлопотали, с ней опускались на самое дно каждого её горя — вместе, вместе. Так она оказывалась в центре внимания, раз иного пути дано не было.

Её внешность опять сильно изменилась. В ней появилось какое-то косоглазие, вместо лица выползла на свет подёргивающаяся личина, что-то одновременно козлоногое и жалкое в своей убогости.

Сын разменял их московскую квартиру и переселил её в Подмосковье, связь с нею оборвалась.

Но если Тася сейчас на воле и болезнь не обездвижила её вовсе, можно быть уверенной, что свой ритуал она соблюдает. Каждый год на Пасху она раскрашивает яички, любовно, в своём наивном стиле, и относит их на могилу Виктора. И странное дело: иногда на пасхальных яйцах вдруг, независимо от воли художницы, проступает ангельский лик той, юной Таси, похороненный и никому не видимый теперь в её нынешнем реальном лице. Лара тоже красила яички собственным пасхальным узорочьем — зверюшки, дети, тончайшая графика — и оставляла их на могиле Виктора. Но ходили они на кладбище в разное время. Это было такое соперничество за покойного: у кого яйца пасхальные краше. В 1999– м Лара умерла, и теперь Виктор принадлежит на Земле одной только Тасе. Он любит её из своего небесного далека. Тем она и жива до сих пор — если ещё жива.


Гонорар

Раз уж нельзя про покойников плохо, назову его просто — поэт.

Вы думаете, что «литературный негр» как массовая профессия появился только в последние годы? Вы глубоко заблуждаетесь. Натаскивали — охотничьих собак, например, — всегда, сколько они существуют. Относительно нижеизложенного случая назову его деликатно — консультацией.

Это было давным-давно, когда представлять страну за границей удостаивались чести лишь признанные высшим начальством именитые персоны, а не признанные таковыми, посвятившие жизнь изучению, к примеру, Древнего Рима, и не мечтали попасть в этот самый буржуинский Рим, исследователи западного кинематографа не видели фильмов, которые подвергали немилосердному разгрому, а не читавшие книжек из спецхрана, признанными вредными, защищали докторские диссертации по ним невероятно успешно.

Итак, некоему известному советскому поэту предстояла поездка в Германию, где на международной конференции он должен был произносить спич о Рильке, в котором, признаться, не понимал ни уха ни рыла. И пригласил поэт к себе в Переделкино ныне известную поэтессу, а тогда популярную лишь в узких кругах переводчицу Рильке, чтоб она его просветила.

Просвещение длилось несколько часов. Она рассказывала поэту, что долг художника, как считал Райнер Мария Рильке, — строительство Его, Творца, сил и имён, и тогда улыбается мир. Предмет стихов из объекта становится субъектом высказывания, вещи говорят о себе, а дело автора — слушать вещи. Слушать и слышать. На вершине мира — все недугующие и обремененные, младенцы и несчастные, но ещё выше — звери, а выше них — вещи, однако это можно увидеть лишь из истока всех вещей — глубочайшего одиночества и аскезы. В противоположность русскому символизму, стремившемуся развоплотить вещи, Рильке эсхатологичен, говорила она, и для него вещь, полностью совпавшая со своим смыслом, то есть ставшая самой собой и услышанная в такой полноте Поэтом, и есть то, что должно случаться в Искусстве. И лишь из «сияющей нищеты» вселяется в пустоты повседневных вещей платоновский эйдос, и подобие сменяется образом Божиим, сливаются в высшей любви смысл и воплощение. И если б переводчица не избегала рискованных сравнений, она бы сказала, что Рильке придаёт образ безОбразному — сотворчествует творцу. Вещи видят тебя, говорят с тобой, а твоё дело — услышать их. В сущности, это так же, как икона смотрит на тебя, а не ты — на икону. И задача художника — показать Ангелу здешнее, и здешнее станет пределом осуществлённости мироздания. Подбери никому не нужную вещь, стёршуюся от миллионнократного употребления, услышь её, согревая слухом, и она оживёт. И Рильке выбирает самые простые расхожие слова, которые не отягощены субъективностью человека, и потому они могут существовать как свои собственные, в своей детской нетронутой чистоте и невинности.

Она рассказывала ему о путешествиях Рильке в Россию, его встречах с Львом Толстым, Пастернаками, Ильёй Репиным, о попытках его писать стихи на своём плохом русском, о переводах русских классиков, о бурном романе в письмах Рильке и Марины Цветаевой, встретиться которым было не суждено и после смерти которого Цветаева писала: «Через наши уста, целующие, роднятся, подаются друг другу руки, целуемые. Через их руки, целуемые, роднятся, тянутся друг к другу уста, целующие. Круговая порука бессмертия. Так, Райнер, ты породнил меня со всеми, тебя потерявшими, как я, в ответ, породнила тебя со всеми, когда-либо мною потерянными». Она говорила ему и о роковой Лу Андреас-Саломе, писательнице, философе, психотерапевте, сыгравшей огромную роль в судьбе трёх гениев — Ницше, Фрейда и Рильке. Её любили многие, одержимо и неистово, но она признавала только духовную любовь, чувственная ею отвергалась, и даже после замужества она так и осталась девственницей. Её книга «Эротика» стала бестселлером и пять раз переиздавалась в Европе, но о себе она говорила, что до конца жизни отказалась от любви и превыше всего ценит полную свободу, что принципиально не приемлет любой формы брака. Притом её окружали сонмы интриг и сплетен. Ницше, Рильке (между ним и Лу тогда было почти двадцать лет разницы в возрасте, Лу было под сорок, Райнеру — двадцать один) и ещё многие известные люди сходили с ума от ревности — к никому, к ней самой, к её независимости и свободе. Но Андреас-Саломе оставалась всё такой же неприступной, невозмутимой и блистала острым умом и тонким пониманием сложнейших вещей: любви как творческой силы, созидающей мир, — при отказе от чувственности, приятием здешности, одухотворением её — при дистанцированности от избыточной физической близости даже самых верных друзей, хранением своего личного пространства. И в этом была её мудрость, для незрячего и глухого, для не знающего улыбки Творца неразличимо сливавшаяся с повседневным бытовым сором…

Закончив консультацию, переводчица засобиралась домой. Было послеполуденное время, и всё вокруг дремало в истоме, и сумеречная сиреневая здешность, которую так нежно почитал Райнер, казалась уже почти эйдосностью. И поэт, всенародно прославившийся призывом к женщине бить мужчин, массировать мордасы за все её грядущие матрасы, сказал буднично: пять минут на размышление — вы остаётесь на ночь или уходите. Он ничего не понял. И совсем не обиделся, когда получил отказ, и столь же буднично попрощался с переводчицей, не проводив даже до электрички. Очевидно, это была такая милая привычка: за интеллектуальный труд и духовную работу поэт расплачивался своим дорогим телом. Оно же, именитых советских поэтов, дорогОго стОит.

На этом для меня его поэзия кончилась.


Такая любовь

Лидия, 60 лет:

— Да нет, не стыдно признаваться. Просто удивительно, но мне казалось, что это только я такая невезучая. Работала с четырнадцати лет, с семнадцати у меня не было семьи, очень мечтала о большой, поэтому так рьяно бросилась за всеми ухаживать в семье мужа, обслуживать и любить всех! Там было народищу тьма, известная, приличная семья… А у него — гастроли, женщины, алкоголь… Он был артистом, думал, что семья помешала сделать карьеру. Простои в работе. Пил… Да он не зверь вроде, любовь поначалу была. Обвинял в том, что я фригидная и не до конца ему принадлежу. Это какой-то заскок у него был. Чтобы не противиться, даже дозволяла сколько угодно… Простите за подробности, до шестнадцати раз в день, я считала. И везде за мной ходил — стоял под дверью туалета, ванной, все замки сорваны были, двери искромсаны даже топором… И вопил — только молчи, только молчи! Меня же убедили, что я неполноценная, фригидная! Вы не представляете, что я с собой сотворила — не красилась, не одевалась нормально. В период жуткой депрессии меня провожали до работы разные друзья, просто падала от слабости и истощения… Так хотелось умереть! На работу ходила в ночную смену, и первое утешение — зато не будет никто приставать! А дома ни одной рубашки, ни одного халата целого не было. В той семье держалась двенадцать лет ещё из-за любви к свекру — так его жалела, так он внуков любил, но болел сильно. А как умер, мы и сбежали… Только дети ещё помнят: ведь даже у маленьких, семи и пяти лет, просила разрешения уйти от их отца! Вот наблюдение моё: если некому защитить, тогда и происходит насилие! Смотрите, что творится теперь в особняках. А мне тогда было страшно просто, когда мы получили отдельную квартиру, тут самое ужасное и началось… А ведь рядом дети, мать должна думать о том, чтобы их не травмировать ничем. Выбегала, схватив что попало из одежды, с детьми на лестницу тёмную, чтобы переждать, когда он протрезвеет хотя бы…

Как-то сказала ему: как подохну, похоронят, ты ж меня откопаешь! Откопаю, говорит.

После развода тот еще был период — и самоубийством пытался шантажировать, дрался со следующим мужем, которым я буквально прикрылась, чуть ли не первым попавшимся… А вот теперь уже почти тридцать лет прошло после развода, у него было несколько браков после этого, у меня ещё один.

Ни рубля алиментов на двоих детей не брала — противно. Зато дети замечательные у меня, именно у меня, потому что отца и бабушку они не просто не любят — ненавидят, хотя я заставляла поздравлять, ездить в гости к ним… Была выше своих чувств, не навязывала ничего своего.

Вон как любовь-то всем нужна! А мне хоть вешайся было, но дети…

(А теперь вот совсем юный — для меня, конечно, — приятель моих детей, которые сами устали от его ко мне приставаний — ночных звонков, дурацких подвигов… Он сказал: когда тебя парализует, всё равно на тебе отыграюсь. Звонила мне его жена — кто вы такая? А я и не кокетничала с ним никогда, даже в шутку. Такая мужская любовь).

Ну, после последней попытки спрятаться за мужское плечо совсем отказалась от всего, а в 98– м году отвернулась и перестала выходить даже из дома. Но и тут достала эта проклятущая любовь-то! У меня был цикл «наваждение», тринадцать дней диких атак бывшего сотрудника. Как оказалось, он двадцать семь лет любил меня и ждал звонка.

Столько лет живу в полной изоляции, как зверёк какой, наверное, и ходить-то разучилась… Вот первая внучка не заставила меня очнуться до конца, я только поставила её на ноги и вернула сыну со снохой. Даст Бог, следующий младенчик заставит очнуться… Боюсь! От недолюбленности настоящей, я ж живая всё-таки, только не могла никого допустить к себе в постель потом. А любовь — ко всему на свете — она ведь не только в сексе заключается…

Скоро родится ребёнок у моей дочери, будет, надеюсь, вторая внучка. Вот только условие у меня — чтобы дочь не выходила замуж за отца ребенка. Он хороший, тихий, деликатный, красивый. Но я не могу, не верю, мне больно… Пусть просто так поживут, чтобы лишний раз убедиться, как быстро всё проходит и нечего друг другу жизнь корёжить. А силы лучше ребенку отдать.

Не хочу внука-мальчика, пока ещё не определить пол… Я ведь и сына во время полового созревания видеть не могла, запаха не переносила даже, вот до чего всё мужское опротивело…

Вот! Попробую снова научиться ходить, читать детские книжки, вновь открывать мир глазами ребёнка! Если не помру, вторую внучку потом к себе возьму… И — наперекор всему — любить, любить, любить!!!


Ирония Эрота

В роду у неё были священники и народники, профессора и революционеры, врачи и фабриканты. Характеры встречались разные, но Катерина унаследовала ту черту, которая была семейной: красавица и умница, она была жёсткой и аскетичной. В школе её звали комиссаршей ещё и потому, что общественницей она была ярой.

Красота её не располагала к сладкой истоме и грешным мыслям, а была словно высечена из камня гениальным резцом, строгая, словно барельеф, а ум отличался остротой и ироничностью.

Влюбилась она на втором курсе университета. Не было больше пары, которая смотрелась бы так странно: образованная элегантная Катерина и косноязычный, в кургузом пиджачке парень-сибиряк. А тут ещё её народнические гены… Зла любовь. Катерина видела в нём не деревенские манеры и чуждый ей уклад жизни — это, думалось ей, лишь форма, которую можно изменить, облагородить, — ей виделся талант-самородок, который требует только тщательной огранки, образованности, которой в своём интернате он получить не мог, а ей она досталась даром, в семье.

А талант действительно был — видный пока только Катерине. И она принялась за работу любви. По её настоянию они поженились. Со временем он стал благообразен, начитан и речист, рос как на дрожжах — Катиными усилиями, создававшей оранжерейные условия для любимого; быстро защитил кандидатскую, потом докторскую, и вот он уже профессор главного учебного заведения страны. Книги, интервью, фильмы… А Катерина достигла своего дамского потолка — кандидат наук, доцент, — зато весь дом и воспитание дочери взяла на себя.

И долгое время её точило лишь одно: он никогда её не хотел. Никогда. Всё происходило только по её инициативе и по его условиям — без контрацепции. Она сделала то ли десять, то ли пятнадцать абортов. Пыталась пробудить в нём сексуальность, разжечь, раскалить, чтобы хоть раз он вспыхнул тем огнём, о котором она только читала в книгах. Всё было попусту. Он никогда не испытывал желания даже просто обнять жену, приласкать, согреть, не говоря уже о желаниях более жарких.

Это тривиально, как тривиальна всякая правда. Начиная с материнского бережного объятия, поддерживающего, утешающего, баюкающего младенца, до последнего прикосновения, прощального поцелуя, касания совсем недавно живой плоти, теперь уходящей навсегда, мы жаждем телесной связи. И ласковой ладошки подружки, и ободряющего рукопожатия коллеги, и дедова поглаживания твоих волос, и полуофициального сплетения тел в танце, и сухонькой руки бабушки в твоей руке…

Мы приходим в этот мир в руки человека и покидаем его через руки другого. Желать человека — это то же, что сказать ему: живи вечно.

Телесная близость удерживает в жизни, удерживает жизнь. Не чужая, вынужденная, по обязанности или принуждению — близость дорогого существа, которое тебя любит, которому ты желанна. Тот ужас, когда пропасть глядит в тебя, многие готовы уничтожать любыми способами. Если нет рядом друга или любимой, в ход идут проститутки, случайные знакомые, кто угодно, лишь бы не быть одному.

Катерина умела… какая глагольная форма тут уместна? Слово это должно обозначать не состояние, а действие. Да, одиночествовать. Катерина умела одиночествовать, с собой ей не бывало ни скучно, ни страшно. Случайные связи — в которых могло бы вспыхнуть ненароком то, чего ей так недоставало, — это не для неё. В пошлости нет ни жизни, ни смерти, там не бывает такого слияния, которое спасало бы от экзистенциального ужаса бытия, хотя бы намекало на желание-созидание вечной жизни.

…Однажды, возвращаясь с южного курорта, Катерина к ночи задремала. Пассажиров, как водится, было полно, но к вечеру в вагоне стало немного тише и свежее. И вдруг в лицо — горячее дыхание и шёпот: «Катерина, я так тебя хочу, Катерина! Катерина, пойдём со мной…» И ещё какие-то незнакомые слова, которые она не поняла просто потому, что никогда их никто ей не говорил.

Это был проводник-грузин. Она ловила на себе его взгляды то и дело весь день. И такая жажда была в том шёпоте, такое бешеное желание близости — вот в этой пошлой ситуации «вагонного романа», посреди множества тел, потных, бодрствующих и храпящих, — какого до той поры Катерина не знала и о каком только мечтала.

Она оттолкнула проводника и долго курила в тамбуре. Ирония судьбы. Бог даёт тебе то, что ты просишь. Ты просила любви? Он тебе её дал. Но ты не просила семьи. Ты просила плотской страсти? И это Он послал. Но ты же не ставила Ему условий, чтобы твоё тело захотел не проводник, не в поезде и не посреди человеческого месива. Слиянья рук, слиянья ног — но не судьбы сплетенья… Просила? Получи и распишись.

Это был единственный раз, когда её кто-то хотел. Возможно, таких было больше, но Катерина слыла — да и была — столь неприступной, что у знакомых мужчин обычно и мысли даже не возникало об этом, а если возникала, они предпочитали держать её при себе.

Муж Катерину в конце концов бросил, забрав квартиру Катиной бабушки и женившись на женщине на тридцать лет моложе себя, заведя дочку, младше первой на 32 года.

Но было, было. Судьба свела Катерину с мужчиной, который полюбил её так, как ей мечталось когда-то, который хотел её близости двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю, который говорил только с ней, о ней, ею. Но к тому времени она успела возненавидеть всех мужчин на свете. Неслучайно, наверное, говорят французы грубо, но точно: бывает, Бог посылает штаны, когда зада уже нет.


Непутёвая

В отличие от любимой подруги-писательницы я совсем не могу сочинять. А просто — как известный персонаж: что вижу, то пою. Иногда случаются песни и вовсе нелепые, но зачем же на зеркало пенять… Сегодня ведь, если не прагматичен человек, то обычно нелеп. А прагматики — те, кого именуют успешно адаптировавшимися к новой, сияющей жизни, — бывают нелепыми до бесконечности. Кто-то. Кое-где. У нас порой. И выпелось к этой поре — про непутёвую Оленьку.

Жила она с мамой, красивой, как принцесса, стюардессой, надёжной, естественно, как весь Гражданский Флот, в нашем подъезде, в доме ЖСК, а папа у них был воскресный. Смешно говорить, но тех, кто тогда, в позднесоветские времена, сумели купить себе убогие «однушки» и «двушки», считали богатыми людьми. Ну это конечно: кооператив был построен большим вузом, и въезжали туда эмэнээсы, ассистенты, лаборанты и их родственники, изредка — невезучие доценты, а профессура, деканы и их замы, ректоры и проректоры, разумеется, начальники административно-хозяйственной части и прочий бедный контингент получали государственные квартиры, бесплатно.

В отличие от проживавших в государственных квартирах, мы ежемесячно все эти годы платили — отдельной строкой — за грядущий капремонт. В 90– е эти деньги пропали, и если муниципальное жильё худо-бедно, но ремонтируется, счастливые владельцы квартир кооперативных были осчастливлены ещё раз, на этот — окончательно и бесповоротно: вы — не наши, говорили нам чиновники радостно, вы — сами богатенькие, вот и делайте капремонт как хотите. Между прочим, как выяснилось, эти типовые дома вообще были рассчитаны только на двадцать лет, которые давно истекли: это предельный срок износа какого-то там держащего всю конструкцию дома троса. Трос лопнет — дом рухнет. А пока что подъезды обрели вид плачевный, лифты регулярно стали ломаться, коммуникации спели романсы… В девяностые дом ветшал, а Оленька расцветала. Училась в школе, была простовата, но старательна, на фоне разгулявшейся в те годы подростковой вольницы, отрицавшей учителей как класс и бузившей без перерыва, выглядела почти ангелочком. А тут её маму убили. Какой-то цирковой взял у неё в долг большую сумму, а отдавать не захотел, не смог ли — не знаю, а только историй такого рода то десятилетие знало немало. Однако финалы всё-таки различались.

Стюардесса, видимо, заподозрила неладное, потому что, когда сговорились, что придут к ней долг возвращать, включила на запись скрытый магнитофон. По той записи убийц и нашли.

Оленьку взял к себе папа, к тому времени превратившийся в большого такого vip’а, но по получении дочерью аттестата зрелости посчитал, что долг свой отцовский выполнил, и Оленька осталась одна. И вроде вполне преуспела. Трудясь прилежно то там, то тут, сумела получить заочно бухгалтерское — а какое же ещё? — образование. Ну, правда, не без некоторых издержек. С курсовыми и дипломом помог ей мой сын — он у меня молоток в математике. Квартиру пришлось сдавать, а где жить? Ну, то у одного спонсора, то у другого. Хорошо, если попадался молодой и не очень драчливый, а то, бывало, и с фонарями под глазом ходила, и компьютер её летел наземь с пятого этажа, сосланный туда рукою очередного… вот опять это слово… кого? Я не знаю, для этих отношений в русском языке приличных слов не придумано. Любовника? Да не до любви тут. Приятеля? Не было там ни любви, ни дружбы. Сожителя? Ментовское слово, поганое, не для Оленьки. И придётся сказать непатриотично — бой-френда, да. Когда случился зазор — с одним рассталась, другой ещё не явился на горизонте, — полгода жила у нас. Хозяйственная, аккуратная, вежливая такая девушка, не красавица, но мила, мягко-русая, крутобёдрая, крест на груди, что называется, не висит, а лежит. Сын её очень жалел и разбитый бой-френдом компьютер собрал заново — он у меня большой дока в «железе». Бережливая очень. На сэкономленные копеечки, одна к одной сложенные, сумела слетать к подружке в далёкие заморские штаты и даже вернуться обратно.

Просилась и дальше так жить — со мною, но я слегка притомилась и отказала, а она не обиделась. И так бы всё славно катилось и дальше, но у очередного бой-френда, шестидесяти лет отроду, оказалась стерва-жена. Выследила Оленьку на улице и вцепилась в волосы. Ну, Оленька в долгу не осталась, себя отстоять, везде и всегда, она научилась. И теперь на неё завели уголовное дело по статье «покушение на убийство». А папа-банкир в отъезде. А шестидесятилетний бой-френд смеётся: ему лестно, что в его-то годы бабы за него подрались, вот он какой секси. И Оленька теперь не знает, что делать. И сын, у которого просит совета, не знает. И я не знаю.

Впрочем, не исключаю, что папа-банкир, вернувшись с Ривьеры загорелый и окрепший, вмешается всё же и Оленьку выручит. А на что ещё-то отцы-банкиры деткам посланы Богом? Чтоб наставлять непутёвых на путь истинный. Глазки открывать, так сказать, малым сим — на то, как наша жисть-жистянка устроена правильно. А как же иначе.

P. S. На суде Оленьке дали год условно. Сын там свидетельствовал, что она человек, не представляющий опасности для общества. На том и порешили. Но наказать-таки нужно? Всенепременно. Чтоб неповадно было таким, как Оленька, нарушать благополучное проистекание жизни богатеньких буратин.


Терпила

Плавно и пустынно катит воды свои Десна. На закате украинские мазанки светятся розоватым отблеском, обещающим светлый покой и нежность деревенских снов. И вечное чудо рождения. Не было человека — и вдруг есть: привычное, миллионнократно повторяющееся, а — чудо. Вот в такое закатное время изобильного августовского лета, самого плодоносного месяца, и родила Наденька своего первенца. «Добрий хлопчик», — сказала фельдшерица, принимавшая роды. Он и впрямь уродился на славу: чёрный чубчик, голубые глазки, не мутные, как у всех новорожденных, а ясные-ясные, словно промытое августовской грозой небо, и какое-то не по-младенчески сложенное тельце, стройное и мускулистое. И что было ещё удивительнее, он не размахивал как попало ручками и ножками, а ручки обычно скрещивал на груди, ножки же держал почти прямо и почти недвижно. Покачивая его в люльке, сработанной ещё прадедом, Наденька любовалась на белокожее личико, пеленая, перецеловывала каждый крохотный пальчик, просыпалась за мгновение до него, когда он, по младенческому обычаю, начинал маяться животом — он и она были одно, одно тело и один дух. Надежда чувствовала его даже сильнее и точнее, чем себя: когда он только намеревался потянуться к груди, когда собирался расплакаться, а когда кукольный ротик только готовился растянуться в беззубой улыбке. От него пахло грудным молоком и воробушком, и порой Надя будто обретала его зрение и слух и видела всё окружающее как видел он: край невероятно огромного окна, на самом деле, по мерке взрослого, обыкновенного, угол хаты, похожий на горное ущелье, — она такие видала в Карпатах, когда ездила туда на каникулы к родичам погостить, — гром небесный за окном и входящего вслед за ним в дверь, верхняя часть которой терялась в какой-то занебесной вышине, синего великана, всегда странно пахнувшего и ласково ругавшего Надежду за то, что баловала она их сына, слишком уж любила, просто души не чаяла. Тато Васыль, как позже узнал сынок, был сельским милиционером, ходил в форме и приезжал домой на мотоцикле с коляской, положенной ему по штату. Ругался он шутейно, для порядку, а Надюша глядела на него сыновьими синими глазами и улыбалась тихо.

Когда малышу исполнился год, он пошёл. И скоро стал гонять кур, мирно клевавших что-то на подворье, заглядывать в щели загородки к хряку, лазутчиком пробираться к корове, когда мамка шла её доить, был сообразительным и весёлым шалуном. Только иногда взгляд его вдруг становился не по-детски отрешённым, смиренным и тяжким. В такие минуты Надежда допытывалась, что такое недоброе привиделось её сынку, но он только вскрикивал горестно: мамо! Мамо! Да так, что сердце у Надежды заходилось от непонятной боли.

И в тот же год пошли в округе чудеса: ожина — ежевика — выросла размером с яблоки, тыква — как в сказке про Золушку, готовая превратиться в карету, грибы и иная растительность уродились небывалых размеров. Люди удивлялись и радовались: вот вдруг Бог послал плоды так плоды, никогда прежде таких не случалось.

Это произошло, когда мальчику было уже полтора года: он перестал расти. Заметили не сразу. Васыль, отмечая, как растёт сын, делал зарубки на притолоке. Через полгода подозвал малыша, поставил его вдоль доски — а он головёнкой достаёт всё ту же зарубку, не выше. Ещё через пару месяцев встревоженный отец померил рост сына — и тут то же. И через год. И через два… Развитый не по летам, он оставался ростом с полуторагодовалого ребёнка и в пять, и в семь, и в десять лет. Много читал, любил Тараса Шевченко — не по-школьному, как мёртвого классика, а будто о себе читал:

Сонце грiє, вiтер вiє
З поля на долину,
Над водою гне з вербою
Червону калину;
На калинi одиноке
Гнiздечко гойдає,
А де ж дiвся соловейко?
Не питай, не знає.

Куда делся соловейка? Не спрашивай, никто не знает…

Посмотрел как-то в клубе киноповесть Довженко «Зачарована Десна» и сказал серьёзно: це гiмн людинi працi, яка своїми руками створює всi земнi блага — это гимн человеку труда, который своими руками творит все земные блага. Творит блага, да…

Но в школе его затравили, дети жестоки — и туда он больше не ходил, да и трудно было такому малышу преодолевать каждый день по два километра. Одно время его подвозил отец на своём мотоцикле, но потом запил, лишился и должности, и служебного средства передвижения. Как напьётся, так, глядя на сына, приговаривает со слезами: «Терпила ты мий! Терпила!» Так на милицейском жаргоне называют потерпевшего, жертву преступления.

Колхоза не стало. Одно название, что колхоз. Нет, как и прежде, засевались поля, засаживались огороды, но после уборки государство у колхоза ничего не покупало и самим колхозникам на рынке торговать строго запрещало. Так и сгнивал урожай каждый год. Людям ничего не объясняли, и они каждую весну опять шли на поля пахать, боронить, сеять, свои огороды обрабатывать — есть-то надо, так что со своих огородов, как и раньше, питались. Вот только петь украинская деревня перестала — испокон веку славившаяся своими голосами и уменьем петь и на два, и на три, и на четыре голоса.

Когда малышу исполнилось двенадцать, он умер. Как и родился — на закате, под плеск вод вечной Десны. И Надежда больше не захотела детей — она будто окаменела вместе с малышом. И только тогда поняла, как это: жить, не видя белого света. Вместе с глазами её мальчика словно закрылись и её глаза, вместе со слухом — оглохли и её уши, она перестала ощущать вкус еды и прикосновения к своему телу. Каждый год — по аборту, одиннадцать она их сделала, одиннадцать деток убила. И в храм дорогу забыла. А когда исполнилось ей сорок, померла — так затухает чадящая лампадка, когда ей нечего больше освещать. От сердца, говорили.

От села до Чернобыля километров восемьдесят, если по прямой. И эти места задела крылом чернобыльская беда, как писали газеты. Такая романтика — крылом, как бы немножко, слегка, почти что и нет ничего, даже красиво: птица, крыло… Только урожай не велено продавать, а так всё как прежде. Малыш, единственный продолжатель фамилии, на котором и прервался род, появился на свет в тот чёрный, 1986 год.


Забавы беса

Крохотные пальчики ребёнка тянулись к нарядной кукле — традиционной «барышне на чайник», нежно оглаживали атлас платья, любовно проводя по линиям вышивки, завивали на зубочистки пакляные кудри… Опять не успел спрятать. И жёсткие руки отца вырывали из рук мальчика куклу и ожесточённо совали ему то машинки, то игрушечных солдатиков, то пластмассовые пистолеты, то паровозик, ездивший по всей детской комнате, — «мейд ин не наша». Слёзы лились в три ручья, мальчик отшвыривал ненавистные железяки с пластиком — всё холодное, мерзкое, мёртвое — и кричал, кричал, что не надо ему этих чудовищ, а изо рта вырывался только протяжный стон: мальчик был нем от рождения.

Отец злился и хлопал дверью, а сын, валясь на кушетку, всё мычал нечленораздельно и плакал, плакал, плакал. Какая это мука, когда не можешь сказать даже простых слов так, чтобы тебя поняли, и остаётся только бессильно корчиться в отчаянии…

Мальчика звали Александром, Сашкой. Он был вторым ребёнком в семье офицера милиции и мамы-гуманитария. Первой родилась дочка, и отец, как и все отцы, мечтал о мальчике, будущем мужчине, наследнике службистской чести, суровом и мужественном страже покоя граждан, ужасе всех воров и убийц. А Сашка рос нежным и хрупким, предпочитал играть в куклы старшей сестры, во дворе водился только с девчонками и в играх хотел быть принцессой — но, главное, эта немота, это уродство, мычание вместо слов…

Всем членам семьи пришлось освоить жестовую азбуку немых, и тогда Саша мог им сказать наконец: мне нравятся куклы, я не люблю те игрушки, что вы покупаете, почему мне нельзя? И папа Игорь кричал, что мальчику стыдно расти как девчонка, стыдно играть в куклы и дружить с этими мямлями в платьицах и бантах. Почему, спрашивал Саша. Потому что ты — мальчик, изволь заниматься мальчиковыми делами, дружить с парнями и расти мужчиной, орал Игорь. А если неинтересны мне эти дела, и мальчишки, грубые и не желающие выучить мой язык, издеваются надо мной, дразнят и бьют, беззвучно спрашивал Сашка. Давай сдачи, выходил из себя отец, научись такому, чтоб тебя было за что уважать, — ремонтировать велик, чинить самокат, играть в войну; давай попробуем, я тебе покажу; смотри, вот настоящий пистолет, — и он вытаскивал из сейфа оружие, — стОит правильно прицелиться, и твой противник убит. И прицеливался в Сашку, и лицо у него при этом становилось восторженно безжалостным, властным и страшным. Сашка пугался, метался, пытаясь спрятаться по углам, вопил жестами: не хочу войны, там же людей убивают. Баба, грохотал отец, и опять хлопал дверью.

Мария, мать Саши, мальчика жалела и втайне от отца разрешала ему играть в девчоночьи игры. Саша захотел научиться шить и вышивать — и Мария учила его этим нехитрым премудростям, тщательно пряча рукоделье сына перед приходом Игоря. Малыш мыл посуду и вообще вертелся около матери, присматриваясь, как она готовит еду, как одевается, как наносит макияж — всё это его страшно интересовало. Ещё его увлекали танцы. Он изобретал их сам или копировал увиденное в телевизоре и долго и с наслаждением, надев мамину юбку колоколом и подоткнув её, кружился в вихрях музыки. Ему нравились и старинные менуэты, и твист, и рэп. Мать, опять же потихоньку от папы, записала его в кружок танцев, и оказалось, что у Сашки удивительное чувство ритма и прекрасная пластика. Женская пластика. А какие сладкие сны видел Сашка. Будто он — это девушка с ярко-синими глазами и длинными тёмными волосами по плечам, а рядом — капитан Грэй, который точно увезёт её под алыми парусами далеко-далеко, и они так счастливы, как бывает только в детских снах. Маячила где-то рядом тень мерзавца Меннерса, поразительно похожего на папу Игоря, но Сашка с капитаном Грэем пили столетнее вино из бочки, на котором было написано «Меня выпьет Грэй, когда будет в раю», и смеялись, и звонким голоском Сашка рассказывала любимому, как его ждала, — немота в снах исчезала бесследно. И они забывали о тени злобного Меннерса, и она растворялась в свете горячего солнца, таяла, как и не было. И как тяжело было просыпаться и вновь изображать из себя правильного мальчика. Очень хотелось всё время спать и видеть эти сны — явь была слишком чуждой, слишком недружественной и грозила какой-то неясной опасностью, от которой, в силу её неясности, невозможно было уберечься, укрыться, сбежать.

Настоящая катастрофа разразилась, когда Сашка пошёл в школу. Его женственность не могла оставаться незамеченной. Мальчишки над ним смеялись и жестоко издевались, заставляли в туалете снимать перед всеми штаны, чтобы убедиться в том, что Сашка — мальчик, и гоготала вся школа: «неженка», «девчонка». Нет для мальчишки в таком возрасте худшего оскорбления, чем ярлык «девчонки», но маленькая душа разрывалась на части: с одной стороны, хотелось убежать и повеситься в каком-нибудь укромном углу, с другой — зачисление его в девичий стан было даже лестно, и будто таял, растворялся в груди невыносимый, пронзающий сердце железный кол.

Он рос в этом аду и превращался в изящную миловидную девушку — считаясь юношей по паспорту и первичным половым признакам. Дома он примерял мамины платья, надевал её туфли на шпильках, пробовал краситься, как она. Помада, тушь для ресниц, лёгкая пудра — ах, как это было чудесно! Главное — успеть смыть всё это и переодеться до прихода отца. Но куда спрячешь женственные манеры, походку, желание говорить, пусть жестами, на традиционные женские темы — о родственниках, еде, одежде? В его редком общении с обычными девушками не было и тени сексуального интереса: просто он среди них чувствовал себя своим, как с сёстрами. Но обеспокоенные учителя вызывали родителей в школу: мальчик растёт с педерастическими наклонностями, примите меры. После таких бесед Игорь бил сына табуретом по голове: ты не будешь гомиком, кричал он, не будешь, не будешь, не позволю…

Общался Саша преимущественно с такими же, как он сам, — с немыми и глухонемыми: общие проблемы, общие обиды немых на говорящих, общее преодоление молчаливого отторжения обществом. Все там знали о другой, главной его трагической ситуации. Но его увлечение женскостью разделить никто не мог: горе немых немыми понималось, горе транссексуала вызывало брезгливость как у девушек, так и у юношей.

После окончания школы Саша поступил в театральную студию для немых: у него был явный актёрский талант, и казалось, что дальнейший жизненный путь найден. Однако он хотел играть только женские роли — и мог бы, ибо обладал даром женского движения и женского танца, но и тут восстали педагоги: кого вы растите, спрашивали они Марию, — мужчину или женщину? Примите меры — вот опять этот педагогический штамп, — мы не станем поощрять гомосексуальные экзерсисы. А что могла сделать мать? Только любить своё несчастное чадо, какое уж уродилось.

Саша был отчислен из студии. Игорь бросил семью: нечасто отцы остаются с детьми-инвалидами, а с такими — тем паче. Чуть позже стало ясно, что и умом тронулся: начал заваливать доносами ФСБ, редакцию, где работала бывшая жена, Госдуму и правительство с извещением о том, что Мария — английская шпионка, передающая секретные сведения своим хозяевам невидимыми лучами, и сын у неё такой же. Ему дали инвалидность по психическому заболеванию и отправили на пенсию.

Саша тоже получал пенсию по инвалидности — крошечную. Нужно было найти работу. Тянуло, конечно, к женским профессиям. Он поступил на курсы парикмахеров и маникюрш и там познакомился с «перешитой», как в народе говорят, женщиной: она мучилась своей проблемой много лет, заставила себя выйти замуж и родить двух детей, но существование в ощущавшейся всеми порами, всеми клеточками тела, всеми фибрами души чужой женской оболочке в конце концов стало нестерпимым, и она сделала операцию — стала мужчиной, каким ощущала себя с детства. Так Саша узнал, что можно вернуть себе свой настоящий пол, спутывающийся при зачатии, как думалось теперь, бесами: не может же всеблагой Господь обрекать человека на такие мучения? Саша читал о том, что некоторые виды рыб способны многократно менять свой пол. Значит, природой это не запрещено? Но о возможности изменения пола человека в России путём операции узнал впервые. И мечта превратилась в манию: стать настоящей женщиной, завести семью, готовить обеды любимому мужу, усыновить детишек, растить их, как самые обычные женщины. Ведь он же не хотел ничего сверхъестественного, всего лишь быть обычной женщиной. Женщины по рождению даже не подозревают, какое это счастье — быть просто женщиной.

Поначалу мать восприняла идею с ужасом и отвергла её. Пошла в церковь, рассказала батюшке. Священник был категоричен: в каком поле крещён, в том и должен жить, а желание быть женщиной — грех, раз Бог создал его мужчиной, и операция по перемене пола — грех, и самоубийство — грех смертный. Но Саша страдал, у него началась затяжная депрессия. Мир померк — одна серо-чёрная хмарь, и никаких цветов. Мир обеззвучел — и никаких мелодий, пения птиц, голосов людей, только скрип, невыносимый скрип и шипенье земли, гробовые звуки. Мир утратил и запахи — остался один трупный. Целыми днями Саша рыдал в подушку, не хотел никого видеть. Это только в сказке забавно: не то сын, не то дочь, не мышонок, не лягушка, а неведома зверюшка, — тем более если это просто навет. А когда правда?.. Мучения его достигли такого предела, что он готов был действительно покончить с собой. И Мария решилась.

Сходив на консультацию, мать и сын узнали, что операция состоит из нескольких этапов, а потом последует долгое гормональное лечение. Операция стОила больших денег, и Мария стала сдавать квартиру, дотавшуюся ей от бабушки. Кроме того, надо было ждать год, проходя различные тесты: не всем разрешались такие операции. Они были запрещены, если тяга к женскости была трансвестизмом — желанием иногда представать женщиной без реальной потребности и необходимости ею стать, если она не была обусловлена гормональным статусом, если вызывалась некоторыми психическими заболеваниями, если о ней просили наркоманы и т. п. Этот год тянулся невыносимо долго: да? нет? как жить, если да? как умереть, если нет?

Через год врачи сказали свое «да»: да, это врождённые нарушения, да, гормональный статус по преимуществу женский, да, показана операция.

