Дневник тайных пророчеств (fb2)

Дневник тайных пророчеств [= Мифы Туринской плащаницы] (Марго Ленская и дьякон Андрей Берсенев: Преступления из прошлого-2)   (скачать) - Евгения Грановская - Антон Грановский

Евгения и Антон Грановские
Дневник тайных пророчеств

Сочти число зверя, число его – шестьсот шестьдесят шесть.

Откровение св. Иоанна Богослова

Если убитой пантере не опалить немедленно усов, дух ее будет преследовать охотника.

Абиссинское поверье


Глава 1
Пропавший мертвец
Москва, март 2001 года

1

Отец Кишлевский, высокий и худой, в элегантной черной сутане и черной шапочке-пилеолусе, скрывающей наметившуюся плешь, заложив руки за спину, вышагивал по асфальтовой аллее церковного сквера. Его костлявое лицо было хмурым и сосредоточенным. Вот уже три дня он ломал голову над одной проблемой, разрешить которую совершенно не представлялось возможным.

С одной стороны, долг гражданина требовал от него сообщить о странном посетителе куда следует. (Да и не только долг гражданина. Речь шла об очень серьезных вещах.) С другой – все, о чем поведал посетитель, было сказано во время исповеди, пусть даже исповедь – голая условность, и налет сакральности ей придавал лишь антураж исповедальной будки.

Предложение, которое странный посетитель сделал отцу Кишлевскому, было диким и страшным по своей сути, однако столь нелепым, что, положа руку на сердце, вполне можно было не обращать на него внимания. Нельзя же воспринимать всерьез фантазии безумца.

Однако что-то подсказывало Кишлевскому, что посетитель не столько безумен, сколько одержим. И у него есть деньги. Много денег. А человек, одержимый идеей (какой бы безумной она ни была) и имеющий деньги для ее осуществления, – такой человек уже не смешон, а опасен. Очень опасен!

Возле мраморных ступеней храма священник остановился и, задрав голову, посмотрел на раскачиваемые ветром кроны тополей, как бы спрашивая у них совета. Но природа – плохой советчик в вопросах, касающихся темного свитка человеческой души. Природа находится по ту сторону добра и зла.

«Хватит, – сказал себе отец Кишлевский, ступая на мраморную ступень. – Отложу эти размышления на вечер».

Неприятные мысли, овладевшие разумом отца Кишлевского под сенью московских тополей, поблекли и стушевались в церкви, как всегда уступая место набожности, осененной мерным, тихим светом свечей. Где еще человеку обрести спокойную уверенность в жизни и в себе, как не в жилище Господа? «Я спокоен, Господи, ибо верую в Тебя. Я спокоен в Тебе и через Тебя. Спокоен, ибо вера моя непоколебима».

– Святой отец, в будке посетитель, – сообщил, почтительно подходя, пожилой помощник.

– Давно он ждет?

– Минуты две.

– Спасибо, Петр.

Отец Кишлевский сурово сдвинул брови и вошел в исповедальню. Осенив себя крестным знамением, он посмотрел на темную решетку, по ту сторону которой угадывался силуэт сидящего человека, и сказал:

– Слушаю вас, сын мой.

– Святой отец… – тихо начал посетитель. – Я согрешил.

Посетитель замолчал и словно погрузился в размышления. Молчание его затянулось, и Кишлевский нетерпеливо спросил:

– Сын мой, скажите, в чем заключается ваш грех?

Отец Кишлевский сложил руки на коленях и приготовился слушать. Посетитель помолчал еще несколько секунд, потом проговорил:

– Я доверил свою тайну человеку, который не заслуживает этого.

Кишлевский вздрогнул. Он узнал этот голос.

– Вы? – тихо воскликнул священник. – Я ведь, кажется, ответил вам! Зачем вы пришли?

За решеткой послышался легкий смешок.

– Любой прихожанин имеет право на исповедь, разве не так?

– Перестаньте паясничать!

И снова этот легкий, еле различимый смешок.

– Вы только подумайте о грандиозности нашего замысла, отче, – заговорил посетитель хриплым шепотом. – Вы ведь священник. Разве вы не хотите встретиться с вашим божеством лицом к лицу?

– Я не желаю принимать участие в вашей дьявольской афере. И молите Бога, чтобы я не рассказал о вас кому следует.

– Вы правда готовы нарушить тайну исповеди? – со смехом спросил посетитель. – Нет, не верю. Впрочем, люди, подобные вам, способны на все. Итак, спрашиваю в последний раз: вы примете мое предложение?

– Нет, – твердо и угрюмо ответил отец Кишлевский. – Никогда.

– Что ж…

За решеткой послышался тихий звук, словно по исповедальне пронесся ветер, в лицо Кишлевскому дохнула прохлада, перед глазами заклубилось черное облако, и в этом облаке вспыхнули два кровавых глаза. По спине священника прокатилась ледяная волна, сердце захолонуло и сжалось как от страшной тоски. Внезапно священнику стало душно, и он почувствовал, что задыхается.

– Зверь! – с ужасом прошептал Кишлевский, рванул на шее воротничок и вскочил со скамьи, намереваясь выбежать из будки. Но не успел. Из горла отца Кишлевского вырвался протяжный стон, лицо его побагровело. Он покачнулся, хватая руками пустоту, и, потеряв равновесие, рухнул на скамью. Сердце священника остановилось.

2

Капитану УВД Егору Петровичу Соловьеву было сорок два года. Из них пятнадцать лет он провел в «органах», заработал себе на этом поприще медаль за боевые заслуги, два ножевых ранения и нелюбовь начальства, которое не жаловало Соловьева за дурной характер и привычку «лезть в бочку» из-за каждого пустяка.

К этому следует добавить, что капитан Соловьев не верил в Бога, считал всех священников шарлатанами, а единственным дьяволом, существование которого он признавал безоговорочно, был его начальник – полковник Жук. Именно по его вине Соловьев в свои сорок два года был всего лишь капитаном и не имел ни единого шанса дослужиться до майора.

Часы показывали пять часов вечера. За плечами у Соловьева был тяжелый, суетный день с ранним пробуждением, и сейчас капитан отдал бы все на свете за рюмку холодной водки, горячий ужин и теплую постель.

Вместо этого капитан Соловьев сидел на стуле, закинув ногу на ногу, и посвящал дьякона в нюансы жутковатого и нелепого дела.

– Один из прихожан обратил внимание на золотые часы, – говорил капитан Соловьев, поглядывая на спину собеседника.

Стоявший у окна высокий мужчина в синем подряснике, выгодно подчеркивающем его стройную широкоплечую фигуру, повернулся к капитану и переспросил:

– Часы?

Соловьев кивнул:

– Да, часы. Согласитесь, золотые часы на запястье простого кладбищенского сторожа не могут не вызвать подозрений. Точно такие же часы были у Кишлевского. Прихожанин заподозрил неладное и позвонил в милицию. – Капитан Соловьев помолчал несколько секунд, затем дрогнувшим голосом продолжил: – К сожалению, мы опоздали. Сторож Кузнецов удавился у себя в сторожке. Повесился на деревянной балке. Допросить его, как вы понимаете, мы не успели.

Рассказывая о жутких событиях минувшего дня, капитан с откровенной неприязнью поглядывал на спину и плечи дьякона.

Длинные каштановые волосы святоши крупной волной спадали на плечи. Руки его были заложены за спину. Соловьев подозревал, что дьякон вовсе не смотрит во двор, а наблюдает за его отражением в оконном стекле. И вероятность этого нехитрого приема еще больше раздражала его.

– Мы приложили все усилия, чтобы история о раскопанной могиле и самоубийстве кладбищенского сторожа не попала в газеты, – продолжил Соловьев. – Но от газетчиков разве скроешь. В этом чертовом мире можно купить любую информацию.

Отец Андрей повернулся и взглянул на капитана с мрачноватым любопытством.

– Значит, номер «Московского комсомольца», который я видел…

– Это завтрашний номер, но мы не имеем к этой статье никакого отношения! – резко сказал капитан Соловьев. – Более того, полковник Жук звонил в редакцию газеты и просил выбросить эту статью.

– И они, конечно же, отказались.

– Разумеется. – Капитан Соловьев усмехнулся, обнажив на миг желтоватые, прокуренные зубы. – Это ведь сенсация! А журналисты за сенсацию мать родную продадут.

Дьякон вспомнил подзаголовок статьи – «Священник поднялся из могилы, чтобы наказать мародера» – и поморщился.

– Вы сами присутствовали при эксгумации? – спросил он после паузы.

– А как же. Не дай вам Бог когда-нибудь этим заниматься, святой отец. Когда с гроба сбивали крышку, меня чуть наизнанку не вывернуло. Вы будете смеяться, но я даже обрадовался, когда увидел, что гроб пуст.

Отец Андрей кивнул, словно и впрямь понимал чувства капитана, затем спросил:

– Вы уверены, что сторож покончил жизнь самоубийством?

– Дверь комнаты была закрыта изнутри, – сказал капитан. – Если это не самоубийство, то что? Хотя у вас, святош, могут быть свои соображения на этот счет. Например, в трубу дымохода мог влететь Санта-Клаус и накинуть веревку сторожу на шею.

Капитан Соловьев замолчал, поняв, что перегнул палку.

– Да, – рассеянно проговорил отец Андрей. – Это вполне может быть.

Казалось, его занимали совсем другие мысли. Отец Андрей вздохнул и с полминуты стоял молча. Соловьев тем временем внимательно разглядывал своего собеседника. Он был молод (лет двадцать семь, не больше), высок, худощав, смугл и очень опрятен.

Раздражение Соловьева нарастало. «Какого черта этот святоша лезет в наши дела? – в который раз за вечер подумал он. – Взять бы его за шиворот и вышвырнуть из кабинета».

Однако вышвырнуть было нельзя. Дьякона Управлению МВД навязала Московская патриархия, отдел, отвечающий за связи с правоохранительными органами и Вооруженными силами. Полтора часа назад полковник Жук позвонил Соловьеву и отдал четкие распоряжения: «Дьякону не грубить. Относиться к этому как к простой формальности».

С Патриархией полагалось дружить, таковы были последние веяния. Еще какие-нибудь десять лет назад в церквях ошивались одни лишь набожные старушки. А сейчас вера в Бога стала таким же модным атрибутом, как увлечение теннисом и горными лыжами.

Капитан Соловьев щелкнул крышечкой старой дюралевой зажигалки и прикурил папиросу. По комнате пополз едкий дымок.

– Что со следами? – поинтересовался дьякон.

Соловьев нахмурился:

– Следы есть. Аж целых три. Два из них принадлежат сторожу – это мы установили точно. Принадлежность еще одного следа установить не удалось. Это оттиск ботинка. Размер соответствует размеру ботинок Кишлевского.

Дьякон посмотрел на капитана удивленно.

– Вы хотите сказать…

– Я не сумасшедший, – перебил его капитан Соловьев. – Мертвые не ходят. Возможно, когда Кишлевского вынимали из гроба, его подошва случайно коснулась рыхлой поверхности земли. Как бы то ни было, другого объяснения у меня нет.

Дьякон, задумчиво поглядывая в окно, достал сигареты и закурил.

– Отец Кишлевский был замечательным человеком и хорошим священником, – сказал он.

– Говорят, что так, – кивнул капитан Соловьев. – А еще говорят, что до того, как стать священником, он был ученым и занимался генетикой.

Дьякон повернулся, посмотрел на Соловьева твердым взглядом и сказал:

– Я бы хотел осмотреть могилу Кишлевского.

– Вы хотите, чтобы я вас сопровождал? – спросил капитан Соловьев.

– Необязательно, – ответил отец Андрей. – Возможно, кто-нибудь из ваших людей…

– Хорошо, – сказал Соловьев. – Вас будет сопровождать наш стажер – младший лейтенант Гранович. Уверен, вы сработаетесь.

3

Жил себе человек на свете. Жил и жил, а потом помер. Внезапно, без всякой причины. Казалось бы – все, конец земной жизни и земным проблемам. Но на этом неприятности не кончились. Кто-то выкопал тело человека из могилы, вынул его из гроба и куда-то унес. Кладбищенский сторож снял с трупа золотые часы, а через полчаса удавился.

«Слишком много событий для одного пасмурного мартовского дня», – думал отец Андрей, стоя в церковном сквере и закуривая сигарету.

В специальное подразделение Синодального отдела по связям с правоохранительными органами дьякон Андрей Берсенев попал шесть месяцев назад. Архиерей Филарет, духовник и прямой начальник дьякона, выразился на этот счет вполне определенно:

– Его Святейшество уверен, что ваше присутствие в отделе принесет гораздо больше пользы, чем работа в Секретариате.

Дьякон не был в этом уверен и поделился своими сомнениями с архиереем.

– Все будет хорошо, – заверил его тот. – Работа вам понравится. Кроме того, вы по-прежнему сможете читать лекции в университете.

Последний довод оказался решающим, и отец Андрей согласился. Его сразу предупредили, что заниматься ему придется довольно щекотливыми делами, не требующими огласки. Но он не думал, что первое дело будет настолько необычным.

Дьякон ворошил в уме факты из биографии Кишлевского, которая лежала у него в портфеле, стоя в церковном скверике и ожидая младшего лейтенанта Грановича, который должен был явиться с минуты на минуту.

В длинных смуглых пальцах отца Андрея дымилась сигарета. Дымок расплывался в синих сумерках, как капля чернил, упавшая в стакан с водой. По аллее сквера к дьякону приближалась стройная девушка. При взгляде на нее у дьякона в сердце засаднила тупая игла. Отец Андрей отвернулся и стал смотреть на железную ограду сквера.

Легкие шаги девушки приближались. Вот она поравнялась с дьяконом и в следующую секунду должна была пройти мимо, но вдруг остановилась.

– Прошу прощения, – услышал отец Андрей у себя за спиной.

Он обернулся. Незнакомка стояла перед ним и серьезно разглядывала его лицо. Это была невысокая девушка со светлыми, почти платиновыми волосами, тщательно зачесанными назад. Миловидное лицо, светлые глаза. На аккуратном, чуть вздернутом носике очки в модной черной оправе, какие обожают носить бизнес-леди и редакторы женских журналов. Длинное светлое пальто строгого фасона было стянуто на тонкой талии широким поясом.

– Простите, вы – дьякон Андрей Берсенев? – спросила незнакомка. Голос у нее был довольно низкий, но при этом чистый и приятного тембра.

– Да, – ответил дьякон слегка растерянно. – А вы…

– Младший лейтенант Евгения Гранович, – представилась девушка. Она окинула долговязую фигуру отца Андрея задумчивым взглядом и сказала: – Вы не похожи на дьякона.

– Вот как, – неопределенно проговорил отец Андрей. – На кого же я похож?

– На полкового врача. На вас даже пальто сидит, как офицерская шинель. Капитан Соловьев сказал, что вы хотите осмотреть могилу Кишлевского?

Дьякон склонил голову в знак согласия.

– Но оперативники там все осматривали и ничего не нашли, – возразила девушка.

– Возможно, им просто не повезло. – Отец Андрей затянулся сигаретой, выпустил облачко дыма и швырнул окурок в железную урну. – Я могу называть вас просто Женя? – осведомился он у девушки.

– Можете, – кивнула она.

– Женя, это ваше первое дело?

– Да. Я окончила юридический факультет и намереваюсь стать следователем прокуратуры.

– Но почему вы проходите практику в следственном отделе УВД, а не в прокуратуре?

– Потому что сама сюда попросилась. Я была уверена, что здесь занимаются серьезными делами.

Отец Андрей посмотрел на девушку понимающим и сочувствующим взглядом.

– Вы разочарованы? – спросил он.

Она подумала и ответила:

– Немного. По-моему, здесь все очевидно. Сторож положил глаз на золотые часы ксендза. Ночью он вырыл тело бедняги и сорвал у него с руки часы.

– Но тело священника исчезло, – возразил дьякон. – Куда оно могло деться?

– Вот это меня интересует в самую последнюю очередь, – сказала Евгения. – Кузнецов мог его выбросить. Мог продать какому-нибудь доморощенному патологоанатому. А мог скормить бродячим псам. Все три версии одинаково омерзительны. И абсолютно неинтересны.

Отцу Андрею пришлось сделать над собой усилие, чтобы не улыбнуться.

– Мелковато для первого дела?

Евгения натянуто улыбнулась и ответила:

– Угадали.

4

На улице совсем стемнело. Дул холодный ветер. Дождя не было, но воздух, пропитанный сыростью, казался тяжелым, душным и грязным, как пропитанная водой половая тряпка. Фонари покачивались под порывами ветра, высвечивая голые ветви деревьев, заставляя тени шевелиться и метаться из стороны в сторону.

Шагая по кладбищу, Евгения старалась не смотреть по сторонам. Слишком живо все это напомнило ей одну историю пятнадцатилетней давности. Она стояла, хрипло дыша, прижав котенка к груди и чувствуя спиной холодные кирпичи стены. Стояла и смотрела на мальчишек полными ужаса глазами. Бежать ей было некуда.

– Эй, ты что? – спросил один из мальчишек, невысокий и рыжий. – Чего тебе надо?

– Не убивайте его, – попросила Женя.

– Чего-о? – Рыжий оглянулся на вожака компании, рослого, крепкого мальчишку. – Слыхал, Костолом? – хохотнул он. – «Не убивайте его». Котенка, дура, пожалела!

Однако вожак пристально и задумчиво смотрел на девочку, словно на загадочное насекомое, которому неплохо было бы оборвать лапки.

– Мы не убьем его, – сказал он вдруг.

– Не убьем? – изумился рыжий.

– Да, не убьем. Но при одном условии.

Женя прижала котенка к груди и с ужасом уставилась на мальчишек. Нужно было спросить, о каком условии они говорили, но у Жени на это не хватало духу.

– Ну? – спросил заводила. – Ты не хочешь узнать, что это за условие? Или ты уже передумала спасать котенка?

– Я… – В горле у Жени пересохло. – Я хочу… Хочу спасти.

Заводила кивнул.

– Хорошая девочка. Мама, наверное, тобой гордится. Так вот, мы не убьем котенка и разрешим тебе его унести. Но за это ты пойдешь на кладбище и проведешь там полчаса. Одна. Ты согласна?

– Я?.. – При мысли о кладбище у Жени перехватило дух. Но тут котенок жалобно мяукнул у нее на руках, и она пробормотала: – Я согласна.

5

– Что с вами? – спросил отец Андрей, тревожно посмотрев на девушку.

– Так, вспомнила кое о чем, – тихо ответила Евгения, неприязненно поглядывая по сторонам. – Не люблю кладбища.

– Я вас понимаю, – сказал дьякон. – Кладбище – территория мертвецов, и живой человек, оказавшийся здесь ночью, кажется сам себе чужеродным телом. Как овца, забредшая в волчью стаю. Но эти волки уже не укусят, уверяю вас.

Уверенный тон отца Андрея слегка приободрил Евгению. Однако резкий порыв пронизывающего ветра вновь заставил ее поежиться.

– Мы пришли, – сказал отец Андрей, останавливаясь перед большим деревянным крестом.

Дьякон тотчас достал из кармана фонарик и присел рядом с рыхлым холмиком земли на корточки.

Евгения не спешила следовать его примеру. Она стояла, сжимая руками в перчатках воротник пальто, и с неприязнью смотрела на деревянный крест и рыхлую землю свежей могилы. Отец Андрей обернулся, глянул мельком на девушку и сказал:

– Если вам неприятно здесь находиться, можете отойти к тем деревьям.

Евгения посмотрела на деревья и усмехнулась.

– Думаете, там мне будет уютнее? Спасибо, я останусь.

– В таком случае постарайтесь не наступать на рыхлую землю, – попросил отец Андрей.

Он направил луч фонарика на могильный холмик и принялся пристально изучать землю – сантиметр за сантиметром. Постояв несколько минут, Евгения передернула плечами и осведомилась:

– Ну, что там с землей?

– Рыхлая, – сообщил дьякон.

– Не может быть, – усмехнулась Евгения.

– Н-да, – пробормотал дьякон с досадой. – Если здесь и были какие-то следы, то их благополучно затоптали. Давайте посмотрим вокруг.

Он принялся исследовать землю вокруг могильного холма, особенно с той его стороны, которая была ближе к кладбищенским воротам. Евгения смотрела на его старания с нескрываемой насмешкой. Наконец она не выдержала.

– Послушайте, дьякон, не далее как два часа назад оперативники все тут осмотрели. Или вы собираетесь проползать на коленях все кладбище?

– Думаю, это не понадобится, – отозвался отец Андрей. Луч его фонарика скользил по бурой земле, высвечивая мелкие камни и впадинки, словно прожектор лунохода по поверхности Луны.

Прошло еще минут десять. Наконец отец Андрей поднялся на ноги и, по-прежнему светя себе фонариком, прошел шага три. Вдруг он остановился. Даже не нужно было видеть лица дьякона, чтобы понять, что тот что-то обнаружил.

– Что? – спросила Евгения недоверчиво. – Вы что-то нашли?

– Похоже на то. – Отец Андрей направил луч на землю и сказал: – Взгляните на это.

Евгения уставилась на рыжий кружок света. Но единственным, что ей удалось разглядеть, был черный жук, одиноко бредущий между бурых комочков земли.

– Видите? – спросил отец Андрей.

Евгения вгляделась еще пристальнее и даже присела возле освещенного фонариком участка земли, но снова ничего не увидела.

– Что я должна увидеть?

– Да вот же! – Дьякон указал пальцем. – Это цифры!

Евгения слегка прищурила глаза за стеклами очков, силясь разглядеть цифры, о которых говорил отец Андрей. Постепенно ей стало казаться, что она действительно что-то видит.

– Ну? – нетерпеливо спросил отец Андрей. – Теперь видите?

– По-моему, да, – ответила Евгения. – Но я… не уверена.

Дьякон пошевелил рукой – луч фонарика упал на землю под другим углом. И Евгения наконец увидела.

– В самом деле, цифры! – воскликнула она, присаживаясь на корточки. – И не только цифры. Тут есть еще буква. Буква «А»!

– Не затопчите, – сказал отец Андрей. Он вновь принялся методично осматривать землю – участок за участком. На этот раз Женя с ним не спорила, а наоборот – приняла в его поисках самое непосредственное участие.

«Все лучше, чем стоять под кладбищенскими березками и таращиться на ползающего на четвереньках священника», – сказала она себе.

Однако дальнейшие поиски оказались безрезультатными. Больше никаких цифр или знаков на земле Евгения и отец Андрей не обнаружили и вынуждены были окончить поиски. Отец Андрей закурил сигарету, а Евгения, которая терпеть не могла табачного дыма, встала с наветренной стороны и сказала:

– Цифры и одна буква. И это в полутора метрах от могилы. Их мог намалевать кто угодно.

– Будем, однако, исходить из того, что их «намалевали» неспроста, – сказал отец Андрей.

– Возможно, эти знаки начертил на земле сам Кишлевский, – с холодной иронией предположила Евгения. – В тот момент, когда выбрался из гроба и отряхнул с одежды могильный прах.

Она думала, что дьякон усмехнется и ответит какой-нибудь шуткой, но отец Андрей был необычайно серьезен. Он молча курил сигарету. Тусклые вспышки освещали его худые щеки и темные, глубокие тени вокруг мерцающих глаз.

– Вы знаете, что означают эти цифры? – прямо спросила Евгения.

Лицо дьякона помрачнело, голос прозвучал тише и суровее.

– Я думаю, что эти цифры указывают на Священное Писание, – сказал он. – Запишите их, чтобы не забыть. А позже мы проверим, прав ли я.

Евгения достала из сумочки блокнот и ручку и записала:

А 13–11 18

Когда отец Андрей и Евгения, тихо переговариваясь, шли к кладбищенским воротам, из-за темных деревьев на освещенную фонарем дорожку вышел человек. Несколько секунд он просто стоял на дорожке, затем быстро зашагал навстречу дьякону и Евгении.

Евгения остановилась и сунула руку в карман, где у нее лежала связка ключей с массивным брелоком, которую при необходимости можно было использовать как кастет.

Отец Андрей заслонил собой девушку и тоже остановился.

– Отче! – громко сказал мужчина, подходя к дьякону. – Отче, мне нужно с вами поговорить!

Незнакомец был невысок, но коренаст. Его лоб и брови скрывал капюшон черной куртки.

– Мы с вами знакомы? – спросил отец Андрей, вглядываясь в лицо мужчины.

Тот покачал головой:

– Нет. Но я видел вас возле могилы Кишлевского. Вы ведь приехали сюда по заданию Патриархии?

– Откуда вы знаете? – насторожился дьякон.

– Слухи, – уклончиво ответил мужчина. Он недоверчиво покосился на Женю и сказал, понизив голос: – Отче, я бы хотел поговорить с вами наедине.

– Лейтенант Гранович – моя коллега, – сказал дьякон. – Можете смело говорить при ней.

Незнакомец усмехнулся и отрицательно покачал головой.

– Она не поверит. Сочтет меня сумасшедшим.

– Либо при ней, либо никак, – отрезал отец Андрей.

Незнакомец подумал, вздохнул и пробормотал:

– Хорошо. В конце концов, это не так уж важно. По крайней мере, не важнее того, что я хочу сообщить. Отче, я знаю, кто похитил тело Кишлевского. Более того, я знаю, кто его убил.

6

– Я видел его, – продолжил незнакомец. – Видел убийцу. И он… не человек.

– Что это значит? – спросила Евгения.

– Я смотрел ему в лицо, когда он вошел в церковь, – сказал незнакомец, по-прежнему глядя только на отца Андрея. – Но сейчас я никак не могу вспомнить… – Мужчина виновато улыбнулся и привычным движением потер пальцами лоб. – Не могу вспомнить, – глухо повторил он. – И это выводит меня из себя.

– Вспомнить что? – спросил отец Андрей.

– Лицо, – тихо ответил незнакомец. – Его лицо. У меня хорошая память. Я помню лица всех прихожан, с которыми встречался отец Кишлевский в тот день. Но его лица я не помню.

– Вас это настораживает?

– Настораживает? – Мужчина усмехнулся. – Меня это пугает.

Незнакомец действительно выглядел испуганным. Он то и дело принимался вертеть головой, словно боялся внезапного нападения.

– Что вы сами об этом думаете? – спросил вдруг незнакомца дьякон.

– Я? – Мужчина нервно усмехнулся. – Я думаю, что это был дьявол.

Дьякон и Женя переглянулись. Женя, которую рассказ незнакомца сначала напугал, а затем рассердил, решила взять инициативу в свои руки.

– Для начала успокойтесь, – строго сказала она незнакомцу. – И представьтесь. Кто вы и что здесь делаете?

Пристальный взгляд мужчины скользнул с дьякона на девушку, затем опять уперся в глаза священнослужителю.

– Ваша спутница не верит мне, – сказал он нервным голосом. – Но я видел его. Видел собственными глазами.

– Вы прислуживаете в церкви? – осведомился отец Андрей.

Незнакомец кивнул:

– Да. Уже год. Год назад отец Кишлевский помог мне найти дорогу к Богу. С тех пор я часто прихожу в церковь. Помогаю, чем могу.

– Вы нигде не работаете?

– Я бывший военный, а теперь пенсионер, – объяснил незнакомец.

– Было бы неплохо, если б вы представились.

Незнакомец вновь быстро огляделся по сторонам и сказал, понизив голос:

– Меня зовут Петр Каменков. Но это не имеет никакого значения. Смерть Кишлевского – это только начало. Впереди нас всех ждут тяжелые и страшные испытания.

Слова эти, сказанные поздним вечером среди голых деревьев, освещенных тусклым, покачивающимся на ветру фонарем, в окружении могил и могильных холмов, прозвучали зловеще. Евгения вдруг с особой остротой ощутила запах сырой земли и гниющих прошлогодних листьев, прелые черные кучи которых лежали по обеим сторонам центральной аллеи.

Первым прервал молчание отец Андрей.

– Человек, о котором вы говорили, приходил на исповедь? – спросил он.

Мужчина кивнул:

– Да. Он вошел в исповедальную будку за минуту до ксендза. А вышел раньше. К тому моменту Кишлевский был уже мертв.

– Вы рассказали об этом следователю? – спросила Евгения.

Мужчина посмотрел на нее задумчивым взглядом и покачал головой:

– Нет.

– Почему?

– Если человек встретился с дьяволом, он идет не к следователю, он идет к человеку церкви. Дьявол – вне вашей юрисдикции, девушка. И боюсь, вне вашего понимания.

– И все же я попробую вас понять. Как он был одет?

Женя думала, что мужчина начнет возражать или спорить, но тот ненадолго задумался, после чего спокойно ответил:

– Длинное черное пальто. Среднего роста, стройный. Его лица, как я уже сказал, я совершенно не помню.

Вероятно, последняя фраза натолкнула незнакомца на какие-то другие, более важные и тревожные мысли, на что-то, о чем он долго думал, но вот сейчас забыл рассказать. Он быстро повернулся к дьякону и выпалил взволнованным голосом:

– Я еще хотел сказать… Когда я нашел падре в исповедальне, у него с лицом было что-то… неправильное.

– Что вы имеете в виду?

На губах мужчины появилась растерянная улыбка.

– Оно было почти черным. Как обугленная головня. Но к приезду оперативников с его лицом снова все было в порядке.

Евгения посмотрела на мужчину твердым, спокойным взглядом.

– Вы пьяны, – сказала она. – От вас пахнет алкоголем. Вы много выпили сегодня?

– Ровно столько, чтобы прийти в себя, – ответил мужчина. – Простите, святой отец, но я должен идти.

Мужчина повернулся и, сгорбившись, с капюшоном на голове, быстро зашагал по центральной аллее.

– Постойте! – окликнула его Евгения. – Подождите!

Мужчина остановился, но не обернулся.

– Вы должны дать официальные показания! – крикнула ему Евгения. – Как с вами связаться?

Мужчина еще несколько секунд постоял молча. Затем задрал голову и посмотрел на небо.

– Скоро будет гроза, – сказал он. – Большая гроза. Помолитесь за меня, отче. Помолитесь за всех нас.

Мужчина снова сгорбился и торопливо зашагал в сторону кладбищенских ворот. Евгения посмотрела ему вслед, поежилась от холода и перевела взгляд на дьякона.

– Как вам этот сумасшедший? Видите ли, Кишлевского убил дьявол. И он же похитил тело ксендза из могилы. Большей чуши и придумать нельзя.

– Но ведь могила Кишлевского пуста, – задумчиво проговорил отец Андрей.

Женя посмотрела на дьякона удивленно.

– Не слишком подходящее место для шуток, – сказала она. – Я предпочитаю искать всему разумное объяснение.

– Какое, например?

Женя пожала плечами.

– Этот человек пьян. Не исключено, что он алкоголик. Люди, страдающие белой горячкой, часто видят галлюцинации.

Отец Андрей кивнул в сторону пустой могилы и сказал:

– Но ведь это не галлюцинация. Да и не похож он на человека, страдающего белой горячкой.

– Иногда глупости мерещатся и трезвому человеку, – строго сказала Женя. – Особенно если он сильно чем-то расстроен или потрясен. Прочтите об этом у Юнга.

Отец Андрей был хмур и задумчив. Видно было, что встреча с кладбищенским алкоголиком произвела на него гнетущее впечатление.

«Какой чувствительный, – подумала Женя, искоса поглядывая на дьякона. – А еще мужчина». Но отчего-то чувствительность отца Андрея вызвала у нее симпатию. Вглядываясь в лицо дьякона, она открыла, что он весьма и весьма недурен. Ему бы еще снять этот нелепый подрясник и надеть что-нибудь поприличнее – получился бы видный парень. Впрочем, подрясник придавал ему шарм. В этом было что-то романтичное.

– Если этот человек говорил правду и Кишлевского убили, то нужно заняться тщательными поисками улик, – сказала Женя. – Пока улик нет – нет и преступления.

– Иногда улик нет, а преступление есть, – заметил дьякон.

Евгения усмехнулась и поправила пальцем очки.

– Принцип Локара гласит, что между преступником и жертвой на месте преступления всегда происходит обмен вещественными доказательствами, хотя бы на уровне микрочастиц. Это знает каждый криминалист.

Она покосилась на дьякона, ожидая его возражений, но вместо ответа он выставил вперед руку ладонью кверху, задрал голову и сказал:

– Дождь начинается.

И тут же, словно кто-то наверху дожидался этих слов, с неба хлынул настоящий ливень.

– Бежим! – крикнула Евгения.

– Но там ямы! – возразил дьякон.

– Но так быстрее!

Дьякон хотел еще что-то сказать, но Женя его уже не слушала. Пригнув голову, она побежала к автостоянке напрямик – мимо свежевырытых могил. И она их почти миновала, когда вдруг поскользнулась на мокрой глине, упала и кубарем покатилась в черный провал могилы.

7

Младший лейтенант Евгения Гранович сидела на диване, закутавшись в красный махровый халат отца Андрея. Из-под полы халата торчали ее узкие ступни в белых шерстяных носках. Влажные светлые волосы девушки были распущены. В руках Женя держала огромную чашку с горячим чаем.

Сделав глоток чая, который обжег ей язык, Женя сказала:

– Спасибо за то, что приютили и обогрели. Не знаю, что бы я без вас делала.

Лицо девушки было хмурым и сосредоточенным – похоже, это выражение не покидало его никогда.

– Что вы сказали маме? – спросил отец Андрей, закуривая сигарету.

– Сказала, что переночую у подруги. – Евгения усмехнулась. – Если бы она узнала правду…

Дьякон бросил спичку в пепельницу и спросил:

– Она бы ужаснулась?

Евгения покачала головой:

– Нет. Она пришла бы в дикий восторг. Она считает, что я слишком правильная. Не пью, не курю, почти не обращаю внимания на противоположный пол. Моя мама совсем не такая.

– Обычно бывает наоборот, – заметил дьякон.

– Обычно да, – задумчиво ответила Евгения. – Вы обещали рассказать, что означает буква «А» и эти числа – тринадцать-одиннадцать и восемнадцать.

Сигарета дотлевала, и отец Андрей затушил ее о дно пепельницы.

– Буква «А» может обозначать Апокалипсис. Тринадцать – номер главы Апокалипсиса. А одиннадцать и восемнадцать…

– Это номера стихов! – договорила за него Женя, возбужденно блеснув глазами. Она поставила чашку с недопитым чаем на стол, протянула руку к тумбочке и взяла Евангелие. Затем зашелестела страницами в поисках нужных строк.

– Я могу прочесть вам эти строки наизусть, – сказал отец Андрей.

– Не надо. Я уже нашла. Вот: «И увидел я другого зверя, выходящего из земли. Он имел два рога, подобные агнчим, и говорил как дракон». – Женя подняла взгляд на отца Андрея и спросила: – Зверь, о котором здесь говорится, это ведь Антихрист?

Дьякон кивнул.

– Похоже, все гораздо сложнее, чем я думала, – сказала Евгения, нахмурив лоб. – Не удивлюсь, если человек, похитивший тело Кишлевского, окажется сумасшедшим. Нынче у многих едет крыша на религиозной почве.

Женя вновь опустила взгляд на страницу, отыскала глазами второй стих и снова прочитала вслух:

– «Кто имеет ум, тот сочти число зверя, ибо это число человеческое. Число его – шестьсот шестьдесят шесть». – По губам девушки пробежала усмешка. – Число Антихриста, – проговорила она презрительно. – Неужели все настолько банально?

Отец Андрей пристально посмотрел на девушку. Потом, отпив немного из своей чашки, откинулся на спинку кресла и пощелкал языком.

Женя пожала плечами и еще раз перечитала строки Апокалипсиса. Зверь с рогами, как у агнца, выходящий из земли… Число шестьсот шестьдесят шесть… Со страниц Нового Завета на нее словно повеяло спертым и душным воздухом Средневековья. И это в двадцать первом-то веке! Какая чушь!

Дьякон меж тем закурил новую сигарету.

– Итак, давайте рассуждать логически, – заговорил он после того, как швырнул спичку в пепельницу. – Отец Кишлевский умер. Причина смерти – внезапная остановка сердца. Незадолго до смерти Кишлевский принимал исповедь у загадочного прихожанина. Прихожанин ушел, а Кишлевский остался сидеть в исповедальной будке, поскольку к этому моменту он был уже мертв. Вывод: священника убил таинственный прихожанин. Свидетель – Петр Каменков – утверждает, что этот прихожанин – дьявол.

Женя отхлебнула чай и сухо произнесла:

– Тело Кишлевского выкопал из могилы кладбищенский сторож. Выкопал, чтобы добраться до золотых часов. Забрав часы, он избавился от тела. А когда узнал, что разоблачен, – испугался и повесился. По-моему, все просто.

– По-вашему, именно так поступают люди, когда пугаются? – поинтересовался дьякон.

Женя пожала плечами.

– Кузнецов действовал в состоянии аффекта. Не исключаю, что он был пьян. Ну, или находился под действием какого-нибудь наркотика. Уверена, что экспертиза это подтвердит.

Дьякон прищурил золотисто-карие глаза.

– Ваша версия звучит логично, – сказал он. – Но не забывайте о том, что нам рассказал Петр Каменков.

– Если у вас есть своя версия – изложите ее, – сказала Женя строгим голосом.

– Пожалуйста, – кивнул отец Андрей. – Неизвестный преступник сначала убил священника, а потом выкопал его тело из могилы. Копать ему помогал сторож Кузнецов. Когда дело было сделано, Кузнецов получил в награду золотые часы священника.

Женя задумчиво посмотрела на свои пальцы, сжимающие ручку чашки.

– Но кому мог понадобиться мертвец? – спросила она. – И потом, что значит этот след ботинка на рыхлой земле? Вы ведь не думаете, что Кишлевский сам встал из гроба?

Отец Андрей выдохнул густую струю дыма и отхлебнул из чашки. На мгновение он представил себе, как ксендз Кишлевский встает, подобно вурдалаку, из могилы, отряхивает с одежды пыль и грязь и, безумно сверкнув глазами, шагает по рыхлой земле к сторожке Кузнецова. Там он снимает с руки золотые часы и передает их кладбищенскому сторожу, как плату за то, чтобы сторож держал язык за зубами.

– Евгения, я уверен, что…

Но, взглянув на девушку, дьякон оставил фразу незаконченной. Женя клевала носом над чашкой с остывшим чаем.

– Женя! – окликнул ее отец Андрей.

Девушка открыла глаза.

– Что? – тихо спросила она. – Вы что-то сказали?

– У вас глаза закрываются, – мягко произнес отец Андрей. – Вам пора спать.

Женя зевнула, прикрыв ладошкой рот.

– Так устала, что прямо с ног валюсь, – сообщила она.

– Я постелю вам в спальне, а сам лягу на диване в гостиной.

Евгения нахмурилась и покачала головой:

– Нет. На диване лягу я. Вы с вашим ростом на нем не поместитесь.

– Да, но вы девушка.

– Никаких возражений, – отрезала Женя. – И перестаньте называть меня девушкой. Для вас я – младший лейтенант Гранович.

8

Выплюнув песок, он вскинул ружье и выстрелил прямо в потное, гладко выбритое лицо бандита, затем отбросил бесполезный уже карабин и откатился в сторону. «Главное в рукопашном бою – чтобы не кончились патроны», – как насмешка, пронеслись у него в мозгу слова ротного.

Под рукой блеснуло лезвие охотничьего ножа. То самое лезвие, которым пять минут назад один из боевиков перерезал горло молодому парню-вэвэшнику. Он схватил нож и снова откатился в сторону. Фонтан песка, выбитый из земли автоматной очередью, обжег ему щеку. Глаза забились песком, но он успел увидеть черную тень, взметнувшуюся над ним, и ударил в эту тень ножом.

Тень превратилась в огромную голову чудовища, и эта голова склонилась над ним и оглушительно рыкнула. Он отшатнулся от огнедышащей, зловонной пасти – и проснулся.

Открыв глаза, отец Андрей тут же опять зажмурил их от яркого света, бившего в окно. Несколько секунд он не мог понять, где находится. Лишь сообразив, что эта комната – спальня в его собственной квартире, он позволил телу расслабиться.

Часы показывали восемь часов утра. Погода за окном не радовала и не настраивала на жизнелюбивый лад. Бледно-серое небо, черные абрисы деревьев на фоне многоэтажек, похожих на торчащие из земли огромные скелеты доисторических чудовищ.

Поднявшись с постели, Андрей Берсенев подошел к DVD-проигрывателю. Легкое нажатие указательного пальца – и в комнате, освещенной серым утренним светом, зазвучали первые ноты композиции «Magic Women» Карлоса Сантаны.

I got a black magic woman
got me so blind I can’t see…

Дьякон принялся разминать суставы и мышцы, стараясь не думать о кошмарном сне.

I got a black magic woman
she try’in to make a devil out of me.

Тридцать подтягиваний на перекладине, триста отжиманий от пола, сто быстрых приседаний с грифом штанги на плечах – такая разница взбодрит кого угодно.

Покончив с зарядкой, дьякон выволок на середину комнаты боксерский мешок, висевший на специальном тросе под потолком, и принялся осыпать его ударами. Он бил и бил, не остервенело, но методично и жестоко, словно черный мешок был сосредоточием мирового зла, и процедура изгнания этого зла из мира требовала не гнева и не страсти, а одного только усердия. Через десять минут дьякон остановился, привел в порядок дыхание и убрал мешок за шкаф.

Приняв ледяной душ, Берсенев растер тело махровым полотенцем. Когда он выходил из душа, на его пути возникла Женя. Она, как и вчера, была одета в махровый халат. Заспанное и припухшее от сна лицо девушки делало ее еще моложе.

– Доброе утро, – сказала Женя и зевнула. Заметив шрамы на плече и спине дьякона, она вскинула брови и спросила: – Что это?

– А, уже встали. – Отец Андрей улыбнулся. – Доброе утро, товарищ младший лейтенант!

– Доброе. Так что это – у вас на плече?

– Мое прошлое, – ответил дьякон. – Идите умываться, а я пока приготовлю нам завтрак и сварю кофе.

Женя несколько секунд с любопытством разглядывала его тело, затем, словно опомнившись, поспешно отвела взгляд.

– Я не пью кофе, – сказала она.

– Ах, да, – вспомнил отец Андрей. – Ни кофе, ни алкоголя, ни сигарет. В таком случае я заварю вам зеленый чай с лимоном. Против этого вы не станете возражать?

– Нет.

– Вот и отлично.

Через пять минут, выходя из ванной, Женя услышала доносящийся из кухни свист кофеварки. Она улыбнулась, представив себе, как дьякон хлопочет возле плиты. Кухонные хлопоты как-то не сочетались с его интеллигентным лицом и романтическим обликом. «Впрочем, иногда и богам приходится обжигать горшки», – усмехаясь, решила Женя.

Спустя минуту отец Андрей вошел в гостиную, неся одной рукой поднос с чашками, а другую, мокрую, вытирая о старые джинсы. Женя уже сидела в кресле.

Примостившись в кресле напротив и поставив поднос на столик, дьякон смущенно сказал:

– У нас мало времени. Через двадцать минут я должен выйти из квартиры, а через час – беседовать с начальником отдела, в котором работаю. Так что бутерброды придется дожевывать на ходу.

– Мне тоже пора, – сказала Евгения. – С отчетом к капитану Соловьеву. Я обязана сообщить ему о новом свидетеле. И о цифрах, которые были начерчены на земле.

– Может, не стоит о цифрах? – сказал дьякон, поднося к губам чашку.

– Я обязана это сделать, – сказала Женя спокойно. – Кроме того, я должна найти Петра Каменкова и заставить его повторить свои показания. Они должны быть запротоколированы. – Женя отхлебнула чаю и прищурила на дьякона близорукие глаза. – Вы ведь не станете мешать следствию? – с едва заметной усмешкой спросила она.

– Что вы, конечно нет.

Женя кивнула. Только сейчас, за чаем, она получила возможность хорошенько разглядеть лицо Андрея Берсенева, и лицо это – худощавое, смуглое, чуть скуластое, с тонким носом и резким изломом черных бровей – показалось ей похожим на лицо средневекового пирата. Картину довершали длинные и чрезвычайно густые каштановые волосы, зачесанные назад. Не хватало только банданы на голове и двух пистолетов за поясом.

– Вы не против, если мы посмотрим криминальные новости? – спросил отец Андрей.

– Я только за, – ответила Женя, хотя терпеть не могла криминальных новостей. Она никогда не считала себя чувствительной натурой, и ее абсолютно не коробили фотографии, сделанные на местах преступлений. Кадры оперативной съемки Женя смотрела без всякого душевного содрогания. Но на экране телевизора эти кадры приобретали иной – отвратительный, пугающий и тошнотворный – оттенок. Телеэкран не просто показывал, он словно выворачивал распотрошенные тела жертв наизнанку и вываливал их прямо в комнату.

– Если хотите, я не буду включать, – сказал отец Андрей, заметив тень, пробежавшую по лицу девушки.

– Глупости, – небрежно сказала Женя. – С чего бы мне не хотеть? Я профессионал.

– Да, но на экране телевизора это выглядит пугающе откровенно.

«Он что, мысли мои читает?» – с некоторой досадой подумала Женя.

– Включайте, – сказала она вслух.

Отец Андрей нажал на кнопку пульта, и говорящая голова на экране телевизора забубнила:


«…Два дня назад известный ученый-генетик Виктор Павлович Абрикосов был найден мертвым у себя в лаборатории. Сегодня стало известно, что причин для возбуждения уголовного дела у следственных органов нет. Экспертиза показала, что причиной смерти ученого стала внезапная остановка сердца. Похороны состоятся сегодня в шестнадцать часов. А теперь к другим новостям…»


Женя схватила пульт и выключила звук. Затем повернулась к дьякону и взволнованно проговорила:

– Кишлевский до принятия сана тоже был генетиком!

– И неплохим генетиком, – кивнул отец Андрей. – Сегодня же наведу справки об этом Абрикосове. Поговорю с его родственниками.

– Хорошая идея, – кивнула Женя и смущенно добавила: – Но у меня не будет времени, чтобы вас сопровождать. Вы справитесь сами?

Отец Андрей кивнул, взял чашку и залпом допил свой кофе.

9

Профессор Абрикосов оказался старым холостяком. У него осталась всего одна родственница – его младшая сестра. Сорокатрехлетняя старая дева, проживающая (вернее, проживавшая) в одной квартире с профессором и зарабатывающая себе на жизнь шитьем платьев на дому.

Отец Андрей не без волнения набрал ее телефонный номер. Вера Павловна Абрикосова сняла трубку почти сразу. У нее был хриплый, низкий голос. На просьбу дьякона она ответила просто:

– Приезжайте.

Ответ был таким быстрым, что дьякону сделалось неловко.

– Мне бы не хотелось вам мешать…

– Никаких проблем, – так же просто ответила женщина. – Я не занимаюсь организацией похорон. Всю эту печальную суету я переложила на плечи похоронного агентства. Когда вас ждать?

– Через час.

Вера Павловна положила трубку.

Через час дьякон был на месте. Сестра профессора Абрикосова оказалась высокой черноволосой женщиной с худым лицом и насмешливым взглядом. Одета она была в темное, сильно декольтированное платье, излишне навязчиво подчеркивающее ее роскошный бюст, длинную шею и тонкую талию. Открыв дьякону дверь и поздоровавшись, Вера Павловна пристально уставилась на его подрясник.

– Вот это да, – пробормотала она озадаченно. – Вы так и ходите по городу?

– Да, – ответил отец Андрей. – Но не всегда. Можно войти?

– Входите. – Вера Павловна посторонилась, впуская отца Андрея в прихожую. – Не разувайтесь, дружочек, проходите так.

В гостиной дьякон вежливо проговорил:

– Вера Павловна, примите мои соболезнования. Я не задержу вас надолго. Десять минут, не больше.

– Да нет проблем, – пожала плечами Вера Павловна. – Вы смотрите на меня удивленно? Я не сильно похожа на скорбящую сестру, не так ли?

– Каждый скорбит по-своему, – дипломатично ответил отец Андрей.

– Тут вы правы. Когда Витя умер, я была в шоке. Но сейчас… Сейчас я чувствую себя вполне сносно. Вероятно, я плохая сестра.

Вера Павловна вздохнула и посмотрела на свои ногти.

– Мы с Витей никогда не были особенно близки, – сообщила она. – Мы не виделись годами, а когда я поселилась у него – так и не смогли сойтись близко. Кроме того, у нас большая разница в возрасте. – Вера Павловна покосилась на отца Андрея и с любопытством спросила: – Дьякон, могу я узнать, почему вы интересуетесь моим братом?

– Я служу в отделе Патриархии по связям с правоохранительными органами, – объяснил отец Андрей. – Иногда, по долгу службы, мне приходится заниматься расследованием…

– Дружочек, мой брат умер от сердечного приступа, – пожала плечами Вера Павловна. – И я не понимаю, что здесь нужно расследовать. И вообще, с каких это пор священники занимаются расследованием преступлений?

Отец Андрей смиренно опустил глаза.

– Вера Павловна, – тихо сказал он, – если мое присутствие раздражает или огорчает вас – я немедленно уйду.

Несколько секунд женщина молчала, разглядывая дьякона, затем усмехнулась и сказала:

– Да нет, отчего же. Вы меня не раздражаете, даже наоборот. Я ожидала увидеть этакого «батюшку» с сальными волосами и огромным животом. А вместо него пришел молодой Киану Ривз. Хотите кокаину? – неожиданно спросила Вера Павловна.

Дьякон изумленно посмотрел на женщину и выдавил из себя улыбку, думая, что она шутит.

– Нет? – Вера Павловна усмехнулась. – А я, с вашего разрешения, пробегусь по «дорожке». Вы тут как-нибудь развлекайтесь, а я вернусь через минуту.

Женщина повернулась и, мгновенно потеряв к гостю всякий интерес, пошла прочь из комнаты.

– Вера Павловна! – окликнул ее дьякон. – Пока вы будете заняты, могу я осмотреть кабинет Виктора Павловича?

Абрикосова, не оборачиваясь, махнула рукой:

– Валяйте.


Кабинет генетика оказался небольшим, но чрезвычайно изящно обставленным помещением. Резной письменный стол на толстых ножках, покрытый зеленым сукном. Пара стульев из красного дерева с бронзовыми вставками и шишечками на спинках. Старинное кабинетное кресло и старинный книжный шкаф, уставленный книгами. В углу комнаты – небольшой камин, а на нем – бронзовая фигура вставшего на дыбы коня, сбросившего с себя всадника. Все здесь дышало основательностью и любовью к старине.

На стене, позади стола, висела небольшая гравюра в черной лакированной рамке. Отец Андрей подошел поближе и принялся ее рассматривать. Картинка была довольно устрашающая.

– Нравится? – услышал отец Андрей у себя за спиной.

Он обернулся и вежливо улыбнулся беззвучно вошедшей Вере Павловне:

– Интересная гравюра.

Вера Павловна остановилась рядом. Она выглядела заметно оживленнее, чем две минуты назад. В ее темных глазах блестели озорные огоньки. В бледных пальцах она сжимала длинный дамский мундштук, в который была вставлена дымящаяся сигарета.

– Это рисунок из книги «Адский словарь», выпущенной в середине девятнадцатого века, – объяснила Вера Павловна. – Мой брат получил ее в подарок на одной научной конференции.

– Давно?

– С полгода назад.

Вера Павловна ткнула концом мундштука в стекло гравюры.

– Это Асмодей, предводитель чертей. У него три головы: одна бычья, вторая человеческая, а третья – овечья. Он сидит на адском драконе и держит в руке копье.

– Вижу, вы неплохо знакомы с этим господином, – сказал отец Андрей.

– К счастью, не лично, – заметила Вера Павловна и хрипло рассмеялась. – Кстати, – продолжила она со смехом, – именно этот демон помог царю Соломону построить храм, и он же передал Соломону колдовскую книгу. После того как храм был построен, Асмодей перехитрил Соломона и забросил его на край света. Избавившись от царя, Асмодей занял его трон. Но вскоре Соломон вернулся и доказал, что он и есть настоящий правитель. Монстр был изгнан в преисподнюю. Надеюсь, я вас не утомила столь подробным рассказом?

– Вовсе нет, – ответил отец Андрей.

Вера Павловна кивнула:

– Хорошо. Этот Асмодей – что-то вроде зверя-Антихриста, который после конца света будет править миром, пока Иисус не сбросит его с трона. Жуткая образина, правда?

Отец Андрей усмехнулся:

– Которая из трех?

– Овечья мне кажется самой безобидной, – весело ответила Вера Павловна. – Кстати, в Новом Завете Иисус тоже выступает в роли агнца – то есть овцы.

Дьякон хотел что-то сказать, но тут его внимание привлекла еще одна картинка. Это была вырезка из журнала, вставленная за стекло книжного шкафа.

– А это…

– Овечка Долли, – небрежно качнула мундштуком Вера Павловна. – Первое клонированное млекопитающее. Когда-нибудь человечество поставит этому «агнцу» памятник.

Дьякон с сомнением покачал головой:

– Не думаю.

– А я уверена, что так и будет. В момент рождения Долли для человечества наступила новая эпоха. – Вера Павловна затянулась сигаретой и, выпустив струйку дыма уголком рта, иронично добавила: – В этом мире от смешного до великого один шаг!

Отец Андрей взял с тумбочки толстую книгу в красном переплете. На обложке красовалось оттиснутое золотом название – «New Testament». Дьякон раскрыл книгу наугад и увидел заголовок: «The Revelation To John».

Вера Павловна заглянула через его плечо и хмыкнула.

– Апокалипсис Святого Иоанна. Эту часть Нового Завета Витя читал чаще всего.

– Почему на английском? – поинтересовался дьякон.

– Витя говорил, что его раздражают высокопарности и нелепости русского текста. Английский текст Библии казался ему более читабельным.

Отец Андрей быстро пролистал страницы, надеясь найти какую-нибудь пометку, однако пометок не было.

Дьякон посмотрел на изображение овечки Долли, скользнул взглядом по страшной гравюре, изображающей демона Асмодея, и нахмурился.

– В последние дни у профессора было много посетителей? – спросил он.

Вера Павловна ненадолго задумалась, затем покачала головой:

– Нет, не особо. Виктор всегда был нелюдим.

– А вы помните всех, кто приходил к нему в последние дни? – спросил отец Андрей.

По лицу женщины пробежала тень. Она посмотрела на дьякона темными, блестящими, накокаиненными глазами и тихо проговорила:

– Вас, наверное, интересует человек, который приходил к Вите перед самой его смертью?

– Да, – ответил дьякон, взволнованно подавшись вперед. – Кто он?

– Он… – Вера Павловна задумалась, потом нахмурилась. – Это странно, но я совершенно не помню его лица. А ведь я впустила его в дом.

– Так вы его не знаете?

Она покачала головой:

– Нет. Он никогда прежде не бывал у Вити в гостях.

Дьякон сдвинул брови и задумчиво поскреб ногтем переносицу.

– Вспомните, пожалуйста, подробности этого посещения.

– Ну, я ведь не присутствовала при их беседе. Он вошел к Вите в кабинет, пробыл там… довольно долго. Потом вышел. После его ухода Витя заперся у себя в кабинете и не выходил до самого ужина. Он и за ужином со мной не разговаривал. Был хмур и все о чем-то размышлял. После ужина он снова ушел к себе в кабинет. А когда я пришла спросить, не хочет ли он чаю, я увидела, что он мертв.

– Он умер здесь, в кабинете? – быстро спросил отец Андрей.

Вера Павловна вздохнула и указала мундштуком на кресло:

– Прямо в этом кресле.

Отец Андрей помолчал, обдумывая информацию, затем осторожно спросил:

– Вера Павловна, а с лицом профессора… не произошло ничего странного?

Дьякон заметил, что при этих словах женщина слегка побледнела, а в ее темных глазах мелькнула тревога.

– О чем вы? – хрипло и недоуменно спросила она.

Дьякон Андрей вновь припомнил наставления архиерея Филарета и спросил прямо:

– После смерти у Виктора Павловича потемнело лицо. Я прав?

– Откуда… – Голос Веры Павловны сорвался на сиплый шепот. Несколько секунд она смотрела дьякону в глаза, затем отвела взгляд. – Я не хотела об этом говорить, – прошептала она. – Боялась, что меня примут за сумасшедшую.

Дьякон молчал, ожидая продолжения монолога. Но вместо этого женщина вдруг подозрительно спросила:

– А откуда вы про это знаете?

– Недавно один мой знакомый умер такой же странной смертью. Лицо его потемнело. Стало почти черным. Но к тому моменту, когда приехали врачи, чернота сошла с него.

– Мне это кажется ужасным, – тихо проговорила Вера Павловна, глядя на дьякона расширившимися, блестящими глазами. – Я пыталась рассказать врачам, но они и слушать меня не стали.

– А вы…

– Хватит об этом, – неожиданно оборвала Вера Павловна и сжала виски пальцами. – Не хочу больше говорить о смерти. И об этом чудовище… – Она кивнула в сторону гравюры, изображающей демона, – …тоже не хочу! Давайте поговорим о чем-нибудь другом.

– Да, но я…

Вера Павловна закрыла рот дьякона тонкими бледными пальцами.

– Вы слишком красивы для священника, – сказала она своим хриплым, глубоким голосом. – Впрочем, я вам об этом уже говорила.

Вера Павловна приблизилась к дьякону почти вплотную и положила ему на плечи тонкие, удивительно правильной формы руки. От нее шел густой, обволакивающий запах дорогих духов. Приоткрытые губы обнажили полоску белоснежных зубов. Пышная грудь Веры Павловны страстно вздымалась, дыхание было жарким, глубокий голос звучал вкрадчиво.

– Вы не очень спешите? – тихо спросила она.

– А что?

Вера Павловна улыбнулась:

– У меня в баре есть бутылка «Хеннесси». Витя привез ее месяц назад из Парижа. Если хотите, разопьем ее вместе.

Дьякон нахмурился и сухо ответил:

– Боюсь, не получится.

Пальцы женщины, лежащие на плечах отца Андрея, стали горячими – он почувствовал это сквозь ткань подрясника.

– Бросьте, дьякон, – грубо сказала она. – Вы потревожили меня в такой день. Я согласилась с вами встретиться, несмотря на скорбь. Вы виноваты и должны загладить свою вину. – Она улыбнулась. – Как, вы сказали, вас зовут? Андрей? В переводе с греческого это означает «мужественный». Мне кажется, это имя вам очень подходит.

Лицо Веры Павловны было так близко от лица дьякона, что их губы почти касались.

– Я ведь вам нравлюсь? – тихо сказала она. – Не отпирайтесь, я читаю это в ваших глазах. Вы часто задышали. Ваш лоб покрылся испариной. Вы хотите меня, как всякий мужчина. И в этом нет ничего постыдного или греховного. Бог создал женщину, чтобы она дарила мужчине любовь. Никакого другого предназначения у нее нет.

У Веры Павловны был необыкновенный голос, он дурманил и кружил голову не хуже кокаина. Губы ее слегка коснулись щеки дьякона.

– Если вы останетесь, это вас ни к чему не обяжет, – прошептала она. – Я умею любить. Боже, как я умею любить. И если вы останетесь, я буду любить вас!

Голос женщины гипнотизировал дьякона, прокрадывался в его душу и лишал его воли.

– Ну, что же вы молчите?

– Я… Мне нужно идти.

Отец Андрей повел плечами, высвобождаясь из цепких, как у хищной птицы, пальцев женщины. Вера Павловна печально улыбнулась.

– Жаль, – со вздохом сказала она. – Мы бы неплохо провели вместе время. Впрочем, нет так нет. Я выпью «Хеннесси» в одиночестве, как и подобает старой деве.

– Такая красивая дама, как вы, легко найдет себе пару, – сказал отец Андрей, окончательно стряхнув с себя чары женщины.

– Это правда, – кивнула Вера Павловна, ленивым жестом доставая из невесть откуда взявшегося золотого портсигара сигарету. – Но сегодня я захотела вас. Не думала, что вы устоите. Вероятно, я теряю форму.

– Вовсе нет, – тихо отозвался отец Андрей. – Но мне действительно пора. – Он помолчал немного, позволяя атмосфере вернуться в деловое русло, затем сказал предельно вежливо и деловито: – Вера Павловна, у меня к вам просьба.

– Какая? – небрежно спросила она.

– На полке у вашего покойного брата стоит жестяная коробка с нюхательным табаком. Виктор Павлович нюхал табак?

Вера Павловна посмотрела на полку.

– А, вы про этот. Случалось. Особенно после ужина. У Вити были старомодные привычки.

– Могу я ее забрать?

– Валяйте. Мне она уже не нужна.

Дьякон взял с полки коробку и сунул в сумку. Вера Павловна тем временем вставила сигарету в мундштук и закурила.

– Вы славный молодой человек, – сказала она спокойно. – И мне искренне жаль, что у нас с вами ничего не получилось. Если передумаете – звоните. Я буду ждать. А теперь идите. Провожать я вас не стану.

– Спасибо за разговор, – сказал отец Андрей и, распрощавшись с женщиной, зашагал в прихожую.

Оказавшись на улице, дьякон полной грудью вдохнул холодный, бодрящий воздух. Он до сих пор чувствовал аромат духов Веры Павловны, чувствовал будоражащий запах ее тела. И до сих пор видел перед собой ее глубокие, как бездна, гипнотизирующие глаза.

Дьякон вставил в рот сигарету, усмехнулся и пробормотал:

– Еще чуть-чуть, и она бы меня проглотила.

10

Чтобы окончательно прийти в себя, отец Андрей зашел в ближайший бар и выпил рюмку вермута. Затем заказал себе большую чашку крепкого кофе.

Проходя мимо отца Андрея, посетители бара удивленно косились на него. Вид молодого священника, сидящего за столиком бара с сигаретой в руке, был столь необычен, что люди, миновав столик дьякона, еще долго шушукались у него за спиной. Впрочем, наш герой, погруженный в свои мысли, не обращал на них никакого внимания.

Кофе был почти выпит, когда в сумке у дьякона задребезжал телефон. Звонила Женя.

– Отец Андрей, – взволнованно выпалила она, – я звоню вам, чтобы сообщить несколько новостей. Во-первых, неподалеку от места, где мы с вами обнаружили цифры, я нашла железный прут. Он был испачкан землей. Я отдала прут в лабораторию. Наши химики провели нингидриновый анализ и обнаружили скрытые отпечатки пальцев.

Отец Андрей почувствовал, как вспотели его собственные пальцы, сжимающие телефонную трубку.

– Вы смогли их идентифицировать? – спросил он, скрывая волнение.

– Да. Это отпечатки отца Кишлевского, – торжественно сообщила Женя.

Отец Андрей перевел дух.

– Вы понимаете, что это значит? – снова затараторила Женя. – Цифры на земле начертил сам Кишлевский. И отпечаток обуви на земле принадлежит ему. Это значит, что священник жив! Я нашла врача, который установил факт смерти Кишлевского, и серьезно с ним побеседовала.

– Насколько серьезно? – уточнил отец Андрей.

Евгения хмыкнула.

– В конце беседы ему понадобился валидол. Так вот, сначала доктор Белкин – так его зовут – возмущался и отпирался. Но потом, когда я ткнула его физиономией в результаты анализа, он испугался и заявил, что ошибки случаются у каждого врача, что медицина, и патологоанатомия в частности, наука неточная. Ну, и так далее, в том же духе. Я побеседовала с коллегами Белкина и узнала, что человек он ненадежный да и профессионал неважный. Два года назад лечился от алкоголизма. Начинал как хирург, но потом его вышибли из клиники за пьянство.

Дьякон обдумал слова Жени и поинтересовался:

– И какой вывод вы из этого сделали?

– Рациональный, – ответила она. – Врач, констатировавший факт смерти Кишлевского, ошибся, и бедного священника похоронили живьем. Возможно, падре страдал какой-нибудь болезнью и периодически впадал в оцепенение. Я читала, что такое бывает при нарколепсии…

– Не думаю, что…

– Не перебивайте, дьякон! Дайте мне сутки, и я обязательно все выясню. На мой взгляд, картина преступления выглядит следующим образом. Во время похорон священника сторож Кузнецов увидел на его запястье золотые часы. Дождавшись ночи, Кузнецов выкопал труп и забрал часы. Уж не знаю, какой болезнью страдал Кишлевский, но в этот момент он пришел в себя. Сторож испугался и убежал. Кишлевский встал из гроба и побрел по кладбищу. Заметьте – своими ногами: топ-топ-топ.

– Но перед тем, как уйти совсем, он поднял с земли железный прут и для чего-то начертил на земле букву «А» и несколько цифр, – напомнил отец Андрей. – Можете мне объяснить, зачем он это сделал?

Женя помолчала, затем недовольно проговорила:

– Этого я пока не знаю. Но впереди у нас большая работа. Прежде всего нужно разыскать Кишлевского. Если вам интересно мое мнение, я считаю, что падре не в себе. Возможно, у него временное помешательство. Ну, или шок. Я не удивлюсь, если через два дня мы опознаем Кишлевского в одном из бомжей, ночующих на Павелецком вокзале. Кстати, я пыталась разыскать Петра Каменкова. Он действительно прислуживал в церкви. Но со дня смерти Кишлевского его никто не видел. Дома его тоже нет. Телефон молчит.

– Вероятно, он испугался и «залег на дно», – предположил отец Андрей. – Кстати, его показания подтвердились.

– Что вы имеете в виду?

– Я только что беседовал с сестрой генетика Абрикосова. Перед смертью ученого к нему так же, как к Кишлевскому, приходил человек в длинном черном пальто. И лицо его также «выпало» из памяти женщины. И это еще не все. Генетик Абрикосов умер в своем кресле. И, если верить сестре ученого, лицо его было черным. Черным, как обугленная головня.

На том конце повисла долгая пауза. Наконец Женя сухо спросила:

– У вас на руках есть документ, подтверждающий это?

– Нет, – ответил дьякон. – К приезду медэксперта чернота сошла. Что вы на это скажете?

Женя помолчала, затем холодно произнесла:

– Я это обдумаю. Если появятся идеи, я вам позвоню. Всего доброго.

И она отключила связь.

11

Вечерело. Народ, собравшийся на похороны Абрикосова, стал расходиться. Свежий могильный холм был завален венками и букетами. С фотографии, прикрепленной к гранитной плите, на дьякона глядело худощавое, нервное лицо.

«А он похож на сестру», – подумал отец Андрей.

Глаза Абрикосова, большие и темные, как у сестры, смотрели пристально и подозрительно.

Отец Андрей вздохнул и отвел взгляд от фотографии. Сейчас дьякон был одет не в подрясник, а в короткую черную куртку. Темные волосы дьякона крупной волной спадали ему на плечи. Во время похоронной церемонии многие женщины бросали на одиноко стоявшего в стороне высокого брюнета быстрые, любопытные взгляды.

Вера Павловна на похороны не пришла. По всей вероятности, кокаин и «Хеннесси» не позволили ей добраться до кладбища. Оно и к лучшему. Меньше будет разговоров.

Отец Андрей посмотрел на часы. Почти семь часов. Скоро начнет темнеть. Поразмышляв с минуту, дьякон решил, что ему не мешало бы подкрепиться перед важным и, чего уж тут скрывать, опасным делом. Отец Андрей направился прямиком в ближайшую кофейню.

В кофейне он заказал себе большую чашку крепкого кофе и несколько бисквитных пирожных, к которым питал большую слабость. Ему понадобилось полчаса, чтобы разделаться с пирожными и кофе. Поскольку времени еще оставалось в избытке, дьякон решил повторить заказ.

Когда он вышел из кофейни, на улице стемнело. Отец Андрей закурил сигарету и минуты две просто стоял под фонарем, ни о чем не думая, а просто наслаждаясь моментом. Бог знает сколько времени ему предстоит провести на кладбище, за каким-нибудь сырым и колючим кустом, вдыхая ледяной ветер и кутаясь в теплую куртку.

Затянувшись в последний раз, отец Андрей швырнул окурок в урну, накинул на голову капюшон и зашагал к кладбищу.

* * *

Точку обзора он выбрал хорошую. Правда, пришлось улечься животом на прошлогоднюю промозглую траву, но, будучи человеком предусмотрительным, дьякон захватил с собой резиновый туристический коврик, который он заблаговременно спрятал в кустах.

На память дьякону стали приходить случаи, когда он вот так же, как сейчас, часами лежал в засаде на каком-нибудь перевале. А однажды ему пришлось провести всю ночь под дождем и мокрым снегом, который беспрестанно сыпался с неба. И казалось, конца и края этому не будет.

«Все-таки лучшая экипировка у местных крестьян и чабанов, – думал в ту ночь Берсенев, отбивая зубами чечетку и чувствуя, как ледяная вода проникает в ботинки-берцы и просачивается под плащ-палатку. – Человечество не изобрело ничего лучше кавказской бурки и папахи. С ними никакой снег и ураган не страшен».

Лежать приходилось почти в полной неподвижности. Лишь изредка Андрей позволял себе перевернуться на спину и слегка подвигать затекшими руками и ногами, чтобы восстановить циркуляцию крови в окоченевшем теле. Сменили его лишь через восемь часов, когда он совсем перестал чувствовать свое тело.

Вот это был настоящий ад. В сравнении с теми ночами сегодняшнее «дежурство» было сущим пустяком. Хотя, конечно, неприятным пустяком.

Дьякон лежал на земле, вперяя взгляд в темноту, и перед его мысленным взором проносились огненные пунктиры трассирующих очередей, вспыхивали, на мгновение высвечивая фигурки людей, огненные облака разорвавшихся гранат и снарядов.

Чтобы избавиться от навязчивых видений, дьякону пришлось до крови закусить себе губу. По подбородку стекла струйка горячей крови. Боль возвратила дьякона из прошлого и вернула ему чувство реальности. Дьякон с облегчением вздохнул.

Около часа ночи где-то неподалеку раздался едва различимый шум. Тихонько хрустнула ветка под чьей-то ногой. Отец Андрей встрепенулся и весь обратился в слух. Сердце его забилось чаще, под ложечкой засосало от волнения и неприятного предчувствия.

Метрах в тридцати замаячила чья-то темная фигура. Затем рядом с ней появилась еще одна – поменьше первой. Фигуры медленно приближались, осторожно обходя участки, освещенные фонарями, и стараясь держаться поближе к деревьям.

Вскоре можно было различить, что это мужчины; причем один из них, тот, что повыше, был одет в длинное темное пальто. Лица его не было видно из-за кепки, надвинутой на самые глаза. На голове второго красовалась меховая шапка-ушанка, и ее отвисший козырек так же надежно скрывал его лицо от посторонних взглядов. В руке у низкого была лопата. Высокий шел налегке.

Отец Андрей, оставаясь невидимым во тьме, продолжал наблюдение.

Странная пара тем временем подошла к могиле генетика Абрикосова. Высокий мужчина что-то тихо проговорил на ухо низкому. Тот кивнул и взял лопату на изготовку, явно намереваясь воткнуть ее в рыхлую землю могилы.

«Есть!» – сказал себе дьякон.

Он приподнялся повыше, чтобы лучше разглядеть незнакомцев, но затекшая нога двинулась слишком резко, и ботинок дьякона задел гнилую ветку. Гнилая, мягкая ветка треснула почти беззвучно. Однако высокий незнакомец тут же повернул голову в сторону звука и насторожился.

– Ты ничего не слышал? – негромко спросил он у своего спутника высоким хрипловатым голосом.

Человек с лопатой отрицательно покачал головой.

«У этого «дьявола» звериный слух», – поразился отец Андрей и на всякий случай пригнул голову к самой земле, на несколько секунд потеряв обоих незнакомцев из вида. Когда он вновь поднял голову, возле могилы Абрикосова стоял только один человек – тот, что с лопатой. Он уже не держал лопату на изготовку, а опустил ее рядом с собой. Причем стоял он теперь так, что дьякон видел лишь его затылок.

Секунду дьякон решал, что предпринять – продолжить наблюдение с той же точки или покинуть «наблюдательный пункт»? Тут кто-то тихо тронул его за плечо. Отец Андрей молниеносно повернулся и успел увидеть темную фигуру, склонившуюся над ним.

Перед глазами вспыхнуло мерцающее облако. А когда облако рассеялось, дьякон увидел ужасную вещь. Он больше не лежал за голым кустом сирени, а стоял перед могилой генетика Абрикосова.

А на этой могиле, прямо на рыхлом могильном холме, сидело жуткое крылатое существо, похожее на огромную летучую мышь, но с длинным и лоснящимся телом. У зверя было три головы: одна бычья, увенчанная пылающими рогами, вторая – голова овцы, из пасти которой во все стороны торчали острые клыки, третья, уродливая человеческая голова, смотрела прямо на дьякона – смотрела маленькими, черными и выпуклыми, как у летучей мыши, глазами.

Зверь вскинул к небу все три головы и издал душераздирающий вопль, от которого у дьякона по спине пробежала ледяная волна. Затем чудовище погрузило когтистые лапы в рыхлую землю, напружинилось и одним рывком взмыло вверх, вырвав из могилы мертвое тело генетика Абрикосова.

Ошметки влажной могильной земли полетели дьякону в лицо, залепили ему щеки, глаза, рот. Отец Андрей вскочил на ноги и бросился на чудовище. В прыжке он успел схватить крылатого зверя за лапу, ощутив под пальцами жесткую, влажную шерсть. Но чудовище вырвалось и, взмахнув огромными перепончатыми крыльями, устремилось ввысь, крепко сжимая в когтях мертвое человеческое тело.

Отец Андрей упал, но вскочил снова и бросился вдогонку за крылатым чудовищем. Он бежал по кладбищу, перепрыгивая через ямы, могильные холмы, оградки и памятники, – несся во весь опор, не видя перед собой ничего, кроме стремительно рассекающего воздух зверя, летящего метрах в трех над землей с болтающимся, как тряпичная кукла, телом в когтях.

Зверь то взмывал вверх, то пикировал вниз и почти стлался брюхом по земле, словно дразнил отца Андрея. Дьякон добежал до конца кладбища и одним могучим прыжком перепрыгнул через полутораметровую ограду. Боясь потерять чудовище из вида, отец Андрей пробежал мимо деревьев и продовольственного киоска, возле которого толклось несколько подростков, и выскочил на проезжую часть.

Послышался визг тормозов. Последним, что увидел дьякон, был большой джип, ослепивший его фарами и оглушивший визгом тормозов.

Раздался звук удара, земля из-под ног дьякона стремительно ушла, он взмахнул руками, словно собирался взлететь в небо. Небо распахнуло объятья и поглотило отца Андрея. «Как хорошо!» – успел подумать дьякон и потерял сознание.

12

– Он открыл глаза. Или мне показалось? Света, он действительно приоткрыл глаза?

– По-моему, да.

– Дайте ему понюхать нашатыря.

Волна удушающе-обжигающей вони затопила дьякону нос. Он с хрипом вздохнул и открыл глаза. Свет ударил по зрачкам, как хлыст. Отец Андрей снова зажмурил глаза, хотел пошевелиться, но боль пронзила все тело, и он едва не застонал.

– Эй, – окликнул его мужской голос. – Вы меня слышите?

Дьякон опять открыл глаза. Подождал, пока они немного привыкнут к свету, посмотрел на склонившегося над ним пожилого мужчину в белом халате и сказал:

– Да. Я вас слышу.

Доктор кивнул, поднял руку и пошевелил перед глазами у дьякона двумя морщинистыми пальцами.

– Сколько пальцев я вам показываю? – осведомился он.

– Восемь, – ответил отец Андрей.

Доктор опустил руку, вгляделся в лицо дьякона и вдруг засмеялся.

– Светочка, вы слыхали? А ну-ка, шутник, признавайтесь: зачем вы водите нас за нос?

– Если бы я сказал «два», вы бы решили, что я все еще не в себе, – ответил дьякон и поморщился от боли в ушибленном боку.

Доктор засмеялся и повернул голову к молоденькой медсестре:

– Видали героя? Едва пришел в себя, а уже хохмит. Всем бы так.

– В самом деле, герой, – улыбнулась в ответ медсестра, с любопытством разглядывая дьякона.

Отец Андрей облизнул губы.

– Доктор, я…

– Не все сразу, – остановил его доктор. – Высказались – теперь отдохните. Вас ведь зовут Андрей Берсенев? Вы просто умница, что носите с собой документы и медицинский полис.

– Я…

Доктор прижал палец к губам:

– Тс-с… Помолчите хотя бы минуту. Слава богу, шок прошел, но вы все еще очень слабы. Вы были без сознания полтора часа. Я опасался, что шок может перейти в кому. Но теперь я вижу, что вы в порядке.

Дьякон помолчал минуту, затем оглядел свое тело поверх одеяла, перевел взгляд на человека в белом халате и спросил:

– Что со мной случилось?

– Вы попали под машину, – ответил доктор.

Отец Андрей шевельнул правой рукой, затем левой.

– У меня что-то сломано? – тихо спросил он.

– По счастью, нет. Вы отделались несколькими ушибами. И это просто чудо.

– Почему?

Доктор и медсестра переглянулись.

– Он еще спрашивает – почему? – хмыкнул доктор. – Дорогой мой, вас сбил джип, который ехал со скоростью пятьдесят километров в час. Удар прошел по касательной, но даже после такого удара шансов уцелеть у человека почти нет.

– Тогда это действительно чудо, – сказал отец Андрей, с удивлением разглядывая свое тело.

– Чудо не чудо, но организм у вас просто железный, – поддакнул доктор. – Кстати, дорогой мой, что понесло вас под колеса автомобиля? Там ведь рядом был подземный переход.

Отец Андрей напряг память, чтобы вспомнить. Перед глазами что-то замелькало – голые кроны деревьев на фоне звездного неба, свет автомобильных фар, крики людей. И какая-то большая, неясная тень, удаляющаяся все дальше и дальше.

– Я… кого-то преследовал, – сказал дьякон, мучительно наморщив лоб.

– Кого именно? – поинтересовался доктор.

По лицу дьякона пробежала тень, глаза слегка расширились, а лицо побледнело. Отец Андрей сглотнул слюну, нахмурился, посмотрел на доктора и хрипло ответил:

– Вора… Я преследовал вора. Он украл мой кошелек.

– Ясно, – кивнул доктор. – В таком случае ему повезло больше, чем вам. Ну-с, пожалуй, я вас оставлю.

Доктор поднялся со стула.

– Слушайтесь медсестру, а я загляну через часок. Надеюсь, что моя помощь больше не понадобится. Если все будет в порядке, денька через два сможете идти домой. Выздоравливайте!

Доктор повернулся, чтобы идти, но отец Андрей его окликнул.

– Доктор! Простите, у меня было что-нибудь в руке?

– Что, например? – спросил доктор, оборачиваясь.

– Не знаю… Может, клок шерсти? Что-нибудь в этом роде.

– Клок шерсти? – Доктор прищурил глаза и переглянулся с медсестрой. – Нет, дорогой мой, никакой шерсти у вас в руке не было. А вы что же, успели схватить вора за волосы?

– Возможно, – ответил дьякон.

Доктор засмеялся.

– Увы, мой дорогой, ни шерсти, ни волос у вас в руке не было! Но было кое-что другое.

– Что? – выдохнул дьякон, приподняв голову с подушки.

Доктор достал из кармана измятый листок бумаги и протянул его дьякону:

– Вот это. Вы так крепко вцепились в этот огрызок, что у вас свело судорогой пальцы. Я хотел выбросить, но Светлана уговорила оставить. Держите, это ваше.

Всучив клочок бумажного листка дьякону, доктор, мурлыча себе под нос веселую песенку, вышел из палаты.

– Приятный человек, – тихо проговорил отец Андрей.

– Еще какой! – поддакнула медсестра. – Его все отделение обожает. Вам повезло, что попали к нему в руки!

Медсестра взяла с тумбочки флакон с бесцветной жидкостью и принялась устанавливать его в рамку капельницы.

Дьякон развернул клочок бумаги и поднес его к глазам. С одной стороны листок был исписан мелким, стремительным почерком. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что это стихи. С другой стороны листка дьякон увидел рисунок, изображающий круторогую голову барана.

У барана было несколько пар глаз, а среди двух рядов оскаленных зубов торчали огромные клыки. Картинка была нарисована выцветшими чернилами.

– «И я взглянул, и вот, посреди престола стоял Агнец как бы закланный, имеющий семь рогов и семь очей», – пробормотал дьякон, разглядывая рисунок.

– Что? – оторвала взгляд от капельницы медсестра.

– Ничего, просто вспомнил, – ответил дьякон.

– Вы лучше не разговаривайте. Помните, что вам доктор сказал? Вы еще не вполне отошли от шока. Вам нужно силы беречь.

Медсестра снова села на стул. Поправила белую шапочку и кивнула на листок бумаги, который дьякон все еще держал в руках.

– Это что-то важное?

– Может быть, – ответил отец Андрей. Он осторожно провел пальцем по кромке листка. – Думаю, я оторвал этот клочок от листа во время борьбы.

– Какой борьбы? – не поняла медсестра.

Дьякон посмотрел на нее и улыбнулся.

– Да я и сам толком не помню. Вас ведь зовут Светлана?

– Да, – ответила медсестра, улыбнувшись.

– Света, вы когда-нибудь грезили наяву?

– Наяву? – Медсестра неуверенно улыбнулась. – Вообще-то нет. А разве такое бывает?

– Видимо, да. Именно это произошло со мной… – Дьякон посмотрел на циферблат часов, красовавшихся над входом в палату, и договорил: – Полтора часа назад.

– Вы грезили наяву?

– Это лучшее название тому, что я пережил.

Медсестра смотрела на дьякона с тревогой.

– Вы уверены, что хорошо себя чувствуете? – спросила она. – Хотите, я позову врача?

Дьякон покачал головой:

– Нет, не нужно.

Отец Андрей внимательно оглядел клочок бумаги, затем, прищурив глаза, прочел строки, которыми была исписана одна из его сторон. Текст был старый, с «ятями» и «ижицами».

Промчится век, и две войны ужасных
Закончатся. Исчезнет новый Рим.
И в самый первый год тысячелетья
Мир рухнет в бездну. Он начнет паденье
Под знаком Овна. Аргуса глава
Исторгнет зверя из своей утробы.
И тридцать шесть своих зажжет свечей.
1913 год

Пока дьякон читал, медсестра регулировала рамку капельницы и скорость подачи лекарства.

– Значит, этот клочок бумаги был у меня в руке, – проговорил отец Андрей не столько вопросительно, сколько задумчиво.

Медсестра кивнула:

– Конечно. Я сама вынула это у вас из пальцев. А что?

– Ничего. – Он посмотрел на медсестру и улыбнулся. – Светлана, вы чудесная девушка!

– Я знаю, – с кокетливой улыбкой ответила медсестра.

– Вы будете здесь всю ночь?

Она покачала головой:

– Нет. Мне нужно на дежурство. У нас тут рядом отделение для коматозников. Я там дежурю.

– Неприятная, должно быть, работа?

– Приятного мало, – согласилась медсестра. – Смотришь на них, и сердце кровью обливается. Зато если кто-то выйдет из комы – тут уж такая радость!

– Понимаю, – мягко отозвался отец Андрей. Вдруг в висках у него застучало и глаза стала заволакивать багрово-желтая пелена. Дьякона замутило, перед глазами запрыгали кроваво-красные искры и всполохи. Сердце пронзила игла такой тоски, что дьякон едва не взвыл.

– Вот черт… – пробормотал он, стискивая зубы и зажмуривая глаза.

– Что? – взволнованно спросила медсестра. – Вам плохо?

Отец Андрей через силу открыл глаза и слабо улыбнулся:

– Нет, все в порядке.

Его все еще мутило, но кроваво-желтая пелена перед глазами рассеялась. Тоска, захлестнувшая душу дьякона, тоже ушла, оставив после себя отвратительный осадок. Отец Андрей посмотрел на медсестру и вдруг нахмурился.

– Странно… – проговорил он.

– Что странно? – не поняла она.

Дьякон облизнул губы.

– Неприятное предчувствие, – ответил он. – Скажите, Света, а вам обязательно идти сегодня на дежурство?

Девушка неуверенно улыбнулась:

– Конечно. Это ведь моя работа. А что?

Дьякон замер, словно прислушивался к чему-то. Затем вздохнул и ответил:

– Нет, ничего. Просто показалось.

– Ничего удивительного, – сказала с ободряющей улыбкой медсестра. – Вы ведь пережили аварию.

Медсестра встала со стула и быстрым движением разгладила юбку.

– Мне пора, – сказала она. – А вам лучше поспать.

– Я не хочу спать, – ответил отец Андрей.

– Ну, тогда просто полежите и отдохните. Хотите, я включу вам телевизор?

– Не знаю.

– Я включу. Чтобы вам не было скучно. Пульт я оставлю на тумбочке, идет?

– Идет.

Медсестра включила телевизор, снова улыбнулась дьякону и вышла из палаты. Отец Андрей несколько минут лежал, не глядя на экран телевизора, изучая взглядом трещинки на потолке и мучительно о чем-то размышляя. Затем перевел взгляд на экран, взял с тумбочки пульт и прибавил звук.

Телевизор монотонно забубнил:


«…Первый год нового тысячелетия уже три месяца как начался. Несмотря на ужасающие пророчества, ничего страшного с миром не произошло. Как видите, наш мир не рухнул в бездну. Мы по-прежнему живы…»


Дьякон выключил телевизор и устало прикрыл глаза.

13

Отец Андрей задремал, но из дремы его вытащил голос медсестры.

– Больной, вы не спите? – спросила она громким шепотом.

– Нет, – ответил дьякон, улыбаясь и открывая глаза.

Он взглянул на медсестру, и улыбка сошла с его лица. Медсестра, стоявшая у двери, была полной противоположностью Светлане – приземистая, чернявая, ширококостная, с некрасивым, грубо и как бы наспех вылепленным лицом.

– А где Светлана? – спросил отец Андрей растерянно.

– Ушла на дежурство к коматозникам. Если понадобится – зовите меня. Я буду в коридоре. Вот этот человек, – медсестра ткнула коротким пальцем в бок своему спутнику, – хочет с вами познакомиться. Я справлялась у доктора – он разрешил.

Дьякон перевел взгляд на человека, мнущегося у двери. Это был пожилой мужчина, крупный, но с маленькой и совершенно лысой головой. Лицо у него было темным и морщинистым, как печеное яблоко, но, судя по осанке и широким плечам, старик все еще был крепок, как старый дуб. Неожиданный посетитель улыбался дьякону смущенной и извиняющейся улыбкой.

– Это водитель джипа, под колеса которого вы угодили, – объяснила медсестра. – Он чувствует себя виноватым и пришел извиниться.

Старик выступил вперед и заговорил глуховатым голосом:

– Я прошу прощения за то, что потревожил вас. Вы, наверное, все еще слабы, а я…

– Ничего страшного, – заверил его дьякон. – Я уже в норме.

Лицо старика слегка прояснилось.

– Да, – кивнул он. – Самое страшное уже позади. И для вас, и для меня. Вам, конечно, пришлось совсем туго. Но я тоже сильно перенервничал.

– Он привез вас в больницу, – пояснила медсестра. – И все это время ждал, пока вы придете в себя.

– Только на десять минут отлучился – кофейку купить, – извиняющимся голосом сказал старик. – Прихожу – а мне говорят, что вы уже разговариваете. Ну, я сразу к вам – извиняться.

– Насколько я знаю, виноват в аварии я, – мягко возразил дьякон. – Значит, извиняться нужно мне, а не вам. Вы уж не сердитесь на меня. До сих пор не понимаю, как я оказался на проезжей части. Вы сами-то целы?

Старик подошел к кровати и присел на стул.

– Да мне-то что сделается, – сказал он, глядя на дьякона добрыми и мутными, как у старого пса, глазами. – Слегка тряхнуло, только и всего.

– Сколько я вам должен за ремонт машины? – прямо спросил дьякон.

– За ремонт? – Старик улыбнулся. – Да господь с вами, ничего не должны. Две легкие вмятины, их и не разглядишь без очков. Вы лучше о себе думайте. Чтобы поправиться скорей. Ну а как надумаете домой – так я вас сам отвезу. Куда прикажете.

Отец Андрей стушевался.

– Вы слишком добры, – смущенно пробормотал он. – Если я могу чем-то…

– Можете, – весело кивнул старик. – У меня не так много друзей. Как-нибудь потом, когда выздоровеете, попьем вместе кофейку. Ну, или чего покрепче.

Старик лукаво подмигнул дьякону.

– Обязательно, – сказал в ответ отец Андрей. – Обязательно попьем. И думаю, что скоро. Залеживаться я здесь не собираюсь.

Дьякон покосился на медсестру и тихо проговорил, стараясь, чтобы слышал его только старик:

– Скажите, а вы больше никого не видели? Там, на проезжей части?

– Э-э… – растерянно протянул старик.

– Вместе со мной, – быстро пояснил отец Андрей. – Я один выскочил? Или рядом со мной кто-то был? Я плохо помню, что произошло. Но мне кажется, что я за кем-то гнался.

– Вот оно что, – понимающе проговорил старик. Он нахмурил коричневый морщинистый лоб, подумал несколько секунд, затем покачал лысой головой: – Нет. Не разглядел. Я и вас-то в последний момент увидел. Вдарил по тормозам, да уже поздно.

Дьякон разочарованно вздохнул.

– Да, конечно, – кивнул он.

Увидев, что дьякон расстроен, старик снова забеспокоился.

– А может, не было никого? – сказал он успокаивающим голосом. – Может, вы просто запамятовали? Врач сказал, что у вас был шок.

– Да, – пробормотал дьякон. – Вполне возможно.

– Дедушка, вы обещали, что не больше пяти минут! – напомнила от двери суровая медсестра.

– Да-да, уже ухожу. – Старик поспешно поднялся со стула. – Ну-с, – сказал он, улыбнувшись и протянув руку дьякону, – выздоравливайте. А как только поправитесь – транспорт и почетный эскорт будут ждать вас у самых дверей больницы.

– Огромное спасибо, – поблагодарил отец Андрей. – И еще раз простите мне эту дурость.

Старик пожал дьякону руку, повернулся и покорно зашагал за медсестрой, однако на полпути остановился и обернулся.

– Будьте осторожны, – сказал он. – Особенно на проезжей части.

– Дедушка! – сурово окликнула медсестра.

– Иду-иду. – Старик виновато развел руками, усмехнулся – дескать, ничего не попишешь – и торопливо засеменил к открытой двери.

Когда дверь за медсестрой и стариком закрылась, дьякон повернулся на бок и прикрыл глаза. Бороться с дремой больше не было сил. Засыпая, он успел подумать, что повел себя совершенно по-свински. Не представился старику сам и не спросил его имени. «Во всем виноват шок», – подумал отец Андрей в собственное оправдание, зевнул и через две секунды забылся мертвым сном.

14

И была тьма. Полная, беспросветная, страшная и блаженная одновременно. Она обволакивала Костолома, как черный, липкий туман, проникала ему в мозг, вылизывала ему глазницы холодным языком, входила в него и становилась им.

Холод замораживал его, делал неподвластным времени, неуязвимым и бессмертным.

«Да! – хотел прошептать Костолом. – Это то, что мне нужно! Я так долго ждал этого!»

Вдруг тьма вокруг стала стремительно сжиматься. И вот вся Вселенная сжалась до размеров маленькой, затхлой кладовки. И тогда его сердце сковал ужас.

– АД! – произнес в голове у Костолома шепелявый старушечий голос. – ТЫ ПОПАЛ В АД, МАЛЕНЬКИЙ МЕРЗАВЕЦ! ЗДЕСЬ ТЕБЯ БУДУТ ЖАРИТЬ, КАК СВИНЬЮ, ПОКА ТЫ НЕ ПРЕВРАТИШЬСЯ В ЭСКАЛОП!

– Нет! – хотел крикнуть Костолом. – Это не ад! Не ад!

Но рот его был заткнут чем-то мокрым и осклизлым, как комок грязи. Он стал задыхаться и закашлялся. Окружающее пространство снова погрузилось во тьму.

«Слава богу, – подумал он, – слава богу, это все не по-настоящему».

Но вдруг холод отступил, и тьма, объявшая разум Костолома, слегка расступилась. Сперва он ощутил как бы легкое дуновение ветра и даже различил тихие слова, которые нес ему этот ветер.

«Проснись… – шелестел ветер. – Проснись… Ты нужен мне… Нужен…»

«Нет, – сказал он ветру, не разжимая губ. – Я не хочу. Ты не можешь меня заставить».

Но ветер снова и снова повторял свою шелестящую песню:

«Проснись… Встань и иди… Встань и иди…»

«Нет, – опять сказал Костолом. – Я не знаю, где я нахожусь, но мне хорошо здесь. Я никуда не хочу отсюда уходить».

Ветер крепчал.

«Ты ДОЛЖЕН! – прошелестел он так сильно, что в висках у Костолома заколотилась боль. – Должен встать! У МЕНЯ НА ТЕБЯ БОЛЬШИЕ ПЛАНЫ!»

Ветер стал все неистовее колотиться в черепе, как зверь, запертый в ящик, из которого нет выхода. Голову Костолома пронзила боль, словно по мозгу полоснули лезвием бритвы. Он хотел вскрикнуть, но не смог, поскольку кричать было нечем. У него не было ни рта, ни связок. Была только эта боль и разбуженное болью всепоглощающее желание жить.

«ПРОСНИСЬ!» – приказал ветер.

И в ту же секунду что-то произошло. Черный туман стал редеть, в нем появились проблески света. Неожиданно откуда-то издалека донесся гул… Гул приближался, нарастал… Гул обрушился на Костолома, подобно ревущей снежной лавине, словно в голове у него взорвалась граната, разнося череп на мелкие куски. Но в следующую секунду гул стал тише, и вдруг оказалось, что это вовсе не гул. Не гул, а людские голоса.

Говорили две девушки. Голос одной из них звучал мягко и негромко. Другая, напротив, говорила резко, нагловато и развязно.

– Свет, а кто это, на крайней кровати? – спросил развязный голос.

– Какой-то парень, – ответил ей мягкий голос. – Его нашли на загородном шоссе, неподалеку от леса. Он был голый и весь в крови. Наверное, его выбросили из машины. А потом еще пару раз переехали колесами.

– Какой ужас! И сколько он уже в коме?

– Три месяца.

– А имя узнали?

– Нет. Ни имени, ни документов – ничего. У него на руке татуировка есть, но даже это не помогло.

С каждой секундой голоса звучали все отчетливей, а «белый шум», из которого они выныривали, как две чистых струи из грязного потока, становился все глуше, отдаляясь и отходя на задний план.

– Что за татуировка? – спросил развязный голос.

– Да глупость какая-то. Всего одно слово. Костолом.

– Костолом?

– Да.

– А что, прикольно! Наверное, какой-нибудь байкер.

– Возможно. А может быть, бандит.

– Это еще прикольнее!

Теперь к звуку голосов добавилось какое-то новое ощущение, и он не сразу понял, что ощущение это – не слуховое, а зрительное. Он словно всплыл из черного омута к поверхности и взглянул сквозь прозрачную пленку воды наружу. Сначала он увидел два бледных, мутных пятна. Пятна эти тихонько покачивались, будто поверхность омута, сквозь которую он смотрел на них, была взбаламучена ветром.

Одно из пятен качнулось сильнее, и вслед за тем развязный голос поинтересовался:

– Свет, а можно я подойду поближе?

– Подойди, только ничего там не трогай.

Одно пятно отделилось от другого и стало стремительно наплывать. Наконец оно зависло, заколыхалось над ним, как огромная белая луна. И тогда он понял, что это человеческое лицо.

Посреди этой бледной луны проступило небольшое темное пятно, и оно задергалось, заизвивалось:

– Какой большой! Вы ему хоть волосы подстригли бы. И бороду лучше сбрить. Ух, вот это тело! Я таких качков только по телевизору видела.

Пятно замаячило перед глазами, а к зрительному и слуховому ощущению добавилось третье – тактильное. Он почувствовал, как что-то теплое и легкое пробежало по его руке, а затем – по шее.

– Ну и мышцы! Интересно, у него в штанах все такое же большое?

– Перестань! – оборвал другой голос, мягкий и насмешливый.

– Только не говори, что ты об этом не думала. Ты посмотри, какие у него мускулистые руки. А шея! Просто зверь. Так ты уже заглядывала ему в штаны?

– Валька, хватит нести чушь!

Раздался шорох. Затем что-то быстро пробежало по внутренней стороне его правого бедра.

– М-м…

– Убери руку с его штанов, я сказала!

– Да ладно тебе, Светусик. Я только одним глазком. Это же настоящий самец гориллы. Никогда не видела таких великанов.

– Нет, я сказала!

– Ну, пожалуйста… Ну, Светусик… Ну, хочешь, я перед тобой на колени встану?

Зажурчал тихий смех.

– Неужели так хочется?

– Жутко! Светка, ты же знаешь, как я неравнодушна к таким вещам!

И снова волна мягкого смеха.

– Валька, ты просто нимфоманка! А ведь в школе была тихоней.

– В школе мы все были тихонями. Ну, давай, а? Ну, Свету-усик! В этом нет ничего такого. Просто посмотрим, и все.

– Даже не знаю. Если кто-нибудь из врачей увидит…

– Да никто не увидит.

– А разочароваться не боишься? – насмешливо проворковал мягкий голос.

– Так можно?

– Ладно. Только быстро. И никому об этом не говори!

– Что я, дура, что ли?

Бледное пятно ушло куда-то вниз. По нижней части живота пробежал холодок. Послышался вздох разочарования.

– Лучше бы я на это не смотрела. Свет, а знаешь, что я думаю?

– Что?

– Наверно, когда Бог лепил его тело, весь материал ушел на бицепсы, а на эту штучку материала почти не осталось.

– Натяни ему штаны.

– С удовольствием. Там без микроскопа все равно ничего не разглядишь. А с виду такой кабан. Светка, а помнишь, что по этому поводу говорила наша «англичанка»?

– Appearances are deceitful![1] – одновременно произнесли девушки и засмеялись.

И вновь по низу живота пробежал холодок, сменившийся уютным, тугим теплом. Бледное пятно снова приблизилось к его лицу. На этот раз он увидел не только шевелящуюся черную дыру рта, но и глаза. Два грязных пятна на светлом фоне.

– Ну что, здоровяк? Обманул ожидания девушки? Ай, как нехорошо. Ну, ничего. Вот придешь в себя, будешь кушать много манной кашки – и у тебя вырастет.

– Валька, кончай издеваться над человеком!

«ВСТАНЬ И ИДИ! – ясно и отчетливо произнес голос в голове у Костолома. – ВСТАНЬ И ИДИ!»

– Ой! – вскрикнула девушка.

– Что?

– Светка, кажется, он открыл глаза!

– Не может быть!

Лица девушек были как в тумане, но постепенно очертания становились четче.

– Точно, открыл! Надо позвать врача!

Две мускулистых руки резко вскинулись кверху, схватили девушек за волосы и легонько, без всяких усилий стукнули их головами. Раздался треск, словно кто-то переломил сухую палку. Тела обмякли и рухнули на пол. Мышечное усилие было небольшим, но после трех месяцев неподвижности и оно далось Костолому нелегко.

Голова Костолома вдруг закружилась, а перед глазами поплыла пелена. Он понял, что отключается, и ему захотелось снова погрузиться в блаженный туман… Но властный голос внутри головы не дал ему этого сделать.

– НЕТ! – рявкнул голос. – ТЫ ВСТАНЕШЬ! ВСТАНЬ! Я ПРИКАЗЫВАЮ ТЕБЕ ВСТАТЬ!

Голос эхом прокатился по черепу Костолома, он сжал голову ладонями и застонал.

– ТЫ БОЛЬШЕ НЕ ПРИНАДЛЕЖИШЬ СЕБЕ. И Я, ТВОЙ ГОСПОДИН, ПРИКАЗЫВАЮ ТЕБЕ: ВСТАНЬ!

Костолом оторвал от подушки тяжелую бородатую голову, кряхтя и постанывая, сел на кровати, опустив огромные босые ноги на пол.

Он еще чувствовал легкое головокружение, но вскоре прошло и оно. Костолом поднес к лицу ладонь, несколько раз сжал и разжал пальцы, возвращая онемевшим рукам чувствительность. Затем несколько раз сжал и разжал пальцы ног. Отросшие за время комы ногти на ногах царапали пол, как медвежьи когти.

Чувствительность возвращалась постепенно. Прошло не меньше пяти минут, пока он почувствовал в себе силы, чтобы встать. И тогда он встал. В голове его снова послышался гул, но теперь это не было неприятно. Постепенно из гула стали составляться слова и фразы.

– КТО ТЫ? – спросил его гулкий голос.

– Я… Костолом, – ответил он.

– КТО ТЫ? – еще громче и требовательнее повторил голос.

И в ту же секунду раскаленная молния прожгла мозг Костолома. Он схватился за голову огромными ладонями, сжал ее и простонал:

– Раб… Я твой раб, Господи!

– ТЫ СДЕЛАЕШЬ ВСЕ, ЧТО Я ПРИКАЖУ?

– Да, Господи! Я сделаю все, что ты скажешь!

– ХОРОШО. У МЕНЯ НА ТЕБЯ БОЛЬШИЕ ПЛАНЫ. ПЕРВЫМ ДЕЛОМ РАЗДОБУДЬ СЕБЕ ОДЕЖДУ.

15

Бывшие привычки пригодились Костолому и на этот раз. Пелена с его глаз спала. Он уже нормально передвигал ногами и полностью избавился от шума в голове. Теперь он был тем могучим, упрямым и жестоким человеком, которого так ценили в банде байкеров. Хотя нет, не совсем так. Теперь он был СИЛЬНЕЕ, потому что его вела великая цель. И теперь он перестал принадлежать сам себе, он стал лишь ОРУДИЕМ в руках ВСЕМОГУЩЕГО ХОЗЯИНА.

Покинув больницу через окно туалета, Костолом вдохнул полной грудью холодный воздух улицы и распрямил могучие плечи. Прежде всего нужно было достать себе одежду. Костолом огляделся. Он и раньше никогда не страдал близорукостью, но сейчас глаза его видели в сто раз зорче. Предметы, находившиеся по ту сторону дороги, он видел так же отчетливо, как и те, что находились рядом с ним.

Этим своим новым зорким, как у хищной птицы, зрением Костолом разглядел неоновую вывеску ресторана. И он решительно зашагал к нему. Через несколько минут Костолом был на месте.

Первым делом он занял удобную наблюдательную позицию. Он скрылся в темной нише здания. Вход в ресторан и парковка машин были отсюда видны как на ладони.

Костолом терпеливо ждал. Он не чувствовал ни обжигающего ветра, ни накрапывающего ледяного дождя. Лишь по его мускулистому телу, как по телу огромного, ломового коня, то и дело пробегала волна дрожи.

Времени было в обрез, и все же Костолом действовал неторопливо, не испытывая никакого беспокойства. Он был абсолютно уверен в своих силах, ведь над его плечами, подобно огромному черному плащу, нависала тень ХОЗЯИНА.

Подумав об этом, Костолом улыбнулся. Он больше не слышал в голове ЕГО голос, но он знал, что ХОЗЯИН все еще там. И будет там все время. Теперь Костолом никогда не будет одинок. Никогда! Эта мысль грела душу и заставляла работать на полную мощь его не слишком далекие мозги.

Люди входили и выходили, а Костолом, не замечая холода, терпеливо ждал своего часа. В его длинной густой шевелюре и в отросшей за время комы бороде поблескивали дождевые капли. Время от времени он проводил широкой ладонью по лицу, чтобы стереть влагу, мешающую смотреть и видеть.

Наконец он дождался. Двери ресторана открылись, и наружу пошатывающейся походкой вышла пара. Мужчина был в просторном кашемировом пальто кремового цвета, женщина – в темной норковой шубке. Костолом окинул фигуру мужчины оценивающим взглядом. Росту в том было не меньше метра девяноста. А в плечах он был почти так же широк, как и Костолом.

Костолом беззвучно, как дикий зверь, выскользнул из своего укрытия. По пути он подхватил с земли рваный полиэтиленовый пакет, который заприметил еще загодя.

Над головой пьяной пары раскрылся зонт. Мужчина и женщина, негромко переговариваясь, шли к парковке машин. На их пути, накрывшись полиэтиленовым пакетом, сидел бородатый, лохматый бомж.

– Господи, эти твари и сюда просочились, – заметила, брезгливо глядя на бомжа, женщина. – А я думала, это респектабельный ресторан. Надо сказать охране.

– Оставь, – лениво отозвался мужчина. – Оно тебе надо?

– Они бы еще крыс развели, – продолжала злиться женщина. – Ты посмотри на него. Сидит на асфальте, как собака! И воняет от него, наверное, так же. О, я уже чувствую этот запах!

– Не выдумывай, зая. Ничем тут не пахнет.

Дождавшись, пока пара поравняется с ним, нищий вдруг резко подался вперед и крикнул хриплым басом:

– Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное!

Пара остановилась от неожиданности.

– Фу! – фыркнула женщина, презрительно глядя на бомжа. – Придурок! Морев, дай ему ботинком по сопатке!

Нищий посмотрел на женщину снизу вверх сквозь упавшие на лицо мокрые пряди и проревел:

– Удобнее верблюду пройти сквозь игольное ушко, нежели богатому войти в Царствие Божие!

Мужчина сунул руку в карман пальто. Женщина посмотрела на него изумленно.

– Ты что, собрался дать ему деньги?

– Да, – ответил мужчина.

– Морев, ты в своем уме?

– Не парься, не обеднею. Благодаря твоей жадности мы сэкономили на чаевых.

Мужчина достал смятую сотенную бумажку и швырнул ее на асфальт.

– Держи, бродяга, – сказал он. – Выпей за мое здоровье.

Вместо благодарности нищий вдруг вскинул руку жестом пророка и пробасил:

– Истинно говорю тебе: ты не выйдешь из темницы, пока не отдашь все до последнего кодранта!

Женщина тряхнула своего спутника за рукав и возмущенно проговорила:

– Ты видел это? Никакой благодарности!

– А мне и не нужна его благодарность, – со злостью в голосе возразил мужчина.

– Морев, ты придурок, – отрывисто проговорила женщина.

– Все сказала?

– А ты хочешь еще что-то услышать?

Мужчина криво усмехнулся:

– Вообще-то не очень. Я заранее знаю все, что ты скажешь. Ты предсказуема, детка. И мне с тобой скучно.

– Скучно? – Женщина хохотнула. – А ты думаешь, мне с тобой весело?

Нищий слушал их перепалку с интересом.

– Да я лучше с этим бомжом буду жить, чем с тобой! – крикнула женщина.

Мужчина пожал плечами:

– Валяй, живи. Вы будете отлично смотреться вместе. Но только он тебя тоже бросит. Ты любого утомишь своей тупостью и жадностью. – Мужчина повернулся к сидящему на асфальте нищему и весело проговорил: – Эй, бродяга, хочешь новую подружку? Могу подарить тебе свою! Но ты ведь не такой дурак, чтобы связываться с жадными, сварливыми идиотками?

Женщина зашипела на своего спутника, как змея:

– Морев, я и раньше знала, что ты придурок, но никогда не думала, что ты такой подлец!

– А ты…

Женщина резко, без замаха, ударила мужчину ладонью по лицу. Голова его дернулась в сторону. Секунду или две он удивленно смотрел на женщину, потом расхохотался.

– Браво! – Он поднял руки и хотел насмешливо поаплодировать своей спутнице, но не успел.

Бородатый нищий вдруг вскочил на ноги. Он сгреб мужчину за лацканы пальто и ударил его головой о стену здания. Затем одним сильным движением вытряхнул мужчину из пальто. Пока странный нищий натягивал пальто, женщина стояла, оцепенев от изумления и ужаса.

– Помогите! – тихо вскрикнула она.

Нищий повернул огромную косматую голову и посмотрел на женщину слегка удивленным взглядом, словно только что вспомнил о ее существовании.

Женщина попятилась под его взглядом, повернулась и хотела бежать, но нищий схватил женщину за воротник шубы, прижал ее к себе и с хрустом переломил ей шею. Затем разжал пальцы и, даже не посмотрев на рухнувшее на асфальт тело, подошел к мужчине. С полминуты понадобилось Костолому на то, чтобы снять с ног мужчины туфли и натянуть их на свои лапы. Туфли пришлись впору.

Костолом достал из кармана пальто бумажник, ключи и документы, посмотрел на них и положил обратно в карман. Потом сунул руку в другой карман и достал пистолет тридцать восьмого калибра. Несколько секунд гигант с удивлением разглядывал пистолет, затем тихо пробормотал: «Неисповедимы пути Господни» – и запихал пистолет в карман.

Затем повернулся и бодро зашагал к парковке машин.

16

…Он пробирался по темной улице медленно и осторожно. Сердце его учащенно билось, когда приходилось идти по самым темным участкам – через лакуны абсолютной темноты, куда не добирался свет тусклых уличных фонарей и откуда веяло ужасом и смертью. Город был безлюдным, огромным и страшным, а он – маленьким и беспомощным, как насекомое.

В свои десять лет Костолом уже прекрасно знал, что призраков и ходячих мертвецов не существует. Так говорили взрослые. И так говорил его собственный разум, над которым эти взрослые изрядно поработали. Но сердце, судорожно бьющееся в груди, говорило о другом. Оно чувствовало, что в темноте скрывается опасность. Не бродячие псы и не пьяницы, о которых так любила порассуждать его бабка. Это была опасность иного рода, и слово «иное» тут являлось ключевым.

Тихо шагая к дому через ночной парк, Костолом даже дышать старался как можно тише, словно боялся разбудить невидимых чудовищ, дремлющих во тьме в ожидании одиноких, припозднившихся прохожих.

Каждую секунду мальчик ожидал, что тьма оживет и набросится на него, но ничего подобного не происходило. Вскоре он вышел из ненавистного парка на освещенный тротуар, а еще через пять минут был дома.

В тот же вечер у него произошел серьезный разговор с бабушкой. Воспользовавшись тем, что матери не было дома, он наконец задал ей вопрос, который давно хотел задать:

– Бабушка, а наш папа правда уехал на Север?

Бабушка отвлеклась от вязания и строго посмотрела на Костолома поверх очков. Затем вздохнула и отложила клубок и спицы. Она достала из тумбочки пузатую бутылку из темного стекла, налила себе в рюмку темную, пахучую жидкость. Залпом выпила, вытерла страшный, беззубый рот морщинистой ладонью и сказала:

– Пора тебе знать правду, мальчик. Твой отец никуда не уезжал. Он… – Бабка поморщилась и передернула плечами. – Он просто ушел и не вернулся. Это было два года назад, и до сих пор о нем нет ни слуху ни духу.

– Куда же он ушел? – шепотом спросил мальчик.

Старуха усмехнулась:

– Туда же, куда каждый год уходят тысячи людей. Они выходят из дома на пять минут, но уже не возвращаются никогда.

– А куда они уходят? – спросил мальчик.

Старуха наморщила лоб, подумала несколько секунд и ответила:

– В другой мир, я думаю.

– В другой мир, – эхом повторил мальчик. – А как туда попасть?

Старуха усмехнулась, снова взяла бутылку и наполнила рюмку до краев. Выпив, она вновь вытерла рот тыльной стороной ладони и вдруг спросила:

– Ты боишься темноты?

Он кивнул:

– Да.

– Вот там, в самом сердце темноты, там, где нет даже проблеска света, находится вход в другой мир. Ты понял?

– Да, – снова кивнул мальчик. – А я смогу туда попасть?

И опять на морщинистом лице старухи появилась кривая, неприятная усмешка.

– Попадешь, – уверенно сказала она. – Рано или поздно попадешь. Ты точная копия твоего отца. Такой же негодяй, как и он, только маленький. Но ты ведь вырастешь. Вырастешь и превратишься в настоящее чудовище.

– Почему, бабушка?

– Потому что у тебя черная душа, – резко ответила старуха. Она слегка наклонилась вперед, вперила в него свои выцветшие, подернутые белесой пленкой глаза и рявкнула: – Это ведь ты и твои дружки ловите в городе кошек и перебиваете им палками лапы? Отвечай, мерзавец!

– Бабушка, я не…

– Не вздумай отпираться. Соседка видела тебя со сворой других паршивцев! И ты у них верховодил! – Она выпрямилась и снова потянулась за бутылкой, но остановилась, повернулась к мальчику и резко спросила: – Знаешь, что такое другой мир?

– Нет, – ответил он.

– Это ад! Место, где тебя будут жарить, как свинью, пока ты не превратишься в эскалоп!

Мальчик заплакал.

– Это неправда, – сказал он сквозь слезы. – Такого места нет.

– А вот и есть! И ты туда попадешь! Будь уверен, маленький мерзавец! – Старуха повернулась, но вместо бутылки взяла с тумбочки толстую книгу с крестом на обложке. – На вот, держи! – сказала она и пихнула книгу ему в лицо. – Почитай! Тут про все это написано!

Мальчик прижал книгу к груди и, всхлипывая, побежал к себе в комнату.

– Поджаришься! – крикнула ему вслед старуха, заливаясь пьяным, гортанным смехом. – Поджаришься, как кусок свинины!

Забежав в комнату, мальчик захлопнул дверь и прижался к ней спиной. Переведя дух, он поднес к глазам тяжелую книгу и открыл ее наугад. Взгляд его упал на отчеркнутую карандашом строчку, и он прочел:

«Сыплются кости наши в челюсти преисподней!»

Мальчик быстро перекинул страницы и увидел другую выделенную надпись:

«И будет он мучим в огне и сере!»

Мальчик захлопнул книгу и снова заплакал. Он понял, что бабка права. Рано или поздно он попадет в ад, в то страшное место, где жарят его отца и где – рано или поздно – предстоит жариться ему самому.

– Эй! – крикнула бабка. – Эй, малыш, ты слышишь меня? А ну, поди сюда!

Мальчик отложил тяжелую книгу, открыл дверь и нехотя поплелся в гостиную.

Бабушка по-прежнему сидела в кресле. Ее маленькие черные глаза, похожие на запутавшихся в морщинистой паутине жирных мух, смотрели на внука мутно и неприязненно, лицо в свете настольной лампы стало похоже на обтянутый дряблой кожей череп.

– Что, бабушка? – спросил мальчик, с опаской поглядывая на старуху.

– Принеси мне нитки из кладовки! – потребовала она.

– Хорошо. – Мальчик послушно повернулся и зашагал к кладовке.

Открыв дверцу, он нажал на кнопку выключателя – лампочка на мгновение зажглась, но тут же, цокнув, погасла. Мальчик пощелкал выключателем, но толку от этого не было. «Перегорела», – понял он, чувствуя досаду.

– Бабушка, а где твои нитки? – крикнул мальчик.

– На полке поищи! На дальней!

Чтобы пробраться к дальней полке, нужно было войти в темную кладовку. Мальчик не считал себя трусом, и все же заходить в пропахшую пылью кладовку было неприятно.

– Ты там что, уснул? – сердито спросила бабушка. – Давай скорее!

Мальчик набрал полную грудь воздуха и двинулся в глубь кладовки – шаг, второй, третий… И вот наконец он возле полок. Глаза немного привыкли к темноте, и мальчик почувствовал себя увереннее. Он протянул руку и принялся шарить пальцами по пыльной полке. И вдруг – в первое мгновение мальчик даже не успел понять, что произошло, – за его спиной что-то грохнуло, и свет исчез совсем.

– Попался, птенчик! – раздался из-за двери насмешливый голос старухи.

Мальчик быстро повернулся и кинулся к двери. Он ударил с разбегу по дверце руками, но она не открылась.

– Бабушка, что ты делаешь? – крикнул мальчик.

– Воспитываю тебя, маленький паршивец! – сказала старуха. – Думаешь, я не знаю, что ты учудил сегодня вместе со своими дружками? Это ведь ты поджег школьный тир! И не отпирайся – я знаю, что ты! Больше некому!

– Бабушка, открой дверь! – крикнул мальчик.

– Ну уж нет, – просипела за дверью старуха и захихикала своим гадким, шамкающим смехом. – Посиди и подумай над своим поведением! Это матери на тебя плевать, а я сделаю из тебя человека.

– Бабушка, я не поджигал тир! Это не я, это старшие мальчишки! Бабушка, мне страшно!

– Это хорошо, что страшно, – прошамкала старуха. – Посиди часок взаперти. Это научит тебя ценить свободу.

За дверью зашаркали тапочки, и мальчик понял, что бабушка уходит.

– Открой! – крикнул он гневно. – Открой, бабка!

Мальчик принялся дергать дверную ручку, бить по двери кулаками. Но дверь не поддавалась, а из комнаты не доносилось ни звука. Мальчик кричал, грозил, просил, умолял и в конце концов разрыдался.

Ему вдруг показалось, что старуха ушла. Что там, за дверью кладовки, никого нет, что там такая же жуткая тьма, что и внутри. И везде тьма – во всем мире! – беспросветная тьма, куда не проникает ни один луч света.

Мальчик закрыл лицо руками и заплакал. Борьба с дверью вымотала его, и, проплакав еще пять минут, он вдруг уснул.

Проснулся он неожиданно. Открыл глаза и сначала даже не понял, где находится. А поняв, тут же вскочил на ноги и снова ударил по двери кулаками.

– Бабушка! – крикнул он. – Бабушка!

За дверью послышался шорох. Мерцающий свет в щелях вдруг погас, но тут же замерцал снова. Кто-то тихо прошел мимо двери.

Мальчик приник к щели, стараясь что-нибудь увидеть. И вдруг черная тень упала на щель с той стороны, и кто-то хрипло зашептал, обдав лицо мальчика страшным, зловонным запахом:

– Ты все еще там, маленький ублюдок?

– Да, – тихо пробормотал он.

Мальчик понял, что это за запах. Так – гнилостно-сладковато – пахнет рот бабушки после того, как она выпьет несколько рюмок коньяка. И едва он это понял, как дверь открылась, и жесткие, костлявые пальцы старухи схватили его за волосы…

17

Костолом вышел на стукача-агента по кличке Щепа, повинуясь приказам, которые звучали у него в голове. Случилось это накануне вечером. А сегодня утром он вновь пришел к Щепе.

Стукач приветствовал его веселым возгласом:

– Привет, верзила! Не ждал тебя так рано.

– Ты сам назначил время, – глухо сказал Костолом.

– Ну да, назначил, – согласился стукач и поскреб пятерней в затылке. – Но я навскидку сказал. Приблизительно.