После больницы и гормонального лечения Саша поменял паспорт, гражданский пол, имя. И родилась на свет Александра. И не было границ его — её — восторгу и ликованию. Теперь она по полному праву могла носить женскую одежду и обувь на каблучках — и накупила их пар сто, и всё казалось мало, имела право — какими мучениями было завоёвано это простое право! — делать макияж, и никто не считал её уродом, гомосексуалом. Росла грудь, но она всё же подкачала её силиконом — слегка. И превратилась в очень привлекательную девушку — высокую, с длинными ногами, тонкой талией, соблазнительным бюстом и славным лицом, с грациозными движениями, элегантно одетую и умело подкрашенную, благоухающую тончайшими женскими духами. Какая красивая у вас дочь, говорили Марии, когда они появлялись вместе, мать может гордиться такой дочерью. На улицах на неё заглядывались мужчины, и она, Саша, ждала теперь исполнения всех своих таких незамысловатых желаний: любовь, свадьба, домашний уют, усыновлённые дети…

Мужчины знакомились с ней, приглашали в рестораны, кафе, в театр, но обычно больше двух-трёх свиданий не бывало: это только в анекдотах мечтают о молчаливой жене, но немая в реальности… Никто из них не знал, что Саша была когда-то мужчиной, — её немота и необходимость выучить язык безъязыких, чтобы понимать, что она говорит, требовали, казалось им, слишком больших жертв. В роли жертвы виделись им они сами.

Однако случилось у неё и несколько серьёзных романов. Она уже не раз начинала готовиться к свадьбе, шила подвенечное платье, изобретала особый головной убор, расшитый жемчугом, но каждый раз кто-то из доброхотов — круг немых в городе узок, и все всё друг про друга знают — находил способ сообщить жениху, что невеста его — бывший мужчина, и жениться на таком чудище — позор. И женихи, дотоле влюблённые по уши, с ужасом покидали Сашу, а она вновь думала о самоубийстве. После очередного краха поняла: надо бежать, сменить место жительства. И она переехала в другой город, где никто её не знал прежде.

В том, другом городе она поступила в университет и получила сразу две профессии: юриста и сурдопереводчика. Однако работы по специальности не было — грянул кризис, и даже здоровые люди, без ограниченных, как у неё, возможностей, оставались без работы, что уж говорить об инвалидах?..

И опять инвалидная пенсия, которой не хватало не только на вымечтанные платья, сапожки, туфли, косметику, но и на еду. Хорошо, что Мария подкармливала и одевала, — продолжала сдавать квартиру и работать в своей редакции, была известным критиком, неплохо зарабатывала. Вскоре представилась возможность взять Сашу на работу в свою компанию.

Мужчины всё так же охотно знакомились с ней, но связи были недолгими и заканчивались горьким разочарованием. Ведь хороша, умна, готова создать уютный и надёжный дом, но проклятая немота… Только в снах она могла говорить, и голос у неё был мягким, грудным, тёплым.

Она было уже совсем отчаялась, но тут появился Он.

Антон был начинающим дизайнером одежды — глухонемым. В модельном деле пробиться не легче, чем в шоу-бизнесе: все места заняты. И Саша стала его Музой. Они вместе рождали идеи — вкус был отменным у обоих, вместе их воплощали в жизнь: он создавал одежду, она демонстрировала её на подиуме. Высокая, с густой гривой тёмных волос, с осиной талией, с неподражаемым умением двигаться — казалось, сбываются Сашкины детские сны, — она оказалась прекрасной моделью. Лучшей, чем натуральные, природные девушки по рождению. Посыпались призы, работы Антона становились модным трендом. Это был и её триумф. Признание настоящей женщиной, да не простой, а моделью, — об этом бесплодно мечтают тысячи современных девушек, а вот ей, наконец, выпал счастливый билет в рай.

Казалось, всё идёт к браку. Она была давно влюблена и томилась в ожидании начала романа. Кто может быть лучше Антона в роли капитана Грэя? Никто. Только он. А романа всё не было и не было, даже завязки не намечалось. Они жили вместе, но — как брат и сестра. Александра знала, что Антон с кем-то встречается, относилась к этому с пониманием и ещё долго ждала, пока он разберётся со своими предшествовавшими их знакомству привязанностями. И тогда он рассказал ей свою историю: он любил мужчин и об интимных связях с женщинами не мог и подумать без отвращения. Вот если бы ты была мужчиной, говорил он с грустью, я был бы способен и на брак, потому что ты мне близка как друг, как модель — но никак не как партнёр в постели. Он ничего не знал о том, что Александра была когда-то Александром.

…И снова серо-хмурое утро, и тоскливый дождь за окном, и мертвенная безлюбовность, и не хочется жить. Быть такой же несчастной, как и все обычные одинокие девушки, мечтающие о доме и мужской любви? Злая ирония судьбы. Забавы беса. Сарказм сил, от человека не зависящих. Вот уж вправду: если хочешь рассмешить Провидение, расскажи ему о своих планах.


Lie Liebe=любовь?

Я преподавала тогда в одном из художественных вузов Москвы, много рассказывала своему курсу о различии национальных менталитетов, о семантике слов при переводе с одного языка на другой. В каждом языке есть такие слова, значение которых как будто близко иноязычным, однако непереводимые в своих смыслах до конца. К примеру, русские «душа», «тоска» или «любовь» в русском объёме точно понимаются только носителями языка, теми, для которых русская культура и русский язык родные — и то по-разному, в зависимости от принадлежности к той или иной социальной, религиозной или субкультурной группе.

Клара была моей студенткой, приехала учиться в Москву из Германии. Клара — значит «ясная, яркая». Яркой она не была, скорее — стильной: худенькая высокая фигурка, короткая стрижка, непременный берет и длинный шарф, никакой косметики на лице. Зато ясности она добивалась всегда. И как-то попросила о личной встрече, предупредив, что хочет поговорить приватно. Я согласилась.

Мы встретились через неделю, и она долго и подробно говорила о своих отношениях с русским парнем-однокурсником. Они жили с ним вместе и работали в одной мастерской. Он любит меня, говорила она, так горячо любит, мы с ним уже два года, он неутомим в постели, как ни один немец, с которыми у Клары были интимные связи, — правда, было их вовсе немного, но русская страсть и мужская сила превзошли все её ожидания. Он умный, восторгалась Клара, с ним можно говорить о самых сложных вещах, и в общении этом рождались, как высекаются искры, такие идеи и художественные образы, которых до того не было ни у него, ни у неё. Немцы теперь казались ей холодными, тупыми и расчётливыми, дистанция между партнёрами, физическая и душевная, принятая на её родине, чрезмерной, такой, какой не бывает при настоящей любви.

Но вот что её тревожило. Живут вместе — но за съёмную квартиру платит только она. Аренда мастерской тоже стОила недёшево — но, деля с Кларой место работы, он ни разу не предложил заплатить за него. Когда мы идём куда-то вместе и встречаем его приятелей, говорила Клара, он начинает вести с ними длинные разговоры, даже не представив меня, а когда я пару раз попыталась вставить какую-то реплику, поучаствовать в беседе, он бесцеремонно меня обрывал. Он отказывался пользоваться презервативами, но сказал: если забеременеешь, сделаешь аборт. Он ни разу не подарил Кларе даже цветка, не пригласил в театр, ресторан или просто погулять по бульварам — туда он, как уверял, ходил с друзьями. Может ударить. Но ведь умный, талантливый, и в постели с ним как ни с кем…

И спросила, наконец, о том, ради чего договаривалась о встрече: это и есть настоящая русская любовь? Я же, говорила она, человек другой культуры и другой ментальности, поэтому именно от вас хочу получить ответ. То, что меня смущает, надо просто не замечать, потому что так принято любить в России и не принято — в Германии? Вот же у Достоевского Рогожин даже убил от великой любви…

Ей очень хотелось, чтобы я развеяла её сомнения, подтвердила бы, что это и есть наша любовь, в отличие от немецкой, потому что такова наша ментальность, изучавшаяся ею по великой русской литературе, а ментальность надо уважать, относиться к ней политкорректно. Она жаждала любви и моего ей «да». Но я сказала — нет. Я была безжалостно лапидарной: он использует вас, сказала я, он альфонс, уважающая себя русская женщина не станет терпеть подобного и быстр расстанется с такою «любовью», как бы ни было больно и как бы ни интерпретировать Достоевского.

Клара поспешно вскочила с кресел, где мы расположились, запунцовела от гнева, боли и ярости и сказала отрывисто, ледяным тоном: «Простите, что потревожила. Конечно, кому нужны чужие истории?.. Прощайте, спасибо, что потратили на меня своё время», — голос, однако, дрожал и прерывался. Развернулась, махнув своим длинным шарфом, и ушла не оглядываясь.

Вот так я разрушила чужое счастье. Не знаю, права ли была. Мне всегда казалась неверной русская пословица «правда — хорошо, а счастье лучше». Почему-то мне думается, что счастье — хорошо, а правда лучше. Не исключаю, что тут моя политкорректность хромает.


Счастье интердевочки

Ника, 55 лет:

— А зачем она меня в интернат сдала? Привезла, как багаж, двенадцать мне было, и сдала как на вокзал в камеру хранения. Ладно, отец был ходок ещё тот, красавчик, вот и я на него похожа, гляньте. Ну, бабы, ну, простила бы, все же прощают. Ведь какая между нами всеми разница? Меж ног-то всё одинаковое. Но мне думалось тогда, что это я виновата: плохо себя веду, вот папка нас и бросил, получше нашёл. Я этой мыслью долго маялась, даже прощенья у папки просила, только чтоб вернулся — но он не вернулся, хотя я обещала стать хорошей девочкой и всегда-всегда слушаться. Вот я и чувствовала себя всю жизнь плохой, никуда не годной, никому не нужной, никем не любимой. А за что мне это? Ах, вы считаете меня плохой — ну умоетесь ещё…

Отец не был верен матери, да ведь все изменяют. Придумали сказки — любовь, любовь… а где она, любовь-то? Ромео с Джульеттами перевелись, да и были ли когда? Все мы одинаковые, мужики ли, бабы — как винтики с одинаковой резьбой, какая разница, на каком штыре прикрутиться? Слетела, гаечка, с одного, завинтись на другом. Механизмы мы, машинки такие. А вы — любовь-морковь… Тело — как механизм, им и надо пользоваться как вещью, с пользой, особенно если красивое. Как подумалась мне эта любопытная мысль, так, может, потому я и в медицинский пошла — по стопам, так сказать, родителя. Вот говорят: природа, природа. А мы ж как кости: выбери правильно банкомёта, умно бросай кости — и ваши не пляшут. И жизнь — это такая игра в кости, кому победа выпадает, а кому — проигрыш. И организм наш — что он такое? Кровь сама по себе полностью меняется раз в несколько лет, да и медики такое теперь враз проделывают, сердце пересаживают чужое, печень, сустав искусственный можно поставить, ковырнуться — и нет беременности, засадить в пробирке сперматозоид в яйцеклетку, вот тебе и лялька искусственная, целкой по многу раз теперь становятся, целки дороже ценятся — были бы бабки. Очень увлекла меня эта идея — что незаменимого нет, всё искусственное. Мне от этой мысли вечностью будто запахло, и так радостно становилось, вроде миллион в лотерею выиграла. Некоторые особо чувствительны к целостности тела, в анатомичке в обморок грохаются, даже лёгких инвазивных манипуляций боятся, не говоря уж о сборке-разборке крупных органов на операциях, — но те просто идиоты, не способны понимать разумность природы и высоты духа: почти всё заменить можно, а нельзя — закопают, но тебе уже разницы в том не будет, вся органика сгнивает. А вот же дебилы целуют своего дорогого покойничка в гробу, а что они целуют? Гниющее мясо, и больше ничего. Похороны, цветы, могилки прибирать — сумасшедшие все они, а не лечатся.

А папка в гору поначалу шёл, после фронта-то, главврачом цековского санатория уже был — и тут скандал с одной его пассией, кремлёвской дамочкой, слишком высокого полёта оказалась, не по чину. Мало того что сняли с должности — так и мамашка с ним развелась: я, говорит, большевичка, военная лётчица, я, говорит, в Высшей партийной школе работаю, и этот кобель мне не нужен. Ну, «кобель» — то быстро женился опять и уехал в загранку с новой супружницей, на заработки в Афганистан, там тогда шах был, западную цивилизацию хотел вводить. А меня мамка свет Аннушка, чтоб ей пусто было, сдала в интернат: видите ли, занятая была очень, воспитывать дочь ей было некогда, только высших партийных начальников взращивала, как ананасы в тропическом саду. Вот их она просто обожала, а меня не любила. Помню, привела меня как-то с собой в эту академию, стоит худющая, в уродском костюме советского пошива, даже губы не подкрашены — она считала, что красятся только «гулящие» (ах, каким голосом она это произносила, словно говорила: я-то чистенькая, а у других ворота в дёгте), и вещает в аудитории с кафедры: «Марксистско-ленинское учение всесильно, потому что оно верно. Так сказал великий Ленин, так учит Коммунистическая партия. И мы все как один…» Сука идейная, деревня лапотная.

Помню поначалу себя в интернате: кареглазая пятиклассница, ангелочек, образцовая пионерка с плаката, косы «корзиночкой» уложены, в красном галстуке, пою во всё горло песню «Гайдар шагает впереди» и отдаю салют под портретом Ленина. Папка в отпуск несколько раз приезжал из своего Афганистана и хоть бы чего стОящего привёз — кофточки, юбочки одни, тьфу. Нет чтоб золотишко, камешки. Правда, в интернате за это меня модницей считали, первой девкой на селе, ни у кого таких тряпок не было. Как пройдусь — все девчонки от зависти корчатся.

Интернат был с усиленным изучением английского — это мне тоже сильно пригодилось в жизни. Красивая была — глаз не оторвать, даже женщины и дети на улице оглядывались. А я иду с высоко поднятой головой, волосы распущенные до самой попы — хотели не пустить на экзамен с такой причёской, да обломались, я с ними давно научилась обходиться. На белом парадном фартучке приколот комсомольский значок — десятый класс, пишу сочинение «Делать жизнь с кого бы?» Ага, «я себя под Лениным чищу» и «уберите Ленина с денег!» — а только «деревянные» и перепадали, на шампуни какие и хватало да на «Клима», единственные тогда в продажу у нас французские духи такие выбрасывали.

В мединститут папочка устроил, конечно. Училась я там лет десять, что ли. Год протянешь — академка, через годик — ещё раз, а потом и ещё. Нет, здоровьем Бог не обидел, только бланкеткой, когда днём учишься, а только вечером — на работу, много не намолотишь, а уж не до учёбы точно: то залетишь, то засопливишься, то триппер, то сифон — у всякой профессии есть свои профзаболевания. Глушняки — удачные для заработка дни — при таком расписании выпадали редко, а клиента в «Национале» пасти надо, чтоб тебя выбрал да в следующий приезд не забыл.

На время очередной «академки», когда в «Национале» временно ввели какие-то особые строгости, папаня, он уже был тогда главврачом большой московской больницы, устроил меня к себе на работу.

Да, морг — не лучшее рабочее место для нежной девочки, его красавицы-доченьки, но ведь она уже прошла в институте опыт анатомички, неужели всё же нервы не выдержали и девочка упала в обморок, думал отец: вызвали его ночным звонком из клиники. В трубке сказали: «Николай Николаевич, приведите в чувство вашу дочь». Поехал.

Ну, поддали мы тогда хорошо, в морге-то. А вокруг мертвяки. И так весело стало: они — мёртвые, а мы-то — живые! И от той радости хотелось петь, плясать и с санитарами трахаться — ведь живые же! А когда вокруг трупы, ох как остро наслаждение… Завели маг, и пошла я, голая, на столах цинковых выдавать стриптиз, а это не всякая умеет. Перепрыгивала от одного покойника к другому и к ним, трупакам, обращала самые призывные па, а вокруг гоготала вся компания. Смешно ужасно. Я красиво танцевала, а папаня не оценил, прогнал со скандалом. Говорю ж, не любил он меня, только выпендривался, разыгрывал роль хорошего отца, а на самом деле плевать ему на меня было с высокой колокольни.

И начались опять регулярные визиты в «Националь», иностранцы, расплачивались шмотками и валютой. Часть прибыли плавно перетекала к ментам, они нас покрывали, другая часть продавалась, а третью, заветную, я припрятывала в пакете в вентиляционном отверстии домашнего туалета.

Окончание института мало изменило мою жизнь. Пришлось работать три года врачом физкультурного диспансера, не оставляя при этом своего основного дела: папашка, зараза, нет чтобы устроить дочь на хлебное место, в Институт курортологии, к примеру, где б она всю жизнь как сыр в масле каталась, больше мной не занимался, только денег тайком от жены подкидывал, да что мне эти его жалкие сотни?

Работа валютной путаны, скажу вам честно, очень тяжкая. Всегда при параде будь, как бы себя ни чувствовала — ублажи клиента, кому засоси, кому двустволка нужна — это с двумя одновременно, значит, кому — вертолёт, это с несколькими сразу, а то молотишь как проклятая, принимаешь клиентов без перерыва, а такие попадаются, с фантазиями, что мама не горюй. И тут надо быть актрисой хорошей — и чтоб клюнул на тебя бой, и чтоб изобразить, как ты его безумно, по-африкански хочешь, и угадать, желает ли он госпожу, это мазохисты, и надо изобрести такие секс-пытки, чтоб клиент остался и доволен, и жив. Или он предпочитает роль садиста, и тогда только держись, когда он невесть что над тобой вытворяет, тут уж самой бы как уцелеть, не знаешь. А ведь защиты, «котов» или «крыши», у нас тогда не было, менты только за вход и выход брали, а что с тобой случится — всё твоё, до последней капельки, и никто не заплачет. С папиками бывало полегче, хоть и противно: дряблые ляжки, живот как у беременного, руки трясутся, попотеешь, пока у него встанет. Но пожилые мужики, они, если у них получилось, тебе благодарны за твоё молодое тело, за то, что как бы вернулась их молодость, а устают и засыпают быстро и платят прилично, сверх таксы. Главное, вот что хорошо: иностранцы путан не бьют. Получил клиент услугу — оплатил, и все дела с ним. А потом, после смены, мамке и ментам отстегни капусты какой положено, а неудачный день — натурой плати, ментуре-то по фигу, что у тебя сегодня клиент не шёл, ей вынь да положь своё. А то вытолкают взашей навсегда — куда идти? Самое страшное — выпасть в бановые, на вокзалы, или в плечевые, с дальнобойщиками, и тут уж попадаешь сплошь и на «субботники», и в «кидалово» — держит тебя где-нибудь на квартире по нескольку суток компания грязных мужиков, избивают и насилуют, насилуют и избивают — а потом выбрасывают где-нибудь в подворотне, жива ли, нет, никого не касается. Так что мы, валютные, были вроде аристократок: и обращались с нами получше, и «зелёных» мы имели в достатке, и языки знали, и подать себя могли не как лахудры какие.

Уволилась из физдиспансера и полностью отдалась своей пути-дорожке путаны. Жизнь — штука рваная, сегодня есть бабки, а назавтра куда-то испарились. Приходилось не брезговать иногда и отечественными клиентами. Но с айзиков брала исключительно долларами, таково было условие. Мешков в вентиляции уже было порядочно, туго набитых ассигнациями, когда это случилось. Мама-большевичка нашла потайное место, и когда я ворвалась в туалет, Анна рвала на мелкие клочки последние «ихние поганые деньги» и спускала их в унитаз.

Возраст мой уже был для привычных занятий критическим, юницы наступали на пятки и отбивали клиентуру, надежды накопить новый валютный капитал сделали ручкой. Пришлось жить по мужикам, то делившим меня одновременно, то передававшим друг другу по цепочке. Мечты о нормальной жизни — среди побоев, болезней и унижений — возрождались лишь дважды. Три года прожила с командированным сербом, красиво, весело и благополучно, и уже собиралась ехать с ним в Югославию, продавала мебель, как внезапно выяснилось, что серб крепко женат, имеет трёх сыновей и развод никак не входит в его планы. В другой раз снял меня на несколько недель норвежский турист. Ой, чего мне это стОило! Вышла на него крутым манером с битьем морд конкуренток, подкупом ментов и покупкой в долг дорогущей косметики, чтоб очаровать по полной, — в последний раз понадеялась устроить вымечтанную с детства жизнь «за бугром» как порядочная, благополучная и любимая жена. Но норвежец сбежал, и я, назанимав по знакомым денег на дорогу, поехала за ним, благо адрес был известен.

И там захворала. Случайная норвежская семья меня приютила, а неверный жених скрылся с горизонта окончательно. Три недели норвежцы меня подкармливали и лечили, но, наконец, сурово дали понять, что пора и честь знать. Жадные они, норвежцы, про любовь ну совсем ничего не понимают, у них каждая таблетка аспирина на счету. Обратный билет в Москву купили мне за свои деньги, потому что бабок на дорогу домой у меня не было, виза кончилась, высокоразвитая страна Норвегия не желала принимать Никусю в свои скупые объятия. И вернулась я в Москву. Гады они все, мужики эти.

Квартирный вопрос окончательно превратил в ад наше с матерью существование. Анна всю жизнь коммунизм строила и не могла простить мне моего образа жизни. Я же её люто ненавидела, эту идиотку-большевичку, и всегда поступала перпендикулярно её желаниям — раз я тебе плоха, вот и получи своё с кисточкой, ведь ты всегда думала, что во всём права. Права в своей жизни, нищего советского идейного бесполого существа, права, лишив меня всего нажитого годами растраченной в добывании нелегкого хлеба путаны молодости, а потом и просто уличной девки.

Жизнь не удалась. Папаша — подлец, даже наследства не оставил — помер в одночасье, мать вообще святая дура, немногие дальние родственники знать меня не хотели. Да и что с ними знаться, если троюродная сестра вон — толстая как колода, а уж дважды замужем побывала, двоих бэбиков родила, а я, секси — зашибись, ни разу брачного предложения ни от кого, даже совсем замухрышистого, за всю жизнь не получила. И детей, конечно, не было и быть не могло после двадцати абортов и кучи вензаболеваний.

В начале 1990– х стало совсем туго. Сначала мать отправила меня в психиатрическую больницу, «в Кащенко», как тогда говорили. Конечно, по её большевистским понятиям, не любить СССР, желать жить в капстране, где обитают одни хищные волки, кушающие красных шапочек, и мечтать о красивой жизни с любовью и бассейном могла только сумасшедшая. Там меня лечили тем, чем, как известно, лечат в советских психбольницах. Появились страхи, галлюцинации. Позвонила дальней родственнице, говорю ей: так, мол, и так, в Кащенке я, и если помру, ты ж меня похорони, чтоб не закопали где попало. Это мне раньше было всё равно, а подступило близко-близко — так слёзы, как подумаю, что с бомжами какими в крематории сожгут и не останется от меня на земле даже могилки.

После первой госпитализации вышла было я на свою точку. Конечно, лицо уже не то, после психушки-то, кило штукатурки на себя истратила, чтобы выглядеть, лучшее платье с люрексом надела, а девки мне: куда ты лезешь, дура, тебе на кладбище прогулы уже засчитывают, а ты всё туда же, по мужикам. Да я нормальная, нормальная, я всё ещё могу, у мужика на меня встанет как штык, кричу им, а у самой вдруг перед глазами — кости, кости, берцовые, суставы и крошечные такие черепушки детские, и я понимаю, что это детки мои нерождённые, мною убитые, тянутся ко мне, круг их сжимается возле самого горла, кричат беззубыми своими ртами: мама, мама, зачем ты нас убила?..

Потом была вторая госпитализация, третья — и бессрочная инвалидность по психическому заболеванию. Никогда не могла запомнить, как оно называлось, все медицинские познания к тому времени выветрились. На учёт поставили в психдиспансере, но врачиха дура попалась, всё объясняла мне, что я не маленькая девочка; знаешь, что надо мыться, — пойди помойся, ванна есть с горячей водой. Ну как ей объяснить, что НЕ МОГУ Я? Мне надо, чтобы кто-то меня помыл. Как деточек моих нерождённых, которых я никогда так и не искупала в ванночке с розовой пеной. Руки-ноги целы, а сама — не могу. Врачиха, как ребёнку, сказки сказывала, что для того чтобы сытой быть, надо ходить в магазин, покупать продукты и готовить еду, благо пенсию по инвалидности дали — и не понимала, что мне, познавшей такие высоты роскошной сексуальности, которые ей и не снились, пенсионные копейки считать западло и таскаться с кошёлкой не пристало. Должен найтись кто-то, кто станет, наконец, за мной ухаживать: я больная, но ещё красивая, я заслужила, просто люди — сволочи.

И он нашёлся. У ближайшего магазина. Он работал там грузчиком, азербайджанец без всяких документов, удостоверяющих личность, пил страшно и под водку рассказывал, как воевал в Афгане. Он воровал для меня продукты из своего магазина, иногда тащил и у самой что плохо лежало, но я прощала ему, выводила у него вшей и прятала от ментов. Он стирал, готовил, всё по дому делал. Вот только, прожив такую жизнь, как я, к мужикам в постели мы испытываем невыносимое отвращение. Ведь какой от них толк? Мужики уходят, а подарки остаются, вот и всё. И я долго думала, как он ни старался, что стала, как все мы, фригидной, но однажды — случилось. Потом опять и опять. Yes! И способность к оргазму вернулась, и заботой окружил, которой я отродясь не знала, и это было счастье.

А счастье не ходит одно. Как деньги идут к деньгам, так и счастье — к счастью. Мать попрошайничала у метро и приносила домой полусгнившие овощи и фрукты, которые подкидывали ей бесплатно сердобольные торговцы. Но когда у неё началась болезнь Альцгеймера и она, побывав в той же Кащенке, сама превратилась почти что в растение, настала совсем другая жизнь.

Мать всегда странной была, например газеты никогда не выбрасывала и не использовала в хозяйственных целях, вся квартира была завалена этими газетами — говорила, что все они нужны ей для идеологической работы. Конечно, я время от времени тайком выбрасывала их на помойку, иначе нам обеим давно не было бы места в квартире, в ней жили бы одни газеты. А после Кащенки она и вовсе невменяемой стала: запирается в своей комнате и бормочет там что-то, бормочет, а иногда голос становится звонким, как у пионерки, и выкрикивает она что-то этим юным голосом, как на параде. Провертела я как-то дырку в стене и увидела: стоит моя мать перед портретами Сталина и Ленина, на стол их поставила и оглаживает ручками своими сухонькими, искусственными цветами их обвивает, веночек на лысину Ленина булавкой приделала, разговаривает с ними, то плачет, то сеётся, то, вытянувшись в струнку, чеканит: «За Родину! Вперёд, девчонки! Покажут сегодня фрицам „ночные ведьмы“, где раки зимуют!» И пронзила меня такая жалость, что слёзы из глаз хлынули. Почему же я раньше не видела, не понимала, что у всякого сердца есть свой жар и своя любовь, издевалась над тем, что у неё — свои святыни, предавшие её, но не преданные ею? Ведь свои минутки радости и веры были и у меня. Из самого раннего детства: папка обнимает и подбрасывает меня в небеса, а я, в очередной раз приземляясь в его надёжные руки, прижимаюсь к смешно щекочущим усам и верю, что нет ничего лучшего на свете. Югослав, которого я всё-таки любила. И тот, и другой меня предали. И мамку предали её кумиры. Мы преданы обе. И когда я поняла это, такая нежность к матери появилась, которой мы обе жаждали в своей жизни, да так и не имели. Мы всегда ненавидели друг друга — тогда, когда были молоды, красивы и в здравом рассудке. А тут отчаянно, напоследок полюбили — в беде, болезни и старости. Впервые за несколько лет я стала выходить из дому, чтобы сбегать на рынок и готовить протёртые супчики для больной мамы. И как таяло сердце, когда старательно ухаживала за ней, не встававшей уже с постели! И как тихо прижималась она к моей руке постаревшим, сморщенным печёным яблочком лицом, гладила по волосам — что бывало только в раннем детстве, — и шептала всё время: «Моя маленькая, моя красавица, самая лучшая девочка на свете…»

Мать всё забыла — мои похождения, драки, ругань, помнила только меня маленькую, иначе бы не простила — спасибо Альцгеймеру. А я, уже со своей истасканной душой, поняла, как не понимала, будучи здоровой, что главным отпущенным мне на Земле скупым теплом была она, деревенщина, потом военная лётчица и преподаватель идиотской ВПШ, лежавшая теперь в платочке и байковом халатике на провалившемся, но всегда, моими стараниями, застеленным чистым постельным бельем диванчике. Эти последние пять лет нашей совместной жизни, до смерти Анны, стали самыми счастливыми и светлыми годами в нашей жизни.

Когда мать похоронили, мой айзек стал уговаривать меня продать московскую квартиру и уехать к нему на родину, в Азербайджан. Правда, там живут его жена и дети, но он обещал твёрдо, что с женой разведётся, а на мои московские деньги мы купим прекрасный дом с садом и видом на море. Я сомневалась, мы стали ссориться, он даже, бывало, прибьёт меня, а однажды сломал мне ногу. Две операции и костыли. После второй хирурги сказали, что я могу ходить и должна костыли бросить. Тут я подумала, что не всё на свете заменимо, тем более если бабок нету, а если уж менять — так не шило на мыло. Смогу или не смогу я ходить на своих ногах — ещё большой вопрос, а так он мне по гроб обязан, пусть вину теперь всю жизнь искупает. И айзек опять взял весь дом на себя, кормил меня, одевал и раздевал, носил в ванную и мыл, а я блаженствовала королевой, лишь выползала, стуча костылями, на кухню пообедать и поужинать, а завтрак он подавал мне в постель. И ходит за мной как за маленькой девочкой, и в постели с ним хорошо, только лежи себе на диване да телик смотри. А ещё, говорят, восточные мужчины капризные и жестокие. Не-а, он у меня шёлковый, хотя иногда и бьёт да ноги ломает, всё требует в Азербайджан переехать. Скучает по родине-то, розы там, говорит, роскошные, виноград… Я вот думала, что любви нет. И знакомые остерегают: смотри, увезёт тебя незнамо куда, и пропадёшь ты со своими деньгами так, что и не найдут. А вот она, любовь-то. И когда мы переедем в дом к морю, всё станет ещё прекрасней, хотя, кажется, прекрасней и не бывает. Ведь я всю жизнь мечтала о своём доме на море, среди роз и винограда, в царстве настоящей любви.


Русские жёны

Марина, 39 лет:

— Здравствуйте. Уф, сейчас поезд отправляется, еле успела. Ну, поехали. Прощай, Хельсинки, город моих надежд и свиданий… Вы тоже москвичка? «Моя столица, моя Москва!»? Ага, и я тоже, вот домой возвращаюсь после развода. Эх, был бы дом как дом, как у моего в Швеции, а так что, хрущоба, халупа с ободранными стенами… Не, муж мой был не финн — шведский швед, швед, живущий в Швеции. А как это вышло? А как это с нами выходит? Я работала в известном журнале, в отделе коммунистической морали и писем. Учила читателей жить по-коммунистически, ну там любить свою социалистическую Родину, кто не работает, тот не ест, быть сознательным, человек человеку друг, товарищ и брат, один за всех — все за одного, братская солидарность со всеми народами… Нам мешки писем приходили, о всякой несправедливости, она ж не должна быть при социализме у строителей коммунизма. А я им отвечала: так, мол, и так, дорогой товарищ, есть у нас отдельные недостатки, но ты трудись, дружи с коллективом, а коллектив — он всегда поможет, он всегда прав, как решит, так и будет, у нас же народная власть, власть трудящихся. В общем, «товарищ, верь, взойдёт она…» А как перестройка эта началась, так меня и уволили, несмотря на то, что мать-одиночка и сын-подросток на руках. Не нужна нам теперь, сказали, твоя коммунистическая мораль, сама по ней живи, а формат жизни теперь другой. Вот же словечко придумали: как что, так «формат — не формат». Я и стала таким неформатом.

Сначала попробовала челночить. Ездили с бабами в Финляндию, закупали технику какую подешевле, тряпки, сапоги женские, потом в Москве продавали, а из Москвы везли финнам сигареты и водку, они у них жутко дорогие. Но там продавать нельзя, если лицензии нет, и не подмажешь никого, гордятся эти финики очень, что коррупции у них почти что ноль, а нам каково? Всё из-под полы, как дефицит в Союзе продавали, тайком, застукают — вышлют и больше никогда визы не дадут. Но крутились как-то, обходилось. А работа тяжёлая, и каждый бывший советский товарищ, который, значит, стал «форматом», норовит с тебя урвать, и не только деньгами или товаром, а и телом приходилось платить: и погранцы наши, и таможня, и хозяин на рынке усатый и потный, у них там целый сплочённый коллектив, «власть трудящихся». Наелась я этой властью по самое немогу, рабыня рабыней. В первый раз, как в Выборге таможенник пристал — что везёшь, да кому, да плати пошлину, а у меня денег осталось — пара марок… Ну, пошли, говорит, минут на десять, пока поезд стоит. Завёл меня в служебный туалет, юбку задрал, трусики сдёрнул, ширинку расстегнул — и как в сортирную яму в меня… Еле успела в вагон вскочить, товар спасла. И потом каждый раз — то меня требовали, то товарку какую из наших. Так и ездили: как возвращаешься на родину, так родина тебя и встречает… берёзовым соком…

А тут несчастье с сыном. Сволочные телевизионщики. Показали как-то по телику негра, задержали его, наркотиками на улице торговал. И вот же гады: и улицу назвали, и то, что там всегда этокупить можно. Сын увидел передачу и поехал. И всё, сел на иглу. Не работает, не учится, последнее из дому тянет… Я и с лаской к нему, и с угрозами, и в наркодиспансер обращалась, и в больницу его клала — толку никакого. Вы когда-нибудь с наркоманом жили? Нет? Тогда и представить не можете, какой это ад. Я и люблю его, и ненавижу, сердце разрывается… Говорят, за большие деньги кого-то излечивают, а где у меня деньги, тем более — большие? И так-то жизнь была не сахарная, а тут ещё такое горе. Хоть беги. А куда? Ну, думаю: замуж надо, за иностранца, пока молодая, устроить жизнь, а то ведь это не жизнь — челноком-то в одном флаконе со шлюшеством и с сыном-наркоманом на руках…

Стала искать. Приеду в Хельсинки, сброшу товар и хожу по улицам, вроде прогуливаюсь. А русские женщины по сравнению с финками, даже самые неказистые, такие красавицы, и одеты мы — не сравнить с этими, которые вечно в спортивной одежде да в кроссовках, ни тебе походки, ни бедром эдак повести, ни глазом блеснуть, ничего не умеют, так что финны на нас западают на раз. И, главное, с ними безопасно: вежливые, в отель приличный приведут, всегда с собой пачечка презервативов, всегда расплатятся, не дерутся, как наши. Это по закону финскому не запрещено, только чтоб индивидуалки работали, а сутенёрство там наказывается так, что мама не горюй. Вон Танька, у ней в Финляндию ездить денег не было, так она своего финна, десятого, что ли, захомутала на стройке в Питере, он там работал, а за это время сколько натерпелась от наших ментов, оййййй… Забеременела быстренько, с коляской переселилась к нему в гостиницу, а когда у него контракт в Питере кончился, уехала с ним и с дочкой в Финляндию, там и поженились. Живут плохо, скандалят, так мужу социалка дала отдельную квартиру. И Танька теперь как барыня: на пособие жить можно, хоть и негусто, а она из Выборга привезёт что-нибудь да продаст, да еврик к еврику — и собрала на машину. Потом слетала в Эмираты, золотишка прикупила дешёвого, финнам продала, правда, с трудом, финны не любят роскоши, ну не понимают в ней, что с них возьмёшь, с убогих. Но продала-таки и живёт себе припеваючи, опять в Эмираты собирается.

Вы видали, в субботу и воскресенье в приграничных финских городишках девок наших из Выборга, Петрозаводска и из Питера — навалом? Во-о-о-от. Женихов ищут. А что? Финны — народ продвинутый, и с дитём возьмут, и с двумя, и на протитутке женятся, без предрассудков они. А многие из девок уж знают: проживи ты в Финляндии три года, и хрен тебя выпрешь обратно в Россию, все права на твоей стороне. Некоторые аж прямо дни считают, сколько осталось дотерпеть до срока, и сразу разводятся, на следующий день. Работать? А зачем? Не для того они в русские жёны всеми правдами и неправдами выбивались, чтоб ишачить. Правда, чтобы пособие не сняли, заставляют иногда посещать какие-нибудь курсы, куда бюро по трудоустройству посылает, финский учить, а он трудный, финской культуре. Хотя какая там культура? Великих людей — раз-два и обчёлся, это вам не Россия. Танька рассказывала, что там вообще учить любят — чтоб всё правильно, по инструкции. Есть, к примеру, курсы для обучения правильному надеванию пододеяльников на одеяла; это когда пододеяльники стали делать с дырой не посередине, а внизу, так продажи у них упали. Учат одевать пододеяльник — обхохочешься. А ещё учат образцовой культуре быта: что мыться надо два раза в день, а не раз в неделю, как мы научены, трусы менять каждый день, майку — через день, дезодоранты — обязательно. Финки почти не красятся, особенно на работу, так и русских заставляют быть такими же невзрачными: завидно им, что мы красавицы, вот и говорят — так, как вы, макияжатся только женщины нетяжёлого поведения. А в стране Суоми так не принято. Низззззяяяя. Прям как в тюрьме. И всё у них по расписанию: убираться принято в четверг, в пятницу вечером — отдыхать и сексом заниматься… Да-да, у них секс по пятницам, курам на смех. «Ка-а-ак? У вас секс в понедельник был? Не патриот ты, гражданин финик, неправильно живёшь», ха-ха…

Ну это ладно, курсы так курсы, подумаешь. Походишь — и живи спокойно ещё полгодика, не горюй. Скучно? Это дурам скучно, но здесь таких немного. Бегают, суетятся, хоть какую работу ищут, особенно эти, с дипломами о высшем образовании: ах, любовь, любовь, ах мы с мужем партнёры и сидеть на его шее не хочу… А умным можно и телик посмотреть, и в баре посидеть, а летом с пляжа не вылезают — во жизнь-то… Но у меня такой не вышло, несчастливая я.