Лицо Костолома было непроницаемо. Щепа – со всеми его обезьяньими ужимками, прыщами и самодовольными гримасками – казался Костолому отвратительной пародией на человека.

– Ты узнал? – спросил Костолом, усаживаясь в кресло и вытягивая ноги.

Щепа кивнул:

– Угу.

– Рассказывай.

Щепа прищурил блеклые глазки, облизнулся и быстро проговорил:

– Сначала деньги, брат.

Костолом достал бумажник и отсчитал Щепе пятьсот рублей. Стукач сгреб со стола деньги и насмешливо проговорил:

– Мог бы и еще пару сотен добавить. За оперативность.

– Обойдешься, – сухо сказал Костолом.

– Ну, хорошо. – Щепа откинулся на спинку кресла и небрежно произнес: – Этим делом занимается капитан Соловьев. Но это только номинально. Капитан перепоручил расследование молодой практикантке. Ее имя – Евгения Гранович. Девчонка лет двадцати с небольшим. С ней все время видят молодого священника. Вот эта парочка тебе и нужна.

Щепа достал из ящика стола фотографию и протянул ее Костолому:

– Вот. Это та самая девчонка!

Костолом взял фотографию и внимательно на нее посмотрел.

– Хорошо, – сказал он. – Ты сделал свою работу и заслужил премию.

Услышав про премию, Щепа тут же подался вперед. Его красноватые глаза алчно блеснули.

Костолом достал из бумажника еще две сотенные бумажки и, словно не замечая протянутой руки Щепы, швырнул их на стол. Щепа схватил купюры и с довольным видом запихал их в карман.

– Мы в расчете, сатана? – спокойно спросил Костолом.

– Да, но…

– Что?

Щепа омерзительно улыбнулся.

– Ты, наверное, хочешь, чтобы я и дальше информировал тебя об этом деле.

– И что? – поинтересовался Костолом, чуть склонив голову набок и внимательно разглядывая прыщавое лицо Щепы.

– Тогда это дело нужно проавансировать, – нагло и в то же время подобострастно улыбнувшись, заявил Щепа. – Послушай, верзила…

Щепа хотел взять Костолома за рукав, но тот отшатнулся как бы в ужасе и воскликнул:

– Отойди от меня, сатана!

Лицо Щепы оцепенело.

– Ты чего? – проговорил он. – Я ведь могу и обидеться. Тебе нужна конфиденциальность? Отлично! Но за конфиденциальность надо платить.

Костолом нахмурился и задумчиво произнес:

– Огрубело сердце людей сих, и ушами с трудом слышат, и глаза свои сомкнули, да не увидят глазами, и не услышат ушами, и не уразумеют сердцем.

– Это из Библии? – насторожился Щепа. – А зачем ты мне это говоришь?

Костолом, не отвечая, протянул руку и схватил Щепу за горло. Подержал немного, затем разжал железные пальцы. Щепа, схватившись руками за горло, закашлялся. Прокашлявшись, он поднял на Костолома полный ужаса взгляд.

– Ты что… – прохрипел он. – Ты зачем…

Костолом отвел от него взгляд и брезгливо поморщился.

– Ты мне надоел, – сказал он.

Щепа вдруг вскочил с кресла и бросился к двери. Когда стукач взялся за дверную ручку, Костолом, не глядя на него, вскинул пистолет и дважды нажал на спусковой крючок. Первая пуля вошла Щепе между лопаток, вторая пробила ему череп.

Костолом лениво повернул голову, окинул взглядом распростертое на полу тело и удовлетворенно проговорил:

– И сказал Господь: это хорошо.

Он снова посмотрел на фотографию девушки, которую все еще держал в руке, сунул ее в карман пальто и поднялся с кресла.


Глава 2
Принц Абиссинии
Харрар, Восточная Африка. 1913 год

1

Высокий, худощавый блондин с чуть раскосыми глазами стоял перед зеркалом и завязывал галстук сложным французским узлом. Купец Калиль Галеб сидел в кресле и курил трубку. На голове у Галеба красовалась красная феска.

«Двадцать семь лет, – думал он, поглядывая на блондина. – В сущности, мальчишка. А сколько апломба и гордости! Интересно, все русские таковы?»

– Куда вы направляетесь, Николя? – спросил он, коверкая французские слова.

Блондин, которого звали Николай Степанович Гумилев и который прибыл в Африку с целью закупки экспонатов для русского этнографического музея, закончил завязывать галстук и ответил, не поворачиваясь:

– Собираюсь посетить резиденцию губернатора. Мне нужно получить пропуск для путешествия по Абиссинии, а без согласия губернатора мне его не выдадут.

– Губернатор Тэфэри – человек значительный, – изрек Галеб, посасывая трубку.

Гумилев осмотрел в зеркале сперва одну, затем другую свою щеку, потом приосанился, чуть отошел от зеркала и окинул свою стройную фигуру критическим взглядом.

– Я слышал, этому парню всего двадцать один год, – сказал он, одаривая свое отражение благосклонным взглядом. – Это правда?

– Чистейшая правда, – подтвердил Галеб, пуская дым. – Но возраст тут не главное. Тэфэри – двести двадцать пятый потомок царя Соломона и царицы Савской. Кроме того, он сын двоюродного брата великого негуса, а его жена – внучка покойного императора и сестра наследника престола. Попомните мое слово, Николай, этот парень когда-нибудь станет императором Абиссинии!

– Хорошо ли это будет для Абиссинии, как по-вашему?

– Безусловно, хорошо, – кивнул Галеб. – Господин Тэфэри – человек либеральных взглядов. Ему, например, не нравится варварский обычай четвертовать преступников. Кстати, вы знаете, что четвертовать преступника, по здешним обычаям, обязан ближайший родственник? Матери режут руки и ноги детям, братья отрезают головы сестрам. Жуткие нравы, – со вздохом резюмировал купец.

– Да, приятного мало, – сказал Гумилев, осматривая себя в зеркале. – Меня предупредили, что по абиссинскому обычаю нельзя приходить в гости без подарка. Как думаете, что подарить юному губернатору?

– Да что угодно! Конечно, зеркальце и бусики его не впечатлят. Но если вы принесете ему в дар ящик вермута – он будет рад, как ребенок.

– Ящик вермута будущему императору Абиссинии? Звучит мелковато. Впрочем, вам видней. Как я выгляжу?

– Великолепно, – с усмешкой ответил купец. – Жена юного Тэфэри будет вами очарована. Но не вздумайте с ней флиртовать. Это может дорого вам обойтись.

Гумилев повернулся и с любопытством спросил:

– А что, она хороша?

– Настоящая красавица, – ответил Галеб. – В своем роде, конечно. Фигурка словно выточена из эбенового дерева. Повадки и грация дикой пантеры. Но будьте осторожны, Николя. Будьте осторожны!


Двадцать минут спустя Николай шел по городу и с любопытством поглядывал по сторонам. Дома из красного песчаника, узкие улочки, тяжелые деревянные двери, площади с галдящим людом в белых одеждах – все это было полно прелести старых восточных сказок.

Поодаль виднелись острые минареты мечетей. Путь Гумилева лежал мимо большого дома данакильского вельможи, стены которого были увешаны хвостами слонов, убитых его ашкерами.

Минут через десять Николай, негр-слуга и сопровождающий их пожилой абиссинец оказались перед большим двухэтажным деревянным домом с крашеной верандой, выходящей во внутренний двор. Двор был вытоптан и захламлен. Там и тут валялись остатки еды, от них исходил запах, который ни при каких условиях нельзя было назвать приятным.

Оглядев дом, Гумилев не без иронии заключил, что он больше похож на скромную дачу где-нибудь в Парголове, чем на губернаторский дворец.

Во дворе расположился отряд ашкеров, которые были вооружены до зубов и выглядели в своих абиссинских одеяниях столь же воинственно, сколь и экзотично.

Часть ашкеров сидела на земле, другие прохаживались по двору. Абиссинские воины нисколько не стушевались при виде европейца. Они разглядывали Гумилева с нагловатым любопытством. Один из них даже подошел поближе и что-то гортанно крикнул на своем странном языке прямо Гумилеву в лицо.

– Ступай, братец, не до тебя, – сказал ему по-русски Гумилев, сердито нахмурив брови.

Ашкер обернулся к своим товарищам и что-то весело им крикнул. Те захохотали. Сопровождавший Гумилева старик-абиссинец рявкнул на ашкера так, что тот мигом перестал смеяться и поспешно ретировался к своим соратникам.

«Серьезный человек», – подумал Николай и прошествовал мимо развязного ашкера к крыльцу особняка.

Поднявшись по лестнице, Гумилев и его провожатый вошли в большую комнату. Полы комнаты были устланы разноцветными коврами, а вся мебель состояла из нескольких стульев и бархатного кресла, выполнявшего, по всей вероятности, функцию трона.

Губернатор, стройный молодой человек, поднялся с кресла и с улыбкой выставил вперед руки.

– Прошу вас, проходите! – сказал он по-французски и горячо пожал Гумилеву руку.

Юный Тэфэри был одет в белую мантию-шамму, как все абиссинцы. Однако его точеное лицо цвета кофе с молоком, окаймленное черной вьющейся бородкой, было лицом вельможи и аристократа. Да и газельи глаза его, полные чувства собственного достоинства, могли принадлежать только принцу крови.

Обронив пару учтивых реплик, Тэфэри любезно усадил гостя на стул, а сам вернулся в свое кресло. Гумилев, ожидавший увидеть чуть ли не дикаря-людоеда, удивился мягким, почти европейским манерам юного губернатора.

– Ваше высочество, – обратился к нему Гумилев по-французски, – мы пришли к вам с подарком и будем очень счастливы, если вы соблаговолите принять его.

– С радостью! – блеснув белоснежными зубами, ответствовал Тэфэри. – С радостью и благодарностью, мой друг!

Гумилев подал знак своему слуге, и тот поставил к ногам губернатора ящик с вермутом. Губернатор выразил восхищение подарком и велел слугам унести его на ледник.

– Что привело вас так далеко от дома? – поинтересовался губернатор, с вежливой улыбкой глядя на Гумилева.

– Я возглавляю экспедицию на Африканский материк, которую организовал Санкт-Петербургский музей этнографии, – ответил Гумилев. – Наша цель – собрать как можно больше экспонатов для пополнения коллекции музея.

Тэфэри склонил голову набок и вежливо спросил:

– Вас интересуют любые вещи или какие-то особенные?

– Любая харраритская вещь может стать частью нашей коллекции, – заверил его Гумилев. – Кстати, если вы захотите что-нибудь мне предложить, я с удовольствием это куплю.

– Думаю, у меня найдутся подходящие вещи, – учтиво произнес губернатор.

Обменявшись с Тэфэри парой-тройкой светских реплик, Гумилев перешел прямо к делу:

– Ваше высочество, для дальнейшего путешествия по Абиссинии мне нужен пропуск.

Губернатор вздохнул и развел руками:

– Я был бы рад вам помочь. Но, к сожалению, без приказания из Аддис-Абебы я ничего не могу сделать. Нужно подождать несколько дней.

– Что ж, я подожду, – сказал Гумилев спокойно.

«Черт бы побрал вашу африканскую бюрократию, – подумал он хмуро. – Этак я здесь на год застряну». Внезапно ему в голову пришла идея.

– Ваше высочество, – начал Гумилев вежливо, почти деликатно, – разрешите обратиться к вам еще с одной просьбой?

– Разумеется! – кивнул Тэфэри.

– Я бы хотел вас сфотографировать. Это возможно?

Судя по всему, предложение Гумилева польстило юному губернатору.

– Конечно, – сказал он с учтивой улыбкой. – Вы хотите, чтобы я позировал в особняке?

– Лучше на улице. Там хорошее освещение.

Губернатор повернулся к слугам и что-то коротко приказал. Слуги забегали по комнате, собирая с полу персидские ковры. Гумилев наблюдал за их суетой с любопытством. Этих слуг нельзя было назвать расторопными, однако они очень старались, и вскоре большая часть ковров была вынесена во двор.

– Ну вот, – с улыбкой сказал юный губернатор. – Теперь мы можем выйти во двор и сфотографироваться. Если хотите, моя жена может к нам присоединиться.

– Это было бы замечательно! – ответил Гумилев.

2

Для первых кадров Тэфэри позировал один. Затем к нему присоединилась жена. Это была стройная еще девушка лет двадцати с чрезвычайно милым лицом, правда, формы ее уже начали приобретать женскую округлость.

Губернатор усадил жену в нужную позу, оправил ей одежду и попросил Гумилева сделать несколько снимков, чтобы иметь позже возможность выбрать самый удачный. Николай Степанович согласился.

– Принцесса, вы – само очарование! – сказал он, закончив съемку. И, не удержавшись, прочел нараспев: – «Ты светлая звезда таинственного мира»! Это стихи русского поэта, и мне кажется, что они написаны о вас.

Губернаторша улыбнулась и растерянно посмотрела на мужа.

– Ни черта ведь ты не понимаешь, чертова кукла, – проговорил Гумилев, продолжая улыбаться. – Вот так и читай тебе стихи о любви.

Спустя еще полчаса, распивая с губернатором вермут, Николай Степанович был свидетелем удивительной сцены. Юная губернаторша обвила шею мужа руками, поцеловала его в губы и проговорила на чистом русском языке:

– Ты светлая звезда таинственного мира!

Гумилев поперхнулся вермутом. Красавица быстро обернулась, посмотрела на Гумилева насмешливо и вдруг заявила:

– Ни черта ведь ты не понимаешь, чертова кукла!

Гумилев потерял дар речи.

– Ваше превосходительство, – пробормотал он, – я…

– Ошеломлены? Я знаю! – Тэфэри засмеялся и ласково погладил жену ладонью по гибкой, как у пантеры, спине. – Не удивляйтесь! Она не знает русского языка. Она просто запомнила то, что вы ей сказали. У нее удивительная память.

– Неужели? – вскинул брови Гумилев. – На незнакомом языке? Это просто чудо.

– У моей жены много талантов, – сказал Тэфэри. – В детстве ее воспитывал колдун из племени «черных леопардов», и с тех пор она владеет секретами колдовства.

Гумилев улыбнулся. Эти сказки про колдовство ему приходилось слышать и прежде.

– Вижу, вы не верите? – улыбнулся губернатор. Он повернулся к жене и проговорил что-то на своем родном языке.

Губернаторша кивнула и змейкой соскользнула с коленей мужа.

Улыбнувшись Гумилеву озорной улыбкой, темнокожая красавица протянула руку и взяла со стола бутылку с остатками вермута. Она допила вермут прямо из горлышка. Затем поставила бутылку на место, схватила со стола пустую тарелку и выплюнула в нее вермут.

Гумилев усмехнулся. «Хорош фокус», – подумал он. Губернатор прочел на его лице сомнение и улыбнулся.

– Вам не понравилось? – осведомился он.

– Боюсь, что я не уловил сути этого фокуса, – вежливо ответил Николай.

– Ах да. Вы, белые, никогда не полагаетесь на веру и всегда требуете доказательств. Загляните в тарелку!

Гумилев заглянул в тарелку, и его брови изумленно взлетели вверх. В тарелке резвились сверкающие золотые рыбки.

– Они настоящие! – выдохнул Гумилев.

Губернатор кивнул:

– Конечно. Если хотите, я прикажу их для вас зажарить.

Девушка посмотрела на изумленное лицо русского путешественника и рассмеялась.

– Ни черта ведь ты не понимаешь! – весело объявила она по-русски.

– Не понимаю, – смущенно согласился Гумилев, тоже переходя на русский.

Губернатор погладил жену по волосам и сказал, обращаясь к Гумилеву:

– Хотите еще?

– Пожалуй! – выдохнул Николай Степанович.

Губернатор что-то быстро сказал жене на своем языке. Та кивнула и перевела взгляд на Гумилева. Затем закрыла одну ноздрю длинным пальцем и высморкалась.

Гумилев невольно усмехнулся, но тут случилось нечто невообразимое. Из ноздри девушки выполз колонной отряд огненно-красных муравьев. Девушка подставила узкую ладонь, и рыжая, шевелящаяся колонна сбежала по ее подбородку в эту ладонь, как полк солдат на плац.

Губернаторша усмехнулась и протянула ладонь Гумилеву, давая ему возможность удостовериться в том, что муравьи настоящие. Впрочем, он и без того видел, что все без обмана. Затем девушка опустила руку на пол. Муравьи дружной колонной устремились с ее ладони на доски пола и вскоре, не нарушая стройности ряда, скрылись в щели.

– Это чудо, – тихо сказал Гумилев. – Настоящее чудо.

Губернатор пожал плечами.

– Обыкновенное колдовство. Смешное и почти бесполезное. Моя жена не успела закончить обучение. Да ее и не стали бы посвящать во все тонкости колдовского искусства. Колдовство – это искусство, которым владеет узкий круг людей. Чужих в него не посвящают.

– А как же тот колдун, который обучил вашу супругу? Выходит, он нарушил правило?

– Нарушил, – кивнул Тэфэри. – И поплатился за это.

– Что же с ним стало?

– Ничего особенного. Ему отрезали голову и сделали из нее котелок. Это самое меньшее, что он заслужил. Моя жена тоже должна была быть наказана за свое любопытство, но колдуны не посмели ее тронуть. Она ведь внучка императора!

– Веселая у вас тут жизнь, – пошутил Николай.

– О да! – согласился Тэфэри и сказал по-французски жене: – Ступай к детям.

Девушка послушно направилась к дому. Шаги ее были пружинисты и легки. Губернатор проследил за ней взглядом и вздохнул.

– Колдовство белого человека гораздо сильнее и страшнее нашего, – тихо сказал он. – Вы превращаете пустыни в города, изобретаете огромных железных скакунов, в чреве которых может поместиться вся деревня. Вы делаете плоских людей, которые разыгрывают перед вами действие на стене… И еще много чего. Нашим колдунам такие чудеса неведомы.

– Тут вы правы, – согласился Николай Степанович. Он достал из кармана часы и щелкнул серебряной крышечкой. – Мне пора идти. Благодарю вас за радушный прием.

– Рад был познакомиться! – с лучистой улыбкой ответил Тэфэри.

3

В тесной гостиной, которую постояльцы отеля именовали не иначе как «наша кают-компания», расположились несколько мужчин. Здесь был французский исследователь Кристиан Шюре, местный судья Джон Гриффит, русский помещик Куницын и путешественник Николай Гумилев. Судья Гриффит и Куницын были похожи друг на друга грузностью и осанистостью, но англичанин был седовлас и носил густые бакенбарды, а русский помещик был гладко выбрит и лысоват. Что касается месье Шюре, то он – сложением, ростом и возрастом – был схож с Гумилевым, только черноволос и смугл.

В «кают-компании» было чисто и уютно. Разговор между расположившимися в креслах постояльцами тек плавно и неторопливо. Время от времени кто-нибудь из них подливал себе в стакан освежающего пинцермента или терпкого портвейна или набивал трубку ароматным табаком.

По белой стене бегали две маленькие серые ящерицы гекконы, ловко поедающие случайно залетевших насекомых и временами поворачивающие к постояльцам отеля свои безобразные, но уморительные мордочки.

– Я приехал в Африку поохотиться на львов, – сказал помещик Куницын, отвечая на вопрос судьи Гриффита и с усмешкой глядя на потешных ящериц. – Завтра отправляюсь в свое первое сафари.

– У вас, конечно же, есть проводник? – спросил судья Гриффит, набивая трубку датским табаком.

Куницын самодовольно улыбнулся:

– Целых два! Один негр и еще один белый европеец, который живет здесь уже полтора года. Я встретил его прямо на дороге, подъезжая к Харрару. Да вы видели его давеча – усатый, зовут Петруччио Браккато.

– Это тот господин с бледным лицом? – поинтересовался месье Шюре. – Что-то не похож он на отважного охотника.

– Ему уже два дня нездоровится, – ответил со вздохом Куницын. – Съел какую-то местную гадость, теперь мучается.

Судья Гриффит кивнул и достал спички.

– Браккато – это ведь итальянское имя? – уточнил он перед тем, как раскурить трубку.

– Да. Но вырос он в России. Забавный тип. Кстати, вот и он сам!

Дверь открылась, и в «кают-компанию» вошел еще один мужчина. Это был человек среднего роста, широкоплечий, с мускулистой шеей и густыми усами, подкрученными кверху. Массивную голову венчала фетровая шляпа с широкими полями.

– Господин Браккато! – поприветствовал его Куницын. – Вам стало лучше?

– Да, – ответил итальянец глухим голосом, прищуривая серые глаза и вежливо кланяясь собравшимся. – Я в порядке.

– Познакомьтесь с моими товарищами… – Куницын по очереди представил всех присутствующих. Браккато кивнул каждому в отдельности, затем всем вместе, после чего уселся в кресло, стоявшее в углу, и взял со столика английскую газету.

Слово за слово, разговор зашел о чудесах.

– В этой стране колдовство – норма жизни, – сказал французский исследователь месье Шюре. – Если разобраться, то родина черной магии – это Африка. Именно отсюда, с Черного континента, в Европу пришли амулеты и заклинания. Кстати, африканские колдуны по сей день чрезвычайно влиятельны. В основе здешней религии лежит вера негров в злокозненных духов-лов. Только колдуны умеют повелевать этими духами!

Гумилев хмыкнул.

– Послушать вас, так выйдет, что дьявол потому черного цвета, что родом из Африки, – сказал он.

– Ваша ирония вполне объяснима, – улыбнулся Шюре. – Вы ведь не бываете в Африке подолгу. Но люди, долго прожившие в Тропической Африке, верят в колдовство, даже если не признаются в этом открыто. Господин Гриффит, вы ведь верите в колдовство?

– Я верю в Христа, – ответил судья Гриффит, вынув на секунду трубку изо рта.

– Вы – в Христа, турецкий посланник – в Аллаха, – пожал плечами Шюре. – А в общем, мы с вами, так же как и негры, верим в то, что мир наполнен незримыми сущностями. Бог далеко, а колдун с целой армией послушных ему духов рядом. И с ним лучше не ссориться, иначе несдобровать!

Шюре закурил папиросу, махнул перед лицом рукой, отгоняя дым, и продолжил:

– Время от времени прогрессивно настроенные европейцы пытаются противостоять колдунам. Как правило, они используют в качестве заклинания строки из Библии. А христианские миссионеры сочиняют специальные молитвы для околдованных прихожан.

– Помогает? – насмешливо спросил Николай Степанович.

Шюре покачал головой:

– Нет. Те, кого колдун обрек на смерть, в предсказанный час ложатся на землю и умирают. Одни в муках, другие безболезненно. Но конец всегда один.

– Чтобы умереть, нужна причина, – возразил басом помещик Куницын. – Люди не умирают просто так.

– Нет никаких причин, – заверил его Шюре. – Кроме одной: колдун проклял человека.

– Это правда, – подтвердил, вздохнув, судья Гриффит. – Если колдун сказал, что ты умрешь, – ты умрешь. Таков здешний закон.

Гумилев отпил вермута, облизнул губы и поинтересовался:

– А чем именно занимаются африканские чародеи?

– Сфера их действия практически не ограничена, – ответил Шюре. – Они призывают дождь, насылают порчу и спасают от порчи, оживляют мертвецов. За особую плату они могут превратить человека в животное и даже сделать его невидимым, натерев его кожу соком экзотических растений.

– Вы это серьезно? – пробасил помещик Куницын, пыхтя вонючей сигарой.

– Абсолютно, – кивнул Шюре.

Куницын криво ухмыльнулся и повернул лысоватую голову к судье Гриффиту.

– Послушайте, Гриффит, наш дорогой месье Шюре – человек молодой и с богатой фантазией, но вы – образованный и пожилой джентльмен. Неужели и вы верите во всю эту ерунду?

Судья Гриффит вынул изо рта трубку, посмотрел на нее и изрек:

– Credo quia absurdum est. «Верую, ибо сие абсурдно». В отличие от Тертуллиана, я верю лишь в то, что видел собственными глазами. А я видел много необыкновенного.

– Все, что вы говорите, очень интересно, – снова вступил в разговор Гумилев. – Но если бы здешние чародеи вершили только зло, их бы давно истребили.

Шюре засмеялся.

– Вы правы, Николя. Иногда эти черномазые мерзавцы вершат и добрые дела. Например, безошибочно находят преступников.

– И передают их властям?

Француз покачал головой:

– Нет, почти никогда. Они находят преступника и доводят его до самоубийства. Они заставляют преступника казнить себя самой лютой казнью. Причем самые загадочные и кровожадные из колдунов – это члены братства «зверей». Ближайшее к нам племя колдунов – это племя «черных леопардов». Эти колдуны обладают уникальным даром – они предсказывают будущее!

– Как-то раз, – задумчиво проговорил судья Гриффит, – я видел колдуна, который вонзил себе кинжал в сердце, а потом вбил себе в горло железный штырь. Затем он вынул кинжал и штырь, и его раны тут же затянулись. Это то, что я видел собственными глазами.

– Чушь! – пробасил помещик Куницын. – Эти черномазые бестии просто задурили вам голову. В русских деревнях тоже верят в леших и кащеев, но это ни о чем не говорит.

– Я просто рассказываю, а верить или нет – дело ваше, – пожал плечами судья Гриффит.

Куницын фыркнул и повернулся к Браккато, который по-прежнему сидел в углу с раскрытой газетой в руках, не принимая участия в разговоре.

– Ну, а вы-то что скажете, господин Браккато? Вы ведь охотник! Вам наверняка доводилось забираться в самые глухие уголки Африканского материка. Видели вы там что-нибудь необычное?

Усатый итальянец опустил газету и небрежно проговорил:

– Не дай вам бог оказаться ночью в западноафриканском буше. Живым вы оттуда не уйдете.

И снова опустил взгляд на газетную страницу.

– А как насчет «черных леопардов»? – поинтересовался Куницын. – Вы их видели?

– Их невозможно увидеть, – ответил за итальянца Шюре. – Они невидимки, оборотни. Кстати, у негров на этот счет есть поверье. Если ты убиваешь пантеру – то где-то в лесах умирает и член братства. Пантера – это своего рода эквивалент его души.

В пальцах у Гумилева с хрустом сломалась толстая спичка.

– Если эти гиены «вещие», стало быть, они могут предсказать будущее? – поинтересовался он у Шюре.

– Конечно, – кивнул француз.

– И как они это делают? – спросил Гумилев. – Вертят хрустальный шар?

Шюре улыбнулся и покачал головой:

– Нет, хрусталь в здешних местах не водится. Они бросают на землю кости животных и косточки плодов и предсказывают будущее по их расположению.

– Что-то вроде гадания на кофейной гуще, – констатировал Гумилев. – Кстати, неужели никто не пытался войти в контакт с этими «человеко-зверями»?

– Они ведут скрытный образ жизни, – ответил француз. – Большинство из них никогда не показываются даже своим землякам. Что уж говорить о белых людях.

– Держу пари на ящик коньяка, что я найду это племя, – сказал вдруг Гумилев.

Все повернулись к нему.

– Каким образом? – вежливо поинтересовался судья Гриффит.

– Выманю этих дьяволов из логова. Вы сказали, что каждая убитая пантера – это душа колдуна. Посмотрим, насколько они дорожат своими душами.

Шюре и Гриффит переглянулись.

– Это сумасшествие, – сказал судья. – Вы подпишете себе смертный приговор. И, уверяю вас, колдуны не дадут вам умереть легкой смертью. Они очень мстительны.

– И тем не менее я рискну, – сказал Гумилев. – Все здешние чудеса – не более чем фокусы. И я буду рад доказать вам это.

– Но зачем? – удивленно спросил Шюре. – Зачем вам это, Николя?

– Я приехал в Африку по заданию Музея этнографии, – ответил Николай Степанович. – В сферу моих интересов входят не только абиссинские предметы обихода, но и легенды с преданиями. Кроме того, мне чертовски любопытно.

– Хотел бы я отправиться туда с вами, – глухо проговорил Петруччио Браккато.

– Синьор Браккато, у нас с вами договор, – напомнил ему Куницын.

– Да, я помню.

Дверь открылась, и в «кают-компанию» вошел негр-слуга с подносом, на котором стояла склянка с какой-то бурой жидкостью.

– А, явился, голубчик! – со свирепой насмешливостью сказал ему Куницын. – А ну, поди сюда!

Чернокожий слуга подошел к помещику и с поклоном протянул ему поднос.

– Видали болвана? – проговорил Куницын, обращаясь одновременно и к слуге, и к присутствующим. – Он должен был принести мне лекарство десять минут назад! Эй, черномазый!

Слуга что-то пролопотал на своем языке.

– И чего лопочет – не пойму, – хмуро сказал Куницын. – Всему этих обезьян надо учить. Ну, ничего, мою школу он запомнит.

Куницын поманил к себе негра пальцем и, когда тот наклонился, ударил его кулаком по зубам. Ударил лениво, без замаха, как пинают под зад нашкодившего пса.

Слуга упал на пол, но тут же встал, готовый выполнить любое приказание своего хозяина. Всем присутствующим стало неловко.

Шюре и Гриффит сделали вид, что ничего не произошло. Браккато смотрел на негра равнодушным и как бы отсутствующим взглядом, как человек, который давно познал человеческую природу и уже перестал удивляться.

Лишь Гумилев побледнел и поднялся с кресла.

– Господин Куницын, – сухо произнес он, – вам не кажется, что это не очень благородно?

Говорил он по-русски, спокойно, без аффектации.

– Что-о? – протянул помещик, ошарашенно глядя на молодого человека.

– Вы ударили человека, который не может ответить вам тем же, – так же спокойно сказал Гумилев. – А это свинство. Впрочем, я оставляю за вами право доказать обратное.

Месье Шюре повернулся к Гриффиту и быстро спросил по-французски:

– О чем они говорят?

– Кажется, наш русский приятель решил вызвать своего земляка на дуэль, – ответил англичанин.

Между тем крупное лицо Куницына побагровело и покрылось каплями пота.

– Да вы… Да ты… Да ты понимаешь, с кем говоришь, мальчишка? – рявкнул он таким басом, что на столике зазвенели рюмки. – У меня два завода и ткацкая фабрика! Да я тебя…

– Стало быть, вы не намерены доказывать обратное, – насмешливо констатировал Николай Степанович.

Куницын в ярости вскочил с кресла. Гумилев спокойно взглянул ему в лицо.

– Я с тобой посчитаюсь! – прорычал помещик. – Но не здесь и не сейчас. Слишком много чести для такой мокрицы, как ты. Ты сдохнешь, как собака, и сгниешь под африканским солнцем. Я тебя размажу. Я тебя разорву. Я тебя…

Тут Браккато, до сих пор сидевший неподвижно, выхватил из-за пояса нож и метнул его. Нож вонзился в стену гостиной, заставив всех вздрогнуть и отвлечься.

Острие ножа пригвоздило к стене черного скорпиона. В то время, когда все разглядывали скорпиона, Гумилев посмотрел на меткого итальянца. Тот сидел в кресле с самым беззаботным видом. На какое-то мгновение взгляды их встретились, и Браккато слегка приподнял уголки губ, изобразив вежливую улыбку.

Помещик Куницын повернулся к Гумилеву.

– Ладно, господин путешественник, еще свидимся, – прорычал он, нахлобучил на голову соломенную шляпу, повернулся и вышел из «кают-компании».


Несколько секунд мужчины сидели молча, потрясенные тем неожиданным оборотом, который приняло дело. Чернокожий слуга по-прежнему стоял посреди комнаты.

– А вы, я вижу, любите испытывать судьбу, – тихо проговорил, обращаясь к Гумилеву, итальянец.

– Скорее себя, – ответил Николай Степанович.

Браккато усмехнулся и понимающе кивнул.

– Советую вам почаще оглядываться, – сказал он. – Я изучил характер этого самодура. Он не оставит вас в живых.

– На все воля Божья, – ответил ему Гумилев.

– Вы правы. – Итальянец зевнул и добавил: – Кстати, если вы каким-то невероятным образом найдете племя черных колдунов – будьте бдительны. У этих ребят есть забавная привычка: опаивать человека колдовским зельем и делать его своим покорным рабом. Я сам видел. Если с вами произойдет что-нибудь подобное, мой вам совет: выпейте русской водки. Это помогает.

– Благодарю вас, – сказал Гумилев и стал с самым беззаботным видом прикуривать сигарету.

* * *

Вечером Николая Степановича ждал очередной сюрприз. Едва он вошел в свою комнату, как от стены отделилась темная тень и приникла к его плечу.

– Ты светлая звезда таинственного мира! – тихо прошептала девушка, приподнялась на цыпочки и впилась в губы Николая Степановича горячим, обжигающим поцелуем.

Это была жена губернатора.

– Нет, – сказал, овладев собой, Гумилев. – Вы не должны!

– Не понимаешь! О любви… – Девушка снова поцеловала Гумилева, обвила его шею руками и вдруг, как опытный борец, повалила его на кровать. Николай оказался сверху, и тонкие женские руки держали его на удивленье крепко.

Николай Степанович вдруг почувствовал, как вся комната наполнилась ароматом цветов. Он вскинул голову и увидел, как прямо в воздухе перед ним распускаются цветы – белые, красные, синие, желтые.

– Колдовство! – воскликнул он по-русски.

– Колдовство! – хрипло отозвалась девушка.

Николай увидел ее гибкое шоколадное тело, крепкую грудь с темными торчащими сосками. Голова его закружилась, и он принялся целовать эбеновое, пахнущее цветами тело девушки. Она запрокинула голову, отдаваясь поцелуям Николая и страстно шепча:

– Чертова кукла… Чертова кукла…

Неожиданно Николай Степанович отпрянул и быстро проговорил:

– Твой муж принял меня в своем доме как дорогого гостя. Я не могу и не хочу обманывать его.

Гумилев вскочил с кровати, подошел к двери и рывком распахнул ее.

– Ваше высочество, я прошу вас уйти! – взволнованно сказал он по-французски.

Цветы, висящие в воздухе, вдруг вспыхнули огнем, потемнели и свернулись, как горящий целлулоид. Аромат, исходящий от них, сменился резким, тошнотворным запахом горящей плоти.

– Колдовство! – хрипло и как будто с угрозой произнесла девушка, вставая с кровати. – Чертова кукла!

Она погрозила Гумилеву маленьким темным кулачком и юркой черной змейкой выскользнула из комнаты.

Николай Степанович запер дверь и сел на постель.

– Черт знает что такое, – пробормотал он, взъерошив волосы пальцами.

4

Утром Гумилев и его спутники выехали из города на телеге, запряженной двумя мулами. Миновали городскую стену и покатили по выбоинам дороги. Вдали виднелись пастбища и маисовые поля.

Глядя по сторонам, Николай Степанович поймал себя на том, что местность напоминает ему рай, каким его изображают на русских лубках. Пронзительно зеленая трава, раскидистые ветви деревьев, большие разноцветные птицы и стада коз по откосам гор. Воздух мягкий, прозрачный и словно пронизанный крупинками золота. Сильный и сладкий запах цветов. И только странно дисгармонируют со всем окружающим черные люди, будто обожженные адским огнем грешники, разгуливающие по раю.

Проезжая мимо группы галласских женщин, Гумилев осадил мулов, чтобы купить в дорогу толстых и очень сытных лепешек, называемых инджиры. Женщины стали громко что-то обсуждать, показывая пальцами на приближающуюся темную человеческую фигурку. Гумилев вгляделся в нее и вдруг вспомнил, что абиссинцы славятся своей быстроногостью, и на большом расстоянии молодой, полный сил абиссинец всегда обгонит конного всадника.

Темнокожий юноша подбежал к телеге и пошел рядом. Это был тот самый слуга-негр из «кают-компании», которому устроил экзекуцию помещик Куницын. Юноша сильно запыхался, но старался не подавать виду.

– Что тебе нужно? – спросил Гумилев.

– Я слышал, что вы задумали, – сказал, коверкая французские слова, парень. – Разрешите мне сопровождать вас?

Гумилев покачал головой.

– Это слишком опасное путешествие, – сказал он строго.

– Жизнь человека – тоже опасное путешествие, – заметил юноша. – Но люди живут.

– Ты прав. – Николай Степанович улыбнулся. – И ты очень хорошо это сказал: жизнь – опасное путешествие. Ты ведь не харрарит?

Юноша качнул головой:

– Нет. Я из племени мангаля. И я хорошо умею обращаться с любым оружием. В нашем племени мужчина имеет право жениться, только если он убил человека.

– В другом месте это было бы скверной характеристикой, – заметил Николай Степанович. – Хорошо, я возьму тебя. Прыгай в телегу и приготовься к опасному приключению!


Глава 3
В погоне за зверем
Москва, март 2001 года

1

Дьякон курил сигарету глубокими затяжками. Лицо его было бледным и осунувшимся, под глазами пролегли густые тени. Он еще не вполне пришел в себя после аварии. Ушибленное тело болело. То и дело накатывала тошнота. Однако отец Андрей почти не обращал на это внимания. Все его мысли были заняты другим. В голове все звучал, крутился по кругу недавний диалог, словно невидимая корундовая игла соскакивала с пластинки и возвращалась на одну и ту же бороздку:

– А где медсестра Валя? – слышал дьякон собственный голос. – Я бы хотел попрощаться с ней.

– Валя? – Доктор стушевался, затем отвел взгляд в сторону и кашлянул в кулак. – Сегодня ночью в отделении коматозников произошла беда, – сказал он.

– Какая беда? – спросил дьякон.

– Один из больных пришел в себя. Не знаю, что именно произошло, но он… – Врач посмотрел дьякону в глаза и тихо договорил: – Он убил медсестру. Валю и ее подругу.

– Как убил? – пробормотал дьякон.

– Разбил им головы.

– Он в милиции?

Доктор вздохнул и покачал головой:

– Нет. Он сбежал.

– Его уже ищут?

– Да. Но дело осложняется тем, что мы не знаем его имени. Его привезли три месяца назад в бессознательном состоянии. С тех пор он не приходил в себя.

– Дьякон! Дьякон, с вами все в порядке?

Отец Андрей качнул головой и поднял взгляд на капитана Соловьева.

– Да.

– Такое ощущение, что вы витаете в облаках, – проворчал Соловьев. – Итак, могила генетика Абрикосова пуста. Так же, как могила священника Кишлевского. Повторите, пожалуйста, дьякон, что вы видели?

– Я видел, как к могиле подошли два человека, – сказал отец Андрей. – Один высокий и стройный, в длинном черном пальто. Другой – низкий и коренастый. В руках у низкого была лопата.

Соловьев повернулся к седому мужчине, сидевшему в кресле с трубкой в руках.

– Слыхали, товарищ полковник? Лопата!

– Да-да, – задумчиво пробормотал полковник Жук. – Лопата. И это очень странно. Впрочем, что же странного может быть в простой лопате? – спохватился он. – Речь ведь идет о кладбище. Простите, дьякон, я забыл вашу фамилию.

– Берсенев, – напомнил отец Андрей.

– Да-да, Берсенев. – Полковник Жук мягко улыбнулся дьякону. – Капитан сказал, что вы преследовали этих «похитителей» и вступили с ними в схватку?

Дьякон покачал головой:

– Не совсем так.

– То есть?

– Они опередили меня. Отравили каким-то галлюциногеном. И у меня начались видения.

– Какие именно? – вежливо осведомился полковник Жук.

– Не думаю, что это имеет какое-то значение, – сказал капитан Соловьев.

Полковник посмотрел на него и улыбнулся:

– Напротив, капитан, видения могут быть очень интересны. Так что вы видели, дьякон?

– Я видел… Я видел трехголовое чудовище. Я погнался за ним…

– И попал под машину, – договорил за дьякона капитан Соловьев, недобро усмехнувшись.

Полковник Жук посмотрел на капитана, вздохнул и задумчиво пососал свою трубку.

– Капитан, дьякон рассказал нам с вами все, что знал. Сделайте милость, ответьте ему тем же.

Соловьев пожал плечами, повернулся к отцу Андрею и хмуро спросил:

– Что вы хотите знать, дьякон?

– Я хочу знать, какие следы вам удалось обнаружить на месте преступления?

Капитан Соловьев кивнул и приступил к отчету:

– Рядом с могилой генетика Абрикосова мы обнаружили следы двух человек. Один носит обувь сорок первого размера, второй – сорок четвертого. Но был и третий след. След ботинка тридцать девятого размера. Оттиск нечеткий и как бы смазанный, но нам удалось разобрать надпись на подошве. Это ботинки фирмы «Экко».

Полковник Жук засмеялся.

– Капитан, вы это сказали таким торжественным тоном, будто фирма «Экко» приплачивает вам за рекламу своего товара! Извините, что перебил. Продолжайте.

Капитан натянуто улыбнулся и продолжил:

– По свидетельству сестры, профессор Абрикосов был похоронен в ботинках фирмы «Экко». Размер оттиска также соответствует размеру ноги Абрикосова.

Полковник Жук пыхнул трубкой и смешливо проговорил, обращаясь к дьякону:

– А еще говорят, что мертвецы не ходят! Послушайте, а может быть, он уже начался, этот ваш Страшный суд? Может быть, конец света уже в разгаре, а мы этого просто не замечаем? Кишлевский выбрался из могилы. Абрикосов тоже. Может быть, это «первые ласточки», и скоро за ними потянутся все обитатели московских кладбищ?

Последние слова полковник проговорил со смехом. Судя по всему, он вообще был крайне смешливым человеком.

– Я по-прежнему утверждаю, что тело священника выкопал кладбищенский сторож, – сухо сказал капитан Соловьев. – Я отдал золотые часы на оценку ювелиру. Их приблизительная стоимость – полторы тысячи долларов.

– Но где же тогда тело? – поинтересовался полковник Жук.

– Я думаю, сторож его продал, – ответил Соловьев.

– Как продал? – спросил дьякон.

– Как продал? – удивился полковник Жук. – Кому?

Соловьев нахмурился.

– Очень просто. Вокруг полно извращенцев. В прошлом году мы поймали студента художественного училища, который убил свою невесту и сделал из ее черепа сувенир.

– Было такое дело, – кивнул полковник Жук. Он пыхнул трубкой и вздохнул. – Ну, хорошо. Допустим, сторож Кузнецов продал тело священника каким-то извращенцам. Но что вы скажете о втором похищении? По-вашему, труп генетика Абрикосова тоже купили извращенцы?

– А зачем нужно валить оба дела в одну кучу? – сухо проговорил капитан Соловьев. – Вполне возможно, что второе преступление никак не связано с первым.

– Это действительно возможно, – кивнул полковник Жук.

– Но как быть с отпечатками пальцев, которые нашла на железной палке Женя Гранович? – спросил дьякон.

– Да, – подтвердил полковник, озадаченно глядя на капитана Соловьева. – Как быть с отпечатками?

– А никак не быть, – ответил тот.

– То есть как же? – опешил Жук. – Ведь отпечатки имеют место быть!

– Следы на могилах тоже имеют место быть, – с усмешкой ответил капитан. – Но это не значит, что мертвецы сами выбрались из своих могил. Думаю, похитители попытались ввести нас в заблуждение и направить следствие по ложному пути.

– Слава богу, им это не удалось! – заметил полковник Жук и посмотрел на отца Андрея. – Ну, дьякон, вы удовлетворены?

– Не очень, – ответил отец Андрей. – Я не люблю простых объяснений.

Полковник Жук выпустил клубок дыма, с мягкой улыбкой посмотрел на дьякона и сказал:

– Отче, ваше недоверие не делает вам чести. Вы напоминаете мне Фому неверующего, который засунул палец в рану Христа.

– Просто я не люблю простых объяснений, – повторил отец Андрей.

– А у вас есть сложное? – холодно поинтересовался капитан Соловьев.

Дьякон перевел на него взгляд и кивнул:

– Есть. Во-первых, я уверен, что оба похищения – звенья одной цепи. Во-вторых, я убежден, что тела похитили не сатанисты, не подростки и не извращенцы.

– Вот как? – улыбнулся полковник Жук. – Кто же их похитил, как вы думаете?

– Не знаю. Но мы имеем дело с весьма серьезными людьми. И я уверен, что похищения эти как-то связаны с религией. Мы с Женей обнаружили на могиле цифры и…

– Знаю, знаю, знаю, – нетерпеливо перебил его полковник Жук. – Но мы с капитаном считаем, что никаких цифр на земле не было.

– Не было? – опешил дьякон.

– Да, – подтвердил, попыхивая трубкой, полковник Жук. – Мы так считаем. Вы просто ошиблись. Приняли желаемое за действительное. Вы, будучи человеком церкви, увидели в этих зигзагах и линиях намек на Апокалипсис. А какой-нибудь физик увидел бы в них формулу первого закона термодинамики.

Полковник улыбнулся, довольный собственной шуткой, и добавил:

– Мы видим лишь то, что хотим увидеть, дорогой дьякон. Увы, таков закон природы. А что касается простых объяснений… Вся моя практика говорит о том, что они-то и оказываются самыми верными.

Полковник Жук вздохнул, достал зажигалку и разжег потухшую трубку.

– Кстати, дьякон, как вам работается с нашей практиканткой? – поинтересовался он.

– Нормально, – ответил отец Андрей.

Жук кивнул:

– Она хорошая девочка. И далеко пойдет. Не удивлюсь, если она в одиночку, полагаясь только на свои собственные выводы, раскроет это преступление. А что, это было бы забавно!

Полковник подмигнул капитану Соловьеву и разразился добродушным смехом.


– Странный у вас начальник, – сказал дьякон капитану Соловьеву, когда они вышли в темный коридор. – Больше похож на доброго дядюшку из английского романа, чем на полковника милиции.

– Внешность обманчива, – ответил капитан Соловьев. – Жук в органах уже тридцать пять лет. Десять лет назад он в одиночку взял банду Адепта. И при этом застрелил пять человек. Трех из них он уложил с первого выстрела. Пули вошли им аккурат вот сюда. – Соловьев поднял руку и ткнул себя пальцем в центр лба. – Простите, но мне нужно идти. Всего доброго, дьякон.

Отец Андрей достал из кармана мятую пачку «Кэмел», вытряхнул одну сигарету и взял ее губами. Вспышка зажигалки выхватила из полумрака коридора его сосредоточенное, худое лицо.

2

С Женей Гранович отец Андрей встретился в ее любимой кофейне. Она внимательно прочла стихи, нацарапанные на клочке бумаги, полюбовалась картинкой, изображающей голову барана, и, подняв на дьякона взгляд, пробормотала:

– Аргус, Аргус… Что-то знакомое. Это не из древнегреческой мифологии?

– Из греческой, – кивнул отец Андрей. – Глава богов-олимпийцев Зевс влюбился в дочь аргосского царя Ио. Гера, супруга Зевса, ревнуя его к Ио, превратила ее в корову и приставила к ней сторожем великана по имени Аргус, у которого было сто глаз. Это был идеальный сторож: во время сна некоторые из его глаз были открыты и наблюдали за Ио. Но лукавый и предприимчивый вестник богов Гермес помог Зевсу – он убил Аргуса и освободил Ио.

– Да, – кивнула Женя. – Припоминаю. Значит, у него было сто глаз… У барана на картинке тоже несколько пар глаз. А в вашем Апокалипсисе упоминается Христос-агнец с бараньими рогами, и он тоже многоглазый. Кстати, у них и имена похожи: Аргус – Агнец.

– Забавное наблюдение, – сказал отец Андрей. – Видимо, человек, нарисовавший эту картинку и сочинивший эти стихи, думал так же.

– А кто их автор? – полюбопытствовала Женя, глядя на дьякона поверх чайной чашки.

– Пока не знаю, – ответил тот. – Я сделал копию с листка бумаги и отвез эту копию знакомому графологу.

– И когда будет результат?

– В течение дня. Ему нужно свериться с архивом. Когда я привез ему листок, он прямо задрожал от страсти, – с улыбкой заметил дьякон. – Вот человек, одержимый своей работой.

– А может, просто псих, – предположила Женя, пожимая плечами. – Хотя среди русских людей трудно найти человека с устойчивой психикой. Только у нас такой психопат, как Достоевский, мог стать великим писателем.

Дьякон посмотрел на Женю удивленно.

– Что это вас потянуло на этнофилософию? – поинтересовался он.

– Да так, – дернула уголком губ Женя. – Ночью в Москве убили девочку-киргизку. На месте преступления нашли сумку, а в ней – сборник статей Достоевского.

Дьякон помолчал, глядя на Женю, повертел в пальцах кофейную чашку, затем негромко проговорил:

– Жестокость – не наша национальная черта.

– Что вы говорите? – усмехнулась Женя. – А как же «русский бунт»? Бессмысленный и беспощадный! Или вы не согласны с Пушкиным?

– Любой бунт беспощаден, – возразил отец Андрей. – А русские чрезвычайно сдержанная и уравновешенная нация. Нация, предпочитающая держаться «золотой середины». В отличие от европейских правителей, ни один из русских царей никогда не стремился к мировому господству.

– «Широк русский человек, неплохо бы сузить!» – процитировала Женя и покосилась на дьякона: – Разве не так?

Дьякон отпил кофе и сдвинул брови.

– Вот что я вам скажу, Евгения: все рассуждения о безграничности русской души – чушь. Русские никогда не гонялись за грандиозностью. Русские – люди мечтаний и грез, а не действия, люди мягкой подушки, а не «железной руки». Кстати, о подушке: признаться, я немного устал от нашего разговора. Я не люблю споров, потому что за всю мою жизнь никогда никого ни в чем не переубедил. Вот сейчас вы меня слушаете, а через час снова начнете рассуждать о «безграничности и жестокости» русской души. Давайте лучше вернемся к нашему тексту. Итак, что вы о нем думаете?

Женя опустила взгляд на клочок бумаги и пробормотала стихи вслух:

Промчится век, и две войны ужасных
Закончатся. Исчезнет новый Рим.
И в самый первый год тысячелетья
Мир рухнет в бездну. Он начнет паденье
Под знаком Овна. Аргуса глава
Исторгнет зверя из своей утробы.
И тридцать шесть своих зажжет свечей.

– Ваши соображения? – поинтересовался отец Андрей.

– Ну… – Евгения пожала плечами. – Начнем с того, что это явное предсказание конца света. Тут упоминаются две ужасных войны – Первая мировая и Вторая мировая. Первый год тысячелетья – это, вероятно, две тысячи первый. То есть тот, в котором мы с вами имеем несчастье жить. Все остальное – новый Рим, Аргус, зверь, тридцать шесть свечей – все это для меня тайна, покрытая мраком.

Женя пододвинула клочок бумаги к дьякону:

– Ваша очередь, отче.

Отец Андрей, нахмурившись, посмотрел на листок и погрузился в размышления. Несколько минут он думал под аккомпанемент звяканья ложечки, которой Женя помешивала чай. Наконец сказал:

– Новый Рим – это, вероятно, Советский Союз. Огромная империя сродни Римской. И этот «новый Рим» действительно рухнул десять лет назад.

– Ну, до этого я и сама додумалась бы. А что вы скажете про «голову Аргуса»? Если верить предсказанию, именно эта голова «исторгнет зверя».

Дьякон наморщил лоб, размышляя, и медленно проговорил:

– Ясно одно. Цифры на рыхлой земле нам с вами не померещились. И с Апокалипсисом мы их соотнесли абсолютно справедливо. Апокалипсис говорит о конце света. Эти стихи – тоже. В Апокалипсисе упоминается многоглазый Агнец, в стихотворении – многоглазый Аргус.

– Там написано, что мир рухнет под знаком Овна. Как прикажете это понимать?

Отец Андрей с усилием потер пальцами переносицу.

– Ох, Женя, если бы я знал…

– А вот я, кажется, знаю, – торжествующе изрекла Женя.

Дьякон вскинул на нее удивленный взгляд.

– Поделитесь своим открытием?

– Пожалуйста. По гороскопу, знак Овна начинается двадцать первого марта. В стишке упоминается первый год нового тысячелетия. Значит, крушение мира и появление зверя произойдет в марте – апреле две тысячи первого года. Если учесть, что сегодня девятнадцатое марта, то жить нам с вами осталось максимум месяц. Впрочем, как и всем жителям Земли. Вуаля! – завершила свой монолог Евгения и отхлебнула чай.

Дьякон был серьезен и сосредоточен.

– Чему же вы радуетесь? – спросил он хмуро.

Женя улыбнулась.

– Дьякон, неужели вы верите во все эти дурацкие предсказания? Человечеству тысячи раз грозили катастрофами, а оно все еще живет. И, между прочим, процветает. Так что я бы на вашем месте особо не расстраивалась.

Отец Андрей с укором посмотрел на девушку и вздохнул.

– Я не склонен верить этому клочку бумаги, – сказал он. – Но, судя по тем странным обстоятельствам, при которых он попал ко мне в руки…

– Нам с вами следует как минимум насторожиться, – договорила за него Евгения. – Я тоже так думаю. По крайней мере, похитители трупов, судя по всему, этой бумаженции верят. И если мы с вами хотим их найти, мы должны отнестись к этому жалкому клочку бумаги со всей серьезностью. Даже несмотря на то, что на нем нарисован баран! – иронично добавила Женя.

– Вы опять веселитесь, – с укором произнес дьякон.

– Видели бы вы свое лицо, вы бы тоже веселились, – улыбнулась Евгения. – Ладно, дьякон, не раскисайте. У нас есть еще немного времени, чтобы спасти мир.

– Здесь не указана точная дата, – возразил отец Андрей. – Возможно, катастрофа произойдет уже завтра. Или даже сегодня.

– Надеюсь, я успею допить свой чай, – сдерживая улыбку, сказала Евгения. – Ведь я заплатила за него семьдесят рублей!

Дьякон нахмурился, но в этот момент в сумке у него зазвонил телефон. Достав мобильник, отец Андрей прижал его к уху, выслушал собеседника и, пробормотав несколько раз «да», убрал телефон.

– Ну? – нетерпеливо спросила Женя.

– Что «ну»?

– Это ведь звонил ваш друг графолог?

– Угадали. Он хочет, чтобы я подъехал к нему. Поедете со мной?

– Конечно! Если наступил конец света, я хочу его встретить в вашей компании, отче. Надеюсь, вы успеете отпустить мне грехи.

– Не думаю, чтобы вы успели много нагрешить за ваши двадцать с небольшим лет, – заметил дьякон. – Хотя и в вашем тихом омуте могут обитать весьма опасные чудовища.

3

Графолог по имени Иван Иванович Громов оказался высоким, грузным, одутловатым господином со встрепанной седой шевелюрой и маленьким, узкогубым ртом.

– Андрюша, наконец-то! – картаво воскликнул графолог, открыв дверь квартиры и увидев отца Андрея. – Проходите! А кто это с вами? Девушка! Это ваша подруга?

– Точно, – кивнул дьякон, покосившись на Женю. – Нас с ней водой не разольешь.

– Не стойте же в дверях! – воскликнул графолог, размахивая руками. – Входите, друзья мои, входите!

Проводив гостей в комнату и усадив их в кресла, Громов заговорил снова, на этот раз несколько тише, словно минутой раньше он боялся, что гости ускользнут из квартиры, так и не выслушав его заключений, и лишь увидев их в креслах, поверил, что они никуда не собираются бежать.

– Я очень рад, что вы пришли, друзья мои! Кофе вам не предлагаю, так как буквально сегодня утром у меня лопнула кофеварка! Плиту я тоже умудрился сжечь, но если хотите, я могу налить вам свежего молока!

Дьякон и Женя воздержались от молока и сразу приступили к делу.

– Иван Иванович, чьей рукой написано стихотворение? – прямо спросил отец Андрей.

Громов откинулся на спинку кресла, взъерошил пальцами седую шевелюру и с улыбкой проговорил:

– О, это очень известный человек! Я должен был сразу узнать его почерк, но вы, Андрюша, пришли немного не вовремя… Я был встревожен и озабочен!

– У вас что-то случилось?

Графолог улыбнулся и покачал головой:

– Нет-нет. Просто один идиот написал обо мне статью… Ну, не только обо мне, а обо всем Институте графологии. Представьте себе, он написал, что называть графологию наукой может только недалекий и наивный человек! Эта идиотская статья совершенно выбила меня из колеи. Я был в ярости!

– А что, графология – это действительно наука? – вежливо поинтересовалась Женя.

Громов посмотрел на девушку удивленно и выдохнул:

– Конечно! Почерк – это зеркало души! Хороший графолог способен определить по почерку свойства натуры человека, уровень его интеллекта и даже нравственный облик!

– А вы хороший графолог? – снова полюбопытствовала Женя.

– Я лучший! – скромно ответил Громов. – Видите ли, девушка, для того чтобы быть графологом, необходим талант. Опытный графолог никогда не будет делать вывод прежде, чем соберет все характеристики письма и интерпретирует их в корреляции друг с другом.

Рассказывая о любимом предмете, Громов возбуждался все больше и больше.

– Один из основателей графологии, Вильям Прайер, утверждал, что написанное рукой является фактически «написанным умом»! Он доказал, что, если автор потерял правую руку и вынужден использовать левую или даже ногу или рот, основные признаки почерка сохранятся, хотя письмо и не будет столь беглым, как было ранее! Признаки в почерке подобны симптомам в медицине!

– Иван Иванович, давайте ближе к делу, – попросил отец Андрей.

– Пожалуйста! Рассмотрим характер автора стихотворения. О, это очень глубокая и очень противоречивая натура. Взгляните на эти мелкие, убористые буковки, похожие на букашек. Это почерк человека обидчивого и закомплексованного. Но обратите внимание и на четкость линий. Строка начинается вяло, но с каждой следующей буквой почерк как бы распрямляет голову. Это писал человек, взявший на себя смелость переделать свою судьбу. Прыгнуть выше собственной головы! Взгляните на буквы «х» и «у»!

– Иван Иванович, ближе к делу, – снова попросил дьякон. – Кто автор стихов?

– Кто автор стихов – я не знаю. Но я знаю, чей это почерк.

– И чей же?

– Русского поэта Николая Гумилева, расстрелянного большевиками за участие в монархическом заговоре!

Дьякон и Женя переглянулись.

– А что насчет барана? – спросила Женя. – Его тоже нарисовал Гумилев?

– Я не занимаюсь баранами, – ответил графолог рассеянно. – Но я видел другие рисунки Гумилева и вполне допускаю, что этот многоглазый мутант – его рук дело.

В объемистом животе графолога заурчало. Он положил руку на живот и стыдливо посмотрел на Женю.

– Милая барышня, как вы относитесь к свежим круассанам?

– Я не ем мучного, – сказала Женя.

– А вы, дьякон?

– Отношусь неплохо, но сейчас не голоден, – ответил отец Андрей.

– В самом деле? Ну, тогда я, с вашего позволения, схожу за молоком. У меня застарелый гастрит, и я совершенно не переношу чувство голода.

Как только графолог вышел из комнаты, Женя встала с кресла, подошла к стеллажам и стала просматривать корешки книг.

– Марк Аврелий Северин, – прочла она вслух. – «Пророк, или Предсказание по почерку». – Женя обернулась на дьякона и удивленно спросила: – Неужели графологи могут предсказывать будущее?

– Громов может, – ответил дьякон. – И неплохо на этом зарабатывает.

– Должно быть, у него очень богатые и очень доверчивые клиенты, – усмехнулась Женя.

– Насчет первого вы правы, а вот со вторым можно поспорить. В числе его клиентов есть известные политики. А уж их никак не назовешь излишне доверчивыми людьми.