Со своим шведом я в Хельсинки и познакомилась. Между Швецией и Финляндией для ихних граждан граница открытая, вот они и шастают туда-сюда, если захочется. Ну, я уже была в курсе: что у финнов, что у шведов женщина может первая подойти познакомиться и предложить секс, здесь это нормально. Несколько слов я по-английски уже знала, а о чём тут долго разговаривать? Про шведов говорят, что хоть они и кажутся заторможенными, в сексе они гиганты. С другими шведами я дела не имела, а мой Эрик оказался совсем не гигант. Это я потом узнала почему. Он бывший алкоголик, одинокий, лет восемь ходит в группу АА — «анонимных алкоголиков», программа есть такая. У них алкоголизм считается болезнью, от которой вылечиться нельзя, а значит — только воздержание, чтоб ни одной рюмки, ни-ни, а социалка их оберегает как не совсем дееспособных — без разрешения социалки он, например, продать свой дом не может, ещё что-то… Ну так известно, что у алкоголиков, хоть и бывших, с сексом не фонтан, так, еле-еле. Но мне это и не нужно уже было, мне мужики опротивели, мне бы замуж. Ведь кушать что-то надо, одеваться, сына лечить…

Потом прислал он мне приглашение, поехала я в Швецию по гостевой визе, там мы быстро и поженились. Я дом на себя взяла, хозяйка-то я хорошая. Я вообще домашняя женщина, мне в радость дом держать, уют создавать. Пироги каждый день пекла, варенье сварила, он совсем оттаял: моя мама, говорит, когда-то такое варенье варила, в медном тазу. Теперь-то у них всё готовое или полуфабрикаты, шведские бабы тратить время на хозяйство не хотят, избалованы, почти все работают, а двойную нагрузку, на работе и дома, считают дискриминацией по половому признаку. У них одно время было даже так: жена ежедневно выставляла счёт мужу с расценками за свои домашние хлопоты, а он ей был должен платить как работодатель. Во бред! Потом вообще отменили разделение на мужские дела и женские. Всё, что по дому надо, делится поровну: и мужик может посуду мыть — хорошо, что у них у всех посудомоечные машины, и в декрете сидеть вместо матери, и женщина — заменить колесо у автомобиля или люстру повесить, без разницы. Вот почему русские жёны таким успехом у иностранцев пользуются? Мы красивые — это раз. Муж у нас — глава семьи, так, во всяком случае, при Союзе считалось, жена его обихаживает и дом на ней, это два. Западные феминистки мужиков своих затюкали — равноправие, равноправие, а что мужчинам такое равноправие поперёк горла, им пофигу. А русская жена — и ласковая, и накормит, и обстирает, в чужой стране прав качать не будет, подруг рядом нет, вот и сидит дома — спокойно с ней. По-шведски это lagom называется, то есть «хорошо», «нормально», «в меру» — как положено у приличных людей, всё тихо и сдержанно. Умеренность — это у них высшая добродетель, так что если о чём говорят lagom god — достаточно хороший — это значит просто превосходный, лучше не бывает. Вот кто бы мог подумать, что у предков-викингов, разбойников и завоевателей, получатся такие потомки, а? Просто анекдот.

И всё бы у нас хорошо было, да просрочила я визу, ну и турнули меня обратно в Россию. И все три года, что были мы женаты, визы в Швецию не давали. Пришлось нам встречаться в Хельсинки, несколько раз за три года я туда съездила — денег-то нет ни у него, ни у меня. Почему-то многие наши думают, что раз иностранец, то богатый. А Эрик уж который год сидит на пособии. И я живу впроголодь, на овсянке, пшене да картошке. От метро иду как-то, а вокруг в палатках фрукты разные продают. И так мне захотелось яблочка, просто яблочка — хоть волком вой, и слёзы градом, так я давно никаких фруктов не ела. С тех пор не смотрю на прилавки. Написала Эрику, что голодаю. А шведы известны жалостью к бедным, богатых у них любить не принято. Так он передал мне с оказией трёхлитровую банку мёда, и всё. Он что, думает, что я зиму на этом мёде продержусь? Вот теперь я с Эриком развелась, попробую ещё кого найти. Не такого жадного и не анонимного алкоголика, ни к чему не годного. Уж я ему устрою нормальную семейную жизнь, с домашней едой и уютом, тёплую, а в постели бешеную. И никаких больше lagom. Может, и получится, как думаете? Я теперь свободная женщина, ещё не старая и симпатичная. Ведь не может так не везти всё время? Хорошо, что сынок помер, отмучился.


Увидеть Париж и умереть?

Лана, 57 лет. Правнучка знаменитого атлета Ивана Поддубного, вышла замуж за французского виконта, сына Жоржа Брассенса, композитора и известного шансонье, авторские песни которого нам, россиянам, хорошо известны в исполнении Джо Дассена. «Бабье лето» — его сочинения. Познакомились они по интернету, потомок символа русской народной мощи и французского благородного сословия. Муж, так уж сложилось, ушёл из шоу-бизнеса и теперь свободный художник, Лана, имевшая в России два диплома, хорошую должность и зарплату, прекрасно зная французский, тем не менее подрабатывает тут где может, то ухаживая за стариками, то дежуря в студенческом общежитии. Живут они преимущественно на социальное пособие.

Лана:

— Анютка, ты же знаешь, какие среди наших женщин бытуют представления о Франции: ах, Париж, галантность, прекрасные дамы, мушкетёры, Наполеон, лучшие на свете духи, Марина Влади, Ален Делон… не пьёт одеколон (смеётся). А реальность никогда не совпадает со стереотипами. Если замуж идёшь по любви, как ни трудно в чужой стране, а справишься. А если мотивы другие… Ну, вот тебе истории трёх наших женщин, которые вышли за французов замуж из соображений престижа, обретения богатства и свободы. Свобода, равенство, братство, да, так нас учили в школе. Эти женщины разного возраста, из разной социальной среды, а истории получаются какими-то похожими, как из одного яичка вылупились.

«Все гады, и наши, и французы эти», — любимая присказка первой, назову её Александрой. Ей пятьдесят, приехала во Францию десять лет назад с пятнадцатилетней дочкой. На родине она жила в крупном индустриальном городе, занимала высокое положение на большом заводе, имела допуск к секретной информации, встречалась с иностранными делегациями, энергичная, весёлая, стройная красавица с каштановыми волосами. Видимо, именно с такой делегацией и приезжал в их город её будущий муж. Это было шапочное знакомство — виделись они только раз, а потом уже она заявилась во Францию выходить замуж, без знания языка, не понимая, что за человек её супруг.

Всё развивалось быстро. Денег ей богатый муж не давал, через три месяца стал бить смертным боем. Александра подумала, что проблема в дочери, и отправила её обратно на родину, сейчас она там уже и вуз закончила. А мать, оставшись одна, запила. Ну подумай, действительно, из уважаемой и обеспеченной женщины, ценимой на работе сотрудницы превратиться в одночасье в нищую приживалку, разлучиться с дочерью, в которой души не чаяла… Да, дочь — это, пожалуй, единственный человек, которого она любит. Все другие люди для неё «гады». Ну, развелись. Собственно, она повторила свой привычный сценарий, только в другой стране: в России дважды побывала замужем, первый брак длился год, второй — четыре месяца. Стала агрессивной, разучилась улыбаться, а если улыбнётся, то улыбкой Медузы Горгоны. Лечилась от алкоголизма, потом нашла работу — на заводе, на конвейере. Там она и выучила французский. На конвейере. А какой на конвейере язык? Матерный. Во французском нет точных соответствий нашему мату, который обозначает гениталии, но некоторые аналоги есть. И распространённое ругательство — cul, задница. Теперь она работает «помощницей по жизни» — сиделкой у стариков. Так вот и со своими стариками, и в учреждениях она разговаривает именно на этом франко-матерном языке, причём понимает, как именно она разговаривает, и гордится этим: вот я вас как!.. Читать и писать по-французски не выучилась и видит в этом некое своё достоинство: а пошли вы все…

Завела француза-любовника — тот быстро её бросил: ещё один повод для утверждения «все гады».

Живёт скромно и всё отвозит на родину — тряпьё из секонд-хэнда, деньги, на плате за проезд экономит в ущерб себе: представь, каково это — трое суток ехать на автобусе. А потому что дешевле.

Тут для нас православная церковь становится обычно гораздо значимее, чем была на Родине. Попросилась она как-то на Пасху со мною в храм — а у нас поблизости только греческий православный храм, ну да ведь это не столь уж важно. Вела она там себя отчуждённо, к иконам не подошла ни разу. Читает Библию на современном русском, говорит — у меня своя вера. Может, баптистка, кто её знает. У неё в родном городе баптизм — распространённая вещь. Фильмы смотрит только религиозные. Любит говорить, что Господь её хранит, хотя и загнал невесть куда. Как будто это Господь её куда-то загонял, а не сама решения принимала. Даже к Богу претензии.

Она вообще очень конфликтна, со всеми ругается: с соседями, хозяевами, у которых арендует жильё — мы её устроили подешевле, к нашим знакомым, и она там живёт уже четыре года и не перестаёт скандалить. За волосами ухаживает, а так очень располнела, одевается, как одевались у неё в городе десять лет назад. Это, впрочем, характерно для многих эмигрантов — они могли приехать и тридцать лет назад, но манеры и моды у них остаются теми же, которые были на Родине и которые там давно исчезли. Но главное — постоянная печать злобности на лице Александры, это делает её просто уродиной. Стала завистливой, мужененавистницей, но с удовольствием использует мужчин как средство, принимает их услуги. Говорит: к старости вернусь в Россию. При этом думает о французском гражданстве. В общем, несчастный она человек и всех вокруг делает несчастными.

Дина приехала во Францию по визе невесты, тридцать один ей было. Высокая, длинноногая, тонкие губы, синющие глаза, только очень холодные — внешность модели. В браке никогда не состояла, живёт здесь уже четыре года. В России она была главным бухгалтером на крупном предприятии и как-то близка к таможне.

Познакомилась с женихом по интернету, он на двадцать лет её старше, с итальянскими корнями, куча распавшихся браков, куча детей в тех браках. Торгует подержанными автомобилями, шестьдесят процентов заработка отдаёт на алименты — на жизнь остаются крохи. Живут в крошечной деревне, в гараже.

У Дины совершенно определённая цель: ей нужно французское гражданство, чтобы свободно ездить по Европе. У неё всё просчитано. Ничего русского в ней не осталось. Она быстро переняла французские женские правила игры: я должна быть лучше всех, а соперниц, хоть на пляже, хоть на приёме у мэра, унижу — мало не покажется. Скоро и хорошо выучила французский, но приличной работы не нашла, а трудиться уборщицей считает для себя унизительным. О муже заботится, по утрам ему на работу возит на велосипеде свежий хлеб, по вечерам — мясо к ужину. Лишь одно занятие себе нашла, кроме ведения домохозяйства, — стала разводить собак для продажи. Её-то цели понятны…

Почему французские граждане женятся на русских? Ну, это просто — если не о любви. Француженка дорого себя продаёт, может потребовать и деньги, и машину в подарок, и квартиру, и повышение по службе, а у русских жён такого в заводе обычно нет. К тому же хозяйственные, и плохо ли в постели иметь молодую жену?.. Сам же супруг состоит членом Общества битых мужей — есть тут и такое.

Ирина приехала сюда год назад, в тридцативосьмилетнем возрасте. Была главным бухгалтером крупнейшего российского авиазавода, отец — местный мафиози. Потом поработала и в Правительстве Москвы, и в Банке Москвы, утвердилась в мысли «я — богатая женщина», и потянуло в Европу. В тридцать три уехала в Бельгию, жила там с бой-френдом, но когда выяснилось, что он наркоман, в брачном агентстве нашла себе французского жениха, вдовца, и опять же — на двадцать лет старше себя.

Когда она пригласила нас в гости, мы очень долго искали её дом. Это город, где разгружаются танкеры с нефтью, а вокруг — хибары и трущобы, сараи какие-то. Нашли наконец. Вот из такого сарая с разбитыми стёклами и покосившейся крышей выпорхнула нам навстречу красавица в роскошном платье, с ярким макияжем и маникюром, вся в браслетах и кольцах. В этот день, оказывается, к ней приехала и семнадцатилетняя дочка из Москвы, на руках которой она и расплакалась, — привезла ей деньги: денег муж не даёт совсем. Поехали к морю, посидели в кафе. Ира — вся в синяках, три синяка, явно оставленных мужскими пальцами, и на открытой шее видны. Муж оказался душевнобольным, бить стал сразу. Обращалась в полицию — там только похохатывают: говорит по-французски она плохо, одета так, как, на их вкус, одеваются портовые шлюхи. Он ведь ваш муж, говорят, сами шли замуж, терпите.

Дочь, кроме денег, привезла ей и билет домой. Они постепенно перевозят вещи обратно в Россию, но мужу Ира не говорит, что уедет навсегда: боится, что совсем убьёт. В Москве она уже присмотрела себе русского мужчину…

Мне всех их, таких, жалко, Анютка. Русские женщины почему-то думают, что все иностранцы богатые и благородные, такие сэры, бароны или виконты старинные. Как в книжках. Золушка и принц. Бывают, конечно, и удачные браки. Но где-то мне попадалась статистика: 99 % смешанных браков распадаются. Как это ни банально звучит, они продавали свою красоту, а за безлюбовность женщина платит очень дорого. Очень. Господи, какая старая истина…


Третья культура

Татьяну Мамонову лишили гражданства и выслали из СССР в Вену 20 июля 1980 года — власти боялись деятельности её «ОПГ» во время Олимпийских игр — за создание и распространение совместно с коллегами самиздатовского альманаха «Женщина и Россия». Сегодня Татьяна живёт в Нью-Йорке, она — профессор Гарвардского и Мичиганского университетов, издаёт три журнала — «Женщина и Земля» (выходит на одиннадцати языках), «Succeеs destime» и «Around the World», одна из лидеров мирового феминистского движения, объездила с лекциями полмира, художница, поэтесса, прозаик, теперь нередко бывающая в родном Питере. Спортсменка, умница и просто красавица.

Татьяна Мамонова:

— Наши авторы не были ни диссидентами, ни порнографами. Они всего лишь, в отличие от парадных «Крестьянки» и «Работницы», рассказывали о реальной жизни советских женщин: в каких условиях рожают, каково быть матерью-одиночкой и что делается в Домах ребёнка. Вместо образа счастливой советской женщины авторы создавали совсем иной, реальный образ — женщины дискриминируемой, унижаемой, на каждом шагу лишаемой человеческого достоинства.

«Второй культурой» называли андеграунд, участников «Самиздата» и «Тамиздата», в отличие от «первой культуры» — официозной, и наша деятельность, казалось бы, должна быть квалифицирована именно так. Но… По свидетельству одной из участниц событий, «вторая культура» приняла альманах в основном хорошо. В политическом диссидентском движении, однако, приветствовали инициативу в основном мужчины; правозащитницы же брезгливо пожимали плечами: мы тут занимаемся серьёзными вещами, а вы — про роддома, церковь, детские сады, пионерские лагеря, матерей-одиночек, семейный быт… Что поделать: борцы всегда в чём-то похожи на тех, с кем борются. Мужской шовинизм был характерен для всего советского общества, и те правозащитницы были его порождением.

До этих событий я работала литконсультантом в журнале «Аврора», писала рецензии, делала переводы со славянских языков, потом — с французского: Превер и Эльза Триоле (притчи) в моих переводах были частично опубликованы. Став единственной женщиной — участницей одной из первых ленинградских художественных нон-конформистских выставок, поняла: сексизм был болезнью и многих моих коллег-мужчин. Так что российский феминизм с полным правом можно назвать «третьей культурой».

Редколлегия альманаха «Женщины и Россия» вскоре раскололась по идейным причинам: я и некоторые мои сотрудницы считали, что издание должно иметь светский характер, другие настаивали на православной идеологии. Так или иначе, но из страны выслали представительниц разных «лагерей». Репрессии КГБ и успех альманаха на Западе во многом определили судьбы членов редколлегии.

Можно сказать, я родилась феминисткой. Это я так горько смеюсь. Отец был юристом — и алкоголиком, он превратил моё детство в суровое испытание. На самом деле он всё умел делать, в том числе исполнять и т. н. женские обязанности, и в другом обществе он бы стал иным человеком. Он мог сам стирать и гладить, хвалить меня за ум, но тривиально следовал законам патриархатного общества во всём другом. Мама была бухгалтером — и модельером: она обожала математику (мои стихи иногда называют «высшей математикой») и красивую одежду, которую сама же и сочиняла. Она очень любила меня в раннем детстве и принимала патриархат как нечто неизбежное — увы, это убеждение многих российских женщин. Но, когда родился брат, по настоянию отца меня отдали в интернат, и это стало моей первой психологической травмой.

Меня тянуло к спорту, и я много им занималась: велосипед летом и коньки зимой, даже стала чемпионом школы по скоростному катанию — а родители гнали меня на кухню и усаживали за швейную машинку. Это вызывало яростный протест. Между прочим, брат всегда тянулся к кулинарии и шитью, но от таких «немужских» занятий его всячески оберегали. Запихивание ребёнка в прокрустово ложе патриархатной культуры калечит ведь и девочек, и мальчиков.

Родители развелись, когда мне было пятнадцать, и я поддержала это мамино решение. Уже в Нью-Йорке вместо отчества я взяла «мамчество», матриним: Татьяна Валентина, или Татьяна Валентиновна (Валентиной звали мою маму). Свои обиды на родителей я изжила, решив взять от них лучшее — любовь к поэзии (отец писал стихи) и мамину артистичность: мои костюмы часто привлекают внимание даже на Бродвее. Но замуж выходить я никогда не хотела: насмотрелась на их отношения, прочувствовала на себе боль детей, вырастающих в таких семьях.

Конечно, я влюблялась. Моё увлечение одним нежным одноклассником можно назвать классическим примером первой любви. Но когда он протянул мне при всех флакончик духов в подарок, я убежала: была болезненно застенчива. Однако судьба поймала меня на уговоры другого нежного юноши. Но он был на шесть лет младше меня и не мешал моей самостоятельности. Хотя и ему не удалось избежать традиционной мужской российской беды — алкоголизма. С мужем мы остались лишь творческими соратниками. Но у меня есть сын. В Америке и муж, и сын взяли мою фамилию в женском звучании: Mamonova.

В СССР приходилось постоянно сопротивляться навязываемым дома и в школе ролям. Ведь времена моей юности — это либерализация в стране, Битлы, твист, мы получили доступ к лучшим мировым фильмам (Феллини, Бунюэль, Бергман), книгам (Ремарк, Фейхтвангер, Арагон), на прекрасные выставки и театральные постановки бегала постоянно. Сложности и обиды, конечно, бывали, но у меня есть секретная терапия — дальние поездки. На поезде только на Камчатку ездила не раз через всю Сибирь… Увлекалась буддизмом, йогой, философией дзен… Тогда Восток пришёл на Запад — и в Россию. Но любую религию я считаю манипулятивным инструментом, хотя я и толерантна к разным убеждениям.

Как переживалась высылка из страны — как изгнание или обретение? Оставаться тогда в России было бы самоубийством. Власти назвали мой альманах идейно вредным и тенденциозным. Я понимала, что это только начало… Оторванность от Родины болезненна, но свобода тоже кое-чего стОит. Это смешанное, противоречивое чувство не оставляло никогда, хотя, объявив меня лидером женского движения, мне облегчили решение некоторых задач на чужбине. Ведь выслали меня в никуда — ни дома, ни работы… Поддержал Толстовский фонд, предоставил жильё, устроил международную пресс-конференцию, и тогда посыпались приглашения, что дало мне возможность объездить с лекциями и выставками весь мир. У меня много наград. А в Гане подарили землю — от одной горы до другой. Я пока не знаю, что с ней делать, но приятно, что даже где-то в Африке у меня есть своя земля. А вот российское гражданство мне до сих пор не вернули. Оказывается, самый страшный враг России — не обычные диссиденты, а феминистка…

Реалии Запада оказались куда более жестокими, чем это представлялось издалека. Сами Соединённые Штаты подчас кажутся гигантской коммуналкой. Всё обнажено, всё на виду, как помойка, вынесенная наружу. Так называемый индивидуализм оборачивается элементарным жестоким эгоизмом. Как поспешно усвоили у нас всё дурное с Запада: алчность вместо взаимопомощи, конкуренцию вместо дружбы! А позитивные свойства Запада, такие как вежливость и ответственность, пока не очень привились в нашем быту. И мои впечатления от родов в советском роддоме не слишком отличаются от опыта по удалению желчного пузыря в клинике Коннектикута: хотя была медицинская страховка, меня «попросили» из палаты почти сразу после операции несмотря на то, что держались высокая температура и давление. Эти два с половиной дня в клинике стоили мне 25 тысяч долларов.

Но западный опыт дал многое. Есть такой принцип: если хочешь достичь успеха, делай то, чего больше всего боишься. И он оправдывается. Например, в школе я чувствовала себя скованно, поскольку приходилось решать недетские проблемы, боялась выходить к доске — теперь выступаю перед огромными аудиториями и сама вызываю студентов к доске. Америка открыла для меня детство, научила раскрепощаться, чувствовать себя свободной, танцевать на ярмарке, если вдруг понравилась музыка, понять, что это такое — «будьте как дети»: оставайтесь как дети, не в их беспомощности, а в их бесстрашии. Оставайтесь как дети, не в их несамостоятельности, а в их любознательности. Оставайтесь как дети, не в их капризности, а в их отзывчивости. Это помогает расти в любом возрасте. И Запад же приучил меня работать: я люблю поездки, только если они связаны с делом, с творчеством и преодолением. При этом люблю новые впечатления, открыта непривычному, необычному, люблю примерять на себя разные роли, пытаться прожить разные жизни — это даёт понимание других людей, образ жизни которых совсем иной.

Самыми успешными оказались мои лекции в Японии, там меня пригласили выступить в парламенте, в Германии — в университете тысяча человек поднялась с овацией. Из своих выставок считаю самой удачной выставку в Ginza Gallery в Токио. Стихотворение «Exile» было опубликовано во многих международных изданиях. А самой мне дорога моя работа, сделанная совместно с мужем, «Корабль пустыни», она отчасти символизирует мой путь.

Там, в дальних странах, слушают о проблемах России с любопытством и опаской. Патриархатное общество везде одинаково, добавляются лишь специфические национальные особенности, поэтому российские проблемы иностранной аудитории в общем понятны и вызывают сочувствие. С опаской… Раньше я полагала, что западные люди ошибаются в отношении россиян. А нынче, бывая на Родине чаще (не давали разрешения на въезд в течение 15 лет!) — убедилась: да, увы, есть основания для опасений. Повальное пьянство, воровство, аддикции и фобии всякого рода, мизогиния. А уж дай дураку молиться, он и лоб расшибёт — это точно о наших. То «Слава КПСС!» на каждом углу, а то вовсе наизнанку: творог «Императорский», халва «Царская», шхуна на Мойке «Монарх», паром «Св. Павел»… Дико это с непривычки-то.

В России плохо понимают, что такое феминизм.

Для начала: феминизм — не против мужчин (а это расхожее мнение о феминистках).

Феминизм — не буржуазен (обвинение советизма в адрес феминизма).

Феминисты и бисексуалы — не одно и то же.

Равноправное партнёрство женщины и мужчины есть решение большинства проблем социума. «Женский вопрос» является в не меньшей мере «мужским вопросом».

Считаю, что русские женщины всегда были феминистками и остаются ими до сих пор. Просто они не всегда это осознают. Ведь феминизм — стремление женщины к самосовершенствованию и самореализации.

Пора взрослеть. Когда мы взрослеем? Некоторые — никогда. Взрослость мало зависит от возраста. Взрослость — это когда ты берёшь ответственность на себя. И ответственность прежде всего за себя, своё поведение, свою жизнь. Вы хотите жить в гендерном варварстве? Нет, отвечают мне девушки на моих лекциях в России. Молодые россиянки полны энтузиазма. Растёт нам на славу новое поколение феминисток и красавиц.

Конечно, они страдают от женоненавистнической пропаганды на ТВ и в СМИ. Но они уже всё понимают. Наверное, поэтому мне тут вручили орден «Сердце Данко» «за выдающуюся общественную деятельность» и медаль св. Петра «Служитель России».


Бедная Лиза

Лиза была из породы несчастных: убогая внешность, единственная юбка, сухонькие ручки-лапки, бедность, психиатрический диагноз.

Я жалела её — за диагноз, который у нас в стране что волчий билет, за бедность и нероптание на неё, за богемный образ жизни и безнадёжную диссиду, за то, что бросил любовник-англичанин, что на ней, не москвичке, женился москвич, готовившийся к постригу и поселивший её в своей комнате в коммуналке, а потом разделивший комнату по полу мелово полосой: вот тут-де, твоя половина, а тут — моя, и чтоб не переступать и не разговаривать, будто за настоящей стеной. Я давала ей деньги и доставала хоть какую-то работу. Я поссорилась навсегда со своим бой-френдом, которого как-то взяла к ней в гости: мои руки рядом с её несчастными лапками — мы вместе накрывали стол к чаю, который, равно как и сахар, и торт, привезла я, у неё никогда ничего не было, кроме воды из-под крана, — выглядели до неприличия благополучно, с маникюром и с перстнями, что возмутило донельзя моего рыцаря, ставшего после того невъездным в мой дом.

Пристроила её внештатным корреспондентом при газете — писала она неплохо. Постепенно выяснялось, что англичанин ходил за ней как за малым дитём. Кто-то же должен был стирать мою единственную зелёную юбку, говорила она мне потом. Наконец англичанину это надоело, и он уехал в свой туманный Альбион, не сказав Лизе ни слова. Юношу, обдумывающего житьё, подобравшего её, маявшуюся без московской прописки, — не оставлять же на улице, не по-христиански это, — она соблазнила, и он так и не стал монахом, как мечтал.

И послали её в командировку по письму, автор которого отчаянно взывал о помощи, бездомный, безработный и бесприютный. Быстро вернулась. «Ну что, — спросила я её, — чем-то удалось помочь бедняге?» — «Иди в задницу, — отвечала она. — У него, оказывается, психиатрический диагноз, так что заслужил что имеет, лузер».

Она мгновенно отождествилась с государством-левиафаном и «успешными», всего-то поехав в командировку от редакции. Больше я её не видела.


Ляпа

Она убила любимого мужа собственной рукой. Что-то там случилось с проводкой, он отключил всё электричество в доме и полез разбираться. А ей понадобилось срочно разогреть еду для двух их детишек, и она включила ток, и тут же поняла, что сделала, и разом выкрутила пробки — выключила. Пока бежала из коридора в комнату, молилась беззвучным криком, но всё уже было кончено. Он лежал на полу, большой и бездыханный, только голова обуглилась дочерна.

Хоронили его в закрытом гробу, и она, маленькая и обычно быстрая в движениях, пошатываясь, брела за гробом, окаменевшая, с неподвижным лицом и мёртвыми глазами, держа за руку полуторагодовалого сына, неся на другой руке трёхмесячную дочку. А ещё через месяц выяснилось, что она беременна третьим ребёнком.

Она вынашивала его как чудо: человека нет, но плоть его росла в ней, будто Господь захотел утешить её в её смертном грехе. Жить было не на что, и ей советовали сделать аборт. Она смотрела на доброхотов невидящими глазами и отворачивалась, прислушиваясь к тому, что жило внутри неё.

Она была художницей. Друзья звали её Ляпой, и это домашнее прозвище очень ей шло: молниеносная и потому неосмотрительная в решениях и действиях, распираемая невероятной энергией, вследствие этого то и дело попадающая в сложные, нелепые или трагичные ситуации, она и в своём художестве была такой же. Её рисунки на тканях отличались какой-то квадратностью фигур и тяжеловесностью объёмов, кажущейся основательностью и устойчивостью, будто высеченные топором, но на скорую руку, словно их автор пытался второпях сотворить мир надёжный, незыблемый, который никогда не подведёт, не подставит, не уловит в капкан — в отличие от окружающего реального, случайного, такого хрупкого и непредсказуемого. Впрочем, она не верила в случайность, однако несокрушимо веровала в свою способность преодолеть любые трудности и печали — все, кроме смерти. Работала она быстро, но в художественных салонах брали её изделия нечасто и платили гроши.

Так же быстро и легко, как делала свою работу, она родила третьего ребёнка — от погибшего мужа. Через год — четвёртого, ещё через год — пятого. Понимаешь, говорила Ляпа подруге, пока я ношу, рожаю, кормлю грудью, невыносимая боль становится немного глуше и не такой невыносимой.

Отец этих двух последних детей был женат, жена его знала о существовании малышей и бывала вместе с мужем на празднованиях их дней рождения — пока они с мужем не уехали в Израиль.

Вскоре Ляпа вышла замуж и одного за другим родила ещё семерых. Глядя на неё в ранней молодости — классически богемную, в блузе и бархатном берете, — никто не смог бы предположить в ней такого чадолюбия. Неизбывная боль производила на свет детей, которых она действительно любила — как своё спасение, покаяние, причащение, но знали об этом только самые близкие. Друзья покупали её ткани, одежду, из них сшитую, календари ручной Ляпиной работы, кружевные воротники, манжеты и шали, ею связанные, печатные пряники собственной Ляпиной уникальной печати, устраивали, по старинному обычаю, «подписки» — одновременно дарили Ляпе денег кто сколько мог.

Картошку и капусту семья закупала мешками — ни на что больше денег обычно не хватало. Зато на Рождество в доме под руководством Ляпы и всё чаще — руками детей строился свой вертеп с младенчиком Иисусом, на Пасху девочки готовили замечательные куличи, а в марте встречали весну: в день Сорока Севастийских мучеников пеклись «жаворонки» — с глазами из изюминок, с пышными хвостиками и крошечными головками. Для летнего переезда из города на старенькую дачу и, к осени, обратно с дачи нанимали попутный грузовик. Ляпа, конечно, успевала не всё и не всегда — но зато всегда дом был полон радости, весёлого шума и бескомпромиссного оптимизма. Упал — вставай, а не реви, заболел — выздоравливай, поссорился — помирись, не любишь — полюби. И действительно — вставали, выздоравливали, мирились, полюбляли быстро и как-то залихватски, будто на спор.

И выросли дети, такие разные, с разными характерами и судьбами. И собрались все двенадцать на юбилей Ляпы, всё такой же маленькой, с косичками, обёрнутыми вкруг головы, — и вдруг подняли её на руки, все двенадцать пар рук, и качали нежно, как она их когда-то, и пели «Многая лета…» Ляпа делала вид, что сердится, а сердце пело.

Она не торговалась с Господом, не жаловалась Ему на Него, а просто знала, что всё, что ей надо, Он уже дал, дело стало только за ней. И я очень надеюсь, что Господь простит ей все грехи, и прежде всего — тот страшный, невольный. Во всяком случае, я ежевечерне молю Его даровать такой крошечной и такой могучей Ляпе вечную радость.


Как люди

Попервоначалу я не очень вслушивалась в истории соседки по больничной палате — так мне было худо. А рассказывала она именно мне — для двух других палатных дам Валентина Фёдоровна была слишком простаяи слишком старая: родом из подмосковной деревни, бывшая работница московской текстильной фабрики, и лет ей было за восемьдесят. Мы редко вслушиваемся в то, что говорят старики. Но у меня выбор был небольшой: или с головой уходить в боль, тонуть в ней и захлёбываться, или отвлекаться на рассказы соседки. И я выбрала второе.

Рассказывала Валентина кусочками: то один эпизод своей жизни по случаю вспомнит, то другой, постоянно, как это водится, бросая главные линии повествования и переходя на истории братьев, сестёр, двоюродных, троюродных и четвероюродных, тёток, дядьёв, кумовьёв. Будучи не в состоянии отслеживать перипетии историй всех персонажей, я часто слушала вполуха. Просто хорошо было смотреть на улыбчивое, приветное лицо старушки, живое и подвижное, а истории её шли, так сказать, приложением к её облику.

От внимания к себе Валентина расцветала и молодела-хорошела прямо на глазах. Не сразу, день на третий или четвёртый, стала вспоминать о детстве.

… — Когда наши-то в 41– м отступали, — говорила Валентина, — мне лет десять было. Москва рядом — а они идут и идут. Голодные, грязные, злые. У нас изба полна — мамка, тётки да ребятишки вроде меня, да ещё ночевать солдат набивалось, что твоих мух в мёд. Осень, холода наступают, что впереди — неизвестно. Немец придёт — как жить? Вообще немец был не страшен. На всех плакатах он толстый, глупый и всегда сдаётся красноармейцам, я в сельсовете видела, в газетах. А красноармейцы на плакатах совсем почему-то не были похожи на тех, что шли через нашу деревню.

То утро у меня всегда перед глазами стоит: красноармейцы выгнали нас из дома, выстроили в ряд, напротив — солдаты с ружьями. Я, конечно, тогда не знала, в чём дело. Просто испугалась до смерти. С тех пор знаю, что такое «смертный ужас»: это когда не понимаешь, что, почему и зачем, а понимаешь только, что вот сейчас ты есть — живая, руки-ноги целы, а через секунду тебя не будет. Зря говорят, что дети не понимают, что такое смерть. Звери — и те понимают. Пёс наш дворовый Шарик тут так завыл страшно, как по покойнику. Его пристрелили сразу.

Оказывается, ночью тётка спрятала одного солдатика, уж больно жалко ей его стало, на сына Родьку, на фронтах тоже где-то горе мыкал, похож был. А как хватились утром — нету его. Дезертир. Куда делся? В нашей избе на постое был… Вот офицер и вывел нас всех во двор и сказал: если не покажете, куда спрятали дезертира, — всех к стенке, и старых, и малых. И солдат с ружьями напротив нас — мамки, тёток и детей — поставил.

Росточком была я не велика, ревела и смотрела вниз. Что я там видела, слезами умываючись? Сапоги офицерские, штаны военные. И вот эти сапоги со штанами ходили перед нами и кричали что-то страшное. Слов не помню, помню только свой страх. Такой страх, страшнее которого не бывает.

Не выдержала тётка, показала, где спрятала солдатика, на сына похожего. Нас погнали в избу, а его тут же и расстреляли у нас на глазах. Он и впрямь на Родьку похож был, такой же белобрысый, курносый…

…После войны думаю: надо в люди выбиваться. Поехала в Москву на ткацкую фабрику, стала работать. Хвалили меня очень. Работа тяжёлая. А мне в радость. Звание знатной ткачихи заслужила. На Доске почёта висела. Пальто зимнее справила, квартиру дали. И пенсия вышла хорошая. Это уж потом, с перестройкой этой, стала, как все, гроши получать.

Родных уж теперь не осталось, одна я. Муж? Нет, замуж не выходила. А звали. Мужчины — это те… ноги в сапогах и штанах, что убивают Шарика и Родьку. Как кто начнёт ухаживать и дойдёт до обжиманцев-целованцев, и как подумаю, что вот это… от чего дети родятся, делать надо будет, — тот самый смертный страх сразу к сердцу и подкатит. Все мужчины на одно лицо — штаны, сапоги, смерть. — Я взглянула на Валентину и поразилась: передо мной сидела совсем другая женщина — сухонькая, сжавшаяся в кулачок, с перекошенным лицом и невидящими глазами. — Потому и деток нет. Их без мужика как заведёшь? Вот только сейчас придумали что-то — «из пробирки». А раньше такого не было. А мужики — ну что мужики? Нет, вот бухгалтер у нас на фабрике, Илья Львович, тихий был мужчина, степенный, начальник смены Степан Петрович — активист, затейник. Тоже сватался. Так-то, когда они на рабочих своих местах сидят, в бухгалтерии или в кабинете, они вроде и не мужики вовсе, а так, человеки, вроде нас с тобой. А как глазами заблестит на меня, на танцы пригласит или конфеты подарит, — такая тошнота меня брала, аж до рвоты. Убила бы. — И отвернулась к стенке, всхлипнула тихонько. Помолчала и заключила: — А жизнь я хорошо прожила. Как люди.


Железная Софи

Вдруг разом отпустила нечеловеческая боль, казавшаяся нескончаемой, и в ускользавшем сознании Софи промелькнуло: всё! дитя родилось…

Роды были тяжёлыми, долгими, хотя рожала она во второй раз и, будучи врачом, готовилась к ним всерьёз. А беременность она переносила легко. Есть у акушеров такое поверье: девчонки — они не такие вредные, как мальчишки, вот мальчишки вызывают токсикоз, а девочки — создания воздушные, безобидные, матерям нетрудно их вынашивать.

Дома её ждали шестилетний сын и мать. Отец ребёнка её не ждал, он был далеко, в своей новой, столичной семье. Забеременев, она уже знала, что его не удержать. Мать уговаривала сделать аборт, но Софи хотелось дочку — как прощальный его дар, как будущую свою радость. И вот… Но что это?! Очнувшись, Софи осознала, что вокруг — только приглушённые голоса акушерок, а голоса младенца не слышно. Не закричал, как положено всякому живому и здоровому младенцу.

Она приподнялась на родовом ложе: рядом, на пеленальном столике, её девочку пытались реанимировать. Но маленькое тельце никак не отзывалось на усилия врачей. В последний раз она глянула в лицо своей дочки — крошечное, синюшное, с огромными ресницами и неподвижными белесо-голубыми радужками, мокрыми волосёнками на сморщенном лобике — и потеряла сознание.

Потом, уже в палате, на второй день пришло молоко. Его было много, ей приходилось каждые два часа менять рубашку, которая промокала так, что хоть выжимай, будто природа говорила женщине: ты «молочная», можешь кормить и пестовать многие жизни, твоя девочка будет всегда сыта, а избыточную младенческую пищу отдавай тем детишкам, матери которых обделены и их груди остаются полупустыми. Но жизни не стало, её девочка была мертва. «Ну, не судьба, — сказала мать Софи. — Ребёнок чувствует, хотят его появления на свет или нет. Значит, твоё желание оказалось слабее его, отца, нежелания».

Через неделю Софи выписалась из роддома. На руках она несла запелёнутого, в кружевах и розовых бантах, младенца. Там же, в роддоме, она удочерила девочку, от которой отказалась мать-латышка.

…Замуж Софи вышла после войны. Вообще-то её звали Софья, но близкие называли её Софи, на французский лад. В детстве матушка читала ей книжки популярной детской писательницы XIX века — Софии Ростопчиной, вышедшей замуж во Франции и ставшей там графиней де Сегюр, героиня любимых Сонечкиных рассказов носила имя Софи, как их автор. Так и повелось в семье: Софи да Софи.