Громов вернулся в комнату, неся в руках пакет молока и тарелку с круассанами.

– Вот и я! – громогласно объявил он и уселся в скрипучее кресло.

– Иван Иванович, – осторожно заговорила Евгения, – а вы в самом деле предсказываете будущее?

Громов слегка стушевался и метнул на дьякона быстрый, сердитый взгляд, как бы говоря: «Не стоило ей об этом говорить».

– Иногда предсказываю, – хмуро ответил он. – А что?

– И вы верите в свои предсказания?

Громов хмыкнул и наполнил стакан молоком.

– Существует некое информационное поле, – заговорил он. – Я предпочитаю называть его полем сознания. Когда человек рождается, его мозг подобен несовершенному радиоприемнику. Но постепенно этот сложный механизм совершенствуется, обрастает недостающими деталями, и качество приема сигнала становится лучше. Так появляется сознание.

– То есть сознание – это не функция нашего мозга?

Графолог улыбнулся:

– Помилуйте, барышня. Разве радиоприемник сам сочиняет музыку? Нет! Он лишь ловит радиоволны и преобразует их в аудиосигнал. Так же действует и наш мозг. Сам по себе он ни на что не способен.

– Значит, со смертью мозга сознание не умирает?

– Рано или поздно любой радиоприемник ломается, и его выбрасывают на свалку. Но это не значит, что радиоволны, которые он улавливал, исчезают. Пространство по-прежнему пронизано ими насквозь! Или возьмите свет звезд… – Громов отхлебнул молока и облизнул губы. – Множества звезд из тех, что мы видим на небе, давно не существует! Но мы все еще видим их свет. Он достиг Земли и понесся дальше – сквозь пространство и время!

Громов снова отхлебнул из своего стакана и задумчиво почмокал маленьким, узким ртом. На верхней губе у него остался белый полукруг от молока. Женя улыбнулась.

– Итак, вы хотите сказать, что предсказатель просто улавливает чужие волны? – сказала она.

– Ну да, – кивнул графолог. – Диапазон его «приемника» шире, чем у обычных людей. И то, что для других – простые радиопомехи, для пророка – отчетливая музыка. Пророк – это сложнейший и сверхмощный телескоп, позволяющий видеть звезды там, где прочие видят лишь непроницаемую тьму!

Воодушевленно разглагольствуя, Громов так сильно махнул рукой, что молоко из его стакана едва не выплеснулось Евгении на джинсы.

– И все-таки я не понимаю, какое это имеет отношение к графологии? – сердито проговорила Женя. – И какая связь между почерком человека и светом умерших звезд?

– К воротам будущего подходит множество ключей, – с хитрой улыбкой сказал Громов. – И почерк человека – лишь один из них. Ключ хироманта – линии руки, ключ цыганки – карты, ключ оккультиста – хрустальный шар. Ну, а для меня это почерк!

Женя поправила очки и сухо проговорила:

– Вы уж простите, Иван Иванович, но мне кажется, что все это чушь. Может быть, вы и мне погадаете? Я готова предоставить вам образец своего почерка.

Дьякон тревожно взглянул на Женю.

– Не нужно этого делать, – тихо сказал он.

Глаза графолога полыхнули огнем возбуждения.

– Вообще-то я предсказываю будущее не бесплатно, – сказал он, повысив голос. – Но вам, как другу дьякона… – Графолог взял с письменного стола блокнот и карандаш, протянул все это Евгении и предложил: – Напишите несколько строк. Только не торопитесь.

Подумав несколько секунд, Женя взяла карандаш на изготовку и написала:

Не властны мы в своей судьбе.
И в молодые наши леты
Даем поспешные обеты,
Смешные, может быть, всевидящей судьбе.

– Готово! – сказала Евгения, пододвинув блокнот к графологу.

Громов кивнул и склонился над блокнотом.

– Начнем с того, что вы девственница, – заговорил он, изучая почерк.

Женя слегка покраснела.

– Это вам почерк сказал?

– Он и только он, – заверил ее Иван Иванович. – Идем дальше… У вас никогда не было любимого человека. Недостатка в кандидатах, учитывая вашу внешность, не было. Но вы… вы боялись!

– Чего же я боялась?

– Не чего, а кого, – сухо проговорил графолог. – Вы боялись мужчин. Вы и сейчас их боитесь. Корни этого страха – в недоверии. Вероятно, когда-то давно противоположный пол принес вам много огорчений и бед. Негативный опыт не дает вам наслаждаться жизнью, Евгения. Он тянет вас на дно черного омута.

Женя слушала графолога с хмурой, скептической полуулыбкой.

– В душе у вас скопилось много нерастраченной любви, – продолжил тот. – И, если вы кого-нибудь полюбите, вы сделаете его самым счастливым человеком на свете. Что касается избранного вами профессионального пути, то он… ошибочен. И очень скоро вы в этом убедитесь. Однако…

Внезапно графолог осекся, лицо его слегка побледнело.

– Думаю, этого достаточно, – сказал он и отодвинул от себя листок.

– Это все? – удивилась Женя. – Я думала, вы расскажете, что ждет меня в будущем!

– Не сегодня, – скомканно проговорил Громов и беспомощно глянул на отца Андрея. – Как-нибудь в другой раз.

– Больше похоже на сеанс психотерапии, – сердито и смущенно сказала Евгения. – Неужели за это люди платят вам деньги?

– Представьте себе, находятся такие идиоты, – устало ответил Громов. Он повернул голову и посмотрел на настенные часы. – Боюсь показаться негостеприимным, но я совсем забыл об одном важном деле…

Отец Андрей тут же поднялся с кресла.

– Да, нам тоже пора идти, – сказал он. – Спасибо вам за консультацию, Иван Иванович.

– Для вас всегда пожалуйста, дьякон!

Когда Женя и отец Андрей выходили из комнаты, графолог окликнул дьякона:

– Андрюша, задержитесь на секунду.

Отец Андрей остановился. Графолог подождал, пока Евгения отойдет подальше, и тихо зашептал на ухо дьякону:

– Андрюша, друг мой, я не знаю, куда вы держите путь, но вы выбрали себе плохого спутника.

– О чем вы? – не понял дьякон.

– Эта девушка… – пробормотал Громов, слегка смутившись. – Надеюсь, вы с ней не близки? Поймите меня правильно, друг мой. У этой красотки уже есть спутник. Спутник, с которым она неразлучна, хотя сама об этом даже не догадывается.

– Какой спутник? – не понял отец Андрей. – О ком вы говорите, Иван Иванович?

Графолог грустно улыбнулся.

– Смерть, – тихо сказал он. – Смерть – вот ее спутник. На ней печать смерти. И я бы не советовал вам находиться рядом с ней. Представьте себе человека, который носит в руке гранату с сорванной чекой. Такому человеку не нужны спутники… – Графолог наткнулся на ледяной взгляд отца Андрея, вздохнул и примирительно проговорил: – Впрочем, я могу ошибаться. В конце концов, я не дельфийский оракул и не кумская сивилла.

– Вы ошибаетесь, – сказал отец Андрей. – Вы точно ошибаетесь. У меня тоже есть интуиция.

– Ваша интуиция не спасла моему сыну жизнь, – с легким, застарелым укором пробормотал Громов.

По лицу дьякона пробежала тень. Графолог поморщился и слегка стукнул себя по лбу основанием ладони.

– Нет, не то я говорю! Простите меня, Андрюша. Я знаю, что мой сын не послушался вас, когда сунулся на это проклятое минное поле. Ради бога, простите!

– Нет проблем, – сухо сказал отец Андрей. – Но насчет девушки вы ошибаетесь. Всего доброго.

Он повернулся и вышел из комнаты.

Иван Иванович подождал, пока в прихожей хлопнет дверь, и тяжело опустился в кресло.

– Какого черта я это сказал? – тихо пробормотал он. – Кто меня тянул за язык?

Он вздохнул и полез в карман за валидолом.

4

Едва отец Андрей и Женя вышли на улицу, как у дьякона в кармане пальто зазвонил телефон. Он достал трубку и поднес к уху.

– Слушаю вас.

– Андрей, привет! Ты сейчас можешь говорить?

– Да, могу.

– Я исследовал крупицы нюхательного табака, которые ты мне принес. Подверг их энергорассеивающему просвечиванию в рентгеновских лучах. Потом прощупал с помощью масс-спектрометра и газового хроматографа.

– И что ты узнал? – нетерпеливо спросил дьякон.

– В табаке присутствуют посторонние компоненты. Но ничего толкового я тебе сказать не могу. Ясно одно: кто-то подсыпал в нюхательный табак какую-то гадость.

– Это порошок?

– Да. Но в его структуре нет никаких необычных составляющих. Похожим составом обладают некоторые современные снотворные вещества. За исключением нескольких алкалоидов, аналогов которым я в местной российской флоре найти не смогу.

– Это значит…

– Это значит, что в составе этой дряни есть фрагменты сушеных трав, которые не растут в России. Не берусь утверждать точно, но мне кажется, что родина твоего загадочного порошка – Африка или Юго-Восточная Азия.

– Ясно, – кивнул Андрей. – Спасибо тебе.

– Подожди, – перебил дьякона химик. – Не знаю, как тебе сказать… В общем, мне приходилось слышать о подобных составах. Не считай меня выдумщиком или идиотом, но их применяют в своих ритуалах африканские колдуны.

Отец Андрей покосился на Женю и облизнул пересохшие губы.

– Они ядовиты? – спросил он.

– Все зависит от дозы, – ответил химик. – Но на всякий случай держись от этой дряни подальше и не вздумай ее нюхать. Если же все-таки придется, то… Опять же не для посторонних ушей. Короче, если все-таки понюхаешь или попробуешь на вкус – прибегни к противоядию.

– Что за противоядие? – осведомился отец Андрей.

Химик хмыкнул.

– Ты будешь смеяться, но это простая русская водка.

– Ты серьезно?

– Абсолютно. Помнишь прапора Тихомирова? Он еще гонял тебя на полосе препятствий.

– Ну? – мрачно буркнул дьякон.

– Так вот, когда он проходил службу в Африке, ему приходилось сталкиваться с чем-то подобным. Он тогда неделю провалялся в госпитале и уже приготовился склеить ласты, но напоследок решил выпить с ребятами. Короче, напился как свинья. А на следующее утро проснулся здоровым. За исключением сильнейшего похмелья, конечно. Так что учти.

– Учту, – пообещал отец Андрей. – Спасибо за помощь!

– Обращайся! – весело ответил химик и положил трубку.

Дьякон убрал телефон в карман и посмотрел на Женю.

– Что? – быстро спросила она.

Отец Андрей нахмурился и тихо произнес:

– Судя по всему, генетика Абрикосова отравили, подмешав в его нюхательный табак какой-то порошок. Мой приятель-химик утверждает, что родина этого порошка – Африка.

* * *

Вечером того же дня отец Андрей уютно устроился в кресле и положил на колени книгу под странным названием: «Звезда и смерть Николая Гумилева». Читал дьякон неторопливо, попыхивая сигаретой и время от времени отхлебывая из широкого стакана красное вино.

Взгляд его скользил по строчкам, а воображение рисовало невысокого блондина с раскосыми глазами. Стройного, по-военному подтянутого. Человека, который положил себе за правило никогда и никого не бояться. Человека, который охотился на львов в Африке и получил за храбрость два Георгиевских креста на полях Первой мировой войны.

Отец Андрей представил, как этот блондин сидит в кресле так же, как он сейчас, и в пальцах у него так же дымится сигарета. В бокале, стоящем на зеленом сукне стола, должно быть, мерцает всеми оттенками красного сладко-горький вермут. А перо, поскрипывая, выводит на бумаге:

«Я должен был отправиться в порт Джибути в Баб-эль-Мандебском проливе, оттуда по железной дороге к Харрару, потом, составив караван, захватить возможно больший район исследования: делать снимки, собирать этнографические коллекции, записывать песни и легенды.

Я собирал без стеснения, останавливал прохожих, чтобы осмотреть надетые на них вещи, без спроса входил в дома и пересматривал утварь, терял голову, стараясь добиться сведений о назначении какого-нибудь предмета у не понимавших, к чему все это, харраритов…»

Тут Гумилев, должно быть, сделал паузу, чтобы отхлебнуть вермута, облизнул губы, потер пальцем пятнышко от пролившегося вермута на сукне стола, затем снова взялся за перо и неторопливо продолжил:

«Надо мной насмехались, когда я покупал старую одежду. Одна торговка прокляла, когда я вздумал ее сфотографировать… некоторые отказывались продать мне то, что я просил, думая, что это нужно мне для колдовства.

Для того чтобы достать священный здесь предмет – чалму, которую носят харрариты, бывавшие в Мекке, мне пришлось целый день кормить листьями ката (наркотического средства, употребляемого мусульманами) ее обладателя, одного старого полоумного шейха.

Эта охота за вещами увлекательна чрезвычайно: перед глазами мало-помалу встает картина жизни целого народа, и все растет нетерпенье увидеть ее больше и больше… В общем, я приобрел штук семьдесят чисто харраритских вещей, избегая покупать арабские или абиссинские…»

Допив вино, отец Андрей закрыл книгу и глянул на обложку.

О. Н. Вершинин. «Звезда и смерть Николая Гумилева».

Задумавшись на секунду, дьякон быстро пролистал книгу и нашел телефон издательства.

5

– Иду-иду!

Графолог Громов быстро прошел по коридору и глянул в дверной глазок. Звонок звонил не переставая.

– Кто ж там такой нетерпеливый? – проворчал графолог и машинально поворачивая ручку замка.

– Кто там? – крикнул он.

– Я от дьякона Берсенева, – пробасил из-за двери незнакомый голос.

Графолог распахнул дверь:

– А, от Андрюши! Входите! – Но тут же осекся, осознав, какое странное существо стоит перед ним.

Это был высокий, широкоплечий мужчина, бородатый и волосатый, как байкер, однако в дорогом кашемировом пальто. Рука верзилы все еще была поднята к электрическому звонку.

– Я уже здесь, так что продолжать звонить необязательно! – пошутил Громов.

Верзила тут же опустил руку и посмотрел на графолога исподлобья.

– Я войду, – не столько спросил, сколько констатировал гость.

– Конечно, входите!

Громов отошел, впуская незнакомца в прихожую. Тот вошел неспешной походкой.

«Каков медведь, – подумал, удивленно глядя на гостя, графолог. – Настоящий гиперборей!»

– Так, значит, вы от Андрея? – спросил он вслух.

– Да, – глухо пробасил гость.

– А почему он сам не зашел?

– Не смог, – так же глухо и монотонно буркнул незнакомец.

– Что ж… Проходите в комнату, а я пока поставлю чай. Вы ведь не откажетесь от чая?

Верзила не ответил. Он окинул взглядом прихожую, затем заглянул в гостиную.

– Кто еще есть? – спросил он вдруг.

– То есть… – озадаченно проговорил Громов. – Вас интересует, один ли я в квартире?

Незнакомец кивнул.

– Вероятно, вы хотите сообщить мне конфиденциальную информацию! – догадался Громов. – Если так, то можете смело говорить! Кроме меня, в квартире никого нет и не будет! Я живу один.

Верзила одобрительно кивнул.

– Проходите в комнату, – снова пригласил графолог. – А я поставлю чай.

Оказавшись на кухне, Иван Иванович быстро набрал номер телефона отца Андрея и приложил трубку к уху. Но трубка ответила ему короткими гудками. Громов набрал номер повторно.

– Давай же, Андрюша… Будь на связи.

Но на этот раз дьякон оказался недоступен.

Графолог сбросил вызов и хотел еще раз повторить попытку, но вдруг сильные пальцы вырвали у него телефон и швырнули об стену.

– Что! – крикнул Иван Иванович, испуганно и изумленно уставившись на гостя. – Что вы себе позволяете?

Он повернулся и бросился в прихожую, но верзила грубо, как щенка, схватил его за шиворот и хорошенько встряхнул. Затем швырнул в кресло и наступил ему тяжелым ботинком на пах.

– Теперь будем говорить, – спокойно, без всякого выражения пророкотал он.

6

Писатель Вершинин оказался высоким худым человеком с ранней, тщательно зачесанной лысиной и тонким острым носом. Он сидел за круглым столиком книжного кафе, потягивал из бокала коктейль и внимательно разглядывал отца Андрея сквозь мощные стекла очков.

– Мне кажется, что вы несколько преувеличиваете, – сказал он наконец. – Я бы не назвал книгу про Гумилева удачной. Впрочем, на фоне биографий, написанных другими авторами, она, безусловно, шедевр.

– Не слишком-то лестно вы отзываетесь о коллегах, – заметил отец Андрей.

Вершинин слегка прищурился.

– А я никогда не стеснялся называть дурака дураком, – сухо сказал он и раздраженным жестом снова поправил очки. – В наше время издается масса биографических и исторических книг. Но все эти опусы написаны таким ужасным языком, что их не то что читать – в руки брать противно.

– Это правда, – вздохнул отец Андрей. – Но ваша книга не просто грамотно написана, она написана человеком, у которого есть стиль.

Вершинин посмотрел на дьякона острым взглядом, поправил очки и вдруг усмехнулся.

– А вы, я смотрю, мастер говорить комплименты, – сказал он. – Кстати, а почему вы интересуетесь Гумилевым?

Дьякон подумал и пожал плечами:

– Боюсь, я не смогу дать толкового объяснения. Гумилев всегда казался мне фигурой исключительно загадочной. В свое время один мой знакомый утверждал, что Гумилев был не только поэтом и путешественником, но и разведчиком. Тайным агентом Его Величества Николая Второго.

– Что-то вроде Джеймса Бонда? – усмехнулся Вершинин и покачал головой: – Нет, это чепуха. Гумилев не работал на царскую разведку. Но это нисколько не умаляет его фигуру и не делает ее менее таинственной.

Вершинин залпом допил коктейль и подозвал официанта.

– Повторите, пожалуйста, – попросил он. – Но передайте бармену, чтобы не жалел водки. А то у вас тут, кроме льда, тоника и лимона, ни черта нет!

– Наш бармен победил на городских соревнованиях, он – лучший бармен Москвы, – возразил официант.

– Правда? – Вершинин усмехнулся. – Это говорит лишь о том, что в Москве нет хороших барменов. Впрочем, если он учтет мое замечание, у него есть шанс доказать обратное.

Официант обиженно фыркнул и удалился.

– Теперь мне придется ждать своего коктейля до второго пришествия, – пробурчал Вершинин.

Однако не прошло и минуты, как официант вернулся и поставил перед ним бокал с коктейлем.

– Если вам и на этот раз не понравится, закажите себе водку и тоник и смешайте сами, – сказал официант холодно.

– Спасибо за совет. Не премину им воспользоваться, – огрызнулся Вершинин.

Он дождался, пока официант отойдет, и хмуро проговорил:

– Чем ничтожнее человек, тем больше у него шансов попасть в рай. А я и в аду буду занозой у черта в заднице! – Писатель отхлебнул водки с тоником и хмуро посмотрел на дьякона: – Как по-вашему, батюшка, человечество еще можно спасти?

– Человечество вряд ли, – сказал отец Андрей. – А вот человека можно.

– Только если он сам этого захочет, не правда ли? А что делать, если человек так же далек от веры, как и от полного безверия? Вы будете читать ему богословские книжки, а он заткнет уши и пошлет вас к черту.

– Значит, нужно заставить его слушать, – сказал отец Андрей.

Вершинин посмотрел на дьякона удивленно.

– Заставить? – Он задумчиво поправил очки. – Какой-то кровожадный подход к проблеме обретения веры, вам не кажется?

– Вовсе нет, – возразил дьякон. – Если вы увидели, что ваш друг напился пьяный и упал в огонь, вы ведь вытащите его из огня? Вытащите, чтобы спасти его плоть. Почему бы не сделать то же самое, чтобы спасти его душу?

Вершинин прищурил глаза.

– Значит, средневековые инквизиторы были правы, когда заставляли человека обрести веру под пыткой?

– С их точки зрения, да. «Если твой левый глаз соблазняет тебя – вырви его». Лучше потерять глаз, чем потерять душу.

– А если грешник будет слишком упрям? – поинтересовался писатель. – Вы рискуете замучить его вашими пытками до смерти.

– Верующего человека не должна пугать смерть, – сказал на это отец Андрей. – Для него смерть – избавление.

Вершинин засмеялся злым, колючим смехом.

– Вы страшный человек, дьякон! Я-то думал, что вера несет человеку утешение.

Отец Андрей покачал головой:

– Нет, не несет. Наоборот, она испытывает душу человека на прочность.

– А разве религия не должна врачевать душу?

– Нет, не должна, – снова возразил отец Андрей. – Она должна расковыривать рану. Врачуют и обезболивают душу телесериалы и бульварные книжки. Христос – плачущий Бог, страдающий Бог. И предпочтение он отдавал убогим, ненормальным калекам, которые одинаково далеки и от душевного, и от физического здоровья. В наше время священник должен орать и бить по головам, чтобы его услышали.

Писатель выслушал отца Андрея с угрюмым интересом, после чего насмешливо заметил:

– Родись вы на тысячу лет раньше, были бы крестоносцем. А то и инквизитором.

– Возможно, – кивнул дьякон.

Они помолчали. Вершинин затушил окурок в пепельнице и пару раз приложился к бокалу.

– Так о чем именно вы хотели поговорить, отец Андрей? – спросил он уже более спокойно.

– Меня интересуют путешествия Гумилева в Африку, – ответил дьякон. – Из вашей книги я узнал, что таких путешествий было три. Последнее – по инициативе Санкт-Петербургского музея этнографии.

– О да! – усмехнулся Вершинин. – Хотя чья инициатива была сильнее – Музея этнографии или самого Гумилева, – это еще вопрос.

Писатель допил коктейль, отодвинул от себя опустевший бокал и достал сигареты.

– С Николаем Степановичем Гумилевым была связана одна интересная легенда, – сказал он, закуривая. – Есть версия, что во время своего третьего путешествия он отправился в джунгли и вошел в контакт с представителями племени «людей-зверей». Это племя колдунов, которые могут управлять стихиями и предсказывать будущее.

– Но о них ничего не сказано в его дневнике, – заметил отец Андрей.

– Верно, – кивнул Вершинин. – Но, по слухам, был и второй дневник – тайный. В этот дневник Гумилев собирал факты колдовства, мистики и тому подобное. Да и как было удержаться? В тогдашней Абиссинии колдуны и колдовство были обычным делом. К колдунам шли за врачебной помощью, за предсказанием, за урожаем и дождем. Колдуны были такими же привычными и уважаемыми членами общества, как нынешние врачи и ученые.

– И где может быть этот секретный дневник?

Вершинин нахмурился.

– В НКВД был особый отдел, занимающийся всей этой чертовщиной, – снова заговорил он, дымя сигаретой. – Возглавлял его Яков Блюмкин.

– Тот, что застрелил германского посла Мирбаха?

– Он знаменит не только этим. Блюмкин – безусловный негодяй, но при этом весьма интересная и, я бы даже сказал, таинственная личность. В тысяча девятьсот двадцать первом году он втерся в доверие к Гумилеву. А несколько месяцев спустя Гумилева арестовали и расстреляли.

– Вы считаете, что Гумилева арестовали по инициативе Блюмкина?

– Гумилев три раза был в Африке, дружил с будущим императором Эфиопии, встречался с колдунами, посещал тайные братства. Все это не могло не заинтересовать Блюмкина. Кстати, что вы знаете о Блюмкине?

– Немного.

– В таком случае нам не обойтись без небольшого предисловия. – Вершинин стряхнул с сигареты пепел и хмуро посмотрел на дьякона: – В июле тысяча девятьсот восемнадцатого, будучи эсэром, Блюмкин убил немецкого посла Мирбаха. Ему пришлось около года скрываться от большевиков, однако он был слишком ценным кадром. Его, конечно же, простили и отправили на Южный фронт, где он служил под руководством Иосифа Сталина. Блюмкин занимался контрразведкой, а также отвечал за выполнение диверсий в деникинском тылу. Позже Реввоенсовет отправил Блюмкина в Иран, где он организовал коммунистический переворот и провозгласил Гилянскую Советскую Республику в одной из северных провинций Ирана.

Писатель затушил сигарету в пепельнице и продолжил:

– Вскоре Блюмкин окончил Академию Генштаба и поступил на службу в иностранный отдел ГПУ. Блюмкина заслали резидентом разведки в Палестину, где он довольно оперативно создал шпионскую сеть. Вернувшись из Палестины, Блюмкин работал в Закавказском ГПУ и подавил антисоветский мятеж чеченцев.

– Но как все это связано с Гумилевым?

– Терпение, мой друг, терпение. Блюмкин всегда был неравнодушен к мистике. Его увлекали рассказы про таинственную Шамбалу. Одно время он был теософом и проповедовал теорию «полой Земли». Так или иначе, но наш герой добился того, что чекисты послали его в Тибет, где он намеревался найти Шамбалу. Прикинувшись монахом-странником, Блюмкин пристал к экспедиции знаменитого философа и художника Николая Рериха. Позже Блюмкин был резидентом советской разведки в Китае. Потом под именем купца Султана-заде он был переброшен на Ближний Восток, где, по легенде, торговал хасидскими раритетами. Он создал разведсеть в Египте, Турции и Саудовской Аравии. Не будет большим преувеличением сказать, что Блюмкин оплел разведсетью весь Ближний и Дальний Восток. В тысяча девятьсот двадцать восьмом году Блюмкина обвинили в троцкизме, арестовали и расстреляли. Но некоторые исследователи считают, что Блюмкину удалось избежать расстрела.

– Куда же он девался потом?

Вершинин насмешливо развел руками:

– История об этом умалчивает. Возможно, он продолжил работать на советскую разведку, но уже под другим именем. Блюмкин был мастером перевоплощения. Некоторые современники описывают его как худого аскета с яростно горящими глазами, другие – как сладострастного толстяка с вечно мокрыми губами. По воспоминаниям одних, он был брюнетом, другие уверены, что он был рыжим.

– А вы-то сами что думаете по поводу его смерти? – поинтересовался отец Андрей.

Писатель усмехнулся.

– Блюмкина убивали шесть раз. Дважды холодным оружием, четыре раза – из «браунинга» и «нагана». Но никак не могли убить. Его хранила какая-то тайная сила. Сам он стрелял превосходно, причем с обеих рук.

– Вы как будто восхищаетесь им? – заметил отец Андрей.

Вершинин досадливо поморщился:

– Биография Якова Блюмкина состоит из сплошных контрастов. Он подписывал смертные приговоры, убивал людей… Я уверен, что арест Гумилева организовал именно Яков Блюмкин. Он хотел вытянуть из Гумилева информацию. Больше всего его интересовали африканские колдуны из тайного братства «зверей». Они… – Вершинин икнул. – Извините… Они скрываются в африканских лесах и не выходят на контакт с европейцами.

– Но…

– Выпьем еще по бокалу? – предложил Вершинин.

– Я пас, – сказал дьякон.

– А я выпью. Официант!

Получив новый бокал с коктейлем, писатель понюхал его, покачал головой и, сказав себе «чин-чин!», в два больших глотка ополовинил его.

– Что такого важного мог узнать Гумилев во время своей третьей экспедиции в Африку? – спросил отец Андрей.

Вершинин облизнул губы и пьяно усмехнулся:

– Колдуны-«звери» не тронули его. А возможно… Возможно, и наградили.

– Чем?

Писатель поднял указательный палец и торжественно изрек:

– Даром предвидения!

Отец Андрей помолчал, затем, решившись, достал из сумки клочок бумаги со стихами и рисунком и протянул его Вершинину.

– Я хочу, чтобы вы взглянули на это.

Писатель посмотрел на рисунок, затем перевернул листок и глянул на стихи.

– Черт бы меня побрал… – прошептал он. – Это написано рукой Гумилева! Черт бы меня побрал, – снова прошептал писатель и вперил взгляд в листок бумаги. Губы его шевелились в такт стихам. Неожиданно он замер и с мрачным испугом посмотрел на отца Андрея.

– Кто вы? – хрипло спросил он. – Кто вы такой?

– Диакон Андрей Берсенев.

– Дьякон? – Вершинин усмехнулся и покачал головой: – А как будто и не дьякон. Скажите-ка лучше, дьякон, как это попало к вам в руки? Где вы это взяли?

– Это листок из тайного дневника Гумилева? – спросил отец Андрей.

Писатель кивнул:

– Похоже на то. Только я… Я ничего не понимаю!

– Вы ведь сами сказали, что «люди-звери» наградили Гумилева даром предвидения, – напомнил отец Андрей.

– Ну да, – снова кивнул Вершинин. – Но эти стихи… Это определенно предсказание. Апокалипсис от Гумилева. Постойте… Что тут написано? – Он снова опустил взгляд на клочок бумаги. – Первый год тысячелетия… Голова Аргуса… Крушение мира под знаком Овна… По гороскопу Овен – это третья декада марта?

– Похоже на то.

– А как насчет места? Вы уже выяснили, где это произойдет?

Дьякон покачал головой:

– Нет.

Вершинин на секунду задумался и вдруг сказал:

– Это может произойти в России. – Блуждающий взгляд его упал на полки с книгами. – Вы хотя бы немного разбираетесь в живописи? – поинтересовался он.

– Немного разбираюсь.

– Вам знакомо такое имя – Лукас Кранах?

– Конечно.

Писатель лукаво прищурился.

– Как по-вашему, этот художник был невежественным тупицей?

– Не думаю.

Вершинин встал из-за стола и подошел к стеллажам. Вскоре он вернулся, неся в руках живописный альбом. Усевшись на стул, писатель поправил очки и стал листать его. Наконец нашел нужное место и повернул альбом к дьякону.

– Взгляните сюда! – Он ткнул худым пальцем в репродукцию. – Это картина Лукаса Кранаха «Отдых во время бегства в Египет»! Вам ничего не кажется странным? Белая береза, елочка, присыпанная снежком… Разве это похоже на южный пейзаж? А вот для средней полосы России такой пейзаж типичен!

– Забавно, – согласился дьякон, разглядывая репродукцию.

– Не то слово! И таких «забавных» вещей в средневековой живописи много. Можно, конечно, обвинять великих художников в глупости и незнании исторических реалий. А можно предположить, что они пользовались источниками, которые современным ученым недоступны. Просто потому, что они уничтожены.

Вершинин отхлебнул из бокала, облизнул мокрые губы и задумчиво продолжил:

– Я много думал об этом. Что, если библейский Иерусалим – это наша с вами Москва? Ведь место нынешнего Иерусалима было установлено сравнительно недавно. Прямых доказательств нет. Археологические раскопки ничего не дали. Вот историки и условились считать, что Иерусалим располагался на месте арабского поселения Эль-Кудс. Просто ткнули в этот населенный пункт пальцем и сказали: «Здесь будет Иерусалим!» И никого не смущает, что в этом месте нет ни одной горы, которую хотя бы условно можно назвать Голгофой.

– Я слышал об этом, – кивнул отец Андрей. – Но считать Иерусалимом Москву по меньшей мере абсурдно.

– Да ну? – Писатель криво усмехнулся. – А я могу привести вам целую сотню доводов и доказательств. Правда, это займет слишком много времени.

– Приведите хотя бы одно, – попросил отец Андрей.

Вершинин прищурил один глаз и насмешливо посмотрел на дьякона.

– Что ж, господин Фома неверующий, пожалуйста. Какой довод вам угодно выслушать – самый очевидный или самый бредовый?

– Давайте самый бредовый, – сказал отец Андрей. – Не будем размениваться на пустяки.

– Извольте! Прислушайтесь к самому слову «Иерусалим». Ведь это не одно слово, а целых три. – Вершинин поднял палец и торжественно изрек: – «Сие Руса Рим»! В переводе на современный язык – «это русский Рим», то есть – столица Русского государства! То есть – Москва!

Отец Андрей вздохнул и задумчиво потер пальцами переносицу.

– Вы предлагаете отказаться от принятого варианта истории и придумать новый?

– Почему бы и нет? – пожал плечами Вершинин. – Триста лет назад это удалось сделать двум французам. Вся нынешняя историческая наука держится на состряпанной ими хронологии. Кстати, сын Николая Гумилева – Лев Николаевич – тоже был историк. И он весьма скептически относился к общепринятому варианту хронологии. Ах, дьякон, поймите же вы наконец: все, чем располагает история, – это сотня черепков с орнаментом и десяток папирусов, происхождение которых весьма сомнительно! Все остальное – версии, гипотезы, ничем не подкрепленные фантазии!

Отец Андрей смотрел на писателя с сомнением.

– Но все эти фантазии подтверждаются археологическими находками, – возразил он.

– Что? Археология? – Вершинин криво ухмыльнулся и покачал головой. – Все, что есть у археолога, – это черепки, обломки костей и остатки стен высотою в один отпечаток кирпича. И не забывайте, что найденное – ничтожная часть пропавшего. В большинстве районов Земли не сохраняются почти все нестойкие материалы: дерево, меха, ткани, бумага, береста… Никогда не известно, что именно пропало. А считать пропавшее несуществовавшим – это идиотизм, приводящий к неправильным выводам.

– Красиво формулируете, – заметил дьякон.

Вершинин покачал головой:

– Не я. Гумилев. Мировая хронология давно нуждается в пересмотре. Но пересматривать историю – занятие хлопотное, дорогостоящее и, по большому счету, никому не нужное. Однако рано или поздно это придется сделать. И тогда станет очевидно не только то, что нынешний Иерусалим – никакой не Иерусалим, но и многое другое. Впрочем… – Писатель насмешливо прищурился. – Обо всем этом вам нужно говорить не со мной.

– А с кем? – спросил отец Андрей.

Вершинин помолчал, глядя на дьякона исподлобья, как бы решая – стоит ли откровенничать с малознакомым человеком или лучше попридержать язык во избежание возможных осложнений. Однако ряса священника обычно действует на людей умиротворяюще и располагает их к задушевному общению. Не оказался исключением и Вершинин.

– Несколько лет назад, – заговорил он доверительным голосом, – когда я вел семинар в Литературном институте, на какой-то конференции я познакомился с одним антропологом. Это настоящий сумасшедший сукин сын. Помнится, он был одержим одной странной идеей… Не знаю, впрочем, стоит ли вам об этом рассказывать…

– Но ведь вы уже начали, – спокойно заметил отец Андрей.

Писатель засмеялся.

– Да, вы правы! Сказал «а», скажи и «б». Так вот, этот странный человек решил во что бы то ни стало отыскать могилу Христа!

– Да, но Гроб Господень…

– Гроб Господень не имеет к этому никакого отношения, – отрезал Вершинин. – Это чистая выдумка жадных до наживы людей. Храм на месте Гроба Господня построен относительно недавно. Он призван услаждать взоры туристов, но под ним нет ничего. Пусто! Человек, о котором я вам говорю, поставил себе цель отыскать настоящую могилу Христа.

Отец Андрей помолчал, угрюмо поглядывая на писателя, затем тихо спросил:

– И зачем ему это?

– Я бы вам сказал, но боюсь, что вы примете меня за сумасшедшего. Человека, о котором я говорю, зовут Фарук Рашидов. Не знаю, где он сейчас, но пару лет назад он читал спецкурс в Институте стран Азии и Африки. Разыщите его и расспросите обо всем. И если он не захочет с вами говорить, то мне и подавно не стоит этого делать.

Вершинин залпом допил коктейль и завертел головой в поисках официанта:

– Эй, малый! Принеси-ка нам счет!

Затем повернулся к дьякону и иронично проговорил:

– Никому не рассказывайте о нашем разговоре, отче. Не хочу рисковать собственной репутацией.

– Вы сказали, что у Кранаха и средневековых художников были свои источники, – напомнил отец Андрей. – Почему же эти источники не дошли до нас?

– Да потому что человечество здорово преуспело в уничтожении древних книг! – с усмешкой ответил Вершинин. – Одна только католическая церковь уничтожила тысячи инкунабул. Их авторы объявлялись dannato autore – «проклятыми авторами». Благодаря стараниям клириков мы уже никогда не узнаем имен этих «проклятых авторов» и не прочтем их книг.

Последние слова писатель произнес с неизъяснимой грустью. Рука его потянулась в карман за сигаретами. Подошел официант и положил перед писателем счет.

И тут произошло нечто невообразимое. Отец Андрей вдруг сорвался с места и с быстротою молнии схватил официанта за запястье. Тот коротким, отточенным движением ударил дьякона по руке, затем бросился к двери, но отец Андрей одним прыжком преградил ему дорогу. Официант на ходу развернулся и кинулся к окну. На этот раз дьякон не успел ему помешать. Странный официант вскочил на стол, пробежал по нему, затем оттолкнулся ногой от столешницы, взмыл в воздух, выбил плечом окно и исчез из вида, окруженный облаком сверкающих осколков стекла.

К тому моменту, когда отец Андрей, повторив его путь, вскочил на подоконник и выглянул наружу, официанта уже след простыл.

7

Капитан Соловьев был, как обычно, хмур и неприветлив. Он неприязненно взглянул на отца Андрея, как бы говоря: «От тебя, парень, одни проблемы» – и сообщил:

– Настоящего официанта нашли в туалете. Он уже пришел в себя, но ничего не помнит.

К столику подошла Женя Гранович.

– Товарищ капитан, приехал Пахомов со служебно-разыскной. Собака уже взяла след.

– Отлично, – кивнул Соловьев. – Что со свидетелями?

– Мы закончили опрос, но… Никто не знает, откуда взялся этот парень.

Капитан Соловьев кивнул:

– Как всегда. Писатель что-нибудь рассказал?

Женя покачала головой:

– Нет. Он тоже ничего не видел. Официант стоял у него за спиной. А сейчас с ним вообще бесполезно разговаривать.

– Почему?

Женя слегка смутилась.

– Он налил себе в баре воды, чтобы прийти в себя… Ну, то есть мы думали, что это вода. А там оказалась водка.

– И что, он отключился?

– Нет, но его сильно развезло. Несет какую-то околесицу про черепки, первоисточники, елочки и березки.

Соловьев понимающе кивнул:

– Переволновался, видать. – Он перевел взгляд на дьякона. – А вот у вас, отче, судя по всему, стальные нервы. Что вы обо всем этом думаете?

– Думаю, что игла отравлена, – спокойно ответил отец Андрей.

– Вы уверены, что официант намеревался воткнуть ее вам в шею?

– Не воткнуть, – возразил дьякон. – Уколоть. Легко и почти незаметно. Я бы умер от сердечного приступа или еще от чего-нибудь в этом роде.

– Н-да, – проговорил Соловьев задумчиво. – Все, что вы говорите, попахивает бредом. Но парень действительно непрост. Он упал на землю с высоты семь метров и даже ногу не вывихнул.

– Нужно послать иглу на экспертизу, – сказал отец Андрей.

– Об этом не волнуйтесь. Уже послали. Кстати, у него были какие-нибудь особые приметы?

– Была одна примета, – неуверенно ответил дьякон. – Если мне, конечно, не показалось.

– Что за примета?

– Когда я схватил парня за руку, ворот его рубашки слегка съехал в сторону и я заметил у него на шее татуировку. Небольшую, сантиметров пять…

– Что за татуировка?

– Я не уверен, но… – Отец Андрей улыбнулся и пожал плечами: – По-моему, это была черная кошка.

Капитан Соловьев пристально посмотрел на дьякона.

– Значит, черная кошка?

Уловив насмешку в голосе капитана, отец Андрей слегка покраснел.

– Я не шучу, – сказал он. – Это действительно был силуэт кошки. Как на кроссовках фирмы «Пума».

– Вот как, – неопределенно произнес капитан. – А может, этот парень был торговым агентом и пришел предложить вам спортивную одежду? А вы схватили его за руку и стали ее выкручивать. Парень испугался и попытался удрать от вас через дверь, но вы преградили ему дорогу. Тогда он с перепугу сиганул в окно. Как вам такая версия?

Соловьев подмигнул Жене, как бы приглашая ее посмеяться над нелепостью дьякона. Однако Женя осталась серьезна. Тогда посерьезнел и Соловьев. Он кашлянул в кулак и сказал:

– Ладно, шутки в сторону. Значится, так. Татуировку мы укажем в ориентировках как особую примету. Что касается иглы, то, как только результаты анализов будут готовы, я вам позвоню. Все, можете быть свободны.

Дьякон поднялся со стула, но в этот момент к столу подошел молодой оперативник.

– Товарищ капитан, вернулся Пахомов с собакой!

– И что?

Оперативник положил на стол пластиковый пакет.

– Вот. Собака обнаружила это в урне, сразу за углом.

Капитан Соловьев взял пакет и повернул его к свету.

– Парик?

– Так точно.

Соловьев перевел взгляд на отца Андрея и сухо проговорил:

– Невысокий, худощавый, со светлыми волосами… Об этих «светлых волосах» вы говорили, дьякон?

– Похоже на то, – кивнул отец Андрей, хмуро глядя на парик.

Капитан бросил пакет на стол и насмешливо проговорил:

– Одной приметой стало меньше.

8

Отец Андрей и Женя медленно брели по заполненной народом улице.

– Евгения, вам больше не стоит заниматься этим делом, – тихо сказал отец Андрей. – Это стало очень опасно. Сегодня в кафе меня пытались убить. Это значит, что мы с вами зашли слишком далеко.

– Это значит, что мы движемся в правильном направлении, – поправила Женя. – Вы забыли, что лейтенант милиции – это я. А вы всего лишь мой помощник. Разве не так?

– Так, конечно, – согласился дьякон. – Но я…

– Покайтесь! – завизжал совсем рядом простуженный мужской голос. – Конец света близок! Покайтесь и спасите свои души!

Дьякон схватил Женю за руку и быстро оттащил ее в сторону. Рослый кликуша с плакатами на груди и спине едва не сбил ее с ног.

– Мертвецы встают из могил! – заорал он в лицо дьякону. – Первый год нового тысячелетия станет последним для человечества! Покайтесь!

Кликуша, продолжая кричать, двинулся по улице дальше, распугивая своими воплями прохожих. Отец Андрей глянул на плакат, прикрепленный к спине кликуши: «Покайтесь, грешники! Конец света близок!»

– Похоже, история о похищенных мертвецах стала достоянием общественности, – сказал он.

Женя усмехнулась:

– Нынче все газеты об этом пишут. – Она достала из сумочки газету и протянула дьякону. – Вот, посмотрите. Они напечатали это на первой полосе.

Отец Андрей взял газету и взглянул на заголовок.

«ДЬЯВОЛ СОБИРАЕТ АРМИЮ МЕРТВЕЦОВ!» – прочел он на первой полосе.

– Какая чушь, – в сердцах проговорил дьякон, свернул газету и сунул ее в карман пальто. А взамен достал сигареты. Он закурил, посмотрел на Женю сквозь облако дыма и поинтересовался: – Вы сейчас куда?

– Не знаю, – пожала плечами Евгения и улыбнулась. – В ближайшие два часа мне в общагу нельзя. К соседке по комнате пришел бойфренд. Погуляю где-нибудь. Я люблю бродить по Москве.

– Погода не слишком располагает к прогулкам, – заметил отец Андрей. – А у меня дома есть пирожные и великолепный зеленый чай.

– Это приглашение? – с улыбкой спросила Женя.

Дьякон насмешливо вскинул брови:

– А на что еще это похоже?

* * *
I got a black magic woman,
I got a black magic woman…

Андрей Берсенев, уже не в подряснике, а в потертых джинсах и футболке, сидел на диване, устало прикрыв глаза. Из динамиков проигрывателя доносился глуховатый голос Карлоса Сантаны:

I got a black magic woman
she try’in to make a devil out of me…

Когда песня закончилась, отец Андрей открыл глаза, выключил проигрыватель и снова глянул в книгу, лежащую на коленях.

«Здесь мудрость, – перечитал он. – Кто имеет ум, тот сочти число зверя, ибо это число человеческое. Число его – шестьсот шестьдесят шесть».

Дьякон отложил книгу и взял с журнального столика сигареты.

Пока Женя мылась в душе, Берсенев курил и размышлял. Бог знает, сколько раз он пытался понять, о чем идет речь в Апокалипсисе. Что значат все эти аллегории и метафоры? Что увидел древний пророк? И как это преломилось в его сознании?

«Упадет с неба великая звезда, и имя звезды – Полынь. И поражена будет треть солнца, и день потеряет на треть свой свет». Что это? Падение огромного метеорита, сотрясшего землю и взметнувшего в небо пелену пепла, закрывшую солнце?

Или вот это: «И увидел я звезду, упавшую с неба на землю, и дан был ей ключ от колодца бездны. И отворился колодец бездны, и поднялся дым из колодца, словно дым из великой печи!»

Описание ядерного взрыва? Возможно.

«И из дыма вышла саранча на землю. На головах у саранчи венцы, подобные золоту. И она имела броню железную, а шум крыльев ее – словно шум от колесниц, когда много коней бежит на сражение. И в хвостах у нее – власть причинять людям вред».

Помнится, однажды, еще в прошлой жизни, Андрей процитировал эти строки командиру полка. Тот удивился:

– Да ведь это же точное описание крылатых ракет с ядерными боеголовками!

«И сказано было саранче той, чтобы не причинила вреда траве земной и никакой зелени, но одним только людям! И дано было ей не убить их, но мучить. И мучения от нее, словно мучение от скорпиона, когда он ужалит человека!»

– А это – последствия радиоактивного заражения, – определил комполка. – Незаживающие язвы, которые не сразу убивают человека, но растягивают его мучения на месяцы, годы и десятилетия.

Вспомнив слова своего боевого командира, отец Андрей вздохнул. С минуту он сидел молча, уставившись взглядом в стену, затем тряхнул головой и затянулся сигаретой.

«И прочие из людей, которые не были убиты этими язвами, даже не покаялись в делах своих, ни в блуде своем, ни в кражах своих, и продолжили поклоняться бесам и золотым идолам…»

– Черт бы его побрал, этого золотого идола, – с досадой проговорил дьякон. Он взял пульт и включил телевизор. Говорящая голова на экране восторженно забубнила:


– Через несколько дней космическая станция «Мир», выведенная на орбиту пятнадцать лет назад, закончит свою работу и будет затоплена в водах Тихого океана. Ее падение можно будет наблюдать в странах Дальнего Востока и на Индонезийском полуострове. А теперь к другим новостям…


Дьякон отключил звук телевизора и перевел изумленный взгляд на Библию, лежавшую перед ним на столике. В голове его зазвучали строки из Апокалипсиса: «И второй ангел вострубил, и как бы большая гора, пылающая огнем, низверглась в море!»

На лбу Берсенева проступили морщины. Он припомнил другой телерепортаж.

«Первый год нового тысячелетия. Несмотря на страшные пророчества, ничего страшного с миром не произошло. Как видите, наш мир не рухнул в бездну!»

– Мир не рухнул в бездну, – изумленно пробормотал Андрей.

– Надеюсь, что нет! – подтвердила Женя, выходя из душа в махровом халате и с тюрбаном из полотенца на голове.

– Но рухнет через три дня, – закончил фразу Берсенев.

– Вы это о чем? – поинтересовалась Евгения, усаживаясь в кресло.

Андрей взял со столика газету и протянул девушке.

– Почитайте. На второй полосе. Поначалу я не придал этому значения.

Женя взяла газету и прочла:


ПАДЕНИЕ «МИРА»


Космическая станция «Мир» рухнет в южную часть Тихого океана 23 марта 2001 года. Многие страны, опасаясь возможных разрушений, начали подготовку к падению «Мира».

Правительство Японии создало антикризисный правительственный штаб, а всем судам страны дано указание принимать особые меры безопасности.

Эксперты чилийских ВВС внимательно отслеживают процесс схода «Мира» с околоземной орбиты. При этом слежение координируется с ВМС Австралии и Новой Зеландии.

В Индии Федерация астрономов заявила, что полностью готова к процессу наблюдения за падением станции «Мир». Индийские астрономы сообщают, что российскую космическую станцию можно увидеть невооруженным глазом уже с ночи понедельника. Это будет маленькая звездочка. Еще три ночи подряд с территории Индии и Японии можно будет увидеть мчащуюся к океану станцию, сообщает Reters.


Женя отложила газету.

– Ну и что? – спросила она.

Глаза дьякона полыхали нервным огоньком.

– Станцию затопят в Тихом океане! – сказал он дрогнувшим голосом. – А теперь прочтите это. – Он протянул девушке раскрытую Библию. – Вот здесь!

Женя опустила взгляд на страницу и прочла: «Второй ангел вострубил, и как бы большая гора, пылающая огнем, низверглась в море!»

– А вот еще, – сказал дьякон и передвинул палец чуть ниже.

– «Третий ангел вострубил, и упала с неба большая звезда, горящая, подобно светильнику», – вновь прочла Женя.

Она подняла на отца Андрея изумленный взгляд.

– Вы в самом деле верите, что «огненная гора, низвергнутая в море», – это станция «Мир»?

– А разве вам так не кажется? – прищурил золотисто-карие глаза отец Андрей. – Взгляните на это глазами человека, жившего в первом веке! Звезда срывается с неба и падает в океан. Как еще он мог это писать?

Женя хотела возразить, но вдруг осеклась.

– О Господи! – тихо воскликнула она. – Страница из дневника Гумилева! Ведь там тоже описано падение станции «Мир»! Помните?

И в самый первый год тысячелетья
Мир рухнет в бездну. Он начнет паденье
Под знаком Овна!

– Представляю, какой ужас испытал ваш Иоанн, когда увидел эту звезду! – возбужденно добавила Женя. Она перехватила взгляд Берсенева, направленный на ее обнажившееся бедро, и, слегка покраснев, усмехнулась. – Похоже, вы разглядели во мне женщину, дьякон?

Дьякон вздрогнул и поспешно отвел взгляд.

– Простите.

– Ничего страшного, – сказала Женя и поправила халат. – Вы ведь не монах и не католический священник. Вы молодой, здоровый и, насколько я успела заметить, крепкий мужчина. Впрочем, для вас я не женщина, а коллега по работе. Запомните это и не вздумайте за мной ухаживать.

– Почему? – удивился дьякон.

– Я ни за что не стану встречаться с человеком в рясе, – сказала Женя.

Дьякон молчал, глядя на Женю хмурым, задумчивым взглядом. Евгения вдруг поймала себя на том, что засмотрелась на его смуглое, худощавое лицо, на его длинные волосы, небрежно спадающие на плечи. Теплая волна пробежала по ее телу и отозвалась сладкой истомой внизу живота.

Женя испуганно вскочила с кресла.

– Завтра рано вставать, – сказала она. – Вы по-прежнему готовы уступить мне свою кровать?

– А вы снова откажетесь? – поинтересовался в свою очередь Берсенев.

– Только не сегодня, – улыбнулась Женя. – Ваш диван – самое неудобное приспособление на свете. А мне сегодня нужно выспаться.

9

Час спустя Андрей Берсенев лежал в темноте, на «самом неудобном приспособлении на свете» и тщетно пытался уснуть. Причиной его бессонницы был, однако, совсем не диван. Дьякон никак не мог стряхнуть с отяжелевших век впечатления этого долгого дня. Перед глазами мелькали неясные образы.

Огненный шар, стремительно мчащийся по ночному небу к черной воде океана. Слюнявый рот уличного кликуши, истошно орущий про конец света и про мертвецов, встающих из могил. Странный официант с татуировкой на шее и зажатой в пальцах иглой…

Лежа на диване с закинутыми за голову руками, Андрей снова и снова повторял про себя стихи, нацарапанные на клочке пожелтевшей от времени бумаги, пытаясь разгадать смысл жуткого послания.

Промчится век, и две войны ужасных
Закончатся. Исчезнет новый Рим.
И в самый первый год тысячелетья
Мир рухнет в бездну. Он начнет паденье
Под знаком Овна. Аргуса глава
Исторгнет зверя из своей утробы.
И тридцать шесть своих зажжет свечей.

«Что же это за «Аргуса глава»? – думал дьякон. – Здание? Допустим. Но что это за здание и где оно находится? И что означают тридцать шесть свечей? Это могут быть… Это могут быть фонари, висящие на стенах здания! Или нарисованные звезды, украшающие его фасад!»

Мысли дьякона текли суетно и беспорядочно, наскакивая друг на друга и отзываясь в висках тупой болью. Поворочавшись еще минут десять, Берсенев встал с дивана и прошел в темноте к серванту. Он рассудил, что рюмка коньяку поможет ему немного расслабиться.

Выпил рюмку. Подумал и выпил еще одну. Убрал бутылку в сервант и, вздыхая, вернулся к дивану. Диван душераздирающе заскрипел под ним, и он испуганно посмотрел на дверь спальни.

Улегшись в постель, Берсенев продолжил размышления.

Итак, дом со звездами на фасаде. А почему обязательно на фасаде? Возможно, эти звезды-свечи украшают купол! И тогда «голова Аргуса» – это… церковь?

Сравнение церкви с головой мифического чудовища было не слишком приятным, и отец Андрей поморщился. Однако, будучи по натуре исследователем, он привык во всем идти до конца.

«Итак, допустим, что «глава Аргуса» – это церковь. Но церквей с золотыми звездами на куполах в Москве полно. К примеру, собор Василия Блаженного…»

Внезапно Берсенев осадил себя. Он вдруг почувствовал неловкость из-за того, что так легко пошел на поводу у писателя Вершинина и стал думать о Москве как о новом Иерусалиме.

Впрочем, доводы Вершинина звучали логично и убедительно. В последнее время версия мировой истории, выдвинутая французами Скалигером и Петавиусом и ставшая официальной теорией на несколько веков, вызывала у ученых все больше сомнений.

Отец Андрей вздохнул.

«В конце концов, «голова Аргуса» может быть где угодно, – подумал он. – И это вовсе не обязательно церковь. Звезды могут украшать не только купол церкви, но и купол планетария. В мире сотни планетариев, и все они похожи друг на друга».

Тихий вскрик прервал размышления Берсенева. Он насторожился и прислушался. Ничего. «Мерещится всякое», – в сердцах подумал отец Андрей, но тут вскрик повторился.

Донесся он явно из спальни. Картина дневного нападения в ресторане и зловещей иглы в руке официанта мгновенно пронеслась перед глазами дьякона. Не медля ни секунды, он вскочил с дивана и бросился в спальню.

10

Ворвавшись в спальню, дьякон остановился перед кроватью как вкопанный. Женя что-то бормотала во сне, разметав волосы по подушке. Похоже, ей снился кошмар. Поколебавшись несколько секунд, Берсенев склонился над девушкой, чтобы разбудить ее, но в этот момент она резко повернулась в постели и прошептала во сне:

– Звезда… Железная гора…

Голова девушки склонилась набок, и она задышала ровно и спокойно. По всей вероятности, кошмарный сон оставил ее. Берсенев облегченно вздохнул и вдруг осознал, что сползшее одеяло полностью обнажило груди девушки. Андрей смутился и поспешно отвернулся.

Стараясь ступать бесшумно, он вышел из спальни и аккуратно прикрыл за собой дверь. Затем отошел от двери и сел в кресло. Несколько секунд дьякон глядел во тьму, потом поднял к лицу руки и потер пальцами отяжелевшие веки.

Перед глазами поплыли черные и белые пятна. Стройная фигурка девушки у речной переправы… Черные глаза лукаво прищурились, острый взгляд скользнул по прикладу «АКМ», обклеенному картинками с голыми красотками, темно-красные губы изогнулись в улыбку, и звонкий голос насмешливо произнес:

– Эй, русский, у тебя дома есть женщина? Езжай к ней. Мужчине вредно долго без женщины. Можно заболеть!

Девушка запрокинула черноволосую головку, повязанную темным платком, и засмеялась. Белые зубы сверкнули маленькой жгучей молнией.

– Эй, солдат, ты красивый парень! Возвращайся в Россию! Русские девушки будут рады!

Фигурка девушки подернулась дымкой, закачалась и исчезла, но тут же возникла вновь – теперь она лежала на земле с запрокинутым к небу лицом. Черные глаза остекленели. На подбородке засохла струйка крови. Рядом, в склизкой осенней грязи, валялась снайперская винтовка.

Дьякон тихонько застонал и отнял руки от лица. Он вскочил с кресла и зашагал к серванту. На этот раз ему понадобилась не одна и даже не две рюмки коньяку, чтобы выбить из головы горестные воспоминания и заставить сердце биться ровнее.

Вскоре бутылка опустела больше чем наполовину. Голова слегка кружилась, но душевная боль ушла, оставив после себя лишь горечь непоправимости. Андрей убрал бутылку в сервант, направился в ванную, открыл кран и подставил пылающее лицо под струю холодной воды.

Затем выключил воду и посмотрел на себя в зеркало. Из зеркала на него глянуло нечто бледное, осунувшееся, с воспаленно сверкающими глазами и растрепанной мокрой шевелюрой. На щеках пробилась темная щетина, сделав лицо более худым, измученным и страшным.

С минуту Андрей разглядывал свое отражение, потом прорычал что-то невразумительное и ударил по зеркалу кулаком. Зеркало треснуло, на белую раковину упали красные капли крови. Порезанная рука сильно кровоточила, но Берсенев чувствовал себя лучше, чем пять минут назад. Он снова открыл воду и сунул руку под ледяную струю. Через несколько минут рука окоченела. Закрутив кран, дьякон тщательно заклеил порез пластырем и вышел из ванной.

В гостиной он вновь открыл створку серванта и взялся за бутылку. Еще через пять минут с коньяком было покончено.

Берсенев почувствовал, что черный зверь, зашевелившийся было у него в душе, снова уснул. Надолго ли? Бог весть. Вернувшись в постель, отец Андрей накрылся одеялом с головой и через минуту забылся тревожным, неприятным сном.

Ему снилась голая Женя с развевающимися на ветру светлыми волосами, похожими на всполохи огня. Она сидела верхом на черном волосатом драконе, распростершем огромные перепончатые крылья. Сидела и звонко хохотала, запрокинув прекрасную голову, охваченную белым пламенем.

– Женя… – зашептал дьякон во сне. – Женя…

Внезапно он почувствовал на себе чей-то взгляд и резко проснулся. Открыл глаза, молниеносным движением схватил за горло нависшую над ним тень и повалил ее на постель, подмял под себя. Слабый окрик заставил его остановиться.

– Что вы делаете, сумасшедший! – крикнула Женя, вырываясь.

Берсенев понял, что сжимает девушку в объятьях, и ослабил хватку.

– Что? – хрипло проговорил он. – Что вы здесь делаете?

– Хороший вопрос, – усмехнулась Евгения, высвобождаясь из его медвежьих объятий. – Я ходила на кухню попить воды и услышала, как вы стонете во сне. Решила посмотреть, все ли у вас в порядке. А вы чуть не задушили меня!

Дьякон нахмурился и с силой потер пальцами пылающий лоб.

– Простите, – сказал он виновато. – Давно вы здесь?

– Где?

Отец Андрей смутился.

– В моей постели, – промямлил он.

– А разве вы ничего не помните?

Берсенев покачал взлохмаченной головой:

– Нет.

Женя пристально и холодно посмотрела ему в глаза.

– Н-да, – проговорила она насмешливо. – Чисто мужской подход к проблеме. Выбросить все из головы, и дело с концом. Ладно… – Она села на диване и оправила халат. – Пойду сварю нам кофе.

Дьякон посмотрел в окно и увидел, что уже светает. Женя вставила босые ноги в тапочки и поднялась с дивана. Дьякон удержал ее за руку.

– Что еще? – спросила Женя.

– Между нами что-нибудь было? – глухо спросил он.

Женя вырвала руку.

– Пить надо меньше, – сухо сказала она. – Тогда и не будете задавать глупых вопросов.

«Было или нет? Было или нет?» – мучительно старался вспомнить отец Андрей.

И – не вспомнил.

За завтраком он смущенно и напряженно поглядывал на Евгению, но она вела себя абсолютно естественно. «Ничего не было», – с некоторым облегчением подумал дьякон. Но тут же почувствовал и что-то вроде сожаления.

Продолжая размышлять, он закурил сигарету и стал курить короткими затяжками, запивая табачный дым крепким черным кофе.

– Вы в отличной форме, – сказала зачем-то Женя, уплетая бутерброд с маслом. – Утрете нос любому двадцатилетнему парню.

«Или все-таки было», – подумал дьякон, наморщив лоб. Он страдальчески вздохнул и снова взялся за чашку.

Евгения посмотрела на него, на этот раз без тени насмешки, и вдруг сказала сухим, напряженным голосом:

– Вы не сочтете меня за дуру, если я выскажу вслух то, о чем мы оба думаем?

Дьякон медленно поднял на нее взгляд и тихо сказал:

– Попробуйте.

– Это насчет злодея, который выкапывает трупы. Мне кажется, что он хочет… – Женя выдержала паузу, собираясь с духом, затем нахмурилась и твердо договорила: – Произвести на свет Антихриста.

Серый столбик пепла с сигареты дьякона упал на белую скатерть стола.


Глава 4
Черные колдуны
Харрар, Африка. 1913 год

1

Николай Степанович открыл глаза и увидел перед собой оскаленную зловонную пасть гиены.

– Прочь! – крикнул он и попытался подняться.

Гиена отскочила в сторону, но не убежала. Она внимательно следила за раненым человеком, время от времени поднимала морду и с наслаждением вдыхала запах окровавленной человеческой плоти.

Гумилев, превозмогая боль, уселся на земле и поднял к глазам револьвер. Откинув барабан, он хмуро посмотрел на медную головку единственного оставшегося патрона.

– Черт… – проговорил он, морщась от боли, и, защелкнув барабан револьвера, перевел взгляд на левое предплечье. Металлический наконечник стрелы по-прежнему торчал из окровавленной руки.

Боль была пульсирующей, тошнотворной, словно кто-то методично дергал за обнаженное мясо кусачками. Гумилев достал фляжку и быстро свинтил крышечку. Воды осталось на два глотка. Николай Степанович сделал один глоток, подождал… затем нервно дернул щекой и допил воду. Фляжку он отбросил в сторону.

Гиена осторожно приближалась. Гумилев крепко сжал рукоять револьвера и замер. Шаг… еще шаг… Остановившись, гиена настороженно принюхалась, затем так же медленно и воровато двинулась дальше.

Николай Степанович наблюдал за ней из-под полуприкрытых век. Он знал, что челюсти взрослой гиены обладают почти такой же силой, что и львиные. Ей ничего не стоит разорвать человека на куски.

По мере приближения зверя сердце Гумилева колотилось все быстрее и быстрее. Стиснув зубы, он изо всех сил старался унять нервную дрожь. Гиена остановилась в шаге от него. Похоже, тварь чувствовала запах железа, и это ее настораживало. Она понюхала воздух, мотнула широкой головой, замерла на мгновение, дав удобный упор коротким задним лапам, и вдруг бросилась вперед.

Гумилев быстро откатился в сторону и услышал, как зубы гиены лязгнули у него над самым ухом. Промахнувшись, гиена на секунду опешила, но тут же бросилась на человека снова. Гумилев резко вскинул руку и выстрелил зверю в раскрытую пасть.

Гиена захрипела, покачнулась и рухнула набок. Тело ее скрутила судорога. Она мотнула головой, разбрызгивая кровавую пену, и стала загребать землю лапами.

Николай Степанович выбросил револьвер и, схватившись рукой за дерево, попытался подняться. Дикая боль в ноге заставила его снова сесть на землю. Перед глазами все поплыло, и он понял, что теряет сознание…

Большая черная пантера, привлеченная запахом свежей крови, высунула морду из высокой травы и пристальным, немигающим взглядом уставилась на лежащих рядом человека и гиену. Оценив ситуацию, пантера проворно приблизилась к окровавленным телам. Кончик ее хвоста мелко подрагивал, уши были прижаты к круглой голове, шерсть на загривке встала дыбом. Когда до лежащих тел оставалось не больше двух метров, из-за сухого колючего кустарника послышался резкий окрик.

Пантера обернулась. Из кустов вышел человек в фетровой шляпе с широкими полями. Завидев его, большая кошка прижала брюхо к земле и забила хвостом.

Человек, ни на секунду не останавливаясь, спокойно вынул из ножен кинжал и двинулся на пантеру, глядя ей прямо в глаза. Пантера бросилась резко, без рычания, без угрожающих жестов. Ее черное мускулистое тело распрямилось как пружина и взмыло в воздух.

Когда когти пантеры, острые, как бритвы, готовы были перерезать человеку яремную вену, тот ловко увернулся и полоснул кошку кинжалом по ноздрям. Пантера взвыла, повернулась и затрусила в лес.

Усатый мужчина проводил ее взглядом, затем склонился над Гумилевым и пощупал ему шею пальцами. После чего достал из-за пояса флягу, приподнял Гумилеву голову и влил ему в рот глоток водки. Гумилев дернулся, закашлялся и открыл глаза. Увидев усатого, он хотел что-то сказать, но не смог.

– Сейчас! – сказал человек в шляпе. Он достал другую фляжку, скрутил колпачок и прижал ее к губам Гумилева. Тот стал жадно пить. После нескольких глотков усатый убрал фляжку. – Хватит пока, – спокойно сказал он. – Нужно убираться отсюда. Мертвая гиена – лакомый кусок для многих обитателей леса. Давайте я помогу вам встать.

– Да… – выдохнул Николай Степанович. – Сейчас…

Тяжело опираясь на руку усатого, Гумилев попытался встать, но вскрикнул и снова повалился на землю.

– Кажется, у вас вывихнута нога, – сказал усатый. – Если вы не против, я попытаюсь ее вправить.

Гумилев кивнул и закрыл глаза. Перед глазами у него по-прежнему все плыло, язык распух, и ворочать им было чрезвычайно трудно. Усатый засучил Гумилеву штанину, осмотрел колено, затем обхватил ногу пальцами и одним сильным рывком вправил вывихнутый сустав.

Гумилев вскрикнул и открыл глаза.

– Нога в порядке, – сказал усач. – Но руку я вам привести в порядок не смогу. Если я выну стрелу, откроется кровотечение. Придется потерпеть.

Николай Степанович кивнул и поглядел в лицо своего спасителя. Ему показалось, что он где-то уже видел это загорелое лицо. Где-то совсем недавно…

– Кто вы? – тихо спросил Гумилев.

– Петруччио Браккато, – ответил усач. – Мы с вами виделись в «кают-компании». Вы можете идти?

Гумилев подвигал ногой. Острая боль ушла, но сустав все еще болел.

– Думаю, смогу, – сказал Гумилев.

– Что с вами случилось? – спросил Браккато. – Где паренек-негр, который увязался за вами?

– Он… мертв, – глухо проговорил Николай Степанович. – Сколько я отсутствовал?

– Пятнадцать дней.

– Ясно. – Николай Степанович посмотрел на мертвую гиену и спросил: – А как вы здесь оказались?

– Сопровождал на сафари нашего русского набоба, – ответил итальянец. – Но два дня назад набоба сожрал лев, и теперь я слоняюсь без дела, пытаясь раздобыть денег на дорогу до Санкт-Петербурга.

– Куницына сожрал лев? Как это случилось?

– Я ранил льва и предоставил господину Куницыну добить зверя. Куницын выстрелил, но по нелепой случайности патрон в его ружье оказался холостым. Второго шанса лев ему не дал. И, в сущности, его можно понять.

– Вот оно что, – тихо проговорил Гумилев, внимательно вглядываясь в непроницаемое лицо итальянца. «Черт тебя знает, приятель, что ты такое», – как бы говорил этот взгляд.

– А почему уцелели вы?

Браккато пожал плечами.

– Я дал зверю понять, что воздерживаюсь от схватки. Он не возражал.

– На редкость сообразительный зверь, – заметил Гумилев.

– Я тоже так думаю. Вам повезло, что я оказался поблизости.

– Вам тоже, – сказал Гумилев. – Я могу включить вас в состав экспедиции.

– Что за экспедиция? – поинтересовался, прищурив серые глаза, итальянец.

Гумилев нашел в себе силы усмехнуться.

– А вам это важно? – хрипло проговорил он.

Итальянец тоже усмехнулся.

– Не очень. Я готов работать кем угодно, хоть чесальщиком спины, лишь бы поскорее унести ноги с этого проклятого Черного континента. Когда вы возвращаетесь в Россию?

– Через неделю.

– Мне это подходит, – кивнул итальянец. – А теперь пора двигаться в путь. До лагеря пять километров. Нужно успеть пройти их до заката, а ходок вы неважный.

– Ничего, справлюсь. Только помогите мне встать.

Браккато протянул Гумилеву руку, и тот, стиснув зубы, чтобы не застонать, поднялся на ноги.


Шли медленно. Вдали за спиной послышалось звериное рычание и вслед за тем визг и вой.

– Нашли гиену, – сказал, нахмурив брови, итальянец. – Сейчас начнется сражение. Хорошо, что мы успели уйти.

Николай Степанович шел, морщась от боли. Приглядываясь к Браккато, Гумилев пытался понять, знает итальянец что-нибудь или нет. Но загорелое лицо итальянца по-прежнему было непроницаемо. В конце концов Николай Степанович решился спросить напрямую.

– Господин Браккато, – обратился он к итальянцу, – я говорил что-нибудь в бреду?

– Да, – ответил итальянец и продолжил путь.

– Что же?

– Вы говорили стихами. Кстати, я видел тетрадку у вас за поясом. Но я ее не читал.

Гумилев нахмурился.

– Почему? – сухо спросил он.

– Во-первых, мне хватает и своих забот, – небрежно проговорил итальянец. – А во-вторых, я не слишком любопытен.

Несколько минут они шли молча. Первым молчание прервал Гумилев.

– Я расскажу, – сказал он. – Я был в племени «зверей». И записал их предсказания.

Браккато удивленно посмотрел на Гумилева.

– Вы с ними общались? – спросил он.

– Я участвовал в ритуале. Видел, как они вызывают духов… – Гумилев подозрительно прищурился на итальянца. – Вам смешно?

– Нисколько, – ответил тот. – За свою жизнь я видел множество чудес и ничему уже не удивляюсь. Хотя в данном случае я удивлен, – добавил он вдруг. – Во-первых, как это они допустили вас? Во-вторых, на каком языке они говорили, что вы их поняли?

– Я не смогу ответить вам ни на первый, ни на второй вопрос, – сказал Николай Степанович.

– Почему?

– Я… Просто я не знаю. – Гумилев остановился и схватил итальянца за руку. – Подождите… Дайте отдышаться…

Дышал он тяжело и хрипло. Браккато терпеливо ждал.

– Меня убьют на родине, – выпалил вдруг Гумилев. – Убьют тогда, когда я буду готов к великим свершениям.

– А вы политик? – осведомился Браккато.

Гумилев качнул головой и ответил:

– Нет.

– Полководец?

– Тоже нет.

Итальянец усмехнулся.

– О каких же великих свершениях идет речь?

– Я пишу стихи, – ответил Гумилев. – И пытаюсь достичь в этом совершенства. Но, скорее всего, не успею.

Наконец Николай Степанович отдышался, и мужчины двинулись дальше.

С полчаса они шли молча. Потом Гумилев принялся что-то тихонько бормотать себе под нос. Браккато, обладавший тонким слухом, услышал следующее:

Юный негр восседал на персидских коврах
В полутемной неубранной зале.
Точно идол, в браслетах, серьгах и перстнях.
Лишь глаза его дивно блистали.
Вплоть до моря он славен своим колдовством…

Поняв, что это стихи, итальянец отвернулся. К стихам он был равнодушен. По крайней мере сейчас, когда на горизонте маячили более захватывающие перспективы.

2
Москва, март 1921 года

Скверное зрелище представляла собой Москва в этот мартовский день. С неба сыпался дождь, перемешанный с мокрым снегом. Промокших людей и лошадей обдувал холодный ветер, под ногами чавкало и скользило. Мокрых лошадей стегали по понурым спинам сердитые извозчики. Милиционеры ходили по улицам с поднятыми воротниками и, поводя озябшими плечами, поглядывали на прохожих, как дворовые псы на чужаков.

Улицы тонули в серой сумеречной скверне. Лишь в окнах ресторанов и пивных призывно горели желтые лампочки.

В одной из пивных, расположенной в самом центре Мясницкой улицы, шел напряженный разговор, беспрестанно подогреваемый пивом и водкой. Трое мужчин, прочно и надолго занявшие ближайший к окну столик, страстно о чем-то беседовали.

Один был коренастый, светловолосый, со скуластым и слегка одутловатым, словно только что вынырнул из похмельной спячки, лицом. Второй – худощавый шатен. Лица третьего было толком не разобрать из-за надвинутой на глаза широкополой шляпы. Этот был усат и широкоплеч и говорил по-русски с небольшим акцентом.

Сжав в руке стакан с пивом, скуластый, которого звали Сергей Есенин, хрипло и азартно говорил, поглядывая на собеседников голубыми, мутноватыми от выпитой водки глазами.

– Еще Достоевский предупреждал: «жид погубит Россию»! – яростно говорил он. – Не читали? Так надо было читать! Кто сидит в правительстве? Троцкий, Зиновьев, Каменев, Свердлов, Луначарский! Из двадцати народных комиссаров девятнадцать – евреи! Остался один, и тот не русский, а грузин.

– Это кто? – поинтересовался итальянец.

– Разбойник с большой дороги, – небрежно ответил Есенин. – Называет себя Сталиным, но на самом деле Джугашвили. Слишком слабая фигура, на доске не устоит. Эх, да что там наркомы, – горестно проговорил вдруг Есенин. – Сам Ленин кто? Еврей! Девичья фамилия его матери – Бланк! Вот и рассуждай после этого.

Худощавый шатен, которого звали Алексей Ганин, горячо и пьяно кивал в такт словам приятеля. Время от времени он порывался что-то сказать, но тут же замолкал, как бы впадая в свирепую задумчивость, поэтому слова Есенина были обращены в первую очередь к усатому гражданину в широкополой шляпе.

– Вы вот сказали, что вы итальянец, потомок гордых римлян, – сказал Есенин. – Ваша империя развалилась, правильно?

– Неправильно, – возразил усач. – Но развалилась.

– Ну вот! – кивнул Есенин. – А скоро развалится и наша! Россия повержена в прах и бесславие, паразиты и жуки источили ее. Вся эта паразитическая сволочь тайно и явно распродает наше великое достояние. Подумать только – несколько ушлых жидов распоряжаются всеми сокровищами России! Распродают их налево и направо – чужого-то не жалко. А нас, русских людей, они презирают и ненавидят. Алеша, скажи ему!

– Точно, – подтвердил Ганин, хмуря брови. – Нужно срочно принимать меры. Иначе России как государству придет конец, а русский народ ждут нищета, экономическое рабство и перерождение.

– Перерождение? – переспросил усатый итальянец. – Отчего же они переродятся?

– Известно отчего, – хмуро ответил Ганин. – Если всех лучших сынов России евреи перестреляют, то кто будет детишек рожать? Трусы и предатели. Хороши же мы, русские, будем через пятьдесят лет.

Усатый хмыкнул.

– Что же вы предлагаете – убивать евреев? – поинтересовался он.

– Убивать, – горячо согласился Есенин. – Но, конечно, не всех. Среди них тоже попадаются приличные людишки. Но те, что нынче у власти, вся эта пархатая бешеная свора в кожанках… – Есенин икнул и поморщился. – Алеша прав, когда предлагает решительные действия!

В самом углу заведения сидел рослый детина с мощной шеей и толстым лицом. От говорящих его заслоняла ободранная ширма, невесть зачем поставленная хозяином пивной. На вид детине было лет тридцать или чуть больше. Детина этот обладал поразительным слухом, и от него не укрылось ни одно слово, сказанное Есениным и его собеседниками.

– И что же, – продолжал допытываться усатый итальянец, – многие русские так думают?

– Многие! – заверил его Есенин. – Почти все! А почему вы усмехаетесь?

– Да я вот подумал, что евреи правы, когда вас ненавидят, – сказал итальянец.

Есенин подозрительно прищурил светлые глаза:

– Почему ж это?

– А каково им жилось еще несколько лет назад? Черта оседлости, погромы. Русские унижали их, били по лицу, таскали за пейсы. За что им любить русский народ и русскую империю? Нынешняя власть освободила их, как освободила крестьян и пролетариев. Вы же читали Библию? А там прямо написано – последние станут первыми. Вот они и стали.

Есенин посмотрел на него сурово.

– Что ты евреев с пролетариатом сравниваешь? – гневно проговорил он. – Это разные вещи, понял?

Итальянец усмехнулся:

– Понял-понял. Вам, господа, нужен свой Муссолини.

– Кто? – не понял Есенин.

– Бенито Муссолини, – повторил итальянец. – Тоже ненавидит евреев и собирается смести сионизм с итальянской земли. Мы с ним когда-то дружили. Славный парень и женщинам нравится. Два года назад организовал боевую дружину из бывших фронтовиков. Теперь собирается покорить Рим и наложить руку на всю Италию.

– Алеш, ты слышал о таком? – поинтересовался у приятеля Есенин.

Ганин кивнул:

– Да. Он еще себя фашистом называет.

– Кем-кем?

– Это от итальянского fascismo, – пояснил итальянец. – Значит – объединение, союз.

– Союз? – Есенин медленно и хищно осклабился. – У нас вот тоже Союз! Союз меча и орала. Орала, орала и дооралась. – Он хрипло хохотнул и сгреб со стола кружку.

Итальянец посмотрел, как он пьет, и сухо уточнил:

– Вы ведь, кажется, литератор?

– Когда кажется, креститься надо, – ответил Есенин. – Я поэт. И Алешка Ганин тоже поэт.

– Я русских литераторов мало знаю, – посетовал итальянец. – Вот разве что одного. Мне с ним приходилось встречаться в Африке. Зовут Николай Гумилев. Слыхали о таком?

Ганин пренебрежительно фыркнул:

– Позер и эстет. А поэт неважный.

– Мы с ним мало пересекались, – сказал Есенин рассеянно. – Виделись в «Бродячей собаке» пару раз.

– А зачем он в Африке? – пьяно поинтересовался Ганин. – Бежал, что ли?

– Да нет, – ответил итальянец. – Это давно было. Лет семь или восемь тому назад. Он тогда, помнится, племя африканских магов искал. Все хотел научиться с их помощью будущее прорицать.

– Ну и как? – насмешливо поинтересовался Ганин. – Прорицал?

Усач хотел ответить, но в это время Есенин яростно и желчно проговорил, обращаясь неизвестно к кому:

– Народ гибнет, а им плевать! Дай им волю – они бы всех голодом заморили! Меньше в России народу – меньше проблем. Алеш, кто это сказал: «Жаль, что у Франции не одна шея, не то б я ее перерубил одним махом»?

– Какой-то Людовик, – ответил Ганин. – Так что там Гумилев? – вновь обратился он к итальянцу. – Он нашел магов? Узнал, что будет с Россией через сто лет?

– Узнал, – спокойно ответил итальянец. – Но пророчества колдунов весьма расплывчаты. Однако они сумели предсказать, что власть в России сменится через несколько лет. И она сменилась.

– Ну, это и без их предсказаний было понятно, – разочарованно протянул Ганин. – Вот если бы они предсказали, когда всему этому придет конец…

– Придет, – тихо сказал итальянец.

– Когда же? – так же тихо поинтересовался Ганин.

– Через семьдесят лет.

Ганин и Есенин переглянулись.

– Чепуха, – поморщился Ганин. – Власть жидов не продержится так долго. Русские люди не потерпят. Мы, конечно, долго запрягаем, но не настолько.

– Я вам говорю только то, что узнал от Гумилева, – пожал плечами итальянец.

– Врун ваш Гумилев, – сердито сказал Есенин. – А эти его африканские черти – просто болваны. Так ему и передайте при встрече.

– Я с ним уже семь лет не виделся, – возразил итальянец, вытирая пальцем пропитавшиеся пивом усы. – Вы его скорее встретите.

– Мерзавцы! – рявкнул вдруг Есенин хмельным голосом. – Убийцы русского народа! От боли за родину в груди жжет!

Он отхлебнул пива, взял с тарелки кусок сушеного, подернутого белой плесенью мяса и швырнул в рот. Пожевал, поморщился, плюнул на пол и проворчал:

– Как можно кормить русского человека такой дрянью?

Ганин пьяно засмеялся.

– Да уж, это тебе не омары Крез и раки бордолез! А русский человек и не такую дрянь ел. Случалось, что он сам себя вынужден был по частям сжирать, чтобы с голоду не помереть. Я сам это видел в девятьсот третьем.

– Ты серьезно? – вскинул брови Есенин.

– Еще как. Мать показывала старика, который свою ногу сожрал.

– Врешь!

– Ни в жизнь, – твердо сказал Ганин. – Вот про такое – ни в жизнь. – Ганин достал из жилетного кармашка серебряные часы и, нахмурившись, посмотрел на циферблат. – Пора нам, Сереж.

– Куда еще?

– У тебя выступление через двадцать минут.

– Где?

– В «Пегасе».

– А, черт, запамятовал совсем.

Есенин допил пиво, и они с Ганиным поднялись. Есенин швырнул на стол деньги.

– Тут много, – сказал он итальянцу. – Хватит оплатить счет и еще останется. Выпейте за наше здоровье, синьор Браккато.

Поэты вышли из пивной в дождливые сумерки, и итальянец остался за столиком один.

3

Впрочем, в одиночестве он сидел недолго. Из-за ширмы вышел и приблизился к столику небрежной походкой молодой, высокий, плотный человек с толстым лицом и глазами навыкате.

– Можно? – спросил он, кивнув на свободные места.

– Присаживайтесь, – ответил усатый итальянец, глянув на незнакомца из-под широкополой шляпы.

Тот уселся, брякнул на стол кружку с пивом и прямо посмотрел на итальянца.

– Меня Яков зовут, – представился он. – Прошу прощения за любопытство… Это с вами не Есенин давеча сидел?

– А вы почему интересуетесь? – спросил итальянец, прищуривая серые глаза.

– Поэзию люблю, – просто ответил Яков. – Восторгаюсь и все такое. Имею привычку подавать поэтам книжки на подпись. Но тут с собой не нашлось.

– Сочувствую, – усмехнулся итальянец.

– Стало быть, все-таки Есенин? – Яков тоже усмехнулся.

– Стало быть, так, – спокойно констатировал итальянец и отхлебнул пива.

– А вы, я извиняюсь, тоже поэт будете или как? – продолжил расспрашивать Яков.

– Возможно, – ответил итальянец уклончиво. – Только я не так известен, как господин Есенин. И стихов своих не издаю.

– Понимаю, – солидно кивнул Яков. – Не хотите тешить слух современным профанам. Рассчитываете на понимание и оценку потомства. Уважаю ваши взгляды.

Итальянец оторвался от пива и удивленно посмотрел на верзилу.

– Мне нравится, как вы это сформулировали, – весело сказал он. – Пожалуй, мне стоит угостить вас пивом.

– Напротив, – возразил Яков. – Это мне следует вас угостить. Вы какое пиво предпочитаете – темное или светлое?

– Я предпочитаю пиво с водкой, – ответил итальянец.

– Как это? – удивился Яков.

Итальянец улыбнулся, видя его удивление.

– Просто, – ответил он. – Берете кружку с пивом и добавляете туда немного водки. Получается замечательный коктейль. Этому меня один немец научил.

– Что немцу хорошо, то русскому смерть, – сказал Яков. – Но раз вы желаете… Официант! – крикнул он, оборачиваясь.

Официант в грязном фартуке тотчас нарисовался перед столиком.

– Чего изволите?

– У вас тут водку подают? – спросил у него Яков.

Официант снисходительно улыбнулся:

– А как же-с. И водку, и пиво. А есть такие, что портвейн заказывают, так мы и его подаем.

– Две кружки пива и водку в самой малой таре.

Официант поклонился, испарился, а через минуту возник снова. Он выставил на стол кружки с пивом и крохотный графинчик с водкой, больше похожий на аптечную склянку.

Официант удалился, и итальянец тотчас выплеснул водку в пиво.

– За русскую поэзию! – провозгласил Яков, поднимая кружку.

– За русскую поэзию, – согласился итальянец.

Мужчины выпили, крякнули, отерли рукавами губы. Яков достал сигареты, предложил итальянцу. Тот взял сигарету и сунул ее под усы. Прикурив от спички, собутыльники откинулись на спинки стульев и принялись меланхолично пускать дым в потолок.

Первым молчание прервал Яков.

– Я прошу прощения, – вежливо начал он. – Когда вы беседовали с Есениным, в вашем разговоре промелькнула фамилия Гумилев. Я не ослышался?

– Не ослышались, – ответил итальянец.

– Я знаю его стихи, – сказал Яков. – И они замечательны. Вся эта африканская экзотика… Жирафы, леопарды… А вы что же, близко с ним знакомы?

– Был когда-то.

– Может, путешествовали с ним? – улыбнулся добродушно Яков.

– Может, и путешествовал.

– Как интересно! – заметно оживился Яков. – Я, вы знаете, всю жизнь мечтал о путешествиях, о дальних странах, каравеллах и шебеках, о заморских красавицах! Вы, наверное, много повидали?

– Да уж повидал, – ответил итальянец и, с остервенением оторвав зубами кусок вяленого соленого мяса, заработал мощными челюстями.

Дождавшись, пока итальянец отхлебнет из своей кружки, Яков продолжил разговор:

– А правда ли говорят, что господин Гумилев встречал в Африке колдунов?

Итальянец прищурил на верзилу глаза и подозрительно осведомился:

– Это кто же вам такое сказал?

– Так, – пожал плечами Яков. – Говорят люди.

– Не слушали бы вы все, что говорят, – заметил на это итальянец и хорошенько приложился к кружке.

Яков внимательно за ним наблюдал.

Когда итальянец поставил кружку на стол, взгляд у него был мутным и недовольным. Он тряхнул головой, пытаясь сосредоточиться, потом несколько раз моргнул и поднял на Якова растерянные глаза.

– Что-то я… – хрипло пробормотал он, но оставил фразу незаконченной. Рот его приоткрылся, по нижней губе стекла на стол нитка слюны.

Яков подался вперед, навалившись на стол локтями, вперил в итальянца властный взгляд и твердо спросил:

– Ваше имя?

– Петруччио… Браккато…

– Когда вы путешествовали с Гумилевым?

– В тринадцатом… – пробормотал итальянец.

– Он действительно нашел племя колдунов?

– Да.

– Выпейте еще пива, – приказал Яков.

Браккато послушно взял кружку и равнодушно, как механическая машина, влил в себя несколько глотков.

– Вот так, – кивнул Яков, когда итальянец поставил кружку на стол. – А теперь отвечай: Гумилев записывал свои впечатления в дневник?

– Да, – ответил Браккато, глядя на верзилу мутными, ничего не выражающими глазами.

– И о колдунах писал?

– Писал.

– Вы читали его дневник?

Браккато отрицательно качнул головой.

– Нет. Но… кое-что он мне пересказывал.

– Что именно?

– Он говорил о… о конце света.

– И когда же это произойдет?

– Этого он мне не открыл, – ответил итальянец. Он снова тряхнул головой, и по лицу его пробежало что-то вроде быстрой волны. Внезапно взгляд итальянца прояснился, он изумленно уставился на Якова и хрипло пробормотал: – Что это? Что со мной такое?

Яков вздохнул и поднялся со стула.

– Мне пора идти, – сказал он печально.

– Вы! – проговорил вдруг Браккато, яростно сверкнув серыми глазами. – Что вы со мной…

Яков быстро наклонился к итальянцу. Со стороны могло показаться, что он, прощаясь, поцеловал своего доброго знакомца в щеку. Затем верзила выпрямился, быстро вышел из-за стола и зашагал к выходу. Тихо звякнул дверной колокольчик, и Яков растворился в дождливой тьме.

Браккато остался сидеть за столом. Голова его склонилась на грудь, плечи обмякли. Из груди итальянца торчала деревянная рукоять охотничьего ножа.


Глава 5
Шесть гробниц
Москва, март 2001 года

1

Дверь открыла высокая стройная девушка в темном платье, застегнутом до самого подбородка. Голова девушки была обмотана светлым шелковым платком-хиджабом. На худом бледном лице огромными черными блюдцами сверкали глаза.

Увидев перед собой блондинку в очках и священника в рясе, девушка пришла в замешательство.

– Добрый день! – поприветствовала ее Женя Гранович. – Мы хотели бы встретиться с господином Рашидовым. Он дома?

– Фарук Маратович дома, – ответила девушка тихим, невыразительным голосом. – Если вы согласны немного подождать, я схожу и узнаю, может ли он вас принять.

Женя посмотрела на дьякона:

– Мы согласны?

– Вполне, – кивнул отец Андрей.

– Мы согласны, – сказала Женя девушке.

Та кивнула и прикрыла дверь, оставив гостей томиться в подъезде.

– Вероятно, это и называется восточным гостеприимством, – иронично предположила Женя.

Ответить дьякон не успел, потому что дверь снова открылась и девушка проговорила своим ровным, невыразительным голосом:

– Входите. Фарук Маратович ждет вас.

Востоковед Фарук Маратович Рашидов оказался худощавым мужчиной неопределенного возраста. Невысокий, с длинной, кадыкастой шеей и тощими желтыми пальцами, которые находились в беспрестанном движении. Высокий лоб антрополога был обтянут сухой желтоватой кожей; когда он поворачивался, становились видны гладкие, словно вылепленные из желтого пластилина, виски. Ежик темных, с проседью волос, крупный худой нос, тонкие губы и выпуклые глаза в коричневых, как у собаки, прожилках.

Фарук Маратович сидел в старинном кресле с высокой резной спинкой, положив руки на подлокотники. Орнамент на спинке кресла был восточный, витиеватый.

– С кем имею честь? – вежливо поинтересовался Фарук Маратович, с любопытством глядя на гостей.

– Я – дьякон Андрей Берсенев, – представился дьякон. – А мою спутницу зовут Евгения Гранович. Она студентка юридического факультета. Мы звонили вам весь день, но ваш телефон не отвечал. Поскольку дело у нас важное, мы решились навестить вас без предупреждения.

– Гм… – Рашидов откинулся на спинку кресла и слегка подвигал плечами, разминая затекшие мышцы. – Сидячая работа когда-нибудь меня доконает, – пожаловался он. – А вы садитесь, друзья мои, садитесь.

Антрополог указал гостям на кожаный диванчик прямо напротив себя. Когда они уселись, он вежливо осведомился:

– Что за неотложное дело привело вас ко мне?

Голос у Рашидова был тихий и глуховатый, и он как нельзя лучше соответствовал его испещренным прожилками грустным глазам старого дога.

– Писатель Антон Вершинин порекомендовал нам встретиться с вами, – сказал отец Андрей.

Фарук Маратович улыбнулся:

– Антон Вершинин? Как же, как же. Хороший человек с плохим характером. Как он поживает?

– Неплохо, – ответил дьякон. – Фарук Маратович, мы…

Рашидов жестом остановил его, взглянул на девушку в хиджабе и попросил:

– Фатима, принеси нам, пожалуйста, зеленого чая с травами и сладостей!

Девушка поклонилась и вышла из гостиной.

– Это ваша родственница? – спросила Женя.

– Это моя младшая сестра, – ответил Рашидов.

– Симпатичная девушка.

Фарук Маратович усмехнулся:

– Да. Но только не говорите ей об этом.

– Почему?

– Не хочу, чтобы она загордилась и бросила меня, – с лукавой улыбкой сказал Рашидов. – Я отвык жить один.

– Надеюсь, вы ее не силой тут держите?

– Силой? – Рашидов вскинул черные брови. – Как вы себе это представляете? Фатима – сильная, самостоятельная девушка, а я – книжный червь, способный заблудиться даже в собственной квартире.

Рашидов поморщился и потер пальцами виски.

– Похоже, погода поменяется, – сказал он страдальческим голосом. – Что там на улице? По-прежнему сыро?

– Да, – ответила Женя. – И дождь накрапывает.

– Я так и знал, – грустно проговорил Рашидов. – И дождь плохо, и в смене погоды ничего хорошего нет. Замкнутый круг.

– Вы плохо себя чувствуете? – поинтересовался отец Андрей.

– Как всегда, – грустно улыбнулся Рашидов. – Я редко выхожу из дома из-за постоянных мигреней. – Он вздохнул и перевел взгляд на Евгению. – Милая девушка, вы знаете, что такое мигрень?

– Головная боль, – ответила Женя.

– Головная боль, – повторил за ней Фарук Маратович. – Как все просто – головная боль. Нет, милая, это не просто боль. Представьте себе, что у вас есть невидимый враг. И этот враг постоянно стоит у вас за спиной. В руках у него молоток и гвозди. Время от времени он начинает вбивать эти гвозди вам в голову. Обычно вот сюда – в лоб. – Рашидов ткнул себя сухим пальцем в левую часть лба. – А когда у него остаются лишние гвозди, он опускается ниже и вбивает эти гвозди прямо в глазное яблоко. Дьявольски неприятное ощущение!

Фарук Маратович по-прежнему смотрел на Женю своими темными собачьими глазами. Женя не знала, что на это сказать, и взглянула на дьякона, ища у него поддержки.

– Я вас понимаю, – сказал отец Андрей. – Но в наше время аптеки забиты разнообразными средствами от головной боли. Неужели ничего не помогает?

– Может быть, – проговорил Рашидов, медленно переводя взгляд на дьякона. – Может быть, помогают. Но я не пользуюсь таблетками.

– Почему?

– Это запрещенное оружие. Я предпочитаю воевать с врагом тем, что дал мне Аллах.

– И что же это? – поинтересовалась Евгения.

– Терпение, – грустно ответил Рашидов. – Терпение и еще – пальцы. Я массирую голову пальцами. Все сильнее и сильнее. Боль растекается по всей голове, и моя мигрень становится в этом море боли маленьким пульсирующим островом. И так до тех пор, пока волна боли не смоет этот остров. Тогда я прекращаю массаж, раскуриваю трубку с танжерскими травами и жду, пока море боли обмелеет.

Женя смотрела на востоковеда с жалостью.

– И из-за мигрени вы всю жизнь сидите в четырех стенах? – спросила она.

Фарук Рашидович вздохнул и покачал головой:

– Нет, не всю жизнь. До двадцати двух лет я был абсолютно здоров. – Внезапно Рашидов мягко улыбнулся Жене. – Милая девушка, я вижу в ваших глазах участие. Я повел себя недостойно, рассказывая вам о своей болезни. Выпейте зеленого чая и простите меня.

– Вам не за что извиняться, – сказала Евгения. – Мой отец тоже страдал мигренями. Но ему обычно помогали цитрамон и тугая повязка на лоб.

– В схватке с болью каждый выбирает свое оружие, – проговорил востоковед обреченным голосом.

Он откинулся на спинку кресла, достал из ящика письменного стола кривую трубку и картонную упаковку с табаком.

– Я почти не выхожу из дома, – снова сказал Рашидов, неторопливо набивая трубку. – Но по понедельникам я вынужден выбираться из своей норы. У меня контракт с Гуманитарным университетом. Раз в неделю я читаю там лекции для молодых оболтусов, которым глубоко плевать и на науку, и на религию, и на вашего покорного слугу. Я не хочу ругать современную молодежь, но она совершенно не похожа на наше поколение. Вот вы, например, милая девушка… – Рашидов поднял на Женю взгляд. – Что вас заботит? Ради чего вы готовы отдать жизнь?

Женя нахмурилась и поправила пальцем очки.

– Это слишком интимный вопрос, – сказала она.

– То-то и оно, – вздохнул Рашидов. – Мы не стыдились рассказывать о своих целях. Мы заявляли о них вслух. Даже когда нас об этом не просили, – с грустной улыбкой добавил Фарук Маратович.

В комнату вошла Фатима. Она поставила на стол поднос с чаем и сладостями и вышла.

– Угощайтесь, – сказал Рашидов, обводя рукой стол. – Кушайте на здоровье.

Женя взяла чашку, поднесла ее к лицу, понюхала, зажмурила глаза и пробормотала:

– Пахнет просто божественно!

– На вкус это еще лучше, – заверил ее антрополог. – Дьякон, а вы что же? Угощайтесь-угощайтесь!

Отец Андрей послушно взял чашку. Фарук Маратович подождал, пока дьякон сделает глоток, и с улыбкой поинтересовался:

– Ну как?

– Очень вкусно, – ответил отец Андрей.

– Ну вот, – кивнул Рашидов. – Я рад, что вам понравилось. Ну а теперь мы с вами можем поговорить о деле. Я весь внимание.

Фарук Маратович затянулся трубкой, выпустил облачко дыма и выжидательно склонил голову набок. Отец Андрей поставил чашку на блюдце, взглянул антропологу в глаза и спокойно проговорил:

– Мы пришли поговорить с вами о Гробе Господнем.

– О Гробе Господнем? – повторил Рашидов удивленно. – Отец Андрей, а вы уверены, что вам нужно говорить об этом именно со мной?

– По словам Вершинина, вы занимаетесь поисками Гроба Господня уже много лет, – сказал дьякон. – Мы бы хотели узнать, как продвигаются ваши поиски?

– Вижу, слава о моих подвигах идет впереди меня, – недовольно произнес Рашидов. – Но вы немного опоздали. Я давно оставил поиски. Я теперь серьезный академический ученый. Читаю лекции, печатаюсь в научных журналах. Альтернативные версии истории меня больше не интересуют.

– Можно узнать почему? – спросила Женя.

Антрополог посмотрел на нее грустным взглядом.

– Я не гожусь в герои, – сказал он. – А чтобы идти наперекор всеобщему мнению, нужно быть героем. И не просто героем, а героем-одиночкой. – Рашидов затянулся трубкой, выдохнул дым и посмотрел, как он расплывается в воздухе. – Благо бы упорство вознаграждалось, но ведь нет. Герой-одиночка всегда остается в дураках. Современники его не понимают, общественное мнение осуждает, профессионалы смотрят на него со снисходительным презрением. Кстати, у вас чай остывает.

Дьякон и Женя послушно взялись за свои чашки. Рашидов пососал трубку и вдруг спросил, прищурив темные глаза:

– Ваш приход связан с исчезнувшим трупом генетика Абрикосова, не так ли?

Лицо Жени вытянулось от удивления. Рашидов улыбнулся.

– Милая девушка, я видел по телевизору сюжет о расследовании этого жуткого похищения. Там показывали следственно-оперативную группу. И ваше очаровательное лицо тоже попало в кадр.

Женя звякнула чашкой о блюдце и сердито проговорила:

– Вот за это я и не люблю журналистов!

Рашидов улыбнулся и хотел что-то сказать, но вдруг осекся, болезненно поморщился и потер пальцами виски.

– Погода меняется, – пробормотал он. – Определенно меняется… Будет гроза. Большая гроза.

– Если вы не можете сейчас говорить – мы придем в другой раз, – осторожно произнес отец Андрей.

– Нет-нет, – быстро сказал Рашидов. – Я рад буду побеседовать на эту тему. Однако мне было бы удобнее, если бы вы сами задавали мне вопросы. И, пожалуйста, не подходите к теме издалека, это слишком утомительно. Задавайте прямые вопросы.

– Что ж… – Отец Андрей поставил чашку на блюдце, посмотрел антропологу в глаза и сказал: – Мы хотим поговорить о клонировании Агнца.

Трубка застыла у губ Фарука Маратовича.

– Вас интересует агнец? Но человек уже клонировал агнца. Ведь агнец – это всего-навсего овечка. Кто не знает овечку Долли!

– Я говорю об Агнце в библейском смысле этого слова, – возразил дьякон.

Во взгляде Рашидова мелькнуло страдание, какое должен испытывать слабый человек, который вдруг осознал, что сам навлек на себя беду и беда эта уже неотвратима.

– Так-так… – пробормотал Фарук Маратович и для чего-то посмотрел на дымящуюся трубку, словно искал у нее поддержки. – Значит, вас интересует…

– Нас интересует Иисус Христос, – резко сказала Женя, которой надоела вся эта «ходьба вокруг да около».

Веки Рашидова дрогнули. Он нахмурился и растерянно потер мундштуком трубки нижнюю губу.

– Ясно. Но… что именно вы хотите узнать?

Дьякон хотел ответить, но Женя его опередила.

– Для клонирования Христа нужен генетический материал, – выпалила она. – Где его можно взять?

– Интересный, хоть и жутковатый вопрос. – Фарук Маратович натянуто улыбнулся. – Но я вам на него отвечу. Клонировать Иисуса действительно можно. Во-первых, есть Туринская плащаница, а на ней – капли крови Спасителя. Можно попытаться выделить из этих капель исходный материал для клонирования. Существует также платок с головы Христа, так называемый сударь. Он хранится в кафедральном соборе испанского города Овьедо. На нем также остались капли крови. Еще можно попытаться добыть копье, которым был заколот Иисус, и соскоблить молекулы крови с его наконечника.

– Но для этого нужно быть уверенным в подлинности всех этих предметов, – возразила Женя.

Фарук Маратович лукаво прищурил глаза.

– Имея время и деньги, это несложно, – сказал он. – Один мой друг… такой же чудак и искатель артефактов, как я… проделал большую работу в этом направлении.

– О ком вы говорите? – поинтересовался отец Андрей.

– Его имя вряд ли вам о чем-нибудь скажет. Он не ученый. Он скорее авантюрист-романтик. Много лет назад мы с ним учились на одном факультете и вместе защищали кандидатскую. Одну на двоих.

– И какую работу он проделал? – нетерпеливо спросила Женя.

Рашидов перевел на нее взгляд.

– Он нашел спонсора. Очень богатого человека. И с его помощью исследовал Туринскую плащаницу. Это было несколько лет назад.

– Я не слышал о подобном исследовании, – нахмурившись, сказал отец Андрей.

– Это исследование не афишировалось, – произнес Фарук Маратович. – Спонсор моего друга – частное лицо, и действовал он в своих частных интересах.

– Кто он? – спросила Женя.

Рашидов вздохнул и отрицательно покачал головой:

– Этого я не знаю. Исследование было неофициальным. Насколько я понимаю, провести его помогли большие деньги.

– И какие выводы ваш приятель сделал на основе изучения Туринской плащаницы? – осведомилась Женя.

Рашидов на несколько секунд задумался, затем решительно тряхнул головой.

– Думаю, я смогу вам показать. Но при одном условии. Дайте мне слово, что никому не расскажете о документе, который я вам покажу.

Дьякон и Женя переглянулись.

– Мы никому не расскажем, – заверил ученого отец Андрей.

– Никому, – подтвердила Женя.

Фарук Маратович изучающе взглянул им в глаза, хмыкнул, открыл ящик стола и достал листок бумаги, испещренный компьютерным петитом.

– Это заключение судмедэксперта, – пояснил Рашидов.

Женя взяла листок и стала читать вслух.

АНАЛИЗ ОБЪЕКТА ИХ147569

Волосы в беспорядке. Присутствуют небольшая борода и усы. Кровоподтек на лбу в виде арабской цифры 3. Правый глаз закрыт, левый слабо приоткрыт. Над левой бровью капля крови. Нос ориентальной расы. Глаза близко посажены. Носовая кость перебита от удара с левой стороны. С левой стороны лицо над скулой разбито, имеются следы отека. Очертания рта четкие. Подбородок ярко очерчен. Справа на нем пятно от крови. Изображение лица асимметрично, мышцы после смерти неодинаково сократились.

Плечи приподняты. Руки сверху мало видны, но от локтей – ясно. Левая рука лежит на правой. На руке пониже запястья большое пятно от раны. Ясно видны четыре пальца этой руки. Бедра видны отчетливо, заметны очертания мускулов. Также видны и ноги. Раны на ногах в тех же местах, что и на руках, и того же типа.

В проекции сзади ясно отпечатались голова, спина и бедра. Ноги видны почти до колен, затем – перерыв; видны икры, и снова перерыв над ахилловым сухожилием. Ступни опущены, пятки ярко очерчены. Все тело отпечаталось в пропорциях абсолютно верных.

Раны реальны во всех своих деталях: на висках и на лбу коричневые пятна – сгустки запекшихся капель крови. На правой стороне груди пятно от раны между ребер, окружностью в 4,5 см.

Оба запястья темные, обильно орошены кровью от сквозных ран. Кровь стекала по рукам по направлению к локтям. Гвоздь был вбит в центре запястья, между костей. Раны на ногах видны обе. Очертания их очень четкие, так как кровь запеклась задолго до прикосновения полотна. Рост ИХ147569 около 180 сантиметров, вес 79–80 килограммов. Возраст – от 30 до 45 лет.

Женя оторвала взгляд от страницы и посмотрела на Рашидова. Он сидел вполоборота, глядел в окно и посасывал свою трубку. Женя перевела взгляд на отца Андрея. Дьякон был мрачен и угрюм.

Евгения снова опустила взгляд на страницу и продолжила читать.

Вдоль всей спины и таза ИХ147569, на предплечьях рук и ногах видны 98 следов от бича или плетки. В области головы видны множественные отпечатки маленьких, но глубоких ранок. Их около трех десятков.

Кровопотеря ИХ147569 вызвала обезвоживание организма. Удары бичом по грудной клетке – разрыв альвеол легких. Они были заполнены плевральной жидкостью. Распятому приходилось подтягиваться на пробитых руках, чтобы сделать вдох. Однако смерть наступила не от удушья и не от травматического шока. От невероятного напряжения порвалась сердечная сумка. Плевральные воды и лимфа смешались с кровью, заполнили грудь. Рана в сердце колющим предметом была нанесена уже после того, как оно перестало биться: кровь и околосердечные воды из раны на боку истекали без пульсации.

Повышенное содержание билирубина в крови ИХ147569 свидетельствует о том, что он умер в состоянии стресса. Группа крови – IV (АВ). Пол, судя по набору хромосом в лейкоцитах, мужской.

– Это все? – спросила Женя.

Фарук Маратович вздрогнул и посмотрел на девушку. Затем вздохнул и грустно произнес:

– Из того, что есть у меня, – да. Я не участвовал в исследовании. Более того, узнал о нем почти случайно.

– Но это описание ничего нам не дает, – пожала плечами Евгения. – Нам нужно знать, достаточно ли этого генетического материала для клонирования… объекта ИХ147569?

– Вы правы, – сказал Фарук Маратович. – Время не щадит человеческую кровь. Даже если это кровь Божьего Сына. Цепочка ДНК в молекулах крови может быть разрушена. Поэтому, чтобы действовать наверняка, тут нужна не плащаница, а нечто другое.

– Что именно? – прямо спросила Женя.

Рашидов облизнул пересохшие губы и хрипло проговорил:

– Я говорю о самой очевидной вещи. Зачем платки и копья со следами крови Спасителя, если можно эксгумировать его тело?

2

Женя беспомощно посмотрела на отца Андрея, но тот молчал, подперев щеку ладонью и угрюмо глядя в пол.

– Это нелепо, – сказала Женя, вновь поворачиваясь к антропологу. – Вы говорите о теле Иисуса как об очевидной вещи. Но ведь никакого тела не существует. Иисус умер и через три дня воскрес. И тело его осталось при нем. Оно преобразилось!

Фарук Маратович посмотрел на потухшую трубку и пожевал губами.

– Милая девушка, – нервно начал он, – если вас устраивает библейская версия, то вам незачем было сюда приходить. А если нет… Дьякон, а вы почему молчите? Вам тоже кажутся нелепыми мои слова?

– У меня есть своя точка зрения на этот вопрос, и она сильно отличается от вашей, – ответил отец Андрей. – Но я пришел сюда слушать, а не спорить.

Рашидов облегченно вздохнул.

– А вы прирожденный дипломат, – сказал он. – И тем не менее я настаиваю на своей версии. Был ли Иисус Богом или нет – об этом мне ничего не известно. Возможно, он и вознесся на небеса. Я даже готов принять этот факт на веру. Но мне обидно думать о том, что на небеса отправилась не бестелесная субстанция, именуемая душой, а заурядное сочленение белков, именуемое телом. Это как-то некрасиво и… негигиенично.

– Было бы интересно выслушать вашу версию, – сказала Евгения, перенимая у дьякона дипломатичность. – Если, конечно, вы не против.

Рашидов посмотрел на нее благосклонно.

– Я не против, – просто сказал он. – А в моей версии нет ничего оригинального. Я считаю, что Иисус умер на кресте. Затем Иосиф Аримафейский снял его тело с креста и похоронил за свой счет. Позже Иисус действительно явился своим ученикам и матери, но вовсе не в телесном виде, а в виде бесплотного призрака.

Фарук Маратович прерывисто вздохнул, затянулся трубкой, но, поняв, что она потухла, нервно полез в карман халата за спичками.

Пока он заново раскуривал трубку, Женя и дьякон не проронили ни слова.

– Я не склонен к мистике, – снова заговорил Рашидов, слегка успокоившись. – Но если к людям являются умершие родственники, то они являются только в виде бестелесных субстанций. А если покойник пришел во плоти, то он уже не человек, а… зомби. В гниющей плоти мало проку. Бессмертна лишь человеческая душа. Таково мое мнение.

Фарук Маратович пыхнул дымом и выжидающе уставился на отца Андрея.

– Можно задать вам прямой вопрос? – поинтересовался отец Андрей спокойным голосом, хотя проступивший на щеках дьякона румянец давал ясное представление о смятении, в котором пребывала его душа.

– Задавайте, – разрешил Фарук Рашидович.

– Вы сами – лично – видели Его могилу?

Рашидов прищурил желтоватые веки и улыбнулся.

– Видел. Собственными глазами.

– А… – Дьякон сглотнул слюну. – Где и когда?

Щуря глаза от дыма, Рашидов протянул руку к стеллажу и взял толстую тетрадь в потертом переплете. Он положил ее на стол и принялся неторопливо ее листать. Отец Андрей и Женя напряженно следили за его рукой.

– Ага, нашел, – сказал Фарук Маратович примерно через минуту. – Вот, послушайте. Имеется шесть предполагаемых мест захоронения Иисуса Христа.

– Подождите секунду! – Женя быстро достала из сумки блокнот и ручку и приготовилась писать. – Продолжайте!

Фарук Маратович продолжил:

– Первое общеизвестно, это израильский Храм Гроба Господня. Считается, что он возведен на том месте, где в пещере лежало тело Христа. Второе место, – продолжил после паузы Рашидов, – находится в Турции, в окрестностях Стамбула. Это гора Бейкос на берегу пролива Босфор. Турки называют эту могилу «могилой пророка Иисуса Навина» и поклоняются ей как святыне. Многие нынешние историки уверены, что это истинная могила Христа.

Фарук Маратович оторвал взгляд от тетради, посмотрел на склонившуюся над блокнотом Евгению, улыбнулся и продолжил:

– Третье место – это «Сад могилы» в иерусалимском Старом городе. Версии о захоронении Иисуса в «Саду» придерживаются протестанты. Четвертое место расположено в Индии.

– В Индии? – удивленно переспросила Женя.

Антрополог кивнул:

– Да. Упоминания о некоем пророке Иссе встречаются во многих древних индийских трудах. Считается, что он пришел в Индию вместе с Марией Магдалиной. А умер неподалеку от столицы Кашмира, это место сейчас называется «Могила пророка». Считается, что эту могилу показывали русскому путешественнику Николаю Рериху.

Женя выслушала антрополога с интересом, потом хмыкнула и заметила:

– Не удивлюсь, если пятое место захоронения Иисуса находится в Японии.

– Так и есть, – грустно улыбнулся Рашидов. – На севере Японии, в деревне Синго, существует легенда, что вместо Иисуса Христа был распят его брат Иаков, а сам Спаситель сумел сбежать и вместе с другим братом, Иосифом, обосновался в Стране восходящего солнца. Легенда гласит, что Иисус женился на местной девушке и умер в возрасте ста шести лет. В деревне до сих пор живут его потомки.

– Интересно было бы с ними познакомиться, – насмешливо сказала Евгения. – Скажите, в их лицах наблюдается фамильное сходство с Иисусом?

– Вряд ли, – ответил Рашидов. – Есть и шестое место, – продолжил он. – Двадцать лет назад на него наткнулись строители при реконструкции жилого района Иерусалима – Восточного Талпиота. В полости, бывшей когда-то пещерой, они обнаружили десять каменных оссуариев с костями.

Фарук Маратович оторвал взгляд от тетради и снял очки.

– Вот, собственно, и все.

В блокноте Евгении появилась следующая запись:

ПРЕДПОЛАГАЕМЫЕ МЕСТА ЗАХОРОНЕНИЯ ОБЪЕКТА ИХ147569

1. ИЕРУСАЛИМ. ХРАМ ГРОБА ГОСПОДНЯ.

2. СТАМБУЛ. ГОРА БЕЙКОС.

3. ИЕРУСАЛИМ. СТАРЫЙ ГОРОД.

«САД МОГИЛЫ».

4. ИНДИЯ. СТОЛИЦА КАШМИРА.

5. ЯПОНИЯ. ДЕРЕВНЯ СИНГО.

6. ИЕРУСАЛИМ. РАЙОН

ВОСТОЧНЫЙ ТАЛПИОТ.

– Я назвал вам шесть мест, где гипотетически могут покоиться останки Спасителя, – улыбнулся Рашидов.

– Вы там были? – угрюмо спросил отец Андрей.

– Только в Иерусалиме, – ответил антрополог.

Женя, пробежав взглядом запись в блокноте, что-то прикидывала в уме. Через несколько секунд она подняла голову, откинула волосы с лица и с любопытством посмотрела на Рашидова.

– У меня просто нет слов, – сказала она. – Вы словно заранее подготовились к нашему приходу. Я потрясена.

– Спасибо за комплимент, – мягко отозвался Рашидов.

Евгения прищурила на востоковеда голубые глаза.

– А вообще-то вы страшный человек, господин Рашидов, – сказала она вдруг. – На месте отца Андрея я бы оторвала вам голову.

– Это точно, – кивнул востоковед и опасливо покосился на дьякона. Видя, что тот улыбается, антрополог засмеялся тихим, глуховатым смехом.

– Фарук Маратович, вы сказали, что побывали только в Иерусалиме. Почему же вы не посетили другие места? – поинтересовалась Женя.

Рашидов ответил не сразу. Некоторое время он сидел неподвижно, с отсутствующим взглядом, посасывая свою трубку. Потом медленно повернул к Жене печальное лицо и сказал:

– С моей мигренью особо не попутешествуешь.

– А как насчет вашего приятеля? – спросил отец Андрей. – Богатый спонсор наверняка оплатил его путешествия?

– Думаю, да, – ответил Рашидов. – Но, как я уже сказал, наши с ним пути разошлись.

– Мы можем с ним встретиться?

Женя заметила, как Рашидов, словно в нерешительности, прикусил мундштук трубки и сделал неопределенный жест.

– Не думаю, – пробормотал он.

– Почему? – быстро спросила Женя.

– Это очень грустная история. Я уже говорил вам, что мой друг был одержим идеей отыскать могилу Христа. Исследование Туринской плащаницы было всего лишь первым шагом на этом пути. Он хотел убедиться, что Иисус был настоящим человеком из плоти и крови.

– Убедился? – спросила Женя.

Рашидов кивнул:

– Да. Два года назад он отправился в экспедицию, предполагая посетить все шесть «могил» и тщательно исследовать их на месте. С тех пор я ничего о нем не знаю. – Фарук Маратович выдержал паузу, вздохнул и добавил: – Думаю, он погиб.

– Вы пробовали с ним связаться? – спросила Евгения.

– Конечно. Но его квартира пуста, телефоны не отвечают. Я отправлял ему письма по электронной почте, но все они вернулись назад. Адрес аннулирован.

Фарук Маратович вынул трубку изо рта, посмотрел на нее с неизъяснимой грустью и вдруг сказал:

– Уверен, что он нашел что-то важное. Он необыкновенный человек.

Рашидов снова вставил трубку в рот и, повернувшись вполоборота, посмотрел в окно долгим, задумчивым взглядом…

3

Фарук шел по широкому и гулкому коридору заброшенного дома, внимательно глядя на обшарпанные стены, на которых кое-где еще остались куски бежевых обоев. В некоторых местах штукатурка отлетела, и реечная решетка торчала из дыр, как хрупкие ребра огромного издыхающего существа. Впрочем, дом и был таким существом.

Эту игру придумал не Фарук, а его друг Иван. Иван был не таким, как Фарук. Красивое, вечно задумчивое, слегка высокомерное – вот каким было лицо друга. Он так же, как и Фарук, не дружил с однокурсниками, но если Фарук страдал от своего одиночества, то Ивану на это было наплевать. Иван пришел на факультет на втором курсе – перевелся из ВГИКа. Ничего общего с философским факультетом. Однако Иван с легкостью сдал экзамены, а потом с такой же легкостью стал лучшим студентом на курсе.

В аудиториях он ни с кем не общался, а на однокурсников смотрел так, словно их не видел. Многие читали в его взгляде высокомерие и заносчивость. Фаруку новичок тоже показался заносчивым, но вскоре – при более близком знакомстве – он узнал, что все обстоит гораздо сложнее. Иван и в самом деле не видел своих однокурсников. Во-первых, у него была ошеломляющая близорукость. Минус восемь или даже минус десять. При этом очков Иван не носил, считая их признаком слабости. А во-вторых, Иван был настолько занят собой и своими мыслями, что буквально не замечал окружающих.

Он бы и Фарука не заметил, если бы не один случай. Однажды, возвращаясь с занятий поздно вечером, Фарук нарвался на компанию хулиганов. Фарук был черноволос, вихраст и темноглаз, поэтому нет ничего удивительного в том, что бритоголовые приняли его за инородца.

Взяв Фарука в тиски, они прижали его к стене и готовы были разорвать на части. Поняв, что это конец, Фарук закрыл глаза. И вдруг услышал:

– Отойди от него!

Фарук открыл глаза и увидел новичка. Тот стоял перед компанией хулиганов, чуть склонив голову набок, в спокойной и небрежной позе.

– А тебе чего надо, чувак? – рявкнул на него бритоголовый хулиган. – Вали своей дорогой, а то и тебя отоварим.

Иван спокойно достал из кармана нож и выставил его перед собой.

– Еще шаг – и я воткну его тебе в глаз, – спокойно произнес он.

Бритоголовый остановился.

– Духу не хватит, – сказал он.

– Да ну? – С этими словами Иван размахнулся и всадил лезвие ножа себе в левую ладонь. Из ладони потекла на снег кровь. Иван выдернул лезвие из ладони и посмотрел на главаря бритоголовых.

– Ты по-прежнему думаешь, что у меня не хватит духу? – холодно поинтересовался он.