Муж Софи был военврачом, после окончания войны его откомандировали в Латвию, так что из Пензы Софи с матерью пришлось переезжать по месту его службы. Там же родился сын Мишка. Жили не сказать чтобы просто: у Софи был железный характер, не всякому мужу понравится, тем более что сам муж был авторитарной личностью, как и большинство военных. Недаром она избрала профессию врача-патологоанатома — прямо сказать, не самую женскую. Зато с бытовыми трудностями она справлялась играючи и стойко переносила плохо скрываемую недоброжелательность соседей-латышей к «русским оккупантам».

Через несколько лет мужа на полгода послали на курсы повышения квалификации в Москву. Вернулся он, уже обзаведясь новым семейством, попрощаться. Мучительные разговоры, воспоминания о былой любви, ласки и ссоры, упрёки и нежность — и Софи забеременела. Он уехал в столицу, а она осталась — с мамой, Мишкой и растущей в ней новой жизнью.

Девочку назвали Ольгой. Железная Софи скрывала от неё, что она неродная дочь, но именно потому, что неродная, поддалась слабости, баловала её и многое прощала такого, что никогда не сходило с рук родному по крови Мишке. Олечка росла своевольной анархисткой, Софи запоздало пыталась применять строгие меры, но не преуспела. Когда Ольга случайно нашла свидетельство о своём удочерении, совсем вышла из-под контроля. А тут появилась вдруг родная мама. Четырнадцать лет не вспоминала о дочери, которую бросила новорождённой, а теперь вспомнила, разыскала, стала обивать порог дома: доченька, только ты у меня и есть, прости, доченька… И в доме начался ад.

Второй муж Софи был родом из Белоруссии, туда они и переехали вскоре после свадьбы, но в Риге остался студент Мишка и Ольга, не пожелавшая жить ни с приёмной матерью, ни с родной и сбежавшая на стекольный завод. Все руки изрезаны, синяки под глазами — а свобода милее. С самого начала второй муж бил Софи, Мишка пытался заступаться, но Софи запретила ему вмешиваться, и сын махнул рукой: раз такой брак-мезальянс, при котором жена — образованная интеллигентная женщина, а муж — закройщик из ателье, привыкший давать волю рукам, устраивает мать, пусть будет так.

В Гродно Софи родила третьего ребёнка, Митю, и поднимала его одна лет с одиннадцати: второй муж вскоре умер, ушла следом за ним и мать Софи. Преподавала в мединституте, куда, повзрослев, поступил и Митя, страдала от разлуки со старшими детьми.

Миша, женившись и обзаведясь двумя сыновьями-погодками, работал инженером, но жили они очень бедно. В самые голодные годы Мишина жена придумывала разнообразные блюда из капусты, потому что она была дешевле картошки, и в итоге получились сто двадцать уникальных авторских рецептов. Потом Миша поднялся, стал большим начальником, мальчишки выросли, у них пошли свои дети, правда, часть из них уже не говорила по-русски: только по-латышски и по-английски, так что общение с русской роднёй стало проблематичным. А Мишка, ныне Михаил Павлович, бдительно охранял границы новой родины от русских шпионов. И любил всю свою жизнь другую женщину — не жену. Но когда-то он сказал себе: я рос без отца, мои дети никогда без отца не останутся.

Ольга — та и вовсе стала непреходящей болью Софи. Вышла замуж, родила дочку, развелась. Бросив дочь, уехала в Сибирь. Объясняла родне, что дочь — копия отца, а она хочет его забыть, будто не было. Софи очень просила отдать ей внучку, но Ольга была непреклонна; отец девочки сдал её на руки каким-то своим родственникам, те — другим, и следы малышки, в конце концов, затерялись. Наверное, это грех так думать, но Софи было трудно отвязаться от мысли: как родная мать бросила Олю, так и она свою дочь; неужели это наследственное?.. В Сибири Ольга работала крановщицей, опять вышла замуж, снова родила дочь. Когда прислала фотографии, все подумали, что это старые фото, — Ольгин новый муж был копией первого, сходство необыкновенное. Не ждала Софи от этого ничего хорошего, увы.

У неё не было денег, чтобы съездить повидаться с сыном в Латвии и с дочерью — в Сибири. Правда, Миша иногда приезжал, но материнскому сердцу всегда не хватало времени его коротких побывок. Как-то она пожаловалась дальней родственнице, проживавшей в далёкой богатой стране, что для поездки в Ригу ей нужны шестьдесят долларов, а удалось, долго экономя на еде, собрать только тридцать. В Белоруссии не было банков, в которые можно было бы перевести валюту и её бы там выдали адресату. Родственница придумала хитрый манёвр: выслала недостающие тридцать долларов, запрятав их в посылке с несколькими вещами, а точнее — в женских прокладках. При получении посылки коробки с прокладками оказались вскрытыми и развороченными, в них копались чужие руки — то есть прокладки более не подлежали употреблению по назначению, — зато тридцать долларов дошли в целости и сохранности, и Софи немедленно отправилась навестить сына.

Вот и Митя закончил институт, стал врачом-педиатром, три года по распределению отработал в Гомельской области — Чернобыльской зоне, вернулся, женился на однокурснице. Появились у Софи новые внуки. Она боялась за их здоровье, ведь их отец немалое время проработал на территории с сильно повышенной радиоактивностью, но, кажется, обошлось.

Уйдя на пенсию, занялась ими и церковной работой. Трудилась в храме, вела беседы с прихожанами и семинаристами, пока позволяло зрение, много читала сама, ища ответы на вопросы, на протяжении жизни так и оставшиеся неразрешёнными, и находила их, и с готовностью делилась своими открытиями со всеми желающими — и изумительно вышивала: рушники, пасхальные картины, иконы для церкви, родных и знакомых. И такою радостью дышало это рукоделье, что невозможно было оторвать глаз. Особенно ей удались вышитая икона св. Серафима Саровского — глянешь, и будто разливается в воздухе благоухание, ароматом ни на что не похожее, словно благословляет тебя сам батюшка Серафим, — и панно с изображением весёлых церквушек, пушистых веточек вербы и пасхальных крашеных яиц. Последнюю работу родственница демонстрировала за рубежом, её там экспонировали на выставке, заграничные мастерицы перерисовывали, чтобы попытаться вышить такое же чудо. Но чудеса не копируются…

Софи терпеливо улаживала ссоры, помогала страждущим советом и делом. Любовь и радость, говорила она, — вот главная разгадка тайны жизни. Да, мы живём бедно, но разве в богатстве счастье? Да, я прожила трудную жизнь, кто-то скажет — неудачную, несложившуюся, но Господь дал мне испытать всё, что должно, и я безмерно благодарна Ему.

Первый муж, узнав о её вдовстве, пытался восстановить какие-то отношения, но железная Софи сказала: здесь — поздно, встретимся там.

Молила Господа только об одном: чтоб послал ей кончину мирную, непостыдную. В последние месяцы она уже не могла двигаться, но, слава Богу, были рядом любящие сын и невестка, внук и внучка. Она ушла ко Господу на восемьдесят втором году жизни. Упокой, Господи, её душу там, где нет ни измены, ни вдовства, ни потери детей, ни брошенных младенцев, ни бедности, ни денег, которые невозможно передать для поездки к сыну, быть может, последнюю, ни денег вообще, больших или маленьких, ни вавилонского смешения языков, когда родные люди не могут понять друг друга, ни слёз, ни болезни, а только жизнь бесконечная.


Симочке — 90

Симочка прибежала на своих каблучках-шпильках, в полушубке и белоснежных брюках, когда мы уже накрыли стол: сегодня Симочке — девяносто лет. Модельная стрижка, волосы цвета старинной платины уложены короткими волнами, сияющие голубые глаза, серебряный лак на ухоженных ногтях — в общем, она выглядела как всегда, все мы знали её такой и никакой иной. Знакомых ровесников у неё на земле уже не осталось, но свой день рождения она согласилась праздновать с нами, самой старшей из которых было лет на тридцать меньше, чем юбилярше, и выглядела эта старшая ровно на свои шестьдесят русских лет.

Симочка уже давно упоминала о странном чувстве, о котором ей рассказывали люди за семьдесят: вокруг всё меньше ровесников, лица в толпе, одежда, манеры отличались теперь печатью совсем иных времён. Тем, кто этого не испытал, придётся дожить до соответствующего возраста, потому что старые фотографии и фильмы дают об этом некоторое впечатление, но довольно слабое, ибо, перебирая старые фото, пересматривая кино времён молодости твоих родителей, вслушиваясь в нечаянно зазвучавшую по радио мелодию ушедших лет, ты — снаружи, а не внутри. Но есть рубежная точка, когда внутренне ты всё та же, но мимо тебя уже не задерживаясь скользят взгляды мужчин, и вдруг впервые уступают место в метро, и тогда медленно, но неуклонно начинаешь ощущать себя чужой и лишней на этом празднике жизни. Так вот сего печального чувства Серафима Николаевна была лишена напрочь и лишь пожимала худенькими плечами, когда ей об этом рассказывали. Она только что вернулась из альпинистского похода и с упоением повествовала, что восхождение на ту вершину считается очень опасным предприятием вообще, а у неё лично взяли расписку о том, что она об этом предупреждена особо и в случае чего родственники предъявлять претензии не станут.

Мы подняли бокалы, поздравляя Симочку с девяностолетием, а она, сделав глоток, предупредила, что ожидается ещё один гость и нам всем предстоит с ним познакомиться.

— Только не болтайте при нём о моей примечательной биографии, — сказала она.

А рассказать было бы что.

Симочка — историк по профессии и до самой кончины известнейшего академика работала у него секретарём. Академик был прежде всего известен своей книгой о Наполеоне и, как водится, обожая своего героя, незаметно для себя перенял его личностные черты. И верная соратница Симочка — тоже. Она немыслимыми путями доставала раритетные материалы, была настойчива и педантична, исключительно трудолюбива, устанавливала свои правила игры, владея несколькими языками, переводила, редактировала, вместе с академиком писала ту знаменитую книгу, вела переговоры со всяческим начальством, выбивала и оформляла шефу жильё, поездки, договора. Так что сталинские награды и звания, если по-честному, должны были бы равно принадлежать шефу и его секретарю.

После смерти академика она какое-то время проработала научным редактором в издательстве, а когда научных редакторов вдруг оказался в стране избыток, перешла в издательство художественной литературы. Здесь Сима приобрела навыки, очень пригодившиеся ей в дальнейшем. А тут грянули девяностые, зарплаты не стало хватать даже на пропитание, а у Серафимы Николаевны планы были другие, наполеоновские: она мечтала посмотреть мир. По объявлению о наборе девушек в службу «Секс по телефону» она заявилась по указанному адресу, где встретили её в офисе полуголый мальчишка лет двадцати с серьгой в ухе и ногами на столе и татуированная девочка. «Вам чего, бабуля?» — поинтересовался парнишка. «Я — по объявлению о наборе операторов», — томно ответствовала Серафима Николаевна. Парочка дружно расхохоталась. Юной поросли всегда кажется, что толк в сексе знают только они и особенности виртуального общения иным возрастам недоступны. Ах, как они заблуждались!..

Симочка немедленно изобразила в лицах зазывные тексты женщины-вамп, затем нимфетки, а также порядочной замужней дамы, телефонный секс для VIP-клиентов, для жаждущих «госпожу» мазохистов и мечтающих о «рабыне» — для заказчиков с садистскими потребностями, на ходу меняя тембр голоса и высоту тона, лексику и интонации, тут же сочиняя подходящие легенды для каждого своего персонажа и сценарии, в которых она выступала в главной роли. В зависимости от воображаемой ситуации она описывала себя, свою внешность и возраст, говорила именно те комплименты заказчику, которые такому типу требовались, описывала его — самого прекрасного, самого нежного или самого жестокого мачо из всех встречавшихся ей мужчин; она умела разговорить оробевшего юношу и осадить не в меру грубого мужлана. Она была леди — но леди в разных амплуа. А как она стонала, о, как она по-разному стонала, изображая наслаждение! Уху неопытных мальчиков предназначались стоны зрелой женщины, тихие и протяжные, как женщина-вамп она рычала и выла тигриным воем, девственницы у неё испуганно шептали «ой, не надо», вскрикивали от боли и потом постанывали, рассказывая, как им сладко с таким — о, с таким первым и единственным! — мужчиной… В жизни у Симочки был один мужчина, короткий брак, в котором она родила сына, и откуда она знала все эти роли, тайная сия велика есть. Но талант есть талант.

Парочка в офисе ошеломлённо молчала, а потом разразилась аплодисментами. Симочка сразу стала лучшей по профессии, именно разговор с ней чаще всего заказывали мужчины, постоянные клиенты службы «Секс по телефону».

В перерывах между сменами Серафима Николаевна стала писать романы. Возможно, тут сыграла роль слава её как редактора — вялые тексты она умела превращать в такие, от которых не оторвёшься, обычную историю превратить в сенсацию. Возможно также, что таким образом она отдыхала от тех, кого обслуживала по телефону, и от того, чем именно там занималась. Появилась новая российская профессия — рерайтер, самые слабые тексты несли Серафиме Николаевне, и она делала из них бестселлеры. И, наконец, оставив свою работе в «Сексе…» и в издательстве, она ушла на вольные хлеба. У неё появилось несколько постоянных заказчиков, которые специализировались на мужских романах, а самые страшные и грязные сцены отдавали перу Симочки: так, как она, писать их никто не умел. Её фантазия работала без устали и со скоростью света, она мгновенно изобретала ситуации, которые в реальности не могли бы, вероятно, случиться просто по физическим законам, а у неё они выглядели совершенно натурально и поражали своей изощрённой жестокостью. Вероятно, таким способом она отреагировала собственные проблемы — работа в «Сексе по телефону» была для бывшей аристократки духа слишком тяжёлой, и невероятные мучения, которым она подвергала своих персонажей-мужчин в романах, компенсировали ей ту специфику занятий, которыми ей пришлось зарабатывать не по своей воле.

А потом процедура упростилась: прославившиеся авторы мужских романов просто заказывали ей очередной опус и публиковали под своими именами. Платили очень недурно. И теперь несколько раз в год Симочка имела возможность выезжать за границу и наслаждаться тем, чего была лишена всю жизнь: от роскоши Лувра до джунглей Амазонки.

…Позвонили в дверь. Кто-то из нашего девичника открыл дверь, и вошёл приятный юноша с умным интеллигентным лицом. По очереди представившись дамам, он присел рядом с Серафимой, глядя на неё совершенно влюблёнными глазами.

— Сима, никак замуж собралась? — шепнула я.

— Что я тебе, Алла Пугачёва, что ли? — так же тихо ответила Серафима Николаевна. — Нет, это мой Алёшенька, в альплагере познакомились. И, представь себе, тоже историк. Пишет диссертацию о Наполеоне. Как раз по моей специальности. Сохранились у меня документы, с которыми мой академик не успел ознакомиться. А Алексей — ученик толковый, я ему помогу слегка. Диссертация будет — высший класс, на миллион долларов.


Тесный мир

В Ленинград из Барселоны

Потянулись эшелоны —

Это дети покидают

Тёмный город осаждённый…

Черноглазая Мария

За окном вагона плачет

И твердит: «Мамита мия!»

А «мамита» — мама значит.

— Подожди! Не плачь! Не надо! —

Шепчет мальчик из Малаги. —

Едем к детям Ленинграда.

Там знамёна, песни, флаги!

Там мы будем жить с друзьями.

Ты письмо напишешь маме.

Вместе праздновать победу

Я в Мадрид с тобой поеду.

Но кудрявая Мария

За окном вагона плачет

И твердит: «Мамита мия!»

А «мамита» — мама значит.

Агния Барто

Нина, 56 лет:

— Кто-то сказал, что через шесть рукопожатий мы знакомы со всем миром. Однако каждый раз поражаешься, когда выясняется, что через одно-два рукопожатия ты знакома или состоишь в родстве с Пушкиным, или Гоголем, или вовсе с героями Гражданской войны в Испании. Мир так тесен, что мы связаны друг с другом как звенья одной цепи или как веточки на стволе одного огромного дерева. Может, именно потому наши предки, представители самых разных народов, в центр своих мифологий поместили Мировое Древо — axis mundi?

Школьная подруга рассказала мне как-то об их семейной истории. Мама рожала её в зале роддома рядом с дочерью Долорес Ибаррури. У русской мамы-блондинки (и отец был яркий блондин) родилась смуглая и черноволосая Светлана, а у жгучей брюнетки, дочки Пассионарии («страстной»), как называли Долорес — знаменитую деятельницу испанского и международного коммунистического движения, отважного борца против диктатуры Франко, — совершенно беленький мальчик, с пшеничными волосиками и бледной кожицей. Потом в семье Светы шутили: может, вас в роддоме перепутали, и ты — внучка Долорес, а наш мальчик воспитывается испанцами? Шутки шутками, но ведь не исключено…

Когда мой муж работал на московском шарикоподшипниковом заводе, спортивно-массовой работой у них заведовал знаменитый футболист 1960– х, родившийся уже в Союзе, но у испанских эмигрантов, — Немесио Немесьевич Посуэло. А называли его по-русски — Михал Михалыч, или просто Миша. Рос он в основном в детских домах — мать умерла рано, а отец был занят политикой. Знатоки помнили его по чрезвычайно элегантной пластике движений с мячом: «Торпедо», «Спартак», «Зенит»… Но испанский темперамент брал верх вне футбольного поля, и в конце концов его из футбола «попросили» несмотря на то, что входил он в круг элитной молодёжи и был знаком с самой Галиной Брежневой. Пошёл работать на ЗИЛ, потом пять лет оттрубил в Сибири, орудуя лопатой, неподалёку от того места, где недавно сидел Ходорковский, в середине 1970– х вернулся в Москву с новой женой-сибирячкой — и на «Шарикоподшипник». Поскольку ставки для руководителя спортивной работы там не было, он числился слесарем, а на собраниях, когда ругали его за какие-нибудь огрехи в спортивной работе, высказывался с юмором: не обижайте слесаря, говорил, я пролетарий. Пил он с мужем моим по-русски, приговаривая: мы не какие-нибудь испанцы. Уже в 1990– е, когда завод закрыли, уехал в Испанию вместе с семьёй. А отец его, Немесио Посуэло-старший, член ЦК Компартии Испании, был объявлен во франкистской Испании врагом народа, за его голову обещана немалая награда: в 1939– м именно он руководил вывозом испанского золота на нескольких теплоходах к советским берегам.

С Тапой я жила в одном доме, вместе пошли в школу, оказались в одном классе. Имя Тапа по-испански значит «пирожок», и она действительно всю жизнь, кроме последних месяцев, была полной, круглой, весёлой, красивой, с копной тёмно-каштановых вьющихся волос. Она никогда не болела, даже во время эпидемии гриппа, и в классе занимала особое положение. И не потому, что отец её был испанцем, ребёнком вывезенным с родины, — мы тогда мало интересовались историей наших семей, — а потому, что мальчики и девочки всегда держались на расстоянии, а Тапа — нет: она равно дружила с теми и другими и пользовалась исключительным доверием мальчишек. Они рассказывали ей свои мальчишечьи секреты, но она никогда не выдавала их девчонкам, равно как и наоборот: секреты девочек были ей известны, однако ни один мальчик, даже из тех, кто пользовался её особенно тёплым расположением, никогда не мог их выведать. Вот таким железобетонным «пирожком» была наша Тапа с испанской фамилией, в произношении которой вечно делали ошибки учителя, впервые приходившие в класс.

Она была умной девочкой, хорошо училась, но после окончания школы не стала поступать в институт и пошла, по стопам матери, работать машинисткой в АПН, ибо умела, как и все мы после спецшколы с углублённым изучением английского языка, набирать тексты по-английски. С годами она дослужилась до завмашбюро, потом пришлось переучиваться, работать на компьютере, с чем она легко справилась. Она всё делала легко, и жизнь у неё была лёгкой и звонкой — так, по крайней мере, нам всем казалось.

Замуж темпераментная Тапа вышла очень рано и безумно радовалась рождению дочери Марии: вот, говорила она, когда дочке будет восемнадцать, мне исполнится всего-то тридцать шесть. Муж был старше её лет на двенадцать, и довольно скоро Тапа узнала, что он ей изменяет. Приняла это весело: ну что ж, мужики — они такие… Но вскоре пришла настоящая беда: муж часто выпивал и в конце концов спился. Вместе с отцом-алкоголиком, свёкром Тапы, они пропивали Тапину зарплату, вещи из дома, лечиться отказывались. Хорошо, что Мария к тому времени была уже замужем и жила отдельно.

Кое-как пережили лихие девяностые, несмотря на то, что АПН переименовали в РИА Новости и, как водится, под сурдинку многих сотрудников, как творческих, так и технических, уволили. Только после горбачёвской перестройки Тапа смогла съездить на родину предков. Тётки, сёстры отца, уговаривали её остаться там насовсем, но Тапа удивлялась: как можно? я же русская… До сих пор Тапа знала лишь официальную версию истории их семьи — её и рассказывал ей отец. Будучи племянником генерального секретаря Компартии Испании, вместе с тремя тысячами других ребятишек он был вывезен в СССР — спасён от мести фашистов, рос в «испанском» детском доме. Такие дома отличались от детских домов для советских детей как небо от земли: кормили и одевали их там прекрасно, ежегодно возили в «Артек», о чём обычные советские пионеры могли только мечтать, в моду вошли пионерские пилотки с кисточками — как у испанцев. Правда, дядя его погиб при странных обстоятельствах, отец Тапы неохотно и смутно говорил об этом: то ли в 1942– м, то ли в 1952– м, то ли выпал из московского окна, то ли был выброшен… И уже перед самой своей смертью отец, всегда сдержанный, разрыдался и рассказал, как их отрывали от семей, как они становились заложниками в Союзе.

…А в начале нулевых Тапу уволили. Ей было уже пятьдесят, ещё пять лет до пенсии, а на работу теперь женщин такого возраста уже не брали. В Европе это назвали бы эйджизмом и засудили бы такого работодателя, но у нас не Европа. Она не теряла присутствия духа, бралась за любую работу, пусть малооплачиваемую и временную, пыталась поддерживать хотя бы относительный порядок в квартире, где продолжали пьянствовать неработающи муж и свёкор, тянула внуков — собственно, она стала жить жизнью дочери и её семьи, радоваться их радостями, заботиться их заботами, остальное делая автоматически, про инерции, по долгу. Слава Богу, брак Маши казался крепким и удачным: надёжный муж, двое детей, мир в доме.

Мечась между работой, своими алкоголиками и семьёй дочери, никогда не хворавшая Тапа чувствовала себя всё хуже и хуже, но собой заниматься было некогда и не на что. И в один непрекрасный день вдруг впала в кому.

В больнице поставили диагноз: диабет, назначили инсулин и диету. А «пирожок» Тапа всё худела и слабела. Наконец, ей сказали: рак поджелудочной железы. Неоперабельно. Метастазы. Она и тут не сдалась. Прошла один курс химиотерапии, через полгода нужен был второй, а денег на него не оказалось, лекарства стоили безумно дорого, и сроки были упущены. В последний раз, придя на традиционную встречу одноклассников, она сказала: я пришла с вами попрощаться. И, прежде никогда не жаловавшаяся, рассказала о своей беде. Она уже ушла из дома, сойдясь с каким-то полюбившим её мужчиной и, не желая, больная, обременять дочь, которую именно тогда бросил муж, жила со своим последним в жизни мужчиной в общежитии в какой-то глухой промзоне: он был приезжим, работал на заводе и трогательно ухаживал за Тапой, зная её диагноз.

Несколько наших одноклассниц были врачами, положили Тапу в хорошую клинику. Собрали денег, дали кто сколько мог. Кто-то из наших мальчиков, ставших в новые времена состоятельными господами, возили её на консультации к медицинским светилам. Ей провели второй курс «химии», одноклассники собирали деньги на третий, но было уже поздно. Тапа умерла в доме дочери Марии пятидесяти пяти лет от роду. Последнее, что смогли сделать наши девчонки, — облегчить ей уход. Единственная милость по отношению к умирающим при страшных, невыносимых болях и обязанность врача — назначить наркотики. Но выпросить достаточную дозу у нынешних медиков — дело сложное. Девчонки доставали их по своим каналам.

И кудрявая Мария
За окошком зимним плачет,
И твердит: «Мамита мия!»
А «мамита» — мама значит.


Шервудский лес

Век былой прошёл, пропал…

Если б нынче Робин встал

Из могилы средь полян,

Если б дева Мариан

Снова в этот лес пришла,

Явь бы их с ума свела:

Повалил дубы с тех пор

Корабельщика топор,

И в волнах гниют они.

Пчёлы смолкли в наши дни,

Нынче — странно! — даже мёд

Всяк за деньги лишь возьмёт!

Джон Китс (пер. В. Рогова)

Катерина, 57 лет:

— Мы дружили с ней с детства. Жили в одном подъезде, я — на втором этаже, Марианна — этажом выше. Мать её работала на АТС, отец был инженером в институте Курчатова; что-то там аварийное случалось, и он входил в реактор, получил не одну дозу облучения. Я иногда думаю, не с него ли писался образ Гусева в сценарии знаменитого фильма «9 дней одного года»?.. У Марианны была сестрёнка, они обе хорошо рисовали. После школы Марианна собиралась поступать в Строгановку: говорили, есть все данные, есть художественный талант. Но человек она была творческий, неожиданный, бывало, и для неё самой: творческие люди живут в каких-то других пространстве и времени. В общем, очередной из творческих туров она пропустила и пошла работать в Музей Пушкина, каким-то техническим сотрудником. Там познакомилась с будущим мужем, вышла замуж.

Обитали они в комнатушке при музее, иной жилплощади не было. Условия, понятно, примечательные: чтобы пройти в туалет, надо было спуститься вниз и миновать всю анфиладу комнат дома, ванна или душ отсутствовали, горячая вода — тоже. Приладились кое-как и горячую воду брали из батареи центрального отопления. Через год родилась дочка.

Жили в ужасающей бедности — какие зарплаты у технических работников музеев? Когда появлялись хоть какие-то деньги, Марианна шла в арбатский гастроном и торжественно покупала двести граммов мяса. Рождение дочери как-никак принято отмечать: для интеллигентных музейных тётенек куплено было угощение — одна бутылка вина, а ещё гнали самогон и настаивали его на лимонных корочках, на том, на сём. Когда гости разошлись, бутылка магазинного вина оказалась нераспечатанной.

Муж Марианны оказался психопатом, жену бил. Развелись. Вместе с дочкой вернулась к родителям и сестре. Бывший муж ещё долго безобразничал, приходил, угрожал, выбивал дверь в квартиру. Приходилось вызывать милицию — уникальная ситуация для тихого дома в центре Москвы. Было мучительно больно — перед родителями, соседями, перед самой собой.

Жизнь надо было как-то устраивать. И Марианна стала работать в известном московском музыкальном театре, в бутафорском цехе. Умелые руки многое могли, но зарплата… И вновь нищета. Не все театры имели бутафорский цех, потому обращались в театр Марианны. Она выполняла сложные заказы для Геликон-оперы, делала бутафорию для Кремлёвских ёлок, для шоу Сергея Зверева, специальных матрёшек для уникального циркового номера дрессированных ёжиков… Тем в основном и зарабатывала. Но и при том часто голодала. Бывало, что денег хватало, только чтобы на троллейбусе доехать до театра. Курить приходилось «Беломор» — потому что самый дешёвый.

Другая при такой жизни завяла бы, скуксилась и махнула на всё рукой, но не Марианна. Она была очень светлым и лёгким человеком. Получив комнату в коммуналке, долго радовалась. Она вообще была радостным существом.

Меня с дочкой она приглашала на все прогоны новых спектаклей, на лучшие места «для своих». Лучшие места в её театре были на самой верхотуре, на балконе, причём в проходе — ну кто бы догадался? Мы запасались газеткой, чтобы сидеть на ступеньках, — именно оттуда была лучше всего видна сцена и оказывалась наилучшей акустика. Благодаря Марианне мы были в курсе самых свежих новостей театральной Москвы, а как интересно наблюдать за работой бутафоров в цехе — не передать словами…

У неё случались романы, но все какие-то бесплодные и неудачные. Один приятель поселился в её коммунальной комнатке, не платя за неё, и, бывало, удивлялся тому, что она ещё иногда туда приезжает. Потом он исчезал, но и другой оказывался не лучше. Лёгкость, так привлекавшая в ней мужчин, при совместной жизни начинала казаться им легкомыслием и безалаберностью, свет и тепло, от неё исходившие, принимались как должное, без благодарности: вот стоит лампа и светит, и греет, для чего же она нужна, как не для этого?

Но неудачными её романы считали мы, подруги. С каждым она расставалась, сохраняя тёплые отношения, будто за всем наносным, видимым точно ощущала лучшего человека, образ Божий, и благодарила судьбу за то, что он был ей послан.

Был и один особый роман с «чириковым живописцем». Наверное, Марианна его действительно любила. В период перестройки художники на Арбате продавали за десятку — «чирик» — свои пейзажики и графику. Но границы открылись, и художник уехал в Германию, где женился на немолодой и богатой даме, занявшейся устройством его выставок. Он стал известен, и на одной из выставок ему была присуждена первая премия, а Михаилу Шемякину — вторая. Вот чего стОили некоторые наши «чириковые» художники…

Знаешь, для меня она была очень важным человеком. Её некоторая неправильность, иногда избыточная, — она могла много пить, хотя быстро пьянела, могла не прийти на свой юбилей, потому что у неё оказывались какие-то более важные творческие дела, — корректировала мою избыточную правильность. Я поняла, что можно жить, не загоняя себя в навязанные извне несокрушимые железные рамки, как меня учили родители. Я поняла, что такое свобода, что такое лёгкое дыхание при забеге на марафонскую дистанцию жизни, и какое это счастье несмотря ни на какие привходящие обстоятельства.

Как-то она вернулась в свою коммуналку, получив гонорар за очередной заказ, и сказала соседке: что-то мне плохо с сердцем. Соседка вызвала «скорую». Пришёл мужчина в белом халате, зашёл к Марианне в комнатку — и ушёл минут через двадцать. Соседка заглянула — Марианна лежит на полу без сознания. Опять «скорая», Боткинская больница и диагноз: двусторонний ушиб мозга. Операция. Она лежала в коридоре — в палатах мест не было. Ухаживала за ней сестра. Почти всё время она была без сознания. Когда сознание изредка к ней возвращалось, она вполне разумно отвечала на простые вопросы, но на вопрос, что с ней случилось, так и не ответила: не помнила. Она умирала ещё неделю. Ей был 41 год, а на дворе стоял 1998– й.

Гонорар из комнатки Марианны пропал. Завели уголовное дело — виновных, как водится, не нашли. Или не захотели найти. Похоронили её прах на Николо-Архангельском кладбище, в могилу родственницы.

…А была Марианна из рода Шервудов, которому суждена была в Российской империи не всегда славная, но всегда громкая история. В 1800 году Павел I пригласил механика Вильяма Шервуда, который стал важно именоваться Василием Яковлевичем, на работу в Россию. Рассказывают, что там случались разные люди: от Ивана Васильевича Шервуда, первого доносчика на декабристов, за что император присвоил ему фамилию Шервуд-Верный (а в свете переименовали в Шервуда-Скверного) до славной династии архитекторов, живописцев и скульпторов, самым известным из которых был Владимир Иосифович (Осипович) Шервуд. Этот Шервуд — строитель Исторического музея и идеолог, англичанин по крови и тамбовский по рождению, «русского стиля» в архитектуре. Ему удивительно точно удалось выразить славянофильские идеи в духе Данилевского. Он создал памятник героям Плевны в Москве, врачу Пирогову, написал портреты семьи Чарльза Диккенса (будучи для этого приглашён в Англию), русского правоведа, философа и историка Чичерина, знаменитого историка В. О. Ключевского — Россия зачитывалась не только его историческими трудами, но и афоризмами и остроумными высказываниями; так, по поводу своего портрета он писал Шервуду: «Если задача искусства — мирить с действительностью, то написанный Вами портрет вполне достиг своей цели: он помирил меня с подлинником». Шервуд создал и портрет Ю. Ф. Самарина, философа-славянофила и публициста, и других замечательных россиян.

Предки Владимира Осиповича — из Малороссии. Дед, Николай Степанович Кошелевский, родом из казацкой семьи, закончил Санкт-Петербургскую Академию художеств и строил Исаакиевский собор, Таврический дворец, Михайловский дворец (ныне Русский музей), прокладывал Мариинский канал. Кошелевский был знаком с Пушкиным, и В. О. Шервуд передаёт семейное предание об одной из их встреч: «В ожидании приема Николай Степанович мерно прохаживался по зале. В это время вбежал небольшого роста человек с взъерошенными волосами, с заметным беспорядком в костюме. Пушкин только что был возвращён из ссылки. Он буквально бегал по комнате. Кошелевского заинтересовала эта личность, и он, посматривая на него, вынул табакерку. Только что он её раскрыл, Пушкин бросился к нему и выбил эту табакерку из его рук, страшно сконфузился и начал извиняться. Между ними завязался разговор, вследствие которого Пушкин выразил своё удивление — встретить такого просвещённого деятеля в московском обществе и после, встречаясь с ним, любил беседовать с ним». Сам В. О. Шервуд, будучи ещё безвестным художником, свёл близкое знакомство с Н. В. Гоголем и оставил о нём любопытные заметки. Шервуды были родственниками и славного рода Фаворских.

Дом по адресу Остоженка, 16 принадлежал когда-то историку Сергею Михайловичу Соловьёву и его семейству. Именно Соловьёв рекомендовал оставить Ключевского в университете по окончании курса, что и было сделано. В наше время потомок этой семьи устроила тут галерею из двух комнат, экспозиции которой менялись раз в месяц. Состоялась там и выставка работ В. О. Шервуда и его потомков. Из работ Шервуда особое внимание посетителей привлекал портрет прабабки Марианны — двадцатилетней дочери Шервуда — и оригинальные его приёмы в графике. Он делал лессировку тушью, разведённой водой, и это давало удивительные эффекты. Так, например, было создано «Святое семейство». Вблизи — ну, «Св. семейство» как св. семейство, традиционный сюжет, только какое-то совершенно воздушное впечатление. Отойдёшь, оглянешься — а там наверху прозрачные ангелы, которые не видны вблизи.

Была там и работа Марианны — портрет её дочери. Лёгкая кисть, летящие мазки напоминали «Девочку с персиками» Серова, но только напоминали. На уникальный почерк Марианны специально приходили посмотреть студенты художественных вузов.

Дом благополучно дожил до 2006 года, а ныне, в связи с «реконструкцией», «пополз» фундамент, и дальнейшая судьба дома проблематична.

Шервуды жили как русские, ради блага России и умирали с мыслью о России. Знали бы они, какая жизнь выпадет их прапраправнучке…

…И захирел Шервудский лес, прибежище благородного заступника людей Робин Гуда, и возлюбленной его Мариан не стало. Но дух подруги-художницы живёт несмотря ни на что. Знаешь, сказал мне Катерина на прощанье, с её кончиной я поняла, что смерть мне не страшна: тамменя встретит Марианна.


Курортный роман
В городе Сочи тёмные ночи

Малыш уже посапывал в кроватке, жара спала, и я, наконец, могла вдохнуть свежего морского воздуха, сидя в шезлонге на лоджии. Всегда терпеть не могла жару, в южной природе вообще есть что-то избыточное, что-то совершенное через край: температура слишком высокая, растительность слишком пышная, нагло навязчивая, ночи слишком тёмные. А в этот дом отдыха поехала лишь потому, что врачи настоятельно советовали сыну промывать носоглотку тёплой морской водой и прогревать её на южном солнышке. И в дверь номера постучали.

На пороге стояла Маша. Мы соседствовали с нею в Москве, работали в одном учреждении, а здесь очутились вместе случайно, не сговариваясь, и обрадовались тому, как тесен мир: всегда приятно встретить знакомого человека где-нибудь за тысячу километров от дома.

— Ань, разреши мне принять у тебя душ… В моём номере душа нет, ты же знаешь, а я сейчас тут с этим, который пивом торгует, ну, золотозубым…

Потом я всю ночь отмывала и дезинфицировала душевую и ничего не могла с собою поделать, потому что с утра душ понадобится малышу. В Москве её ждал как бы любимыйВовик. А тут были южная ночь, бархатное чёрное небо, усеянное звёздами, золотозубый абориген с отвисшим пузом и бесконечно игривое, день и ночь, в исполнении Софии Ротару, на стихи Арсения Тарковского: «Вот и лето прошло, словно и не бывало, на пригреве тепло, только этого мало! Только-только-только этого мало!!!» Я потом спрашивала у своих студентов, про что эта песня, и услышала в ответ: про курортный роман. А Маша никак не могла понять, с чего это я вдруг прекратила с нею общение и на отдыхе, и навсегда.

Каждым летом миллионы людей едут на курорты в поисках знакомств. Феномену «как с цепи сорвался», наверное, столько же лет, сколько самому курортному отдыху. В повседневности мы часто живём, как по проторённой колее катимся, исполняем затверженные роли, и хоть и хочется разнообразия, порою просто жаждется перекроить всю наперекосяк сложившуюся жизнь, воспарить из серого занудного быта в романтические выси, а — не выходит никак. Вокруг всё те же надоевшие стены, и те же улицы с магазинами, и приевшиеся лица, и безлюбовность. И тогда за любовью едут на юг. Там и природа шепчет, и все такие раскованные, красивые и свободные.

Предварительно можно посетить соответствующие сайты для целевой аудитории, ознакомиться с номенклатурой и прейскурантом, а также со всеми видами продвинутой практики. Тут масса подробных рассказов курортников о своём опыте: секс на пляже, секс в набегающей волне, секс в авто и в реликтовых кустах заповедной зоны… Да и модные психотерапевты советуют: раскрепостись, сбрось оковы душной обыденности, позволь себе всё, что запрещаешь в городе, где живёшь, потому что там семья, сослуживцы, знакомые, а ведь хочется соответствовать имиджу правильного человека, — и тогда вернёшься свежим и обновлённым и будешь продолжать жить приличным человеком. Как бы.

При этом множество людей мечтает найти на югах настоящую любовь. А что, вон ведь у Чехова в «Даме с собачкой»… И одна знакомая тоже на юге нашла себе мужа, хороший человек оказался. Но, увы, с любовью на югах негусто.

На самом деле курортные романы редко продолжаются после отпуска, и ещё реже бывает так, как случилось между чеховскими Гуровым и Анной Сергеевной. Да ведь и они, у которых из пошлой курортной связи, как из сора, выросла настоящая любовь, потом только мечтали: им «казалось, что ещё немного — и решение будет найдено, и тогда начнётся новая, прекрасная жизнь». А она всё не начиналась и не начиналась.