Хулиганы смотрели на окровавленную ладонь парня как завороженные.

– Не связывайся с ним, Дрон, – тихо сказал один из парней.

– Это ж псих! – поддакнул другой.

– Он себя прирежет, а мы по «мокрому делу» пойдем, – подтвердил третий.

Бритоголовый Дрон пристально всмотрелся в лицо Ивана и процедил сквозь зубы:

– Ладно, сука. Мы с тобой еще встретимся. Когда у тебя не будет ножа. Пошли, пацаны!

Бритоголовый повернулся и зашагал к метро. Черная стая рысью двинулась за ним.

Фарук перевел дух, поднял со снега папку и отряхнул ее.

– Спасибо, – сказал он новичку.

– Не за что, – ответил тот, спокойно глядя на Фарука. – Сильно они тебя?

– Да нет. Не успели. – Фарук сунул папку под мышку и с любопытством посмотрел на парня. – Можно тебя спросить?

– Спрашивай, – отозвался Иван.

– Ты пошел один на пятерых. Тебе не было страшно?

– А их было пятеро? – Иван пожал плечами. – Я не заметил. Я плохо вижу в сумерках.

Фарук перевел взгляд на окровавленную руку новичка.

– Твоя рука, – сказал он взволнованно. – Надо чем-нибудь ее перевязать.

– Рука? – рассеянно переспросил Иван. Он проследил за взглядом Фарука. – Ах, это…

Иван нагнулся, зачерпнул в пригоршню снег и тщательно обтер снегом ладонь. Затем показал руку Фаруку и сказал:

– Видишь? Она цела.

– Но как же так? – удивленно спросил Фарук. – Я ведь сам видел, как ты…

– Никогда нельзя верить тому, что видишь, – сказал Иван.

Он достал из кармана нож, выщелкнул лезвие, затем положил на кончик ножа палец и слегка подвигал лезвием вниз-вверх. Лезвие вошло в рукоятку и снова вышло наружу.

– Это обманка из киношного реквизита, – объяснил Иван. – Лезвие на пружине, да и сделано оно из пластмассы.

– Так просто, – улыбнулся Фарук.

– Люди видят только то, что хотят видеть, – серьезно объяснил Иван. – Они слишком привыкли доверять своим глазам. Ты когда-нибудь слышал про Иосифа Гильмера?

Фарук покачал головой:

– Нет.

– Это лекарь-шарлатан, живший в восемнадцатом веке. Он разъезжал по Европе в золоченой карете, на дверце которой было написано: Mundus vult duipi.

– Мир хочет обманываться! – перевел Фарук.

Иван кивнул:

– Да.

– Но ведь это… цинично, – проговорил Фарук, нахмурившись.

Иван усмехнулся.

– Лучше выздороветь по рецепту шарлатана, чем умереть по правилам науки, – сказал он. – Вера, а не врач делает чудеса. Помнишь, как сказано в Евангелии от Марка? «И не мог совершить сам никакого чуда. Только на немногих больных возложив руки, исцелил их. И дивился неверию их».

– Я не читал Библию, – стыдливо признался Фарук.

– Зря, – спокойно сказал Иван. – Из нее можно почерпнуть много полезного. – Он протянул Фаруку нож. – Возьми. Он выглядит как настоящий, но ты уже знаешь, что это муляж.

Фарук взял нож и повертел его в руке.

– Что мне с ним делать? – поинтересовался он.

– То же, что сделал я. Воткни его себе в ладонь. Не думая ни о чем, с размаху.

Фарук улыбнулся.

– Ты хочешь, чтобы я повторил твой фокус? Нет проблем.

Он размахнулся, помедлил секунду, наслаждаясь мгновением, затем резко всадил лезвие себе в ладонь.

– Ну вот, – весело сказал он, – я тоже могу быть крутым.

– Конечно, – улыбнулся Иван. – Но для начала было бы неплохо перевязать руку.

Фарук опустил взгляд на ладонь и пошатнулся. Кровь темными каплями закапала на снег.

– О господи! – вскрикнул Фарук. – Я проткнул себе ладонь! Боже, как больно… – Фарук затрясся, на глазах у него выступили слезы.

– Стой спокойно, – приказал Иван. Одной рукой он сжал запястье Фарука, а другой вынул нож из кровоточащей ладони. Фарук закричал от боли и отскочил от Ивана.

– Нож был настоящий… – проговорил он плачущим голосом. – Ты дал мне настоящий нож!

– Да, – спокойно ответил Иван. – Но ты ничего не почувствовал, правда? Вера сделала тебя нечувствительным к боли.

– Ты дурак! – крикнул Фарук. – Ты кретин!

Иван швырнул окровавленный нож в сугроб и задумчиво посмотрел на Фарука.

– В следующий раз, когда тебе нужно будет принять важное решение, поднеси ладонь к глазам. Ты увидишь шрам и сразу вспомнишь о сегодняшнем вечере.

4

Фарук Маратович вздохнул и отвел взгляд от окна.

– Как вы поняли, я не самый доверчивый человек на земле, – сказал он, обращаясь к дьякону и Жене. – Доверию я предпочитаю веру. И я верю в его способности. Иван был необыкновенным человеком.

Рашидов поднял руку и для чего-то посмотрел на свою ладонь.

– Так вашего приятеля звали Иван? – подала голос Женя. – А фамилия?

– Иван Глебов. Иван Сергеевич Глебов.

Отец Андрей на секунду задумался, затем качнул головой:

– Никогда о таком не слышал.

– Меня это не удивляет, – сказал Рашидов. – Иван всегда обожал таинственность.

– Но вам-то он доверял? – спросила Женя, отрываясь от блокнота.

Занятый разжиганием трубки, Фарук Маратович ответил не сразу. Лоб его был нахмурен.

– Когда-то, еще в студенческую пору, мы были с ним дружны, – медленно и тихо сказал он. – Насколько вообще можно было дружить с таким человеком, как Иван.

– Он был угрюм и нелюдим?

Рашидов покачал головой:

– Да нет… Скорее задумчив. Он не замечал окружающих людей не из-за угрюмости и злобы, а просто потому, что был постоянно погружен в свои мысли. Только тесно пообщавшись с Иваном месяца два, я понял причину его постоянной сосредоточенности на чем-то, что находится вне сферы обыденной жизни.

Женя поправила пальцем очки и спросила:

– И что это за причина?

– Видите ли… – Фарук Маратович усмехнулся. – У Ивана была своя теория. Он считал, что все вещи в мире представляют собой шифр и что вся природа является чем-то вроде шифра или секретного письма, которое человеку предстоит разгадать. В качестве доказательства он ссылался на Евангелие…

Рашидов задумался. В его ушах, как отголосок давно минувших дней, прозвучал звонкий молодой голос:

«Прочти Евангелие, парень! Бог никогда и ничего не говорил людям напрямик. Он говорил притчами, то есть – загадками, которые нужно было разгадать или в крайнем случае, проинтерпретировать. А если это так, то все вокруг – все, что мы видим, слышим, ощущаем, – все это загадки. Шифры, символы и метафоры, смысл которых нам непонятен!»

Фарук Маратович вздохнул и откинулся на спинку кресла.

– Однажды, – продолжил он свой рассказ, – Иван предложил мне поиграть в игру, которую он придумал сам. Суть ее состояла в следующем. Один из игроков прячет в городе самую дорогую для себя вещь. По всему городу он расставляет знаки, которые должны подсказать противнику путь к тайнику. Эти знаки являются загадками, смысл которых противнику неясен. Если противник разгадал все загадки и добрался до тайника, он забирает вещь себе.

Женя хмыкнула и почесала переносицу кончиком авторучки.

– Забавная, должно быть, игра, – сказала она.

Рашидов ничего не ответил на эту реплику. Вид у него был задумчивый и рассеянный. Женя посмотрела на дьякона – тот приложил палец к губам.

– Мне игра понравилась, – продолжил Фарук Маратович. – Но когда Иван предложил мне спрятать в тайник немецкий фотоаппарат, который я получил в подарок от дяди, я… Я почти отказался. Однако Иван был настойчив. Я его спросил: «Зачем прятать самую дорогую вещь? Ведь главное в твоей игре не цель, а путь к цели. Как в разгадывании кроссворда». И знаете, что он мне ответил?

– Что? – поинтересовалась Женя.

– Он сказал: «Ставки должны быть высокими, иначе все теряет смысл». Я все еще сомневался. И тогда он сделал такую большую ставку, против которой мой немецкий фотоаппарат не стоил ровным счетом ничего.

– Что же он поставил на кон? – с любопытством спросила Евгения.

Фарук Маратович усмехнулся и ответил:

– Жизнь.

– Как жизнь? В каком смысле?

– В прямом. Если я нахожу его тайник – он лишает себя жизни. Жизнь против фотоаппарата. Вот так-то.


– И вы…

– Я согласился, – сухо сказал Фарук Маратович. – А как я мог отказаться? Ведь для него это была не игра. Все, что было связано с подобными ребусами и загадками, Иван воспринимал чрезвычайно серьезно. Ведь составление и разгадывание головоломок – прерогатива человека. Ни один зверь на это не способен. Иван считал, что эта способность дана нам от Бога, и дана не просто так. А потому наделял загадки таким же метафизическим смыслом, какой другие люди вкладывают в молитвы и священные мантры.

– Ваш Иван – просто сумасшедший, – сказала Женя.

– Возможно, – согласился Фарук Маратович. – Но кто из нас не сумасшедший? Вы с дьяконом ищете человека, который собирается клонировать Христа. С точки зрения простого обывателя, вы оба – сумасшедшие. А я… М-м-м… – внезапно застонал Рашидов и вскинул руки к вискам.

– Голова? – участливо спросила Женя.

– Да, – выдохнул антрополог, бледнея и морщась от боли. – Пожалуй, на этом мы… закончим.

Он покачнулся, и тут же рядом с креслом каким-то непостижимым образом появилась Фатима. Она придержала Рашидова за локоть и положила ему на лоб свою узкую ладонь. Затем посмотрела на гостей черными грустными глазами и тихо сказала:

– Извините. Вам пора уходить.

Отец Андрей и Женя поднялись с дивана, вежливо попрощались с антропологом (он лишь слабо кивнул им в ответ) и поспешно вышли из комнаты.

Когда они стояли у лифта, дверь квартиры внезапно распахнулась и на лестничную клетку тихонько выскользнула Фатима. Ее бледное лицо выглядело взволнованным, в черных глазах полыхал огонь.

– Вот, держите! – сказала она и сунула отцу Андрею в руку записку.

– Что это? – спросил дьякон.

– Это адрес сайта. Фарук обманул вас. Иван Глебов не погиб, он жив. Мой брат уверен в этом.

Фатима повернулась, чтобы уйти, но Женя удержала ее за руку.

– А что это за сайт? – спросила она.

– Не знаю, – пробормотала девушка, сверкнув на Женю испуганным взглядом. – Я не умею пользоваться Интернетом. Эти буквы я переписала из окошка компьютера, когда брат уснул в своем кресле. Это как-то связано с Иваном Глебовым. Не обижайтесь на моего брата. Он живет в выдуманном мире. Он несчастный человек.

– Фатима! – раздался из глубины квартиры требовательный голос Рашидова. – Фатима, где ты?

– Мне пора, – шепнула девушка. – Не выдавайте меня.

– Он вас накажет?

Девушка грустно улыбнулась:

– Нет. Но он очень расстроится.

– Фатима! – снова донеслось из квартиры. – Мне долго тебя ждать?

– Прощайте! – выпалила девушка, юркнула в квартиру и беззвучно закрыла дверь.

5

Военный совет устроили в интернет-кафе. Все компьютеры были заняты, и, ожидая своей очереди, Женя и отец Андрей заказали себе чай с пирожными. Едва официант принес заказ, как в сумочке у Жени задребезжал телефон.

– Как всегда, – недовольно проговорила Женя, положила пирожное обратно в тарелку и поспешно достала мобильник.

– Слушаю вас, – буркнула она в трубку. – Так… Так… – Женя бросила быстрый взгляд на дьякона. – Поняла. Хорошо, передам. Всего доброго, товарищ капитан.

Женя опустила телефон и хмуро посмотрела на отца Андрея.

– Звонил капитан Соловьев, – сообщила она. – Эксперты исследовали иглу.

– Ну и?

– Яд из группы цианидов. Вы были на волосок от гибели, дьякон.

Отец Андрей усмехнулся и невозмутимо отхлебнул чаю.

– Капитан просил передать, что ориентировки с описанием псевдоофицианта уже разосланы. Главная особая примета – татуировка на шее, изображающая черную кошку.

– Каждому под воротник не заглянешь, – заметил дьякон.

– В том-то и дело, – вздохнула Женя. Она откусила пирожное и принялась задумчиво жевать. – А все-таки человечество не погибнет, – сказала она с набитым ртом. – Не для того мы жили несколько тысяч лет, чтобы исчезнуть с лица планеты.

– Человечество погибнет, это неизбежно, – возразил отец Андрей.

– Как вы можете так говорить! – возмущенно воскликнула Женя.

Отец Андрей грустно улыбнулся.

– Ни одна религия на свете не обещает человечеству вечной жизни. Все религии говорят о конце света.

– Да что они понимают, эти ваши религии! – сердито вскрикнула Женя. – Они не верят в свет разума, в торжество справедливости, в счастье для всех!

– Человеческую природу невозможно изменить, – спокойно и грустно произнес отец Андрей. – Гибель человечества предрешена. Все, что мы можем, – это немного отдалить конец.

– Вот как? – Женя насмешливо прищурилась. – Тогда зачем его вообще отдалять? Почему бы всем святошам мира не скинуться и не купить вскладчину атомную бомбу? Рванете ее где-нибудь в Нью-Йорке, Париже или Москве – и начнется война. Вот тогда и наступит апокалипсис, о котором вы так любите рассуждать. Чего тянуть-то?

– Человечеству нужно время. Чтобы попытаться оправдаться перед Богом, – сказал дьякон.

– Да вы фанатик, – насмешливо проговорила Евгения. – Нет желания сжечь меня на костре?

– Если только на костре тщеславия, – с улыбкой ответил дьякон. – Вы ведь, кажется, уверены, что это расследование вас прославит? Знаменитые сыщики – Шерлок Холмс, Аллан Пинкертон и Евгения Гранович! Звучит неплохо.

Женя фыркнула:

– Да ну вас! Кстати, компьютер освободился! Пойдемте посмотрим, что за адрес дала нам Фатима.

Минуту спустя Женя уже вбивала интернет-адрес в окошко браузера.

– Ну, с Богом? – сказала она, покосившись на отца Андрея, и щелкнула длинным ногтем по клавише «ввод».

Компьютер несколько секунд обрабатывал информацию, затем на экране монитора появилась картинка, изображающая ожившие компьютеры, взявшиеся за руки и водящие хоровод вокруг трех гигантских букв WWW. Прошла секунда, и на фоне этого безумного технократического хоровода всплыла надпись: «Добро пожаловать на сайт любительских программ!»

Прошла еще секунда, и на экране всплыло еще одно окно. «Нажмите на эту кнопку, если хотите увидеть полный список программ!» – гласила надпись.

Женя подвела курсор к надписи и клацнула клавишей «мышки». Прошло еще несколько секунду, и на белом поле поползли названия программ и фамилии авторов.

– Ничего не понимаю, – проговорила Женя. – Это список любительских программ, и их здесь десятки. Какую скачивать?

Отец Андрей вгляделся в скользящий по экрану список и сказал:

– Под каждым названием программы стоит имя или прозвище программиста. Думаю, на это нам и нужно обратить внимание.

Женя быстро пробежала взглядом по списку программ и разочарованно вздохнула:

– Но Ивана Глебова здесь нет.

– Зато есть Глеб Иванов, – сказал дьякон, прищурив глаза. Он взял «мышку» и подвел курсор к рисунку, изображающему четырех скачущих всадников. – Вот! Программка называется «Четыре всадника»! Думаю, это то, что нам нужно. Попробуем ее запустить!

– Дайте мне! – взволнованно проговорила Женя и забрала у дьякона «мышку».

Она клацнула по кнопке «ввод». Компьютер противно пискнул и оповестил: «ДОСТУП ЗАПРЕЩЕН! ВВЕДИТЕ ПАРОЛЬ!»

– Не получается, – сказала Женя со вздохом. – Программу мы закачали, но чтобы ее запустить, нам нужен пароль.

Отец Андрей склонился над компьютером.

– Так-так, – пробормотал он, глядя на всплывшее на мониторе окно. – Пароль состоит из восьми слов.

– Из четырех пар слов, если быть точным, – поправила Женя. Она откинулась на спинку стула и удрученно покачала головой: – Это чудовищно! Мы никогда его не разгадаем.

Отец Андрей улыбнулся и мягко проговорил:

– Основное правило криптографии гласит: любой шифр можно взломать.

– Принцип Бергофского, – кивнула Женя. – Но взламывание шифра – работа долгая и кропотливая. У нас на это нет времени.

– Давайте попробуем, – спокойно предложил отец Андрей и поудобнее устроился на стуле. – Программа называется «Четыре всадника», так?

– Так, – без особого энтузиазма отозвалась Женя.

– Думаю, имеются в виду всадники Апокалипсиса. Четыре пары слов. Четыре всадника Апокалипсиса. – Дьякон улыбнулся. – Как видите, ключ к замку у нас в руках, нужно только уметь им воспользоваться.

– Каждый всадник Апокалипсиса – это пара из двух слов?

– Верно, – кивнул отец Андрей. – Ведь что такое всадник?

– Это человек верхом на коне, – сказала Женя.

– Верно! Человек и конь – это два слова. Вот этими конями и этими всадниками мы с вами сейчас займемся. Для начала припомним, как описывает этих всадников Апокалипсис.

– А у вас с собой есть Библия? – спросила Женя.

Отец Андрей покачал головой:

– Нет. Но я помню главы из Апокалипсиса наизусть. В свое время я перечитал его раз сто или даже больше. Начнем с первого всадника.

Дьякон откинулся на спинку стула, обхватил пальцами подбородок, нахмурил лоб, напрягая память, и сказал:

– Первого всадника Апокалипсис описывает так: «Я взглянул, и вот, конь белый, и на нем всадник, имеющий лук, и дан был ему венец; и вышел он как победоносный и чтобы победить».

– Ну, и что это значит? – с надеждой глядя на дьякона, спросила Женя.

– Пока не знаю. Но вам стоит достать блокнот и вписать в него…

– Подождите! – Евгения вынула из сумочки блокнот и ручку и подняла взгляд на отца Андрея: – Так что я должна написать?

– Напишите: Белый конь – Всадник с луком и стрелами.

Женя кивнула и быстро нацарапала на чистой странице:

БЕЛЫЙ КОНЬ – ВСАДНИК С ЛУКОМ И СТРЕЛАМИ

Дьякон кивнул и продолжил:

– Идем дальше. Второй всадник описывается так: «И вышел другой конь, рыжий. И сидящему на нем дано взять мир с земли, и чтобы убивали друг друга; и дан ему большой меч».

Женя склонилась над блокнотом и записала:

РЫЖИЙ КОНЬ – ВСАДНИК С МЕЧОМ

– Третий всадник: «Я взглянул, и вот, конь вороной, и на нем всадник, имеющий меру в руке своей».

– Мера – это весы? – уточнила Женя.

– Абсолютно верно, – ответил дьякон.

Женя кивнула и записала:

ВОРОНОЙ КОНЬ – ВСАДНИК С ВЕСАМИ

Когда Женя подняла лицо, дьякон увидел, что щеки ее покрылись румянцем.

– Я уже начинаю волноваться, – проговорила Женя, передернув плечами. – Как будто нахожусь всего в шаге от какой-то великой тайны!

Отец Андрей улыбнулся и сказал:

– Возможно, так и есть. Остался четвертый всадник. В Апокалипсисе он описан так: «И вот, конь бледный. И на нем всадник, и имя ему Смерть. И ад следовал за ним. И дана ему власть над четвертою частью земли – умерщвлять мечом, и голодом, и мором, и зверями земными!»

– Как же мне его обозначить? – растерянно спросила Женя. – У него и меч, и голод, и мор, да еще и звери земные. Слишком сложно.

– Наоборот, – возразил отец Андрей. – Это единственный всадник, которого пророк назвал по имени. «Имя ему Смерть».

– Что, так и писать? – удивилась Женя.

– Так и пишите, – кивнул дьякон.

Женя вновь склонилась над блокнотом и послушно записала:

БЛЕДНЫЙ КОНЬ – ВСАДНИК ПО ИМЕНИ СМЕРТЬ

– Что дальше? – поинтересовалась она у отца Андрея.

Он задумчиво потер пальцами подбородок.

– А дальше будем рассуждать, – тихо проговорил дьякон. – В древней астрологии конями очень часто называли планеты. За их непостоянство относительно неподвижных звезд.

– Допустим, – сказала Женя, сосредоточенно глядя в блокнот. – Допустим, что кони – это планеты. А что означают всад… – Внезапно она замолчала и медленно подняла светящийся догадкой взгляд на отца Андрея. – Кажется, у меня есть предположение! Я рискую показаться вам дурой, но что, если всадники – это созвездия?

Дьякон мягко улыбнулся.

– Если вы дура, то и я дурак. Потому что я тоже подумал о созвездиях. Помните, как в «Мастере и Маргарите» у Булгакова? Сцена, где Воланд предсказывал Берлиозу скорую смерть? «Раз-два… Меркурий во втором доме… Вам отрежут голову!»

Женя засмеялась:

– О да! Та еще сцена! Так что это за созвездия? И что это за планеты?

– Начнем с первого всадника.

– С белого?

Дьякон кивнул:

– Угу. И не просто с белого. В греческом тексте он назван «ярко-белым, блестящим». Есть у него и еще один эпитет – «победоносный». И выходит он первым. По-видимому, имеется в виду планета Юпитер. Главный бог древнеримского пантеона.

Евгения взволнованно вписала в блокнот: «Юпитер!»

– А как насчет всадника? – спросила она дрогнувшим голосом.

Отец Андрей нахмурил лоб.

– Сейчас посмотрим. Что у него в руках?

Женя заглянула в блокнот и ответила:

– Лук! Ой, можно я сама отвечу? По-моему, это созвездие Стрельца!

– Отлично, – похвалил дьякон. – Итак, Юпитер указан в Стрельце. Идем дальше. Вторым появляется рыжий конь. Рыжий конь – это красная планета. А красная планета – это…

– Марс! – выдохнула Женя, взволнованно ерзая на стуле.

Дьякон кивнул:

– Верно. На рыжем коне сидит всадник с мечом в руке, так?

– Так, – кивнула Женя, глянув в блокнот.

– Созвездие с мечом одно – это Персей.

– Значит, «всадник с мечом на рыжем коне» – это Марс в созвездии Персея! – объявила Женя и записала это в блокнот. – Что насчет третьего всадника? – поинтересовалась она. И напомнила: – Он сидит на вороном коне, и в руках у него весы!

Отец Андрей надолго задумался.

– В синодальном переводе, – заговорил он, продолжая размышлять, – сказано «конь вороной». В греческом тексте он назвал «конь темный».

– Но темных планет не бывает, – возразила Женя.

– Вы правы, – согласился дьякон. – А это значит… – Лицо его просияло. – Это значит, что планету просто не видно. Но почему ее не видно?

– Почему?

– Потому что она – самая слабосветящаяся из всех первоначальных планет, каковыми в древности считались лишь Меркурий, Венера, Марс, Юпитер и Сатурн. Планета-невидимка – это Меркурий. Кроме того, находясь близко от Солнца, Меркурий виден редко – солнечный свет обычно «гасит» его.

– Ура! – сказала Евгения и записала в блокнот: «Меркурий». Затем вскинула голову и торжествующе объявила: – А имя всадника я назову сама. Всадник с весами в руках – это созвездие Весы. Я угадала?

– Угадали, – согласился отец Андрей. – Остался четвертый всадник. Самый страшный.

– Всадник по имени Смерть! – зловещим голосом произнесла Женя. – И сидит он на бледном коне. Что вы скажете по этому поводу?

– В синодальном переводе сказано «конь бледный», – принялся рассуждать отец Андрей. – А в греческом тексте стоит «мертвенно-бледный, зеленоватый».

– Фу, какая гадость, – поморщилась Женя. – Недаром всадника зовут Смерть. И что это за мертвенно-бледная лошадка?

– Думаю, бледно-зеленая лошадка – это зловещий Сатурн, – сказал дьякон. – Ведь Сатурн – это божество мира мертвых. А всадник по имени Смерть – это созвездие Скорпиона. Ядовитое жало Скорпиона в Средние века считалось символом смерти.

– Оно и сейчас не символ жизни, – усмехнулась Женя.

– Ну, вот, – удовлетворенно сказал дьякон и откинулся на спинку стула. – Теперь у нас с вами есть четыре пары слов. Осталось вставить их в соответствующие окна и нажать на «ввод». Сами справитесь?

– Легко.

Женя повернулась к компьютеру и быстро напечатала четыре пары слов:


ЮПИТЕР – СТРЕЛЕЦ

МАРС – ПЕРСЕЙ

МЕРКУРИЙ – ВЕСЫ

САТУРН – СКОРПИОН


– Сим-сим, откройся! – торжественно произнесла Женя и щелкнула пальцем по клавише «ввод». Экран монитора затянулся мутным облаком, и затем из этой мути медленно, мучительно медленно, проступили слова: «ИДЕТ ОБРАБОТКА ДАННЫХ».

Евгения тревожно всматривалась в монитор. Щеки ее порозовели, тонкие пальцы впились в кромку стола и побелели от напряжения. Дьякон с виду был спокоен, но на скулах у него играли желваки.

Вдруг из динамиков брызнули переливы музыки. Фон на экране сначала порозовел, но затем стал стремительно темнеть, пока не стал совсем черным.

– Что это? – тихо спросила Евгения, не сводя глаз с черного экрана. – Что случилось, дьякон?

– Не знаю, – хриплым голосом ответил отец Андрей. – Попробуем еще немного подождать.

И вдруг на черном фоне запылали слова: «В ДОСТУПЕ ОТКАЗАНО. ЧАСТЬ ПАРОЛЯ НЕВЕРНА».

Буквы исчезли, фон сменился, и на экране монитора вновь появились восемь пустых полей.

6

– Черт, – выдохнула Женя. – Дьякон, что нам теперь делать? Начинать все заново?

– Подождите… – пробормотал отец Андрей, задумчиво прищуривая свои золотисто-карие глаза. – Неверна только часть пароля. Принцип мы определили верно, но где-то совершили ошибку. Теперь нужно узнать – где именно?

Женя заглянула в блокнот и задумалась. Вдруг лицо ее прояснилось.

– Мне кажется, я знаю, где ошибка!

– Ну? – спросил отец Андрей, с надеждой глядя на девушку.

Евгения ткнула ручкой в слово «Персей».

– Созвездия Персея нет в двенадцати знаках Зодиака! – объяснила она. – А Стрелец, Весы и Скорпион есть. Значит, Персей здесь лишний. Вместо него должно быть другое созвездие.

– Персей, Персей… – проговорил дьякон, пощипывая себя за подбородок. – Самое близкое к Персею зодиакальное созвездие – это…

– Овен? – быстро спросила Женя.

Отец Андрей посмотрел на нее с нескрываемым удивлением.

– Вы разбираетесь в астрономии?

Женя покачала головой:

– Нет. А я угадала?

– Похоже на то, – ответил дьякон. – Персей находится прямо над Овном. Когда созвездие Овна готовится взойти над горизонтом, Персей уже виден. Вероятно, поэтому Апокалипсис и указал положение Марса с помощью созвездия Персея. Но как вы догадались?

Евгения улыбнулась.

– Ведь мы с вами ищем клонированного Агнца. А Агнец – это Овен. Да и Гумилев писал об Овне!

Мир рухнет в бездну. Он начнет паденье
Под знаком Овна!

Женя повернулась к компьютеру и, пробежав пальцами по клавишам, заново вбила в пустые поля пары слов, заменив Персея на Овна.

– Попробуем еще раз? – нервно улыбнувшись, сказала она и, не дожидаясь ответа, клацнула ногтем по клавише ввода.

Экран снова потемнел. Прошло еще несколько томительных секунд, и Женя увидела, что экран слегка осветился с левой стороны, словно где-то во тьме зажглась свеча. Свет стал ярче, тьма разошлась, и на экране возникло помещение, похожее на старый, затхлый чердак. Дощатый пол, темные стены, кучи рухляди, сваленной по углам.

– Чердак, – сказала Женя недоуменно. – Что дальше?

Где-то вдалеке послышался шум крыльев. Шум нарастал, словно к экрану монитора – с той его стороны – приближалась стая птиц. Динамики компьютера давали настолько реалистичный звук, что Женя даже поежилась от нарастающей тревоги.

– Похоже, к нам в гости летят птички, – проговорила Женя, нервно улыбнувшись.

Дьякон, неотрывно смотревший на экран, покачал головой:

– Не думаю. Все гораздо неприятней.

В тот момент, когда шум крыльев превратился в оглушительный гул, доски одной из стен разлетелись вдребезги, и в чердачное помещение ворвалась огромная стая летучих мышей.

– О господи! – невольно отшатнувшись от экрана, вскрикнула Женя.

Крылатые твари принялись с отвратительным писком метаться по чердаку. Отец Андрей чуть двинул «мышью», и на экране появилось красное колечко прицела. И почти тотчас же скрипучий электронный голос из динамиков произнес: «Убейте десять летучих мышей подряд и получите приз!»

– Дайте-ка мне «мышку», – потребовала Евгения. – В детстве я обожала такие игры.

Она взялась за «мышь», быстро навела прицел на одну из тварей и нажала на клавишу. Прогрохотал выстрел, и летучая мышь, кувыркнувшись в воздухе, упала на дощатый пол чердака. Истекая кровью, чудовище забило простреленными крыльями.

– Добейте ее, – попросил, страдальчески поморщившись, отец Андрей.

Женя кивнула, навела прицел на раненую мышь и выстрелила. Крылатая тварь захлебнулась собственным криком и испустила дух.

Евгения, не медля ни секунды, принялась отстреливать мышей. Подстреленные твари издавали душераздирающий вопль и падали на пол чердака в виде окровавленных комков с бьющимися черными перепончатыми крыльями. Зрелище было отвратительное и настолько реалистичное, что в какой-то момент Женю даже затошнило.

– Сколько еще? – спросила она, наморщив нос. – Вы не считали?

– Нет, – глухо ответил отец Андрей.

Женя сделала еще два выстрела, и шум крыльев и хоровой писк прекратились, и экран снова погрузился во мрак.

– Ну, и что дальше? – тихо спросила Женя, не сводя взгляда с экрана.

И вдруг бездушный электронный голос из динамиков объявил: «Вы получаете приз!»

Тьма разошлась, и взорам Жени и дьякона предстал старый деревянный ящик, перевязанный алой лентой. На ленте замерцала надпись, сделанная белыми готическими буквами.

– «Ящик Пандоры», – прочла Евгения. Она посмотрела на дьякона и тихо спросила: – Будем открывать?

– Можно попробовать, – улыбнулся отец Андрей.

Евгения поежилась.

– Страшновато как-то, – пробормотала она. – А вдруг из него опять полезет всякая нечисть?

– Надеюсь, вы расправитесь с ней так же лихо, как с летучими мышами, – весело сказал дьякон.

Женя вздохнула, подвела курсор к ящику и клацнула клавишей «мыши». Крышка ящика резко откинулась, и из черной глубины медленно выплыл розовый воздушный шарик, на боку которого красовалась надпись:

vorotasveta@yandex.ru

Достигнув потолка, шарик наткнулся на торчащий из деревянной балки ржавый гвоздь и лопнул. Женя нахмурилась и перевела взгляд на отца Андрея.

– Это был электронный адрес, – сказала она. – Вы его запомнили?

– Конечно, – кивнул дьякон. – Ворота света.

– Да, я тоже запомнила. Что будем делать? Отправим Ивану Глебову весточку?

– Давайте попробуем.

Женя снова повернулась к монитору, и ее пальцы быстро забегали по клавиатуре. Несколько минут спустя Женя составила текст письма:

«Здравствуйте, Иван Сергеевич! Мы – добрые знакомые вашего старинного товарища Фарука Рашидова. Он дал нам адрес сайта, с которого мы скачали программу «Четыре всадника». Мы нашли ключ, разгадали пароль и открыли «Ящик Пандоры». И теперь хотим встретиться с вами. Если вы прочтете это письмо, позвоните нам по указанному телефону…»

– Ну, как? – поинтересовалась Женя. – Годится?

– Вполне, – кивнул отец Андрей. – Теперь поставьте подпись – «Ваши друзья», а письмо назовите…

– Я знаю, как его назвать, – сказала Женя и быстро вписала в графу «Тема письма»: Объект ИХ147569. – Ну вот, – удовлетворенно кивнула она. – Пусть теперь попробует не прочесть письмо и не ответить нам. Хотите что-то добавить?

Дьякон отрицательно покачал головой, и Женя, не колеблясь, нажала на клавишу «Отправить письмо». Затем откинулась на спинку стула и облегченно вздохнула.

– В такие моменты жалеешь, что не куришь, – с улыбкой сказала она. – Дело сделано, теперь можно вернуться к столику, допить остывший чай и доесть зачерствевшее пирожное.

Минуту спустя они вернулись к своему столику.

– А где листок, который нам дала Фатима? – спросила вдруг Женя, отрываясь от кофе.

– Я думал, он у вас, – сказал отец Андрей.

Женя покачала головой:

– Нет. Я уверена, что вернула его вам.

– Но у меня его тоже нет, – ответил дьякон растерянно.

Женя махнула рукой:

– Ладно, не важно. Он нам все равно уже не нужен. Слушайте, дьякон, чего это мы с вами пьем холодный чай? Давайте закажем еще по чашке. Все равно нужно часок посидеть и подождать ответа от нашего Ивана Глебова.

– Я не против, – сказал отец Андрей, повернулся и подал знак официанту.

7

Комната хакера была больше похожа на центр управления подземным бункером, чем на жилье нормального человека. Сам хакер, известный среди коллег под именем Парус, сидел в вертящемся кресле с банкой пива в руке и с любопытством поглядывал на бородатого верзилу в бежевом пальто. Верзила стоял, привалившись плечом к дверному косяку, и угрюмо смотрел на хакера.

«Вот это урод, – думал о нем Парус, прихлебывая пиво. – Настоящий леший!»

Сам хакер был жилистый, почти тощий, с немытой шевелюрой и торчащими, как два крыла, огромными ушами, которые он обычно прикрывал вязаной шапочкой и за которые получил прозвище Парус.

– Чел, я не ждал тебя так рано, – сказал хакер.

– Ты сказал прийти, и я пришел.

– Да, но я думал, что ты подвалишь часикам к двенадцати. Слушай, Костолом, а почему ты вообще пришел ко мне?

– Я слышал голос, и голос сказал мне, что ты лучший хакер в Москве, – пробасил верзила.

– Это верно, – согласился Парус и отхлебнул из банки. – По крайней мере, один из лучших.

Верзила смотрел на хакера спокойным взглядом.

– Ты сделал то, что я просил?

Хакер ухмыльнулся.

– Чувак, ты принес мне эту программу вчера вечером, почти ночью. Я кое-что сделал перед сном, но тут еще нужно работать.

– Сейчас десять часов утра, – отчеканил Костолом. – Почему ты не работал сегодня?

Парус крутанулся вместе с креслом вокруг оси, остановил вращение ногой и нагло посмотрел на гостя.

– Чел, я встал час назад, – с упреком сказал он. – Но это не важно. Сегодня я вообще не работаю.

– Почему? – спросил Костолом.

Парус отхлебнул пива и вытер рот тыльной стороной ладони.

– Чел, ты смотрел на календарь? Сегодня же суббота.

– И что?

– Шаббат, чувак! Я еврей и по субботам не работаю. Приходи завтра утром, и я все сделаю. А сегодня – извини.

Костолом нахмурил лоб и несколько секунд обдумывал все сказанное.

– Но мне нужно сегодня, – сказал он.

Парус смял опустевшую банку в руке и швырнул ее в корзину для мусора.

– Ты что, глухой? – грубо проговорил он. – Я же сказал: сегодня суббота! Я не работаю по субботам, чувак. Приходи завтра!

Костолом помолчал, затем разжал губы и сухо проговорил:

– И сказал Иисус: суббота для человека, а не человек для субботы.

Парус удивленно вылупил на гостя глаза, затем усмехнулся и процедил:

– Ты что, умник? Слушай сюда, умник, сейчас я сниму телефонную трубку и…

Костолом «отклеился» от дверного косяка и медленно двинулся к столу.

– Оу-оу-оу, чувак, остынь! – Парус отъехал от стола вместе с креслом. – К чему такая спешка? Ведь сегодня суббота, выходной. До понедельника еще два дня, спешить некуда.

– Мне это нужно сегодня, – пробасил Костолом.

– Чувак, ты не понял. Я не могу работать в субботу. Мне запрещает моя религия, андестенд? Если я буду работать, меня покарает Бог Яхве!

– Если ты не будешь работать, – сухо сказал Костолом, – тебя покараю я.

Парус вскочил на ноги и отошел за кресло.

– Чувак, не советую тебе грубить! – истерично проговорил он. – У меня черный пояс по карате. А среди моих друзей куча крутых парней. Будешь нарываться – они выбьют из тебя говно. Ты меня понял?

Костолом молчал.

– Молодец, – кивнул Парус. – А теперь сваливай. Сваливай, я сказал!

Костолом шагнул к Парусу, схватил его лапой за футболку и швырнул затылком к дверце шкафа. Затем, ни слова не говоря, вынул из кармана нож и с размаху вогнал лезвие хакеру в огромное ухо, пригвоздив того к деревянной филенке двери, как крыло бабочки к деревянному бруску. Парус успел лишь вскрикнуть, и тут же широченная ладонь легла ему на рот.

– Кричать нельзя, – хрипло проговорил Костолом, обдав лицо Паруса горячим зловонным дыханием. – Будешь кричать – я воткну этот нож тебе в глотку. Андестенд?

– Да… – плача от боли, проговорил хакер. – Я понял…

– Скажи еще раз.

– Я понял! – рыдая, пробормотал Парус. – Я все сделаю!

Костолом выдернул нож и швырнул хакера в кресло.

– Работай.

– Но я истекаю кровью! – воскликнул Парус, тронув пальцами окровавленное ухо. – Мне нужно наложить швы!

Костолом взял с полки моток скотча и протянул хакеру:

– Замотай.

Парус пугливо взял скотч и принялся латать разрезанное ухо. Через несколько минут ему удалось заклеить рану. Выглядел хакер скверно: лицо его приобрело землисто-бледный оттенок, на щеках блестели слезы, подбородок мелко подрагивал.

– Я хочу воды, – прогнусавил Парус. – Ты можешь принести мне воды?

Костолом взвесил нож на ладони и шагнул к хакеру.

– Не надо! – крикнул тот, выкатывая на Костолома полные ужаса глаза. – Я все понял! Не надо воды!

Он повернулся к монитору и отчаянно забарабанил пальцами по клавишам компьютера. Костолом некоторое время наблюдал за ним стоя, затем сел на диван. Нож он положил рядом с собой.

Парус работал усердно. Время от времени он оборачивался и испуганно поглядывал на Костолома. Тот, казалось, задремал. Глаза его были прикрыты, черты лица обмякли. Могучие руки были сложены на груди. Парус вдруг остановил работу, опасливо оглянулся на спящего гиганта, затем протянул руку и взял со стола мобильный телефон. Набрав нужный номер, он поднес трубку к здоровому уху и тихо проговорил:

– Срочно приезжай…

Костолом заворочался на диване. Парус испуганно положил телефон на стол, но связь не отключил.

– Ты работаешь? – пробасил Костолом.

– Да, – выпалил хакер. – Но мне плохо. Я потерял много крови. Пожалуйста, не режь меня больше.

– Работай, и я тебя не трону, – глухо сказал Костолом.

– Хорошо, – покорно отозвался Парус. Покосился на лежащий телефон и добавил, чуть повысив голос: – Я сделаю все, что ты просишь, только не убивай!

– Работай, – повторил Костолом.

И Парус продолжил работу. Через полчаса он убрал руки с клавиатуры, отъехал на кресле от стола и сказал:

– Готово.

– Ты взломал защиту? – спросил Костолом, прищурившись на черный экран монитора.

– Да, – ответил тот.

– Но…

Тьма разошлась, и на экране появилось небольшое помещение, похожее на заброшенный чердак. Затем послышался какой-то шум, и шум этот стал приближаться.

– Как будто стая птиц, – глухо и грустно проговорил вдруг Костолом. – Огромная стая птиц.

– Да, похоже, – кивнул Парус, осторожно потрогал пальцем раненое ухо и поморщился.

Из стены чердака вылетело несколько досок, и в помещение ворвался шелестящий крыльями и отчаянно орущий рой летучих тварей.

Через пять минут с мышами было покончено. Костолом кивнул на выплывший из «Ящика Пандоры» воздушный шарик и спросил:

– Ты можешь узнать, где он?

– По адресу электронной почты? – Парус покачал головой: – Нет. Но если мы напишем ему письмо и если он на него ответит…

– Пиши, – приказал Костолом.

Хакер состроил страдальческую мину.

– А что писать-то? Я ведь его не знаю.

– Придумай что-нибудь.

– Черт… Да что я могу придумать?

Костолом взял с дивана окровавленный нож и угрюмо посмотрел на хакера.

– Пиши, – повторил он.

– Хорошо, – поспешно и испуганно проговорил Парус. – Я что-нибудь придумаю. Пошлю ему запрос от имени интернет-провайдера.

Парус вновь придвинулся к столу и застучал пальцами по клавишам.

– Ну, вот, – сказал он через пару минут. – Готово. А в конце добавим: «Уважаемый пользователь, если вы не ответите на этот запрос, он будет продублирован еще пять раз. Если после пятого запроса вы не ответите, мы будем вынуждены отключить вас от услуг сети Интернет». А теперь еще несколько штрихов, чтобы не ошибиться с провайдером. – Парус пробежал пальцами по клавиатуре, усмехнулся и нажал на кнопку «Отправить». – Все, – сказал он, оборачиваясь к Костолому. – Теперь будем ждать ответа.

– Сколько? – спросил Костолом.

Парус пожал худыми плечами:

– Не знаю. Все зависит от того, как часто он просматривает почту.

– Будем ждать, – сказал Костолом и прикрыл глаза.

Ждать ответа пришлось около получаса.

– Есть! – крикнул Парус. – Есть ответ!

Костолом открыл глаза.

– Читай, – приказал он.

– «Суть запроса неясна. Все уплачено, долгов и претензий нет. С уважением. Абонент». – Хакер повернулся к Костолому. – Теперь мы его возьмем! – И, не дожидаясь ответа, забарабанил пальцами по клавишам.

Еще через десять минут все было готово.

– Никому не говори, что я у тебя был, – строго сказал Костолом, запихав в карман листок с адресом, повернулся и зашагал в прихожую.

Однако дойти он не успел. Дверь открылась, и по прихожей затопали несколько ног. В комнату ввалились трое крепких рослых парей в черных кожаных куртках. Они преградили Костолому дорогу.

– Что случилось, Парус? – спросил один, окинув медвежью фигуру Костолома любопытным взглядом.

– Хорошо, что вы пришли! – заорал хакер, с мстительным торжеством глядя на Костолома. – Вот этот урод угрожал, что убьет меня! Он порезал мне ухо! Вот, смотрите! – Парус повернулся и показал парням заклеенное скотчем ухо. – И еще – этот ублюдок заставил меня работать в субботу!

Парни уставились на Костолома.

– Эй, бомжара, ты кто? – грубо спросил у него самый мощный из парней; ростом он был почти с Костолома, а в плечах даже пошире.

Ответа не последовало.

– Оглох, что ли? Тебя спрашивают! Ты кто?

– Меня зовут Костолом.

– Как-как?

– Ты слышал, – угрюмо пробасил Костолом.

– Оп-па! Пацаны, слыхали? Его зовут Костолом. Похоже, он у нас крутой! Стилет, ты его боишься? – поинтересовался здоровяк у одного из своих спутников, худого парня с волчьим взглядом.

– Я весь дрожу, – сухо сказал парень, прищуривая на незнакомца холодные, безжалостные глаза.

И тогда Костолом заговорил снова.

– Парни, дайте мне выйти из квартиры, или я вас убью, – четко и спокойно сказал он.

– А ты борзой, – процедил сквозь зубы Стилет. Он быстро вынул из кармана нож и выщелкнул лезвие. – Ну че, пацаны, здесь его будем валить или на воздух выведем?

Однако «на воздух» Костолома выводить не пришлось. Не мешкая больше ни секунды, он ринулся на противников. Парень по кличке Стилет оказался ловким бойцом, он поднырнул под кулак Костолома, метивший ему в голову, слегка отошел в сторону, дав Костолому «завалиться» вперед, затем точным и резким ударом всадил верзиле в бок лезвие.

Костолом резко развернулся. Раздался хруст, и в руке Стилета осталась рукоятка ножа. В этот момент второй из парней огрел Костолома по голове невесть откуда взявшимся железным прутом, а третий – самый крепкий – нанес ему сокрушительный удар кулаком в кадык.

В горле Костолома что-то хрястнуло, он кашлянул, обдав стену фонтаном крови, и стал медленно оседать на пол. Парни принялись методично избивать Костолома ногами. Через несколько минут верзила огромной бесформенной тушей лежал на полу и не подавал признаков жизни.

– Хорош, пацаны, – хрипло дыша, приказал своим спутникам рослый главарь. Он отер рукой пот со лба и сел на стул.

– Вы его убили! – испуганно воскликнул Парус.

– Не воняй, – откликнулся, тяжело дыша, Стилет. Он достал из кармана куртки сигареты и добавил: – У него в бочине лезвие. Думаю, легкое я ему продырявил.

– Черт! – крикнул Парус в отчаянии. – Черт! Черт! Черт! Что я теперь ментам скажу?

– Скажешь, что он пытался тебя убить, – сухо проговорил главарь. – Покажешь им ухо. Они поверят.

– Черт! – снова крикнул Парус, с ужасом глядя на распростертого в луже крови Костолома. – Вы мне всю хату его кровью обгадили!

– Ничего, помоешь, – буркнул, дымя сигаретой, Стилет. – Кто он вообще такой?

– Да понятия не имею! Просил, чтобы я ему пароль взломал.

– А ты чего? Отказался, что ли?

– Не в субботу же!

Третий из бандитов, коротко стриженный коренастый крепыш с брюшком, нагнулся над Костоломом.

– Кажись, не дышит, – сообщил он, вглядевшись в окровавленное лицо жертвы.

– Ты ему шею пощупай, – посоветовал Стилет.

– Сам щупай, – огрызнулся крепыш. – Я об него руки пачкать не буду. Он весь в крови.

Парус обхватил голову ладонями и страдальчески воскликнул:

– Что мне теперь делать!

– Не ной ты, – рыкнул на него крепыш. – Погрузим этого фраера в тачку, отвезем в лес и закопаем. Всего делов.

– Ты его сперва до тачки дотащи, – заметил Стилет. – В нем килограммов сто двадцать весу.

– Тут второй этаж. Втроем донесем, – хмуро отозвался крепыш. – Эй, Парус, неси сюда одеяло!

Хакер кивнул и с готовностью метнулся к кровати. Вскоре все было готово. Костолома обложили полиэтиленом, закатали в одеяло и перемотали сверху скотчем.

– Ну, все, – сказал главарь устало. – Можно тащить. Слышь, Парус, а ты нам теперь должен. Будешь полгода бесплатно проги ломать.

– Да вы че, пацаны! – в отчаянии воскликнул хакер. – Мне ж тогда зубы на полку придется положить!

– Зубы – не язык, – презрительно заметил Стилет. – А будешь артачиться – мы тебе его отрежем. Вместе с башкой. Давай, пацаны, понесли! У меня еще стрелка на двенадцать забита. Парус, иди открой нам дверь!

Парус кивнул и побежал в прихожую. Бандиты подняли тело Костолома и, пыхтя, потащили его вон из квартиры.

Когда дверь за ними закрылась, Парус вернулся в комнату и изможденно рухнул в кресло.

– Слава богу, все позади, – проговорил он и поморщился, окинув взглядом испачканные кровью ковры и стены. – Как теперь это все отмывать – вот вопрос.

Парус сунул руку в карман джинсов и достал мятый конверт. Раскрыл его, пересчитал деньги и усмехнулся.

– Хорошо хоть бабло у него успел взять. Не зазря пахал.

В прихожей открылась дверь.

– Что, уже все? – крикнул Парус, поспешно пряча в карман деньги. – Упаковали его?

В прихожей послышался какой-то шум, словно кто-то втаскивал в квартиру тяжелые чемоданы. Затем дверь закрылась.

«Черт, – с досадой подумал Парус. – Неужели они притащили его обратно?» Волосы его взмокли от нервного напряжения.

– Эй, парни! – крикнул он. – Что случилось? Вас кто-то увидел?

Хакеру никто не ответил. По коридору загромыхали чьи-то шаги. В комнату тяжелой поступью вошел Костолом.

– Ты! – ахнул Парус, бледнея.

Костолом остановился, швырнул на диван черную кожаную куртку, окинул взглядом свое грязное, окровавленное пальто, перевел взгляд на хакера и пробасил:

– Мне нужна одежда.

– Да-да, – закивал Парус. – Конечно… Я сейчас!

Он вскочил с кресла и, испуганно косясь на Костолома, боком прошел к шкафу.

Пока хакер искал в шкафу одежду, Костолом разделся догола, взял со спинки стула полотенце и тщательно отер тело – ноги, живот, грудь, руки, лицо, шею. Потом разодрал полотенце на лоскуты и крепко перетянул ножевую рану в боку, из которой все еще сочилась кровь.

– Вот, – сказал Парус, возвращаясь к дивану с ворохом одежды в руках. – Я… – Он увидел голого Костолома и осекся. Затем поспешно отвел взгляд. – Я принес одежду. Брюк подходящих нет, но, думаю, спортивные штаны и свитер подойдут.

– Давай. – Костолом протянул руку.

Парус, стараясь не смотреть на голого гиганта, протянул ему одежду. Костолом надел спортивные штаны, свитер, носки. Затем натянул кожаную куртку. Оглядел себя, поднял взгляд на Паруса и спросил:

– Как?

– Нормально, – ответил хакер.

Костолом сел на диван и натянул на ступни туфли.

– Отлично! – нервно улыбнувшись, сказал Парус. – Послушай, я…

Натолкнувшись на взгляд Костолома, хакер замолчал. Слова встали у него в горле комом. Продолжая пристально смотреть на хакера, Костолом медленно поднялся с дивана. Он разомкнул губы и сказал:

– Позаботься о своих друзьях.

– А что с ними? – упавшим голосом спросил Парус, начиная дрожать.

– Я принес их. Они лежат в прихожей.

– Они… – Хакера била нервная дрожь, и, чтобы закончить фразу, ему пришлось взять себя в руки. – Мертвы?

Костолом молча кивнул. Парус, глупо улыбнувшись, облизнул губы и пробормотал:

– Что ты собираешься со мной сделать?

Верзила смотрел на него прямо и спокойно, без злости, без ненависти, без сожалений.

– Я не выдам тебя! – испуганно пробормотал Парус. – Честное слово, не выдам! Я еще могу тебе пригодиться! Вдруг я ошибся и неправильно определил адрес? Я смогу все исправить!

Костолом продолжал молча разглядывать хакера. Казалось, он о чем-то раздумывает.

– У тебя есть Библия? – спросил он вдруг.

– Что? Библия? – Парус покачал головой. – Нет. А что?

– Если же правый глаз твой соблазняет тебя, – медленно заговорил Костолом, – вырви его и брось от себя. Ибо лучше для тебя, чтобы погиб твой глаз, а не все тело твое было ввержено в геенну!

Парус попятился, но натолкнулся на шкаф и остановился.

– Ты не можешь… – пробормотал он. – Я ведь помог тебе! Слышишь, я помог тебе!

Костолом шагнул к хакеру и схватил его за шею. Парус вскрикнул, но широкая ладонь легла ему на лицо, закрыв рот.

– Не бойся, – сказал Костолом, обдав лицо парня горячим зловонным дыханием. – Только веруй.

Парус зажмурил глаза. Широкие ладони обхватили его голову и крепко сжали. Череп хакера хрустнул.

– И дух нечистый, сотрясши его и вскричав громким голосом, вышел из него! – гулко проговорил Костолом и перекрестил обмякшее тело хакера.

8

– Прочтите еще раз, – попросил отец Андрей.

Женя развернула распечатанный на принтере лист бумаги и прочла вслух:

«Не знаю, кто вы и что вам надо. Но я готов рискнуть и встретиться с вами. Распечатайте рисунок, который вы найдете во вложенном файле. Он послужит вам пропуском. Все мы под Богом ходим, и на все воля Божья. Но если у вас недобрые намерения – берегитесь. Гриф».

– Интересно, почему он называет себя Грифом? – проговорила Евгения, сворачивая листок.

– Гриф – это одно из самых древних мифических существ, – ответил отец Андрей. – Крылатый зверь с телом льва и головой орла. Древние греки называли его «собакой Зевса».

– Да-да, я припоминаю, – кивнула Евгения. – Он вроде бы охранял золото богов от одноглазых чудовищ.

– Верно, – улыбнулся отец Андрей. – Гриф – небесный страж. А еще он любит являться людям во сне и загадывать им загадки. Если человек к утру не разгадает загадку, гриф вырвет ему когтями сердце.

– Милый зверек, ничего не скажешь, – усмехнулась Женя и поправила очки. – Хорошо, что мы не спим.

– Как знать, – тихо сказал дьякон. – Адрес клиники правильный?

Евгения заглянула в листок и кивнула:

– Да, конечно.

Было заметно, что оба они волнуются. Отец Андрей внешне был спокоен, но на лбу его прорисовались напряженные морщинки, а лицо слегка побледнело. Женя, наоборот, раскраснелась. Она беспрерывно приглаживала ладонью волосы и поправляла очки. Отец Андрей окинул взглядом трехметровую бетонную стену, шагнул к железной двери и нажал на кнопку электрического звонка.

Несколько секунд спустя за железной дверью послышались шаги. Дьякон покосился на Женю и мягко произнес:

– Все будет хорошо.

– Я знаю, – ответила Женя, нервно улыбнувшись.

Лязгнул замок, и дверь приоткрылась. В образовавшейся щели Женя и отец Андрей увидели рослую, мощную фигуру в белом халате. «Вот это гренадерша!» – ахнула про себя Женя.

– Вы к кому? – спросил их грубый женский голос.

– Нам нужен человек по имени Иван Сергеевич Глебов, – официальным голосом проговорила Женя.

Женщина в белом халате подозрительно посмотрела на Женю и еще более подозрительно – на отца Андрея.

– Здесь такого нет, – сухо отчеканила она.

Гренадерша хотела закрыть дверь, но дьякон удержал ее рукой.

– Нам нужен человек, который называет себя Гриф, – сказал он.

Медсестра остановилась и хмуро посмотрела на незваных гостей.

– Вам нужен Гриф?

– Да, – твердо ответил отец Андрей. – Мы его друзья, и он пригласил нас.

– Даже не знаю, – с сомнением проговорила медсестра. – Ему нездоровится с утра. Он просил никого к себе не впускать.

– Да, но мы…

– Что тут происходит? – раздался громкий, хрипловатый голос.

– Людмила Юрьевна! – воскликнула медсестра, оборачиваясь.

К воротам клиники подошла высокая и прямая, как палка, женщина с пронзительными черными глазами и платиновыми волосами, упрятанными под изящную докторскую шапочку. Она внимательно оглядела отца Андрея, затем перевела взгляд на Евгению, и в глазах ее засветилась откровенная неприязнь.

– Так что тут происходит? – снова спросила она.

– Они пришли к Грифу, – тихо проговорила медсестра.

Платиноволосая нахмурилась и резко спросила:

– Кто вы ему?

– А вы? – с вызовом проговорила Женя.

Высокая женщина усмехнулась.

– Я главврач больницы. Зовут меня Людмила Юрьевна Анциферова. Так кто вы такие?

– Мы друзья Грифа, – спокойно сказал отец Андрей. – Я – дьякон Андрей Берсенев. Она – Евгения Гранович, аспирантка университета.

– Сегодня неприемный день, – сказала главврач. – Ничем не могу помочь.

– А как насчет этого? – спросила Женя и протянула женщине рисунок, изображающий крылатое чудовище с телом льва и орлиной головой.

Та глянула на рисунок и, как показалось Жене, слегка побледнела. С полминуты она стояла молча, озабоченно наморщив свой безукоризненно очерченный мраморный лоб. Затем тихо проговорила:

– Что ж… Значит, так тому и быть. Илона, проводите их!

– Но, Людмила Юрь…

– Проводите! – с нажимом повторила Анциферова.

Гренадерша открыла дверь шире и нехотя посторонилась, впуская гостей на территорию клиники.

Железная дверь с грохотом захлопнулась за их спинами.

– Шагайте к крыльцу, – распорядилась Людмила Юрьевна. – Илона вас догонит.

Подождав, пока посетители отойдут на значительное расстояние, Анциферова хрипло проговорила:

– Илона, следите за ними. Если что-то пойдет не так – тут же звоните мне и вызывайте санитаров.

– Хорошо, – тихо ответила медсестра.

Отец Андрей и Евгения остановились возле крыльца.

– Дьякон, что происходит? – спросила Женя. – Куда мы попали?

– Если верить табличке на двери – в частную психиатрическую клинику.

– Такое ощущение, что это не просто клиника, а секретный полигон ФСБ.

– Возможно, так и есть, – сказал отец Андрей.

По асфальтовой дорожке к ним приближалась медсестра Илона.

– Не надо разговаривать, – строго сказала она, поравнявшись с гостями. – Вы можете потревожить больных. Идемте за мной.

Они поднялись по ступеням крыльца и вошли в здание клиники.

– Когда войдете, не разговаривайте с ним громко, – напутствовала их медсестра перед дверью палаты. – И не делайте резких движений, он этого не выносит.

– Он действительно болен? – тихо спросила Женя.

Медсестра пристально на нее посмотрела.

– А разве бывают здоровые гении? – спросила она.

Женя смутилась и отвела взгляд.

– Ничему не удивляйтесь, – сказала Илона. – Удачи!

Она приоткрыла дверь, повернулась и стремительно зашагала прочь.

– С Богом! – сказал отец Андрей, перекрестился и вошел в палату.

Женя решительно двинулась следом.

9

В инвалидном кресле, повернутом к окну, сидел человек. Как только Женя и отец Андрей оказались в палате, он медленно развернулся и пристально уставился на вошедших одним-единственным глазом.

Молчание продолжалось с полминуты, после чего обитатель палаты усмехнулся, обнажив частокол желтых, как у собаки, зубов, и глухо проговорил:

– Не думал увидеть человека в рясе. Меня зовут Гриф.

– Добрый день, – поприветствовал одноглазого мужчину отец Андрей. – Я – дьякон Андрей Берсенев, а мою спутницу зовут Евгения Гранович.

Мужчина прищурил темный глаз и осведомился:

– Какова цель вашего визита?

– Мы хотим поговорить, – сказала Женя. – Просто поговорить.

Гриф нахмурил бледный, испещренный шрамами лоб.

– У меня не было гостей почти два года, – сказал он каким-то тусклым и безмерно уставшим голосом. – Я немного отвык от общения и совсем забыл, что такое вежливость. Садитесь! – И он указал им на стулья двухпалой рукой.

Усаживаясь, Женя продолжала разглядывать лицо Грифа. Его щеки, подбородок и лоб были усеяны безобразными шрамами от ожогов. Калека был почти полностью лысый, лишь кое-где на голом черепе, как пучки мертвой, засохшей травы, торчали рыжеватые волосы.

Один глаз Грифа был перевязан черной лентой, а другой – темный и бездонный, как провал колодца, – мрачно смотрел на посетителей из-под голой надбровной дуги.

Одной руки у Грифа не было, на другой – столь же обезображенной ожогами, как и лицо, – не хватало трех пальцев. Подождав, пока Женя и дьякон усядутся, калека глухо произнес:

– Евгения, мое лицо ужасно, но вам совсем необязательно на него смотреть.

– Да нет. Я… – Женя запнулась, не зная, что сказать.

Гриф сверкнул желтым частоколом зубов и сказал:

– Я не всегда был таким. Да и это ненадолго.

– В каком смысле? – не поняла Женя.

Гриф прищурил черный бездонный глаз и с усмешкой произнес:

– Позже узнаете.

Женя поежилась под его взглядом и беспомощно посмотрела на отца Андрея. Тот был спокоен. Он разглядывал калеку, чуть склонив голову набок.

– Нам обязательно называть вас Грифом? – спросил дьякон вежливо. – Или лучше Иваном Сергеевичем?

Калека несколько секунд молча смотрел на отца Андрея, затем отчеканил:

– Ивана Глебова не существует. Уже полтора года. Ему на смену пришел Гриф.

За спиной у Жени скрипнула дверь, и в палату бодрой походкой вошел молодой человек. Он был невысок, худощав и темноволос. Карие глаза парня смотрели насмешливо.

– Не помешаю? – спросил он таким простым и будничным голосом, что Женя сразу расслабилась и позабыла про все свои страхи.

– Нет, не помешаешь, – сказал ему Гриф. – Познакомьтесь – это мой секретарь. Его зовут Эр.

– Просто Эр? – с легким удивлением переспросила Женя.

– Да, – улыбнулся ей молодой человек. – Это первая буква моего настоящего имени. Но меня давно никто не называет по имени. Надеюсь, вы не против, если я буду присутствовать при вашем разговоре? Кстати, это я отправил вам то письмо, – добавил он, с интересом разглядывая Женю.

– Записав его с моих слов, – сухо поправил Гриф.

– Это само собой, – кивнул Эр, продолжая глазеть на Женю.

– Может, ты сядешь? – сердито сказал ему Гриф. – Не люблю, когда кто-то торчит у меня перед глазами.

– Перед глазом, – поправил, в свою очередь, Эр, подмигнул Жене и уселся на стул.

Женя во все глаза смотрела на парня. Его появление в этой страшной палате с ее страшным обитателем казалось просто чудом. На вид Эру было лет двадцать семь. Это был довольно симпатичный и изящно одетый молодой человек. Крупный нос и чувственные губы делали его лицо еще привлекательнее. Женя только сейчас увидела, что на переносице его поблескивают очки в очень тонкой оправе из желтого металла.

На бардак, царящий в комнате, – стопки книг, тарелки с остатками еды, разбросанные вещи – Эр поглядывал неприязненно и насмешливо.

Скользнув взглядом по палате, Женя, между прочим, заметила на одной из полок множество фигурок, довольно грубо и небрежно слепленных не то из глины, не то из пластилина.

– Гриф, вы предложили гостям кофе или чай? – поинтересовался молодой секретарь.

– Нет, – хмуро ответил тот. – А зачем?

– Так полагается, – с улыбкой сказал Эр. – Гостям всегда предлагают кофе или чай.

– Я могу налить им водки, – сказал калека, пожав плечами.

Они переглянулись и вдруг засмеялись: калека – тихо, почти беззвучно, секретарь – в полный голос.

– Ну, хватит, – неожиданно буркнул Гриф, и Эр мгновенно прервал смех и напустил на себя деловой вид.

– Итак, – проговорил калека, уставившись на гостей бездонным черным глазом. – Диакон и блондинка… Блондинка и диакон. Несочетаемые на первый взгляд вещи. Надеюсь, это не оптический обман, и вы действительно сидите в моей палате.

– Можете не сомневаться, – сказала Женя.

– Я бы предпочел увидеть здесь блондинку без диакона, чем диакона без блондинки, – сказал Гриф. – А ты, Эр?

– А я в затруднении, мессир, – ответил Эр. – Я одинаково хорошо отношусь и к блондинкам, и к дьяконам. Хотя к блондинкам все-таки лучше.

– Так, может, выставить диакона из комнаты, чтобы он не портил нам общение?

– Это неплохая идея, мессир, – кивнул секретарь. – Но я бы на вашем месте его оставил.

– И зачем же?

Секретарь пожал плечами:

– А вдруг он скажет что-нибудь интересное?

– Диакон? Интересное? Мальчик мой, я могу заранее предсказать, что скажет любой священник на этой проклятой Богом земле. Не говоря уже о диаконах. С этими еще проще.

– И все-таки я предлагаю выслушать его, – вежливо сказал секретарь и незаметно подмигнул отцу Андрею.

– Ну, хорошо, – согласился Гриф. – Пусть скажет.

– Отец Андрей, вы готовы сообщить мессиру о цели своего прихода? – вежливо поинтересовался темноволосый секретарь.

– Да, конечно, – ответил отец Андрей и подал знак побагровевшей от ярости Жене, чтобы держала себя в руках. – Антрополог Рашидов рассказывал нам об экспедиции, в которую вы, мессир, отправились два года назад.

Калека вскинул голую бровь и повернулся к секретарю:

– Эр, ты понимаешь, о чем они говорят?

– Мессир, они говорят о какой-то экспедиции, в которую вы отправились два года назад.

– А я действительно отправился? – поинтересовался Гриф.

– Да, – грустно ответил секретарь. – Это действительно так.

Гриф поднял двухпалую руку и задумчиво потеребил губу.

– Как странно, что я об этом ничего не помню. Хотя… – Он вновь уставился на дьякона. – Не подскажете, какую цель преследовала эта экспедиция?

– Вы собирались посетить места предполагаемых захоронений Иисуса Христа! – выпалила Женя.

Гриф перевел на нее взгляд.

– Как? – переспросил он изумленно. – Самого Христа? А разве он не Бог? Эр, мальчик мой, разве Иисус – не наш Спаситель?

– Совершенно верно, мессир, Иисус – наш Спаситель. И он Бог.

– Тогда о каком захоронении может идти речь? Разве Бога можно похоронить?

– Нет, но наши гости, вероятно, об этом не знают.

– Какое величайшее заблуждение, – грустно сказал Гриф. – Это простительно девочке, но это непростительно диакону. Зачем же, по-вашему, мне понадобились все эти «места»?

Дьякон хотел ответить, но Женя вновь его перебила.

– Вы собирались добыть из останков Христа генетический материал и клонировать его! – гневно сказала она. – И хватит морочить нам голову – мы обо всем знаем!

В комнате повисла тишина. Гриф вдруг резко наклонился вперед, сорвал со слепого глаза повязку и уставился на дьякона белым мертвым глазом. Затем перевел взгляд на Женю. Женя отвела глаза и вдруг увидела, что секретарь Эр держит в руке револьвер и дуло револьвера направлено ей в грудь.

– Что это значит? – нахмурилась Женя.

– Тише! – рявкнул на нее Гриф.

Женя замолчала. Еще с минуту калека разглядывал гостей своим мертвым глазом, затем снова прикрыл его черной повязкой и откинулся на спинку инвалидного кресла.

Секретарь вздохнул.

– Извините за то, что мы с Грифом валяли дурака, – сказал он серьезно. – Гриф проверял вас.

– Я так и понял, – с некоторым облегчением произнес отец Андрей. – Похоже, Гриф, ваш слепой глаз видит гораздо больше зрячего?

Калека усмехнулся:

– Угадали. Зрячий глаз видит лишь ваше лицо. Слепой глаз способен заглянуть вам в душу.

– А что было бы, если бы мы не прошли испытание? – спросила Женя.

– Я бы вас застрелил, – сказал секретарь спокойно. И добавил, сверкнув очками: – Я отличный стрелок.

– Уверен, что это так, – проговорил отец Андрей. – Но теперь пора убрать оружие.

Секретарь посмотрел на Грифа, тот кивнул. Секретарь убрал пистолет в карман и, положив ладони на колени, приветливо посмотрел на Женю.

– Я рад, что вы пришли, – произнес Гриф. – Мне давно хотелось рассказать кому-нибудь обо всем, что я пережил. Если вы готовы меня выслушать…

– Мы готовы, – нетерпеливо заверила его Женя.

10

– …Таким образом, останки были во всех шести гробницах, и нам удалось их добыть, – закончил долгий рассказ Гриф.

Он устало прикрыл глаз и перевел дыхание. Отец Андрей облизнул пересохшие губы и хрипло спросил:

– И вы никогда не видели спонсора, который оплатил вашу экспедицию?

Гриф покачал головой:

– Никогда. Мы общались с ним только по телефону. До того рокового дня, когда я стал калекой. Но и тогда я увидел его лишь мельком и не разглядел лица.

– Что же с вами случилось? – спросила Евгения.

Гриф усмехнулся.

– Он пытался убить меня и забрать образцы. Первое ему, как видите, не удалось. Что касается второго… Вы сами видите. Этот мерзавец оставил меня умирать в бамбуковом лесу под Синго.

– Что он с вами сделал? – дрогнувшим голосом спросила Евгения.

– Сначала его люди как следует пересчитали мне кости. Потом бросили в овраг. А чтобы мне не было холодно и скучно, они швырнули следом гранату «РГД-8». С тех пор я ненавижу запах жареного мяса, – добавил Гриф с холодной усмешкой.

– Как же вам удалось спастись? – понизив голос, спросила Женя.

– А вот благодаря этому молодому человеку! – кивнул Гриф на своего секретаря. – Он приехал в Японию на экскурсию. Отбился от группы и заблудился в лесу. А там наткнулся на меня. Вернее, на то, что от меня осталось.

– Зрелище было не для слабонервных, – подтвердил Эр.

– Врачи собирали меня по кускам, – продолжил рассказ Гриф. – Своего настоящего имени я им не называл. Придумал кличку Гриф. Вот с этой кличкой я теперь и живу.

– Но как вы оказались здесь? – поинтересовался отец Андрей.

– Мой спонсор перечислил гонорар на мой банковский счет. А я успел снять деньги со счета. В этом мне тоже помог Эр. Вернувшись в Россию, я решил «залечь на дно» и оплатил лечение в этой клинике на пять лет вперед. И теперь я здесь что-то вроде почетного гостя. Персонал выполняет малейшую мою прихоть.

– Они знают, кто вы?

– До сегодняшнего дня не знали. Но вы, вероятно, назвали им мое имя?

Женя покраснела.

– Я не знала, что это тайна, – пробормотала она.

– Ничего страшного, – усмехнулся Гриф. – Все равно я решил объявиться. Мне надоело гнить в этой дыре. Я предпочитаю умереть на воле.

– Вы настроены слишком пессимистично, – заметил отец Андрей.

– Вы думаете? – Калека удрученно покачал головой. – Вы не представляете, во что ввязались. Их много. Их нельзя победить.

Дьякон и Женя переглянулись.

– О ком вы говорите? – недоуменно проговорила Женя.

Гриф вздохнул.

– Я не знаю, как вам объяснить, – с усилием заговорил он. – Это что-то вроде секты. Я предполагаю, что они существуют с начала двадцатых годов. С тех самых пор, как дневник Гумилева попал в руки начальнику особого отдела ЧК Якову Блюмкину… – Гриф осекся и прищурил глаз. – Простите, забыл спросить: вы ведь уже знаете про дневник Гумилева?

– Да, – кивнул дьякон.

– Помимо предсказаний, там было много интересного, – продолжил Гриф. – Рецепты экзотических эликсиров, руководства по колдовству…

– Простите, можно я закурю? – спросил отец Андрей, лицо которого заметно побледнело.

– Пожалуйста, – улыбнулся Гриф.

Дьякон достал сигареты и нервно закурил.

– Вы говорили про какую-то секту, – напомнила Женя. – Что это за секта?

По лицу Грифа пробежала тень.

– Они поклоняются другому Христу, – сказал он. – Христу еврейского Талмуда, имя которого Иисус Га-Ноцри.

– Иисус из Назарета, – машинально перевел отец Андрей, щуря глаза от дыма.

– Именно так, – кивнул Гриф. – Еврейские мудрецы утверждают, что матерью Иисуса была завивальщица волос Мариам Магаделла, а отцом – римский солдат по прозвищу Пантера. Второе имя Иисуса – Иисус Бен Пантера, что в переводе на русский язык означает «Иисус, Сын Пантеры».

Отец Андрей потер слезящиеся от дыма глаза.

– Продолжайте, – пробормотал он.

– Если верить древним еврейским мудрецам, – продолжил, тревожно поглядывая на дьякона, Гриф, – то отец Иисуса, солдат по кличке Пантера, был родом из Абиссинии. Нынче эта страна называется Эфиопией. Пантерой его прозвали за темный цвет кожи.

– Вы хотите сказать, что отец Иисуса был негр? – изумленно воскликнула Женя.

Гриф посмотрел на нее и криво ухмыльнулся.

– А вас это задевает? Успокойтесь, он не негр. Абиссинцы принадлежат к европеоидно-негроидной расе. Наш поэт Александр Пушкин был потомком абиссинцев. Так же, как и Иисус Бен Пантера. Возможно, они даже были родственниками.

– Плохая шутка, – холодно заметил отец Андрей.

Гриф пожал плечами и заговорил снова:

– Пантера был родом из племени африканских колдунов. Они еще называют себя племенем «зверей», реже – племенем «черных леопардов». Древняя еврейская традиция гласит, что Иисус, перед тем как начать проповедовать, отправился в путешествие по Африке. Там он некоторое время жил в племени «черных леопардов» и обучился у них магии. Домой он вернулся через год, а свое учение пронес тайно – в виде знаков, вырезанных на коже.

– И об этой выдумке я слышал, – кивнул дьякон, дымя сигаретой.

– Об этом вы можете прочесть в Талмуде и в раввинском анти-Евангелии, носящем название «Тольдот Иешу», – сказал Гриф. – Там Иисус открыто называется египетским колдуном. Впрочем, упоминание о племени «зверей» и о том, что Иисус учился у них, есть и в Евангелии.

– Я читала Новый Завет. Там ничего такого нет, – отрезала Женя.

Гриф посмотрел на нее снисходительно.

– Значит, вы плохо читали, – сказал он. – Дьякон, вы процитируете своей подруге этот стих или это сделать мне?

Женя повернулась к дьякону:

– Отец Андрей, что же вы молчите? Ведь в Евангелии не упоминается ни о каких «зверях»?

Дьякон был бледен. Его смуглый лоб покрыли бисеринки пота. Глядя на него, Гриф усмехнулся.

– У вашего друга язык не поворачивается процитировать. Хорошо, это сделаю я. «И был он в пустыне сорок дней, искушаемый сатаною, и был со зверями; и ангелы служили ему». Евангелие от Марка, глава первая, стих тринадцатый.

Евгения завороженно смотрела на Грифа.

– Неужели это действительно так? – пробормотала она.

– Уверен, что упоминание о племени «зверей» было и в других Евангелиях, – сказал Гриф. – Но средневековые клирики сделали все, чтобы уничтожить эту информацию. Итак, Иисус путешествовал по Африке, родине своего отца, и научился у африканских колдунов делать чудеса. Этими чудесами он и покорил сердца палестинцев. И сегодня, две тысячи лет спустя, у Иисуса Бен Пантеры нашлись достойные продолжатели.

– Но кто эти люди? – не выдержала Женя. – О ком вы говорите?

– Эти люди называют себя Пантерами, – мрачно ответил Гриф. – У каждого из них на теле есть татуировка – фигурка черной пантеры.

Женя испуганно покосилась на отца Андрея.

– Вы слышали, дьякон? Чего же они хотят? – спросила она у Грифа.

Гриф облизнул изуродованные шрамами губы сизым языком и хрипло произнес:

– Они хотят сделать то, что Иисус сделал с Лазарем. Дать ему вторую жизнь!

– Если я правильно понял, речь идет о втором пришествии? – сухо осведомился отец Андрей.

Гриф сверкнул на него бездонным глазом и кивнул:

– Верно. Но в наше время на смену колдовству пришли генетика и биоинженерия. Пантеры – очень могущественный клан. Его приверженцы живут во всем мире. В основном это политики и бизнесмены. В их руках власть и деньги. Все эксперименты с клонированием изначально имели и имеют одну-единственную цель – обеспечить второе пришествие.

Женя прерывисто вздохнула и выпалила:

– Значит, то, что первой клонировали именно овечку, – это…

– Это вполне сознательный выбор, – договорил за нее Гриф. – Агнец – символ Христа! Этот символ они взяли из Апокалипсиса. Так что знаменитая овечка Долли не так уж и проста.

Женя сдвинула брови и недоверчиво воззрилась на Грифа сквозь стекла очков.

– Вы хотите сказать, что ученые, которые работают над программой клонирования человека, – это Пантеры?

– Я не говорю об ученых, – возразил Гриф. – Я говорю о тех, кто оплачивает их исследования. О тех, кто выдает им гранты и стипендии. Пантеры – глубоко законспирированное общество. Но иногда их символ – застывшую в прыжке пантеру – можно увидеть и на вполне обычных вещах. Фирма по пошиву спортивной одежды, компания – производитель автомобилей… Я мог бы продолжить этот перечень, но зачем? Оглянитесь вокруг, и вы сами все увидите.

Женя нахмурилась и попробовала переварить полученную информацию.

– Но откуда они взялись, эти Пантеры? – растерянно спросила она.

– Общество основал Яков Блюмкин, – ответил Гриф. – Благодаря дневнику Гумилева. Позже он нашел сторонников на Кавказе и на Ближнем Востоке. А сегодня… Сегодня мы имеем то, что имеем. Пантеры проникли повсюду!

– Все, что вы говорите, дико и странно, – сказала Евгения. – Какая может быть связь между Иисусом и африканскими колдунами вуду?

Гриф прищурил глаз и холодно проговорил:

– В алтарях вудуистов и сейчас можно увидеть статуэтки Иисуса Христа и Девы Марии, и это, само собой, неспроста. Иисуса вудуисты называют Ориша Ошала. Это всемогущий дух, способный оживлять мертвецов и оживать сам с помощью магических заклинаний. И, что характерно, цвет этого духа – коричневый, или, как сказали бы сейчас, кофе с молоком!

– Насколько я знаю, клонирование – крайне сложная и рискованная операция, – сказал отец Андрей, угрюмо поглядывая на кончик дымящейся сигареты. – Необходимо восстановить утраченные цепочки ДНК.

Гриф улыбнулся.

– Вы правы. Место проживания предков человека – Африка. Именно здесь, у бушменов и готтентотов, найдены самые древние генные мутации. Грубо говоря, ДНК некоторых африканцев имеет почти первозданный вид. То есть эта ДНК ближе всего к той, которую имел первочеловек Адам.

Гриф достал из кармана пиджака платок и вытер вспотевшее лицо.

– Кстати, – продолжил он, – это еще одно доказательство того, что Иисус имел африканские корни. Ведь игрек-хромосома передается только по мужской линии. В процессе существования она подвержена сильным мутациям. Чистую, почти не мутировавшую, генетическую линию библейского Адама можно найти только в Африке. Оттуда и должен был явиться потомок первочеловека. Оттуда и пришел Иисус.

– Отец Иисуса – африканец, – упавшим голосом проговорила Женя и откинула со лба светлую прядку волос. – Но ведь сам Иисус не был темнокожим?

– Дался вам этот цвет кожи! – с досадой проговорил Гриф. – Наш поэт Пушкин, несмотря на предка-эфиопа, был светлоглаз и русоволос. И вообще, все люди родственники. Сто пятьдесят тысяч лет назад на планете было всего десять тысяч человек.

– Население одного поселка! – удивленно воскликнула Женя.

– Именно. И все мы произошли от этой жалкой кучки людей. Генетики называют этот период «прохождением через бутылочное горлышко». Что касается различных рас, то они появились намного позже, путем накапливания мутаций. Причем разделение на три расы – африканскую, монголоидную и европеоидную – произошло еще до того, как люди расселились из Африки.

– Значит, для того, чтобы «залатать дыры» в ДНК Иисуса, нужен генетический материал современного африканца? – уточнила Женя.

– Или того белого, у которого эти гены еще сохранились в относительно чистом виде, – подтвердил Гриф. – Но это полдела. Пантеры – люди религии. Для них наука – лишь средство. Чудо второго пришествия должно состояться в строго определенное время и в строго определенном месте. В точке пересечения пространства и времени, на которую указал сам Бог устами своих пророков!

– Но почему? – удивилась Женя.

– У архитекторов есть такое понятие – точки прочности. Если вы повредите эти точки, то каменное здание может рухнуть, как карточный домик. А теперь представьте себе на месте этого здания нашу Вселенную! Место второго пришествия будет являться его главной точкой прочности!

Гриф наклонился вперед и, понизив голос почти до шепота, добавил:

– Это произойдет весьма скоро. Сейчас первый год нового тысячелетия. И сейчас март! Церковное предание гласит, что Иисуса распяли «в марте, когда солнцу было двадцать три». То есть двадцать третьего марта. Пантеры уверены, что и возродиться Иисус должен именно в этот день.

– Но ведь это всего через три дня, – растерянно сказала Женя.

– Именно! Вот только при рождении Иисуса в небе пылала вифлеемская звезда. А двадцать третьего марта никакой звезды не предвидится. Ума не приложу, как они выкрутятся.

– Уже выкрутились, – сухо сказал отец Андрей.

– То есть? – воззрился на него Гриф.

– Космическая станция «Мир» рухнет на землю двадцать третьего марта и будет затоплена в водах Тихого океана. В небе она вспыхнет почти так же ярко, как звезда.

– Вот оно что! – возбужденно воскликнул Гриф. – «И огненная гора упадет в море». Все сходится!

– Но как насчет места? – спросила Женя. – Где должно произойти второе пришествие?

Гриф откинулся на спинку кресла и вздохнул:

– Вот этого я не знаю. Но я предполагаю, что произойти это должно в Москве. Дьякон, будьте добры, процитируйте описание Антихриста, которое дает нам Иоанн Богослов.

Отец Андрей выпустил ноздрями дым и процитировал:

– «И стал я на песке морском, и увидел выходящего из моря зверя с семью головами и десятью рогами: на рогах его было десять диадим, а на головах его имена богохульные».

– Достаточно, – оборвал его Гриф. – Неужели вы сами не видите? Семь голов – это семь холмов, на которых построена Москва. Там ведь дальше написано: «Семь голов суть семь гор». Рога чудовища – это кремлевские башни. Цифра «десять» говорит лишь о том, что этих башен-рогов много. Диадемы на башнях – это кремлевские звезды. Богохульные имена – это имена коммунистических вождей, похороненных в Кремлевской стене. Именно такой увидел Москву в своем пророческом сне Иоанн Богослов.

– Это все косвенные «улики», – строго сказала Женя. – Предъявите хоть одну прямую.

Гриф усмехнулся и уставился на Женю своим диким бездонным глазом.

– Вас устроит документ, в котором Москва прямо названа Иерусалимом?

– Смотря что это за документ, – резонно ответила Женя.

Гриф усмехнулся. Затем дал знак секретарю. Тот встал со стула, прошел к стеллажу с книгами, пробежал пальцем по корешкам и вынул одну из них. Вернувшись, он протянул книгу Грифу.

– Спасибо, Эр. А теперь посмотрим.

Калека раскрыл книгу и протянул ее Евгении.

– Взгляните. Это фотография обложки Библии семнадцатого века, гравированной для царя Алексея Романова. На титульном листе изображен план Москвы.

Женя взяла книгу, взглянула на снимок и пожала плечами:

– Ну да, Москва. И что с того?

– Прочтите надпись на плане.

Женя прищурила голубые глаза и попыталась прочесть.

– Тут какой-то странный язык, – проговорила она, хмуря лоб. – Он ни на что не похож. Отец Андрей, посмотрите вы!

Дьякон взял книгу, глянул на снимок и сказал:

– Это зеркальный шифр. Женя, у вас есть зеркальце?

Женя достала из сумочки зеркальце и протянула дьякону. Приставив зеркальце к картинке, отец Андрей медленно прочел:

– «Восстани, восстани, Иерусалиме, облецыся в крепость мышцы твоея». – Отец Андрей слегка побледнел и посмотрел на Грифа. – Это цитата из книги пророка Исайи.

– Совершенно верно, – кивнул Гриф. – И начертана она поверх плана Москвы. Таким образом, Москва здесь прямо названа Иерусалимом. Академические ученые предпочитают эту надпись не комментировать, поскольку не могут найти ей убедительного объяснения. А между тем объяснение вполне простое. Второе пришествие произойдет в Москве.

Дьякон закрыл книгу и внимательно посмотрел на Грифа.

– А вы не боитесь, что ваш враг снова попытается вас убить?

Гриф улыбнулся.

– Видите ли, в чем дело… Паломники преодолевают тысячи километров, чтобы припасть к мощам какого-нибудь святого. Мощи воодушевляют, исцеляют, укрепляет тело и душу. А теперь взгляните на меня. Вы видите перед собой человека, который держал в руках мощи самого Иисуса!

– Что вы хотите этим сказать?

– У меня было сожжено девяносто процентов кожи. Сломаны ребра и тазовая кость. Обломки ребер проткнули правое легкое. Череп был пробит в трех местах. Прибавьте к этому раздробленный четвертый позвонок. Я был полностью парализован. Дьякон, угостите-ка меня сигареткой! – попросил вдруг Гриф.

Отец Андрей протянул калеке сигарету и чиркнул зажигалкой. Закурив, Гриф с удовольствием выпустил дым, улыбнулся и продолжил рассказ:

– Японские эскулапы даже не стали со мной возиться. Они просто вывезли каталку в коридор и оставили меня умирать. Вернулись они только через четыре часа… – Гриф мстительно усмехнулся. – Помню, как они удивились, увидев, что я все еще жив! А потом я начал выздоравливать. Через сутки стало понятно, что пересадка кожи мне не потребуется. Моя собственная кожа регенерировалась с поразительной скоростью. А еще через пару дней случилось новое чудо – цепочки нейронов в сломанном позвонке восстановились. Тело обрело прежнюю чувствительность. Мои ноги все еще не ходят, но это временно. Уверен, что через полгода, максимум год, я снова буду ходить.

Гриф глубоко затянулся сигаретой, и его уродливое лицо приобрело блаженное выражение.

– Еще через неделю врачей, лечивших меня, охватило благоговение, – с улыбкой продолжил он. – Они обращались со мной как со святым. А вскоре весть обо мне разнеслась по всему городу. Люди приходили специально, чтобы посмотреть на меня, а если повезет – прикоснуться ко мне…

Гриф перевел дух, воткнул недокуренную сигарету в кадку с цветами и повернулся к секретарю:

– Эр, друг мой, продолжи ты. У меня что-то кружится голова.

Парень кивнул, кашлянул в кулак и заговорил:

– По преданию, апостол Петр лечил людей полой своего плаща. А апостол Павел – своей тенью. На них распространилась благодать Божья. Гриф лечит людей прикосновением. Он и меня наделил частью своей силы.

– Вы тоже лечите людей? – удивилась Женя.

Секретарь слегка покраснел и качнул головой:

– Не совсем. Я… рисую. Это что-то вроде икон. Вы ведь знаете, как появилась первая в мире икона? Иисус вытер лицо полотенцем, и на этом полотенце запечатлелся его лик. Эта икона называется Спас Нерукотворный, и она исцеляет больных. Так вот, я… – Тут Эр смущенно улыбнулся. – Я тоже вижу лик Христа. На бумаге, на холсте, на чем угодно. Он проступает под моим взглядом, а я лишь обвожу его кистью или углем. И эти тряпицы и листки бумаги исцеляют больных. Особенно женщин, – смущенно добавил Эр.

– Женщин? – вскинула тонкую бровь Женя.

– Тех, которые не могут выйти замуж или зачать ребенка, – пояснил секретарь. – Пообщавшись со мной, они находят свою вторую половину. А бездетные – рожают здоровых детей. Я открыл в себе этот дар случайно, и теперь… – Эр переглянулся с Грифом и усмехнулся. – От женщин нет отбоя.

– Так вот почему нас здесь так холодно встретили, – поняла Евгения.

– Да, – кивнул секретарь. – Персонал клиники больше чем наполовину состоит из женщин. И у каждой из них есть сестры, дочери, подруги.

– Мы помогаем персоналу и их знакомым, – сказал Гриф. – Допускаю, что они неплохо на нас зарабатывают. Но бескорыстное служение их интересам – одно из условий нашего пребывания здесь.

– Мы тут уже полтора года, – добавил Эр. – И нам ни в чем не отказывают.

В дверь кто-то поскребся. Гриф напрягся. Из-за двери послышалось мяуканье. Калека облегченно улыбнулся.

– Это мой кот. Вернулся с прогулки. Одну секунду, я открою ему дверь, и мы продолжим наш разговор.

Гриф, уверенно орудуя покалеченной рукой, подкатил инвалидное кресло к двери и быстро открыл замок. И вдруг свет в комнате потух. В темноте скрипнули дверные петли, послышался звук удара, чей-то вскрик. Затем дверь с силой захлопнулась.

Вспыхнувшая спичка озарила лицо отца Андрея. Он был у двери.

– Зажмите носы платками! – крикнул дьякон. – Быстро! И откройте окно!

Женя вынула из сумочки платок, зажала нос и бросилась к окну. Секретарь последовал ее примеру. И тут свет в комнате снова зажегся. Раздался громкий хлопок, и разбитое оконное стекло посыпалось на пол дождем сверкающих осколков. Секретарь схватился за горло руками, захрапел, как конь, и, выпучив глаза, повалился на пол.

– Прочь от окна! – крикнул Жене отец Андрей.

Она быстро отскочила от окна и присела на пол. Лицо Грифа, сидевшего без памяти в своей каталке, стало чернеть, приобретая баклажанный цвет. Дьякон скользнул взглядом по его лицу, быстро склонился над неподвижным секретарем и прижал палец к его залитой кровью шее. Затем распрямился и крикнул:

– Бежим к черному ходу!

Он схватил обезумевшую от страха Женю за руку и поволок ее к маленькой дверце за книжным шкафом, которую заприметил еще при входе в палату. К счастью, дверца оказалась открыта.

Едва оказавшись на улице, Женя выхватила из кармана телефон и набрала номер капитана Соловьева.

11

Лишь полчаса спустя, оказавшись в номере гостиницы, отец Андрей и Женя сумели как следует отдышаться.

– Теперь расскажите мне, что случилось? – спросила Евгения, заклеивая дьякону пластырем ссадину на щеке. – Я ничего не успела понять. Они мертвы?

– Секретарь – да, – ответил дьякон, морщась от боли. – Пуля угодила ему в шею и перебила артерию. А с Грифом случилось кое-что пострашнее.

Женя остановилась, посмотрела на отца Андрея и тревожно спросила:

– Черное лицо?

Дьякон кивнул:

– Да. Так же, как у Кишлевского и Абрикосова.

– Но кто их убил? Вы видели?

Отец Андрей покачал головой:

– Нет. Я успел захлопнуть дверь, но сделал это слишком поздно. Грифа уберечь не удалось. Секретаря застрелили, когда он помогал вам открыть окно.

Женя легонько провела пальцем по пластырю и окинула лицо дьякона оценивающим взглядом.

– Черт, ничего не вижу. Может, зажжем свет?

Женя встала с дивана и направилась к выключателю. И тут что-то произошло. Мир перестал двигаться. Женя застыла на месте с поднятой рукой.

«Что это такое?» – подумал с изумлением отец Андрей.

Пространство вдруг рассыпалось на пиксели, сегменты, и эти сегменты зашевелились, задвигались в беспорядке. У дьякона закружилась голова. Веки его отяжелели, и он почувствовал, что погружается в сон.

В ушах у него загрохотала канонада стрельбы. К небу взвивались облака дыма и песка. Рядом кричали друзья. Они вскакивали на ноги и тут же падали. По их маскхалатам растекались багровые пятна. Андрей тоже вскочил на ноги и бросился вперед, сжав в руках «АКМ» и стреляя в выплывающие из черного облака бородатые лица.

Но потом он вдруг понял, что держит в руке короткий широкий меч и круглый щит. Он бросился на противника и ударил его мечом по голове. Из пробитой головы брызнул фонтан крови.

«Убей его!» – взревела арена.

Андрей обвел взглядом трибуны Колизея. Обвел и с ужасом понял, что это вовсе не трибуны, а огромная голова Овна, склонившаяся над ним! Затем, задрав голову к небу, он увидел, как по темному небосклону пронеслась огненная гора. Откуда-то послышался шум воды, и, оглядевшись, он увидел, что чаша Колизея наполняется водой…

Женя Гранович протянула руку и щелкнула кнопкой включателя.

– О господи! – выдохнула она и бросилась к дьякону. – Ваше лицо!

Отец Андрей сидел молча и неподвижно, глядя в одну точку.

– Дьякон! – крикнула Женя, тормоша его за плечи. – Дьякон, очнитесь!

Отец Андрей вздрогнул и посмотрел на Женю.

– Я… – начал говорить он, но вдруг снова оцепенел.

– Черт! – Женя окинула взглядом гостиничный номер и бросилась к мини-бару. Распахнув дверцу, она схватила бутылку с водкой, сорвала пробку и быстро вернулась к отцу Андрею.

– Откройте рот! Быстро!

Она вставила горлышко бутылки в губы дьякону и влила ему в рот водку. Дьякон закашлялся и вышел из оцепенения.

– Что случилось? – спросил он недоуменно.

– У вас лицо темнеет, – со слезами на глазах проговорила Женя. – Как у Грифа и тех… – Она всхлипнула. – Как у всех, кого… – Женя снова всхлипнула и вытерла ладонью глаза.

– Я стоял слишком близко к двери, – негромко, с трудом ворочая языком, проговорил отец Андрей. – Похоже, я тоже превращаюсь… в Пантеру.

Глаза дьякона медленно закатились под веки, потемневшее лицо вновь оцепенело.

– Не спите! – крикнула Женя. – Не спите, слышите! – Она наотмашь ударила его ладонью по щеке.

Голова отца Андрея дернулась, и в глазах его снова забрезжило сознание.

– Я… выключаюсь, – пробормотал он одеревеневшими губами.

Женя схватила со столика бутылку водки и опять воткнула ее горлышком в рот отца Андрея.

– Пейте! Это привело вас в сознание!

Дьякон сделал несколько глотков. Поморщился и посмотрел на Женю.

– Мне лучше, – сказал он.

– Да! – радостно кивнула Женя. – У вас и лицо стало светлеть!

Отец Андрей посмотрел на опустевшую бутылку и усмехнулся.

– Химик не обманул. Единственное противоядие – это русская водка.

– Противоядие против чего?

– Против порошка, которым отправили в нокаут Кишлевского, Абрикосова и Грифа. Эту дрянь африканские колдуны распыляют в лица тем, из кого собираются сделать зомби.

– О господи! – страдальчески ахнула Женя. – Значит, вы тоже станете… полутрупом?

Дьякон облизнул онемевшие губы и перевел взгляд на мини-бар.

– Там еще есть водка? – хрипло спросил он.

– Да.

– Принесите.

Евгения метнулась к мини-бару и выгребла из него весь алкоголь.

– Вот! – сказала она, высыпая бутылки на диван. – Тут и водка, и все остальное!

Отец Андрей кивнул и подвигал плечами.

– Мне действительно лучше, – сказал он. – Как только снова стану чернеть, вливайте мне в рот водку. – Дьякон через силу улыбнулся и неловко пошутил: – Посмотрим, победит ли «зеленый змий» в схватке с Черной Пантерой.

– У вас все еще темное лицо, – чуть не плача, проговорила Женя. – Как вы себя чувствуете?

– Отпускает, но с трудом. Все словно во сне…

Женя схватила бутылку с водкой.

– Выпейте еще!

Дьякон отхлебнул глоток.

– Ну как? – тревожно спросила Женя.

Дьякон растянул резиновые губы в улыбке.

– Теперь я в порядке. Если так пойдет и дальше, я превращусь в алкоголика.

Женя села на диван и вздохнула.

– Люди гибнут. Двадцать третье число на носу. А мы до сих пор не знаем, что это за «голова Аргуса» и где ее искать.

– Вы знаете, Евгения, – медленно заговорил отец Андрей, – пока я был в отключке, мне кое-что привиделось. Думаю, Гриф все-таки ошибся. «Голова Аргуса» находится не в Москве.

Женя повернулась и удивленно посмотрела на дьякона:

– А где?

– В Риме, – ответил он. – «Голова Аргуса» – это Колизей. Вспомните – он похож на огромный, многоглазый череп великана. Земля Колизея пропитана кровью тысяч людей. Когда римский папа Григорий Великий встретил послов Юстиниана, пришедших к нему из Византии, он дал им горсть земли из Колизея, завернув ее в богатые ткани, как высшую святыню.

– Колизей – святое место? – не могла поверить Евгения. – Никогда бы не подумала.

– И тем не менее это так. При императоре Нероне на месте Колизея было озеро, наполненное соленой морской водой. Система отводов и шлюзов до сих пор цела. Арену Колизея и сейчас можно заполнить водой за считаные часы. Это значит, что под Колизеем существует огромное количество подземных помещений.

– Да, но в стихотворении Гумилева говорится о тридцати шести свечах! – напомнила Женя, все еще недоверчиво глядя на дьякона.

Отец Андрей улыбнулся потемневшими, почти черными губами.

– Знаете, сколько сейчас государств на месте бывшей Римской империи? – спросил он и, сделав паузу, сам себе ответил: – Тридцать шесть. Как видите, все сходится.

– Но это косвенные улики, – возразила Женя.

Отец Андрей усмехнулся:

– Да. Но у меня есть и прямая. Вспомните про знаменитую гематрию Антихриста. В Апокалипсисе она назвала «числом зверя».

– Шестьсот шестьдесят шесть! – взволнованно проговорила Женя.

Дьякон кивнул:

– Да. Знаменитые три шестерки. Несколько столетий назад святой Ириней Лионский расшифровал эту гематрию. Он утверждал, что три шестерки означают два слова – «латинянин» и «титан». То есть три шестерки – это «латинский титан». А в переводе с итальянского «колизеум» означает «колоссальный, огромный». Как видите, все сходится. И «тридцать шесть свечей», и число зверя. Я уверен, что нужное нам место – это Колизей. Я готов дать руку на отсечение, что это так!

Женя задумалась.

– Да, все сходится.

Дьякон вдруг захрипел, лицо его потемнело. Женя быстро взяла бутылку и вставила ее в губы дьякону.

– Спа… сибо. – Отец Андрей вытер ладонью вспотевший лоб. – В Риме у меня есть один знакомый. Он возглавляет Институт внешних дел Ватикана. Его зовут монсеньор Солацци. Я думаю, монсеньор заинтересуется нашими выводами.

Дьякон поморщился и провел по лицу ладонями.

– Как я выгляжу? – пробормотал он.

– Лучше, – сказала Женя, с тревогой вглядываясь в его лицо. – Но лицо все еще темное.

– Я могу снова… Запишите… – Дьякон сделал над собой усилие и произнес твердым голосом: – Человека, с которым нужно поговорить, зовут архиепископ Микеле Солацци. Как я уже сказал, он директор ИВД.

– Вам надо к врачу! – сказала Женя. – Сейчас же!

Отец Андрей покачал головой:

– Нет. Врачи не помогут. Чтобы найти противоядие, нужно знать вид яда… Все в порядке. Я получил незначительную дозу. Надеюсь, через пару дней окончательно приду в себя. Если не сопьюсь, – с улыбкой добавил дьякон. – А пока – принесите мне мой телефон. Он в сумке… у двери.


Глава 6
Тайная тетрадь
Петроград, август 1921 года

1

– Николай Степанович, можно еще один вопрос? – крикнула с первого ряда молодая студентка с задорными глазами и толстой русой косой.

– Давайте! – кивнул Гумилев, стоя за кафедрой. – Но это будет последний!

– Как вы относитесь к поэме Блока «Двенадцать»?

– Плохо. Я считаю, что этой поэмой Блок заново распял Христа и еще раз расстрелял государя!

Зал зашумел.

– Христа никогда не было! – крикнул кто-то.

– И правильно расстрелял! – крикнул другой.

Гумилев поднял руку, и гул голосов в зале тут же утих. Николай Степанович окинул публику насмешливым взглядом, надменно улыбнулся и громко сказал:

– Товарищи студенты, друзья мои, я не скрываю своих взглядов. Я уверен, что лучшим способом государственного устройства является монархия.

– Революция смела монарха! – крикнул из второго ряда рыжеволосый студент. – Революция – это стихия, разлив реки, сметающий на своем пути развалины старого мира!

Публика одобрительно зашумела. Гумилев вновь поднял руку и пристально посмотрел на студента.

– Вы правы, это разлив, – согласился он. – Но чем шире разливается река, тем мельче она становится и тем мутнее ее воды. В конечном итоге, река отступает, оставив после себя обыкновенную бюрократическую тину.

– Вы говорите контрреволюционные вещи, Николай Степанович! – с досадой проговорила девушка с русой косой.

– Что ж поделать, если я так думаю, – пожал плечами Гумилев. – Я заявляю о своих взглядах открыто. Я несколько лет провел на войне и теперь не собираюсь ни с кем воевать. Война с собственным народом – подлое, безнадежное и глупое занятие.

– Но ведь религия – это опиум для народа! – снова крикнул рыжий. – Вы умный человек и должны это понимать! В Бога верят только старики, инвалиды и истеричные дамы!

На раскосом лице Гумилева появилась сухая усмешка.

– Напротив, – сказал он. – Верующий человек смотрит в будущее твердым и трезвым взглядом. А не как истеричная курсистка, возвращающаяся домой поздно вечером и с ужасом шарахающаяся от теней.

– И все-таки почему вам не нравится Александр Блок? – вернулась к теме разговора девушка.

– Блок смотрит в будущее с гнетущей тревогой. Ему это будущее представляется в виде какого-то мутного, кровавого облака, хаосом, пожирающим все вокруг. Блок томится предчувствием, заламывает руки, пугает читателя и пугается сам. Меня, например, это будущее не гнетет. И я спокойно встречу все, что уготовила мне судьба.

– Зачем вы так мрачно говорите о судьбе, товарищ Гумилев? – снова заговорил рыжий студент. – Революция выметет из России всю гниль! Впереди нас ждет великое будущее!

Гумилев посмотрел на студента задумчиво.

– Будет новая Россия, – спокойно сказал он. – Свободная, могучая, счастливая. Но мы с вами этого не увидим. – Гумилев взял с кафедры конспект лекции и громко объявил: – На сегодня все! Встретимся через три дня! – Он повернулся и пошел к выходу.

Шагая по коридору, Гумилев услышал за спиной чьи-то тяжелые шаги. А затем и голос – такой же тяжелый, могучий. И голос этот восторженно проговорил:

А ушедший в ночные пещеры
Или к заводям тихой реки
Повстречает свирепой пантеры
Наводящие ужас зрачки!

Гумилев обернулся и увидел, что по пятам за ним идет рослый молодой человек в желтой кожаной куртке, стянутой черной портупеей. Лицо у молодого человека было некрасивое, но восторженное и живое.

– С кем имею честь? – сухо осведомился у незнакомца Гумилев.

Незнакомец сверкнул темными, булькатыми глазами, смиренно склонил голову и смиренно пробасил:

– Я ваш поклонник!

Гумилев окинул рослую фигуру незнакомца надменным взглядом, пожал плечами, повернулся и зашагал дальше. Однако верзила в кожаной куртке не думал отставать. Он шел за Николаем Степановичем по пятам и гулко бубнил в такт шагам:

Колдовством и ворожбою
В тишине глухих ночей
Леопард, убитый мною,
Занят в комнате моей.
Люди входят и уходят,
Позже всех уходит та,
Для которой в жилах бродит
Золотая темнота!

Гумилев остановился так резко, что верзила едва не налетел на него.

– Как вас зовут? – спросил он.

– Яков! – с готовностью ответил верзила.

– А полностью?

– Яков Блюмкин!

– Послушайте, Яков, мне приятно, что вы знаете мои стихи, но дело в том, что… – Внезапно Гумилев взглянул на широкое лицо парня с удивлением. – Постойте… А не тот ли вы Блюмкин, который стрелял в германского посла Мирбаха?

– Не стрелял, – возразил здоровяк. – Взорвал бомбой!

Глаза Гумилева засверкали.

– Так это в самом деле вы? – спросил он, чуть прищуривая светлые, раскосые глаза.

– В самом деле, – радостно кивнул Блюмкин.

Гумилев улыбнулся, но на этот раз не так снисходительно и надменно, как обычно, а вполне приветливо.

– Что ж, в таком случае я с удовольствием пожму вам руку! – объявил Николай Степанович и действительно протянул Блюмкину руку.

Блюмкин с жаром ее пожал.

– Ну и лапища, – усмехнулся Гумилев, глянув на смуглую клешню Блюмкина. – Вам действительно нравятся мои стихи?

– Я считаю вас лучшим поэтом новой России! – объявил Блюмкин восторженным голосом.

– Гм… – Гумилев нахмурился и почесал ногтем переносицу. – Вы не похожи на льстеца, – проговорил он, пряча улыбку. – Вы, должно быть, и сами пишете?

Верзила вздохнул и развел руками:

– Не имею к этому таланта. Это беда всей моей жизни.

Гумилев посмотрел на здоровяка долгим, пристальным взглядом.

– Это не трагедия, – спокойно сказал он. – Вы человек воли и действия. Своего рода Геракл. Уверен, что впереди вас ждут большие подвиги. А сейчас позвольте откланяться – мне пора в издательство.

– Рад был познакомиться! – крикнул Блюмкин вслед удаляющемуся Гумилеву.

– Я тоже, – обронил Николай Степанович, сворачивая за угол.

Некоторое время Блюмкин стоял в задумчивости, заложив руки за спину и покачиваясь с носков на пятки и обратно. Потом усмехнулся, поправил портупею с кобурой, повернулся и зашагал по коридору беззаботной походкой.

2

Вечером того же дня Николай Степанович Гумилев лежал на продавленном диване в своей комнате и писал в блокнот, то холодно усмехаясь, то морща лоб:

Человек, среди толпы народа
Убивший императорского посла,
Подошел пожать мне руку,
Поблагодарить за мои стихи.

Он несколько секунд помедлил, ловя ускользающую мысль, и быстро продолжил:

Много их, сильных, злых и веселых,
Убивавших слонов и людей,
Возят мои книги в седельной сумке,
Читают их после битвы,
Среди хаоса и крови,
Забывают на тонущем корабле…

Гумилев остановился, перечитал написанное, вздохнул и отложил блокнот. Взгляд его упал на толстую тетрадь в черном сафьяновом переплете. «Как это удачно, что она черная, – подумал Гумилев. – О черных делах и нужно писать в черную тетрадь».

Николай Степанович протянул к столу руку и взял тетрадь. На мгновение ему показалось, что она обожгла ему пальцы, и он едва не отдернул руку. Впрочем, в следующее мгновение неприятное чувство улетучилось. Это была иллюзия – одна из многих, случающихся теперь с Николаем Степановичем чуть ли не ежедневно.

Гумилев рассеянно пролистал тетрадь и остановился на странице с рисунком. Рисунок изображал многоглазого барана с крутыми рогами.

«Верно говорят, что от смешного до великого один шаг», – подумал Гумилев с усмешкой.

Затем мысли его переместились в еще более грустную область. Николай Степанович подумал о том, как трудно жить на свете, когда знаешь точную дату своей смерти. Впрочем, это знание не раз помогало Гумилеву в прошлом. Когда осенью девятьсот шестнадцатого он гарцевал на коне под градом немецких пуль на берегу Двины. Когда валялся в окопе в рождественскую ночь девятьсот семнадцатого, когда брал вражеский обоз с одной лишь саблей в руке. Да мало ли когда. Смерть избегала его, как бы он ни рисковал жизнью. И будет избегать до предопределенного часа.

Николай Степанович вздохнул и перелистнул страницу дневника. Взгляд его упал на семь роковых строк.

Промчится век, и две войны ужасных
Закончатся. Исчезнет новый Рим.
И в самый первый год тысячелетья
Мир рухнет в бездну. Он начнет паденье
Под знаком Овна. Аргуса глава
Исторгнет зверя из своей утробы.
И тридцать шесть своих зажжет свечей.

Гумилев неприязненно усмехнулся. Идиотские стихи. Бездарные стихи. Но только такие и могут быть у пророков. В экстазе не напишешь хорошо, ибо разум спит, а бодрствует одна лишь орфическая сторона души. А ей плевать на правила стихосложения.

Всю жизнь Николай Степанович преодолевал себя. С того самого момента, когда осознал (когда это было – в двенадцать? в тринадцать лет?), что хил и уродлив. Уже тогда юный Коля Гумилев решил, что станет самым сильным и самым храбрым мужчиной на свете. И добиваться будет только самых красивых женщин! Двадцать лет прошло с той поры, даже больше.

Вспомнив об этом, Николай Степанович улыбнулся.

«Боже, сколько сил ушло на самую первую победу», – подумал он. Сколько страданий, страсти… Злости, наконец! И полюбил-то он, может быть, Анну Ахматову лишь за то, что она не полюбила его. Коля добивался ее любви семь лет. Топился из-за нее в славном городке Трувиле, травил себя ядом в Булонском лесу, подставил висок под пистолет в Одессе. И все-таки добился своего. Впрочем, как только своенравная красавица стала его женой, он почти тотчас к ней охладел. Впереди были другие цели, другие горизонты!

Эх, что теперь говорить.

Так или иначе, но теперь Ахматова осталась в далеком прошлом. В прошлом, каким-то непостижимым образом, остался и сын Николая Степановича – Лева. Когда Гумилев думал о нем, он почему-то всегда представлял себе не живого сына, а его фотографическую карточку.

– Я плохой отец, – произнес Николай Степанович вслух. – Очень плохой.

«Но возможно ли воину и путешественнику стать хорошим отцом?» – тут же осадил себя Гумилев. И сам себе ответил: нет. Одно исключает другое. Так устроен настоящий мужчина, и с этим ничего не поделаешь.

И все же Николая Степановича раздражала зависимость от судьбы. Ну, что это такое, в самом деле? Что бы ты ни сделал, любой твой поступок уже записан в Книгу Жизни, в чьи таинственные скрижали удается заглянуть только пророкам и поэтам.

Не желая смиряться, Гумилев ежедневно и почти ежечасно испытывал судьбу, втайне надеясь, что ему удастся перехитрить ее.

Весь Петроград удивлялся тому, что Гумилев открыто заявлял о своих монархических взглядах. Когда он заводил речь о царе и вере (как всегда, громогласно и открыто), коллеги по поэтическому цеху испуганно озирались по сторонам, шикали, закатывали глаза, а потом спешили отойти от него подальше, как от чумного.

Им казалось, что Гумилев сам подписывает себе смертный приговор. «Ох, если бы это действительно было так», – думал тогда с грустной усмешкой Николай Степанович и, вспомнив любимые строки любимого поэта, шептал:

– Не властны мы в своей судьбе…

Вот и сегодня. Он вновь вступил в полемику с юными коммунистами. А по дороге домой несколько раз открыто и размашисто перекрестился на маковки церквей, напугав прохожих и рассердив какого-то верзилу-пролетария с красной повязкой на рукаве. На верзилу Николай Степанович посмотрел с вызовом, ожидая противодействия. Но противодействия не последовало. Верзила поспешно отвел взгляд, сгорбился и испуганно зашагал прочь, словно встретился взглядом с самим чертом.

Мир рухнет в бездну. Он начнет паденье
Под знаком Овна. Аргуса глава
Исторгнет зверя из своей утробы, –

вновь прочел Николай Степанович.

Перед глазами у него проплыли черные лица африканских магов. Странные, жутковатые, будто вырезанные тончайшим резцом из черного дерева, из того же дерева, из которого сделаны их идолы. Маленькие всемогущие божки. Бешеные стихии и энергетические потоки, пронзившие тело Земли и тела ее обитателей.

За те несколько дней, что Гумилев провел у колдунов, он узнал об ином мире больше, чем за всю предыдущую жизнь. И знание это не сделало его счастливее. Скорее, наоборот. Впрочем, знание никогда и никого не делает счастливым. Счастливым человека может сделать только вера. А вот ее-то Николаю Степановичу и не хватало.

Гумилев вздохнул, захлопнул черную тетрадь и швырнул ее на подоконник.

3

Дверь приоткрылась, и в кабинет просунулась щекастая, лупоглазая физиономия Блюмкина.

– Григорий Евсеевич, можно?

Сухое бледное лицо с бритым подбородком и копной черных курчавых волос вскинулось навстречу Блюмкину.

– А, это вы, – нахмурившись, проговорил Зиновьев. – Входите!

Григорий Евсеевич выдвинул ящик стола и убрал в него документы, от просмотра которых его отвлек приход Блюмкина.

Яков вошел в кабинет, плотно затворил за собой дверь и прошел к столу.

– Я сяду? – небрежно осведомился он.

– Да-да, пожалуйста, – кивнул Зиновьев.

Блюмкин сдернул в головы фуражку, уселся в кожаное кресло и хотел по привычке закинуть ногу на ногу, но вовремя остановился. Перед ним сидел не кто-нибудь, а хозяин Петрограда и рьяный поборник идеи «красного террора». В обращении с таким нужна осторожность и даже деликатность.

– Я вас слушаю, Яков, – сказал Зиновьев, делая внимательное лицо.

Блюмкин нахмурился, помолчал несколько секунд, обдумывая, с чего начать, потом заговорил – неторопливо и рассудительно:

– Я тут долго думал по поводу нашего с вами последнего разговора. И, кажется, у меня появилась отличная идея. Если у вас есть время, я вам ее изложу.

– У меня есть время, – ответил Зиновьев, глядя на Блюмкина пристально, изучающе. – Только я не совсем понимаю, о каком именно разговоре вы ведете речь.

Блюмкин облизнул толстым языком толстые губы.

– О том самом, – тихо сказал он. – Касательно того, как можно прихлопнуть всю контрреволюцию одним мощным и расчетливым ударом.

– Вот вы о чем, – сказал Зиновьев и пригладил пальцами бритый подбородок. – И в чем же заключается ваша идея?

Блюмкин усмехнулся и всем корпусом подался вперед. Глаза его возбужденно засверкали.

– В Питере и Москве осталось большое количество бывшего офицерья, – быстро заговорил Блюмкин. – Ежу понятно, что революцию они не приняли и помогать нам строить новую жизнь не собираются. Но и сложа руки они сидеть тоже не станут. Они затаились до поры до времени, но случись что – тут же возьмутся за оружие и поддержат любой контрреволюционный мятеж.

Григорий Евсеевич нахмурился и потер пальцами воспаленные глаза.

– Вы, пожалуйста, ближе к делу, товарищ Блюмкин, – устало попросил он.

– Ближе некуда, – ответил тот. – Многие из этих «бывших» стали для видимости сотрудничать с советской властью. Другие поступили проще: они залегли на дно и выжидают, не объявится ли новый Деникин, чтобы встать под его знамена.

– Что же вы предлагаете? – нетерпеливо поинтересовался Зиновьев. – Ведь мятежа нет. А стало быть, упрекнуть нам их не в чем.

– Но мы ведь знаем, что они – враги!

– Знаем, – согласился Зиновьев. – Но одного знания мало. Нужны улики.

– Вот и я говорю – улики! – кивнул Блюмкин. – Есть такой питерский профессор Таганцев. Он активно помогает бывшим интеллигентам и белым офицерам бежать за границу. Причем делает это на свои деньги.

Зиновьев насторожился.

– Продолжайте, – сказал он.

– Кроме того, в дружеском кругу Таганцев рассуждал о возможности монархического заговора. И даже называл имена тех, кто, по его мнению, готов будет включиться в борьбу.

– Так-так, – проговорил Григорий Евсеевич, прищуривая черные глаза. – И что же, у вас есть список этих имен?

– Есть, – кивнул Блюмкин. – Но в нем всего несколько фамилий. Я же предлагаю расширить этот список. – Блюмкин усмехнулся и, понизив голос, добавил: – За счет скрытых врагов советской власти.

– Идея хорошая, – одобрил Зиновьев, заметно возбуждаясь. – Значит, у нас есть паровоз, осталось лишь прицепить к нему вагоны?

– Именно, – кивнул Блюмкин. – Если хорошо поработать, то можно расширить список до ста, а то и до тысячи фамилий. И, таким образом, прихлопнуть всю белую шушеру одним могучим ударом! Как вам такая идея?

– Идея хорошая, – одобрил Зиновьев. – Вы, товарищ Блюмкин, готовы сами этим заняться?

– Конечно! У меня уже и люди подходящие подобраны.

– Тут нужны люди особого сорта, – проговорил Зиновьев. – Верные, умные, полные решимости довести дело до конца – любыми… я повторяю – любыми средствами!

– О таких людях я и говорю, – кивнул Блюмкин.

Зиновьев глубоко задумался, пощипывая пальцами засалившийся локон на виске. Затем качнул головой, выходя из задумчивости, и строго произнес:

– Имейте в виду: когда мы начнем, дороги назад уже не будет. И одними косвенными уликами здесь не обойдешься. Обвиняемые должны будут дать признательные показания.

– Все зависит от средств воздействия, – осторожно заметил Блюмкин, внимательно глядя на Зиновьева.

– С этим проблем не будет, – отрезал тот. – Вы сможете применять любые средства воздействия. Соответствующими бумагами я вас обеспечу.

Блюмкин поднялся со стула и встал навытяжку.

– Когда прикажете начать? – сухо и деловито осведомился он.

– Сегодня же и начинайте, – ответил Зиновьев. – Я, конечно, еще посоветуюсь с товарищами из Центрального комитета. Но уверен – они разделят мое мнение.

Блюмкин кивнул, повернулся и деловитым шагом вышел из кабинета.

Полчаса спустя он стоял с папиросой во рту у афишной будки и поглядывал на освещенное окно кофейни. У самого окна сидел и пил чай Гумилев. Как всегда, подтянутый, самоуверенный, высокомерный. В окно он не смотрел. Блюмкина не видел.

«Посмотрим, – подумал, мрачно сдвинув брови, Блюмкин. – Посмотрим, как ты запоешь, когда тебе в рот сунут ствол пистолета. Я с тебя собью спесь, офицерская сволочь! Встанешь на колени и станешь умолять о пощаде. Как все!»

Блюмкин швырнул папиросу в лужу, яростно сплюнул под ноги, повернул голову и грубо подозвал к себе двух бойцов с винтовками, которые все это время растерянно топтались под козырьком кафе.