Нет, я далека от утверждения, что если курорт — так любви и быть не может. Но есть простые вещи, которые надо бы понимать. Особенно сегодня, в эпоху культа «раскрепощённого тела» и неконтролируемого поведения, в который старшие действительно как с цепи сорвались, потому что всякая чувственная жизнь считалась у них грязной по определению, и это невротическая реакция, когда сказали, что «можно» и даже «нужно», а младшие так просто выросли под грохот идей: живи в своё удовольствие, ты этого достоин!

Когда-то старший братец, приучая к взрослой жизни, впервые сводил меня в бар. И вот там, в праздничном полумраке и всполохах разноцветного света, там, где, как мне казалось, и протекает настоящая жизнь с высокой романтикой и подвигами любви, где все дамы прекрасны, а мужчины только и делают, что поют им серенады, пусть на манер Окуджавы, Высоцкого или Джо Дассена, брат сказал: не обольщайся. Если ты пришла в бар, кафе или ресторан одна или с подругой, чудесные незнакомцы, подсевшие познакомиться, будут изначально считать тебя девочкой лёгкого поведения, такова сложившаяся установка. Её можно изменить, но это потребует от тебя дополнительных усилий. И потом, когда мы были с ним в альпинистском лагере: горы — это, конечно, романтика и располагает, все на отдыхе, триумфальные восхождения, счастливые спуски, танцы у костра и весёлый флирт, и чувство победы и свобода. А только будь готова, сестрёнка, если в четыре утра, на рассвете, он проползёт в твою комнату не слишком таясь и зажмёт ладонью рот… И я была готова, потому что ты не только сказал это, но и обучил приёмам самбо. Спасибо, брат.


Пропащая

Ксения О., 38 лет:

— Когда-то мы с Варенькой были летними подружками детства. Девчачья дачная компания была разновозрастной: старшая, смуглая и худая Людка-татарка, её сёстры, мал мала меньше, белобрысая Алка из параллельного переулка — на несколько лет младше меня, я и совсем маленькая Варенька, белокурый ангел с ярко-голубыми глазами и ресницами-опахалами в полщеки. Бабушка Вареньки жила на даче круглый год — домик у неё был неказистый, старенький, ещё довоенной постройки, но тёплый, с печкой. Родом деревенская, держала она кур — единственная во всём посёлке, остальные дачники были городскими жителями, и из живности у них имелись лишь коты да собаки, привозимые на дачи по весне и увозимые в город к осени.

Папа Вареньки был военным, мама страдала эпилепсией и нигде не работала, вела хозяйство в городе и летом на даче.

В наших развлечениях Варенька участвовала редко: в лес её с нами не отпускали, на озеро ей с нашей компанией ходить разрешалось, но не купаться, а только смотреть, что она и делала — с завистью глядя на нас, со смехом плескавшихся в воде, как утки, отжимавших на берегу волосы и сложным приёмом снимавших мокрые купальники, чтобы переодеться в сухое: никаких кабинок для переодевания там отродясь не водилось, поэтому процедура требовала ловкости и быстроты. Правда, иногда мы всё-таки, к тайному восторгу послушной Вареньки, затаскивали её в озеро, на самое мелкое место у берега, а потом ей приходилось долго сушить на себе трусики, потому что запасные, конечно, отсутствовали как класс. Качели ей были дозволены, но под присмотром бабушки, а разве под таким-то бдительным оком раскачаешься по-настоящему? Одно расстройство. Когда мы по очереди катались на велосипедах — не у всех наших девчонок они были, — Варенька крутилась возле нас на самокате, правда, получалось это у неё и смешно, и по-детски изящно. В куличики она играла одна — нам это занятие было уже не по чину. Зато тут уж она расходилась вовсю, навёрстывая радости запретных развлечений: перемазывалась мокрым песком с ног до головы — и голубые сандалетки становились тёмно-коричневыми, нарядное платьице, отделанное кружевами, шло абстракционистскими пятнами, личико украшалось полосками маленькой пятерни, отиравшей пот, локоны мешали усердному труду, и Варенька, разглаживая и безуспешно пытаясь их выпрямить, откидывала волосы назад, превращаясь из сказочной куклы в песчано-пёструю шатенку неизвестного роду-племени. Бабушка, отчаянно ругаясь, отмывала Вареньку холодной водой прямо из-под крана на участке, переодевала в новое кружевное платье, однако следующий поход ребёнка в песочницу быстро заканчивался таким же преображением из ангела в лихого сорванца.

Осенью мы разъезжались по городским квартирам, а летом встречались, повзрослевшие на целых девять месяцев, а это очень большой срок в детстве. Красовались своим превращением из девочек в девушек, и разговоры велись уже на другие темы — о мальчиках, о модной одежде, — и на озеро Алка ходила в бикини, привезённом из-за границы, а мы ей страшно завидовали, потому что у нас таких было не достать ни за какие деньги, и играли в волейбол, а вечерами жгли вместе с взрослыми мальчиками костры и пели «Милую мою» — песню предшествовавшего поколения молодых, но мы во многом подражали им, нашим старшим братьям и сёстрам, стремясь стать такими же взрослыми, свободными и счастливыми.

Что произошло в стране в начале девяностых, мы поняли плохо, да и не особенно стремились понять: в голове были наши будущие свадьбы, которые непременно состоятся, думали, куда идти после окончания школы. Я, прочитав в восьмом классе учебник по истории философии, готовилась в философы, Людке с сёстрами светила одна дорога — на завод в ближайшем городке, Алка собиралась в парикмахеры, а Варенька… Вот с Вареньки для нас и проявилась впервые сущность нового времени.

Однажды по посёлку разнеслась страшная весть: отца Вареньки убили ещё зимой. За два года до этого он был отправлен в отставку, работы не было, семья бедствовала. Чёрные риэлторы, как рассказывали потом, долго ему угрожали, а позже, когда мать уехала в гости в другой город на несколько дней, изуродовали и убили. Нашли его, ещё молодого, со смоляными кудрями, поседевшим. Весной умерла мать Вареньки, в это время сама Варя уезжала на каникулы к подругам. Сказали, что смерть наступила в результате эпилептического припадка. Варенька потребовала расследования причины смерти. Заплатишь тыщ пять долларов, расследуем, проведём все экспертизы тип-топчик, нет — хорони так, сказали ей менты. Таких денег у Вареньки не было и быть не могло: бабушка к тому времени померла, а других родственников у неё не оказалось. Квартира очутилась в руках тех, кто её домогался, мгновенно была продана и перепродана, и Варенька оказалась бы на улице, если бы не дача.

Она поселилась в разваливающемся домишке и пустила квартирантов — двадцать шесть таджиков, которые теперь работали в нашем посёлке. С ними пила, с ними и спала. Платили ей гроши, зато иногда подправляли завалившийся забор или прохудившуюся крышу. Опухшая, в чём-то больше похожем на лохмотья, чем на платье, с колтуном на голове вместо прежних локонов, Варенька ничем не походила на ту весёлую и послушную, «правильную» девочку, которую мы знали в детстве.

И вдруг с Вариного участка исчезли и таджики, и сама Варя, а на месте старенького дома возводились чертоги — трёхэтажный дворец. Говорили, что это главный милиционер соседнего города вынудил Варю продать ему дачу с участком. Варенька подала в суд, заявив в исковом требовании, что милиционер заставил её подписать документы якобы купли-продажи, ничего при этом не заплатив. Был назначен день суда, но за сутки до него Варя исчезла. Её не было нигде — ни в суде, ни у подруг, ни у соседей по посёлку.

Домище был построен и тут же продан, и ещё раз продан, и ещё — в общем, схема была такой же, как с квартирой: чтоб следов не обнаружилось. Однако три года по посёлку ходили нехорошие слухи: Вареньку помнили все. Хоть бы тело нашли, причитала Алка, похоронили бы по-христиански. Ну да, возражала Людка, мент — спец, небось так упрятал — в болоте, в тюряге ли, — что не увидим мы больше Вареньку ни живой, ни мёртвой. Говорят, что кто-то даже написал жалобу в областную прокуратуру. Но всё было тщетно. Мы простились с Варенькой в душах своих, а тут у всякой свои беды — кто работу потерял, кого ограбили, у кого тоже близких убили, на войнах, на улице или в подъезде, кого-то избили до полусмерти. Пули ложились рядом, как говаривали на фронте.

Но вдруг Варенька появилась. Обошла весь посёлок, со всеми поздоровалась, всем рассказала, что вот, мол, не оставил мент в беде, купил участок с домишком и всё-всё заплатил, как обещал. А на эти денежки купила, мол, Варенька трёхкомнатную квартиру в городе, и ещё осталось, на эти оставшиеся деньги она и живёт себе припеваючи. Мы смотрели на неё разинув рты, как на привидение. Да и вправду сказать, выглядела Варенька не лучшим образом: синяк под глазом, шея оцарапана, рука перевязана. Соседи интересовались, что с ней, а она, улыбаясь, шутила: бандитская пуля, говорит. Ну, шутит, и хорошо, значит и ладно. А одета дорого, модно, и причёска теми же локонами, что в детстве, и духами благоухает.

Улучив минутку, я подошла к Вареньке, когда одна она шла по дороге на станцию, и сказала: как это всё славно, что ты жива и благополучна. Она глянула на меня потемневшими враз глазами. Живу на вокзале, сказала, вокзальная я, а шмотки и духи я ему должна вернуть после этого парада-але. Он не заплатил мне за дачу, просто вышвырнул, а когда слухи пошли и прокуратура наехала, нашёл меня и сказал: чтоб поехала в посёлок и всем рассказала, что всё у тебя в полном порядке, вся ты в шоколаде, потому что это я тебя спас от пьянки и таджиков. Не съездишь или хоть пикнешь чего не то — убью, и ничего мне за это не будет, тебя всё равно уже все похоронили давно, а у меня всё тут куплено.

И, тряхнув искусственными локонами, добавила: папка перед смертью учил — терпи, дочка, человек может вытерпеть всё, даже если его не любят в двадцать пять, в тридцать пять, в сорок, — при том, что его очень любили в пять. Меня любили — папка, мамка, бабушка, вы все. И я — вытерплю.


Дачники

Анна В.:

— Ах, лето красное… Любила б я тебя. Когда б не времена и нравы. Я волком бы выгрызла то и другое.

Русское слово «дача» вошло в другие языки простой транслитерацией. Так и пишут — «dacha». Для обозначения европейского загородного или деревенского дома у них есть слова. А наша «дача» — это совсем другой образ жизни и мироощущения.

Что было дачей моего детства? Ситцевый сарафанчик, июльский зной, бабушкин ежедневный «урок» — собрать корзинку смородины или малины, качели с гамаком, томное безделье, велосипедные гонки, волейбол, лес, озеро, первый флирт с большим мальчиком из пионерлагеря напротив. Он говорил: «У тебя такие глаза…» и вышивал моё имя на коже своей руки, что повергало меня в неподдельный ужас, и приходили посмотреть на меня девочки из Валькиного старшего отряда, потому что Валька во всеуслышанье грозился покончить с собой из-за небрежения его страстью, и все это знали, и девочки, глядя на меня, понимающе качали головами: «Да, глаза есть…» А потом пришли новые времена. Знал бы Валька, что станет с его лагерем…

Этот подмосковный посёлок вырос после войны, когда офицерам Генштаба давали тут огромные участки. Потом они дробились, делились между наследниками. Первый звонок прозвучал довольно громко в конце 1980– х: перестал действовать поселковый водопровод. Дважды собирали деньги на его ремонт, и оба раза деньги пропадали вместе с очередным поселковым начальством, а народ всё ходил по воду к единственному колодцу. Когда поселковое начальство исчезло как класс, а общественный колодец, всегда прежде открытый, завесили замками, что всё равно не спасло его от откуда-то набежавшей шпаны, швырявшей туда для забавы что в голову буйную взбредёт, все стали рыть колодцы у себя на участках — дорогие, исключительно индивидуального пользования, как попало и где придётся. Но землю — в отличие от людей — не обманешь. Когда нарушается подземная природная гидросистема, тогда не жди чистой водички. Но это летом. А зимой дачи стали разорять, не столько грабя — всё, что можно, дачники уже увозили с собой по окончании сезона в Москву, — сколько пакостя, разбивая стёкла, выламывая замки. Как-то по весне позвонил сосед: Анна, кто у тебя там живёт? Я рванула с переговоров туда, бросив опешивших иностранцев, и, когда отпирала калитку, через забор врассыпную бросились на улицу бомжи, облюбовавшие, как оказалось, мой флигелёчек. Электричество включить они не сумели и от злости разломали выключатели. Зато на полу, расстелив лист железа, разводили костёр; около него так и осталось стоять ведро с очищенной картошкой. Я до сих пор не понимаю, как дом вообще не сгорел. Но это были ещё милые цветочки. Ягодки ждали нас впереди, когда территорию опустевшего пионерлагеря купили новые русские. И пошла ну совсем другая жизнь.

Первым делом они возвели шестиметровый сплошной забор. По периметру — охрана, день и ночь глазеющая на нас, старых русских, со своих вышек. Старым русским показалась не слишком уютной жизнь под всевидящем оком новоявленного Большого Брата, а что сделаешь? Они — на своей территории, куда хотят, туда и смотрят. Впрочем, старые дачи благодаря именно этому обстоятельству грабить стало не очень удобно, хотя вовсе такая возможность не исключалась. И мы даже рады были уже, что всю ночь на наши участки светили оттуда мощные прожектора, и даже просили, заискивая, охранников: ты уж глянь лишний раз в мою сторону, будь так добр, а, Колян?.. В охране вообще мужики неплохие, с ними можно договориться, чтоб присматривали за домом зимой и приглядывались к подозрительным незнакомцам. Они блюдут, конечно, интересы хозяев, да и на нас посматривают свысока: живёт каждый в двухэтажном каменном домике, а мы же нередко — в одноэтажных развалюшках, шелупонь, профессора-доценты всякие, потомки офицеров-победителей. Так или иначе, сошлись. Но радовались мы рано.

Им понадобились дороги. И они их сделали, асфальтовые, «убив», как говорили в России прежде, уже имевшиеся, грунтовые, уплотнив под асфальт и по обочинам их донельзя и вырубив деревья, соорудив себе роскошный, выложенный плитами кювет и закопав наш. А поскольку новый русский сосед с другой стороны завёл себе бассейн, воду из которого спускал прямо под наши участки, у нас заколосились папоротники, зацвели мхи и явились на свет грибницы, которых отродясь тут не было, в домах воцарился стойкий петербургский климат, а вода в колодцах окончательно позеленела от горя и совсем перестала быть питьевой.

Парковки они устроили в нескольких метрах от наших домов. Тихий переулочек, по которому раньше проезжали хорошо если раз пять в год, превратился в подобие Садового кольца и по количеству машин, и по качеству воздуха, ставшего теперь совсем родным, московским. Идёт-гудёт весёлый шум в любое время суток. Особенно радостно, когда часа в четыре утра в трёх метрах от твоего спального места паркуется кавалькада, оживлённо хлопают дверцы, на встречу дня встаёшь, кудрявая, и хохочут в лицо тебе бойкие девки с розовеющими в предрассветной дымке голыми пупками и ляжками. И бредёшь за питьевой водой, а разбуженный тоже сосед — за водкой, опять же с горя, в ларёк, и солнце встаёт, и смотрит на тебя сонно продавщица: ей тоже весело так и приятно, и улыбается она ранним таким покупателям — всё доход лишний, а ей процент капает. И занимается заря над озером, давно превратившимся в чьё-то частное владение, забором — а как же! — огороженное, и показывается солнце по-над лесом, куда мы забыли дорогу, потому что стал он настоящей помойкой. Нет, у нас есть — километра за полтора — контейнеры для мусора, которые даже вывозятся иногда. Однако в ту сторону путешествуют немногие, потому что, кроме перетаскивания мешков, за эти удобства надо ещё платить по несколько тысяч рублей в месяц.

Но самое интересное происходило с электричеством. Ну, тем самым, которое не обнаружили когда-то мои бомжи. Оно отрубалось по всему посёлку, когда новым хозяевам жизни оно надобилось — в особо крупных размерах. У нас текли холодильники, портились продукты, и невозможно было даже согреть чаю — тоску залить. Но им же надо, они — строятся! Какие ещё вопросы? Вопросы отпадали сами собой. Потом они завели себе автономную электростанцию, и это было хорошо, потому что общественное электричество стало отключаться при дожде или вообще когда захочет. Требования к службам электрообеспечения силы не возымели, как не имеют до сих пор, хотя и подкреплённые солидным авансом. Когда упадёт столб — он стоит под углом в 45 градусов — кто будет отвечать? — горячится сосед. Я, я, поглаживает себя по животу электроначальник таким движением, что понимаешь ясно: ни за что и никогда он не ответит. Хоть убейся. Так что если бы не новые русские, весь посёлок регулярно погружался бы в сплошную тьму, а так, от их «кремля», всё-таки хоть далёкий свет во тьме светит, и тьма не объяла его.

Новая дорога также развила в нас творческое, дизайнерское начало. Грузовики стали регулярно въезжать в угловой забор соседа. Он регулярно его чинит. Регулярность вообще — мать порядка, она утешает. Правда, иногда он пытается ещё отгородить свой забор от проезжей части — бетонирует трубы стоймя, возводит живописные горки из камешков. Но что КАМАЗу эта производственная эстетика? Проехал раз — и нет труб и камешков, какие дела. Теперь мы ищем, где бы приобрести противотанковые «ежи». Но это, согласитесь, экзотика.

Не могу сказать, что мы сдались сразу. Нет, мы пытались договариваться. Мы сажали по обочинам переулка деревца — саженцы немедленно утрамбовывались автомобилями. Мы рисовали на въезде знак «тупик»; чёрта-с-два кто поверил. Мы купили шлагбаум — его сбивали столько раз, что в конце концов он превратился в ни на что не годный прутик. Соседка выскакивала на дорогу, грудью преграждая её перед авто, — ей переехали ногу.

Кроме старых русских и новых русских, в посёлке проживает ещё община вовсе нерусских. Эти парии — таджики. Были в недавние годы и бригады украинцев и белорусов, но сейчас они, видимо, как-то иначе разделили сферы влияния в Подмосковье, так что на всех работах у нас в посёлке одни таджики.

У гастарбайтеров, много порассказавших моим любопытным ушам, своя иерархия. Есть «хозяин» — глава общины, тоже наёмный работник, но его хозяин — обычно богатый человек в Таджикистане. Община разбита на бригады, бригадиры, как правило, — молодые пассионарные ребята, сносно говорящие по-русски, с ними мы, дачники, и ведём дела; рядовые члены бригады порой по-русски не говорят вообще. Работают от зари до зари, строят плохо, зато недорого и всегда под рукой. За ними нужен глаз да глаз, чуть отвернёшься — чего-нибудь стащат. Один такой мальчишка, увидев меня впервые, вдруг превратился в соляной столп. Как выяснилось, я ну очень похожа на его жену в Новосибирске, которую он бросил с маленьким сыном, — так похожа, что он в первую минуту просто решил, что я — это она, только косу обрезала (но я вообще подозреваю, что все мы для них на одно лицо, — как и они для нас). Так этот паренёк, желая обольстить, через час спёр откуда-то и принёс мне — «в подарок, в подарок!», и райская улыбка, и ритуальные танцы бедного рая, — два листа гремящего кровельного железа. «Тебе годков-то сколько, Рамазан?» — поинтересовалась я, потрясённая невольной пародийностью сцены. Он и ответил примерно как Гюльчатай на тот же вопрос товарища Сухова — загибая пальцы. «Ты вот что, сынок, — я готова была ко многому, но к такому повороту сюжета — нет. — Ты, сынок, обратно железо отнеси. Мои мальчики постарше тебя будут…» — «А разве Рамазан не может быть твоим мальчиком? — и смуглое лицо опять расцвело блаженной улыбкой. — Главное — не сколько лет. А любовь». Не найдясь что возразить, перевожу разговор на другую тему: «Жене письма пишешь? Деньги шлёшь?» — «Зачем? Она сама работает, она же русская». — «А сынок?» — «Вырастит. На меня похож…» После чего и был отправлен восвояси. Уйти-то он ушёл, хотя ещё пару раз наведывался — а вдруг?.. — но листы бросил, так они до сих пор у меня и лежат, я не знаю, кому их вернуть. Не вешать же объявление: «Господа, у кого пропали 2 (два) листа кровельного железа, обращаться по адресу…»

Другой рабочий долго пытал меня, «как снять жену в России». Я пробовала объяснить ему, что «снимают» — проституток, а жена — это когда женятся. Не понимает. Говорит: нет, мне на год-два, жену надо снять. Ты журналистка? Ну напиши в газете объявление: сниму жену на год. «А сам?» — любопытствую я. — «Писать не умею». — «Как???» — «Да с шести лет вот работаю…»

Бригадиром у них — поразительной красоты парень двадцати трёх лет. Бывают у таджиков такие лица с идеальными восточного изящества чертами; вот только у Джека будто срезанная нижняя челюсть всё портит. Его все знают по имени Джек. Настоящее имя, конечно, другое. Все они часто называют себя для дачников Аликами, а этот — Джек. Ну, немножко по-другому, но назовём его так: не нужны ему лишние неприятности. Бригадиры обычно имеют законную временную регистрацию, рабочие — нет; а вы попробуйте её получить, а я на вас посмотрю… Ментовскую машину, которая регулярно объезжает посёлок, они знают по звуку мотора. Когда они впервые, работая у меня в саду, бросились вдруг вглубь участка, падая ничком в высокую, некошеную траву, я растерялась; оказывается, в переулок въезжали менты. Как увидят — штраф с каждого; сколько раз в день увидят — столько раз и оштрафуют. Бригадир отвечает за минимизацию количества таких встреч и ездит выручать, если что. С ментами у Джека соглашение: в месяц за каждого члена бригады плачу столько-то, а вы сверх того уже взяли втрое… Джек может выручить и какого-нибудь казаха, как в прошлом году, когда к тому в электричке пристали скинхеды, и оба, Джек и казах, загремели в отделение, а скинов не тронули. Такие кошки-мышки, в которых таджики всегда проигрывают деньги, но выигрывают возможность работать. Потому что на родине — полная нищета и отчаяние, голодные семьи, работы нет. Впрочем, Джек считает, что разделение на богатых и бедных — нормальное явление, только очень хочет стать богатым сам.

В Подмосковье таджики живут, то арендуя бедные дачки, то в каких-нибудь железных гаражах, раскаляющихся на жаре до невозможности дышать. У Джека на руке обручальное кольцо. «Большая семья? Жена, и детки есть?» — спросила я. Он рассмеялся белозубо: «Нет, хитрость». Уже несколько лет Джек живёт здесь с русской девушкой, прислугой новых русских. Она настаивала на законном браке. Поехал домой, говорит Джек, спросил старшего брата — отец с матерью умерли… — От чего? — От живота. — Холера? — Да Аллах его знает… А брат сказал — нет, женишься только на таджичке. Вот купил кольцо себе, вернулся — говорю ей: всё, меня женили, с тобой в брак вступить не могу. Ну она и так со мной живёт, улыбается он ещё шире. «Но и вправду — зачем мне русская жена? — и взглядывает на меня лукаво. — «Ну как же, — говорю, — европейцы, например, ценят русских жён, они смирные, работящие». — «Да? — изумляется Джек. — Русские женщины — ленивые и развратные. Вот у нас женщины и на базар без мужчины выйти не могут, а у вас — вон, сама за рулём, бесстыдница, куда хочет, туда едет…»

Новые русские живут, полагаю, неплохо — но за забором не видно. Во всяком случае, могут позволить себе, наняв таджиков, не заплатить им за работу — и ничего не сделаешь, у богатых охрана, к ним не подойдёшь, в случае чего — менты на их стороне. Таджики живут здесь в тройном рабстве: они рабы своих рабовладельцев, наших ментов и новых русских. А мы, старые русские дачники, поживаем тут так себе. По сравнению с таджиками так просто замечательно. Отдыхаем мы хорошо. Устаём только очень.


Жарко

Жить надо ночью.

Ночью надо жить. Когда спадает жара, и становится можно дышать, и светит луна в красном ободе от пережитого зноя. Луна всегда обещает и никогда не исполняет обещанного, и это отрадно. Потому что воплотившаяся мечта — самая гнусная вещь на свете.

Ближе к рассвету, может, и напишется что-то путное — зимой-то всё написанное ночью уже утром идёт в корзину. И падают сливы в саду, и опять обещают свежесть — надо только чуть-чуть подождать, немного, всю жизнь, — и дорога в город.

А в городе духота, все сошли с ума. Он пошёл погулять с собакой, позабыв её дома, но взяв поводок. Водители за рулём очумели вконец. И зной, и марево, и заблудилась коллега трижды, идя на работу, и слова расплываются на бумаге кляксами, не желая складываться в пристойные фразы, и даже привычные офисные склоки увяли, умученные жарой. И вечер, и вываливаешься из города как из шкафа, и приползаешь к смешному домишке в уповании на луну и ночь. А в орешнике скалится белка — руки-в-боки, — цокает, и верещит, и не уходит. Я сказала ей: это мой орешник, и я хочу свой законный орех. Но она понимать не желает и глядит на меня с ненавистью, и я бреду на крыльцо без орехов, падаю в кресло. И сижу не сказать чтобы очень долго и не сказать чтобы вовсе недвижно, и, открыв, наконец, глаза, вижу мышь у самой ноги — она тоже спятила и подошла ко мне, как собака, ткнувшись мордочкой.

А потом идёт дождь, и раскрыто всё настежь, наотмашь, и влажно, и парко. А в дверь с веранды доносятся звуки — странные такие чмокающие шлепки по линолеуму, и вдруг рвётся куда-то стоящий на полу целлофановый открытый пакет с бутылкой воды — судорогами, живой, и, наконец, в последнем рывке выход найден, — и кто сказал, что выхода нет? — и лягушка прыгает на меня, ошалевшую вместе с ней. Этим лягушкам противопоказаны тропики, как и мне. Они пьянеют от них — как и я.

…И снова проснулась в семь тридцать утра, будто кто-то толкнул, потому что человек обо мне подумал в ту минуту с великой тоской, и опять ему мнилось, что я зову, и метнулся, чтобы увидеть, и не нашёл. И уже в середине бесконечного дня: «Касание губит. Телесность тесна». — «Меня воскрешает». — «Я сегодня сугубо спиритуальна». — «Ты всегда спиритуальна, не ври». — «Меня нет. Я просто тебе снюсь». — «Ты всегда снишься. И всегда слишком есть. И вообще ты всегда вся слишком…» Всё. Отбой. Конец связи. Что-то на линии, или деньги закончились, или терпение, это неважно. Этой связи давно конец, но на том конце этого не знают. Прости, слишком жарко.

…Жить надо ночью. Днём надо спать. Ведь днём мне снится, что мне снится, что я, наконец, проснулась.


Письма из лета

Милый друг, я пишу тебе только летом, потому что только в это время года выпадает возможность хоть ненадолго уйти из бесконечной суеты и бешеного ритма жизни и предаться неспешному ощущению жизни как таковой. Вести машину и быть сосредоточенной на вождении — значит не видеть дорогу, как это ни парадоксально звучит, вернее видеть её технологически — поворот, объезд, тупик, — а не как путь и путников. Такое модное слово «технологии», и если думаешь лишь о технологических «как», убиваешь «что» и «зачем».

…Запах бензина и плавящегося на жаре асфальта — запах абсолютной безнадёжности. Пространство перенаселённого города становится совсем безжизненным — дешёвые дезодоранты, человеческий пот и бензин с асфальтом составляют коктейль, просто вопящий об отсутствии даже полого топоса, потому что полость предполагает наличие границ, за которыми, быть может, есть жизнь, а тут — ужас безграничной пустоты, остановившегося времени и вечной смерти. Чужие и чуждые запахи обрушиваются на тебя как удар, нагло вторгаются в твоё личное пространство, и оно съёживается и умирает, и ты нигде.

Забить эту невыносимость, обобравшую мир на десять миллионов прекрасных ароматов. Курить. Курить. Нигде столько не куришь, как в Москве. Курительный город, сказал как-то друг.

Странное дело: город, где живёт когда-то отчаянно любимый человек, как и все города на свете, имеет свой запах, который, если попытаться разложить его на составные части, тоже сочиняется из испарений ненавистного бензина, а ещё перегретого металла и волжской влаги. То ли река тому причиной, то ли реликтовый лес на берегу, то ли потому, что согрето там небо тёплым дыханием дорогого человека, но это волшебный запах. Я всегда ношу его с собой где-то на самом донышке памяти и достаю, чтобы вдохнуть, когда становится нечем дышать.

Нет ничего интимнее запаха. Зрение, слух, вкус и осязание запредельно вульгарны сравнительно с обонянием и всегда лгут. Нет, из запахов тоже можно соткать себе маску, но тут уж всегда различимы лик и личина, своё природное и искусственный хитон\хитин. Запах-для-себя и запах-для-других — для дистанцирования от навязчивых и слишком любопытных. Сандаловое дерево — аромат-для-себя, тот самый, которым благоухал мамин веер и который дарил девчоночьи глупые мечты о будущей взрослой райской жизни, — тёплый, разнеживающий, открытый и невероятно чувственный, я это ощущала всем существом своим, хотя что такое чувственность, тогда и понятия не имела. Но, чуть повзрослев, купила крошечный флакончик духов «Индийский сандал» — конечно, бедную копию того, настоящего сандалового запаха маминого веера, — которыми капнула на запястья, ожидая визита нравившегося мне мальчика, и мальчик сказал: «Какой ужасный запах! Есть хорошие духи, посоветуйся с… она такими пользуется», — и назвал имя моей соперницы, к которой потом и ушёл. И правильно сделал — раз сандал не запах его девушки, значит его девушка — не я. Он был красивым и добрым, этот элегантный исполнитель бальных танцев, инженер по профессии, ныне подвизающийся на «Эхе Москвы», но сандаловый запах оказался ему не по росту.

Другой аромат-для-себя — запах горького апельсина. Он утешает и успокаивает, но заставляет функционировать мозг в отличном рабочем режиме: обостряет внимание, будит ассоциативные связи, и мир предстаёт благожелательным пространством, где за любым поворотом вдруг делаешь небывалые открытия, и от восторга кричат лёгкие.

«Чёрный ирис» — аромат-для-других, сдержанный, холодный и деловой, призванный создавать приемлемое расстояние и не подпускать слишком близко.

Сосуществование запахов-для-себя и запахов-для-других различимо и понятно без слов родным по духу/дыханью и интригует чужих: они чувствуют тут тройное дно, но хитон/хитин всё-таки принимают за подлинное. И попрекают айсберговой ледяностью, как если бы попрекали тем, что человек выходит на улицу в одежде, а они требуют стриптиза, уверяя, что стриптиз и есть настоящая честность, чтобы потом закричать: а королева-то голая!..

Нет, вон из Москвы! Закрыв глаза, заткнув уши, ориентируясь, как животное, которое не обманешь, только по запахам. Аромат нагретого металла, кусочек тайно поминаемого волшебного запаха волжского города — рельсы, пригородная электричка, невообразимая какофония: пирожки с мясом неизвестной породы, стоячий ветер из окна, пломбир, селёдка из пакета соседа, пот, пот, пот — воробьиный мальчишеский, терпкий мужской, — копчёные куриные окорочка, «Шанель № 5», столь же нелепая тут, как оперная ария на колхозной улице, старушечий запах бедной плоти — тот же, который, потерев рукой руку, деревенские мальчишки дают понюхать друг другу: «покойником пахнет…», — и вдруг нота бабушкиной «Красной Москвы», духов, вобравших в себя запах кожаной портупеи, какой-то ребристости, зубчатости/зубастости, сапог и парадов, улицы Горького и квартиры моих до слёз милых давно ушедших стариков в доме напротив Центрального телеграфа.

Впрочем, «Шанель» и «Красная Москва» едут только до Переделкина, далее — без остановок: Nivea, мужские носки, мыло душистое «Земляничное», мыло «Хозяйственное», вовсе без мыла навсегда… Курить, курить, курить, курить запрещено, дым от «Примы» столбом в тамбуре — и страшная сладкая струя, из-за которой я едва не потеряла сына, — «травки». Не той, к которой я сейчас бегу, живой и живительной, а дурман-травы, с которой уходят в мир, где никогда не растёт трава и не бывает ничего живого.

Мой полустаночек. Наконец можно вдохнуть. Смолистый еловый, лиственный берёзовый, травяной вдох. Аромат спелой груши, она пахнет лимоном с корицей, и свежайший — черешни, которыми я угощаю своих строителей. Белорус Толя, гениальный конструктор, народный умелец, бывший танкист небольшого росточка, лопоухий симбиоз Левши и хитрована — Гомель, женитьба, армия, развод, севера, севера, алкоголизм, семья, многолетняя шабашка в Москве и под Москвой, и нет у него проблем, вернее для всех проблем тут же находятся способы их разрешения, — почему-то пахнет настоящим мужчиной. Не потом, не одеколоном, не устрицами — не знаю, какие это феромоны-флюиды, неразложимо. А деревенский парень молдаванин Вадим, двадцати одного года от роду, большой и плотный, — отчего-то грудным молоком, как младенец. Чай с бергамотом для маляра-украинки с высшим финансово-экономическим образованием, которая уже шесть лет, по двенадцать часов в день, без праздников и выходных, шабашит в России, потому что на зарплату не прожить, — но марку чая она угадывает по запаху, несмотря на то, что постоянно работает с красками; графиня в спецовке, принцесса на горошине, потомок известного аристократического рода. Построенные её прадедами школа под Винницей и винзавод в Харькове стоят и работают до сих пор, все предки репрессированы, кто расстрелян, кто выслан, и потому моя графинюшка родилась уже в Ташкенте, откуда опрометью, бросив всё, когда начались репрессии против русскоязычных, составлявших тогда семьдесят процентов населения города, бежала в 90– е на Полтавщину… Удивительный мы всё-таки народ. В ХХ веке не было у нас поколения, которое миновали бы войны или другие испытания на слом. А мы всё живём. Как ваньки-встаньки. Счастлив тот, кто, и утонув по пути, знает хотя бы, что плыл к берегу.

…Головокружительный запах стружки и парного молока, сваренной «молодой» картошки и книги, которую давно мечталось прочитать, — ты знаешь, как чудесно пахнут книги? От старых книг веет осенним плодоносным ароматом любовно выношенной, как дитя, мысли, разделённой с другими, ароматом торжественной трапезы, истинного единения с родными людьми — со-участия, причастности/причастия, евхаристии прошлой живой жизнью, — и она жива твоим личным прикосновением. А новые книги с едва просохшей типографской краской пахнут первым свиданием, весенним сиреневым ожиданием главной встречи — или жаркой лихорадкой поисков клада, всегда неожиданного и так чаемого, как глоток послегрозового озона в пустыне.

Сумерничать в саду до звезды, беседовать с подругой о сокровенном под земляничные и малиновые ароматы, под таинственные шорохи трав, и шёпот липы, и поскрипывание трёхсотлетних дубов. Приглушённый ночью запах липового цвета и сладкий — укоризненно покачивающего головками шиповника. И хочется смотреть и вслушиваться, и касаться нежно смоляной пружинящей слезинки ели, и слизывать с губ вкусные дождевые капли. Запомнить. Положить на заветную полочку памяти, рядом с тем волшебным запахом. Не забывать, что за границами полого топоса существуют живое время, живое пространство и жизнь вечная.


Реликтовый лес

В. П.

Они шли сквозь реликтовый лес, насквозь пронизанный солнцем. Сосны были такие огромные, что даже верхушек их не было видно. Лес этот был, когда их не было, и он будет, когда их не станет. Вечность, в которой ничего не начинается и ничего не кончается, а всё только пребывает. Но она была тогда слишком молодой и глупой и думала, что есть прошедшее, настоящее и будущее и что нельзя прощать прошлое, следует тревожиться о настоящем и устраивать будущее. Она не читала ещё тогда блаженного Августина, который писал, что есть только три времени — настоящее прошлого, настоящее настоящего и настоящее будущего — и все они пребывают в душе: «в тебе, душа моя, измеряю я время». Она безумно боялась, что вот кончится это настоящее счастье и больше не будет ничего — ни времени, ни пространства, ни самой жизни. Сердце отказывалось верить, что вот такая, как её, любовь, может остаться безответной, что костёр пылает только в ней и не зажжёт его никогда. Никогда — это слово казалось ей самым страшным на свете: это пустота, самое пустое Ничто из всего самого пустейшего, пропасть без дна и надежды. Она не знала тогда, что всё, что было, никуда не девается, а так и остаётся там, где мы его оставили. И в каждый момент времени, этого смешного времени по часам на руке, можно туда вернуться. И не знала, что потом он положит её письма в дупло реликтового дерева, чтобы они не попались на глаза будущей жене, а дупло вберёт в себя её любовь и вознесёт вместе со стволом ввысь, к небесам, и она останется там, в дереве, той же, молодой и глупой, но только приобретёт статус вечности, всего-навсего.

…Она поняла это, наконец, через тридцать лет. И любовь, пусть не имевшая сказочного хэппи-энда, но случившаяся, случившаяся! — какое счастье, могла бы и миновать не глядя, как минует многих на этом свете. И все радости и печали, что постигли их потом, в их отдельной жизни, и тепло, и радостный блеск других глаз, и чудо рождения детей, и ужас нерождения, и рука матери, и лёгкое дыхание понимания человека, когда главное — что он есть на свете, и уже не важно, с тобой, без тебя ли, они — есть. И она растворялась в благодарности — в несказанной благодарности ему и Богу за то, что жизнь — есть, и за то, что она так странно устроена, что всё, что считалось главным, оказывается пустяками, а главное — оно всегда с тобой.


Часть вторая. Основной инстинкт по-русски


Проблема пола в современной культуре 1

«Она выпиваа, но Тэккерей не знал об этом».

Г. Честертон об описании характера, сделанном Тэккереем.

«Человек никогда не совпадает с самим собой… подлинная жизнь личности совершается как бы в точке этого несовпадения человека с самим собой, в точке выхода его за пределы всего, что он есть как вещное бытие, которое можно подсмотреть, определить и предсказать помимо его воли,»«заочно». Подлинная жизнь личности доступна только диалогическому проникновению в неё, которому она сама ответно и свободно раскрывает себя».