4

– Ну, как? – поинтересовался Блюмкин у следователя Якобсона, высокого лысого мужчины в круглых очках и с тонкой полоской седых усов над такой же тонкой губой. Следователь устало вздохнул:

– Никак.

– То есть? – резко спросил Блюмкин. – Он не признается?

Якобсон достал платок и вытер потную лысину.

– Признается, – глухо сказал он. – В монархических взглядах. В проповеди религиозного идеализма. Да он этого никогда и не скрывал.

– Так в чем же дело? – нахмурился Блюмкин. – Обвинение доказано. Значит, можно выносить приговор.

– Да, но Гумилев отрицает свое участие в заговоре и не называет имен соучастников, – разочарованно проговорил Якобсон. – Да и Таганцев не сказал ничего конкретно. В его показаниях говорится о людях, разделяющих его взгляды. Но ничего не говорится о заговоре.

– Чепуха, – дернул губой Блюмкин. – Я читал показания Таганцева. Их вполне достаточно, чтобы поставить к стенке полторы сотни офицериков.

– Да, но Гумилев…

– И Гумилева тоже! – рявкнул Блюмкин. – А если нет – значит, нужно дожимать! Какие средства воздействия применяли?

– Разные, – ответил следователь, лысина которого снова покрылась испариной.

– Физические? – деловито осведомился Блюмкин.

– И физические в том числе, – кивнул следователь. – Однако в данном случае физические средства не срабатывают совершенно. Этот сукин сын ничего не боится. Абсолютно ничего. Как будто считает себя бессмертным.

На щеках Блюмкина проступили розовые пятна.

– Что ж, – сказал он, – значит, нужно заканчивать дело.

– Каким образом? – тихо спросил Якобсон.

– Что значит «каким образом»? – прорычал Блюмкин. – Мне вас учить?

– Я, собственно, только хотел выяснить…

– Вы уже все выяснили, товарищ Якобсон. У меня есть прямые указания сверху. Завершайте дело!

Следователь, однако, все еще смотрел на Блюмкина с сомнением.

– Что еще? – раздраженно спросил Блюмкин.

– Хотелось бы получить не только устный приказ, но и письменное подтверждение.

Брови Блюмкина взлетели вверх:

– Это еще зачем?

– Николай Гумилев – личность в столицах известная, – осторожно заговорил следователь Якобсон. – Он – председатель Петроградского отделения Всероссийского союза поэтов. Если мы вынесем расстрельный приговор, могут случиться… неприятности.

Блюмкин тяжело задышал. Он был в бешенстве. Заметив это, следователь слегка попятился назад и как бы невзначай положил руку на кобуру. Видя его маневр, Блюмкин усмехнулся. «Ах ты, свиная отрыжка, – с ненавистью и презрением подумал он. – Если бы я хотел тебя пристрелить, тебе бы даже пулемет не помог!»

– Что-то я не пойму, – хрипло проговорил Блюмкин, – про какие неприятности ты мне толкуешь?

Якобсон отвел глаза и тихо проговорил:

– Вчера вечером мне звонил Луначарский. Убеждал, что арест Гумилева – ошибка. Требовал отпустить поэта под его ответственность. Сказал, что выражает не только свое мнение, но и мнение Максима Горького.

– Та-ак, – протянул Блюмкин. – И ты теперь думаешь: раз вожак затявкал, значит, и вся свора подхватит?

Следователь пожал плечами, по-прежнему не глядя в глаза Блюмкину.

– Слушай меня внимательно, Якобсон, – холодно проговорил Блюмкин. – Нужное распоряжение я тебе предоставлю. Но как только ты его получишь – сразу закрывай дело. Без промедления, понял?

– Если бумага будет…

– Будет! Но чтобы от вынесения приговора до его исполнения прошло не больше двух дней. Вы меня поняли, товарищ Якобсон?

– Понял.

– Можете идти!

Следователь повернулся и медленно прошел к двери. Выскользнув в коридор, Якобсон облегченно вздохнул и вытер платком потное красное лицо.

– Дьявол, – прошептал он. – Настоящий дьявол.

5

В кабинете было мрачно и холодно. Голые стены с обшарпанной штукатуркой выглядели убого. Однако письменный стол, за которым сидел Яков Блюмкин, поражал размерами и красотой. Он был огромен, сделан из красного дерева и украшен изящной резьбой.

Посмотрев на резьбу стола, Гумилев усмехнулся. Все эти завитки и узоры были похожи на какой-то нелепый атавизм, на витиеватый бараний рог, внезапно выросший на капоте грязного автомобиля. Блюмкин окинул взглядом осунувшегося и бледного поэта, неуклюже примостившегося на ободранном стуле, облизнул губы и заговорил:

– Николай Степанович, я вызвал вас к себе для важного разговора.

– Я весь внимание, – сухо сказал Гумилев.

– Может, сначала чаю? – предложил Блюмкин. – Чай отличный, прямо из Индии.

– Благодарю, но мне не хочется.

– Что ж… – Блюмкин сдвинул брови к толстой переносице. – Николай Степанович, я не хочу ходить вокруг да около и перейду сразу к делу. – Чекист достал из ящика стола лист бумаги, положил его на стол и пододвинул к Гумилеву: – Ознакомьтесь, пожалуйста.

Николай Степанович взял лист и пробежал по нему взглядом.

«В своем первом показании гражданин Н. Ст. Гумилев совершенно отрицал его причастность к контрреволюционной организации и на все заданные вопросы отвечал отрицательно. Виновность Гумилева в контрреволюционной организации на основании протокола допроса Таганцева и его подтверждения вполне доказана. На основании изложенного считаю необходимым применить по отношению к гражданину Гумилеву Н. Ст. как явному врагу народа и революции высшую меру наказания – расстрел.

Следователь Якобсон».

Блюмкин внимательно смотрел на лицо поэта, но не заметил на нем и тени тревоги.

– Вы молчите? Вас это совершенно не пугает?

– А какая вам разница? – холодно осведомился Гумилев, отодвигая от себя лист. – Мое мнение никак не повлияет на ваше решение.

– Это верно, – кивнул Блюмкин. – Поймите, Николай Степанович: как поэт вы мне нравитесь. Но вы представляете реальную опасность для советской власти.

– Я не участвовал в заговоре, – сухо проговорил Гумилев. – И не готовил никакого переворота. Переворот – чушь, он ни к чему не приведет. Слишком много шпионов развелось. В этой стране сейчас нельзя верить никому.

– Вы известный человек не только у нас, но и за границей. А там много желающих вернуть России прежнюю власть. И если они захотят…

– Не захотят, – оборвал чекиста Гумилев. – Большевики, когда им грозит что-нибудь из-за границы, бросают заграничным псам очередную жирную кость. – Николай Степанович вздохнул и покачал головой: – Нет, здесь восстание невозможно. Даже мысль о нем предупреждена. И готовиться к нему глупо. Все это вода на мельницу большевиков.

Блюмкин смотрел на поэта с иронией.

– За одни только эти рассуждения вы заслуживаете расстрела, – заметил он. – Но я хочу спасти вас, Николай Степанович.

Гумилев прищурил глаза и пристально посмотрел на Блюмкина. Вынести этот взгляд было непросто, но Блюмкин справился.

– С какой стати? – тем же холодным голосом, что и прежде, спросил Гумилев.

– Вы гениальный поэт. И ваша смерть будет большой бедой для России.

– Вам нет никакого дела до России, – презрительно проговорил Гумилев.

Блюмкин отрицательно качнул головой:

– Это не так!

– Это так, – отчеканил Гумилев.

Блюмкин вздохнул и устало улыбнулся.

– Хорошо, – сказал он. – Допустим, вы правы. Но я все равно хочу вас спасти. Возможно, мне не нужна Россия, но мне нужны вы, Николай Степанович.

Гумилев посмотрел на чекиста холодным, колючим взглядом, но ничего не сказал, предоставив тому самому продолжить свою мысль. И Блюмкин продолжил.

– Дело в том, – тихо проговорил он, – что у нас с вами есть одно общее дело. Несведущие люди сочли бы его странным и даже фантастическим.

Блюмкин говорил медленно и вдумчиво, тщательно подбирая слова, но Гумилев быстро его перебил:

– О каком деле вы говорите?

– Меня интересует дневник вашего африканского путешествия, – прямо сказал Блюмкин. – При обыске в вашей квартире он не был найден. Но я знаю, что он существует. Только не нужно валять дурака, – добавил Блюмкин, заметив усмешку на губах поэта. – Я говорю о тайном дневнике, в который вы записывали впечатления от встреч с африканскими колдунами.

– Вы серьезно? – улыбнулся Николай Степанович.

Блюмкин кивнул:

– Вполне. Меня интересует мистическая сторона ваших путешествий. Не описание нравов и обычаев аборигенов, а столкновение со сверхъестественным.

– Вы верите в эту чепуху? – насмешливо поинтересовался Гумилев.

– А вы разве нет? – ответил Блюмкин вопросом на вопрос. – Я понимаю, что вы хотите уберечь свое знание, не дать ему попасть в чужие руки. Но, уверяю вас, Николай Степанович, мои руки столь же надежды, как и ваши. Вы можете смело мне довериться.

– Да с чего вы вообще взяли, что такой дневник существует? – холодно поинтересовался Гумилев.

Блюмкин позволил себе усмехнуться.

– Я знаю это от человека, который был вашим помощником, – спокойно и четко проговорил он. – Этот человек итальянец, а фамилия его Браккато.

По лицу поэта пробежала тень.

– Не знаю, о ком вы говорите, – сухо сказал он. – Среди моих помощников не было никаких итальянцев. Вы можете ознакомиться со списком участников экспедиции. Он наверняка остался в архиве Музея этнографии.

Блюмкин нахмурился.

– Зря вы так, – с упреком сказал он. – Я ведь не собираюсь забирать у вас дневник просто так. Я предлагаю вам сделку. Ваша жизнь в обмен на дневник. По-моему, одно другого стоит. Или нет?

Гумилев молчал, угрюмо уставившись в пол. Блюмкин выдержал паузу и продолжил:

– Зная о ваших геройских выходках, я допускаю, что вы не цените свою собственную жизнь. Но подумайте о родных и близких. У вас есть сын, мать, любимая женщина. Вы ведь не хотите, чтобы с ними стряслась беда?

Николай Степанович медленно поднял на Блюмкина взгляд. Глаза его словно остекленели. Побелевшие от ярости губы изогнулись в усмешку.

– Не слишком ли много вы на себя берете? – поинтересовался он.

Блюмкин качнул головой:

– Отнюдь нет. Мне предоставлены самые широкие полномочия. Если понадобится прибегнуть к силе, я не стану колебаться.

– В этом я не сомневаюсь, – сказал Гумилев.

Некоторое время мужчины молчали, глядя друг другу в глаза. Поэт отвел взгляд первым.

– Я не могу дать вам то, что вы просите, – тихо сказал он.

– Почему?

– Я избавился от дневника. Сжег его.

Блюмкин слегка побледнел и медленно покачал головой:

– Вы этого не сделали.

– Сделал, – сказал Гумилев. – Этот дневник не давал мне покоя, выбивал почву у меня из-под ног. Как можно жить с мыслью, что мир совсем не то, чем кажется, и что доказательство этого – у тебя под рукой?

– Но ведь, узнав истину, нельзя добровольно вернуться ко лжи! – возразил Блюмкин, еще больше побледнев. – Так не поступают!

– Поступают, – спокойно сказал Николай Степанович. – Все и всегда. Душевное равновесие дороже истины.

Блюмкин натянуто усмехнулся.

– Я вижу, вы не дорожите своими близкими.

– Я понимаю, что подвожу их, но ничем не могу им помочь, – мрачно проговорил Гумилев. – Дневник уничтожен и не подлежит восстановлению. Он превратился в дым и вылетел в каминную трубу.

Из горла Блюмкина вырвался хриплый вздох.

– Допустим, – тихо сказал он. – Допустим, что это так. Но ведь вы помните, что там было написано! И вы можете восстановить его по памяти!

Николай Степанович пристально посмотрел чекисту в глаза и покачал головой:

– Нет. Это невозможно. Я делал свои записи под влиянием наркотических трав, в состоянии эйфории и экстаза. А после – почти не перечитывал. Но даже то, что я читал, я не помню. Строки были очень сумбурны. Ни ясных образов, ни четких сообщений. Хаос слов и видений.

Блюмкин мучительно поморщился.

– Послушайте, Гумилев, – с досадой проговорил он, – вы же умный человек. Поймите же вы наконец, что я…

В дверь тихонько стукнули. Не успел Блюмкин крикнуть «входите», как дверь открылась и в кабинет вошел невысокий мужчина с густой шевелюрой волос и такими же густыми усами. Вошел он неторопливо и спокойно, как человек, имеющий право входить куда угодно и когда угодно.

– Здравствуй, Яков! – негромко проговорил вошедший.

Блюмкин тут же вскочил со стула и приветливо воскликнул:

– Добрый день!

Вошедший глянул на Гумилева лукавыми темными глазами и быстро спросил:

– Это кто тут у тебя?

– Поэт Николай Гумилев, – отчеканил Блюмкин.

– Гумилев? – Мужчина наморщил низкий лоб и скользнул по лицу поэта любопытным взглядом. – Слышал-слышал. Яков, у меня тут дела. К тебе зайду через двадцать минут. Успеешь закончить?

– Думаю, да.

– Ну, хорошо.

Усатый повернулся и так же неторопливо вышел из кабинета. Блюмкин вздохнул и снова уселся на стул.

– Послушайте, Николай Степанович… – начал он, но осекся. – Что с вами, Николай Степанович?

Гумилев смотрел на закрывшуюся дверь испуганным взглядом. На лбу у него проступили бисеринки пота.

– Что с вами? – снова спросил Блюмкин. – Вам плохо?

Гумилев качнул головой и перевел взгляд на Блюмкина.

– Н-нет… – с трудом проговорил он. – Так, вспомнил кое-что… Что это был за человек?

– Это? Нарком рабоче-крестьянской инспекции товарищ Сталин. Между прочим, уже четыре месяца как генсек ЦК партии. А что? Вы разве с ним знакомы?

– Нет, – снова качнул головой Гумилев. – Просто у него такое лицо…

– Лицо как лицо, – пожал плечами Блюмкин. – Давайте вернемся к нашей беседе. У меня, как вы понимаете, мало времени. Итак, Николай Степанович, мне нужно, чтобы вы восстановили дневник.

– Я уже сказал вам, что это не…

– Хватит! – рявкнул Блюмкин и ударил кулаком по столу. Глаза чекиста пылали, на толстых бульдожьих щеках проступили алые пятна. – Вы восстановите дневник, Гумилев! Мы сделаем это вместе. И не пытайтесь меня обмануть! Иначе ваша мать будет арестована по обвинению в содействии мятежникам. А вашего маленького сынишку найдут в Петровском парке с перерезанным горлом.

Гумилев молчал. Он так оцепенел и побледнел, что стал похож на мраморную статую. Блюмкин едва заметно усмехнулся. «Вот так-то лучше, парень», – подумал он, а вслух сказал:

– Сейчас вы отправитесь в камеру и проведете там ночь. На рассвете вас вывезут в лес и расстреляют. Пули будут холостые. Все, что от вас требуется, – это упасть в ров и притвориться мертвым. Когда солдаты удалятся, я вытащу вас. Вы все поняли?

Гумилев молчал.

– Я спрашиваю: вы все поняли?

– Да, – тихо ответил Гумилев. – Я понял.

– Вот и хорошо. И держите язык за зубами. Помните о матери и сынишке.

Блюмкин встал из-за стола, подошел к двери и распахнул ее.

– Конвой! – крикнул он. – Уведите арестованного!

6

Первого сентября тысяча девятьсот двадцать первого года по Невскому проспекту шагал, сунув руки в карманы кургузой курточки, молодой парень. Из-под лихо заломленного на затылок картуза торчал рыжий вихор.

Остановившись возле щита объявлений, парень уставился на приклеенную к серым доскам газету «Петроградская правда». Первая полоса газеты была целиком посвящена недавнему громкому делу о тайной организации монархистов. Собственно о «деле» там почти ничего не было. А был список расстрелянных заговорщиков, состоявший из шестидесяти одного пункта.

Парень положил палец на список и стал, шевеля толстыми губами, читать фамилии, сдвигая палец все ниже и ниже. Наконец палец замер на строчке «Н. С. Гумилев». Напротив фамилии поэта чернели несколько тускло набранных строк:

«Активно содействовал составлению прокламаций контрреволюционного содержания. Обещал связать с организацией в момент восстания группу интеллигентов и кадровых офицеров. Расстрелян».

Парень убрал палец с газеты. Несколько секунд он о чем-то размышлял, сдвинув рыжие брови к конопатой переносице. Затем вздохнул, поскреб пятерней в затылке, поправил картуз и, понурив голову, зашагал дальше.


Три дня спустя парень стоял у калитки старой помещичьей усадьбы в Бежецком уезде Тверской губернии.

– Эй! – крикнул он. – Эй, можно вас спросить?

Поднимавшаяся по ступенькам крыльца стройная, высокая женщина в сером пальто остановилась и оглянулась. У нее были черные блестящие волосы и бледное лицо.

– Могу я видеть Анну Андреевну Ахматову? – осведомился парень.

– Да. Это я, – ответила женщина, тревожно посмотрев на парня. – Входите, там не заперто.

Парень стянул картуз, толкнул калитку и вошел во двор.

– Проходите в дом, – сказала Анна Андреевна.

Парень отрицательно качнул головой:

– Нет, спасибо. Боюсь, на поезд опоздаю. Задержался в пути, не сразу вас нашел. Теперь времени в обрез.

Он достал из-за пазухи сверток и протянул женщине:

– Анна Андреевна, это вам.

Ахматова взяла сверток и растерянно на него посмотрела.

– Что это?

– Разверните и увидите.

Женщина развернула коричневую бумагу бледными длинными пальцами и достала толстую тетрадь в черном сафьяновом переплете.

– О боже, – выдохнула она и посмотрела на парня. – Это… от Коли?

В ее серых глазах замерцала такая невыразимая грусть, что у парня сжалось сердце.

– Да, – кивнул он, отводя взгляд. – Он передал это мне. За день до ареста. Тогда уже было известно, что его возьмут. И он… В общем, он просил, чтобы я передал это вам.

Ахматова держала в руках тетрадь, глядя на нее с тоской и со страхом. Парню стало жаль эту красивую, странную женщину с необыкновенным лицом, и он сказал:

– Анна Андреевна, я читал ваши стихи. Они очень хороши. Конечно, не так хороши, как у Николая Степановича, но… – Парень понял, что сболтнул лишнее, и, смутившись, остановился.

– Да-да, – растерянно проговорила Ахматова, глядя на тетрадь.

На ресницах ее заблестели слезы.

– Ну, я пойду, – сказал парень и неловко водрузил на голову картуз. – Мне еще до станции добираться.

– Простите… А вы кто?

– Я студист. Слушатель студии Пролеткульта. – Парень вздохнул и сухо проговорил: – Арест вашего мужа – чудовищная ошибка.

– Ошибка… – тихо отозвалась Ахматова.

– Да, ошибка! Уверен, когда-нибудь люди во всем разберутся и поставят вашему мужу памятник. А я… Я пойду. Всего вам доброго, Анна Андреевна!

– Храни вас Бог, – тихо отозвалась Ахматова.

– Бога нет, – сказал парень машинально, но тут же смутился, приподнял картуз, повернулся и зашагал к калитке.


Глава 7
Голова Аргуса
Москва, 23 марта 2001 года

1

На Москву опустились сумерки. Воздух был тяжелым и влажным. Отец Андрей стоял посреди Старого Арбата, поддерживаемый под локоть Женей, и таращился на небо.

– Как красиво, – пробормотал он, слегка покачиваясь. – Как чудовищно красиво.

– Да, – подтвердила Женя, с тревогой глядя на дьякона. Она уже была не рада, что поддалась на его уговоры и согласилась на эту дурацкую прогулку по Старому Арбату. – Как вы себя чувствуете, отче?

– Неплохо, – ответил дьякон и попытался улыбнуться. – А как я выгляжу?

– Тоже неплохо. По крайней мере, в сумерках.

– Уже не похож на эфиопа?

– Нет. И на пантеру тоже. В сумерках вас можно принять за очень загорелого и очень пьяного человека.

– Я не пьян.

– Я вижу. Вы не хотите позвонить вашему приятелю в Ватикан?

– Во-первых, он мне не приятель. Он – птица высокого полета, а я… Я обыкновенный дьякон. Причем не самый хороший.

Женя лукаво прищурилась на отца Андрея и иронично заметила:

– Водка делает вас самокритичным. А что во-вторых?

– Во-вторых, монсеньор крайне серьезно отнесся к моим словам. Он пообещал, что сделает все возможное, чтобы предотвратить это безобразие. В его распоряжении – агенты департамента. Плюс – гвардейцы. К тому же он обещал подключить полицию, использовав какой-нибудь здравый предлог. А если Солацци что-то пообещал, он это обязательно сде… – Дьякон прервал монолог и громко икнул. – Ой! – смущенно пробормотал он и хихикнул. – Простите, я не хотел.

Женя окинула его насмешливым взглядом.

– Хороши, нечего сказать. Сколько водки вы уже выпили?

– Много, – ответил дьякон. Подумал и добавил: – Очень много!

– Ладно. Пожалуй, нам пора домой. Пойдемте к метро.

Женя взяла дьякона под руку, и они неторопливо зашагали по брусчатке Арбата.

– Черт, – проговорила вдруг Женя, остановившись.

– Что случилось? – поинтересовался отец Андрей.

– Милицейский патруль! Он идет к нам!

– Ну и что?

– Вы себя со стороны не видите! Надо бежать, пока они вас не замели!

Отец Андрей пьяно улыбнулся:

– Зачем?

– Вы же не хотите, чтобы вас вышибли из Патриархии за пьянство?

Дьякон на мгновение нахмурил лоб, размышляя, затем качнул головой:

– Не хочу.

– Тогда пошли скорее!

Евгения снова взяла дьякона под руку и потащила его в переулок. Отец Андрей сообразил наконец, что к чему, и нисколько ей не препятствовал. Лишь оказавшись в переулке, он поинтересовался:

– Где это мы? И куда идем?

– Это Кривоарбатский переулок, – ответила Евгения. – Сейчас пройдем его насквозь, выйдем на Смоленку и поймаем такси. Пора отвезти вас домой!

– Да, но я не хочу домой, – возразил отец Андрей. – Мы с вами так замечательно гуляем. И вообще, вы замечательная девушка. Умная, красивая…

Женя поморщилась.

– Помолчите, пожалуйста. От вас пахнет водкой.

– Ничего удивительного, – пожал плечами дьякон. – Я ведь ее пил. Вот если бы от меня пахло молоком или медом, это было бы…

– Тише!

Женя накрыла дьякону рот ладонью. Он изумленно на нее уставился.

– Прошли мимо, – облегченно проговорила она и убрала ладонь с губ дьякона. – Все, хватит стоять. Нужно идти.

И они зашагали дальше.

– В этот самый момент станция «Мир» падает в океан, – задумчиво проговорил отец Андрей. – Хотел бы я на это посмотреть. Жуткое, должно быть, зрелище!

– Не более жуткое, чем вид пьяного дьякона, – усмехнулась Евгения.

Отец Андрей покачал головой:

– Не скажите. Ведь это не просто падение космической станции, это «крушение мира». Такой вот странный каламбур. Стойте! – воскликнул вдруг дьякон.

– Что? – испуганно спросила Женя, останавливаясь.

Берсенев уставился на что-то изумленным взглядом. Женя огляделась, но ничего странного не заметила.

– Что случилось, дьякон? Что вы увидели?

– Голова Аргуса, – хрипло проговорил отец Андрей. – Это она!

Евгения посмотрела на него с сожалением.

– У вас уже галлюцинации начались, – грустно констатировала она. – Еще день, и вы допьетесь до белой горячки.

– Лучше быть белым и горячим, чем черным и холодным, – машинально скаламбурил отец Андрей, по-прежнему глядя куда-то мимо Жени.

– Нужно идти, – сказала Женя. – Только прошу вас, идите своими ногами. Я больше не могу вас на себе…

Вдруг она осеклась.

– Голова Аргуса, – прошептала она, завороженно уставившись в тихий сумрак переулка.

– Вы тоже это видите? – Дьякон нахмурился и провел пальцами по лбу. – Тридцать шесть шестиугольных окон, – хрипло сказал он. – Тридцать шесть – это шесть умножить на шесть. Две шестерки. Плюс – шесть углов в каждом окне. Это третья шестерка.

– Число зверя, – пробормотала Женя, понизив голос до хриплого шепота. – Посреди Москвы.

Дьякон кивнул:

– Похоже на то.

– Что это за здание?

– Дом Мельникова, – ответил отец Андрей. – Шедевр конструктивизма.

В кармане у дьякона зазвонил телефон, и звонок этот – в сумеречной пустоте переулка – прозвучал зловеще. Дьякон быстро достал трубку и приложил ее к уху:

– Слушаю вас!.. Мне жаль, но вы ошиблись номером. – Отец Андрей сунул телефон обратно в сумку.

– Ошиблись? – тревожно спросила Женя.

– Угу.

Женя вздохнула.

– Я чуть инфаркт не получила. – Она достала из кармана свой телефон и задумчиво на него посмотрела: – Как думаете, позвонить капитану Соловьеву?

Дьякон покачал головой:

– Не думаю, что это хорошая идея. Мы можем ошибаться. Он просто поднимет нас на смех.

– Вы правы, – с досадой проговорила Женя и убрала телефон в сумочку. – Что мы будем делать?

– Мы пойдем туда, – решительно сказал дьякон. – Попытаемся проникнуть в дом. Медлить нельзя.

– А если там никого нет?

Дьякон посмотрел на девушку мягким взглядом и тихо проговорил:

– Значит, мы ошиблись.

2

– Отойдите подальше! Еще дальше!

Отец Андрей взялся за доску, поднатужился и с хрустом оторвал доску от стены.

– А теперь посветите сюда! – попросил он.

Евгения крутанула колесико зажигалки. Язычок пламени озарил грязную стену с дырами, оставленными отвалившейся штукатуркой. Дьякон вытер рукавом потный лоб и показал Евгении на то место, которое минуту назад было закрыто доской.

– Вы видите это? Под досками дверь. Нужно оторвать еще четыре доски, и можно будет ее открыть. Отойдите подальше, чтобы вас не задело.

Женя послушно отошла и потушила зажигалку. Дьякон принялся за работу. В темноте раздавалось его громкое сопение и хруст ломаемых досок. Через несколько минут дьякон шумно перевел дух и сказал:

– Вроде бы все. Дайте свет.

Евгения снова щелкнула зажигалкой. Пламя осветило маленькую, узкую дверцу без всяких признаков ручки. Дьякон наклонился, тщательно осмотрел дверь и сказал:

– У вас есть шпилька для волос?

– А зачем вам?

– Есть или нет?

Женя вынула из волос шпильку и вложила в протянутую ладонь отца Андрея.

– Спасибо, – поблагодарил он.

Дьякон присел на корточки и принялся колдовать над замочной скважиной, усердно работая шпилькой для волос. Женя смотрела на него удивленно и недоверчиво.

– Ну как? – спросила она тревожно.

– Сейчас… Еще чуть-чуть… – По лицу дьякона струился пот. Лоб и щеки были испачканы. – Еще секунду…

В замочной скважине что-то сухо щелкнуло, и дверь со скрипом приоткрылась.

– Готово, – устало проговорил отец Андрей, возвращая Жене заколку.

Он выпрямился и легонько толкнул дверь. Ржавые петли душераздирающе скрипнули. Женя почувствовала, как по спине у нее пробежала ледяная волна.

– Посветите сюда, – попросил отец Андрей.

Женя выполнила его просьбу. Пламя зажигалки выхватило из мрака крутые бетонные ступени, ведущие вниз и теряющиеся во тьме. Женя зябко повела плечами и тихо спросила:

– Это лестница в подвал?

– Похоже на то, – ответил дьякон. – Я иду вниз, а вам лучше остаться здесь.

– Вот еще, – фыркнула Евгения. – Я иду с вами.

Отец Андрей глянул на девушку через плечо и улыбнулся.

– Я знал, что вы так ответите. Кстати, у вас под ногами лежит железный брусок. Он может стать отличным оружием.

Евгения подняла с пола железку и взвесила ее на ладони.

– Тяжелая. А вы как же? Вам тоже нужно вооружиться.

– А я уже вооружен. – Дьякон усмехнулся и показал Жене свои руки. – Вот этим.

Женя нахмурилась.

– Вы очень самоуверенный мужчина, – заметила она.

Дьякон пожал плечами и повернулся к лестнице. Осторожно приподняв дверь, чтобы было поменьше скрипа, он открыл ее шире и шагнул внутрь. Женя, пугливо оглянувшись и чуть помедлив, последовала за ним.

– Держитесь за перила, – тихо сказал отец Андрей. – И не спешите. Зажигалку пока можете потушить, нужно экономить бензин.

Женя захлопнула металлическую крышку «зиппо», и они стали медленно, в полной темноте, спускаться по лестнице. Несколько раз Женя натыкалась на широкую спину дьякона и вздрагивала. Через полминуты у нее закружилась голова. А еще через полминуты Женя поняла, что теряет чувство пространственной ориентации. Ей вдруг показалось, что она парит в воздухе и у нее больше нет тела. Евгении до смерти захотелось зажечь огонь, и лишь стыд перед дьяконом не позволил ей сделать это.

А они все спускались и спускались. Вслед за чувством пространства отказало и чувство времени. Женя вдруг поняла, что не может понять, сколько времени продолжается этот страшный спуск. Минуту? А может быть, час?

И вдруг Женя ощутила себя маленькой девочкой. Она шла по темному ночному кладбищу, испуганно поглядывая на слабо мерцающие во тьме кресты и гранитные надгробия, и тихо шептала: «Мне не страшно. Мне совсем не страшно».

Ветер шумел в листьях вязов и, словно чьи-то невидимые холодные пальцы, ерошил Жене волосы. Пахло землей и мокрыми деревьями. И еще чем-то страшным, затхлым… «Не страшно, – бормотала Женя, стискивая зубы. – Совсем не страшно».

Она увидела вывороченный белый камень, неясным силуэтом маячивший в стороне, и направилась к нему. Шаг… Еще шаг… Вот и камень. Большой, твердый, осклизлый от грязи. Женя, преодолевая отвращение, села на камень и съежилась, спасая лицо и шею от холодного ветра.

Тихо шелестели листья вязов. Издалека, с шоссе, доносился шум проезжающих машин. Этот звук, такой обыденный и такой земной, успокаивал Женю, и постепенно она поймала себя на том, что невыносимый страх уходит, уступая место тревожному ожиданию, которое вполне можно было перетерпеть.

Время тянулось бесконечно медленно. Женя начала мерзнуть. Она подняла руку и поднесла к глазам циферблат часов со светящимися стрелками. С тех пор, как она вошла на кладбище, прошло пятнадцать минут. Осталось еще пятнадцать. Женя вздохнула и опустила руку.

Чтобы как-нибудь отвлечься от неприятных мыслей, она стала смотреть на небо. Звезд почти не было. Узкий лунный серп едва освещал сизые тучи, обложившие его со всех сторон. Жене вдруг стало жалко месяц. Он показался ей одиноким и беззащитным. Таким же, как она сама. Обрывки туч плыли мимо месяца, подгоняемые ветром, а он оставался неподвижен. Казалось, он смотрит сверху грустным, полным тоски взглядом.

Женя улыбнулась месяцу и хотела сказать ему что-то приветливое, но вдруг тишину кладбища пронзил чей-то вопль. Кровь застыла в жилах у Жени. Она соскочила с камня и стала испуганно смотреть по сторонам. Крик повторился, но на этот раз он звучал сдавленнее и тише.

И тогда Женя побежала. Подгоняемая ужасом, она опрометью неслась к кладбищенским воротам, не обращая внимания на ветки деревьев, хлеставшие ее по лицу.

Выскочив за ворота, она остановилась возле мальчишек и крикнула запыхавшимся голосом:

– Там!.. Кто-то… кричит!

Не в силах договорить, она показала пальцем в сторону кладбища. Мальчишки смотрели на нее молча. Наконец самый старший из троицы разомкнул губы и тихо спросил:

– Где Саня?

– Не знаю, – ответила Женя, переводя дух.

Мальчишка посмотрел на товарищей и снова повернулся к Жене.

– Но он пошел за тобой.

– Зачем? – не поняла Женя.

– Чтобы напугать тебя.

– Я его не видела.

Мальчишки выглядели растерянно. Смотря на их бледные, перепуганные лица, Женя вдруг разозлилась. Она выхватила котенка из рук предводителя и, прижав к груди теплый, мохнатый комочек, пошла прочь от кладбища. Она думала, что мальчишки догонят ее и заберут котенка, но за ней никто не погнался. Оглянувшись, Женя увидела, что мальчишки всей гурьбой шагают к кладбищу.

«Дураки, – подумала она. – Какие дураки!»

Женя посмотрела на котенка и заплакала. Ей вдруг стало невыносимо, до спазмов в горле, жаль себя.

Она всхлипнула, запихала дрожащего котенка под курточку и заспешила домой.

На следующий день весь город узнал, что никто из мальчиков не вернулся с кладбища. Их обугленные останки обнаружили лишь месяц спустя – на другом конце города, на страшном пустыре, усыпанном строительным мусором…

Так сколько же времени прошло? Пять минут? Или час? А может быть, времени больше не существует? И пространства тоже? И в мире не осталось ничего, кроме этой бездонной черной пустоты. Но нет – впереди, совсем рядом, слышатся чьи-то шаги. Тихие, осторожные.

– Евгения, вы в порядке? – окликнул ее из темноты негромкий, мягкий голос отца Андрея.

– Да… В порядке.

Жене пришлось сильно ущипнуть себя за руку, чтобы вернуть чувство реальности.

– Мы пришли, – сказал дьякон. – Зажгите огонь.

Женя с готовностью крутанула колесико зажигалки. Язычок пламени взметнулся вверх. За ту долю секунды, что горело пламя, она успела заметить быструю тень, метнувшуюся к отцу Андрею. Она вскрикнула, и в то же мгновение кто-то выбил зажигалку у нее из пальцев. И снова наступил мрак. И в этом мраке послышались звуки борьбы. Женя отчаянно бросилась вперед, прямо в то место, где успела увидеть тень, но что-то тяжелое ударило ее в грудь и швырнуло на пол. Затылок Жени глухо стукнул о бетонную ступень, и она поняла, что теряет сознание.

3

Это была большая комната, освещенная двумя рядами лампочек. У дальней стены стояли длинные столы, залитые светом голубоватых софитов и уставленные разнокалиберными пробирками, ретортами, микроскопами и чашками. Десятка полтора мужчин в белых халатах и белых медицинских масках сновали возле столов, возбужденно о чем-то переговариваясь. У закрытой двери стояли два рослых охранника в черных бронежилетах и с автоматами в руках.

Евгения попыталась встать, но лишь застонала от боли. Ее запястья и щиколотки были плотно стянуты пластиковыми хомутами. Чтобы получше осмотреться, Женя перевернулась со спины на бок и увидела отца Андрея. Дьякон лежал на операционном столе, пристегнутый ремнями к железным скобам. Он был без сознания.

– А, проснулись! – услышала Женя знакомый голос.

Она повернулась на звук и увидела антрополога Рашидова, сидящего в старинном плюшевом кресле. В руке у Фарука Маратовича дымилась трубка.

– Вы! – воскликнула Женя изумленно и яростно.

Фарук Маратович улыбнулся.

– Не ожидали?

– Не ожидала, – хмуро ответила Женя. – Значит, все это устроили вы.

– Отпираться было бы глупо, – ответил Рашидов и затянулся своей трубкой.

– Что здесь происходит? – резко спросила Евгения. – Что вы делаете с Андреем?

– О! – сказал Рашидов и снова улыбнулся. – Мы делаем его великим человеком. Его генетический материал восполнит недостающие звенья в цепочке ДНК. В некотором роде ему доведется исполнить роль святого Иосифа.

– Но ведь вам нужен…

– Негр? – Фарук Маратович усмехнулся и покачал головой. – Нет, необязательно. Достаточно, чтобы в жилах у донора текла абиссинская кровь.

Женя удивленно заморгала.

– Как? – вскинул брови Рашидов, заметив ее удивление. – Неужели дьякон вам не рассказал? – Фарук Маратович улыбнулся и укоризненно покачал головой. – Откуда у него, по-вашему, эта оливковая кожа, эти вьющиеся волосы, это узкое лицо? Бабушка вашего друга была эфиопкой. Да-да, не удивляйтесь. Дед Берсенева работал в Красном Кресте. Судьба забросила его в Африку. Там он познакомился с юной эфиопкой, которая очаровала его. К сожалению, темнокожая красавица умерла при родах, и ее сына, отца нашего дьякона, воспитывала мачеха. Вот такое кино.

– Откуда вы знаете? – спросила Женя.

Фарук Маратович пыхнул ароматным дымом.

– Милая моя, я знаю все, – небрежно ответил он. – И про Берсенева, и про вас, и про всех, кто так или иначе участвовал в этой истории.

Женя посмотрела на дымящуюся трубку антрополога, на его смуглое надменное лицо, на седую прядь в его темных волосах и сокрушенно вздохнула.

– Значит, вы и есть тот таинственный спонсор, который изуродовал Грифа и бросил его умирать?

Рашидов развел руками.

– Увы, – грустно проговорил он, – я вынужден был так поступить. Как говорят в гангстерских фильмах, этот человек слишком много знал. Я и представить не мог, что он выживет. И я страшно рад, что вы с дьяконом помогли мне его найти. – Глаза антрополога лукаво блеснули. – Кстати, в чем состояла моя ошибка? Я указал четыре связки слов: Юпитер-Стрелец, Марс-Персей, Меркурий-Весы, Сатурн-Скорпион. Где я ошибся?

– Персея нет в зодиакальном круге, – сказала Женя. – Нужно было указать ближайшее к нему созвездие.

– Созвездие Овна! – воскликнул Рашидов. – Как же я сам не догадался!

– Могли бы нанять хорошего хакера, и он бы просто взломал вам программу, – сухо сказала Женя, поглядывая на людей в белых халатах и прикидывая в уме план побега.

Фарук Маратович поморщился.

– Это не мой метод, – сказал он. – Я привык делать ставку на интеллект, а не на грубую силу.

– Я это заметила, – с усмешкой сказала Женя. – Связать девушку по рукам и ногам может только человек с высоким уровнем Ай-Кью – коэффициентом интеллекта… Послушайте… А все эти люди – они генетики?

– Не просто генетики, а лучшие специалисты на планете, – с гордостью сообщил Рашидов. – Знали бы вы, сколько сил и времени я потратил, чтобы собрать их здесь и сейчас.

– Кишлевский с Абрикосовым тоже тут?

– Да. Нам не хватало рабочих рук, и мы решили обратиться к ним за помощью. Но они оказались страшными упрямцами. Пришлось прибегнуть к радикальному средству и состряпать «вудуистский порошок»…

– Рецепт которого вы нашли в дневнике Гумилева?

– Совершенно верно, – кивнул Фарук Маратович. – Вы удивительно сообразительная девушка.

– Как вы раздобыли дневник? – сурово спросила Женя.

Рашидов вынул изо рта трубку, задумчиво на нее посмотрел и проговорил:

– Это длинная история. Впрочем, мне все равно нужно как-нибудь скоротать время. Видите ли, милая девушка, я охотился за дневником больше пятнадцати лет. Установил, что в двадцать первом году он попал к поэтессе Анне Ахматовой. А в шестьдесят третьем она передала эту тетрадку Франклину Риву, американскому писателю и журналисту, который приезжал в Ленинград в качестве переводчика. Франклин подарил дневник своему сыну, Кристоферу, известному голливудскому актеру. У этого парня я и выкупил дневник, заплатив за него сумму… достаточную для покупки роскошного особняка на берегу озера Комо.

– Вы богач? – поинтересовалась Женя, исподволь глядя на дьякона, над которым уже склонились люди в белых халатах.

– Так уж получилось, что да, – ответил Рашидов, попыхивая трубкой.

Женя посмотрела на него жестко и насмешливо.

– Но я никогда не видела вашей фамилии в списке российских миллиардеров.

– И не увидите, – усмехнулся Фарук Маратович. – Большие деньги не любят огласки. Самые богатые люди на Земле всегда остаются в тени. Их всего шестеро, и в сравнении с ними султан Брунея или Билл Гейтс – сущие голодранцы.

– И вы один из шестерых?

Рашидов выпустил облачко ароматного дыма, посмотрел, как оно расплывается в воздухе, и сказал:

– Именно. Но это не моя заслуга. Состояние сколотил мой отец. Для этого ему пришлось прожить долгую и тяжелую жизнь.

Женя попробовала ослабить петлю на запястьях, но это ей не удалось.

– Послушайте, господин Ротшильд, почему бы вам не развязать меня?

Рашидов прищурил на Женю темные глаза, затем поднял руку и взглянул на часы.

– Развяжу, – мягко сказал он. – Но не сейчас. Потерпите еще два часа. Я вас ненадолго оставлю. Посмотрю, как продвигаются дела у моих эскулапов.

Фарук Маратович поднялся с кресла и неторопливо двинулся к людям в белых халатах. Но не успел он пройти и нескольких шагов, как дверь лаборатории с грохотом распахнулась и на пороге возникла огромная фигура.

Охранники вскинули автоматы, однако незваный гость оказался быстрее и сильнее. Громыхнул пистолетный выстрел, и один из охранников рухнул на пол, не успев нажать на спусковой крючок автомата. Второй дал короткую очередь, но секундой раньше громила ударил снизу по дулу автомата, и вся очередь ушла в потолок. Рукоять пистолета обрушилась охраннику на голову. Он пошатнулся, но устоял. Второй удар сшиб охранника с ног, а рифленая подошва тяжелого ботинка намертво припечатала его голову к бетонному полу. Вся схватка заняла всего несколько секунд.

Верзила нагнулся, поднял с пола автоматы и небрежно забросил их на плечо. Затем обвел спокойным взглядом испуганные лица генетиков, усмехнулся в косматую бороду и громогласно объявил:

– И сказал Господь: это хорошо!

4

– И ссыплются кости ваши в челюсти преисподней! И будете вы мучимы в огне и сере! Прочь от стола, грешники! – рявкнул бородатый громила.

Люди в белых халатах не шелохнулись, от испуга и изумления они потеряли способность быстро соображать. Громила не стал напрягать голос вторично. Он просто направил дуло пистолета на лабораторный стол и нажал на спуск. Пуля, громыхнув, разбила колбу с красноватой жидкостью.

Люди в белых халатах поспешно отскочили от стола и сгрудились в центре зала. Рашидов, выронив из пальцев трубку, присоединился к ним.

– Вот так, – удовлетворенно кивнул верзила. Затем слегка повернул голову и пробасил: – Господи, для тебя дело рук моих и сердца моего!

В лабораторию прихрамывающей походкой вошел высокий тощий старик с морщинистой лысой головой. В руке у старика была трость, а на острых плечах топорщился черный непромокаемый плащ. Старик близоруко прищурился и неторопливо оглядел присутствующих. На мгновение взгляд его остановился на дьяконе, затем скользнул дальше.

– Мне убить их, Господи? – громко спросил старика бородатый верзила.

Старик качнул лысой головой и сипло проговорил:

– Пока не надо.

Опираясь на палку, старик двинулся по лаборатории, подошел к перепуганным генетикам и остановился. Блеклые глаза старика прищурились.

– Выйди! – сказал он вдруг. – Я хочу на тебя посмотреть!

Рашидов, понурив голову, вышел вперед.

– Отец… – пробормотал он побелевшими губами и поднял взгляд на старика.

Некоторое время они стояли, глядя друг на друга в упор. Затем старик разомкнул тонкие запавшие губы и тихо проговорил:

– Ты нарушил свое обещание.

– Я не думал, что мы когда-нибудь встретимся снова, – отозвался Фарук Маратович. – Как ты меня разыскал?

– Это не я. Это он. – Старик кивнул головой в сторону бородатого громилы. – Я нашел его в палате коматозников. Поднял на ноги и заставил служить себе.

– Не думал, что ты все еще на это способен.

– Я и сам не думал. – Старик вздохнул. – Мои силы уже не те, что прежде. Это простое везение. Мне попался человек с одной извилиной в голове, но выносливый и сильный, как бык. Легкая внушаемость, застарелый невроз, склонность к религиозному фанатизму – я создал из этого сплава настоящий шедевр!

Жене надоело лежать и молчать, и она решила подать голос.

– Эй! – окликнула старика Женя. – Эй, вы! Кто вы такой?

Старик повернулся к девушке и прищурил желтые морщинистые веки.

– Вы Евгения Гранович? – негромко сказал он. – Я о вас наслышан. Позвольте представиться – Яков Григорьевич Блюмкин.

Лицо Жени вытянулось от удивления.

– Вы? – недоверчиво проговорила она. – Блюмкин? Но вас ведь расстреляли семьдесят лет назад!

Старик улыбнулся:

– И тем не менее я жив. Пока жив, – добавил он и перевел взгляд на Рашидова.

– Что ты намерен делать? – сухо поинтересовался Фарук Маратович.

– Остановить тебя, – ответил старик.

Рашидов покачал головой:

– Ты не можешь. Я ждал этого дня много лет. Я потратил половину своего состояния, чтобы сделать этот день возможным!

– Моего, – грубо и презрительно проговорил старик Блюмкин. – Моего состояния! Будь проклят тот день, когда я отдал тебе все, что имею. Ты обманул меня, Фарук!

– Ты знал, на что идешь, когда подписывал бумаги.

Бесцветные водянистые глаза старика вспыхнули, как два куска льда.

– Возможно, ты прав, – сказал он. – Но теперь это не имеет значения. Все кончено, сынок. Сейчас я прикажу Костолому разбить твои колбы и пробирки и уничтожить генетический материал.

– Ты не сделаешь этого! – выкрикнул Рашидов. – Не сделаешь!

Старик усмехнулся и мягко поинтересовался:

– И кто мне помешает?

– Я! – ответил ему высокий голос.

Костолом быстро обернулся, но в то же мгновение тонкая стальная нить впилась ему в горло. Костолом покачнулся, захрипел и попытался схватиться пальцами за нить. Раздался противный свистяще-лязгающий звук – голова Костолома отделилась от плеч, с глухим стуком упала на бетонный пол и покатилась по этому полу, как голова библейского гиганта Олоферна.

Стройная девушка в черном плаще и белом платке-хиджабе отбросила окровавленную проволоку, презрительно посмотрела на голову Костолома и отшвырнула ее от себя носком ботинка.

– Фатима! – облегченно выдохнул Рашидов. Лицо его просияло. Но на смену радости тут же пришло недовольство. – Где ты была так долго? Почему позволила им войти?

– Ты сам велел мне обойти дом, – спокойно ответила девушка. – Я не заметила, как они вошли.

Рашидов досадливо поморщился.

– Ладно, что случилось, то случилось. – Он повернулся к генетикам и зычно объявил: – Господа, пора продолжить работу! У нас мало времени!

Генетики, тихо переговариваясь и испуганно косясь на бородатую голову, валявшуюся в углу зала, вернулись к своим рабочим местам. Фатима посмотрела на распятого на хирургическом столе дьякона, снова повернулась к Рашидову и коротко спросила:

– Он останется жить?

– Кто? А, ты про дьякона. – Рашидов пожал плечами. – Не знаю, я еще не решил.

– Он должен умереть, – сказала Фатима сухо. – Он все знает и расскажет. Он должен умереть.

– Ты уже пыталась его убить, – напомнил Фарук Маратович. – Тогда, в ресторане. И не смогла. Пусть пока полежит, а я придумаю, что с ним сделать. Приглядывай за стариком. Он очень хитер.

Старик Блюмкин стоял посреди лаборатории, опершись на трость, и мрачно смотрел на сына.

– Фарук, подумай еще раз, – хрипло и жалобно попросил он. – Еще есть время остановиться. Ты хочешь произвести на свет чудовище!

– Чушь, – презрительно обронил Рашидов. В глазах антрополога заплясали дьявольские огоньки. – Я обеспечу ЕМУ второе пришествие! – торжественно проговорил он. – Благодаря мне сбудется величайшее пророчество! И ты мне не помешаешь, старик.

Блюмкин хрипло вздохнул и, отставив трость, тяжело опустился на пол. Рашидов отвернулся от него и направился к генетикам. Прохаживаясь вдоль лабораторных столов, он то и дело поглядывал на часы и вполголоса поторапливал ученых. Впрочем, те и без его замечаний работали с удвоенным усердием. Движения их были быстрыми и точными, голоса звучали звонко и взволнованно. Это были движения и голоса людей, одержимых своей работой, вложивших в нее всю свою душу.

Фатима посмотрела на Рашидова, затем перевела взгляд на Женю и усмехнулась сухими тонкими губами. Затем быстро подошла к ней и достала из кармана скотч.

– Что ты собираешься…

Договорить Евгения не успела. Кусок скотча плотно заклеил ей губы. Осталось только мычать, что Женя и проделала, но без особого успеха. Фатима пристально посмотрела ей в глаза и проговорила тихим ледяным голосом:

– Я убью твоего друга. А ты будешь смотреть.

Она выпрямилась и быстро зашагала к хирургическому столу, на котором лежал отец Андрей. Генетики уже взяли у дьякона кровь и срезы кожи и оставили его в покое.

Фатима остановилась возле стола и бросила взгляд на Рашидова. Тот был целиком поглощен работой. Она быстро что-то вытащила из кармана плаща. Лезвие ножа ярко сверкнуло в свете операционной лампы. Фатима склонилась над дьяконом и приставила лезвие ножа к его горлу.

Женя застонала и забилась на полу. Фатима обернулась и посмотрела на нее торжествующим взглядом.

– Смотри, – проговорила она одними губами. – Сейчас он умрет. И ты это увидишь.

Фатима повернулась к дьякону и надавила на рукоять ножа, вонзая лезвие ему в горло.

Все, что произошло дальше, Женя видела как бы в замедленном кино. Она видела, как мотнулась в сторону голова Фатимы, пробитая пулей, как один из генетиков, держа в руке дымящийся пистолет, сбил с ног Рашидова, и тот плавно, как при подводной съемке, упал на пол. Увидела, как в комнату ворвались люди в черных бронежилетах и черных шлемах, как один из них, перерезав ремни, стягивающие запястья дьякона, поднял его со стола, а другой бросился к Жене… Все это слилось в какое-то жуткое, тягучее действо.

Она видела, как медленно раскрывается рот спецназовца, и поняла, что он что-то кричит ей в лицо. Крайнее напряжение сил дало о себе знать, и едва лица Жени коснулась рука спасителя, как она потеряла сознание.


– Евгения! Евгения, вы меня слышите? Младший лейтенант Гранович, немедленно откройте глаза!

Женя сделала над собой усилие и открыла глаза. Морщинистое широкое лицо склонившегося над ней человека она узнала сразу.

– Товарищ полковник… – пролепетала Женя.

Полковник Жук улыбнулся.

– Ну, вот, – радостно сказал он. – С ней все в порядке. А вы говорите – шок.

Полковник помог ей приподняться и сесть. Евгения посмотрела на суетящихся в комнате людей, на капитана Соловьева, тащившего за шиворот антрополога Рашидова к выходу, и перевела изумленный взгляд на полковника Жука.

– Что случилось?

– То, что и должно было случиться, – улыбнулся полковник Жук. – Зло наказано, а добро, как и полагается, восторжествовало.

– Но… как это произошло?

Жук оглянулся, отдал спецназовцам необходимые распоряжения, затем снова повернулся к Евгении.

– Я внимательно отслеживал все ваши перемещения. Сегодня днем дьякон Берсенев позвонил мне и рассказал о доме Мельникова.

– Этого не может быть! – тихо воскликнула Женя. – Он узнал о доме Мельникова, когда попал в Кривоарбатский переулок!

– Это он вам так сказал? – Жук усмехнулся и покачал головой. – Я вижу, этот парень – настоящий конспиратор. Нет, милая, дьякон догадался еще днем. Он рассказал нам о своем плане. К тому времени мы уже добыли список генетиков, принимающих участие в этом, с позволения сказать, эксперименте. Двух из них мы прижали к ногтю, и те согласились сотрудничать. Мне и капитану Соловьеву пришлось напялить маски, чтобы нас никто не узнал. Благо народу здесь было достаточно, и мы легко смогли затеряться в толпе помощников. – Жук вздохнул. – К сожалению, нам пришлось долго выжидать. Дьякон сообщил, что Блюмкин придет сюда, и мы ждали его появления.

Женя выслушала рассказ полковника с мрачным видом.

– Откуда он узнал про Блюмкина? – поинтересовалась она.

– Этот старик сидел за рулем машины, которая сбила отца Андрея возле кладбища. Потом он навестил отца Андрея в больнице. Той же ночью в палате коматозников случилась трагедия: один из пациентов вышел из комы и сбежал, убив медсестер. Все это навело дьякона на определенные мысли. Должен признать: этот Берсенев – чертовски сообразительный малый.

– Подождите… Но ведь Фатима… она воткнула нож ему в горло!

Жук покачал головой:

– О нет. Я ее опередил. Я отличный стрелок. Думаю, живи я на Диком Западе, мне бы не было равных!

Полковник откинул со лба седую прядку волос и добродушно улыбнулся.

– Так где же дьякон? – недоуменно спросила Женя.

– Ушел, – ответил Жук.

– Как ушел?

– Просто. Его срочно вызвали в Патриархию. Вставайте, милая, пора идти. Обопритесь на мою руку!

Проходя мимо Фатимы, распростертой на полу, Женя остановилась и посмотрела на нее долгим, ненавидящим взглядом.

– Страшная женщина, – проговорил полковник Жук. – Хотите что-то покажу?

Полковник наклонился, схватился пальцами за ворот плаща девушки и легонько сдвинул его книзу. На шее Фатимы красовалась татуировка, изображающая пантеру, застывшую в прыжке.

– Знаете, кто она? – лукаво спросил полковник Жук.

– Сестра Рашидова, – ответила Женя.

– О нет, – качнул головой полковник. – Она ему никакая не сестра. Эта Пантера – его личный телохранитель. По национальности иранка. Проходила спецподготовку в одном из горных лагерей. В России уже пять лет и успела много набедокурить за это время. На ее счету не меньше десятка убийств. К счастью, моя рука до сих пор тверда, и я прервал этот кровавый список, всадив гадине пулю прямо в висок! – с гордостью заключил полковник Жук. – Но пойдемте, милая, пойдемте! Вам нужно показаться врачу!

Женя устало поплелась за бодрым полковником. В голове Жени в полном беспорядке теснились мысли и вопросы. И это было так мучительно, что в конце концов она предпочла ни о чем не думать.


Эпилог
Через шесть лет после описанных событий

– Подпишите, пожалуйста, для моей жены. Она обожает ваши книги!

– Как зовут вашу жену?

– Юлия.

Евгения склонилась над книгой и привычно вывела: «Юлии от автора с пожеланием успеха! Евгения Гранович».

– Держите!

– Огромное спасибо! – Мужчина прижал книгу к груди и отошел от стола.

Евгения устало вздохнула. Вокруг нее шумела книжная ярмарка. Мимо павильонов издательств сновали люди с пакетами, наполненными книгами. Глядя на их возбужденные, радостные лица, можно было подумать, что и впрямь живешь в самой читающей стране мира. Женя улыбнулась своим мыслям. Она надписывала книги уже час, а люди продолжали подходить. Неплохо для начинающего автора.

К столу приблизился пожилой мужчина в клетчатом твидовом пиджаке.

– Добрый день! – поприветствовал он Женю. – Вы меня не знаете. Я профессор Абрикосов. Вы сделали меня одним из персонажей вашей книги.

– Ах да. – Евгения близоруко сощурилась и кивнула: – Простите, что не узнала, но мы никогда не были знакомы лично. Как ваши дела?

– Замечательно! – с улыбкой сказал генетик. – После той истории мне пришлось два месяца проваляться в больнице, но зато теперь я жив и здоров. Да и местечко на кладбище уже зарезервировано. Знаю, где буду лежать после смерти, а это дорогого стоит!

Шутка профессора не вызвала у Евгении восторга, но она выдавила улыбку.

– Для кого надписать?

– Для сынишки, – добродушно ответил Абрикосов. – Он увлекается книгами на религиозные сюжеты.

– Нужно было взять его с собой, – с улыбкой сказала Евгения.

– Да он здесь. Бегает где-то – не успеваю за ним уследить. Вы же знаете детей.

– Да, конечно. Как зовут сынишку?

– Вова. Владимир.

– Владимир? – Женя улыбнулась. – Значит, владыка мира.

Она взяла ручку на изготовку, на секунду задумалась и быстро вывела: «Владимиру Абрикосову с пожеланием стать настоящим владыкой мира! Евгения Гранович».

– А где сейчас отец Андрей? – поинтересовался Абрикосов. – Вы с ним по-прежнему дружите?

– Нет, – ответила Женя, следя за тем, чтобы голос не дрогнул. – С тех пор мы ни разу не виделись. И я не знаю, где он.

– Как жаль, – с улыбкой проговорил Абрикосов. – Вы были бы отличной парой.

– Папа, ты здесь! – зазвенел рядом со столом детский голосок.

Мальчишка остановился возле стола и схватил отца за полу пиджака. Тот погладил сына по вихрастой голове:

– Слава богу, ты нашелся. Не убегай далеко.

– Не буду, – пообещал мальчик.

Абрикосов взял книгу, поблагодарил Женю и зашагал с сынишкой к выходу. Женя посмотрела им вслед и вдруг почувствовала волнение.

«Откуда у него, по-вашему, эта оливковая кожа? – зазвучал у нее в голове голос Рашидова. – Эти вьющиеся волосы, это узкое лицо? Откуда?»

– Не может быть, – выдохнула Женя, глядя вслед удаляющейся паре, пожилому мужчине и маленькому темноволосому мальчику, которому она только что пожелала стать владыкой мира.

Пара отошла от павильона и растворилась в толпе. Голос читательницы вывел Евгению из тревожной задумчивости.

– Добрый день! Подпишите, пожалуйста!

Женя качнула головой, приходя в себя, и выдавила улыбку:

– Да-да, конечно. Кому надписать?

– Нам с мужем. Мы просто обожаем ваши книги!

– Правда? – На этот раз улыбка Жени стала искренней. – За что же вы их так любите?

– За хеппи-энд, – ответила читательница. – Ведь они так хорошо заканчиваются!

– Вы правы, – грустно сказала Евгения. – Хороший финал – это главное.

Она сжала в пальцах авторучку, вздохнула и склонилась над книжкой.


Сноски


1

Внешность обманчива! (англ.)

(обратно)

Оглавление

  • Глава 1 Пропавший мертвец Москва, март 2001 года
  • Глава 2 Принц Абиссинии Харрар, Восточная Африка. 1913 год
  • Глава 3 В погоне за зверем Москва, март 2001 года
  • Глава 4 Черные колдуны Харрар, Африка. 1913 год
  • Глава 5 Шесть гробниц Москва, март 2001 года
  • Глава 6 Тайная тетрадь Петроград, август 1921 года
  • Глава 7 Голова Аргуса Москва, 23 марта 2001 года
  • Эпилог Через шесть лет после описанных событий