М. М. Бахтин

Сегодня все мы, независимо от половой принадлежности, живём в маскулинной, или, по терминологии, принятой в американской литературе, патриархатной культуре. Это культура, созданная мужчинами и для мужчин, ориентированная на определённые образцы духовного и нравственного развития, представления о норме, политические и идеологические стереотипы, отношение к миру вообще, короче говоря, это — маскулинная парадигма. За редчайшими исключениями, творцы её — мужчины, и критерии её создания также маскулинны. Историей общества считаются мужские деяния: войны, походы, завоевания, — и писалась история так же — мужским пером. Теперь эта вынужденная «омужчиненность» в понимании истории свойственна и женщинам, ибо другой истории — о женских делах и женским оком увиденной — пока не написано.

Знакомая учёная дама жалуется на психологические трудности профессии: чтобы сделать хороший перевод древнего исторического текста, нужно вжиться в чувства, которые испытывал автор. А он жил две тысячи лет назад. Там всадники несутся, как дикие звери, с рыком и лязгом, а моя современница за сердце хватается; там двадцать тысяч врагов убито, ликует автор, остальные спаслись бегством — ну, хоть кто-то жив остался, слава Богу, шепчет замученная переводчица, принуждённая переживать несвойственные ей, сильные мужские эмоции из-за людей, которые, хотя и спаслись когда-то, все давным-давно умерли, а вот жалко…

Но и там, где это можно и нужно, непросто даётся женщинам женский взгляд на вещи: он упрятан под навязанным цивилизацией мужским. С. Алексиевич, собирая женские свидетельства о войне, по её собственному признанию, столкнулась именно с этой проблемой. Только женщине присущее видение событий приходилось раскапывать из-под мощного слоя мужских «очков».

Эталоном способностей, умственного и душевного развития в современной психологии являются мужские способности и развитие, и женщины, как правило, оцениваются в исследованиях по мужским меркам: эмоциональности, мол, в них больше, чем в мужчинах, логичности — меньше и т. п. Мужчина, таким образом, выступает нормой человека вообще, судьбою женщины при таком подходе становится как бы аномальность.

Творцы философии, поэзии, музыки, живописи, религии, политики за редкими исключениями — мужчины, и цивилизация наша, как она сложилась, — цивилизация мужская. Перед женщиной, стремящейся жить в ней и действовать, стоит альтернатива: или самой стать «мужчиной», т. е. принять маскулинную парадигму с её образом мысли и деятельности, или лишить цивилизацию её маскулинного характера. Массовым явлением пока стало первое.

Женщина XX века вошла в культуру. Каково же ей там приходится?

Основа основ культуры — человеческие отношения. Рассмотрим поэтому вещный мир женщины и отношение её с Другим. Что составляет мир вещей, предназначенных для женщины и ей вменённых?

«Перед трюмо или перед осколком стекла с сумочкой вечной, с задачей своей непростою, эдак и так изгибая хребет, как пчела, трудится женщина вся над своей красотою. Тоненькой кисточкой пишет она по лицу древние символы, знаки, историю рода, лёгкой пуховкой махнет, собирая пыльцу, воск так податлив, потомкам накоплено мёда! Щипчики, пилочки, кремы, помада, букет красок и запахов — розово, тонко, беспечно…»

Это — свидетельства женской поэзии, стихи О. Николаевой.

Моя современница, однако, владеет не только будуарным парфюмерно-косметическим набором вещей, но, объединив в мезальянсе вещные миры наших бабушек, обладает и другими предметами. Это предметы и занятия, связанные с едой, постелью, одеждой, интерьером дома, а также — отмечу отдельно — «бесполезными», но социально престижными вещами, такими как книги, картины (по статистике, и бОльшую часть посетителей выставок изобразительного искусства составляют женщины — старшеклассницы и дамы среднего возраста). Итак, изящное соединение поэтического ажура-абажура с прозаическими колбасными изделиями стало символом женщины в современной культуре.

Как отмечал Г. С. Кнабе, до середины XIX века вещь не была носительницей личностных, индивидуальных смыслов, знаком внутреннего духовного мира человека. Позже она обретает такое значение. (Интересно, что мужской мир XX века не имеет своей вещной атрибутики. Попробуйте составить ассортимент вещей, которые бы выражали мужской мир. Очки, бритва, лопата?.. Не получается. Но это в скобках). Итак, определённый набор вещей символизирует в культуре женское. Каков этот набор, мы уже видели. Он неслучаен, ибо в основе женского вещного мира, созданного патриархатной культурой, лежит отношение к женщине как к вещи. Вещь используют для целей, лежащих вне её: как орудие труда, как игрушку, как средство получения тепла, света и т. д. Вынутая из контекста своей утилитарной среды, вещь обесценивается, ибо цель вещи — вне её, а не внутри. Вещь не может быть самоцелью, ибо тогда она уже не вещь. Человек не может, не должен быть употребляем наподобие вещи, потому что тут он перестаёт быть человеком.

Впрочем, отношение к человеку как к личности, идея его самоценности, уважение к индивидуальным особенностям и достоинству возникают в культуре только с появлением гуманизма как теории и реального социального движения, т. е. с эпохи Возрождения. В XVIII веке И. Кант провозглашает безнравственным отношение к человеку только как к средству, как к вещи. Буржуазная цивилизация с ее культом практицизма, утилитарности — не лучшая почва для того, чтобы в жизни взошли эти теоретические семена. И всё же идеи не горят. Протест против вещного отношения к человеку — это отрицание сведения сущности человека к набору полезных функций, в каждой из которых он принципиально заменим, это утверждение уникальности каждой личности. Правда и то, что плоды такой антивещной революции в понимании человека достались прежде всего и опять-таки мужчинам. Утверждалось достоинство личности — но личностью для общественного сознания оставался только мужчина. Призыв к свободному развитию разума и нравственности — это призыв, исходивший от мужчин и обращённый к мужчинам.

Человека формирует его социальная среда, отношения в этой среде. Однако человек — не пассивный продукт влияния общества, но и активный его преобразователь. Поэтому, делом опровергая правомерность мужских дискуссий на тему «Человек ли женщина?», в XVIII веке зародилось феминистское движение. Его история, включая и день сегодняшний, знала завоевания и поражения, феминизм мог быть социально прогрессивным движением или вырождаться в крайние, уродливые формы, и тем не менее это было фактом всемирно-исторического значения, знаменовавшим пробуждение женского самосознания, становление женщины как личности.

Вхождение женщины в культуру — это превращение её из объекта в субъект истории, из существа, с которым всё только происходит, в деятеля, творца событий. Конечно, и в своей предыстории женщина реально не была только привычно второстепенным «тылом»: чего бы стоили все мужские и «главные» «фронты» без этакой «второстепенной детали»? Они бы тут же потеряли не только своё «главное» значение, но и вообще исчезли бы как факт. И в этом смысле всегда для истории мужчины и женщины были равновелики, хотя и неравны между собой. Но именно осознание своего реального положения и перспектив делает женщину настоящим субъектом культуры.

Октябрьская революция, уничтожив старый социально-экономический строй, формально дала женщине экономическое и юридическое равенство, равенство по закону. Однако равноправие мужчин и женщин — ещё не социальное их равенство и уж тем более не духовное. Причины общеизвестны, и нет нужды останавливаться на них подробно: двойной рабочий день современной женщины (дома и на производстве), необходимость сочетания материнства и трудовой деятельности, бытовые трудности, гораздо более сказывающиеся на жизни женщин, чем мужчин, и т. д. Поэтому женщина продолжает оставаться вещью, средством, пытаясь осознать в то же время себя личностью. Женщина вошла в культуру, а мужчина продолжает относиться к ней так, как будто её история и не начиналась. Но об этом чуть ниже.

Ещё в XVII столетии Лабрюйер полагал: «На учёную женщину мы смотрим как на драгоценную шпагу: она тщательно отделана, искусно отполирована, покрыта тонкой гравировкой. Это стенное украшение показывают знатокам, но его не берут с собой ни на войну, ни на охоту, ибо оно так же не годится в деле, как манежная лошадь, даже отлично выезженная».

Собственно человеком в культуре считается мужчина. Для всей истории культуры характерна дуалистическая диалектика, с помощью которой описываются женское и мужское начала:

МУЖСКОЕ/ЖЕНСКОЕ

Твердое/мягкое

Сила/слабость

Свет/тьма

Число/неисчислимое

Разум/неразумие, глупость

Рациональное/эмоциональное

Активное/пассивное

Правда/ложь

СВОЁ/ЧУЖОЕ

Перечень оппозиций можно было бы продолжить, но достаточно.

Известно положение ныне немодного К. Маркса: «Лишь отнесясь к человеку Павлу как к себе подобному, человек Пётр начинает относиться к самому себе как к человеку». Человеческое отношение — это отношение к Другому как к себе подобному. Здесь важны оба оттенка выражения: отношение к Другому как к себе подобному, а не к чужому, и отношение к Другому как к себе подобному, а не тождественному. Ибо отношение к Другому как к чужому воспроизводит древнюю патерналистскую оппозицию «свой/чужой» со всеми вытекающими из этого мироощущения практическими последствиями; отношение к Другому как к тождественному себе происходит из монологизма опять же патерналистского толка и кончается крахом отношений вообще — ибо тождество такое невозможно, — нетерпимостью и ненавистью («весь мир пусть будет как Я, а если он не таков, пусть провалится в тартарары»).

Относится ли человек к себе как к человеку, зависит, повторю, от того, относится ли он к Другому как к себе подобному; рассмотрим в связи с этим типичные отношения в нашей культуре: женщины к женщине; женщины к мужчине; мужчины к женщине; мужчины к мужчине.

Как уже отмечалось, женщина в культуре XX века объективно выполняет две противоречащие друг другу функции, прежде разделённые: рабочей силы и «украшения жизни». Функция рабочей силы также внутренне противоречива, ибо женщина в качестве домашней рабочей силы выбрасывается из социальной жизни и коммуникации, что равносильно ее «гражданской смерти»; женщина в качестве общественной рабочей силы втягивается в гражданскую жизнь с её мужскими ценностями достижения, приоритета, жёсткости и иными гражданскими доблестями.

Нередки случаи распределения, разделения: одни женщины, работая в общественном производстве, ориентированы в основном на дом; другие, и имея семью, основные силы отдают карьере. Однако громадная масса женщин вынуждена разрываться между тем и другим, неся бремя неудовлетворённости как в одной области жизнедеятельности, так и во второй. Такая внешняя и внутренняя разорванность бытия и сознания ведёт к социальной напряженности в отношении женщины к женщине: граждански ориентированные женщины склонны презирать «домашних клуш», последние отвечают им взаимностью. Это — отношение к Другому как к чужому. Отношения внутри каждой группы неоднозначны, отношение к другим представительницам своей группы как к подобным себе хотя и встречается, однако редко, нетерпимости к инакомыслию и инакодействию и здесь хватает с избытком. Социально-психологическим медиатором для этих двух групп женского населения, составляющих рабочую силу общества, может выступать негативное отношение к третьей, одевающейся «от Зайцева», ориентированной не на дом и не на общественное поприще, а на «жизнь».

Но все три женских типа — порождение патриархатной культуры, и в этом смысле общество имеет то, что заслужило. Уже из вышеприведённого списка, маркирующего женское и мужское начала, видно, что женщина воспринимается как аномальный мужчина, иными словами, культура культивирует те качества в женщинах, которые противоположны её, культуры, идеалу мужчины.

Мудрец сказал: «Мы называем непостоянной женщину, которая разлюбила; легкомысленной — ту, которая сразу полюбила другого; ветреной — ту, которая сама не знает, кого она любит и любит ли вообще; холодной — ту, которая никого не любит».

Женщине отказывают в праве быть личностью, когда заявляют, что женское — это природное, мужское — культурное; мужчина — создатель нового, женщина — хранительница старого, уже открытого (меж тем, как писал Э. Ильенков, «неповторимость подлинной личности состоит именно в том, что она по-своему открывает нечто новое для всех»). У женщины тем самым отбирают даже характер: «у подражателя (в сфере нравственного) нет характера, ибо характер состоит именно в оригинальности образа мыслей» (И. Кант). Индивидуальность, не имеющая общественно значимых форм, склонна к вычурности, капризу, приоритету внешнего над внутренним, истероидности в поведении.

Современное отношение женщины к мужчине также не может быть охарактеризовано как отношение к себе подобному. Мужское отношение к себе как к вещи, функции женщина проецирует и на своё отношение к мужчине.

Если, согласно расхожей мужской мудрости, время проводят с женщиной— «украшением», а женятся на «домашней», то и женщина требует себе рыцаря и добытчика — хорошо бы в одном лице, но можно, на худой конец, — и в разных. Сочетание этих качеств «в одном флаконе» — задача объективно труднодостижимая, и то, что для образа «рыцаря» определяется как мягкость, интеллигентность, перекочёвывая в образ добытчика, начинает восприниматься как мягкотелость, «неумение жить», мужественность рыцаря обращается в мужланство добытчика; способность обеспечить высокое материальное положение семьи нередко конфликтует с благородными качествами «рыцаря», такими как честь, достоинство, бескорыстие; экономико-бытовая изворотливость вступает в противоречие со стойкой бескомпромиссностью и т. д. «Мужчины — вымерли», — констатируют женщины. Немудрено… И это — такое же следствие маскулинной культуры, как и отношение женщины к женщине. Печальный парадокс заключается в том, что социально ориентированная, деловая женщина делает себя, конечно, по образу мужчины, ибо иного гражданского идеала в патриархатной культуре нет. Маскулинизированные женщины, взявшие за образец свободу и независимость вместо заботы, эмоциональную фригидность вместо душевной теплоты — такое же уродливое явление наших дней, как и феминизированные мужчины. Это вообще две стороны одной медали. Женская эмансипация, проходящая согласно данной модели, — плод от древа патриархатной культуры, продолжающий воспроизводить ситуацию, его породившую.

Преобладание женщин — в основном, по-видимому, «домашней» интенции или «комиссарского» типа — среди наших учителей имеет следствием массовое производство девушек— «украшений» (как реакцию отторжения образа задёрганной и крикливой, плохо одетой учительницы) и женственных (по типу «домашних» женщин) юношей.

Пришла пора женщине заговорить с миром, утверждает поэтесса Лариса Васильева. «Что она может сказать миру, эта заговорившая женщина?» — издевался поэт Ю. Кузнецов. При всей оскорбительности тона проблема обозначена верно: важно, к а к а я женщина «заговорит с миром» и ч т о она скажет. Ведь может потребовать в качестве революционной перестройки расширить издание книг по кулинарии и срочно создать кодекс нравственности по принципу — давайте жить дружно… Иная грезит о том, чтобы женщина вновь стала средой для мужчины (была такая телепередача «Мужчина и женщина» в цикле «Институт человека»), а самые радикальные, пожалуй, будут «прогрессивно» вещать о необходимости запрета на женское участие в общественном производстве, что, понятно, и невозможно, имея в виду процент женщин среди работающей массы населения, и утопично: захотят ли этого женщины? Другое дело, что общество, развивающееся по демократическому и гуманистическому пути, обязано создать для женщин возможность выбора: как и сколько трудиться, по какому графику, только дома или в сфере общественного производства и т. п.

Типичное отношение мужчины к женщине описано достаточно подробно в феминистской литературе. Предложу здесь лишь краткий очерк.

Посмотрим, «из чего только сделаны» женщины, по мнению мужчин. По большей части — из самых мерзких представителей фауны, отвечает Семонид Аморгский (VII — VI вв. до н. э., Древняя Греция). Одни сотворены из свиньи и унаследовали ее навозный образ жизни, другие — из коварной лисы, третьи — из собаки; кроме того, «из комьев земляных», «из волны морской» («двоится ум её»), осла, коня, обезьяны. Единственный положительный тип женщины в этой классификации — женщина, созданная из пчелы (вспомним стихи О. Николаевой, где соединились пчелино-рабочие достоинства с прелестями женщины— «украшения»). Её главные достоинства: она приносит достаток, сильное потомство, избегает общества подруг. И если, по мнению некоторых авторов, первым теоретиком феминизма был Платон (V — IV вв. до н. э.), то первый теоретик антиженской позиции, вероятно, Семонид.

Женщина сотворена, согласно многим преданиям, иным способом, чем мужчина, и не просто иным, а — низшим: из другого, худшего материала — грязи, животных, ребра мужчины и т. п. Какова же она? О, она обольстительна и отталкивающа одновременно, без неё нельзя обойтись, но и жить с ней тоже невозможно: она хитра, коварна, лжива, связана с дьяволом.

Римский поэт Ювенал (I — II вв. н. э.) полагает, что «едва ли найдётся тяжба, в которой причиной ссоры не была бы женщина». Эту же характеристику подхватывает французская пословица «ищите женщину», утверждающая слабый пол в качестве первичной причины бедствий и преступлений. «У большинства женщин нет принципов», — поучает Лабрюйер в XVII веке. Один из литературных героев романа И. С. Тургенева «Рудин» в связи с любым несчастьем спрашивает: «Как её зовут?» «Баба с возу — кобыле легче», — гласит русская пословица.

В привилегированных слоях общества средневековой Западной Европы появляется образ Прекрасной Дамы, однако её любят как бесплотный идеал, с реальными же дамами в массовом, так сказать, порядке обращаются вполне варварски.

В истории, написанной мужчинами, — а ведь только такая история и написана, — женщина является причиной войны (вспомним Елену Прекрасную, похищенную Парисом, что послужило поводом к Троянской войне), средством достижения целей, не связанных с нею как с личностью (детородных, производственных и др.), наказанием за грехи, самим грехом, а также наградой доблестному творцу истории — мужчине: «Кричали женщины ура и в воздух чепчики бросали» (А. С. Грибоедов).

Мужчины, решая свои задачи — управление государством и развитие промышленности, ведение войны и заключение мира, — облекали их в женские телеологические одежды: «герои и вожди» у Семонида «сошли в подземный мрак в борьбе за женщину». По мнению русского философа Н. Ф. Фёдорова (XIX в.), повинная в соединении полов женщина — источник вражды, милитаризма и развития промышленности, работающей на европейский «культ женщины» (производство нарядов, парфюмерии и т. п.), что ведёт к ненависти и разъединению людей (читай: мужчин; кстати, у Н. Ф. Фёдорова идет речь об общем деле сынов — о воскрешении отцов; как обстоит дело с дочерьми и матерями — неясно, вернее, имея в виду контекст, вполне ясно).

Поскольку семья в обществе — экономическая ячейка, постольку в среде низших классов жена ценилась физически здоровая, выносливая и крепкая — ведь относились к ней как к производительной силе, и другим это отношение и быть не могло, таковы законы истории. В культуре господствующих классов идеал складывался иной: слабость, утончённость, искушенность в искусствах, обладание капиталом — его черты. Однако общим в обоих случаях остаётся отношение к женщине как к вещи.

Для современной отечественной публицистики, занимающейся женской темой (авторами могут быть люди разного пола, но в целом доминирует мужской взгляд), характерны биологизаторство и поиски вечной сущности человека — дабы привести, наконец, в соответствие эту вечную сущность и общественные условия. Метафизичность и выведение типа культуры из специфики мозговых полушарий служат обычно всё той же патриархатной позиции и приводят к ожиданиям и прогнозам о том, что перестройка и дальнейшее развитие общества — эпоха становления Мужчины (!).

Проанализируем идеологию этого подхода на примере концепции Ю. Б. Рюрикова, ибо последняя, адекватная структурам современного обыденного сознания, была чрезвычайно популярна у массового читателя.

История отношений мужчины и женщины представляется Рюрикову в виде триады. Во времена Платона — «золотой век», сплав понятийно-логического и образного постижения мира, для каждого указывается соответствующее полушарие головного мозга; в другой работе Ю. Б. Рюриков утверждает, что левое полушарие — мужское по своей сути, правое — женское (примечание 2011 года: эти взгляды бытуют и по сию пору. — А. Я.). Итак, Античность — это идеальное слияние двух типов мышления (из-за недифференцированности полушарий у Платона?) и двух полов, своеобразный гермафродитизм (чистая мифология!). Далее произошло их «распочкование», что негоже. Культура будущего призвана вновь их соединить. В то же время, противореча себе в оценке Античности, наш автор полагает, что «патриархатные законы социальной эволюции были в разладе с законами биопсихической эволюции — и они глушили их и тормозили этим весь ход цивилизации». Следовательно, отношения между мужчиной и женщиной в эпохи рабовладения, феодализма, буржуазной формации — тормоз для прогресса цивилизации (а как же «золотой век» платоновских времен?). Замечательно. Прогресс противен человеческому естеству — вторая идеологема этой нормативной конструкции. Вся предшествующая история пуста и представляет собой лишь предысторию человечества — и это идеологема третья.

Несмотря на словесные клятвы в верности социологической идее «социальных пружин» как определяющего фактора, позиция эта метафизическая и биологизаторская по своему существу. В её основе — представление о том, что человек состоит из двух «этажей»: биологического и социального, они могут быть в согласии или, напротив, в отношении рассогласованности (как будто существует вечная и неизменная «природа человека» и вечный и неизменный социальный закон). Любовь человека — «от нервов», но не только. Хотя у человека дело и обстоит сложнее (сравнительно с крысами; спасибо и на этом), «таинственные чувства рождает не только его мозговой аппарат… сами нервные волокна человека — внемозговые — усиливают и ослабляют его ощущения… Видимо, в человеке, в существе невероятно сложном, таинственные чувства источают и мозг, и сердце, и нервы, и, может быть, весь организм…» Сущность любви связана, по Рюрикову, с компенсаторной её функцией, с её способностью «возмещения за биологическую ограниченность нашего тела». Творческие способности человека определяются, оказывается, его гормональным аппаратом. Со ссылкой на французских медиков Рюриков объясняет различие возрастных пиков умственных и психологических способностей у мужчин и женщин через «женски-материнскую физиологию»! Чудесным образом половые гормоны, однако, не влияют на творческие способности наших стойких мужчин. Пропагандируя будущий «биархат», автор ключевую роль — в традициях патриархатной культуры — отводит Мужчине. Как просто ларчик открывался!

Вышеприведённая символизация «женского» и «мужского», в общем, справедлива для всей современной цивилизации. Но прежде всего интересны особенности типа современной женщины, а потому бросим взгляд сначала назад, а затем посмотрим под интересующим нас углом зрения на современный культурный материал.

Маскулинная культура нашла своё наиболее отчётливое и откровенное выражение в тоталитарных режимах XX века. Её черты в фашистских обществах (три «К» как удел женщины в Германии: дети, кухня, церковь; культ физической силы, гиперболизация древнеримских форм в архитектуре и т. д.) — тема отдельная. Советская женщина, будучи сформирована в маскулинной советской культуре и ставшая её транслятором и субъектом, с не меньшим правом может быть поименована типом тоталитарной женщины. Индустриальный пейзаж, образованный фаллическими символами труб, телеграфных столбов и пр., коим столь долго любовались советское кино и живопись, вдохновлял и советскую женщину. Сублимированное фаллическое начало находило выражение и в военных парадах, которые сами по себе есть зрелище и зрелищность которых удвоилась с вхождением в обиход телетрансляций, — они были любимым эстетическим наслаждением для многих.

Эпичность, особый размах (если не сказать — размашистость), монументальность в стиле Вучетича процветали повсеместно, во всех видах и жанрах советского искусства (талантливость я здесь выношу за скобки). Недаром то, что имело камерные формы и было посвящено собственно человеческому в человеческом существовании, клеймилось как «упадничество», «мелкотемье» — и это ещё в лучшем случае. Неверно было бы считать предельную идеологизированность, преклонение перед дисциплиной, обожествление любого единства (в противоположность дифференциации), государственности (в противоположность общественной самодеятельности), общественного, коллективного (в ущерб личному) чем-то, что было присуще лишь официозу. Нет, такие этические и эстетические предпочтения становились страстью и пристрастием самого массового сознания, они становились ценностью и в сознании тоталитарной женщины.

Это, конечно, общий абрис ситуации, внутри которой были свои исторические и социологические традиции: то героиней становилась «красная косынка» (передовая работница физического труда), то «синий чулок». В мироощущении маскулинной культуры отсутствует глубинная, не на вербальном, а на экзистенциальном уровне, идея человека как космоса. И мужчина-то в основном сводится к его утилитарным функциям, но к женщине вещное отношение выступает, так сказать, в квадрате. Старая социология, отмечая наличие домохозяек в советском, таком до мозга костей производственном обществе, всё время как бы оправдывала сей факт некоторой социальной незрелостью, недоразвитостью этих «особей». На неё же списывали многие «недостатки», например, существование религии в СССР при отсутствии, как считалось, здесь у неё социальных корней. При этом долгое время замалчивался тот факт, что на малоквалифицированных, низкооплачиваемых, тяжёлых физических и ночных работах заняты в основном женщины. И причиной скрытой дискриминации по признаку пола являлся на самом деле мужской шовинизм тоталитарной идеологии. И что самое удивительное — а впрочем, и самое естественное, ибо речь идет о менталитете тоталитарной женщины, — это то, что большинство женщин склонны отождествлять маскулинный и свой собственный взгляды на себя самоё. Этот процесс продолжается и сейчас, однако об этом несколько ниже.

Тень, хотя и грубо, но зато точно очерчивает контуры предмета. Такой теневой стороной жизни советского тоталитарного общества, в которой наиболее явственно, без камуфляжа, свойственного явлению «на воле», выступало положение советской женщины, была система ГУЛАГа.

За последние годы издано много мемуаров о пребывании в лагерях. Издевательства и унижения терпели там и мужчины, и женщины. Однако существует один существенный пробел в большинстве изданных воспоминаний, даже женских, и это пробел многозначительный. Речь идет о сексуальном унижении женщины в ГУЛАГе. Мало кто находит в себе силы рассказывать об этом, и причина здесь та же, что заставляет многих молчать об изнасиловании: женщине не стыдно, например, что ее ограбили; но при изнасиловании как бы часть вины, полновесный кусок грязи падает и на женщину. Истоки такого отношения к подвергшейся насилию женщине видятся опять же в недрах маскулинной культуры.

Человек, как известно, существо символизирующее. О зачатии и деторождении у человека нельзя говорить как о животных актах, несмотря на всю их биологическую подоснову. Человечество знает высокие образы-символы; например, в христианстве это Благовещенье, сошествие Духа Святого к Марии, образ Мадонны с младенцем. Расчеловечивание образов лишает человеческую жизнь её человечности, десимволизация убивает экзистенциальную сущность человека. Одной из немногих женщин, решившихся рассказать об этом аде ГУЛАГа, была Ефросинья Керсновская, её альбом рисунков сейчас издан (и они есть в Рунете; примечание 2011 г. — А. Я.). По технике — это обычная альбомная живопись начала XX века. Потрясающая же ценность этих рисунков — в запечатлении живых картин бытия автора в лагере. Рисунки обретают жизнь внутри дневниковых записей Керсновской. Один из рисунков ужасает особенно: в лагерном сортире с невысокими перегородками, в окружении куч смерзшегося дерьма, под наблюдением ВОХРы, в рваных ватниках и кацавейках, мужчины и женщины совершают то, что «на воле» было всегда интимно и тайно. Охранники за жалкие взятки, которые предлагались им зэками, сводили мужчин и женщин; женщина также покупалась, в ГУЛАГе ходила присказка: «Давай пайку — делай ляльку». Святое материнство было опущено до скотского состояния, детей потом отбирали, и судьба их, нелюбимых и ненужных, была туманна и чаще всего трагична. Здесь — суть тоталитарного, вещно-функционального отношения к женщине, детям, человеку вообще, именно здесь, а не в «Кубанских казаках», «Светлом пути», кремлёвских обедах с концертами оперных и балетных див, выборах женщин в государственные органы по разнарядке, судьбе знаменитых летчиц, трактористок, ткачих, Валентины Терешковой.

Нечеловеческое отношение женщин к самим себе — сущность тоталитарной женщины, — потеснив партийно-идеологические оковы и разросшись в иные, но также «вещные» стороны, — очень явственно выступает в сегодняшнем состоянии культуры. Обратимся к образу женщины на телеэкране; займёмся не только героинями, но и авторами-женщинами.

Проговорки, унижающие личность женщины, встречаются на телевидении сплошь и рядом. Наша соотечественница в передаче для деловых женщин «Козырная дама» (эфир 21 мая 1993 г.) перечисляет категории существ, которым помогает её организация: это дети, женщины, люди (женщина, выходит, уже и не человек).

Три типичных портрета советской женщины постперестроечной эпохи представила программа, приуроченная к празднику 8 марта — «Красный квадрат» (эфир 13 марта 1993 г., ведущие — А. Любимов, А. Мигранян). Замечательная эстрадная артистка К. Новикова, в отличие от своего сценического имиджа, оказывается, чувствует себя спасительницей женщин: мои зрительницы, ах, мои зрительницы, говорит она без конца, я им несу улыбку и участие. Певица Ирина Отиева блестяще продемонстрировала «женскую логику», заявив сначала, что ей не приходилось испытывать неуважительное отношение со стороны мужчин, т. к. она ими всю жизнь руководит, и тут же пожаловалась, что ей всё время доказывают, что женщина глупее и вообще хуже мужчины. «Железная леди» Сажи Умалатова на вопрос, как она реагирует на ухаживания мужчин, отрезала: «Мы такими вопросами не занимаемся».

Традиционно маскулинное отношение к женщине продемонстрировали и два художника в программе «К-2» («Ню»; эфир 7 мая 1993 г.). Один из них, считая, что портреты женщин в одежде выглядят неизменно как фото с Доски почета, портретирует исключительно женские гениталии; сущность женщины, говорит он, — в гениталиях, по ним и можно узнать человека. Второй художник представил скульптурную композицию «Женщина-пароход», в которой женщина, напротив, отождествляется с цивилизацией как с чем-то чужим и страшным. Эти образы могли бы остаться фактом личной биографии каждого, если бы за ними не проглядывала определённая интенция социокультурного плана.

Г. Шергова сняла телефильм о Н. Ф. Фёдорове. Сам этот факт можно было бы только приветствовать, однако поражает, как автор-женщина сумела обойти принципиальный вопрос о женоненавистничестве Н. Ф. Фёдорова, основоположника русского космизма. С восторгом и полным пиететом Г. Шергова излагала основную идею «Философии общего дела», а именно идею воскрешения отцов и сынов. Но не матерей и дочерей!.. Характерная черта менталитета самобытного русского философа, освещающая многое в его учении, просто «пересела» в сознание поклонницы, неспособной осмыслить, насколько это оскорбительно для неё самой, да и просто отрефлектировать эту идею.

В начале января 1993 г. по ТВ прошла программа «Тема», посвященная на этот раз проблеме женской жестокости. Одна из участниц высказалась так: «Женщину не может оскорбить наличие у нее чисто женского качества». Ведущий полюбопытствовал: «Какого?» — «Того, что она безмозглая», — был ответ. Аудитория одобрительно улыбалась…

6 января 1993 г. в телефильме о Е. Блаватской, поставленном женщиной-режиссёром, вместо обсуждения по существу зритель был вынужден наблюдать, как проблемы Востока и Запада, оккультизма и мистики приобретали явные формы дамского рукоделия.

Особенно — в свете нашей темы — любопытен феномен фильма «Просите, и дано будет» (эфир 7 января 1993 г.). Сценарий написан тремя женщинами, в т. ч. Н. Бондарчук; она же — режиссёр и исполнительница одной из главных ролей; в состав исполнителей вошла почти вся семья Бондарчук-Бурляева. По уровню мастерства это сплошной кич, сплошная патока, где все герои, кроме одного, однообразно положительны до приторности. Все женские персонажи настолько монотонно розовы, что дезындивидуализированы полностью. Уголком выглядывает квазифеминистская мыслишка «всякое зло от мужского начала», что, как нетрудно заметить, есть вывернутое наизнанку бытовое клише «всякое зло от женщин». Всё вместе производило впечатление домашнего самодеятельного спектакля с назиданием. И это — важная характеристика современного женского менталитета, имеющего достаточно массовое распространение.

Итак, женщина в зеркале нынешнего телеэкрана соглашается, сама формулирует и блестяще доказывает, что:

женщина лишена интеллекта, а следовательно, и его плодов — знания, да и вообще способности мыслить;

женщина не имеет индивидуальности (а значит, и души);

женщина лишена даже плоти, настолько она конфетна и лубочна.

И если согласиться с христианским пониманием человека, согласно которому человек состоит из духа, души и плоти, следует признать, что женщина — не человек. Что и следовало доказать.

Избирая эти сюжеты, я не ставила своей целью порадовать приверженцев мужского шовинизма. Моя цель — показать, насколько глубоко замаскулинизировано современное сознание.

Однако женщина сейчас действительно, хотя медленно и трудно, становится носителем социального прогресса, показателем и барометром его. Мужчина же склонен относиться к ней по-прежнему как к вещи вне культуры — очень показателен пример книги А. Никонова «Конец Феминизма. Чем женщина отличается от человека» (примечание 2011 года. — А. Я.). Или вздыхает по мифическим временам «равновесия в отношениях мужчин и женщин» (когда они были?), и мечтает оживить это «вывихнутое равновесие» путем «резкого взлёта мужской роли» (Рюриков). В таких вот замечательных ожиданиях проводят дни свои «биологически прогрессивные» представители сильного пола.

Подчинённое положение женщины в культуре уродует и мужчин, т. к. всегда остаётся половина общества, непохожая на них неизмеримо большим, чем только анатомией и физиологией, и, следовательно, потенциально вызывающая неприязнь и антагонизм. Ведь наиболее лёгкий способ самоутверждения — принижение, унижение рядом живущего. Беда, однако, в том, что личность, так себя формирующая, теряет право личностью называться.

Индивидуальная половая любовь сейчас переживает кризис, о котором написано немало. Скажу лишь, что любовь как высшая форма понимания Другого, утверждения его существования (в противоположность ненависти, которая есть идеальный отказ в праве на существование) утрачивается, а точнее говоря, не рождается или живёт недолго именно из-за отношения мужчины к женщине и женщины к мужчине не как к себе подобному, а как к чужому Другому, т. е. как к вещи, функции, предназначенной для манипулирования, а не для диалога равных.

Особая тема — отношение мужчины к мужчине в современном обществе. И здесь я не оригинальна, об этом писали публицисты, начиная с 1970– х: пора, наряду с «женским», поставить и «мужской» вопрос. Мужское бытие в патриархатной культуре есть оборотная сторона бытия женского.

Специального внимания требует проблема детей и стариков в рамках маскулинной культуры. Благородное негодование по поводу матерей-кукушек и взрослых детей, отдающих престарелых родных в пансионаты, предпочитают изливать на «бездушных» людей, не ставя даже вопроса о том, насколько нынешняя экономическая и социокультурная ситуация позволяет или не позволяет обеспечить близким достойные человека детство и смерть. Разумеется, как и в случае, когда предметом анализа является преступность, где неправомерен дихотомический вопрос «или — или» — кто виноват: общество или человек, — трагическая вина не снимается с близких, но мы никогда не поймём сути предмета, если будем искать причину лишь в испорченности нравов. Социокультурная реальность так же объективна, как и экономическая. В культуре, где ценность человека реально определяется внеличностным критерием — ценностью достигнутого (социального положения, материального достатка и пр.), — нет места милосердию; там, где последнее появляется, оно существует не благодаря, а вопреки принятой парадигме. Но если в принципе можно сознательно отказаться от социокультурной идеологической доминанты (жить гражданской жизнью, делать карьеру), то отказ от экономического обеспечения (увольнение с работы ради ухода за престарелыми) нередко уже просто невозможен, поскольку такое средство делает недостижимой саму цель. В культуре, где человек существует как функция, остро встают вопросы о детстве и старости, т. е. о том времени в жизни человека, в котором он не может — ещё или уже — функционировать в качестве полезной вещи. Система людей-функций выталкивает из себя нефункциональное бытие, и этот процесс мало зависит от индивидуальных нравственных черт, ибо почти не оставляет выбора:

свободная функция — это нонсенс, круглый квадрат.

Анализ причин детского суицида не входит в задачи этой статьи. Но нельзя не сказать, что когда семнадцатилетняя красавица-отличница, получив на вступительном экзамене «четвёрку» вместо ожидавшейся «пятерки», бросается вниз головой с высотного здания, когда школьник вешается из-за «двойки» или проигрыша в спортивных соревнованиях — это преступление культуры против человека. Ибо воспитала своих детей в сознании, что индивидуалистическое достижение превыше всего, превыше боли матери и жизни самой, так что если не достиг — и жизнь не нужна. Винтик с сорванной резьбой сам выбрасывается из системы…

Итак, отношение к другому как к себе подобному не стало типичным в XX веке. Применительно к теме это означает, что и женщина не относится к себе как к человеку, а ведь личностность — это тот факт, который живет собственной осознанностью: прежде чем личностью стать, необходимо ею себя осознать. Однако именно сейчас женщина превращается в личность, проделывая над собой ту работу, которая мужчиной, пусть иными средствами и в иных обстоятельствах, уже худо-бедно проделана, и в этом — залог возможности выхода из кризиса. Футурологические прогнозы в этой области различны — от передачи власти в руки женщин (западный феминизм радикального крыла) до, как уже упоминалось, «резкого взлёта мужской роли». Феминистские авторы вменяют в вину маскулинной культуре все наличные мировые проблемы, включая экономический и экологический кризисы (забывая, что существовать «после» еще не значит существовать «по причине»). Последствия «смены власти» в культуре предсказать сейчас трудно. Несомненно, однако, что женщина XXI века, по слову Вяч. Иванова, «ключарница жизни и смерти, вечная невеста, временная жена, всегдашняя мать, она должна в то же время высоко нести, как сестра, Прометеев огонь Человека… Она хотела бы себе света, себе самой солнца, света своей мгле… и призвана нести рукою семя света и солнца сама, ибо сама захотела утвердить в себе сестру сынов Прометея».


Русский секс, бессмысленный и беспощадный

Она рыдала, вцепившись зубами в подушку софы, чтобы не голосить на потеху соседям, и этот жест я не забуду никогда. Понимаешь, мычала она, понимаешь, он… насильно, насиии-и-ильно, и горлышком винной бутылки, сзади… сказал… новизны хочу, ощущений новых… и всё там разорвалось… а врач: если женщина не захочет, никто её не изнасилует, ты сама виновата, сама… Подруга рассказывала, как её изнасиловал муж. Любимый — до того. Маленькая дочка, хорошая семья.

Листаю страницы женских форумов. Истории о насилии над женщинами, рассказанные самими женщинами. Насильники — не только маньяки, как принято считать, их-то как раз немного на свете. Насильники — знакомые, бой-френды, мужья. И белеют костяшки пальцев, сжимающие «мышку». И пересказать нельзя, цитировать невозможно: нет слов для таких вещей. Долгие годы молчания на эти темы привели к тому, что для описания нормального секса или сексуального насилия, всё равно, не выработан нормальный язык: есть или чудовищный язык милицейских/полицейских протоколов, или медицинский воляпюк, или мат. «Грязное», коим и считалась сексуальная жизнь на протяжении долгого времени, достойно только такого языка, да. Как корабль назовёшь, так он и поплывёт. А называют исходя из собственного мироощущения. Нет слов — нет секса: ни как нормы, ни как патологии. А потому я лучше приведу статистику и результаты социологических опросов.

Наши люди боятся вступать в сексуальные отношения, часто предпочитая на время или на всю жизнь половую абстиненцию. Потому что начало половой жизни в России может стать концом жизни нормальной. 60 % населения фертильного возраста в России живут вообще без секса. Это — следствие нашей традиционной культуры, репрессивной по отношению к удовольствиям вообще и к сексуальным радостям — в особенности. Её оборотная сторона — безобразный разгул. Когда нет нормы, нет и отклонения от неё. Так и качается маятник в обществе: от ханжества к похабству и обратно. При этом почти 100 % из тех, кто сексуальную жизнь всё же ведёт, занимаются этим, назло блюстителям строгой нравственности, репрессивной по отношению к удовольствиям, ради удовольствия, а не ради деторождения.

Только 55 % россиян довольны своей сексуальной жизнью. Это самый низкий уровень в мире. Мужчины боятся импотенции больше, чем войны, при этом каждый третий мужчина после 40 лет в России — импотент. К 50– летнему возрасту 33 % россиянок так не узнали, что такое оргазм (в Европе эта цифра в два раза меньше). 75 % российских женщин были вовлечены в сексуальные отношения тогда, когда им этого не хотелось, то есть были изнасилованы.

До 97 % случаев криминального сексуального насилия остаётся вне рамок официальной статистики — в милиции/полиции тоже бытуют мифы о том, что «раз изнасиловали, значит сама виновата», в общественном мнении подвергнуться насилию — это позор женщины, а не насильника. Меж тем уже было сказано: «Нет никакой разницы между изнасилованием и тем, что тебя переезжает грузовик, за исключением одного: потом мужчины спрашивают, получила ли ты удовольствие». Американская психиатрическая ассоциация приравнивает стресс в результате сексуального насилия к стрессу людей, переживших землетрясение, травму на войне, автокатастрофу. При этом в обиход уже вошёл термин «привычное насилие», иными словами, повторяемое многократно и на протяжении долгого времени.

В природе нет сексуального насилия вплоть до убийства самки (в отличие от убийства самца какой-нибудь паучихой или больного новорожденного оленёнка самой матерью). Насилие как доминирующая составляющая сексуального поведения — человеческое изобретение, в пределе это — сексуальный маньяк. Недаром же в некоторых древних языках еда и совокупление обозначались одним словом. И кулинарные аллюзии тут значимы: «сладкая женщина», «вишенка», «съел бы тебя». Вот если остановиться и подумать. Съел бы. Переварил. Чтоб не было.

Принято считать, что у всего живого — три основных инстинкта: пищевой, половой и инстинкт агрессии. Два или три «в одном флаконе» — «творческая находка» человека.

Среди антропологов бытует мнение о «врождённой агрессивности» мужчины. То есть кто не спрятался, он не виноват. В такой интерпретации мужчина — насильник «по природе своей», а сексуальное насилие присуще всем культурам в любую историческую эпоху.

Есть и другая позиция, а именно: в каждом обществе — своё представление о норме, и то, что нам может казаться сексуальным насилием, в других культурах таковым не является.

Радикальный феминизм сформулировал идею: «Патриархат — религия насильников». Однако трудно ныне заявлять, что Америка — страна патриархата, в то время как, согласно социологическим исследованиям, каждый третий американец, например, способен на сексуальное насилие.

Очевидно, следует искать объяснение не в мужской физиологии, не в сексуальности как таковой и не в существовании особого типа мужчин, склонных вообще к насилию, а в социокультурном контексте той или иной гендерной системы.

Уже в Античности появляются идеи о сексуальном удовольствии как зле и о сексе как болезни. Указывали, например, на сходство полового акта с эпилепсией, истерией и другими конвульсивными состояниями. Однако встречаются и рекомендации использовать половую активность как средство против эпилепсии.

В эпоху Средних веков сексуальность, репрессированная официальной идеологией, прорывалась как ересь, как карнавальный разгул — и как чистый садизм; есть свидетельства о том, что присутствовавшие при пытках инквизиторы испытывали оргазм, наблюдая за мучениями жертв.

Новое время занялось интенсификацией тела — появляется культ здоровья, телесности, но одновременно продолжается и патологизация тела и полового акта: и в поздние времена сексуальное поведение будет считаться основой болезней и быть под постоянным подозрением.

По уровню контроля над сексуальной жизнью граждан можно судить о степени репрессивности того или иного общества. Но тут-то и зарыта собака: чем больше внешняя регламентация в этой сфере, чем больше власть контролирует, прямо или косвенно, гендерное поведение своих граждан, тем больше тут девиаций. Недаром же сказал Анатоль Франс: «Когда хотят сделать людей воздержанными, неизбежно приходят к желанию перебить их всех». В открытом обществе эти девиации на поверхности, они видны, потому может казаться, что их самих больше.

И тогда надо понимать, что изнасилование — не маргинальное поведение, а крайнее проявление принятых в культуре паттернов отношения полов.

Если в обществе существует мизогиния — ненависть к женщинам как таковым, то существует и Джек Потрошитель: именно такой маньяк середины 1970– х называл всех женщин шлюхами, заслужившими то, что получили. Раз есть в обществе такие сценарии, где нормой считается принуждение вообще, ждите вала сексуального насилия. Уровень сексуального насилия в обществе — показатель и ещё одного социального параметра: развитости солидарного поведения. Чем выше уровень солидарности в обществе, тем меньше в нём сексуального насилия.

Опросы показывают, что сегодня в России супружеская жизнь часто является не совместным существованием двух свободных людей, а отработкой повинности и формой проституции: за отказ от секса муж может лишить жену финансирования; жена же нередко склонна за секс требовать себе каких-то особых поощрений вроде возможности уйти из дома на вечер, оставив ребёнка с мужем, покупки украшений и т. п. — в зависимости от материальных возможностей мужа. Таким образом, даже супружеский секс становится предметом купли-продажи, а к женщине относятся как к вещи для употребления, и она против этого нечасто возражает, сама так же относясь к мужу.

В то же время сложился целый слой молодых женщин, способных обеспечить себе финансовую независимость и не поддающихся сексуальному шантажу, — вот они-то у нас представляют собой новый тип кандидаток в «старые девы», поскольку прежние формы брачной зависимости их не устраивают, а «новые молодые» мужчины или не равны им по материальному статусу, или предпочитают брать в жёны зависимых женщин. Такие молодые и хотели бы замуж, но сами думают симметрично и желают, чтобы так же думали их суженые: я — личность, и ты тоже будь ею. Но симметрично думать наши мужчины не привыкли. Трудно пока. Они привыкли, что женщина нянчит их от колыбели до могилы, сначала мать, потом жена, такая общая и никогда не иссякающая материнская грудь. Однако немало и таких молодых женщин, которые как бы попали в щель между патриархатными и равноправными отношениями полов: они сами способны хорошо зарабатывать, иметь собственные личностные интересы, но от мужчины по старинке требуют: раз ты мужчина, изволь меня содержать, нянчить, и прочее, и тому подобное.

Наша антропологическая ситуация осложняется ещё и тем, что по традиции русский мужчина видит в женщине одновременно и блудницу и святую, ложь и истину, зло и добро, безобразие и красоту, низкое и высокое, мерзость и небесную чистоту, — он меж двумя безднами, и обе любит, и хочет, чтоб «две в одной». Ибо сексуально привлекательна для него блудница («секс=грязь»), но и духовности хочется, преклониться хочется, богиня нужна.

Как реальная женщина может соответствовать такому идеалу? Она и не соответствует. Разве что Настасья Филипповна — но героини Достоевского не реальные женщины, но женщины, увиденные глазами русского мужчины, да ещё такого особенного, как Фёдор Михайлович.

Однако русский мужчина упорно ищет свой странный идеал и не находит или, найдя, превращается в Рогожина. И вот тут-то — «коль любить, так без рассудку, коль рубнуть, так уж сплеча!» И «рубают» — топором, ножом, бутылкой. И этим самым… ну для чего нет пристойного названия в русском языке — в лучшем случае эвфемизмы, — а только латынь или мат. А что? Если, как выяснилось, многие женщины обретают сексуальное возбуждение от грубых разговоров о сексе и во время него? Не бывает так, чтоб и невинность соблюсти, и капитал приобрести. Возбуждают непристойность, матерные слова? Получите Рогожина. Что заказывали.

А начинается всё, казалось бы, с безобидного, да язык выдаёт. Мужчины говорят о себе так, будто они телята на верёвочке: она меня в постель затащила, охомутала, женила на себе, я-то, хороший, тут не при чём… Сам он не действует, конечно, с ним всё только происходит. Очень удобно. Я к тебе — как к бревну, и ты ко мне так же.

Появился и совсем новый феномен: изнасилования мужчины женщинами. Групповые. Разработаны методы, как это устраивается. Объект-объектные отношения: ты бревно, и я бревно.

Доводилось мне разговаривать с русскими валютными, как их раньше называли, проститутками: почему сейчас они предпочитают каких-нибудь финнов, не самых щедрых людей на свете? Они — не бьют, объясняли мне, они — не обидят и не обманут, заплатят как договаривались, они — без предубеждений и жениться на нас могут, жалеют. Оказывается, надо было стать проституткой, чтобы оценить чистосердечность, человечность мужчины.

Чем же сердце успокоится? Что ожидает нас в будущем?

Я не утешу вас. Учёные, говоря о прогнозах для России на ближайшие 10–15 лет, полагают: всё реже и всё меньшее количество русских будут вступать в сексуальные отношения, чем это происходит теперь, когда, напомню, лишь 40 % людей подходящего возраста живут половой жизнью, — этот показатель существенно меньше, чем в Европе. И секс станет качественно иным. Иное качество — это, увы, не появление субъект-субъектных отношений, т. е. как человека к человеку. Это прогрессирование прежних объект-объектных. И прогресс заключается в том, что сексуальным партнёром всё чаще будет выступать не живой человек, а робот, виртуальный интерактивный партнёр, секс-игрушка.

И в то время как наши космические корабли бороздят просторы Вселенной, я кричу прогрессу: остановись, ты слишком прекрасен.


Что такое фаллос

Знаменитый филолог М. Л. Гаспаров в своих заметках сообщает, что как-то перед праздником 8 марта провёл опрос студенток о браке и семье. Выяснилось, что в муже ценят, во-первых, способность к заработку, во-вторых, взаимопонимание, в-третьих, сексуальную гармонию. Однако на вопрос, что такое фаллос, 57 % ответили — крымская резиденция Горбачёва, 18 % — спутник Марса, 13 % — греческий народный танец, 9 % — бурые водоросли, из которых добывается йод, 3 % ответили правильно.

С лексикой для обозначения таких вещей — полная катастрофа. Задал бы свой вопрос М. Л., употребив матерное слово, вряд ли бы кто ошибся. Есть основания полагать, что и слово «вагина» знакомо далеко не всем россиянам. Во всяком случае, мне не раз приходилось объяснять название своей книжки в первом издании — «Монологи русской вагины» (США) — именно потому, что непонятно было это слово.

Для обозначения интимных частей тела и действий, с их помощью производимых, нет приличных обиходных слов. Существуют, правда, всякие эвфемизмы вроде «роза», «пирожок», «мужское достоинство» (появилось, видимо, после репризы Яна Арлазорова) и библейское «пастись между лилиями». Чудесный пример приводит Катя Метелица в своей книжке «Кирхе, киндер, кюхен»: в четырнадцатилетнем возрасте девочка прочитала «Лолиту» Набокова, читала «с трепетом и восхищением, иначе и быть не могло — это была книжная очкастая девочка из околоакадемической, околодиссидентской семьи. Она ровным счётом ничего там не поняла. „Её коричневая роза“, „стержень моей страсти“— о чём это вообще? Что там у них произошло? Но так красиво написано, так красиво, так умно и тонко! Лет через десять до неё вдруг как-то дошло. Перечитала опять. Была чудовищно разочарована».

Невежество моего поколения было безмерным. Нет, мы не верили, что детей находят под капустой или приносит аист, но во всём остальном — полный аут. После сексуальных игр с моим парнем, тогда ещё только начальных, я назавтра потрясённо рассказывала подруге: представляешь, они могут управлять имкак рукой! Хотят — направо, хотят — налево… Потом у нас вечно рвались изделия № 2 Бакинского завода. Он не умел их надевать, да и Бакинский завод, видимо, подкачал, ибо его изделием № 1, как говорили, были противогазы. Тогда я пошла в аптеку сама и решительно спросила, какие размеры этого изделия есть в советской продаже. Первый и второй, сказали мне. А что делать, если второй всё время рвётся, мужественно спросила я (о, для этого поступка нужно было много мужества; это сейчас легко и просто в аптеках говорят: мне пачку презервативов таких-то; а тогда — о, тогда каким это развратом виделось…). И аптекарша то ли ответила всерьёз, то ли сострила: тогда заведите себе мужчину помельче, сказала она. Я ушла в полной растерянности, мне так никто ничего и не объяснил.

Движение, появившееся после публикации книжки Ив Энцлер, с его пропагандой слова «вагина», символом в виде буквы V и упражнениями на тему «как полюбить свою вагину», русским женщинам, не говоря уж о мужчинах, кажется, прямо скажу, просто скандальным (хотя нормальный человек, конечно, должен уважать и любить своё тело). Но слово — это смысл. Попробуем разобраться в представлениях, тянущимися за обиходными словами этого ряда.

«Она ему дала», или, в литературной форме, «она ему отдалась». А он её «взял, берёт, трахает». То есть женщина — пассивный объект, мужчина — активный субъект.

У многих народов, живущих в условиях патриархальной культуры, даже рот женщины ассоциируется с её половыми органами и потому должен быть закрыт, завязан, заткнут. Это представление, по-видимому, ведёт своё происхождение от древнего образа vagina dentata (зубастой вагины). Половое сношение нередко описывается как женская трапеза, потому и беременность наступает — кто же толстеет, если не объедается? Иными словами, мужское семя рассматривается как разновидность пищи. Отсюда же — и обычай некоторых народов: на глазах у мужчины женщине есть запрещено. От образа зубастой вагины произошли и средневековые дьяволицы в женском обличьи, ведьмы и суккубы: по ряду свидетельств, аскетам часто снились таковые, поедающие бедняжек сексуальным способом. Отсюда же — и широко распространённый образ женских гениталий как «Пасти ада», всякую минуту готовой проглотить мужчину. Вагина — врата жизни и одновременно зев смерти, она невероятно притягательна и в то же время смертельно опасна. Интересно, что ужас, вызываемый вагиной, бывало, приводил мужчин к попыткам самостоятельного, без участия женщины, порождения жизни и самоудовлетворения. Описаны обряды, при которых все взрослые мужчины деревни, желая получить хороший урожай, бросались на поля с эрегированными членами и с криками «Больше риса!»

В некоторых мифах повествуется, что Древо жизни растёт «в глубине» — это эвфемизм для женского лона (эпос о Гильгамеше), и женские гениталии являют собой врата для постижения главной тайны жизни.

Но вот в арабской рукописи XVI века утверждается, что всякий мужчина, заглянувший в гениталии женщины, ослепнет. Исследователи высказывают гипотезу о том, что эта байка могла возникнуть от широко распространенного в древности названия пениса — «маленький слепец».

В патриархальном обществе практически повсеместно распространён культ фаллоса. Гностики называли Древом жизни именно пенис. Блаженный Августин, в бытность свою манихеем, свидетельствует, что у них существовал обычай причащаться евхаристическими продуктами, сбрызнутыми человеческой спермой. Во французском городе Ла Рошель Вербное (Пальмовое) воскресенье называли праздником Pinnes (от просторечного искажения слова «penis»), и фаллосы, слепленные из хлебного мякиша, несли в торжественной процессии вместе с пальмовыми ветками.

И уж совсем потрясает воображение бюст, хранящийся в музее Ватикана и изображающий голову петуха (символ Христа) при клюве в форме фаллоса, человеческих плечах и надписью «Спаситель Мира».

Существует устойчивый миф о том, что в жизни каждому мужчине отпущено сколько-то половых актов, и ни единым больше, дальше — импотенция. Так что нужно экономить. Доводилось встречаться также с утверждениями, что сексуальная жизнь растрачивает творческую энергию мужчины, и некоторые, занимаясь коитусом, воздерживаются от финала. Возможно, в результате они создают шедевры, открывают новые вселенные, сочиняют гениальные книги, но так далеко я процесс не отслеживала.

Какие же выводы следуют из моего культурологического мини-расследования? Женщина — всегда объект, хотя и паразитарный: мужчина её вроде берёт, но она и сама не промах, забирает его сперму и истощает творческие силы, угрожает адскими муками и, того и гляди, лишит его мужского достоинства — зубками, зубками. Вроде «дала», ан, глядишь, сама в прибытке, а мужчинка сидит ограбленный, а так мечтал о проникновении в заветное место. Ведь жалко его — до спазмов в горле. Мужчины! Будьте бдительны! Фаллос мне друг, но истина дороже.


У подножия идола

«Красота требует жертв», — обречённо шептала она, когда я прорвалась к ней в реанимацию. «Да для чего же? — не вняв увещеваниям врача не волновать пациентку, завопила я. — Что это за идол такой — красота, что ради неё идут чуть ли не на смерть?!»

Год назад подруга родила желанного ребёнка. За время беременности и родов располнела, на животе и бёдрах появились «растяжки», кормление младенца грудью тоже не способствовало сохранению её прекрасной прежде формы. Хроническое недосыпание молодой мамы — и под глазами появились мешки, а цвет лица никак не желал соответствовать рекламным плакатам о счастливом материнстве. Муж всё чаще стал задерживаться ночами на работе. И, наконец, сказал: «Возьми деньги, сделай пластику… Была такая красавица, а теперь…» И она пошла под нож хирурга. Инфекция. Сепсис. Реанимация.

На протяжении всей своей истории маскулинное общество, где все правила и нормы задают мужчины, ради своих представлений о красоте толкало женщин на самые опасные ухищрения. Чего стОят только бритые лбы красавиц эпохи Возрождения или великолепные, сложнейшие причёски французских дам XVIII столетия, залитые парафином, которые носили годами, пользуясь изящными лопатками на длинных рукоятках для почёсывания в тех местах, где особенно досаждали вши. Уж не говоря о «китайских туфельках»: красивая нога — маленькая нога; а потому ножки китаянок бинтовали так, что пальцы заворачивались внутрь стопы, а сама стопа приобретала форму копыта.

Впечатляют также и корсеты кавказских женщин. Черкешенка славилась своим удивительно тонким станом и крошечной грудью. Добивались этого с помощью тугого корсета, который надевался на девочек с 10–12 лет. Он начинался почти от ключицы и спускался до бёдер. Спереди в корсет вставляли две довольно широкие деревянные пластинки, которые прижимали груди, препятствуя их росту. Носился он постоянно, не снимался и ночью. Дышать можно было с трудом, кости и внутренние органы сплющивались…

А пресловутые «шпильки» сантиметров по шестнадцать? Ходить на них — особое искусство, но научиться ему можно. Нельзя только избежать искривления позвоночника, смещения внутренних органов и уродования пальцев ног узким модным мыском. Впрочем, для решения последней проблемы уже предлагается услуга: хирургическое укорачивание фаланг. Простенько и со вкусом.

Одержимость властью, конкуренция насмерть, бешеная гонка мод, экономика, диктующая железно: купи, потребляй, такие ноги уже не носят, такими авто — прошлого года выпуска — правильные люди уже не пользуются, неважно, что недавно приобретена, купи новую, эту выброси, а что это у вас с лицом, такие лица в этом сезоне — полный отстой… Всё это — ценности маскулинной, патриархатной культуры, навязываемые ею и мужчинам, и женщинам.

С конца XIX века ирландки, иммигрировавшие в США, стали срочно выпрямлять и удлинять свои вздёрнутые носики: ринопластика вообще была самым первым шагом в развитии лицевой косметической хирургии. Нынче и в России услуги пластической хирургии представлены в широчайшем ассортименте. Даже человек, который «не в теме», обязательно слышал или видел, что наша эстрадная примадонна едва выжила после такого наведения красоты, известная телеведущая осталась навек изуродованной, а лица многих кинозвёзд солидного возраста после многократных подтяжек просто превратились в маски.

И всё чаще и чаще к услугам пластических хирургов обращаются не только звёзды шоу-бизнеса, но и люди среднего достатка — как мужчины, так и женщины.

Пойдём сверху вниз.

Пересадка волос — мечта многих лысых и лысеющих.

Подтяжка лица, инъекции коллагена и ботокса, химический и механический пилинг — ибо старение теперь стали считать уродством: кто стар — тот лузер. И в самом деле, американские социологи выяснили, что некрасивые люди зарабатывают меньше людей с обычной средней внешностью, а красивые — больше средних. При подтяжках, особенно неоднократных, нарушается естественная мимика лица — но и это нипочём энтузиастам искусственной красоты.

Подтяжка век. «Поднимите мне веки…»

Увеличение груди посредством имплантатов: начиналось это с порнозвёзд, теперь стало общепринятым образчиком красоты. Известно, что после таких операций снижается чувствительность груди, исчезает одна из сильнейших эрогенных зон тела женщины, этой грудью уже невозможно выкормить младенца, протезы надо менять каждые десять лет, они сморщиваются и смещаются по грудной клетке, но ведь чего не сделаешь ради мужчин!..

Пластика живота, микродермобразия, липосакция — откачивание подкожного жира; правда, жировая клетчатка очень скоро восстанавливается, но уже неравномерно по телу, а так, комковато, клочковато — но ведь через год можно сделать ещё одну операцию, а потом ещё и ещё… Очень доходное дело для хирургов: чем менее эффективна процедура, тем чаще её надо повторять.

Подтяжка ягодиц. Увеличение или уменьшение размеров мужского полового органа по заказу. Московская клиника, в которой проводятся операции по клиторотомии, широко и гостеприимно распахнула двери. Идеал достижим. Оплата — по прейскуранту.

Мужчины! К вам обращаюсь я! Стоит ли приносить в жертву мнимой красоте здоровье своё и прекрасной половины рода человеческого? Здоровье, а иногда и — жизнь?


Секс-терроризм

Надо было провести генеральную уборку квартиры, и я нашла её по объявлению в газете — славную девочку Таню, двадцатилетнюю хорошенькую москвичку. Пока мыли окна, разговорились. У Тани на руках старенький отец и годовалая дочка Варя, потому бегает по чужим домам и зарабатывает на хлеб таким трудом, который не требует квалификации: специальности-то нет, не успела после школы. Миллион первая девичья история, не менее от того горькая, поскольку каждая проживает свою жизнь, уникальную, в которой, кажется, всё будет не так, как бывает у многих. Любовь будет счастливой и на всю жизнь, ребёнок — желанный, муж — верный… Увы. А где же отец Вареньки? «Здесь, в Москве, — отвечает, опустив глаза, готовая к обиде, — он нерусский…» — «Кавказец?» — «Да». — Краснеет густо.

Есть темы, о которых трудно говорить, но и молчать бывает нельзя. Сексуальные отношения, национальный вопрос — темы, сложные сами по себе. А уж тема межэтнических сексуальных контактов тяжелее втройне. Либеральные средства массовой информации не замечают проблемы в упор, обзывая «ксенофобом» и «расистом» всякого, кто о ней заговорит. Обыватель заклеймит мою Таню прозвищем вроде «чеченской подстилки». Но сегодня таких Тань в Москве и в других российских городах уже огромное количество, а в родильных домах полно брошенных детей с нерусской внешностью, практически лишенных шанса на усыновление. Это на благополучном Западе вошло в моду усыновлять детишек с неевропейскими чертами, у нас же настроения иные. Неуправляемая миграция, нашествие южан, причем зачастую не лучших представителей своих наций, в русские города породили множество совершенно новых острых ситуаций, и юная уборщица Таня — не единичная покалеченная судьба, а образ тяжелой социальной проблемы.

Нынешним нашим девочкам, росшим уже в атмосфере размытых нравственных ценностей и «политкорректного» отрицания качественного своеобразия людей, наций, картин мира, никто не объяснил, что люди, принадлежащие к разным культурам, имеют разные представления о том, что такое хорошо и что такое плохо. И если наличие добрачного сексуального опыта у девушки в Москве сегодня считается в порядке вещей, то по представлениям кавказцев и азиатов это — позор, и девушки эти — не женщины, а проститутки, и отношение к ним соответствующее.

Никто не объяснил им также, что представители одной воюющей или воевавшей стороны (обладающей к тому же родоплеменным сознанием) на территории другой стороны остаются ей, приютившей их, врагами, и женщин противника считают своей военной добычей. «Портить девок» — обычное занятие завоевателей.

Эти девочки не знают, что нашим парням, оказавшимся в плену, отрезали детородные органы. Зато эти же органы южан становятся для русских орудием массового поражения. В среде пришельцев последнего призыва считается мужской доблестью соблазнить русскую женщину и бросить, поиздевавшись над ней и нередко отобрав жилплощадь, приведя на нее свою настоящую, этническую семью. Кавказская или азиатская женщина в их менталитете — человек второго сорта (хотя мать почитается), русская — вообще не человек. Свою моноэтническую семью южане, позволяя себе невесть что на стороне, а в особенности с «неверными», обычно не бросают и содержат при неработающих женах. Зато их девушки не завязывают интимных отношений с русскими, за такое проклянут и от общины отлучат, а то и вовсе убьют свои. Кавказцы рядом с девушками-славянками — картина, привычная для наших городов. А много ли вы видели их женщин с нашими ребятами? (Такая же ситуация, заметим в скобках, была в конце советской эпохи и с африканцами: чернокожие мужчины всегда находили себе белых женщин, зато приезжавшие к нам негритянки практически никогда не вступали в любовные отношения с нашими парнями).

В традиционном обществе женщина — хранительница устоев, главных основ жизни. И когда в массовом порядке, нравственно и социально, разлагается женское сообщество, наступает конец этносу, нации.

Мы не говорим здесь о межэтнических браках: усиливающиеся процессы глобализации мира ведут к увеличению их числа. Такие смешанные браки, по наблюдениям этнопсихологов, редко оказываются удачными именно из-за несходства культур. Мы говорим сегодня о межэтническом сексе в нынешних российских условиях, когда типичными становятся растление женщин титульной национальности пришельцами, массовое рождение случайных детей, обреченных на безотцовщину и — часто — на круглое сиротство, сломанные женские и детские судьбы. Какая конструктивная работа здесь возможна? Понятно ведь, что запретить тут ничего нельзя. Однако секс-терроризм, менее наглядный, чем физические взрывы и убийства, по своим разрушительным последствиям страшнее их.

Соблазняют и бросают женщин мужчины разной национальной и этнической принадлежности. Но этнически принятой и одобряемой моделью массового поведения это стало только у нас и только сегодня. А потому не уставайте говорить своим сёстрам, дочерям и внучкам, глупым нашим Таням, Машам и Дашам: будьте осторожны! Будьте осторожны, девочки! Ваш прекрасный принц в один непрекрасный момент может обернуться к вам звериной рожей! Человек, выросший в родоплеменных традициях, видит в вас предмет для удовлетворения животного вожделения и средство уничтожения врага — вас, меня, нашего народа, генофонда нации. Пожалейте хотя бы собственные юность, чистоту и будущее, не отдавайте их на откуп всяческой швали, русской и нерусской.

…А Таня, с которой я начала рассказ, превратилась в ярую ненавистницу кавказцев, не желающую трезво смотреть на вещи и понимать свою вину в случившемся с нею. Своё дитя она не оставила в роддоме, но относится к нему двойственно: в нежном личике Вари явственно проступают южные черты. Так появляются матери, ненавидящие собственных детей, и воспроизводится национальная рознь. А вы чего хотели?


Шведки и Ассанж: русский человек о рандеву

Полгода весь Рунет обсуждал сексуальный скандал, случившийся с Ассанжем. Кажется, не было такого российского общего (неспециализированного) форума, где бы не поупражнялись в юморе на этот счёт российские мужчины. Женщины в основном помалкивали, потому что знают, чем чревато их участие в таких темах.

Напомню: Ассанж — австралийский хакер, прославившийся обнародованием секретных документов разных стран на сайте Wikileaks. Разделявшие его сомнительные взгляды на воровство госсекретов, называемое доброжелателями «открытый мир», шведские феминистки пригласили Ассанжа приехать и выступить с публичными лекциями, что он и сделал в августе 2010 года. И дальше бы развивался скандал с публикацией секретных документов исключительно беспримесно, если бы не разница менталитетов, в данном случае — шведского и австралийского. В Сети была подробно, последовательно и сколь возможно точно изложена версия всей истории, случившейся между Ассанжем и двумя шведскими дамами:

http://fabiusmaximus. wordpress. com/2010/08/27/20773/

Но английским народ в России владеет слабо, да и зачем, если поёрничать всегда интересней. Пофантазировать в меру сил: «а из зала мне кричат — давай подробности» (А. Галич). И поехало, помчалось, понеслось. Парторги, проводившие в приснопамятные времена собрания, на которых разбирали дела об «аморалке», нервно курили в сторонке.


Российские СМИ

Немногие наши СМИ отработали, как и положено в информационных материалах, безоценочно в отношении участников скандала. Зато Матвей Ганапольский на «Эхо Москвы» радостно заявил, что «как за мужика, я за Ассанжа спокоен» — проявив гендерную солидарность уровня ниже плинтуса. Ряд медиа, сообщая о событиях, упорно писали о шведках, «изнасилованных» Ассанжем, — вот именно так, в кавычках. «Комсомольская правда» солидаризировалась с насильником заголовком «Беги, Ассанж, беги!» Иван Ургант в телепрограмме «Прожекторперисхилтон» 1 канала от 11 декабря 2010 хохмил без устали: «Это серьёзное преступление. Ведь летом в Швеции интима нет. Осенью — пожалуйста, а летом — нельзя: жарко!» Не отставали от него и другие ведущие. Они «придумывают заголовки для этого повествования: „Как я провёл этим летом с двумя шведками“, „Стокгольмский жеребец“, „Шведская смоковница“… У Мартиросяна и Урганта готово и начало рассказа: „В Мальмо начинались сумерки. Я только выложил на сайт репортаж о секретных базах в Гуантанамо, как вдруг почувствовал, что кто-то стукнул меня стрингами по затылку. Это были шведки… “». Ведущие продолжают: «А на ногах у них были чешки, а у чешек — вьетнамки. А в руках у некоторых — болгарка… „Главное — не подхватить испанку! “— подумал Ассанж»

(http://ivanurgant. com/2010/12/12/prozhektorperishilton-vyipusk-ot-11-dekabrya/).

Воистину: пошути, и я скажу, кто ты. Очень точный индикатор.


Форумы и блоги

На форумах и блогах незнакомые шведские дамы тут же были названы проститутками, хотя ни о какой плате за секс там и речи не было, дурами, стервами, мужененавистницами, только и мечтающими о том, как бы получить удовольствие, а мужика за это самое отдать под суд, экстремистками, террористками, очумевшими от безнаказанности сумасшедшими, которым место в психбольнице. Вторя одной из версий Ассанжа, говорили о его необыкновенных сексуальных способностях, а поскольку он не собирался продолжать романы с этими дамами — о ревности и мести с их стороны. Разумеется, широко гуляли и политические версии: Ассанжа «заказали» Соединённые Штаты Америки, а шведок просто подкупили. Или сии шведки изначально работали матами харями, неважно, главное — им точно отвалили хорошие бабки за то, что, прикинувшись сторонницами Ассанжа, они его сдали с потрохами на верную смерть. В общем, не было таких оскорбительных определений и эпитетов, которыми не обложили бы шведок настоящие русские мужчины. Причём, как выяснялось, мужчины разного социального происхождения, рода занятий и уровня образованности. Тут был и неженатый историк лет сорока, и состоящий в браке депутат местного муниципального органа власти лет пятидесяти, считающий себя либералом, и дедуля ну очень почтенного возраста, буддист и монархист, защищавший Белый Дом в Москве в октябре 1993– го и давно забывший, что такое секс по причине всё того же почтенного возраста, и совсем молодые особи мужеска полу, брачные и безбрачные, от шофёра такси до офисного работника, от высококвалифицированного программиста до известного своими трудами гуманитария. Что предлагалось сделать с этими «провокаторшами», перечислять нет сил, скажу только, что — от изнасилования в особо извращённой форме, группового, «настоящего русского» до отказа им в мужской ласке вообще, пусть ползают на коленях, умоляя обратить на себя внимание хоть разок, или идут в лесбиянки.


Головой ап стену

Несколько моих попыток разъяснить ситуацию окончились оглушительным провалом. Я говорила, что ещё в 1960– е годы в Швеции был принят закон о супружеском изнасиловании — когда интимный акт осуществляется без взаимного согласия. У российской аудитории это известие вызывало неконтролируемый хохот. Я говорила, что в законодательстве скандинавских стран есть целый ряд наказуемых деяний, которые определяются как неконсенсуальный секс. Наши мужчины уже плакали от смеха. Я говорила, что наказуемыми деяниями признаются моральное, эмоциональное, психологическое, экономическое насилие, принуждающее, в частности, к сексуальной связи. Мои слушатели и читатели окончательно падали со стульев и оказывались, что называется на сетевом арго, пацталом. Я раскладывала по полочкам, как для маленьких детей, пошагово, что:

— изнасилованием называются сексуальные действия, совершённые ВОПРЕКИ воле жертвы;

— шведки давали согласие на защищённый секс;

— секс оказался незащищённым, что поставило под угрозу моральное, психологическое и материальное благополучие женщин, поскольку не была исключена случайная беременность и, скорее всего, аборт, а Ассанж отказался провериться на инфекции, передающиеся половым путём, некоторые из которых смертельны; женщины были вынуждены за свои деньги проверяться сами, но поскольку инкубационный период некоторых таких заболеваний очень длителен, до полугода, им предстоит дальнейшее мучительное ожидание, возможно, страшных результатов;

— на незащищённый секс они согласия не давали, и за то, когда и почему «соскользнуло» или вдруг «порвалось» мужское противозачаточное средство, которое при правильном употреблении вообще не рвётся, отвечать не могут и не обязаны;

— следовательно, Ассанж поступил ВОПРЕКИ воле женщин и тем самым совершил сексуальное насилие. И будет сидеть этот тип в комфортабельной шведской тюрьме и, надеюсь, успеет слегка подумать.

Мне кричали, что я «сама такая» (о, конечно, как же без этого), что сама — неудачница в личной жизни, а потому я за шведок, что не маленькая, а значит, должна понимать, что риск при половых контактах абсолютно неизбежен, что презерватив снижает чувство удовольствия у мужчин и потому естественно, что они не пользуются презервативами, естественно, что мужчины часто обманывают женщин, аборты тоже естественны, делов-то (один атеист и несколько православных, правда, заявили, что на аборты женщина не имеет морального права и в любом случае должна рожать), и пусть будут вынуждены лечиться и умирать от СПИДа и гепатита: «любишь кататься и т. д.», а баба не мыло, от лишнего траха не измылится — и вообще не мешайте нам жить по-русски. То есть «по-русски» — это оскорбляя, обманывая, насилуя, передавая инфекции, вынуждая беременеть от насильника и делать аборты? При этом законодательство и порядки в Швеции, в которой они никогда не были, назывались «еврофашизмом» — «страшной болезнью, социальной шизофренией, поразившей Запад и распространяющейся, словно чума в Средние Века. Вот что ждёт Россию, если она некритически будет перенимать псевдоевропейские псевдоценности».

Иными словами, сексизм — дискриминация по признаку пола — оказывается одной из базовых ценностей российского менталитета. Когда пытаешься обсуждать именно базовые ценности, тогда оппонентам отказывает и логика, и целесообразность, и просто приличия. И приходится тут сказать нашим сексистам:

вот до тех пор,

пока ВАШИ поступки будут оскорблять достоинство женщин,

пока ВАША ложь будет создавать угрозу безопасности, здоровью и жизни других людей,

пока ВЫ будете считать ответственными за ВАШЕ поведение жертв, а не себя, а сами будете прикидываться шлангами и такими милыми буратинками-ни-за-что-не-отвечающими,

— ВАС самих будут оскорблять и насиловать, ВАМ будут лгать и держать за ничто, за пустое место, которое можно при надобности употребить, а там хоть трава не расти.

И поделом.


Медиаженщина — друг человека

Когда-то, согласно незабвенной Ноне Мордюковой в «Бриллиантовой руке», у нас другом человека был управдом, ныне же им стал образ женщины в медиа.

Листаю страницы прессы. Где тут рабочие вакансии?.. А, вот. «Работа: приглашаем на работу журналиста (секретаря редакции, редактора, помощницу главного редактора, далее везде). Требования: девушка 20–25 лет, миловидность, искушённость, коммуникабельность, некапризность, возможность работать по ночам, портфель личных свяей с известными людьми». В одном флаконе. Понятно — должностные инструкции не нужны, всё прозрачно и так.… Хорошо бы передохнуть вечером в пятницу, взять тайм-аут. Досуг, где ты? А, вот он: «Ночной досуг для настоящих мужчин», «Эротический массаж, исполняем все прихоти и самые буйные фантазии сильного пола», «Стриптиз-шоу, подружки на час», «Тотальное соблазнение женщин — гарантия 250 %!» Интересно, как они производят замеры. Но мне-то нужен досуг для дам. И он есть: «Досуг для дам: московские жиголо», «Мужчина на час, ночь». Да что же это такое? Я искала, где и как отдохнуть, а не жиголо… Любопытно: по ключевым словам для дам, кроме интим-услуг, поисковик выдаёт: «Домашняя кухня» — да провались ты, домашней готовки мне по горло хватает в будни, я ищу досуг, — и ещё «Шоппинг»: это они думают, что хождение по магазинам — лучшее развлечение для женщин.

Ложусь на диван, открываю журналы. В женских изданиях увлекательные темы: «Как соблазнить шефа за 24 часа», «1001 способ развести мужика на женитьбу». В мужских журналах рецепты: «Любая девушка — твоя!», но при этом почему-то нет чего-нибудь вроде «1001 способа охмурить шефиню для замужества». В женских: «Гороскоп твоего мерзавца», в мужских — «Как обращаться со стервой». Хорошо же они друг к другу относятся, прямо зависть берёт. Видимо, чего-то я в жизни главного не поняла. Читаем дальше женские издания, просвещаемся: «Роковые ошибки». «Роковые», оказывается, совершают лишь дамы по отношению к джентльменам, благородные доны таковых не совершают, подумайте! «365 идей для романтического ужина» — это чтоб каждый вечер домой тянуло, к вам, а не куда попало. Но если каждая — ну, хоть каждая пятая, — будет 365 дней в году устраивать романтические ужины, когда же они станут работать? Пустые, однако, хлопоты, он всё равно не устоит, если каждая пятая… да с потрошками…

И дальше замечательный материал на тему «Кофе ему в постель». Ну это он обойдётся. Диван побоку, опять смотрю Сеть.

Та-а-ак, «Найти мужа в интернете». Заметьте, не жену, это советы голУбкам, не голубкАм. «Женщина на миллион долларов» — инструкции по отлову лохов. Почему-то нет образа «мужчины на миллион». То ли не бывает в природе, то ли всех разобрали. Собственно, подразумевается, что мужчина и так хорош — как безусловная ценность, которую нельзя посчитать. Он, козлёнок, нас посчитал, а себя посчитать забыл.

Далее виртуальный лабиринт выводит меня на захватывающий топик «Роковая женщина»: кто такая и как ею становятся. Оказывается, это проще простого — манипулировать мужчинами, тоже мне бином Ньютона. Этому учила меня ещё моя бабушка: глазками стреляем «в угол — на нос — на предмет», потом берём кило африканской страсти, добавляем по вкусу ревности, щепотку нежности, толчёной томности — на кончике ножа, всё хорошенько перемешиваем, формуем, запекаем в духовке при температуре мужского накаливания до появления признаков изнеможения предмета, не передержать, коржи выкладываем на блюдо, пропитываем сгущенной неприступностью, сверху украшаем кусочком консервированного райского яблочка под названием «Не виноватая я, он сам пришёл» — и-и-и… любовь нечаянно нагрянет, когда её совсем не ждёшь, господин назначил меня любимой женой. А не будут брать — отключим газ.

Смотрю параллельную тему для мужчин «Мачо», это про то, как грамотно манипулировать женщинами. Собственно, ингредиенты примерно те же, что изложены выше, только под мужским настоявшимся соусом. Перебродившим до степени полной невменяемости.

Нет, скука смертная. И тут позвонил телефон. Кто говорит? Слон? Вздрагиваю, реклама по телеящику идёт бесконечная — секс по телефону. На экране зазывающе скалится женщина-вамп вокзального разлива. А есть ли секс по телефону для женщин? Почему не знаю?

Ну-с, журналы — на помойку, вырубаю компьютер, отключаю телефон, щёлкаю пультом, переключают ТВ-каналы. По одному идёт программа по превращению Золушек в принцесс — назовём её, к примеру, «Чего тебе надобно, старче?», по другому — «Давай сбегаем туда по-быстрому».

Всегда единственный сценарий первой программы: взять 1 (одну) умученную мужем, ребёнком, работою женщину, расспросить 1 (одного) мужа на тему «чего тебе надобно, старче, чтоб ты оказал вашескую милость и остался в семье», поговорить с умученною ласково, чтоб она чуток встрепенулась, а потом — о-о-о, потом! Одеть её в утягивающее сексапильное бельё и модное платье из дорогого магазина (сексапил, сексапил чтоб был невзирая ни на какие обстоятельства, идёшь ли на работу, иди с декольте до пупа, и на рынок — там это актуально до чрезвычайности, чтобы вослед тебе зубом цыкали, это главная и единственная заповедь), сделать умученной жизнью красивую причёску и макияж и выводить лошадь на манеж… ой, показывать её утомлённому умученностью супруги мужу. Чтоб ахнул и любовь восстала из пепла. Как выглядит само это божество с ярлыком «Мужчина. Руками не трогать», совершенно неважно, он может быть туп, крив, неопрятен и груб, зато он, не читая Руссо, точно знает, что «тело женщины природою создано специально для наслаждения мужчины». Вот и давай, услаждай меня, женское тело. Тело мужчины по определению ему самому нужно, оно, выражаясь высоким штилем, онтологично, а тело женщины ей самой без надобности, его употребляет мужчина, а с женщины хватит одной души. А душа-то есть?! Вопрос, конечно, интересный. В предлагаемых обстоятельствах. Когда-то мы это проходили…

В программе «Давай сбегаем туда по-быстрому» выдают замуж и женят. Чтоб довести ещё не умученных до нужной кондиции. Некоторым людям бывает очень плохо, когда другим хорошо. 1 (одному) дону предлагают себя 3 (три) донны. Советы дают свахи — ведущая, психолог, астролог. А доны Педро кочевряжатся, причмокивают, смотрят придирчиво стать претенденток, зубы какие, волосы, подойдёт ли в любовницы иль в жёны намылилась. Обычно выбирают 1 (одну) из 3 (трёх), иногда все 3 (три) идут в 1 (одном) флаконе.

Через раз сценарий меняется: 1 (одна) донна выбирает из 3 (трёх) донов. Чаще всего донна обеспечена материально каким-то предыдущим папиком, который подарил ей бизнес, а теперь она ищет или следующего папика, или мужчинку для души с телом, а лучше и то и другое вместе. Доны в этих ситуациях вполне откровенны: таким потребна обычно жилплощадь и приятная внешность квартирной хозяйки. Рынок, что ж вы хотите. Забарбизированные женщины — всем Барби Барби, мачистые мужчины — всем мачо мачо.

Западные феминистки борются со стереотипом «настоящего человека» как образом «взрослого, белого, гетеросексуального мужчины, принадлежащего к среднему классу». Ну, белых в российской программе большинство (бывают тут русские, армяне, израильтяне, корейцы, татары, но, кажется, ни разу не было таджиков или узбеков), о гомо и речи не идёт, среднего класса у нас по определению нет. Зато у нас «настоящим человеком» является мужчина: белый (или побелее) — гетеросексуальный — из мелких бизнесменов и офисного планктона — солидный (sic!). «Солидность» может определяться относительной молодостью или, чаще, пожилым возрастом, главное — чтоб денежки водились. Заумный учёный сказал бы, что при этом тут происходит эксноминация. То есть не называются имена прямо — что нужен мужчина в возрасте, с денежками и пр., а женщина должна быть юна и не слишком походить на человека, — но этот образ выдаётся за всеобщий образец, за единственную норму. Однако так сказал бы заумный, а мы-то простецы и не знаем слов любви. Но что-то маячит с пониманием сути.

Мужчина в медиа выступает как безусловная моральная ценность. Её править и украшать не надо и нельзя, она уже есть, и она безусловна, категорична, на неё надо равняться. Чего изволите, мужчины? Что есть в печи, всё на стол мечи, женщина. И мечут. Потому что мужчина — он как Бог-Отец, повелитель, и нет высшего призвания, чем ему угодить. Кукла Барби ведь существует не сама по себе, она кем-то сделана и сама по себе неинтересна. Она существует для того, чтоб в неё играли. Так и тут: мужчина своим взглядом и намерением как бы оплодотворяет Барби своей мужской силой — без неё трактор не заводится, а он сел верхом и поехал. Прокати нас, Петруша, на тракторе. И Золушка-замарашка становится принцессой. И в обеих телепрограммах женщины выступают также в роли фей — бабок-повитух: учат несмышлёных юных девиц, какой женщина должна быть для лучшего её употребления мужчиной.

Собственно, это и есть порнография и промысел на проституции: реклама образа правильного мужчины как жиголо и правильной женщины как проститутки. На Западе эксплуатации сих милых привычек противостоит другой тренд, феминистский, в России же его нет как тренда. Зато есть «как ты ко мне, так и я к тебе». Мужчины, покупающие людей как товар, сами включаются в цепь «товар — деньги — товар». Юные девы, не прочитав Пушкина и Достоевского, потребляют женскую медиапродукцию, создаваемую маскулинными ручками, и принимают объектное к себе отношение как единственно возможное. Потому женщина-вещь, предназначенная для проажи (уточняются только условия сделки), на необъятных просторах Родины взрастает, барбизуется, поощряется и остаётся единственным кодом «настоящей женщины». Которой, конечно, не достичь статуса «настоящего человека», но которая, при соответствующей дрессировке, способна стать «человеку» «другом».


Сексизм — это звучит

Сексизм — это не то, что вы подумали. Это не увлечённость сексом в ущерб общественно полезному труду на просторах необъятной родины. Сексизм — это дискриминация по признаку пола. И неважно какого.

Это когда «все бабы — стервы» и «все мужики — дураки», когда качества и свойства поведения того или иного гражданина принижаются, недооцениваются, оцениваются оскорбительно для человеческого достоинства и стереотипизируются исключительно из-за его половой принадлежности. И юмор здесь — отличный показатель состояния массового сознания.

Испанские ученые выяснили, что любовь к сексистским шуткам маркирует склонность к сексуальному насилию. Не то чтобы сегодня он танцует джаз, а завтра родину продаст, не то чтобы утром похихикал — вечером поманьячил, но корреляция определённо просматривается. Наш сегодняшний юмор — сплошь сексистский, и даже по этому факту, не зная и результатов социологических исследований населения России, можно сказать, что у нас страна абсолютно сексистская. Но сексистская на свой, как водится, специфический манер. У нас особенная стать.

Для советского общества вплоть до самых поздних стадий его развития был характерен, по выражению И. Кона, бесполый сексизм. Причем как в науке — психологии, социологии, так и, разумеется, в массовом сознании. В некотором смысле это было похоже на пуританскую мораль, но только в некотором.

Равенство полов, конечно, было провозглашено. Но, с одной стороны, оно понималось как одинаковость, причем такая замечательная, что на тяжёлых физических и малооплачиваемых работах всё больше оказывались женщины, а на высоких, пристойно оплачиваемых должностях — мужчины. С другой же стороны, всякое упоминание о различии полов, различии их мироощущения, ценностных ориентаций, телесности и прочего выглядело просто непристойностью. Гендер (социальный пол) понимался как неприличный «низ», и его следовало из жизни исключить.

Подозреваю, что и состояние общественных туалетов, претендующее на статус вечности, и постоянная нехватка гигиенических принадлежностей, как и хронические проблемы с одеждой, родом не просто из бедности, но именно отсюда. Потому что разруха не в клозетах, а в головах. Правильное тело, как молчаливо предполагалось, — это отсутствующее тело. Мне говорили когда-то: что ты так драишь туалет? Туалет — самое грязное место в доме, зачем его очень-то мыть и дезинфицировать? И как анекдот рассказывали знакомым о порядках в моем доме. Ухохатывались, держась за животики.

И половая жизнь в умах многих моих сограждан до сих пор грязна по определению, а кто о ней говорит — тот сам грязен и развратен, фу ему: если говорит женщина — то «слаба на передок», если говорит мужчина — «сексуально озабочен», а это так же неприлично, как быть сексуально удовлетворённым. То есть желания вообще надо истреблять, как фашистов гранатой. Такое сообщество недостижимых для простых смертных высот стерильной нравственности убеждено в том, что проктологи, сексологи и гинекологи — самые развратные люди на свете.

Но это родимые пятна советского бесполого сексизма. Какое тысячелетье на дворе?.. А вот какое: нынче у нас на дворе СЕКСИЗМ ИНСТРУМЕНТАЛЬНЫЙ, а это посильней «Фауста» Гёте. Сегодня мои современники — что помоложе упомянутого чуть выше сообщества — одержимы страстью найти, выучить назубок и употребить в дело такие рычажки и кнопочки, струны и клавиши, нажав на которые можно использовать человека наверняка и как угодно, будь он хоть одного пола, хоть другого. Тут вам не самодеятельность, тут ремесло, это так же однозначно, как мыть сапоги в Индийском океане. И сколько таких статей, книжек, телепрограмм и сайтов — это ж уму непостижимо. Как в Бразилии — диких обезьян.

А делается это просто. Берутся самые распространенные в массовом сознании клише, далеко ходить не надо, все под рукой — и ваши не пляшут. То есть пляшут, но уже под вашу дудку.

Советы психологов тренирующимся в мачизме не слишком сложны, потому что и недоделанный мачо всегда пользуется спросом: если мачо сегодня не выбросили, заверните что есть, у меня без сдачи. Собственно, совет один, все остальные — производные: думать надо меньше, а соображать больше.

А вот идеология для дам. К примеру, дама-психолог заявляет, что «мужчина таков, каким его делает женщина». То есть мужчина — пластилин, глина, из которой женщина-богиня лепит что хочет: я тебя слепила из того, что было, ну, а то, что было, — то и полюбила. Иными словами, на повестке дня вопрос: имеет ли мужчина свободу воли? И вообще же вопрос стоит упрямо и ребром — только с ним как будто управишься, а он опять стоит как вкопанный: человек ли мужчина? Видимо, продвинутый ответ на этот вопрос будет отрицательным.

В то же самое время утверждается, что «мужчина — всегда охотник, и ему процесс интересней, чем результат». То есть вроде он и не глина, и не пластилин, и результат ему пофигу. Но это только «вроде». Процесс под контролем и неизбежно закончится результатом. Умная, по мнению нынешних психологов, женщина умело изобразит из себя дичь, будет бить аккуратно, но сильно, ковать железо не отходя от кассы, талантливо сыграет руссо мадамо — облико морале, и-и-и… как говорил один мой знакомый охотник, ныне женатый: он слишком мало знал. Про настоящих охотников — то есть охотниц.

Да-с. Чуден сексизм при ясной погоде. Редкая птица переиграет нынешних, подкованных на все каблуки дам. Потому что больше всего на свете они любят статных мужчин, пирог с яблоками и имя Роланд. И пусть канает он в свое счастье, а то рога поотшибают и пасть порвут редиске. А гранаты у них завсегда нужной системы.


Что надеть?
Медитации на тему всероссийского дресс-кода

Лёгким движением руки языка о. В. Чаплина, председателя Синодального отдела по взаимодействию Церкви и общества Московского Патриархата, члена Общественной Палаты РФ, брюки превращаются… превращаются брюкироссиянки превращаются в женщин сугубо нетяжёлого поведения, жаждущих пришествия насильника, а тема женской одежды перестаёт быть гламурной и томной. Восхищаюсь умным Шендеровичем, сказавшим как-то: «Сколько ж у нас любителей обсуждать фасон смирительной рубашки!» И примкнувшим к нему Анатолем Франсом, заметившим: «Только мужчины, которые не интересуются женщинами, интересуются женской одеждой». Потому что, как сказал какой-то третий умник, «он носит власяницу, но всегда недоволен её покроем». И это понятно. Ему в Простоквашино лучше, у него же нет вечерних платьев. А что, собственно, произошло в наших палестинах?

О. Всеволод выразил недовольство тем, как одеваются россиянки. Потому что одеваются они соблазнительно. Эдак-то любой, будь хоть монах, хоть кто, впадёт в искушение, и придётся ему, как отцу Сергию в толстовской повести, заниматься членовредительством — или пасть. А виновата — кто? Естественно, женщина, Евино отродье. Оно испокон веку таково, достаточно не забывать хоть ДТП в Эдеме. Но, как на грех, вспоминается мультик из серии «Бивис и Батхэд: сексуальное домогательство»: эти герои утверждали, что одноклассница их сексуально домогается. Несколько раз в день. Потому что у них на неё «стоит» (срамное слово, но из песни не выкинешь):

http://my. mail. ru/video/mail/wint1973/1025/163. html» http://my. mail. ru/video/mail/wint1973/1025/163. html

Спору нет, не все россиянки обладают изысканным вкусом. Меж тем хорошо лишь то, что уместно в данном месте и в данное время — несмотря на твой любимый размерчик. Если у кого и возбуждают греховные мысли открытые пупки и ляжки, а также мокрые голые подмышки, утыкающиеся тебе в нос в трамвае, то меня лично они сильно раздражают, как и развязное поведение, как и громкий хохот в публичных местах. Но вкус воспитывается. Мы же не ходим в бикини на работу, а в театр — в домашнем халате. Значит, не так уж мы и безнадёжны. Вот о. Всеволод и взялся за наше воспитание.

На днях прошёл показ мод «Православный дресс-код». Платьица а-ля пейзанки, кружева, шали, лён — всё объёмное, мешковатое, дабы не соблазнять малых сих — мужеска полу, слаб Адам на эти дела. Правда, мне не очень понятны некоторые мелочи. Вот бежишь ты, положим, на вечернюю службу после работы, вся такая благочестивая, в кружевах. Но это значит, что в этих кружевах ты весь день должна отработать. Правильно ли поймут тебя в офисе, где дресс-код, мягко говоря, мало похож на православный? А на стройке, если ты, к примеру, крановщица? И как себе представляет о. Всеволод проезд в таком туалете в переполненном метро в час пик? Продемонстрированные на показе шали исчезнут с твоих плеч безвозвратно уже в первые две минуты после ввинчивания в толпу, и грустно поникнут кружева, если они ещё останутся в наличии. Или этот дресс-код предназначен только для VIP’ов, элегантно подъезжающих к церкви на длинном лимузине цвета бедра испуганной нимфы? Тогда как же быть остальным — без кода-то? В церковь без него пускать будут или нет? И обязателен ли он для атеисток? То есть — гарантирует ли о. Всеволод безопасность россиянок вне зависимости от степени их воцерковлённости, которые станут носить такие фасоны? Если да, то чем именно? Где будет обретаться тот пояс верности, который не позволит никакому насильнику и намерение дурное поиметь? Вот так, чтоб железно, чтоб потенциальный насильник, глядя на тебя, думал исключительно о блистательных решениях производственных проблем, которые он не медля предложит шефу, как только доберётся до работы? Или о семейной идиллии со своей супругой и детками, если он вечером возвращается домой?

И вот ещё вопрос. Что порекомендует церковноначалие в отношении запахов? Военнослужащим пользоваться одеколонами не запрещено, это я специально выясняла у приятеля. Разрешит ли о. Всеволод российским женщинам, а также духовным лицам употребление духов и дезодорантов? Несколько лет прожила в одном финском городе, куда на гастроли каждый год приезжал хор Новоспасского монастыря, и всегда — аншлаг. Но русская билетёрша встречала слушателей в каком-то ватнике с перекособоченной юбкой, и с мытьём у неё как-то отношения не сложились. Кстати, и духовные лица, видимо, очень нечасто стирают подрясники и рясы. Мне-то раньше казалось, что история, рассказанная С. Нилусом о валаамском монахе, отошла в прошлое: он повествовал о том, как встретил его монах в келье, и повеяло на него восхитительным ароматом немытого тела… Не мыться в наши времена — это, конечно, настоящий подвиг, кто не верит, пусть испробует на себе. А только пусть бы там, в келье, и подвизались таким образом, а как на люди выходят — так непременно помыться хоть разок, может, Бог и простит такое нарушение обета, дело-то житейское.

Не очень ясно также, как быть с некоторыми библейскими рекомендациями. Вот во Второзаконии говорится: «Не надевай одежды, сделанной из разных веществ, из шерсти и льна вместе» (Вт. 22:11). Мнится мне, что с нынешними смешанными тканями это исполнять затруднительно. И в Песне Песней восхищаются благоуханием одежды женщины (Пес. П. 4:11). Моды преходящи, в одни времена одно считается пристойным и непристойным, в другие — другое, и разве «душа не больше ли пищи, и тело — одежды?» (Мф. 6:25).

Скромность, конечно, украшает. Однако ваша, о. Всеволод, методика воспитания скромности вызывает некоторые сомнения. Не случилось бы сетовать, как Коту Матроскину: «Говорил я Шарику «Купи себе валенки! ” А он пошёл и кеды купил! Они, говорит, красивше!»


Всё на продажу

Виталий Манский снял фильм «Девственность».

Три провинциальные девушки едут завоёвывать Москву. Фабульно в самом начале это может показаться похожим на сюжетный ход знаменитого фильма «Москва слезам не верит». Но сходство это только кажущееся. Фильм Манского — о том, что ныне в России всё на продажу, вопрос в цене — в евро или в долларах.

Действие начинается с тоскливых панорам российских городков, глядя на которые понимаешь отчётливо: работы тут нет, в лучшем случае, если есть, зарплата 2–3 тыс. рублей, парни, как в стародавние времена, ходят тут стенка на стенку, до смерти, в домах-сараюшках или квартирах, больше похожих на трущобы, обитают рано состарившиеся женщины, которые жили по прежним меркам правильно — учились, работали, — а жизнь так и не состоялась. И новое поколение девчонок так жить не хочет — в Москву, в Москву! Это не три сестры Чехова, но они всеми силами и любыми средствами рвутся в столицу. До сих пор существует в их головах миф о Москве как городе-саде, городе-рае, где золото, а ныне доллары прямо под ногами валяются, а вместе с этими долларами — и счастье тут же, как бонус. Надо только взять эти деньги, цель оправдывает средства.

Виталий Манский снял эпизоды разных кастингов, где молодым людям задавался вопрос: что бы эксклюзивного ты мог сделать за большие деньги? Оказывается, юная поросль готова: продать своих родителей, испражняться в тапочки соседу по комнате, целоваться, не будучи гомосексуалами, с любым представителем того же пола, вступить в сексуальные отношения с кем угодно и, наконец, продать свою девственность. Как говорится в закадровом тексте (автор — Дмитрий Быков, читает Александр Цекало), «мы вступаем в эру торговли девственностью. Это ведь самое главное — найти товар, который почти не нужен продавцу и резко повышает самоуважение покупателя. Проще только продать душу дьяволу, но души, как доказала наука, нет. Однако это вовсе не означает, что покупатель ушел с рынка. Покупатель — он здесь! Он рядом! Просто он интересуется другим ассортиментом… Откуда мы знаем, чего попросил бы у дьявола Фауст, если бы он родился и прожил всю жизнь где-нибудь в Караганде? Раньше за душу предлагали серьёзную цену: всемогущество, всезнание, вечную молодость, в крайнем случае взаимную страсть. Про деньги покупатель даже не заикался: то, что ему предлагали, было дороже любой валюты. В наше время рынок стал гораздо демократичней. Во-первых, упростился товар… Во-вторых, запросы тоже стали другими: всезнания уже даром не надо, от вечной молодости одни проблемы. На рынке это называется девальвацией».

Одна из героинь, создающая себя по образу и подобию куклы Барби — «все чтоб розовое — дом, одежда, машина, и много-много денег» — с мажорным личиком выслушивает перед отъездом наставления тётки: чтоб от вредных привычек держалась подальше, была хорошей девочкой. Бедная тётка! Она не подозревает, что пить и курить — младенческие забавы по сравнению с тем, чем будет заниматься ее девочка… Карина Барби при этом произносит пафосные речи: я всего достигну, я человек цели, через всё перешагну, но буду богатой и известной. Мадонна постарела, а Бритни Спирс уже не девушка, пора им на покой — я иду! Свою физическую девственность она считает сокровищем, которое повышает ее цену, но, тем не менее, готова продать ее за… — тут перебираются цифры — за пять миллионов долларов.

Другая героиня, Катя, предлагала себя в Интернете за 5 тыс. долларов, но никто не откликнулся, тогда она сделала это за 3 тысячи. Третья героиня, Кристина, попав в вожделенную для нее программу «Дом-2» и считая ее «хорошей школой жизни», поддерживаемая по телефону мамой в своих устремлениях, через пару дней оказывается за воротами — ей не повезло… Но факт остается фактом: за энное количество долларов-евро, как говорит одна из девушек, она может, ну, например, лишить себя девственности бутылкой кока-колы. При этом, как сказал на встрече со зрителями Виталий Манский (повидавший много процедур отбора кандидатов на то и на сё), кастинг в любой крупной компании мало отличается от кастинга в программе «Дом-2».

Идеология успеха любой ценой — только не продешеви! — насаждаемая ныне в России, на фоне нищеты и прозябания, хронического чувства фрустрации и безвыходности толкает девчонок на дно, которое они считают вершиной. И вот Карина Барби работает в стриптиз-баре, ходит в крупные кинотеатры и приглашает на этот фильм своих приятелей, а когда начинаются эпизоды с ее танцами вокруг шеста, сама выскакивает на сцену перед экраном, пытаясь демонстрировать стриптиз вживую. Она счастлива. Правда, этого не скажешь об администрации кинотеатров — Карине уже не продают билеты, — но зато у девицы появился бой-френд, которого она называет Кеном.

Представляется, что девственность в названии фильма — это не только и, возможно, не столько физическая ткань, сколько ментальная, нравственная. Эти девушки, репрезентирующие огромную часть поколения Next, не думают, не рефлексируют, они просто попадают в этот поток, в этот, как сказал один известный писатель, «карман мира», где высокое, социально значимое и требующее труда презирается, а низкое объявлено высоким и достойным. И этот «карман» кажется им всем миром.

Скандал — это любое нарушение общепринятых норм. Скандален князь Мышкин в «Идиоте», живущий согласно христианским заповедям в нехристианском мире. Скандал используется авангардом в искусстве — для выявления абсурдности каких-то устаревших или просто не нравящихся автору норм. Но когда скандал становится нормой, как в нынешнем шоу-бизнесе, он превращал бы окружающее, отдельное локальное пространство, просто в коммунальную кухню, если бы не одно «но»: как говорится в анекдоте, это уже не просто шоу-бизнес, это наша Родина, сынок, мы здесь живём. Это не отдельные глупые развратные девочки, а социальное явление. Мозги, мыслью не изуродованные, душа, выглядящая как пустое место, девственны незатронутостью интеллектом, сердцем, элементарными нормами морали.

Фильм «Девственность» вышел в ограниченном прокате, но — единственный среди нехудожественных лент — попал в топ-десятку сентября — мая 2008 года по количеству просмотров в России. С документальным кино это случилось впервые за много лет… А тем временем, по словам Виталия Манского, телеканал ТНТ собирался подавать на него в суд за моральный ущерб проекту «Дом-2».


Как женщина женщине

«Сегодня сходила в баню, — пишет одна юная особа в своём блоге. — Какое наслаждение! Парилка, потом — в холодную воду бассейна, массаж, маски — и уже как новенькая: усталости словно не бывало, а тело, и без того упругое, как наливное яблочко, гладкое, стройное, напитывается небывалой энергией, вот так бы горы и свернула. И для здоровья полезно, и самочувствие отличное, и для моих заказчиков, сплошь VIP’ов, не девушка, а картинка. И только одно испортило настроение: копошились вокруг какие-то старухи за сорок, с обвисшими грудями, жирными складками на животах — зрелище отвратительное. И ещё мазали друг друга кремами, натирались средствами от целлюлита, как будто это им, старухам-уродинам, может чем-то помочь». Ей, двадцатипятилетней, женщины «за сорок» уже кажутся никчемными старухами.

Бабушка моя, большая любительница чтения — эта привычка осталась у неё ещё после гимназии, — нередко забывалась за книжкой, а я, совсем девчонка, глядя на неё, невольно думала: зачем она столько читает? ведь она старая, ей это уже не пригодится… Я никогда никому этого не высказывала, но теперь мне нестерпимо стыдно за те свои мысли. А блогерше не стыдно. Ей — отлично, вот только в молодую головку не приходят простые мысли. Тебя от старух-уродин отделяет лет пятнадцать всего, и новая поросль, уже наступающая тебе на пятки, будет так же видеть тебя совсем скоро: ей уже ничто не поможет, скажут они, а туда же, массажи, кремы, фу, какая гадость эта ваша гнилушка, бабушка-старушка…

Мою маму-красавицу, пользовавшуюся большим вниманием поклонников, впервые назвали «пожилой женщиной» в сорок три — видимо, такие же, как вы. И это было пережито ею тяжело. Но до настоящей, не по вашим меркам старости она не дожила: скончалась в пятьдесят один год, от врождённого порока сердца.

Да, в Европе ХХ и ХХI века привилегиями пользуется юность. Однако так было не везде и не всегда. На Дальнем Востоке старость порой и сегодня ещё почитается гораздо в большей степени, чем на Западе, а в неиндустриальных обществах пожилые женщины вообще обладали совсем иным, высшим статусом. Социологи пишут: «Общества различаются по тому, насколько уважительно они относятся к старости. Во многих аграрных обществах, включая императорский Китай, пожилые люди пользовались особым почётом и уважением. У жителей Северной Бирмы долгая жизнь почиталась за привилегию, дарованную тем, кто вёл праведную жизнь в предыдущей инкарнации. Люди выказывали уважение к пожилым тем, что старались не наступать на их тень. Молодые женщины искусственно „старили“ свою внешность, поскольку почёт и привилегии были связаны с возрастом».

А когда, собственно, начинается старость? Из дневника священника, прадеда моей подруги: «Невеста была уже немолода, ей шёл двадцать пятый год…» Из записок шестнадцатилетнего Пушкина: «В комнату вошёл старик лет 30» (это был Карамзин). У Тынянова читаем: «Николай Михайлович Карамзин был старше всех собравшихся. Ему было тридцать четыре года — возраст угасания». Современные же учёные полагают, что возраст начала старения присутствует уже в оплодотворённой клетке.

Но в обыденном сознании правит бал ювенильность: она наделяется всеми мыслимыми достоинствами только за то, что ювенильность. А женщинам в возрасте общественное мнение склонно приписывать набор негативных черт: они и некрасивы, и склочны, и неумны.

Одна девушка приревновала ко мне молодого и пылкого мужчину. Она искренне недоумевала, как такиемогут быть ему интереснее её, двадцатилетней. Он был умён, он ответил, что, конечно, такиеженщины гораздо интереснее юных — если они развивались, а не глядели всю жизнь в зеркало, любуясь собой.

Вы, г-жа блогерша, думаете, что ваше молодое тело — это ваша заслуга? Вы ошибаетесь. Гордиться можно тем, что заработано трудом, т. е. самой. А молодость даётся нам даром и потому — не заслуга, как и старость — не порок. Просто меняется мода. Судя по скульптуркам «первобытных Венер», идеалом красоты тогда считались именно те особенности женского тела, не стеснённого ни корсетом, ни бюстгальтером, много рожавшего, а значит, не слишком юного, что вас так покоробили в бане. У античной Венеры или Афродиты бёдра совсем не из набора 90–60—90. Рубенсовские женщины вам, конечно, тоже претят, куда им до вас с их животами со складками и огромными грудями — ну точно пожилые, старичьё, зачем их только в художественных галереях держат. У Пушкинской Натали оказываются чрезмерно покатые плечи, но ей не приходило в голову подкладывать в эти места под платье искусственные «плечики» — а вот же, «чистейшей прелести чистейший образец». В начале ХХ века у высших и средних классов в моду вошла чахоточная бледность, именовавшаяся «интересной бледностью», а также безгрудость — вряд ли вы согласились бы выглядеть красавицей этого времени. Официальные образы полнотелых работниц в красных косынках и тяжелобёдрых фрау 1930– х — 1940– х вам, разумеется, тоже не по нраву. Образ подростка Твигги 1960– х покажется вам вовсе не женственным. Выходит, вы признаёте только свои и подобные им формы — образ модели на нынешнем подиуме, именуемый модельерами «вешалками», которые лет через двадцать, а тем более через сто будут считаться уродливыми у ваших дочерей, внучек и правнучек.

Ну, скажете вы, это когда будет, а сейчас красавица — я. Увы, огорчу вас и тут. В клубе, на светской тусовке, именно вашей ровеснице, разоткровенничавшись, двадцатипяти-двадцативосьмилетние джентльмены поведали о том, что двадцать пять для женщины — это уже старость. Состоятельным джентльменам интереснее пятнадцати— семнадцатилетние. Ну, восемнадцатилетние, но это уже крайняк. Девушка была шокирована и плачет до сих пор, а ей уже за тридцать.

Молодость — быстротекущая пора. Как же вы собираетесь жить дальше — в тридцать, в сорок, в пятьдесят и — страшно вымолвить — в шестьдесят и семьдесят? Станете всеми средствами возвращать утраченные с возрастом, но модные в период вашей молодости формы? Обречёте себя на инъекции ботокса, беспрестанные пластические операции, чтобы и в семьдесят выглядеть как девочка? Или будете перекраивать себя по каждой новой моде? Посмотрите тогда на тех наших актрис, которые панически бояться стареть: лица — как маски, глаза из-за утянутой кожи — как щёлки.

Как-то впереди меня шла девочка: на шпильках, девчоночья причёска-хвост, мини-юбка — она привлекала всеобщее внимание. Я обогнала её и обернулась: неподвижная маска вместо лица, а главное — глаза выдавали её с головой. Ей было лет семьдесят, и стало за неё страшно неловко: смешная старуха изображает юную прелестницу, но думает при том, что прелестница и есть. Нет, недаром же высказывались об этом киники. Перефразируя (у них речь шла о мальчиках), скажу: женщина! взрослея, перестань изображать девочку.

Мой любимый митрополит Антоний (Сурожский) говорил: «да: я — это моё тело, равно как и моя душа. И человека можно рассматривать только в целостности. Поэтому когда мы смотрим на тело, мы смотрим на него с благоговением. Мы видим его со всем страданием и всей радостью, всей тайной жизни, какая была в этом человеке. Тело можно бы назвать видимым образом невидимого».

Вы гордитесь своей тугой попкой и грудью торчком? Добрый совет: найдите что-то менее скоропортящееся. Это я вам как женщина женщине говорю.


Неженское дело

Ещё отец уверял меня, девочку: у женщин, говорил он, от природы руки предназначены для пришивания пуговиц. А когда уже я показывала своему пятилетнему сыну, как следует делать уборку квартиры, он заявил, что женщины от природы лучше приспособлены для мытья туалетов и полов. Когда я, еще девчонкой, училась водить машину, говорили: ты что, это занятие не для дамы. И когда брат обучал меня приёмам самообороны, очень мне пригодившимся в дальнейшей жизни, окружающие причитали: не женское это дело… То есть такое вот «женское дело», а такое — «неженское». Глазами многих мужчин, начиная с детства.

«Неженское дело» — так говорят почему-то чаще всего о занятиях серьёзных, солидных, считающихся «историческими»: власть, царствования, войны, политика. «Неженским делом» до сих пор в России, несмотря на практическое опровержение таковых убеждений, молчаливо или вслух считаются занятия наукой, управлением и, конечно, силовыми видами спорта — вообще занятиями, требующими воли и профессионализма. Странно, во-первых, что «неисторическими», не важными, «тыловыми» считаются занятия, без которых «линия фронтов» вообще была бы невозможна, во-вторых — что практика, оказывается, не критерий истины…

Говорят, агрессивность — один из базовых инстинктов человека наряду с пищевым и половым. Долгое время считали, что мужчины по природе своей агрессивнее женщин, более склонны к насилию, потому что, мол, тестостерона в мужском организме больше, тут уж ничего не поделаешь, природа распорядилась. А раз природа — так терпите, женщины, и агрессивничайте, мужчины, ведь чем вы агрессивней, чем больше страху наводите, тем вы более мужчины.

Совсем недавно выяснилось, что это не так. Тестостерон тестостероном, но всё зависит в первую очередь от социокультурной установки. Если в обществе существует культ силы, человек действительно становится агрессивным во зло. Если же в социуме доминируют установки на понимание и диалог, уважение и милосердие, то и тестостерон как-то не очень мешает, и направляется эта тестостероновая энергия — или, как говорят на другом языке, пассионарность — на благие цели. Зато насилие наносит такие раны, что на залечивание их, бывает, не хватает и жизни.

Недавно попала мне в руки книжка Сергея Рыкова, посвящённая Наталье Рагозиной — знаменитой спортсменке, чемпионке по кикбоксингу и боксу. И сколько уже я успела услышать отзывов типа: не знаю, не видел, не читал, но скажу — неженское это дело, бокс. А меж тем Наталья Рагозина — красавица, обаятельна и женственна. Тип Амазонки. И не оспорить!

А ведь когда-то и актёрская профессия, включая балет, считалась неприличным для «порядочной женщины» делом — и что б мы были без Анны Павловой и Майи Плисецкой? И лётчица была непредставима — а моя тётка воевала в знаменитой эскадрилье «ночных ведьм» и была этим счастлива. И кинооператором работать, в особенности когда вся съёмочная техника была неимоверно тяжёлой, казалось для дамы невозможным — а чудесная моя няня, когда меня ещё и в помине не было, перед войной гоняла на мотоцикле во ВГИК и пошла на войну фронтовым оператором, отдав маленького сына в детский дом; нашла она его уже после Победы.

И даже сегодня женщина за рулём автомобиля вызывает у многих мужчин неприятие — тем не менее статистика, вещь объективная, свидетельствует: женщины существенно реже мужчин становятся причиной дорожно-транспортных происшествий.

Когда-то в школе мы учили нынче немодного Николая Островского: «Жизнь надо прожить так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы». Хорошие мысли, как и рукописи, не горят. Потому неслучайно, хотя и странно, перекликается с Островским некий замечательный французский философ: «Жизнь — это работа, которую нужно делать стоя». Женщина, сестра моя! Просто встань и ходи


Примечания


1

Статья написана в 1993 году. — А. Я.

(обратно)

Оглавление

  • Предисловие
  • Часть первая. Простые истории
  •   Как слово наше отзовётся
  •   Love me tender
  •   «Она была девушкой юной, сама не припомнит когда»
  •   Ангел
  •   Гонорар
  •   Такая любовь
  •   Ирония Эрота
  •   Непутёвая
  •   Терпила
  •   Забавы беса
  •   Lie Liebe=любовь?
  •   Счастье интердевочки
  •   Русские жёны
  •   Увидеть Париж и умереть?
  •   Третья культура
  •   Бедная Лиза
  •   Ляпа
  •   Как люди
  •   Железная Софи
  •   Симочке — 90
  •   Тесный мир
  •   Шервудский лес
  •   Курортный роман В городе Сочи тёмные ночи
  •   Пропащая
  •   Дачники
  •   Жарко
  •   Письма из лета
  •   Реликтовый лес
  • Часть вторая. Основной инстинкт по-русски
  •   Проблема пола в современной культуре 1
  •   Русский секс, бессмысленный и беспощадный
  •   Что такое фаллос
  •   У подножия идола
  •   Секс-терроризм
  •   Шведки и Ассанж: русский человек о рандеву
  •     Российские СМИ
  •     Форумы и блоги
  •     Головой ап стену
  •   Медиаженщина — друг человека
  •   Сексизм — это звучит
  •   Что надеть? Медитации на тему всероссийского дресс-кода
  •   Всё на продажу
  •   Как женщина женщине
  •   Неженское дело